Лыков, Иван Семенович

В грозный час

От автора

Все дальше уходят в прошлое военные годы, и все меньше остается в боевом строю ветеранов Великой Отечественной войны. Залечены ее раны на родной земле. Давно перепаханы окопы, воронки, осыпались, заросли разнотравьем да кустарником землянки и блиндажи. Заново отстроены города и села, по которым страшным ураганом прошла война. Выросли новые поколения советских людей. И именно им — нынешнему и грядущим поколениям — нести эстафету ратной славы фронтовиков, отстоявших в жестоких битвах честь, свободу и независимость нашей Родины.

Память… Память народная не подвластна времени, бережно хранит имена тех, кто 22 июня 1941 года на границе от Баренцева до Черного морей принял на себя первый удар немецко-фашистских полчищ, кто на иссеченных пулями и снарядами стенах Брестской крепости писал своей кровью: «Умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!», тех, кто грудью заслонил советскую столицу, а затем долгими, тяжелыми дорогами войны дошел до Берлина и водрузил над рейхстагом Знамя Победы. Минувшие с тех пор десятилетия еще ярче высветили особое значение грандиозных битв и сражений за свободу и независимость социалистической Родины, невиданные героизм и стойкость советских воинов, не щадивших ни сил своих, ни самой жизни во имя счастья советских людей, во имя светлого будущего нашей Отчизны.

Дороги войны… Они и сегодня, спустя многие годы, видятся фронтовикам со всей отчетливостью. Они и сейчас тревожат наши сердца, будоражат память. Стоит закрыть глаза — встают перед мысленным взором лица друзей-однополчан, живых и павших, с кем мне, автору этих строк, сначала политруку роты, затем комиссару танкового батальона, а к концу войны заместителю командира полка по политической части, не раз доводилось участвовать в боях, с кем по закону фронтового братства приходилось делить и последнюю самокрутку, и кусок сухаря, и глоток воды. Их мужество, доблесть и сила любви к Родине, их верность идеалам коммунизма, душевная чистота не перестают восхищать. И было бы величайшей несправедливостью не сказать о них хоть несколько добрых слов, умолчать об их героических делах, которые влились в одно общенародное дело — разгром жестокого и коварного врага.

Среди тех. с кем свели меня дороги войны, было немало фронтовых политработников, коммунистов. Возраст, склад характера, социальное происхождение у них были разные. Но всех их объединяли и роднили чувство высокой ответственности за судьбу Отчизны, умение даже в тяжелейшей обстановке боя сохранять присутствие духа, вселять в бойцов веру в окончательную победу над врагом, с искренностью и страстью нести в массы живое слово партии. Они были беззаветными бойцами партии, и самой сильной, самой неотразимой их агитацией было то, что они первыми поднимались в атаку и, презрев смерть, шли впереди атакующих.

Случалось, что даже первый шаг на фронте становился для них последним. Но он, этот шаг, не был напрасным. Ведь личный пример коммуниста давал людям и силу, и смелость, и ярость в бою. Это о них, несгибаемых бойцах нашей ленинской партии, точно и сильно сказал один поэт-фронтовик:

Коммунисты бойцами значатся

И за спины других не прячутся.

Об Отчизне мысли их первые,

Но и первые пули — им.

Сейчас имена многих из них золотом выбиты на граните и мраморе. О них поются песни и пишутся книги. В память о них — Вечный огонь у Кремлевской стены…

Нам, живущим, это близко и дорого. Потому-то и нет для нас ничего более возвышенного и благородного, чем в меру своих сил обогащать эту светлую память о них. И если представляемые мной на суд читателей эти записки внесут хоть малую толику в решение такой задачи, автор сочтет свой труд не напрасным.

Глава первая. Неожиданный приказ

Шел июнь сорок первого. В Забайкалье он был, как всегда, жарким, засушливым. Солнце днями напролет калило землю, но разбросанные в беспорядке до самого горизонта безлесные сопки пока не поддавались зною, продолжали молодо зеленеть разнотравьем. Даже вокруг нашего военного городка, где земля была буквально перепахана гусеницами танков, было на удивление зелено, и по вечерам, когда еще не наступала темнота, но из-за сопок уже тянуло прохладой приближавшейся ночи, ребятишки устраивали там военные игры. Дети командиров, многие из которых принимали участие еще в боях на Халхин-Голе, они знали, что такое атака, дозор, авангард. Их речь изобиловала военными терминами. Они играли с лихим мальчишеским упоением, самозабвенно, дружно. Но так было до тех пор, пока не наставало время определять противоборствующие стороны. Обычно все хотели быть советскими танкистами, и никто, даже самый несмышленый карапуз, не соглашался хоть на несколько минут стать нарушителем границы или самураем.

Наш военный городок располагался в пустынной местности, неподалеку от одного из разъездов. Вокруг — ни деревни, ни поселка, только высились горбы сопок. Во второй половине лета эти сопки становились сначала бурыми, затем блекло-желтыми. Высохшая на них трава невесть от чего часто загоралась, причем это, как правило, случалось именно ночью. Бывало, ложишься вечером спать — нигде ни огонька, ни дыма. А в полночь проснешься — уже пылает.

Эти пожары, прямо скажем, мешали нам спокойно жить, если только насыщенную боевой учебой жизнь нашей 17-й танковой дивизии можно было назвать спокойной. Ведь дым заволакивал все окрест, дышалось трудно, а мы, поднятые по тревоге, тратили иногда целые дни на борьбу с огнем.

Единственными архитектурными достопримечательностями нашего городка были, пожалуй, только Дом Красной Армии да два жилых здания из красного кирпича. Они никак не гармонировали с другими строениями — барачного типа казармами, всевозможными складами, неуклюжими бревенчатыми домами, обладавшими одним парадоксальным свойством: летом аккумулировать жару и духоту, а зимой — холод. В этих домах жили семейные — командиры и сверхсрочники. Но всем квартир не хватало, и некоторые семьи, конечно же временно, до постройки таких же бревенчатых домов, располагались в землянках. В них, кстати, и в самые лютые морозы было тепло, а в летний зной — свежо и прохладно.

Вольготнее же всех было холостякам. Те жили в казармах, в отгороженных от спального помещения личного состава комнатенках, рассчитанных на три-четыре человека. И получалось, будто и в свободное от службы время они продолжали служить. Но, признаться, холостяки от этого ничуть не страдали. Ведь все неудобства окупались с лихвой, когда полк, к примеру, поднимался по тревоге — все рядом, под рукой, не надо далеко бежать.

А тревоги в то время были частыми, учения следовали одно за другим. Мы совершали марши, учились метко стрелять, преодолевать противотанковые рвы и надолбы, минные поля и крутые склоны, ходить за огневым валом в атаку на условного противника. Ни характерная для тех мест сильная жара, ни сорокаградусный мороз зимой — ничто не отменяло боевой учебы. Мы понимали: так надо. В мире к тому времени уже вовсю громыхала война. Кованый сапог гитлеровского вермахта топтал землю многих европейских государств. Мрачные тучи войны вплотную подползли и к нашим западным границам. Да и на восточной границе СССР было тревожно. Японские милитаристы, хозяйничая на севере Китая, продолжали устраивать провокации против Советского Союза. Видимо, их ничему не научили уроки, преподанные Красной Армией на Хасане и Халхин-Голе.

Была и еще одна очень веская причина для того, чтобы проводить в те дни боевую учебу личного состава столь напряженно и интенсивно. Боевые действия у озера Хасан и на Халхин-Голе, а особенно советско-финляндская война, хотя и закончились в нашу пользу, выявили и ряд недостатков, которые были прямым следствием упрощенного понимания отдельными командирами характера современного боя, недооценки сил и возможностей противника. Стало ясно, что при обучении воинов не всегда создавалась сложная обстановка и эти, так сказать, тепличные условия приводили к пробелам в боеспособности войск.

Опыт минувших боев с врагами Отечества был своевременно учтен. Поэтому боевая учеба в частях Красной Армии в 1940–1941 годах стала качественно иной. Теперь, как того требовал Нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко, бойцов и командиров стали учить тому, что они должны делать в современной войне, максимально приблизили обстановку занятий и тактических учений к жестким условиям реального боя.

В Забайкалье я приехал из Орла, где в бронетанковом училище служил политруком курсантской роты. Но в 1940 году институт политруков упразднили, и в один из июньских дней меня вызвали к комиссару училища полковому комиссару Сергееву.

— Вы, молодой человек, не волнуйтесь, место для дальнейшего прохождения службы мы вам подыскали, — сказал он. — Подойдите, пожалуйста, к карте…

Я подошел к висевшей на стене большой карте Советского Союза и вопросительно посмотрел на полкового комиссара. Тот, неторопливо поднявшись из-за стола, взял указку и направил ее острие куда-то в самую восточную часть карты.

— Забайкалье, — сказал он. — Живописные, говорят, места… — Он скосил на меня умные, чуть иронические глаза: мол, каково?

— Разрешите узнать время отъезда? — только и ответил я на его немой вопрос.

— Оформите документы и поезжайте. Кстати, вы же только что обзавелись семьей. Это хорошо. Иначе в тех краях было бы трудновато… Ну, желаю вам счастливой службы! — ободряюще улыбнулся полковой комиссар и подал мне свою сухую и теплую ладонь.

Я вышел из кабинета, ощущая в душе радостное нетерпение поскорее отправиться в дальнюю дорогу.

Документы мне заготовили в тот же день, а на следующий я был уже в пути, договорившись с женой, что она приедет ко мне сразу же, как только я дам знать.

Дальняя дорога показалась легкой и нескучной. Молодости, как известно, некогда задумываться над превратностями судьбы. Да и к чему? Ведь впереди — целая жизнь…

И вот с тех пор прошел уже почти год. За это время я успел поднабраться опыта — и военного, и житейского. Да и к суровому забайкальскому краю привык. И вдруг — снова расставание. Произошло это так. Ясным июньским утром в штаб полка вызвали командира батальона капитана В. А. Виноградова.

— Наверно, по поводу завтрашней стрельбы, — предположил он. — Как думаешь, политрук?

Спросил он меня потому, что я, будучи замполитом танковой роты, одновременно исполнял и обязанности заместителя командира батальона по политической части.

— Возможно, — ответил я.

Никто из нас, кстати сказать, не придал вызову Виноградова особого значения: комбатов требовали в штаб полка часто, поводов для этого было достаточно.

Вернулся капитан необычно быстро, через каких-нибудь полчаса. Возбужденно зашагал по штабу из угла в угол, в раздумье покусывая нижнюю губу. Затем резко остановился и приказал:

— Всех командиров рот и замполитов ко мне!

Когда мы собрались, комбат без всякого вступления огорошил:

— Завтра едем на запад, в лагеря. Наша дивизия срочно передислоцируется. — И, сделав короткую паузу, продолжил: — Грузиться на платформы будем сегодня. Таков приказ.

Кто-то из присутствовавших не выдержал, воскликнул:

— Вот здорово! Хоть на людей посмотрим. А то совсем одичали здесь.

— Прошу помолчать, — сухо заметил Виноградов, хотя лицо его, темное от жестких забайкальских ветров и раннего загара, особой строгости на сей раз не выражало. — Наша задача, — продолжил он, — хорошенько закрыть танки деревянными щитами. Часовых тоже будем маскировать. Ехать придется в закрытых теплушках…

Отдав все необходимые распоряжения, комбат спросил:

— Вопросы есть?

Вопросы были. Первым встал один из командиров взводов — вчерашний выпускник училища, молоденький, еще с нежно-розовым, как у девушки, лицом.

— Товарищ капитан, а зачем такие предосторожности? Танки — в деревянные коробки, часового — неизвестно куда, погрузка — срочная… На войну, что ли, едем?

Комбат недовольно нахмурился. Он не любил наивных вопросов, считая их проявлением незрелого ума. Поэтому еще суше ответил:

— Вам сказано ясно: едем в лагеря. А что касается мер предосторожности, то это простая маскировка воинского эшелона. Понятно? Еще вопросы?

— А как быть с семьями? — спросил кто-то.

— Семьи пока останутся здесь. Доберемся до места, тогда подумаем и о них. — Капитан Виноградов встал, надел фуражку, тем самым давая понять, что разговор окончен. — К выполнению приказа приступить сейчас же, немедленно, — решительно добавил он.

Все быстро стали покидать штаб.

— Задержись-ка на минуту, политрук, — остановил меня комбат. Когда, кроме нас, никого в штабе не осталось, спросил: — Как думаешь, не пахнет ли тут войной?

Что я мог ему ответить? Я знал столько же, сколько и он: поглотив половину Европы, фашистские войска стоят у порога нашей страны. Другое дело — рискнут ли они переступить его? И если рискнут, то когда именно? Этого никто не знал. Но мы, политработники, считали своим первейшим долгом на занятиях, политинформациях и просто в беседах с красноармейцами постоянно подчеркивать насущную необходимость высокой бдительности и боевой готовности. И вот сейчас…

— Думаю, что на запад мы все-таки едем неспроста, — ответил я комбату.

— И у меня такая же мысль, — сказал он озабоченно. — Наверно, готовимся…

Погрузку в эшелон мы начали вечером того же дня. Городок сразу же стал похож на потревоженный улей, хотя во всем и ощущались четкость и организованность. Из штаба, казарм выносились немудреное армейское имущество, сейфы с документацией. В воздухе повис густой, до ломоты в ушах, гул танковых моторов. Это из парка один за другим выходили наши боевые машины. Взбивая гусеницами белесую пыль, они направлялись к платформам. Там их уже ждали те, кому было поручено сколачивать деревянные щиты и прикрывать ими технику.

Т-26, находившиеся на вооружении нашего батальона, относились к типу легких танков. Выпускать их стали в 1933 году. Вооружение — 45-мм пушка и 7,62-мм пулемет. Кстати, до этого Т-26 имел две башенки, выглядел странно и неуклюже. Последующая модернизация дала ему ряд преимуществ: солиднее стала бронезащита, однобашенное устройство значительно снижало возможность его поражения.

В танке появилась радиостанция, что повысило управляемость подразделениями, а значит, и их маневренность в бою.

Конечно, Т-26 был не лучшим нашим танком, но мы к нему как-то привыкли, считали верной и надежной машиной. И теперь при погрузке заботливо обслуживали перед дальней дорогой: чистили, смазывали, закрепляли, укрывали от постороннего глаза пахучими сосновыми досками.

Чуть в стороне от эшелонов стояли члены наших семей — жены, ребятишки, матери. Они то и дело порывались нам помочь, но назначенный начальником эшелона капитан Виноградов вежливо, но категорично отказывал им в этом, просил не мешать.

Никто из родных не грустил, не плакал. Было странно: мы уезжаем за тысячи километров, а они будто радуются этому.

— Нет у них никакого военного понятия, — обиженно ворчал начальник штаба батальона капитан Е. М. Кваша, человек пожилой, медлительный, но в работе просто незаменимый. В Забайкальском военном округе он служил давно, душой уже прикипел к этим местам. — Спрашиваю жинку: «Чего это веселье на тебя нашло?» — продолжал капитан. — «Оттого оно на меня и нашло, — говорит, — что скоро людей увижу, лес да речку. Я в той речке хоть поплаваю белым лебедем…» Гляди-ка ты, лебедушка нашлась!

По-человечески супругу капитана Кваши и всех наших жен можно было понять. Разделяя без ропота с нами суровую повседневность армейской жизни, они вместе с тем томились и оторванностью от большого мира, и элементарной неустроенностью быта, и тем, что подчас им было просто негде приложить свои силы, знания, опыт.

В этом смысле типичным был и наш городок, куда даже воду завозили цистернами раз в неделю. Поблизости, сколько ни бурили, найти ее не смогли.

Воду мы хранили в бочках. Помню, одна из них, десятиведерная, стояла и у нас в комнате, вода из нее шла на все нужды быта. В день привоза она была еще относительно прохладной и хоть отдавала железом, но казалась вкусной. К середине же недели от прохлады не оставалось и следа, вода начинала горчить, а через пять-шесть дней годилась разве что для стирки. Но Оля, моя жена, в то время еще начинающая хозяйка, без опыта, всего лишь с энтузиазмом восемнадцатилетней женщины, ухитрялась и обеды вкусные варить, и комнату содержать в чистоте.

Да, не сетовали на трудности наши жены, однако возможности перевода в другое место радовались. Вот почему среди них в тот день не было уныния.

— Поезжайте, — говорили они с воодушевлением, — а вслед за вами и мы прикатим.

— Вслед за нами не получится, — отвечали мы, — жить еще негде будет. На всю дивизию дома быстро не настроишь.

— А мы и в палатках проживем. Здесь-то вон в землянках жили — и то ничего…

Такими были примерно семейные разговоры. Но нас они касались, честно говоря, лишь постольку поскольку. Другая у нас была забота, куда более важная и ответственная, — погрузить танки в эшелон, замаскировать их и вовремя доложить командованию: «Все готово!»

Работали до глубокой ночи. Экипажи ни на минуту не отрывались на перекур. Дело спорилось. Танки закрепили, огородили их щитами. Со стороны посмотришь — не боевые машины стоят на платформах, а громоздкие, прямоугольной формы ящики, в которых и не поймешь что — то ли какие-то сеялки, то ли слоны из зоопарка.

Бойцы трудились с энтузиазмом, и не было особой нужды агитировать их, поторапливать. Все хорошо понимали: задача перед нами стоит серьезная, может быть, даже государственной важности. И самой лучшей формой агитации было личное участие командиров и замполитов рот в погрузке техники, что мы не без успеха и делали, не забывая, конечно, похвалить лучших, пожурить отстающих.

Когда забрезжил рассвет, эшелон был уже готов к движению. В нашем распоряжении имелось еще полтора-два часа, которые мы использовали для короткого отдыха.

Утром комбата опять вызвали в штаб полка. Он ушел туда, как всегда, деятельный, аккуратный, свежий, словно и не было у него бессонной ночи, предельного напряжения нервов. Ушел, наказав мне:

— Пройдись, Иван Семенович, вдоль состава, проверь еще разок, все ли на месте.

Солнце еще пряталось где-то за сопками; вокруг свежо и росно. Небо было высокое и чистое. Откуда-то доносилось зазывное щебетание невидимой птахи. Дышалось легко; сердце томило радостное предчувствие дальней дороги.

Около эшелона безлюдно. Из раскрытых дверей теплушек раздается густой храп умаявшихся на погрузке танкистов. Они досыпают последние минуты. Скоро у них завтрак, а там — в путь.

Вдруг я услышал тихий перебор струн. Он шел из головы эшелона. Звуки были какие-то задумчивые и печальные и совсем не вязались со светлой радостью этого великолепного июньского утра.

«Наверно, Орлов», — решил я.

И точно: в проеме двери одной из теплушек сидел танкист Орлов, наводчик, веселый парень, страстный любитель игры на гитаре. В батальоне он славился еще и тем, что был самым легким на ногу посыльным. Другие, бывало, еще только гимнастерки натягивают, а Орлов уже стучится в дверь моей комнатенки: «Товарищ политрук, тревога!» Вернее, не стучался, а так барабанил в нее кулаками, что та ходуном ходила. Жена, помнится, даже высказалась однажды: «Выбери ты себе другого посыльного. Этот скоро дверь в щепки разнесет».

…Орлов сидел свесив вниз босые ноги, тихонько пощипывал струны гитары и задумчиво смотрел поверх облитых утренним солнцем сопок.

— Здравия желаю, товарищ политрук, — заметив меня, сыпанул он обычной своей скороговоркой. — Все спят, а я вот на гитаре играю.

— И, наверно, отдыхать им мешаете…

— Ну да! — Орлов тряхнул небрежно брошенным на лоб озорным чубчиком. — Их и пушечным залпом не разбудить. А под музыку, кстати, слаще спится.

— Выспишься тут с тобой, — раздался в глубине теплушки недовольный голос, похоже, механика-водителя Евстигнеева.

В отличие от бойкого, с безукоризненной выправкой Орлова он был человеком нескладным, всегда сутулил плечи и на строевом плацу выглядел так, что сослуживцы с трудом сдерживали улыбки. Но у него, в прошлом колхозного тракториста, был удивительный дар перевоплощения, проявлявшийся, когда Евстигнеев садился за рычаги управления танком. Он как бы внутренне подбирался, движения его становились быстрыми, точными, взгляд приобретал спокойную уверенность знающего себе цену человека. И на танкодроме или на полигоне, когда шла боевая учеба, трудно было найти в батальоне механика-водителя, равного ему по мастерству.

— Тебе, Евстигнеев, конечно, спаться теперь не будет, — добродушно заметил Орлов. — Душа у тебя сейчас поет и пляшет: ведь ближе к дому едешь, к женушке, к деткам.

— А у тебя она почему не поет и не пляшет? — ворчливо спросил Евстигнеев, видимо намекая на грустную мелодию, наигрываемую Орловым. При этом припухлое после сна лицо его не выразило никаких эмоций.

— Она у меня не всегда веселая. Подтвердите, товарищ политрук, — взглянул на меня Орлов.

— Подтверждаю, — сказал я.

— А в общем-то, нечего унывать! — Наводчик снова ущипнул струну, и та издала тонкий и чистый звук. — Веселым людям и погибать легче. Верно говорю, Евстигнеев?

Тот вяло отмахнулся:

— Да ну тебя. — И, переведя на меня светлые глаза, спросил: — А что, товарищ политрук, война будет?

— С чего вы взяли?

— Да вот… — Евстигнеев хмуро поковырял ногтем ссадину на руке, вздохнул: — Складывается все одно к одному. Международная обстановка больно нехорошая…

Да, международная обстановка была и в самом деле сложная. События, происходящие в мире, наслаивались одно на другое, заставляли задумываться, тревожили каждого из нас. Не было дня, чтобы газеты не приносили сообщений о военных действиях в том или ином районе мира. Так, едва становилось известно об очередной бомбардировке германскими самолетами Лондона, как приходили другие вести: война в Африке и на Ближнем Востоке все более ожесточается, в Северном и Центральном Китае японские самураи предприняли попытку атаковать позиции китайских партизан. Даже сами заголовки газет пахли порохом: «Бомбардировка Гибралтара», «Воздушный бой близ Мальты», «Военные действия в Китае», «Воздушный налет на Хайфу и Тель-Авив», «Военные действия в Сирии», «Военные мероприятия австралийского правительства», «Итало-греческая война»…

— Гитлер, чтоб ему подавиться, чуть ли не всю Европу захапал. Англию бомбит, к нам вплотную подпер, — продолжал между тем Евстигнеев. — И мы едем к нему поближе, чтоб на случай чего…

Правильно рассуждал Евстигнеев. И Орлов не зря загрустил. Ясно чувствуя приближение военной грозы, мы все думали об одном.

— Независимо от того, будет война или не будет, мы должны быть начеку, держать высоко боеготовность, — ответил я Евстигнееву.

— Это понятно… — сказал тот, явно не удовлетворившись моим ответом.

— Слушай, кончай ты про войну, — прервал механика-водителя Орлов. — Будет… Не будет… Это ты у Гитлера спроси.

— Да ну, стану я с дерьмом связываться, — всерьез обиделся Евстигнеев и рассудительно продолжал: — А вот ежели он сунется, то дадим ему по морде как следует. Кулак у нас крепкий.

Кулак у механика-водителя сержанта Евстигнеева и в самом деле был довольно внушительный.

Поговорив еще немного с бойцами, я направился к голове эшелона. Сзади все еще продолжалась дружеская перепалка Орлова и Евстигнеева, негромко позванивали струны гитары.

Вскоре вернулся комбат. Пришел не один, а с незнакомым мне старшим политруком — с виду уже пожилым, в движениях степенным, с внимательным взглядом карих глаз.

— Все, Лыков, откомиссарил ты в масштабе батальона, — сказал капитан Виноградов. — Прибыл с курсов мой законный заместитель по политчасти. Знакомьтесь, старший политрук Шамрин Михаил Васильевич.

Я в свою очередь тоже представился новому замполиту батальона.

После завтрака комбат поставил задачу на начало движения эшелона. И вот в назначенный час паровоз дал длинный гудок отправления. Нам махали платочками родные и близкие, махали весело, беспечно, потому что недолгой представлялась наша разлука: месяц, два — не больше. И никто тогда не мог знать, что для одних она продлится четыре тяжких года войны, для других станет вечной.

Паровоз прогудел еще раз и повез нас на запад…

* * *

Двигались мы медленно. Нас подолгу держали перед станциями у закрытых семафоров. Поначалу это раздражало, но потом мы успокоились, резонно рассудив: эшелон идет вне всяких графиков, он не один такой — вон все пути забиты, — а железная дорога, естественно, сразу всех пропустить не может.

На станциях не останавливались, проезжали их, иногда даже не успев прочитать название. Да это и трудно было сделать, так как поезд проходил, как правило, по самому дальнему от вокзала пути. И вообще ехали мы скрытно: часовые на платформах не маячили, хотя они, как и доложено, службу свою несли исправно. Двери теплушек мы, выполняя приказ, не открывали; смена паровозов происходила вдали от больших населенных пунктов, на каких-нибудь разъездах или полустанках. Мы понимали: эшелон воинский и об этом незачем знать каждому встречному-поперечному.

В теплушках было душно. Находящиеся под самой крышей оконца не могли обеспечить нас прохладой встречного ветерка, и мы не просыхали от пота.

Время в дороге тянулось медленно. Мы вели длинные разговоры о разных служебных и житейских проблемах, но больше всего — о положении в мире, о возможности гитлеровской агрессии, о новом месте дислокации, о котором мы толком ничего не знали. Комбат, например, на этот счет заявил:

— Будем стоять поближе к границе. А где именно — сообщат позже. Ведь не один наш батальон переезжает, а вся дивизия. Так что об этом пока беспокоиться нечего.

Разговор о международном положении начинал обычно начальник штаба капитан Е. М. Кваша. В этом вопросе, правда, он был не особенно силен, но для затравки умел отыскать что-нибудь такое, что сразу же всех заинтересовывало. А если появляется интерес, то находится и пища для дебатов. Они иногда тянулись до глубокой ночи и затихали не потому, что становилось все ясно, а потому, что смаривали сон и усталость.

Позади остались Чита, Улан-Удэ, Красноярск, Новосибирск. Нас не повезли, как мы ожидали, прямо на запад, а завернули на юг по Турксибу. Миновали Алтай. Казахстан встретил нас тяжелым застывшим зноем, иссушенной дожелта степью. Время от времени попадались высокие куполообразные мазары — старые захоронения пастухов-кочевников. Из окон было видно, как вдоль железнодорожной насыпи один за другим выныривали из своих норок пепельно-серые суслики, становились на задние лапки и с любопытством глядели на грохочущий мимо состав.

— Вот тварь какая! Кругом голо, жрать вроде абсолютно нечего, а она живет, — удивлялся капитан Кваша, наблюдая за выраставшими из-под земли живыми столбиками.

Эшелон двигался на юг, и мы терялись в догадках: куда все же нас везут? Если на запад, то зачем понадобилось делать такой крюк?

На станции Арысь, где Турксиб встречается с железнодорожной линией Москва — Оренбург — Ташкент, была назначена помывка личного состава. Истомленные жарой и долгой дорогой, мы с нетерпением ждали того часа, когда можно будет снять с себя потную одежду, ступить в прокаленную жгучим жаром парилку и смыть въевшиеся в тело пыль и паровозную сажу, а потом долго и с наслаждением обливаться прохладной водой…

Состав остановился перед самой станцией. Были хорошо видны здание вокзала, людская суета около него. За вокзалом, где-то в тупике, торчала водонапорная башня, слева и справа от железнодорожных путей желтели под солнцем низкие, поставленные вразброс глинобитные домики — казахские мазанки.

— Проверьте личный состав, — приказал капитан В. А. Виноградов командирам рот и вместе со своим заместителем ушел к начальнику станции.

Мы разошлись по ротам.

— Что, товарищ политрук, банька предстоит? — встретил меня вопросом красноармеец Орлов. Он сидел у раскрытой двери теплушки, держал в руках гитару и блаженно улыбался. Рядом, кто сидя, кто стоя, расположились танкисты. По их лицам было видно: баньку ждут с превеликим нетерпением.

— Веничков березовых бы наломать, — мечтательно произнес кто-то.

— Да кваску холодненького…

— А потом в тенечке, под кустиком, на свежей травке полежать… Вы как, не против, товарищ политрук?

— Не против, — ответил я. — Вот отслужите, будут вам и веники березовые, и квасок.

Один из механиков-водителей задумчиво проронил:

— Если отслужим…

— А куда ж денемся! — с неожиданной убежденностью воскликнул Орлов и озорно ударил по струнам.

В общем, настроение у личного состава было бодрое.

…Еще издали мы увидели, как от вокзала к эшелону торопливо идут, почти бегут комбат с замполитом. Комбат впереди — легкий, стремительный. Замполит приотстал, в его возрасте это немудрено.

— Чего это они? — недоуменно пожал плечами Кваша. — Боятся, что ли, кто другой баню займет?..

Лицо капитана Виноградова было бледным, взволнованным. Оно как-то вдруг огрубело, черты стали резче, суше.

— Объявите построение батальона, — сказал он. — Немедленно!

— Что случилось? — спросил капитан Кваша.

— Война, — сумрачно ответил подоспевший замполит.

Вдоль эшелона пронеслась команда: «Строиться!»

Танкисты высыпали из теплушек и, еще не зная страшной новости, с шутливыми восклицаниями устремились к месту построения — к середине эшелона.

Когда строй замер, командир батальона, сделав к нему несколько шагов, остановился, глядя перед собой в землю, и затем, резко вскинув голову, сказал:

— Товарищи! Сегодня началась война. Гитлеровские войска внезапно атаковали наши позиции на всем протяжении западной границы. Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и другие советские города и села подверглись жестокой бомбардировке…

После этих слов капитан В. А. Виноградов замолчал. Над строем повисла тяжелая, непроницаемая тишина. Не помню, сколько она длилась — минуту, пять минут или десять. Одно помню — тишина была долгой. Каждый ошеломленно осмысливал обрушившуюся на нас страшную весть. Да, мы были военными людьми, к возможному началу войны в какой-то степени морально готовились. И все же эта весть оглушила нас как раскат грома. Мы внутренне сопротивлялись ее реальности, не хотели в нее верить, воспринимать. Но она уже помимо воли вошла в нас, заставляла понять: война идет, никуда от этого не денешься. И сразу же пришло ожесточение против тех, кто ее начал.

Митинга никто не организовывал. Он возник стихийно. После комбата первым заговорил замполит батальона:

— Фашисты дорого заплатят за свою авантюру! Мощным ударом наша доблестная Красная Армия разгромит врага! Ни один метр советской земли не будет ему принадлежать! Сегодня по радио выступил товарищ Молотов. Он сказал, что враг будет разбит, победа будет за нами.

Потом попросили слова бойцы, в их числе механик-водитель Евстигнеев. Он вышел к середине строя, оглядел шеренги сослуживцев, сказал негромко:

— У меня вот срок службы к концу подходит. Жена ждет, дети, родители. Хочется мне домой? Известное дело, хочется. Только не могу я об этом сейчас думать. Не имею такого права. Теперь у меня и у товарищей моих одна думка: как бы поскорее разгромить проклятого фашиста, чтоб на веки вечные запомнил…

— Правильно, Евстигнеев, верно говоришь… Мы его шуганем… Забудет, откуда и пришел, — послышались голоса из строя.

Решимость людей, их боевой дух были высоки. Находясь за многие сотни километров от врага, они уже рвались в бой, верили в победу. И никто из нас, стоящих в строю близ станции Арысь, не предполагал тогда, какими кровавыми и тяжелыми будут наши бои с врагом, что после первых же боев мы недосчитаемся многих наших товарищей. А победа… Победа придет не скоро и не просто…

Когда закончился митинг, было решено размаскировать танки.

— Нам теперь не от кого таиться, — сказал на этот счет командир батальона. — Мы на войну едем.

Начальник штаба попытался возразить:

— Нарушим приказ, нельзя…

— Согласен, — ответил капитан Виноградов, — приказ нарушать не положено. Но когда наш советский челочек увидит, что навстречу врагу идут эшелон за эшелонов, да еще с танками, пушками и другой боевой техникой, он непременно подумает: «Значит, не дремлет наша Красная Армия, значит, всколыхнулась страна, коль без промедления пошли эшелоны к фронту». Ему от этого на душе легче будет, веры прибавится. Верно я говорю? — повернулся комбат к замполиту.

Тот кивнул головой:

— Мысль правильная. Я против ничего не имею. Действительно, в такую минуту людям нужна вера…

Старший политрук М. В. Шамрин хотел еще что-то добавить, но тут опять вмешался капитан Кваша:

— По-человечески я тоже все это понимаю, но с военной точки зрения…

— Военную точку зрения я беру на себя, — перебил его комбат.

Начальник штаба в конце концов согласился.

Щиты разобрали быстро. Бойцы делали это с видимым удовольствием. Кто-то предложил даже прикрепить к паровозу красный флаг, а на вагонах крупными буквами написать: «Смерть фашистам!» — и так ехать до самого фронта. Пусть все видят, что у советских танкистов боевой дух крепкий! Предложение это шло от чистого сердца, от высокого патриотического порыва. Но принять его мы, конечно, не могли.

Арысь нас долго не задержала. Поезд тронулся сразу же после митинга, и перед ним на многие сотни километров открылась зеленая улица.

Что же касается бани, то о ней уже никто и не вспоминал. Все сейчас думали о другом — о начавшейся войне. И разговоры были только о ней.

— Все-таки Гитлер наплевал на заключенный с нами договор о ненападении, — заговорил капитан Е. М. Кваша, когда в командирском вагоне несколько улеглась сутолока первых минут отъезда.

— Но как же тогда понимать сообщение ТАСС? — недоуменно отозвался кто-то. — Ведь там ясно сказано, что у нас с Германией все в порядке, что она и не собирается идти на Советский Союз войной.

— Я так полагаю, — не поднимая головы, сказал замполит батальона. — Что не народу было адресовано это сообщение, а тем заграничным акулам, которые изо всех сил старались побыстрее столкнуть нас с Германией лбами. Сообщение ТАСС — это, я думаю, с нашей стороны тактический маневр. А что ты думаешь? Было бы лучше, если б мы во всеуслышание объявили о приготовлении фашистов к войне с СССР и тем самым развязали бы им руки?

— Но ведь они все равно войну начали.

— Это уже не от нас зависело. Такая, значит, у них бандитская натура, одной рукой по плечу похлопывать, вроде дружбу изображать, а другой ножом в спину метить.

— Да, кажется, Гитлер замахнулся…

— Уже не замахнулся, а ударил. Причем изо всей силы, — откликнулся командир танковой роты старший лейтенант Егоров, награжденный орденом Красного Знамени еще за бои на Халхин-Голе.

— Ну, сила его, допустим, поменьше нашей, — возразил капитан Кваша.

— Вы так думаете? — Это уже политрук Ш. У. Столбун.

В мою бессемейную бытность мы жили с ним в одной комнатушке, отгороженной в казарме на троих замполитов. Меня всегда привлекала в нем спокойная рассудительность знающего себе цену человека.

— Если вы так думаете, то ошибаетесь. — Столбун сосредоточенно свел черные, красиво, как у девушки, изогнутые брови. — Сила и у него немалая. На гитлеровцев теперь чуть ли не вся Европа работает. Они там всю промышленность, всю экономику поставили на военные рельсы. А вы говорите, сила поменьше нашей!

— И все-таки посмотрим, что у Гитлера из этого получится, — сказал комбат. И в его голосе мне послышалась злая ирония.

— Получиться, конечно, у него ничего не получится, фашистам по зубам обязательно дадим. Но война, думаю, будет тяжелой, — сказал замполит батальона.

После этих его слов в теплушке надолго воцарилась тишина. И лишь внизу, под нами, колеса торопливо выстукивали свою однообразную мелодию, будто выговаривая: «На вой-ну… На вой-ну…»

Глава вторая. Боевое крещение

До чего же хороши смоленские места в начале июля! Особенно если видишь их после угрюмых сопок Забайкалья и желтых песков Средней Азии. Грунтовая дорога то вьется по густому зеленому лесу, то выбегает на широкую, разукрашенную всеми красками летнего цветения поляну, то огибает край бесконечно синего озера.

А сколько здесь речек и речушек! Они почти на каждом километре. И птичья разноголосица. Такая, что даже рокот танковых моторов не может заглушить ее. И надо всем этим — высокое-высокое голубое небо без единого облачка!

Жарко. Под раскаленной солнцем броней трудно дышать. Вот почему почти все танкисты, за исключением, конечно, механиков-водителей, вылезли наверх. Боковой легкий ветерок относит поднимаемую гусеницами пыль в сторону. Наша машина идет в ротной колонне второй, следом за командирской. Впереди и сзади, насколько позволяют видеть изгибы дороги, — танки, танки, танки… Впечатляющая картина! Движется вызывающая гордость силища. И это лишь по одной дороге. А сколько таких колонн спешит к фронту?! Ведь даже одна наша 17-я танковая дивизия и то идет сразу по нескольким маршрутам.

Высоко в небе со стороны запада появился одиночный самолет и тут же повернул обратно. Почему-то подумалось, что это фашистский разведчик. Увидел вдоль дорог шлейфы пыли и заспешил сообщить своим.

Но подумалось об этом лишь мельком. Очень уж мирная картина вокруг. Правда, мы уже читали в газетах про вражеские бомбежки. Но такова уж человеческая натура: все надеется на лучшее. Да и марш мы совершаем пока в условиях, почти ничем не отличающихся от предыдущих многочисленных выходов на учения. Потому-то на нашей башне, как, впрочем, и на других, вяжется негромкий разговор.

— Ну и гад же этот Гитлер! Войны, видишь ли, ему захотелось. А мне б сейчас над речкой с удочкой посидеть. — Это командир башни старший сержант Горюнов. — И чтобы… чтобы дивчина рядом была.

— Ну ты, Горюнов, даешь! — Голос Орлова сразу суровеет. — Тут зубами скрипеть надо, а он об удочке, о дивчине…

Я прислушиваюсь к этому разговору, но пока не вступаю в него. Вспоминаются слова политрука Столбуна: «Надо отрешиться от благодушия, война будет тяжелой…»

А Горюнов продолжает мечтать:

— Эх, какую уху мы, бывало, на рыбалке варили…

— Ты кончай эти штучки! Рыбалка, уха! Размагнитился! — уже зло говорит Орлов. — Как будто к теще на блины едешь.

Молодец Орлов! Готовый агитатор.

— Товарищ политрук, — обиженно поворачивает ко мне лицо командир башни. — Чего он пристал? Уже и помечтать нельзя? Вот вы бы отказались сейчас со своей супругой встретиться?

— Моя сейчас далеко, в Забайкалье осталась. А Орлов прав: фашист в любой момент может появиться. Поэтому глядеть надо в оба.

Сказал и тут же сам себе мысленно признался, что это больше для порядка. Желание танкистов и мне понятно. Прохлада озер и речек, убегающих назад то справа, то слева, притягивает взгляды бойцов, рождает ну прямо-таки детское нетерпеливое желание взять да и бултыхнуться в чем есть в воду. И плыть, плыть без конца.

Замолкли на минуту танкисты. Ведь у каждого где-то своя дивчина осталась. А впереди — через день, через два — бой. Первый настоящий, а не учебный бой. О том, что он может оказаться и последним, думать не хочется. Волнует другое: как поведут себя в бою люди?

Сказал-то я о бдительности для порядка, но слова мои оказались вещими. Вот высоко в чистом небе появились четыре маленьких черных крестика. Отсюда, с земли, они чем-то стрекоз напоминают. Идут прямо на нашу колонну. На передних танках замахали флажками. Это сигнал «Воздух». Значит, самолеты не наши.

— В танк! Закрыть люки! — командую Горюнову и Орлову.

Наводчик скрывается в люке сразу, а вот командир башни лезет медленно, все смотрит в небо, ворчит:

— Чего они нам сделают? Танк с такой высоты и разглядеть-то нельзя, не то что попасть в него…

А «Юнкерсы-88» (это вроде они, учились же мы различать самолеты вероятного противника по силуэтам) уже почти над самой колонной. И то ли ворчание Горюнова подействовало, то ли я сам тоже не верил, что самолеты именно на нас летят, то ли просто из любопытства, но в танк я не полез, остался наверху. Как, впрочем, кое-кто и на других машинах. И вдруг от каждого «юнкерса» отделилось по крошечной капельке. В воздухе начал нарастать пронзительный противный свист…

Много раз потом придется мне побывать под бомбежками и артобстрелами; немало бомб и снарядов будет свистеть над головой и падать рядом. Забегая вперед, скажу, что за всю войну я так и не смог привыкнуть спокойно переносить их противный свист. Но тот, первый, запомнился особенно. Наверное, потому, что это было первое ощущение настоящей войны и настоящей опасности.

Появился ли страх? Да, появился. Но было и другое чувство. Это сознание того, что на тебя, политрука, смотрят сейчас рядовые танкисты, по тебе равняются. Конечно, это не значило, что мне следовало бравировать, демонстративно не обращать внимания на приближающуюся опасность. Главное не паниковать, не растеряться, не показать и виду, что тебе боязно. «Выдержка, товарищ политрук, и еще раз выдержка!» — приказываю сам себе. Еще раз спокойно, неторопливо продублировал команду: «Всем в танк!» И только потом, когда краем глаза увидел, что с соседних башен людей как ветром сдуло, метнулся в нишу за башней (был в башне Т-26 такой выем, предназначенный для отката орудия при выстреле).

А свист бомб все нарастал. Мелкой искоркой мелькнуло в мозгу: «Ну вот и все!»

Качнулась земля. Показалось, будто неведомая сила подняла танк в воздух, а затем черная тяжелая завеса обрушилась на него…

Беспамятство длилось, может быть, минуту, а может, и больше. Потом пришло ощущение тяжести. И вдруг откуда-то издали донеслись голоса:

— Отвоевался, ребята, наш политрук…

«Как же это? Ведь я их слышу… Значит, живой…»

— Орлов! — кричу, чувствуя, что задыхаюсь. — Здесь я!

Не знаю, услышали меня бойцы или просто решили откопать танк, но надо мпой зашевелилась земляная насыпь. А вскоре пробился и свет, хлынул свежий воздух.

Из-под башни я уже выбрался сам. Огляделся, а от нашего танка только одна башня из земли торчит. Экипаж, как ни странно, живой, невредимый. Ничего не могу понять. Он ведь в машине был и больше всех должен был бы пострадать.

Постепенно все начинает проясняться. Очевидно, у фашистов было другое задание, и потому они швырнули свои бомбы просто так, для острастки, не сворачивая с заданного курса. Три из них упали рядом с дорогой, а четвертая — в пяти-шести метрах перед нашей машиной. По инерции танк влетел в воронку, а потом уже поднятая взрывом земля засыпала его по самую башню. Я же был снаружи, сзади башни, вот меня тоже и засыпало. А члены экипажа лишь набили себе синяки да шишки, а потом вылезли через верхний люк невредимыми.

К нам уже бежали танкисты из соседних машин. Подошел и командир роты. Все удивлялись такой счастливой случайности, радовались, что экипаж и машина целы. А потом и шутки, подначки пошли:

— Ну, Лыков, видать, здорово боится твоего экипажа Гитлер. Не в кого-нибудь, а в него первого целил… И бомбочку подходящую подобрал — килограммов на триста…

— Считай, ребята, вы в рубашках родились…

— После такого крещения вас, братцы, уже никакая пуля не возьмет…

Удивительная все-таки вещь юмор. Сразу разрядилось нервное напряжение. И ты уже смеешься вместе со всеми, будто ничего особенного и не случилось.

Откопали танк и, подцепив его тросами к двум другим, вытащили из воронки. Попробовали запустить двигатель — работает. И ходовая часть в порядке. Чудо какое-то: бомба чуть ли не в самый танк попала, а никаких повреждений!

Вообще-то, с точки зрения законов физики, ничего удивительного в случившемся не было. Взрывная волна, ударив навстречу танку, погасила его скорость и, как на воздушной подушке, довольно мягко опустила в воронку. Броня же защитила нас от осколков. Вот и вся разгадка.

* * *

В эшелоне, когда наш состав почти безостановочно мчался к Смоленску от теперь уже далекой, затерявшейся в песках Кызылкума станции Арысь, мы были, конечно, очень слабо информированы о том, что происходит на фронте. И потому настроение до момента введения в реальную боевую обстановку у всех было довольно оптимистическое. Люди еще не знали, что за первые дни войны на Западном фронте произошли трагические события. Насторожило лишь то, что выгрузились мы довольно далеко от государственной границы и что район сосредоточения дивизии почему-то был назначен восточнее Орши. Но приказ есть приказ, он не обсуждается, а выполняется.

К вечеру 5 июля 34-й танковый полк сосредоточился в назначенном районе. Большой сосновый бор надежно укрыл нас. Боевой техники здесь скопилось много, и эта внушительная сила рождала гордость и уверенность, что врага мы не только остановим, но и погоним с родной земли.

Слышались негромкие разговоры, легкое позвякивание металла о металл. Это танкисты приводили технику в порядок после длительного марша, заправляли ее горючим, осматривали, производили текущий ремонт.

Вскоре командно-политический состав батальонов вплоть до заместителей командиров рот по политчасти был вызван в штаб, находившийся в глубине леса. Начальник штаба полка майор С. Т. Вершкович, только что прибывший из штаба дивизии, проинформировал об обстановке, предупредив при этом, что командир полка подполковник Д. Т. Ляпин остался у комдива, а когда прибудет, то может внести к сказанному сейчас некоторые добавления.

— Враг на нашем направлении продолжает продвигаться вперед, — сообщил Вершкович. — Подтверждено, что фашисты уже овладели Лепелем. Наша дивизия в составе 5-го механизированного корпуса завтра должна будет нанести контрудар в направлении Сенно, Лепель. Справа, то есть севернее, наступает наш сосед — 7-й механизированный корпус. Общая задача — уничтожить прорвавшуюся группировку врага, овладеть районом Лепеля, восстановить прежнее положение. Действия дивизии и корпуса в целом будут поддержаны авиацией. Готовность полка — пять ноль-ноль. Подробные задачи батальоны получат позже. Хотел бы еще раз напомнить о необходимости соблюдения строжайшей бдительности, — закончил начштаба. — В штабе дивизии предупредили, что противник забрасывает в наш тыл шпионов и диверсантов. Часто в красноармейской форме.

Затем слово взял заместитель командира полка по политчасти.

— Товарищи! — сказал он. — Используя внезапность нападения, немецко-фашистские ударные группировки смяли наши пограничные войска и передовые части. На некоторых направлениях танковые дивизии врага вклинились в глубь нашей территории. Его авиация бомбит не только армейские части, но и мирное население, сеет панику. Наши отступающие войска сражаются очень самоотверженно. — Замполит вздохнул. Чувствовалось, что он волнуется, слова исходят от самого сердца. — Но, товарищи, главные силы Красной Армии еще не вступали в бой. Они только подходят к фронту. Вот почему нашей дивизии надо во что бы то ни стало остановить и отбросить врага, дать возможность командованию выиграть время для развертывания и ввода в бой свежих сил… Задача командиров, политсостава и всех коммунистов состоит в том, чтобы разъяснять личному составу не только справедливость нашей борьбы, но и меры партии и правительства по организации отпора врагу, конкретную задачу, которую надо завтра решить.

Шли в расположение батальона молча, осмысливая услышанное. Невольно рождался вопрос: почему же так далеко прошел враг, когда успел? Но тут же недоумение сменялось твердой уверенностью: «Ничего, выдюжим! Ведь подтягиваются главные силы Красной Армии. Они-то и скажут свое окончательное слово».

Остаток ночи ушел на подготовку батальона к бою. Командиры изучали по картам маршруты выхода на исходные рубежи и рубежи развертывания в боевые порядки, ставили конкретные задачи подразделениям. Политработники беседовали в экипажах, поднимали боевой дух бойцов.

Уже вторая половина ночи, но никто почему-то не спит. Слышу, как тихо переговариваются между собой механик-водитель и командир башни:

— Ну, мы ему завтра дадим прикурить…

— Не завтра, а уже сегодня…

— Оно и верно. Вот-вот светать начнет…

— А бомбочку ту мы ему припомним…

Так начинался для нас пятнадцатый день войны.

Ранним утром 6 июля мы пошли вперед. Большое колхозное поле с неубранной рожью стало местом нашего боевого крещения.

…Танки врага вынырнули из-за перелеска у дальнего его края. При виде их, наверное, не у одного меня гулко и часто заколотилось сердце. Вот оно! Начинается! Чтобы успокоиться, стал считать фашистские танки. Один, два, три… пять… семь…

— Сколько же их!.. — воскликнул прильнувший к смотровой щели Орлов. — Ну, гады, держитесь!

Заученным движением он выхватил из боеукладки снаряд и дослал его в казенник. Нетерпеливо сказал мне, сменившему Горюнова у прицела:

— Давайте, товарищ политрук. А то они упредят нас.

— Погоди, Орлов, погоди, пусть подойдут ближе…

Только ведь и у меня нервы на пределе. Не выдержал, едва прицелившись, нажал на спуск. Привычным звоном отдался в башне выстрел, дернулась, откатываясь в нишу, пушка. Но на выбранной мной цели — никаких следов попадания. Фашистский танк идет как ни в чем не бывало. Нахально идет, прямо на нас. И на кончике ствола точно спичка вспыхнула. Бьет, гад! По нам, наверное.

— Промазал, — вырвалось у меня с досадой.

— Готово! — отозвался действовавший без заминки Орлов.

— По-моему, недолет, — скорректировал первый выстрел Евстигнеев.

Теперь в прицел не только танк виден совершенно отчетливо, но даже крест на борту различается. Подводя к нему перекрестие, как-то автоматически проверил по шкале дальность до цели. Нажал на спуск и, еще не успев ничего разглядеть за вспышкой выстрела, услышал позади счастливые голоса Орлова и Евстигнеева:

— Есть!

— Горит, гадина!

И тотчас снова лязгнул замок орудия, проглатывая очередной снаряд. Мой экипаж делал свое дело, не ожидая команды.

Мы тогда еще не знали, что являемся участниками одного из крупнейших встречных танковых сражений начального периода войны. И лишь позднее выяснилось, что гитлеровское командование бросило на смоленском направлении через Лепель и Сенно бронированную армаду, которая по силе намного превосходила два наших танковых корпуса. И все-таки в первые часы боя успех сопутствовал нашему правому соседу — 7-му мехкорпусу. Его удар пришелся во фланг вражеской группировки, и корпус начал быстро продвигаться к Лепелю. В результате противник потерпел серьезный урон и к исходу 8 июля был отброшен на 30–35 километров на запад.

Наша 17-я танковая дивизия тоже шла вперед. Правда, давалось это ценой больших потерь, ибо сил у врага было значительно больше.

Но тогда на подсчеты просто не было времени. Бой разгорался все сильнее и сильнее.

…Едва наш Т-26 прошел мимо подожженного нами вражеского танка, я увидел в смотровую щель, как вспыхнула шедшая чуть впереди нас машина командира роты, и тут же услышал растерянный голос заряжающего:

— Да что же это такое, товарищ политрук? Сколько наших машин горит!..

Это был как раз тот момент, когда, смяв разведку и авангардные подразделения противника, мы лоб в лоб сошлись с его успевшими развернуться главными силами. Тут наши батальоны встретила вместе с танками вражеская противотанковая артиллерия.

Бедные Т-26 и БТ-7! Конечно, вы слишком задержались на военной службе. Не вам бы идти сегодня в этот бой. Ведь ваша 20-миллиметровая броня пробивается снарядами любого калибра. А бензиновый двигатель — это же костер на танке.

И снова голос Орлова:

— Товарищ политрук! Что же это такое?

— Это война, товарищ боец! И прекратите хныкать!

Тяжелые и средние танки нашего полка продолжали идти вперед, а уцелевшие Т-26 и БТ-7 прижимались к ним, помогая редким теперь огнем.

* * *

10 июля наш обескровленный в боях полк получил приказ на отход в район Орши. В батальонах осталось очень мало танков, в их числе и наш Т-26. Этим экипаж во многом был обязан механику-водителю Евстигнееву. Он действовал в бою очень расчетливо, вовремя подмечая грозящую машине опасность. Не дожидаясь команды, Евстигнеев успевал то бросить танк в ложбинку, то прикрыться от прицельного выстрела дымовым шлейфом, тянувшимся за чьей-то горящей машиной. Его умелые действия еще раз убедили меня в том, что своевременный маневр танка на поле боя — очень важное дело, что не всегда следует уповать на броню и идти на врага лоб в лоб.

…В Оршу мы вошли утром. Здесь же оказался штаб дивизии. Нашему полку сразу отвели новый участок обороны. В своем приказе комдив требовал танки вкопать в землю, «безлошадным» экипажам воевать по-пехотному, в строй поставить всех, кто может держать оружие. Без приказа позиций не оставлять, ждать подхода подкреплений.

Кстати, к Орше мы вышли не одни. Вскоре узнали приятную весть: мотострелковый полк нашей дивизии, который мы еще вчера вечером считали погибшим, сумел-таки, хоть и далеко не в полном составе, вырваться из окружения и отойти к Орше.

А тут еще одно сообщение: к Смоленску подошли крупные резервы нашей армии, командующим Западным фронтом назначен Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко. В общем, боевое настроение у личного состава подразделений, занявших оборону на окраине Орши, было чем поднять.

В течение нескольких дней мы обороняли город. И все-таки отстоять его не удалось. Вскоре нам было приказано отойти и занять новый рубеж обороны восточнее Орши.

В моей памяти навсегда останется день 14 июля 1941 года. Тогда наш батальон, уже совсем лишившийся танков (да и бойцов в нем насчитывалось всего несколько десятков человек), занял оборону на опушке какой-то рощи. Часу в десятом или одиннадцатом командиров и политруков вызвали в штаб полка, где наряду с уточнением задачи по удержанию занятого рубежа объявили, что на нашем участке будет применено новое секретное оружие, что оно по своим возможностям исключительно мощное и что последствия его применения даже трудно предугадать. Поэтому с личным составом необходимо срочно провести соответствующую разъяснительную работу.

Эту работу по возвращении в батальон мы провели. Вижу, повеселели люди. Еще бы! Ведь и резервы вот-вот подойдут, и прославленный маршал нами командует, и новое секретное оружие на нашем участке применят.

После обеда гитлеровцы решили испытать прочность нашей обороны. Пошли густо, с танками впереди. Это на нашу-то жиденькую оборону столько! Ну, сейчас они нам дадут прикурить…

Вдруг за лесом, в нашем тылу, что-то негромко хлопнуло, затем послышались непривычные скрип и свист. Мы вскочили на ноги, кое-кто даже из траншеи выпрыгнул: вот оно, новое оружие!

Но ничего особенного не произошло. Пролетело над нами что-то вроде небольшой кометы с огненным хвостом, взметнулось у дальнего перелеска, где скопились фашисты, пламенем разрыва — и все. Скорее на всякий случай, чем по необходимости, комбат скомандовал: «Всем в траншею!»

В траншее сразу же оживленный разговор потек. Не без юмора, конечно.

— Вот это оружие! Да от такого гитлеровцы теперь до самого Берлина без оглядки побегут… Нам теперь и воевать не надо. Он, этот секрет, и без нас дело сделает…

А между тем фашистов у перелеска все прибывало.

И вот тогда-то за лесом громыхнуло грозно и раскатисто. Стали нарастать страшный свист и вой. Теперь уже несколько десятков комет пронеслось над нашей обороной. И там, где перед этим взметнулся одинокий разрыв, стеной заплясало пламя. Мы — буду до конца откровенен — тотчас же кинулись плашмя на дно траншеи. А когда перестала качаться земля, бойцы повыскакивали на бруствер и увидели, что на месте падения неизвестных нам снарядов все, даже земля, горит неистребимым огнем. В воздух полетели пилотки, каски, все, закричали «Ура!».

Под вечер был произведен еще один такой же залп. И враг притих, больше в тот день атак не начинал. Бойцы повели теперь уже совсем другие разговоры:

— Вот это бьет! Побольше бы такого оружия! Да с ним грех и отступать…

Но мы еще не знали главного: это — лишь первые образцы гвардейских минометов, их еще мало. И моральное потрясение гитлеровцев, естественно, скоро пройдет.

Так оно и случилось. Утром над нашими траншеями повисли десятки «юнкерсов». Под аккомпанемент бомбежки на нас снова двинулись гитлеровские танки и пехота. Весь день длился жестокий бой. Он затих только к ночи. Враг тогда еще был верен своему правилу: в темное время суток не воевать.

Остаткам нашего полка было приказано организованно отходить на Смоленск.

К Смоленску мы вышли в последние дни битвы за город. Как я узнал позже, командованию Западного фронта в то время уже стало ясно, что после высадки противником крупного воздушного десанта под Ярцевом обстановка резко ухудшилась. Войска, оборонявшиеся на смоленском рубеже, оказались под угрозой окружения. Спешно принимались меры для ликвидации этой угрозы. В районе Ярцева, например, создавалась подвижная группа генерала К. К. Рокоссовского, в состав которой должны были войти и остатки нашей танковой дивизии. Но марш на Ярцево неожиданно был остановлен командой: «Шоссе перехвачено противником, подразделениям выходить в район Соловьевской переправы».

Соловьевская переправа. Кто из участников июльских событий на Днепре не помнит ее! Все подходы к ней забиты техникой и отходящими из-под Смоленска войсками. Фашистская авиация непрерывно, волна за волной, идет на переправу, высыпая на это скопление людей и техники свой бомбовый груз.

Переправиться здесь нам не удалось. А к вечеру поступил приказ: следовать в район Гатчина. Вышли. И тут прошел слух, что дальше, до самого Днепра, все дороги перерезаны не то десантом, не то прорвавшимися с юга частями противника.

К ночи поступила команда: «Готовиться к прорыву!» Значит, между нами и Днепром — фашисты.

* * *

Ночь ушла на подготовку к прорыву. Из нашего экипажа рядом со мной теперь только один Орлов. Горюнов и Евстигнеев потерялись где-то в сумятице последних дней.

— Держись рядом, Орлов, — говорю ему. — В случае чего напишешь жене…

Ранним утром ударные группы двинулись вперед. За ними и все остальные. Очень скоро вошли в соприкосновение с противником. И в едином порыве ринулись в атаку.

Густой, многоголосый крик, в котором в одно сплошное «А-а-а» слились и «Ура!», и «За Родину!», повис над Приднепровьем. Такой яростный клич можно услышать только один раз в жизни.

Рукопашная схватка. Мозг с какой-то особой отчетливостью схватывает каждую ее деталь. Вот впереди, в редком ивнячке, видны контуры тупорылых немецких автомашин. Вокруг них суетятся гитлеровцы. Часть из них рассыпается в цепь, перебежками движется нам навстречу, а другие залегают под машинами.

У меня в руках пистолет ТТ и наган. Чуть сзади бежит Орлов с карабином. Фашистская цепь совсем рядом. Навскидку бью с обеих рук по ближнему гитлеровцу. Тот падает. «Вперед, Орлов, вперед!» Перепрыгиваю через труп немца и тотчас же слышу за спиной предупреждающий выкрик Орлова:

— Товарищ политрук!!

Оборачиваюсь. Оказывается, «убитый» мною фашист ужо на ногах, приклад его автомата над моей головой. Секунду или две нахожусь в каком-то шоковом состоянии. Затем втягиваю голову в плечи, как будто это может спасти…

Удар прикладом пришелся по плечу. Но был он почему-то слабым, почти неощутимым. Оказывается, за мгновение до этого выстрелом из карабина Орлов убил фашиста. «Спасибо, Орлов, ты спас мне жизнь…»

Но так я только подумал. Сейчас не до объяснений в благодарности. Из-под машин в нашу сторону бьют автоматчики. Пули вздымают фонтанчики земли то справа, то слева.

Укрываясь в кустарнике, где бегом, а где и ползком приближаемся к одной из машин. За ее колесами — трое гитлеровцев. Строчат из «шмайссеров» по нашим, нас же с Орловым не видят. Бьем по фашистам одновременно и довольно точно. Теперь уже и сами забираемся под машину. Метрах в пятнадцати от нее стоит еще одна. Под ней тоже немцы. Чуть видно плечо одного из них. Стреляю в него из пистолета, но никак не могу попасть.

— Орлов, дай карабин!

Теперь после выстрела плечо с коротеньким погончиком дернулось, показалась голова. Это нам только и надо…

Скоро к нам присоединились еще несколько бойцов. Пользуясь относительной безопасностью, тут же, под машиной, дозарядили оружие, приготовились к новому броску. И вовремя. Справа опять загремело «Ура!». Поднялась и наша группа. И тут случилось что-то непонятное. Перед нами вдруг, словно из-под земли, появились сотни безоружных, большей частью перебинтованных людей в красноармейской форме. С яростным криком они вместе с нами ринулись вперед, к Днепру, на ходу вооружаясь всем, что попадалось им под руку на поле боя. Оказывается, мы очень удачно выбрали место для прорыва. Здесь не было крупных подразделений противника, нас пыталась остановить только небольшая группа, охранявшая колонну советских военнопленных. Теперь, когда мы уничтожили ее, эти военнопленные и присоединились к нам.

Потом они рассказали обо всем пережитом только за одну ночь плена. Их взяли вчера. Неожиданным ударом вдоль берега Днепра с юга гитлеровцы оттеснили их от реки и, отрезав пути отхода на север, замкнули кольцо окружения. Все попытки прорвать его оказались безуспешными. Многие полегли в бою, а часть бойцов и командиров, оставшихся без боеприпасов, была захвачена в плен.

— К вечеру всех нас, — поведал присоединившийся к нашей группе лейтенант, — собрали на той поляне, где вы нас освободили. Построили. Офицер-эсэсовец на русском языке скомандовал: «Комиссары, коммунисты, евреи, четыре шага вперед!» Никто из строя не вышел. Тогда эсэсовец скомандовал что-то своим солдатам. Те пошли вдоль строя и стали выводить из него людей. Вывели человек пятьдесят. Их тут же на наших глазах расстреляли. А остальных построили в каре, окружили машинами и приказали лечь лицом к земле. Так и держали всю ночь, освещая фарами. Издевались как могли. За ночь еще нескольких пристрелили. Раньше-то некоторые из нас думали, что они — люди, солдаты. Им, мол, приказали, вот они и воюют. А теперь знаем — звери они, да такие, каких еще свет не видал! Убивать их надо беспощадно, убивать! Чтобы ни одного из этих мерзавцев на нашей земле не осталось!

К Днепру выходили разрозненными группами. Во время прорыва все перепуталось.

Переправа еще не была налажена, хотя разговоры о том, что вот-вот должны подойти паромы, шли.

Надо было искать своих. Пошли вдоль берега. В ивняке, густо опушившем Днепр, — людской водоворот, машины, повозки медсанбата, забитые ранеными. И никого из наших, забайкальцев. Расспрашиваем встречных:

— Танкистов не видели?

Наконец повезло.

— Только что, — говорят, — прошли. Человек двести. Вниз, другую переправу искать.

Вскоре на опушке рощи мы действительно увидели группу танкистов. Первым я по высокому росту узнал начальника штаба нашей дивизии полковника В. В. Буткова. Рядом с ним стояли комдив полковник И. П. Корчагин, комиссар дивизии М. И. Алексеев и начальник политотдела Н. А. Тимофеев. Корчагин отдавал какие-то распоряжения незнакомому мне майору.

Дождавшись, когда майор, козырнув, отошел, я доложил комдиву, что группа танкистов 34-го танкового полка и примкнувшие к ней бойцы других подразделений вышли из окружения.

— Тридцать четвертый танковый… — Комдив сильно потер виски, потом провел ладонью по лицу сверху вниз. Окинул усталым взглядом наш строй: — Располагайте людей в роще, товарищ политрук, и ждите указаний…

Значило ли это, что уже нет штаба 34-го танкового или комдив просто не имел сведений о его местонахождении, — трудно сказать. И все-таки мы радовались, что пробились из окружения, что нашли своих, что теперь рядом с нами командование дивизии. Появилась уверенность в том, что скоро мы переправимся через Днепр и вместе со свежими боеспособными частями будем крушить фашистов.

Так оно и случилось. Вскоре группа генерала К. К. Рокоссовского пробила коридор к Днепру в районе Заборья, и мы, по налаженной переправе форсировав реку, сосредоточились в лесах восточнее этого населенного пункта.

* * *

В конце августа остатки нашей 17-й танковой дивизии по приказу командования Западного фронта вывели в район Вязьмы на переформирование. На ее базе начала создаваться 126-я танковая бригада, командиром которой назначили полковника И. П. Корчагина, а комиссаром — старшего батальонного комиссара М. И. Алексеева. Получили назначение многие командиры и политработники, другие же были зачислены в резерв. В резерве политсостава Западного фронта оказался тогда и я.

…Кончались последние дни сентября. На всех фронтах шли тяжелые бои. Мы по-прежнему томились в опостылевшем нам резерве.

Вынужденное безделье угнетало. Люди обивали пороги штаба, и каждый раз, когда у дежурного раздавался телефонный звонок, чуть ли не все сразу бросались к нему в надежде услышать свою фамилию. А если из штаба в нашу казарму приходил кто-нибудь из начальства, то ему буквально не давали проходу. У всех одна просьба: «Пошлите на передовую». И ответ был один: «Потерпите. Скоро всем хватит дела».

Слушая сводки Совинформбюро, читая газеты, мы понимали, что обстановка складывается день ото дня все более серьезная: под угрозой Москва.

В нашей казарме висела карта. На ней флажками обозначено положение на фронтах. И вот, сгрудясь у карты, мы с тревогой следили за крайне опасным развитием событий. Мы чувствовали себя виноватыми. Ведь большинство из нас уже были обстрелянными, прошедшими бои людьми, и поэтому с полным основанием считали, что держать нас в такое трудное для Родины время в резерве совершенно неправильно.

В один из поздних вечеров в казарму неожиданно прибежал посыльный.

— Политрук Лыков! Вас срочно вызывают в штаб резерва политсостава! — крикнул он с порога.

Голос у посыльного был сиплый, невнятный, но мне в тот момент он показался симфонией. Я сразу же загорелся; сердце стучало часто, взволнованно. Быстренько надел ремень с портупеей, смахнул пыль с сапог. Успел услышать от обступивших меня товарищей выражение совершенно искренней зависти:

— Ну, Лыков, ты, наверное, «руку» наверху имеешь, — говорили одни.

— Счастливчик! — вторили им другие.

— Ты там замолви и за нас словечко, — просили третьи. — Нечего нам тут околачиваться.

До штаба резерва было недалеко: километра два-три.

Уже стояла ночь — свежая, осенняя. Молчаливый сосновый лес вплотную подступал к неширокому асфальтовому шоссе. В блеклом небе низко висела громадная луна. Она светила справа, прямо в висок. Вспомнилась деревенская примета: если луна светит справа, то… Уже остыв от волнения, я шел по краю тускло блестевшей дороги и думал: «К чему же все-таки это — луна справа?» Да так и не нашел ответа. Забыл.

Дежурный по штабу указал мне на одну из дверей. Постучал, услышал тихое: «Войдите».

За громоздким двухтумбовым столом сидел пожилой, с усталым лицом командир со шпалами в петлицах. Он перебирал какие-то бумаги, читая их, шевелил обветренными губами. Мельком взглянув на меня, спросил:

— Лыков?

— Так точно.

Хотел еще добавить, что явился, мол, по вашему приказанию, но хозяин кабинета уже протянул мне один из листков и сказал:

— Вот ваше командировочное предписание. Завтра поедете в Москву. Явитесь в отдел кадров Главного политического управления. Там вам скажут, что делать дальше.

— Но… Неужели нельзя решить мою судьбу здесь, в штабе резерва? Ведь…

— Ничего, успеете, — перебил меня кадровик. — Думаете, вы один такой нетерпеливый? — И посмотрел на меня таким взглядом, что я без труда понял: он мне тоже завидует.

— Можете идти! — Кадровик кивнул в сторону двери. Вспомнив о просьбе товарищей, я тут же высказал ее.

— Можете идти, — упрямо повторил он.

До Москвы добрался быстро, уже к утру. Сурово выглядела наша столица. На улицах и площадях — противотанковые ежи, зенитки; в низком осеннем небе — темные туши аэростатов воздушного заграждения. На стенах домов — плакаты, призывающие разгромить фашистов. Патрули. И деловая озабоченность на лицах москвичей.

В бюро пропусков мне выдали разрешение на вход в здание Главного политического управления. Отыскал нужную комнату. На двери дощечка с надписью: «Батальонный комиссар Козлов».

Вошел, доложил о своем прибытии. Батальонный комиссар — молодой, но уже с обильной сединой в коротких темных волосах — оглядел меня внимательным взглядом и вдруг задал совершенно неожиданный вопрос:

— Что видели, когда шли по городу?

Я сказал, что видел ежи, зенитки, аэростаты…

— Так, товарищ Лыков, — заговорил Козлов, выслушав меня. — Москва готовится к защите. За нее нам придется драться не щадя живота своего. Понимаете?

— Так точно.

— Очень хорошо, — энергично кивнул головой батальонный комиссар. — Так вот, вы назначаетесь комиссаром танкового батальона. Вам надо немедленно ехать во Владимир. Там сейчас формируется восемнадцатая танковая бригада. Кстати, вы начинали войну танкистом?

— Замполитом танковой роты.

— Какие у вас были машины?

— Т-26, БТ-7…

— А теперь будете воевать на тридцатьчетверках. Наш самый лучший средний танк. Слыхали о нем?

— Конечно слышал. Только я его не знаю.

— Ничего, освоите.

На этом мы с батальонным комиссаром и расстались.

Я вышел из Главного политуправления с радостным чувством в душе. Наконец-то кончилось ожидание! И совсем здорово, что придется воевать на тридцатьчетверке, уже успевшей к этому времени стать мечтой каждого танкиста.

Об этом танке слышал еще до войны, в 1940 году. И не только слышал, но и видел его краем глаза. Тогда на строевом плацу Орловского бронетанкового училища некоторое время стояли три такие машины. Они были накрыты брезентом, рядом всегда прохаживался часовой. Но укрытые от нашего взгляда машины притягивали как магнит.

И вот однажды, улучив момент, мы с зампотехом роты на свой страх и риск приблизились к одному из танков. Приподняли краешек брезента. «Назад!» — раздался голос часового. Мы поспешили отойти от танка подальше. Единственное, что успели увидеть, — это гусеницу. Широкую, мощную.

Как мы потом узнали, эти три машины направлялись в Москву для показа правительственной комиссии, И вот теперь мне предстояло самому воевать на таких.

* * *

Уже в поезде, отправлявшемся во Владимир, я вдруг ни с того ни с сего вспомнил о той огромной луне, которую видел по дороге в штаб резерва политсостава Западного фронта. Выходит, если луна светит справа — это к удаче? А что? Так и вышло. Ведь и назначение в бригаду, которой предстояло защищать Москву, и выпавшая возможность воевать на тридцатьчетверках разве для меня, двадцатичетырехлетнего политрука, не удача?

…Штаб бригады я нашел на окраине городка в массивном кирпичном здании, напоминающем школу. Шагнул в коридор и невольно замер на месте: навстречу мне в сопровождении какого-то командира шел… начальник моего родного Орловского бронетанкового училища генерал-майор М. Л. Чернявский.

Даже издали было видно, что он очень изменился: сильно похудел, ссутулил плечи. В его когда-то четкой, как бы летящей походке, которой мы всегда восхищались, появилась какая-то стариковская рыхлость.

В училище он был для нас кумиром. Его поразительно обширные знания вопросов тактики, истории военного искусства, умение говорить с курсантами на равных, оставаясь в то же время на почтительном расстоянии от панибратства, начитанность, мягкая вежливость в обращении — все это вызывало к нему глубокую симпатию. А когда мы однажды узнали, что наш начальник училища владеет еще и несколькими иностранными языками, то чуть ли не каждый из нас «заболел» стремлением тоже в совершенстве изучить какой-нибудь иностранный язык.

И вот — встреча…

Он прошел мимо меня, рассеянно ответив на приветствие. Наверняка не узнал. Да и разве легко узнать одного из многих сотен своих выпускников! Тем более в такое время, когда мысли в голове совсем о другом…

Не знаю, что меня побудило, но я вдруг шагнул вслед за начальником училища и окликнул его:

— Товарищ генерал-майор…

Он остановился, посмотрел на меня недоуменно-вопросительным взглядом, сказал:

— Слушаю.

— Политрук Лыков, — представился я ему. И тут же догадался, что этого конечно же недостаточно: генерал смотрел все так же вопросительно. Да и сопровождавший его командир хмуро уставился на меня. Поэтому добавил: — Выпускник Орловского бронетанкового училища… Был политруком курсантской роты вверенного вам училища.

И тут только генерал Чернявский понял, в чем дело. Он улыбнулся, протянул руку:

— Здравствуйте, молодой человек, здравствуйте. Рад вас видеть. Вы сюда какими судьбами?

— Назначен комиссаром батальона.

— Это хорошо… — он задумчиво покивал годовой, будто мысленно размышляя, почему все-таки хорошо, что бывший его воспитанник назначен комиссаром батальона. Затем вполголоса сказал: — А знаете, фашистские танки сегодня, наверное, ворвались в Орел…

Меня эта новость буквально поразила. Мимо деловито сновали озабоченные командиры, политработники, бойцы, где-то раздавались звонки телефонов, слышались команды. Но все это теперь воспринималось только краем сознания, непроизвольно, как будто отдаленный фон другой жизни.

Генерал тоже молчал. Наверное, мы оба одинаково больно переживали столь горький факт, оба понимали, что взятие Орла — это для гитлеровцев открытие прямой дороги на Москву. К тому же Орел был бесконечно близок нам обоим. С этим городом нас связывала крепкая нить — наше бронетанковое училище. Жили там и родители моей жены.

— Давайте пройдемся, — неожиданно предложил Чернявский.

Мы вышли из штаба. Сопровождавший генерала командир попросил разрешения отлучиться, и мы остались вдвоем.

Бывший начальник моего училища медленно ходил взад-вперед. Потом спросил:

— Повоевать успели?

— Да…

— Где начинали?

— Под Лепелем…

— Ясно, — генерал качнул седой головой. И, будто сам себе адресуя слова, заметил: — Тяжко там было…

Минуту помолчал и вдруг спросил:

— Ну скажите, почему мы отступаем? Почему?!

Не думаю, что этот вопрос был задан именно мне. Да, наверно, и не вопрос это был, а скорее всплеск недоумения и горечи человека, который не может пока объяснить происходящее. А если все-таки это был вопрос и предназначался он мне, то что я мог на него ответить?..

Это сейчас, с высоты времени и опыта, хорошо видны все объективные и субъективные причины наших неудач в первые месяцы войны. А тогда, в сорок первом, мы, бойцы и командиры сражавшейся Красной Армии, видели лишь одну причину: гитлеровцы пока сильнее нас. Численностью, мощью, опытом. И перед этой силой мы отступали. Нет, это не было трусостью, малодушием. Враг тогда имел больше, чем мы, танков и самолетов, отмобилизованных, получивших боевой опыт дивизий. Но у нас была великая сила — высокая идейная убежденность, вера в правоту нашего дела.

С этой силой враг столкнулся в первый же день войны, еще на самой границе. Его генералы уже тогда с удивлением признавали: «Противник оказывает ожесточенное и храброе сопротивление».

Но и сейчас враг все еще очень силен.

Конечно, генерал Чернявский тоже знал об этом, тем более что в первые недели войны он командовал механизированным корпусом, принимавшим участие в боевых действиях.

— А я, знаете, теперь здесь учебной базой занимаюсь, — сказал он, когда мы прощались.

После разговора с генералом я пошел представляться бригадному руководству, вначале, естественно, начальнику политотдела бригады старшему батальонному комиссару Борису Ивановичу Захарову.

Светловолосый, с ясными голубыми глазами, начпо бригады чем-то напоминал молодого школьного учителя. Может быть, подкупающей мягкостью, внимательным и понимающим взглядом.

— Это хорошо, это замечательно! — живо заговорил он, просматривая мои документы. — Мы как раз таких и просили. Нам обстрелянный народ вот как нужен. — Тут начальник политотдела провел ребром ладони по горлу, показывая, как им нужен обстрелянный народ. Возвращая документы, спросил: — С тридцатьчетверками дело имели?

— Не приходилось, — ответил я, испытывая неловкость оттого, что мне, комиссару батальона, придется иметь дело с техникой, которую я видел только со стороны.

— Ну ничего, — сказал Захаров, — по дороге на фронт освоите. А воевать, наверно, придется под Москвой. Сейчас там самый главный участок фронта.

Начальник политотдела коротко рассказал мне о бригаде. Ее судьба была почти точным повторением судьбы 17-й танковой дивизии.

…Когда началась война, 48-я танковая дивизия почти сразу попала на фронт. Первый свой бой приняла через две недели юго-западнее Невеля. Танкисты дрались с фашистами мужественно, но силы были слишком неравны, и дивизии пришлось-таки отойти к Великим Лукам. Там ее ждали новые испытания. Вначале враг засыпал ее бомбами, а затем сильным танковым ударом разрезал надвое и ворвался в город. Но той же ночью отчаянной контратакой дивизия вернула Великие Луки, затем, заняв рубеж западнее города, зарывшись в землю, почти месяц сдерживала врага. Но в конце августа гитлеровцы вышли в тыл дивизии и окружили ее. Двое суток еще дрались с врагом танкисты и пехотинцы, а в начале третьих, ночью, последним усилием прорвали кольцо окружения и вышли к своим.

Потом были новые сражения. Силы дивизии таяли. И вот теперь ее остатки вывели из боев и направили в город Владимир. Здесь на ее основе формировалось новое соединение — 18-я танковая бригада.

Комиссар бригады А. К. Кропотин встретил меня по-деловому. Беседа с ним была короче, нежели с начальником политотдела.

— Бои предстоят в самое ближайшее время, — сказал Кропотин. — Так что вникайте в дела батальона, знакомьтесь с людьми. Вся наша политработа должна сейчас сводиться к главному: мобилизации бойцов на разгром врага у стен Москвы.

А командир бригады подполковник Афанасий Семенович Дружинин только и спросил:

— Задачу свою понимаете?

— Так точно.

— Тогда выполняйте! — и взялся за ручку телефона, давая понять, что разговор закончен.

Позже я узнал о комбриге немало такого, что вызывало невольное уважение. В Красную Армию он пришел добровольно еще в гражданскую войну. За храбрость в боях и преданность делу революции был награжден орденом Красного Знамени и Почетным оружием. Затем окончил Военную школу при ВЦИК, прошел много ступенек по служебной лестнице, прежде чем стал командиром танковой бригады…

— Вот что особо учти, — сказал начальник политотдела, провожая меня в батальон. — Ты — комиссар, и люди на тебя будут смотреть особыми глазами. Ты перед ними должен быть как на ладони, со всех сторон открытый. Они очень близко к сердцу будут принимать и совесть твою, и смелость, и правду. И если в чем-то слукавишь или, что еще хуже, дрогнешь в бою, то это будет позором для всех наших политработников, позором для партии нашей. Ты меня понимаешь? Комиссаром, брат, быть непросто, — продолжал Захаров. — Обязанностей много, ответственность большая, а привилегия одна — быть первым в бою, вести людей в бой за правое дело партии.

По пути в батальон я думал над словами начальника политотдела бригады…

Комиссары… Еще мальчишками мы грезили этим словом. Легендарные комиссары были для нас воплощением мужества, благородства и беспредельной преданности делу революции. Мы читали о них книги, смотрели кино. И каждый из нас в безоблачном детстве мечтал стать похожим на комиссара в кожаной тужурке, непременно, как нам казалось в то время, с маузером на боку.

Славная биография военных комиссаров начиналась еще в гражданскую войну, когда молодая Советская Республика в тяжелых боях отстаивала свое право на свободу и власть рабочих и крестьян. Введенные в Красной Армии по инициативе В. И. Ленина военные комиссары были призваны разъяснять командирам и бойцам линию партии большевиков и Советской власти, воспитывать в них идейную убежденность, сознательность, преданность делу революции. Военными комиссарами партия назначала лучших своих представителей, людей, для которых дело революции было дороже жизни. На состоявшемся в 1919 году VIII съезде партии говорилось, что комиссары в армии являются не только прямыми и непосредственными представителями Советской власти, но и прежде всего носителями духа партии, ее дисциплины, ее твердости и мужества в борьбе за осуществление поставленной цели.

Свое предназначение комиссары гражданской войны выполнили с честью. Немало их полегло на полях сражений, кровью своей и смертью доказав верность высоким и светлым идеалам революции. Они не знали страха, не отступали. И потому враг так ненавидел их, так боялся. Волей и мужеством партии и ее комиссаров наша армия закалилась в боях, окрепла политически.

Когда же перед ней встала новая задача — охранять мирный труд строителей социализма, она укрепилась и командными кадрами. Теперь командиры вырастали из среды рабочих и крестьян, были людьми сознательными, идейно зрелыми и преданными Советской власти. Большинство из них являлось членами партии большевиков. Все это вызвало необходимость введения в армии единоначалия, а комиссарам придавались чисто политические функции. Именовать их стали по-иному: помощники командиров по политической части. Но и в новой для себя должности они по-прежнему страстно и убежденно несли в массы бойцов слово партии, ее идеи, ее задачи.

Когда над нашей Родиной нависла новая смертельная опасность, был возрожден институт комиссаров. Эта мера была предпринята для того, чтобы в час грозных испытаний, как и в гражданскую войну, еще глубже, активнее и целеустремленнее велась среди воинов политическая работа, чтобы политработники, как отмечалось в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 16 июля 1941 года, «не ограничивали свою работу пропагандой, а взяли на себя ответственность и за военную работу на фронтах». В «Положении о военных комиссарах Рабоче-Крестьянской Красной Армии» говорилось: «Военный комиссар является представителем партии и правительства в Красной Армии и наряду с командиром несет полную ответственность за выполнение войсковой частью боевой задачи, за ее стойкость в бою и непоколебимую готовность драться до последней капли крови с врагами нашей Родины и с честью отстаивать каждую пядь советской земли».

Как и в гражданскую войну, в грозном 1941-м комиссары встали в первые ряды защитников Родины.

Как и в гражданскую, они со всей страстью и убежденностью коммунистов, политических бойцов партии, несли в солдатские массы слово правды, веру в победу над врагом.

За несколько недель до нападения на Советский Союз Гитлер решил посвятить руководителей германской армии в подлинные цели нацизма. Начальник генштаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Гальдер записал слова фюрера:

«Борьба с Россией. Уничтожение большевистских комиссаров…»

Это было 30 марта 1941 года. А 6 июня во исполнение этого указания фюрера в войска вермахта последовала зловещая «Инструкция об обращении с политическими комиссарами». Она предписывала:

«…В этой войне по отношению к политическим комиссарам нельзя допускать пощады и учитывать принципы международного права… С ними нужно расправляться быстро и безо всякого…» И если случалось, что в руки фашистов попадал политработник (гитлеровцы всех политработников считали комиссарами), они уничтожали его в первую очередь. Комиссарам не было от врага пощады. Да они ее и не просили, считая высокой честью умереть за родную советскую землю.

Наравне с командирами военкомы руководили подразделениями в бою. Когда погибал командир, комиссар вставал на его место и продолжал командовать ротой, батальоном… И нередко после боя военком, уже по приказу свыше, становился боевым командиром подразделения, части.

О мужестве комиссаров написано немало книг, сложено много стихов и песен. Их имена помнит и свято чтит народ, на их подвигах воспитывается молодежь. «В историю Великой Отечественной войны, — писала о них «Правда», — как одна из славных и почетных фигур войдет фигура политрука с автоматом в руках, в маскировочном халате и каске, идущего впереди и увлекающего за собой бойцов к возвышенной и благородной цели — разгрому гитлеровских фашистов и освобождению своего Отечества…»

По роду службы мне и после войны придется общаться с армейскими политработниками. И я буду ловить себя на мысли, что ищу в них сходство с комиссарами военных лег: в их делах и поступках, в их отношении к своим обязанностям, в их идейно-нравственном облике. Я буду искать в них сходство с полковым комиссаром Ефимом Фоминым, стойко принявшим с бойцами своего полка первый удар врага у стен легендарной Брестской крепости, с политруком Василием Клочковым, с горсткой бойцов преградившим путь фашистским танкам у подмосковного разъезда Дубосеково, с комиссаром нашего танкового полка старшим политруком А. Л. Ивановым, в трудную минуту боя воодушевлявшим танкистов своим мужеством, с политруками рот А. И. Евстигнеевым, И. И. Усатым. Буду сопоставлять их со многими другими комиссарами, с которыми меня свела судьба на дорогах войны.

Конечно, тогда, после победы, будут иные, мирные условия деятельности войск, другой, более совершенный уровень развития военной техники и оружия. И все же замечу: есть у политработников послевоенной поры сходство с комиссарами огненных лет! Та же партийная страстность, честность, одержимость в достижении высоких и благородных целей, та же готовность, если грянет бой, стать впереди бойцов и, презирая смерть, повести их к победе.

А тогда… Тогда я шел из штаба бригады, мысленно повторяя слова, сказанные начальником политотдела: «Комиссаром, брат, быть непросто. Обязаннностей много, ответственность большая, а привилегия одна — быть первым в бою, вести людей в бой за правое дело партии…»

Итак, я шел в свой (так, во всяком случае, я его уже про себя называл) батальон. Он располагался за городом.

Палатку штаба батальона отыскал быстро. Вошел.

— Явился наконец! — Таким возгласом встретил меня комбат капитан Григорий Самсонович Коган, не дав, как говорится, и рта раскрыть. — А то еще утром доложили: комиссар, мол, твой прибыл. Ну, я ждал, ждал… Уже и подумывать стал, что кто-нибудь тебя на полпути перехватил, сосватал.

Поздоровались. Окинули друг друга изучающими взглядами. Комбат высок, строен, черноволос. Энергичное лицо, простые манеры. Не знаю, каким я ему показался, но, во всяком случае, внешне он проявил самое неподдельное радушие.

— Теперь порядок, — подытожил Коган, узнав, что фашистов я уже видел. — Комиссар на месте, можно и воевать. А в бой нам, чувствую, придется вступить не сегодня завтра. Сам видишь, Гитлер вот-вот к Москве подойдет. Так что знакомься с людьми, входи в курс дела…

Входить в курс дела пришлось в обстановке довольно сложной. С утра до вечера, с недолгими перерывами, батальон занимался боевой учебой. Сколачивались экипажи, командиры учили их тому, что потребуется в схватке с сильным и жестоким врагом.

Главным предметом обучения была тактика танкового батальона в наступлении, в обороне. Учились вождению и стрельбе, окапыванию, организации системы огня, взаимодействию с пехотой, артиллерией. Изучали и материальную часть танков, вооружение. Многочасовые занятия, конечно, изматывали людей до предела, но никто на усталость не жаловался. Люди переносили трудности с какой-то деловой сосредоточенностью.

Народ в батальоне подобрался толковый: фронтовики, уже знавшие почем фунт лиха, недавние рабочие московских, горьковских, ивановских заводов и. фабрик. Немало в батальоне было и членов партии, кандидатов в члены ВКП(б), комсомольцев. Все горели желанием идти в бой, остановить ненавистного врага.

Уже на второй день моего пребывания в батальоне мы с Г. С. Коганом решили, что комиссару надо выступить перед личным составом. До мельчайших подробностей помню свое первое выступление перед строем батальона. Очень хотелось, чтобы с первых же слов между мной и людьми установилась та прочная связь, которой требовала от нас, комиссаров, партия.

Сначала, конечно, волновался. Но когда заговорил о том, что я видел на фронте, о том, как сражались под Лепелем танкисты 17-й дивизии, то почувствовал напряженное внимание людей. И понял, что в их сердцах сейчас то же самое, что и в моем. На призыв отдать за нашу Родину, за Москву все силы, а если понадобится и жизнь, строй ответил громкими аплодисментами. И они, как и слова комбата, тихо сказавшего: «Молодец, комиссар!», были для меня высшей наградой.

…Приказ на погрузку пришел под вечер. И сразу же лощина огласилась мощным гулом двигателей. Грузились в темноте, скрытно, без огней. Пока никто точно не знал, куда поедем. Да это нас не очень-то и волновало, потому что все знали главное: едем на фронт. А раз так, то не все ли равно, близ какого городка, деревни или речушки преградим путь рвущимся к Москве гитлеровцам.

А в то, что преградим, не сдадим врагу столицу, верили крепко.

Глава третья. Огнем и броней

Времени в дороге было в обрез. И все же, следуя в эшелоне, мы, командиры и политработники, не ограничивались лишь чтением людям сообщений Совинформбюро да фронтовых материалов из газет. То и дело возникали разговоры вокруг фронтовых событий. Мы вместе размышляли о пережитых нашей страной месяцах войны, высказывали предположения на будущее. И каждый сердцем чувствовал: надвигается еще более серьезная опасность — фашистские стратеги задумали что-то новое, решающее для них.

Так оно оказалось и на самом деле. Позже узнаем, что Гитлером был принят план операции «Тайфун». Даже кодовое ее название предполагало мощь, быстроту, натиск, большую разрушительную силу и слепую жестокость удара, который должен был, как намечалось, смести советскую столицу с лица земли.

…Наш эшелон долго кружил вокруг Москвы. Была ночь — темная, осенняя. В той стороне, где находился город, время от времени небо озарялось короткими вспышками, раскачивались лучи прожекторов, в черном небе длинными строчками тянулись светлячки трассирующих пуль, слышались приглушенные расстоянием взрывы.

Мы стояли у открытых дверей теплушек и вглядывались в сырую октябрьскую ночь. Холодный встречный ветер задувал внутрь, выгонял из вагонов остатки тепла, жестко бил в лица, но никто не отходил от дверей. Каждый ловил взглядом далекие всполохи, как бы пытаясь по ним распознать, что же происходит там, в нашей родной столице.

Разгружались в километре от Можайска, прямо в чистом поле. Незадолго до прихода нашего эшелона этот город, видимо, бомбила фашистская авиация — в центре его стояло зарево: там что-то горело.

Мы торопились. Был приказ разгрузиться за два часа.

— Быстрее, быстрее!.. — покрикивал капитан Г. С. Коган, появляясь то у одной, то у другой платформы. И было удивительно, что его несильный, с хрипотцой от простуды голос танкисты различали даже сквозь гул моторов и начинали действовать еще проворнее.

Ко мне подошли политруки рот, доложили о том, что в ротах все нормально: никто дорогой не потерялся, настроение у личного состава боевое.

Это хорошо, что боевое. С таким настроением легче идти на врага, особенно еще не обстрелянным новичкам.

Из политруков мне особенно приглянулся Иван Иванович Усатый — человек уже немолодой, степенный. Он обстоятельно рассказал, какая партполитработа проделана в его роте за время следования эшелона, назвал всех, с кем беседовал. Добавил, что в подразделении имеется полнокровная партийная организация, коммунисты служат для всех примером.

— Когда выгрузились, ночь была в самом разгаре. Темень — хоть глаз выколи. А у нас строгий приказ — полная маскировка: чтобы ни огонька, ни искорки. Для курящих — сплошная мука.

Собрали командиров рот в одной из автомашин с крытым кузовом. Здесь комбат приказал достать карты и, подсвечивая слабо горевшим фонариком, поставил задачу.

— Будем идти вот по этой дороге на Уваровку, — сказал он вполголоса и повел острием карандаша по тонкой извилистой ниточке, обозначавшей на карте предстоящий путь, — там получим приказ на дальнейшие действия…

До Уваровки добрались благополучно. Уже начало светать; кругом стояла белесая туманная морось. Это было нам на руку, так как при такой плохой видимости вряд ли появятся фашистские самолеты.

Дозаправили танки горючим, осмотрели и привели в полную готовность вооружение, пополнили боекомплекты. Экипажам выдали сухой паек. Накормили личный состав горячим обедом. Наскоро перекусили сами, так как комбат торопился — его вызывали в штаб бригады. Дав указания начальнику штаба о дальнейшей подготовке личного состава к боевым действиям, комбат сел в машину и уехал.

Командиром бригады подполковником Дружининым была поставлена задача: батальону совершить марш в сторону Гжатска в готовности из района западнее Крутицы вступить в бой с передовыми частями противника, обеспечить развертывание бригады для боя. Конкретных данные о противнике не было, не было и соседей — бригада оказалась единственной на направлении Минской автострады.

Из разговора с Коганом стало известно, что задачу на боевые действия бригады поставил лично начальник оперативного отдела штаба Западного фронта генерал-лейтенант Г. К. Маландин. Она сводилась к следующему: 18-й танковой бригаде с рассветом 9 октября нанести удар в направлении на Гжатск, Волосово, уничтожить противника, выдвигающегося на восток по автостраде Минск — Москва. В дальнейшем выйти на соединение с частями 16-й армии в районе Туманова. Для последующих действий задачу получить от командующего 5-й армией.

В назначенный район добрались затемно. Там, в редких окопчиках, оказалась наша пехота. Издали пехотинцы кричали нам:

— Танкисты, вы надолго?

Кто-то из наших откликнулся:

— Пока фашиста не разобьем.

— Ну, дай-то бог! Только ведь и он бьет — не мажет…

Голоса у пехотинцев злые, усталые.

— Расставляй, комиссар, танки, а я пока схожу к пехоте. Выясню, что у них и как, да и взаимодействие организую, — сказал комбат.

Вернулся он вскоре. Мрачно сообщил:

— Их тут мало. Остатки из разных частей. За два дня пятый рубеж обороны занимают. И сейчас собираются отходить…

— Да куда ж еще отходить?! — недоуменно воскликнул наш начальник штаба старший лейтенант Л. Л. Райгородский.

Комбат лишь молча пожал плечами.

Танки мы рассредоточили по фронту, укрыв их в жидких рощицах позади пехоты. Справа, почти совсем рядом, проходило Можайское шоссе. Мы прислушивались к гулу прифронтовой жизни и в глубине души чувствовали, что здесь и для нас скоро начнется жестокая, кровопролитная борьба за каждый километр этой подмосковной дороги.

Хлопоты по оборудованию позиции батальона закончились далеко за полночь. Люди устали, им нужен был хотя бы короткий отдых, тем более что уже утром, по всей вероятности, предстоял бой. Разрешив экипажам отдыхать посменно и строго-настрого приказав охранению быть все время начеку, мы с комбатом забрались в сооруженную наскоро палатку в надежде хоть немного обогреться. Но и здесь было не теплее. Одно хорошо, что не донимал ветер.

— Связь с полком есть? — спросил Коган склонившегося тут же над картой начальника штаба.

— Неугодов со своими людьми делает, — ответил Райгородский. — Вот-вот должен подключить нас к КП.

Коган устало прикрыл глаза, привалился к стенке и уже сквозь дрему заметил:

— Начальник связи у нас надежный. Сделает… доложит… — И затих.

Примерно минуты через две стоявший на ящике из-под снарядов телефон слабо запищал. Я взял трубку. Звонил командир полка подполковник А. Г. Курелин.

— Все закончили? — Голос его звучал глухо и, казалось, с трудом прорывался к нам.

— Так точно, — ответил я. — Согласно поставленной задаче.

— А почему не докладываете?

— Только что связь установили, товарищ подполковник…

— Ну ладно. — Тон у командира полка стал мягче. — Ваша задача прежняя: не пропустить фашистов в сторону Можайска. Так и передай Когану. Он-то где?

— Здесь… сидит вот… — замялся я: жаль было будить Григория Самсоновича.

— Ладно, пусть посидит.

Подполковник Курелин меня понял: было слышно, как он сказал там кому-то, может быть комиссару полка: «Умаялся комбат, дремлет…»

— Вы учтите, — продолжал комполка. — Если гитлеровцы пробьются в Гжатск, они сразу же хлынут дальше. Судя по всему, на чью-то поддержку в ближайшие два-три дня нам рассчитывать нечего. В общем, смотрите там. Мы с комиссаром на вас возлагаем большие надежды. И комбриг это же просил передать…

— Ясно, товарищ подполковник. Постараемся.

На этом наш разговор закончился. Но только я положил трубку, как Коган зашевелился и открыл глаза.

— Я что, спал? — удивился он и стал меня упрекать: — Ты почему не разбудил?

Вместо ответа рассказал ему о разговоре с командиром полка. Григорий Самсонович озабоченно выслушал, вздохнул:

— Ну что ж, будем, как говорится, стоять не на живот, а на смерть. — Посидел, подумал и стал пробираться к выходу. — Пойдем, комиссар, поближе к танкам. На вся* кий случай…

Оставив в палатке начальника штаба, мы пошли к своим машинам. У танка командира бросили на мокрую землю две охапки колючего лапника, легли на него, накрылись задубелым, как фанера, брезентом. Полежали — не спится, хотя глаза и ноют от усталости. Слышу: заворочался комбат, закряхтел. Наконец не выдержал, попросил:

— Подвигайся поближе, комиссар. Может, друг от друга согреемся. А то зуб на зуб не попадает.

Действительно, холодина ужасная. А тут еще и сверху сеет. Прижались спина к спине, через некоторое время почувствовали, что вроде теплее стало. Но не спим, обсуждаем создавшуюся на фронте обстановку, возможный сегодняшний бой.

* * *

Едва забрезжил рассвет, Григорий Самсонович с явным облегчением вылез из-под брезента. Я последовал его примеру. И вовремя мы это сделали, потому что минут через пять с западной стороны послышалась автоматная стрельба.

Подбежал командир взвода лейтенант А. Р. Колодяжный, доложил:

— Товарищ капитан, фашисты! Наткнулись на наше охранение.

— Вот они и явились, — зло сказал Коган и спросил Колодяжного: — Много их?

— Вероятно, до роты, но точно не знаю — туман…

В самом деле: висит сплошная белая муть, сквозь нее попробуй-ка что-либо разглядеть. Однако там, где располагались окопчики нашей пехоты, уже маячили какие-то неясные силуэты. И оттуда тянулись длинные строчки трассирующих пуль.

— Куда же наша пехота девалась? — недоуменно спросил подбежавший старший лейтенант Райгородский.

До выяснений ли сейчас, куда подевалась пехота. Может, действительно получила приказ на отход. Плохо вот только, что без предупреждения.

— Ну что, комиссар, начнем? — Коган решительно надвинул на голову шлемофон и побежал к своему танку, скомандовав на ходу:

— К бою!

Тотчас захлопали крышки башенных люков, рощица огласилась гулом моторов.

Я занял место наводчика в танке, командиром которого был Резван Магомедов, подключился к рации. И в ту же минуту услышал в наушниках:

— «Сосна», я — Первый. Вижу до роты противника… Это комбат докладывал на КП полка. Оттуда коротко ответили:

— Уничтожайте!

Сквозь шум эфира донеслась команда Когана:

— Вперед! По фашистам — огонь!

Танки вымахнули из рощицы, дружно ударили из пулеметов. Через триплекс хорошо видно, как заметались расплывчатые фигурки в ненавистных серо-зеленых шинелях: одни успевали раствориться в тумане, другие, получив заслуженную порцию свинца, падали.

— Дави гадов! — снова послышался в наушниках голос комбата.

— Правее! — крикнул я механику-водителю, увидев, как с десяток гитлеровцев метнулись к вырытой особняком и замаскированной елочками траншее. Тридцатьчетверка наскочила на нее, крутнулась на месте, запахивая. «Это вам за Лепель и Оршу, за Смоленск и Соловьевскую переправу!» — мелькнула у меня мысль.

В те горячие минуты боя трудно было разобрать, сколько фашистов перед нами: рота или батальон. Мы просто видели перед собой врага, атаковавшего пока еще налегке, без танков и артиллерии, нагло и открыто, упивавшегося собственной, как ему казалось, неуязвимостью, силой и победами, приведшими его сюда, на подмосковную землю. Он шел без опаски, видимо уверовав, что дорога на Москву для него открыта, что пройдет он по ней так же легко и свободно, как ходил до этого по дорогам, ведущим в столицы многих европейских государств.

Мы же знали, что позади нас пока никого нет, что резервы еще на подходе, а значит, надеяться не на кого, кроме как на самих себя, и поэтому с особым ожесточением громили ненавистного врага.

Преследование противника шло полным ходом, когда впереди, на опушке леса, вдруг как из-под земли вынырнули несколько броневиков. Видимо, и те, кто был в броневиках, тоже не ожидали встретить здесь наши танки. Во всяком случае, с минуту они как бы в растерянности суетились на опушке, не решаясь ни назад повернуть, ни продолжать идти вперед. Но вот в их движении наметился какой-то порядок. Броневики стали разворачиваться в боевой порядок, подчиняясь чьей-то команде, затем ударили из пулеметов по танкам. По броне защелкали пули. Но разве тридцатьчетверку этим возьмешь!

К броневикам рванулись несколько наших танков…

— Товарищ комиссар, пушки! — услышал я голос наводчика Магомедова, оказавшегося в этом бою в качестве наблюдателя. — Справа, на самой дороге!

Во фланг нам здоровенные немецкие битюги волокли две упряжки. Пока еще только две, а там неизвестно, сколько их будет. Главное сейчас не дать этим двум занять огневую позицию и сделать хотя бы по одному выстрелу.

Доложил комбату. Тот в ответ крикнул что-то неясное. Видимо, не понял или был слишком увлечен боем.

А битюги уже сделали резкий поворот, пушки отцепили, около них засуетилась прислуга.

Кричу механику-водителю:

— Отверни вправо! Скорость прибавь! — И заряжающему: — Осколочный!

Танк крутнулся на правой гусенице и понесся не прямо к пушкам, а в сторону, как бы в обход, к ближней окоемке леса. Расчет был такой: фашистские артиллеристы вряд ли сразу кинутся бить по идущему особняком танку, который к тому же и непонятно куда повернул — то ли делает отвлекающий маневр, то ли отступает. Они, конечно, в первую очередь поведут огонь по основной массе танков: там у них больше шансов послать снаряды строго по назначению.

Первый мой выстрел оказался неудачным: снаряд разорвался с недолетом. Сказались, конечно, спешка и малоопытность в работе с вооружением тридцатьчетверки. И все же гитлеровцы сразу почувствовали опасность с нашей стороны. Они проворнее забегали у орудий, одно из них стало разворачиваться для ведения огня по моему танку. Ну теперь — кто кого упредит.

Второй наш снаряд лег как раз между орудиями. Испуганно шарахнулись в сторону битюги. Прислуга приникла к земле, спасаясь от осколков.

— А-а, не нравится?!

Это, перекрывая гул мотора, с радостным, возбуждением кричал механик-водитель. И наша машина еще быстрее рванулась к вражеским пушкам.

Расстояние до них стремительно сокращалось. Механик-водитель выжимал из мотора, казалось, все, на что тот был способен. Танк буквально летел вдоль опушки к дороге, и гитлеровцы, так и не успев сделать ни одного выстрела, боясь быть раздавленными, кинулись от своих орудий в разные стороны. Некоторые из них тут же попали под огонь нашего пулемета.

И вот уже резкий, со звоном по всему корпусу, удар, скрежет. Одна пушка расплющена, вдавлена в землю многотонной массой танка. Потом вторая…

А бой продолжался. Едва батальон уничтожил первую группу гитлеровцев, как со стороны Гжатска появилась еще одна — тоже с бронемашинами. И снова фашисты, не успев развернуться, сразу же попали под огонь наших танков.

Азарт боя был велик, поэтому мы с Коганом то и дело напоминали по рации командирам рот об осмотрительности. Хотя, честно говоря, нас и самих подмывало броситься очертя голову вдогонку бежавшему в панике врагу и крушить, крушить его до тех пор, пока хватит горючего и боеприпасов.

Преследуя гитлеровцев, мы довольно далеко оторвались от того леска, который занимали до боя. А рота, действовавшая на левом фланге батальона в непосредственной близости от шоссе, вообще выскочила чуть ли не под самый Гжатск. И теперь ее танки носились уже по тылам врага, вдавливая в осеннюю грязь все, что попадалось им на пути. Время от времени командир этой роты старший лейтенант Алексей Малинин далеким, доносившимся будто из-за тридевяти земель голосом докладывал нам по рации:

— Обнаружили несколько автомашин с пехотой! Атакую!.. Вижу бронетранспортер! Уничтожаю огнем с ходу!..

Коган ругался:

— Немедленно возвращайся, черт тебя возьми!

Но ругался скорее для порядка, не зло, потому что видел: рота делает хорошее дело. Комбат и сам, наверное, хотел бы быть сейчас на месте Малинина.

Когда с тылами передового отряда фашистов было покончено, рота Малинина в полном составе присоединилась к батальону.

— Ты почему сразу не выполнил мой приказ? — спросил Коган ротного, глядя на него, как на нашалившего мальчишку.

— Ей-богу, товарищ капитан, никакой возможности остановиться не было. Гляжу, лезут и лезут. И морды у них наглые, — оправдывался Малинин, в то же время сияя возбужденной улыбкой.

— Оторвался от батальона… А если бы они тебе засаду устроили?

— Да что я — маленький, что ли? Я же в такие места не лез. Я их на голом месте встречал, — чувствуя, что комбат отходит, снова заулыбался Малинин.

Примерно в середине дня наконец-то установилось затишье. Гитлеровцы пока не предпринимали новых попыток продвинуться по шоссе. Но чувствовалось — пауза будет недолгой.

Не теряя времени, мы с Коганом собрали батальон, выяснили потери. Один наш танк от прямого попадания сна* ряда в моторное отделение сгорел, был ранен командир взвода лейтенант А. Р. Колодяжный. Выяснилось, что это ранение он получил по своей неосмотрительности: во время боя высунулся из танка и, не обращая внимания на огонь врага, разряжал свой ТТ в мечущихся у шоссе фашистов.

— Зря головой рисковал, — упрекнул я Колодяжного.

— Как же зря, товарищ комиссар? — удивился тот. — Я же из пистолета троих уложил. Точно!

Комбат доложил на КП полка обстановку. Подполковник А. Г. Курелин, выслушав его, уточнил некоторые детали боя, посоветовал вернуться на прежние позиции: они в тактическом отношении более выгодны, да и оторванности от других подразделений не будет.

— Там заправитесь, пополните боекомплекты, — сказал в заключение подполковник. — А нынешний ваш бой — это только затравка. Противник вот-вот подтянет свои главные силы. Они у него уже в Гжатске. Так что готовьтесь…

Гжатск… Последний город на смоленской земле…

Каждый город, каждую деревушку оставляли мы с болью и кровью. И чем ближе подходил к Москве враг, тем больше было и крови, и боли, тем сильнее становилась ненависть к врагу.

И вот — Гжатск… Для нас он был тогда не только частью родной советской территории. Этот город являлся еще и очень важным стратегическим пунктом, взятие которого значительно облегчало гитлеровцам продвижение на Москву.

И мог ли кто-нибудь из нас тогда знать, что пройдет немногим менее двадцати лет, и о нем, этом небольшом смоленском городке, заговорят во всем мире. Он станет знаменитым: ведь именно отсюда, из Гжатска, начнет свой жизненный путь первый космонавт Земли, гражданин нашей страны, который совершит выдающийся подвиг, потрясший все человечество.

Ну а пока… Пока за Гжатском начиналась земля московская…

— И готовьтесь как следует, — повторил командир полка.

— Ясно, — ответил Коган. — Приготовимся так, что фашисту тошно станет.

— Ты, капитан, сегодняшней победой очень-то не хвались, — осадил его подполковник Курелин. — Тебе сегодня просто повезло. Танков-то на твоем участке не было? Но было. А на других были… Вот комиссар к вам скоро приедет, расскажет…

Бойцы и командиры отдыхали, а я решил пройтись по экипажам. Ведь не все в батальоне знали, как дрался с фашистами старший лейтенант Алексей Малинин. А рассказать об этом следовало. Значение таких бесед, даже просто сообщений трудно переоценить во время войны. А в первый ее период — в особенности. Полоса неудач на фронтах не сломила моральный дух наших бойцов и командиров, но породила у некоторых из них нездоровое отчаяние, стремление ценою собственной жизни добиться хотя бы мизерной победы над врагом. И сообщение о том, что фашистов можно и нужно бить иначе, не с отчаянием смертников, а с трезвым расчетом, умело, было очень важно для людей.

Именно в таком примерно духе я и рассказал бойцам о подвиге воинов роты старшего лейтенанта Алексея Малинина. Подчеркнул, что многие танкисты этого подразделения будут представлены к государственным наградам. И читал в глазах слушавших меня людей решимость, видел твердость, веру в неизбежную победу над врагом.

Едва я закончил беседы в экипажах, как в расположение батальона прикатил броневичок. Из него вышел комиссар полка старший политрук А. Л. Иванов. Среднего роста, светловолосый, подвижный. У Алексея Лазаревича озабоченное лицо, но глаза живые, быстрые.

— Неплохо вы сегодня повоевали, молодцы, — сказал он, энергично пожимая нам руки. — Самое главное — дали фашистам понять, что «зеленую улицу» на Москву никто им не откроет.

— А как там второй батальон, как пехота? — поинтересовался старший лейтенант Л. Л. Райгородский.

— У них дела были потруднее…

Комиссар полка рассказал, что с утра на позиции второго батальона, которым командовал капитан Г. Е. Пелевин, навалились танки противника. Их было около десятка, и они поначалу шли вдоль дороги. Но потом вдруг взяли севернее, решив, видимо, выйти батальону во фланг. Пелевинцы встретили врага залповым огнем из засады. Две машины гитлеровцев задымили. Однако фашисты вскоре поняли, что имеют дело не с грозными KB и тридцатьчетверками, а всего лишь с легкими Т-26, и пошли вперед еще напористее.

Наши танкисты подбили еще одну вражескую машину. Это наконец-то отрезвило гитлеровцев, они начали поворачивать назад. Но тут им на помощь подоспела артиллерийская батарея, и бой принял еще более напряженный характер. В ходе его 2-й батальон понес значительные потери, но все-таки не отступил с занимаемого рубежа.

Нашей пехоте, как рассказал комиссар полка, тоже пришлось несладко. Прибыв из Владимира позже танкистов, она свои позиции занимала спешно, темной ночью и, конечно, как следует подготовиться к бою не смогла. На ее позиции противник шел в открытую, нагло и самоуверенно. И батальон капитана Г. Р. Одиненко вынужден был несколько раз подниматься в контратаки. Он тоже понес ощутимые потери.

— Выходит, у нас сегодня были цветочки, а у других уже и ягодки поспели, — выслушав Иванова, заметил Коган.

Поговорив с нами еще некоторое время, комиссар полка предложил мне:

— Пойдем, Иван Семенович, к экипажам. Я тут несколько свежих газет прихватил. В них, правда, радостною пока еще мало напечатано, но все равно пусть почитают.

Газеты сразу пошли по рукам. Танкисты читали их жадно, словно стараясь между строк тревожных сообщений с фронта найти признаки будущей победы.

— Положение, товарищи, и на самом деле тяжелое, — заговорил комиссар полка, видя, что люди ждут от него более полного рассказа о сложившейся обстановке. — Враг захватил Орел. Брянск, Юхнов… В районе Вязьмы идут ожесточенные бои. Сегодня передовые части сорокового моторизованного корпуса немцев ворвались в Гжатск. Вы сами понимаете, что это значит… — Иванов внимательно оглядел потемневшие от пороховой гари и усталости лица танкистов и продолжил: — Против нас идут эсэсовцы. Это отчаянные головорезы. Но сегодня вы сами убедились, что и они могут драпать без оглядки. Так иди нет?

— Еще как драпают! Только пятки сверкают.

— Он хоть и эсэс, а все одно смерти боится…

— Да еще на чужой земле. Это нам умирать не боязно, земля-то, своя, родная.

— Умирать не надо, — возразил комиссар полка. — А нужно так бить врага, чтобы самому живым остаться. Ведь враг силен, драться с ним придется долго и жестоко. Вот сейчас на его пути встала наша бригада. Соседей у нас немного, а за спиной и вовсе никого пока нет. И если сдрейфим, то фашисты прорвутся к Москве. Так неужели мы это допустим?

Опять раздались голоса:

— Дальше-то и пускать некуда…

— Споткнется. Мы ему здесь подножку подставим…

Мы с комиссаром полка слушали эти слова, и душа радовалась: хороший у нас народ, крепкий, выстоит в бою, не дрогнет.

— Я вот что думаю, товарищ комиссар, — сказал политрук роты И. И. Усатый. — Ведь если что, народ проклянет нас. На все века позор нам будет.

— Верно, Иваныч! — поддержали политрука танкисты. — Нам этого позволить никак невозможно.

Вроде и короткий состоялся разговор, а отдача от него большая: люди прониклись еще большей решимостью стать на пути врага твердо, непоколебимо.

* * *

Остаток дня ушел на приведение батальона в порядок. Мы дозаправляли танки, пополняли боекомплекты, чистили вооружение, проверяли техническое состояние машин. Последнее нас особенно беспокоило, так как в осеннюю непогоду чаще всего могли случиться поломки.

Исправность каждого танка лично проверял помпотех батальона И. А. Сечной, человек немногословный, но настолько преданный своему делу и так всегда занятый им, что ни на что другое у него просто не оставалось времени. Он был мужественным, бесстрашным человеком. Мог, например, невзирая на свист пуль и осколков, помчаться к подбитому танку и прямо на поле боя помочь экипажу вернуть его в строй. Если же это было невозможно, то организовывал эвакуацию танка в тыл. И там без сна и отдыха копался вместе с ремонтниками в разбитой машине, восстанавливая ее в самый короткий срок.

Все мы знали, что Иван Антонович имеет богатый боевой опыт. Он был участником советско-финляндской войны, еще в тот период награжден медалью «За отвагу». О нем впоследствии в батальоне пойдут легенды, но сам Сечной как-то признался мне: «Ты думаешь, что мне все равно: остаться в живых или погибнуть? Не-ет, брат! Я еще хочу после войны своих курских соловьев послушать… А под пули я бегу потому, что, как увижу наш покалеченный танк, у меня сердце кровью обливается».

…Под вечер в хмуром осеннем небе появился вражеский самолет-разведчик. Он сделал несколько широких кругов, но задержаться над нами ему не дали открывшие огонь зенитчики дивизиона старшего лейтенанта А. С. Легостаева.

— Все равно теперь натравит свору гончих, — заметил начальник штаба, провожая взглядом быстро удалявшуюся «раму».

— Сегодня вряд ли, — возразил ему Коган. — Ночь на дворе. Скорее всего, пожалуют завтра с утра.

— А нам сейчас самое время подкрепиться, — сказал подошедший начальник связи батальона старший лейтенант А. П. Неугодов. — Тем более что и кухня тут как тут.

Действительно, на дороге показалась наша батальонная полевая кухня, еще издали запахло щами и упревшей кашей. Повар, красноармеец Чеботарев, облаченный в чистую белую куртку, надетую прямо поверх ватника, облюбовал высокую разлапистую сосну, расположил под ней свое нехитрое хозяйство и, размахивая черпаком, известил всех:

— Айда, хлопцы, ужинать, пока фашиста нету!

С веселым гомоном к нему сразу же потянулись танкисты. А Чеботарев, опрокидывая в их котелки по полному черпаку наваристых щей, приговаривал:

— Ешьте на здоровье, ешьте. А то завтра, может, без горячего придется.

Вполне мирная картина: сидят люди под сосной, перебрасываются шутками и старательно дуют в дымящиеся ложки.

— Не будем от них отставать, — сказал комбат и направился за котелком.

В этот момент к нам подкатил с ног до головы залепленный грязью мотоциклист.

— Связной красноармеец Махлаков, — представился он. — Командиру батальона приказано немедленно прибыть в штаб полка за получением задачи.

— Ничего не поделаешь, — развел руками Коган. — Придется вам подкрепляться без меня…

Через несколько минут его тридцатьчетверка помчалась на КП полка, а мы с начальником штаба, начальником связи и помпотехом батальона занялись каждый своим делом. Мне надо было обговорить с политруками рот темы бесед с личным составом, проинструктировать партийных и комсомольских активистов, посоветовать им более энергично вести работу в экипажах по мобилизации бойцов на решительный отпор врагу…

Комбат вернулся уже затемно. Вылез из танка, усталым движением руки стянул с головы шлемофон, сказал:

— Приказано сменить позицию. Полку занять оборону на рубеже река Алешня, деревня Мальцево. Бригада тоже меняет рубеж.

— Это же ближе к Можайску! — возмутился старший лейтенант Райгородский. — Гитлеровцев еще нет, а мы уже отступаем…

— Приказы, Леонид Леонтьевич, не обсуждаются, — строго сказал Коган. — Сказано сменить рубеж — сменим. А что касается целесообразности приказа, то в этом сомнений никаких нет. Мы одни, как былинка в поле. Нам пока и опереться-то не на кого… Снимаемся немедленно.

Сырой, темный лес вскоре наполнился гулом моторов. Танки двинулись не на запад, а на восток. Но мы не отступали, а просто меняли рубеж, занимая новый, в тактическом отношении более выгодный, чтобы быть ближе к соседям — 19-й танковой бригаде, которая вела бои севернее нас. Словом, пытались собраться в один крепкий кулак. Это делалось для того, чтобы лучше и сильнее бить врага.

* * *

Ночь прошла в хлопотах: мы оборудовали позиции, готовили танки к предстоящему бою. Я обошел все экипажи и вместе с политруками рот поговорил с людьми, еще раз разъяснил им создавшуюся обстановку и стоящие перед ними задачи. Радовало настроение танкистов — боевое, приподнятое. Они все еще были под впечатлением вчерашнего боя и с нетерпением ждали новой встречи с врагом, чтобы бить его без пощады.

Перед рассветом позвонил начальник политотдела бригады старший батальонный комиссар Б. И. Захаров:

— Докладывай, комиссар, что сделано…

Я коротко сообщил о проделанной работе, в заключение заверил:

— Батальон готов бить фашистов.

Борис Иванович засмеялся:

— Ну раз готов, значит, партполитработа проведена на уровне. Сам-то к тридцатьчетверкам привык?

— Вчера уже воевал на них.

— Про вчерашний бой знаю. Донесения читал… — Начальник политотдела немного помолчал, в трубке отдаленно слышался чей-то разговор. Наверно, в политотделе бодрствовал не только Борис Иванович. — Но учти, комиссар, обстановка серьезная. Враг накапливает силы, утром ринется вперед. Вчерашний испуг он вам не простит…

В конце разговора начпо бригады поинтересовался:

— Из дома вестей никаких нет?

— Пока нет. Из Орла родители жены, наверное, эвакуировались, а вот куда — не знаю…

— Думаю, что все будет хорошо. Ты духом не падай.

Утром в батальон доставили газеты. В «Правде» сообщалось о зверствах фашистов на временно оккупированной советской территории. Прочитал это танкистам. Смотрю, в глазах моего механика-водителя сержанта Афанасия Горюнова (однофамильца Горюнова из 34-го полка 17-й танковой дивизии) появились слезы.

— Вы что, Горюнов?

Провел механик-водитель по глазам рукавом, а у самого так желваки на скулах и ходят.

— Так ведь, товарищ комиссар, может, и с моими эти гады так-то. Ну погоди, фашист, дай до тебя добраться!..

Да, все-таки огромная сила воздействия у печатного слова!

Едва стало светать, как нас с комбатом вызвали на командный пункт полка. Дорога туда шла через низкорослый лесок, была сплошь в ухабах, в глубоких колдобинах стояла глинистая жижа, и танк наш выписывал немыслимые зигзаги.

КП полка располагался в небольшой, примыкающей к деревне рощице, насквозь продуваемой сырым осенним ветром. В сарайчике, где расположился командный пункт, тоже гулял ветер, и начальник штаба полка то и дело зажигал фитиль тусклой, часто гаснувшей коптилки.

На КП уже были командиры и комиссары других подразделений. С некоторыми из них я успел познакомиться еще во Владимире. Мы поздоровались, но поговорить не успели: командир полка начал ставить боевую задачу.

— По данным разведки нашей бригады, — сказал подполковник А. Г. Курелин, глядя на лежавшую перед ним карту, — юго-восточнее Гжатска противник сосредоточивает пехоту, танки, бронетранспортеры, артиллерию…

— До двух батальонов пехоты и около двадцати танков, — уточнил начштаба полка.

Курелин согласно кивнул и продолжил:

— Намерения гитлеровцев ясны: выйти на автостраду и устремиться по ней, сметая на своем пути наши подразделения прикрытия. Одним словом, расчистить дорогу для беспрепятственного продвижения своих главных сил, нацеленных на Можайск и далее на Москву.

Подполковник резко провел по карте острием карандаша, показывая предполагаемое направление движения фашистских войск, хмуро оглядел собравшихся. Помолчал, словно давая нам возможность осмыслить услышанное, и заговорил вновь еще жестче, чеканя каждую фразу:

— Комбриг приказал первому батальону в составе двух рот с десантом пехоты выдвинуться вдоль автострады, обойти противника и ударить по нему с фланга и тыла. Но гитлеровцы могут и не пойти по автостраде, а попытаются продвинуться севернее и атаковать правый фланг бригады. Этого мы допустить не можем…

Командир полка подождал, пока начальник штаба в очередной раз зажжет погасшую коптилку, и, отыскав глазами Когана, спросил:

— Вам задача ясна, комбат?

— Так точно! — ответил Григорий Самсонович. — Когда батальону выступать?

— Немедленно. Но не батальону, а двум ротам. Одну оставьте в резерве. В пути к вам должны будут присоединиться курсанты Московского военно-политического училища. Их немного, около роты, но и это подспорье в бою. А вам, капитан Одиненко, — обратился подполковник к пехотному комбату, — с танкистами следует послать самую боевую роту.

— У меня все роты боевые, — вполголоса, но с явной обидой заметил капитан Г. Р. Одиненко, высокий, черноволосый одессит.

— Остальные наши силы будут действовать во втором эшелоне, — не обращая внимания на реплику Одиненко, продолжил Курелин.

Когда он кончил, встал комиссар полка Алексей Лазаревич Иванов.

— Учтите, — сказал он, — мы по-прежнему не имеем достаточной поддержки ни со стороны артиллерии, ни со стороны пехоты. И позади нас почти никого нет. Конечно, командование наверняка принимает меры для того, чтобы не оставить нас на поле боя одних. Но пока над! все же надо надеяться только на свои силы. Так и разъясните бойцам. Пусть знают, какая ответственность лежит на их плечах.

Да, в те тяжелые октябрьские дни, когда озверевший враг изо всех сил рвался к Москве, на плечи ее защитников лег неимоверно тяжелый груз ответственности за судьбу родной столицы.

Уточнив с капитаном Г. Р. Одиненко некоторые детали совместных действий, мы с комбатом отправились к себе. Было уже светло, но солнца не видно: над землей по-прежнему низко висели тяжелые, мрачные тучи. Накрапывал нудный холодный дождь.

— Хоть бы подморозило, — недовольно проворчал Григорий Самсонович. Выбравшись из танка, он сразу же попал в густую тягучую грязь.

Подошел начальник штаба старший лейтенант Л. Л. Райгородский. Доложил, что личный состав горячей пищей накормлен. Всем экипажам выдан на день сухой паек. Боеприпасы загружены полностью, этим делом занимался сам начальник артснабжения полка капитан II. В. Макацуба. Помпотех батальона И. А. Сечной тоже доложил, что танки на ходу, он их проверяя лично. Впрочем, об этом можно было догадаться и по его виду: Иван Антонович с головы до ног в грязи и мазуте, воспаленные от холодного ветра глаза выражали крайнюю усталость.

— Соберите командиров рот, — приказал Коган начальнику штаба. — Да побыстрее.

Пока подходили ротные, мы с Григорием Самсоновичем успели перекусить: котелок стылой каши на двоих да по кружке чуть теплого и оттого совершенно невкусного чая.

Комбат начал ставить задачу командирам рот и взводов, а я поспешил к экипажам. Собрания или митинги проводить было некогда, да и свести воедино весь личный состав не представлялось возможным, поэтому разговор шел накоротке. Я просто разъяснял людям, что бои будут тяжелыми и надо мобилизовать все силы на разгром врага.

— Конечно, постараемся, товарищ комиссар, — говорили в ответ танкисты. — Мы ведь понимаем, что нам никак нельзя пропустить фашиста к Москве.

Такие слова радовали, укрепляли веру в людей.

К штабу батальона вернулся, когда командиры рот уже разошлись.

— Пехоту нам урезали, — сообщил Коган. — Вместо роты прислали взвод. Дружинин перерешил, там в пехоте другая нужда возникла.

— А курсанты?

— Курсанты будут. Звонил Филимонов, сказал, что они где-то на подходе. Присоединятся к нам на маршруте. Так что времени терять не будем. Как говорят моряки, снимаемся с якоря. Сию же минуту. — Комбат легко забрался на броню танка и, став в открытом люке, скомандовал:

— «Сосна», я — «Сосна-один», заводи!

Я тоже поспешил к своему танку. Подключился к рации. Услышал, как один за другим командиры рот докладывали о готовности к движению.

— Вперед! — донесся из эфира голос Когана.

С немногочисленным десантом на броне танки один за другим выползли из рощицы и, подбрасывая вверх тяжелые ошметки грязи, направились вперед по неширокой, сильно разбитой проселочной дороге.

Километров через пять командир дозорной машины лейтенант Николай Отвагин доложил:

— Впереди группа пехоты, движется по нашему маршруту.

— Это курсанты, — с уверенностью сказал Коган.

Да, это были они. Курсантов немного, гораздо меньше роты. Вооружены в основном винтовками. Только несколько человек имели автоматы, да на всю группу приходился один станковый пулемет. Командовал курсантами старший лейтенант — веселый, быстроглазый крепыш. Коган, перебросившись с ним двумя-тремя фразами, дал знак садиться на танки и двигаться дальше.

Все пока шло спокойно. Мы точно выдерживали заданный маршрут. Но неожиданно от командира бригады поступил приказ срочно взять севернее и дальше двигаться с величайшей предосторожностью. Как стало известно, противник, собрав в районе деревень Фролове и Старое крупные силы, намеревается обойти правый фланг нашей бригады.

Мы взяли севернее.

* * *

Миновали стоявший справа от дороги одинокий сарайчик. Тут когда-то была, наверно, пасека или пристанище колхозных пастухов. Дальше, уже слева от нас, начиналась лесополоса — как раз то, что нужно. Лесополоса в некоторой степени скрывала нас от противника, если бы даже тот и появился.

Я открыл планшетку, глянул на карту. До района, где, по данным бригадной разведки, сосредоточились силы гитлеровцев, было еще далеко. Но вдруг с дозорного танка сообщили:

— Слева по курсу противник. Движется по дороге параллельно нам. Большая колонна танков, броневиков, пехоты на автомобилях. Устанавливаю численность…

Значит, торопятся и фашисты. Идут на бригаду не прямиком, а в обход, стараясь зайти во фланг и тогда ударить. А сила у них, по всему видно, приличная.

Запрашиваем Отвагина:

— Сколько танков?

— Пока насчитал двадцать. И около двух батальонов пехоты. Минометная батарея… Еще одна… Батарея противотанковых орудий…

Да, это была именно та группа, о которой говорил командир полка, ставя перед нами задачу. Сейчас на усиление хотя бы одну артиллерийскую батарею. Поставить ее на прямую наводку в лесополосе, и нам бы было веселее. Но где эту батарею возьмешь?..

— Огня пока не открывать, — приказал Отвагину комбат.

Мы фашистов еще не видим, колонна с нами не поравнялась. И они нас, естественно, тоже. А что касается Отвагина, то он, конечно, догадался поставить свой танк в лесополосу, замаскировать его.

Ситуация серьезная. Мы понимаем, что сейчас главное наше преимущество — внезапность удара. Как его нанести? А вот как: одна рота бьет по голове вражеской колонны, другая — по хвосту. Середина же не в счет: на такой дороге автомашинам и танкам развернуться не так-то просто.

Докладывать обстановку на КП полка времени нет. К тому же и радиопереговоры могут засечь, враг тогда обнаружит нас.

Радует, что капитан Г. С. Коган принял точно такое же решение, о котором я только что думал. Он приказал роте старшего лейтенанта А. Малинина подойти ближе к лесополосе и, как только колонна приблизится на расстояние прямого выстрела, обрушить огонь на головные танки врага. По хвосту колонны ударит рота лейтенанта И. Б. Шварцмана. Середину, где в основном грузовики и пехота, командир батальона приказал взять на себя взводу младшего лейтенанта К. И. Ляшенко.

Стоим, ждем. Моторы работают на самых малых оборотах. Вижу, как осторожно приоткрылся башенный люк танка комбата. Коган высунулся из него, обвел взглядом низкое, сплошь закрытое тучами небо. В воздухе, к счастью, было пока спокойно. Потом оглянулся на мой танк, махнул рукой: мол, все в порядке, комиссар. И скрылся в люке.

— Разрешите огонь? — послышался в наушниках голос лейтенанта Николая Отвагина.

— Потерпи, — ответил ему комбат. — Жди общего сигнала.

Общий сигнал — три двойки. Комбат не спешит его подавать. И правильно делает: вражеская колонна еще не поравнялась с нами. Сквозь молодой осинник, на котором сиротливо трепыхались не успевшие облететь пожухлые листья, мы видим, что нас миновала разведка противника. Основные же силы только вытягиваются из-за поворота дороги. Конечно, рано…

Томительно идет время.

Но вот Коган наконец командует:

— «Сосна», я — «Сосна-один»! Три двойки. Вперед!

Ломая хрупкий осинник, наши танки проскакивают лесополосу и вырываются на нескошенное хлебное поле. Сразу же ловим в прицелы борта немецких машин, делаем для залпа короткую остановку, во время которой находившийся на броне десант успевает спешиться, и во вражеские танки один за другим вонзаются наши снаряды. Через триплекс вижу, как задымили два головных танка. Молодец, Малинин, хорошо их пригвоздил! Вспыхнуло несколько машин и в хвосте колонны.

Уцелевшие танки врага стали разворачиваться в нашу сторону. Но сбившаяся на узкой дороге другая техника мешала им. Из горящих грузовиков горохом сыпалась пехота и тут же залегала под пулеметным огнем с наших танков. Да и десант не дремал, разил меткими пулями врагов.

Но вот нашелся и у гитлеровцев тот, кто сумел взять в свои руки управление боем. Паника углеглась, фашисты начали оказывать нам организованное сопротивление. Стали разворачиваться орудия, несколько танков, вырвавшись из давки, открыли ответный огонь. Уцелевшая пехота залегла в кювете и тоже начала отстреливаться.

У нас появились потери. Малинин передал, что один из танков его роты загорелся. Экипаж успел покинуть машину, но механик-водитель тяжело ранен. Второй танк — по номеру вижу, танк лейтенанта Степина — после выстрела с места не сдвинулся, став хорошей мишенью для фашистов. И точно: около него начали рваться снаряды. Крепче прижимаюсь к налобнику прицела, стараюсь найти либо вражеский танк, либо орудие, которое ведет огонь по нашей замершей машине. Но ничего не вижу: мешает дым.

— Товарищ комиссар, — кричит сержант Магомедов, — справа гитлеровцы! Две пушки!

— Спасибо, Резван, вижу.

Ловлю одну из пушек в прицел и, приказав механику-водителю сделать короткую остановку, нажимаю на спуск. Хорошо!

Но снаряды все ближе ложатся у тридцатьчетверки Стенина. И вдруг вижу, как, петляя между разрывами, по полю к остановившемуся танку мчится невысокая коренастая фигурка Ивана Антоновича Сеяного, нашего помпотеха. Вот же отчаянная душа! Ведь погибнет в два счета: здесь от пуль да осколков тесно, а он бежит не пригибаясь. Невольно кричу, чтоб не играл со смертью в кошки-мышки, ругаюсь. Но разве может Сечной меня услышать?

— «Сосна», я — «Урал», доложите обстановку, — донесся сквозь шум эфира чей-то знакомый голос. Я не сразу и узнал, что это запрашивает нашего комбата командир полка.

Коган почему-то ему не отвечает. И тогда это делаю я. Доложил, что в пяти километрах от Фролово ведем бой с противником, указал его силы.

— Потери есть? — спросил Курелип.

— Подбито два наших танка, есть раненые. Среди пехотинцев имеются убитые.

— Вам помощь требуется?

— Пока нет.

— Имейте в виду, у противника на подходе свежие силы. Берегите людей, танки. После боя занимайте прежний рубеж обороны. Фашистов надо во что бы то ни стало остановить.

Между тем бой принимал затяжной характер. Это не входило в наши планы. Вот-вот к гитлеровцам со стороны Гжатска могли подойти более крупные силы и обрушиться на наш батальон всей своей мощью. А мы все еще не могли завершить разгром встретившегося противника. Вражеские танки маневрировали, уклоняясь от наших снарядов, использовали в качестве укрытий подбитые нами машины и вели из-за них ответный огонь. К тому же все сильнее огрызалась и залегшая в придорожном кустарнике пехота.

Предлагаю комбату послать взвод Ляшенко в обход противника со стороны Фролове. Коган соглашается. От боевого порядка батальона отделяются три танка. Дойдя до изгиба лесополосы, поворачивают налево и, описав по полю крутую дугу, устремляются к хвосту вражеской колонны. Гитлеровцы разгадали наш замысел, развернули навстречу этим танкам свои орудия, но мы тоже не дремали, Около орудий заплясали султаны разрывов — это прямой наводкой ударил танк лейтенанта Отвагина.

Маневр взвода младшего лейтенанта Ляшенко склонил чашу весов в нашу пользу. Вражеские танки начали пятиться через кустарник, боясь подставить нам борта. Некоторые из них буксовали и тут же загорались от прямых попаданий снарядов. А вдоль колонны уже мчались тридцатьчетверки Ляшенко, таранили автомашины, сбрасывали их на обочину. Под гусеницы попадали и не успевшие удрать фашисты. Те же, кто кинулся в поле, нашли смерть от метких выстрелов наших десантников…

— Ну что, комиссар, показали мы им кузькину мать? — окликнул меня Коган, когда бой уже затих.

— Да, люди хорошо дрались, ничего не скажешь.

— Надо бы к награде представить, а?

— Надо…

* * *

Да, тот утренний бой мы выиграли. Через несколько дней газета «Известия» в статье «Заслоны» напишет: «10 октября танковые части противника, усиленные техникой и мотопехотой, состоящей из эсэсовцев, сделали попытку охватить фланги и оттеснить части Дружинина. В пунктах Ф. и С. танкисты-разведчики обнаружили сильную группировку противника, движущуюся на север в обход правого фланга соединения. Предвосхитив таким образом маневр противника, Дружинин повел свои танки путем еще более северным, нежели тот, который был избран врагом для обхода, и в свою очередь обошел вражескую колонну, ворвался в Ф., нанес сокрушительный удар по скопившимся здесь немцам. Смяв головной отряд врага, наши стальные боевые машины прошлись своими гусеницами по всему боевому порядку разгоряченных алкоголем, приготовившихся к «триумфальному шествию» фашистов… Отважные советские танкисты вернулись из этого славного боя почти без потерь. Гусеницы их танков, когда они вернулись из боя, были буквально забиты грязными клочьями амуниции истребленных гитлеровцев. В этом бою дружинницы уничтожили до 400 немецких солдат и офицеров, 10 танков, 4 противотанковых орудия, 2 минометные батареи, несколько бронемашин».

Но пришла вторая половина дня…

Мы едва успели пополнить боеприпасы и заправить танки горючим, как над позицией батальона появилась стая «юнкерсов».

— Всем в танки! — скомандовал Коган. — Быстро, быстро!

Я в этот момент как раз направлялся в роту лейтенанта Шварцмана, чтобы с его политруком обговорить вопрос о пополнении рядов партийной организации за счет бойцов, отличившихся в первых боях. До роты я не дошел, а, услышав команду Когана, кинулся назад, к своему танку. И тотчас же над головами раздались до тошноты противный рев «юнкерсов» и нарастающий свист бомб. Краем глаза замечаю рядом канаву. Падаю прямо в грязь. И вовремя: бомбы рвутся неподалеку, со свистом проносятся осколки. А в небе опять нарастает тяжелый вой.

Во время войны мне не раз придется побывать под бомбежками: разные типы самолетов будут неистово кружить над нами и сбрасывать свой смертоносный груз. Но особую ненависть мы будем испытывать к Ю-87. Свои бомбо-штурмовые действия он обычно совмещал с психической атакой: включал для пущей острастки сирену или даже вместо бомб подчас сбрасывал пустые, продырявленные, а потому и ревущие в воздухе бочки, применял другие устрашающие средства. На первых порах это действовало угнетающе. Но потом мы притерпелись, робость некоторых бойцов прошла. Мы стали отвечать «юнкерсам» огнем из всего годного для стрельбы по самолетам оружия. И иногда сбивали их.

…Один за другим входят в пике «юнкерсы». Грохочут разрывы бомб. Появляется желание вскочить и броситься под какой-нибудь танк, стоящий поблизости. Приподнимаю голову и замечаю, что в соседней канавке тоже кто-то есть. Ба! Так это же наш помпотех капитан Сечной. Кричу ему:

— Вы как здесь оказались, Иван Антонович?!

— Так же, как и вы, — отзывается тот. — Бежал в первую роту, да не добежал. — И тут же радостно восклицает: — Ага, сейчас и им перца под хвост подсыплют!

Смотрю в небо. Над «юнкерсами» появляется звено краснозвездных истребителей. Фашистские самолеты, ломая строй, поспешно поворачивают назад. Но не тут-то было! Вспыхивает воздушный бой. Он быстро перемещается на запад, и нам уже не видно, чем же все это закончится. И все-таки появление наших самолетов обрадовало, подбодрило нас.

Выбираемся из своих укрытий, счищаем с ватников грязь. Сечной вполголоса ругается: ему жаль потерянного времени — он ведь торопится в роту по какому-то неотложному делу. Подбегает радист комбатовского танка: капитан Коган хочет срочно видеть меня.

Григорий Самсонович сидит на обломке бревна, внимательно разглядывает вложенную в планшетку карту. Обычно смуглое лицо его на сей раз кажется бледным; широкие брови насуплены. Увидев меня, спрашивает:

— Жив? Слава богу. А вот начальник штаба не уберегся. Ранило его, в медсанбат отправили…

— Как это случилось?

— Да так, — с досадой говорит Коган. — Не успел в танк заскочить, вот осколком и прошило.

Жаль Райгородского. Недолго мы вместе с ним повоевали — всего несколько дней. Но на меня он произвел впечатление человека доброго, отзывчивого и неплохого штабного работника.

Почти рядом с танком комбата замечаю широченную воронку. Выходит, и он тоже был, как говорится, на волоске. Перехватив мой взгляд, Коган машет рукой:

— Пронесло. А вот у курсантов и стрелков хуже. Укрытия они отрыть не успели, попрятались кто где. Сейчас нам доложат.

Подошли командиры приданных нам пехотных групп. У лейтенанта Г. И. Глушко, из батальона Одиненко, рука на перевязи.

— Ранен? — спросил Коган.

— Да нет, ушибло. Камнем…

Старший лейтенант, командовавший курсантами, выглядел бодрым. Форма на нем чистая, аккуратно заправленная, будто он со строевого смотра вернулся.

Оба доложили о потерях в личном составе (они, к счастью, оказались небольшими: два человека убито, пятеро ранено). Оба сказали, что люди настроены по-боевому, что разгром вражеской колонны переживается ими как самая великая радость.

Иначе и быть не могло. Курсанты, наследники славы героических комиссаров гражданской войны, сами будущие комиссары, они и в этом бою дрались дерзко, отчаянно, смело шли на врага, несмотря на то что тот по численности был куда сильнее их. По численности, но не по силе духа, не по стойкости и мужеству. Под стать им были и наши стрелки: они снова рвались в бой.

— Что собираетесь делать дальше? — спросил Когана командир курсантов.

— Что делать? Воевать! — спокойно сказал Григорий Самсонович. — Танки наготове, люди тоже, а боевая задача нам ясна: не дать возможности фашистам обойти правый фланг бригады. Представитель вышестоящего штаба нам сейчас ее уточнит.

Из-за комбатовского танка и в самом деле показался капитан, в котором мы все узнали помощника начальника штаба полка по разведке. Он подошел к нам, поздоровался. И сразу же приступил к делу.

— Мы располагаем данными, что фашисты концентрируют крупные силы танков и пехоты и собираются еще раз попытаться обойти фланги бригады. Дружинин передал, чтобы вы продержались как можно дольше. И без приказа не отходить! Кстати, за нами уже занимают оборону подошедшие части. Надо дать им возможность как следует закрепиться. Так что желаю удачи!

— А как на других участках? — спросил его Коган. — Разведка-то небось все знает…

— Попробуй в этой обстановке разберись, что к чему, — хмуро ответил капитан. — Что же касается новостей, то они прежние: гитлеровцы наступают, под Вязьмой наши части в окружении. Обстановка тяжелейшая…

Но мы уже и сами знали, что в тыл оборонявшимся под Вязьмой войскам 19, 20, 24 и 32-й армий Западного и Резервного фронтов вышла 3-я танковая группа врага. Спустя некоторое время ей на помощь подошла еще и 4-я танковая группа. Они зажали наши армии в плотное кольцо и обрушили на них мощные удары.

Попавшим в окружение советским частям и соединениям было очень трудно. Но они продолжали героически сражаться, сковав боями 28 немецко-фашистских дивизий, не дав им возможности сняться и ринуться на Москву.

В те дни каждый боец и командир делал все от него зависящее, чтобы не допустить врага к столице.

* * *

Передав нам распоряжение командования, помначштаба полка по разведке уехал. Командиры пехотных групп тоже отправились к своим подчиненным, чтобы как следует подготовить их на случай, если оборонительный бой окажется затяжным. А мы с Коганом начали прикидывать, где и как лучше расположить наши танки. Решили отвести их немного назад. Там песок и пологие холмы, за которыми проходила дорога, связывающая нас с районом, занятым остальными подразделениями бригады. Так и сделали: отвели, рассредоточили. Пехота расположилась чуть впереди, начала окапываться.

В горячке дел я совсем было забыл спросить Григория Самсоновича, зачем он меня вызывал сразу после бомбежки. Но комбат сам вспомнил об этом.

— Честно говоря, я просто испугался, когда Райгородского ранило. У одного спросил про тебя — не знает, у другого — не видел… В танке тебя тоже нет. Думаю, не дай бог что с комиссаром. Тогда Курелин с Захаровым голову с меня снимут…

Было видно: Григорий Самсонович лукавил. Не гнева начальства он боялся, а беспокоился за мою жизнь. Водь сдружились мы с ним за эти дни, сроднились.

Не успели танкисты и пехота оборудовать свои позиции, как опять налетели вражеские самолеты. Правда, в первом заходе фашисты высыпали бомбы туда, где мы, были чага полтора назад. Потом, видимо, разглядели, что бьют по пустому месту, стали в круг и начали разыскязать нас. Нашли быстро: мы еще не успели как следует замаскироваться.

Экипажи укрылись в танках. Под защитой брони, если не будет прямого попадания, что случается не так уж часто, бомбежка не страшна. Курсанты и стрелки на сей раз успели зарыться в землю поглубже, вот и избежали потерь.

По-моему, самолеты даже не использовали весь свой бомбовый запас. Они явно торопились. Скоро мы поняли почему.

Едва фашистские стервятники улетели, как на занимаемый нами рубеж со стороны Фролова поползли танки. Они еще издали открыли огонь из пушек. Делалось это скорее для острастки, потому что стрельба велась неприцельная, снаряды ложились с большим недолетом.

Мы насчитали десять танков и около батальона пехоты. Поначалу обрадовались: это не так уж много, справимся. И танков у нас больше, и позицию мы заняли удобную.

Но вот гитлеровцы подтянули батареи противотанковых орудий и минометов, к ним подошли самоходки и броневики. Перевес оказался на их стороне. Коган доложил об этом по рации командиру полка. Тот ответил, что на участках других подразделений бригады не легче, приказал держаться, пообещал в срочном порядке запросить у комбрига согласия на посылку к нам батареи противотанковых орудий или взвода танков из оставшейся в резерве роты.

— Еще и боя не было, а вы уже поддержки просите, — упрекнул напоследок подполковник Курелин и, приказав как можно чаще докладывать ему обстановку, объявил конец связи.

Упрек командира полка в общем-то справедлив. Хотя в такой ситуации нам и в самом деле без поддержки артиллерии обойтись было трудно.

Сидя в танках, мы напряженно наблюдали за приближением врага. Каждый экипаж заблаговременно взял на прицел ближайшую к нему машину.

— Огня без команды не открывать! Подпустить ближе! — передал Г. С. Коган. Говорил он спокойно, будто находился не перед лицом смертельной опасности, а на полигоне. Меня всегда подкупала в нем эта черта характера: в критические минуты подавлять ненужные эмоции, крепко держать себя в руках.

Наше пехотное прикрытие тоже не открывало пока огня. Невольно подумалось: «Каково-то стрелкам и курсантам сейчас? Мы хоть укрыты броней, она от пуль и осколков убережет, а на них катится лавина огня и металла, которая, кажется, после себя ничего живого на земле не оставит».

— Товарищ комиссар, стрелять надо! — не выдержал напряженного ожидания сержант Магомедов. Он опять был у меня за заряжающего и очень мучился своим, как ему казалось, побочным положением.

— Подожди, Резван. Еще немного…

Томительно бегут секунды…

— Пора! — кричит комбат в эфир. — По фашистам огонь! Огонь!

Наверно, все машины батальона ударили одновременно, потому что в боевых порядках гитлеровцев разом полыхнули разрывы. Два танка чадно задымили. Стрелки и курсанты тоже открыли огонь, норовя отсечь вражескую пехоту от танков.

После второго залпа строй фашистских машин нарушился. Однако они тоже ответили огнем. Корпус нашего тайка вдруг содрогнулся, в ушах зазвенело. Попадание!

— Все живы? Не горим? — кричу.

— Нормально! Рикошет… — ответил механик-водитель.

А враг наседает. Вот несколько его танков взяли вправо, явно намереваясь обойти батальон с фланга. Видит ли это комбат? Да, видит. Он тут же приказывает командиру взвода лейтенанту Березовскому сосредоточить огонь по отделившимся от остальных машинам врага. Маневр гитлеровцам не удался.

Вот нашему левому флангу начинают угрожать две самоходки. Слышу, как командир роты Малинин командует:

— Отвагин! Бей по самоходкам! Целься в борт! В борт!..

Танки и самоходки мы продолжаем сдерживать на приличном от наших позиций расстоянии. Но гитлеровским автоматчикам удалось приблизиться почти к самым окопам курсантов и стрелков. И если не принять срочных мер, то вражеская пехота в один бросок сможет оказаться у цели.

Медлить нельзя. Подмечаю ложбинку, по которой можно продвинуться ближе к нашим окопам. Механик-водитель мой замысел понял с полуслова, рванул вперед машину. И вот мы уже поливаем гитлеровцев свинцом из обоих пулеметов. Они откатываются, но не настолько далеко, чтобы вновь не кинуться к окопам.

Пока мы вели бой с танками и пехотой, подоспела вражеская тяжелая артиллерия. То здесь, то там стали рваться ее снаряды. Осколки барабанили по броне, выводили из строя оптику.

Ситуация складывалась критическая: к фашистам все подходили и подходили свежие силы, мы же дрались без подкреплений, теряя людей и технику.

Коган вновь связался с командным пунктом полка. Но подполковника Курелина на месте не оказалось. Он как раз находился во 2-м батальоне, который, как потом выяснилось, в тот момент тоже вел неравный бой с пытавшимися обойти левый фланг бригады фашистскими танками и пехотой. Нам ответил начальник штаба полка.

— Где обещанная батарея ПТО? Где танковый взвод? — насел на него наш комбат.

— Батарея левее вас. Там тоже горячо, — ответил начштаба. — А взвод танков вам послан. Должен быть на подходе.

Конечно, взвод танков — это тоже подспорье. Но где он?

— «Сосна», «Сосна», слушай меня внимательно, — продолжили с командного пункта полка. — Первый приказал держаться до последнего. Каждый час дорог…

Первый — это комбриг.

— Ясно, приказ понял, — ответил Коган. — Передам всем. — И тут же вызвал роты: — Я — «Сосна-один», держаться до последнего. Дорог каждый час. Дорог каждый час…

Взвод танков подошел к нам в самый критический момент, когда несколько T-IV чуть было не зашли батальону в тыл. Меткий огонь подоспевшего подкрепления остановил два фашистских танка. Остальные попятились назад.

Уже потерян счет времени — в бою так всегда бывает. Никто из нас и не заметил, как подкрались сумерки. Бой начал затихать. Мы сумели продержаться, но израсходовали почти весь боезапас, люди смертельно устали. Ободряло только то, что мы все-таки выстояли, что поле перед нами усеяно вражескими трупами, дымящимися глыбами танков, самоходок и броневиков.

Враг на нашем участке в тот день не прошел.

Глава четвертая. На поле русской славы

Прав был помначштаба полка по разведке, когда еще перед боем сказал, что за нами уже занимают оборону подошедшие части. Действительно, в Можайск один за другим прибывали эшелоны 32-й стрелковой дивизии. Командовал ею полковник Виктор Иванович Полосухин, человек большой силы воли и незаурядного организаторского таланта. Родом он был из Томской губернии, в 1920 году вступил в комсомол. Военная биография его начиналась в частях особого назначения. Затем — учеба в Томской пехотной школе, служба на различных командных должностях. Одно время — после окончания курсов политруков при Военно-политической школе имени Фридриха Энгельса — В. И. Полосухину довелось быть и политработником.

…Выгрузившись, полки дивизии спешили занять указанный им рубеж обороны. Он проходил через населенные пункты, в число которых входило и Бородино, где почти 130 лет назад русские воины проявили невиданный героизм и беспримерное мужество в битве с французскими захватчиками. Теперь Бородинское поле снова стало ареной жестоких сражений.

Итак, 32-я стрелковая дивизия занимала рубеж обороны позади нас. А враг тем временем ни на минуту не ослаблял натиск. Он вводил в бой все новые и новые дивизии. И все-таки темп его продвижения вперед резко упал. Случалось что за сутки гитлеровцы проходили всего лишь 5–7 километров, да и то с громадными потерями. Все это указывало на то, что враг выдыхается, а наше сопротивление, напротив, все более крепнет.

В условиях осенней распутицы фашистов словно магнитом притягивала к себе автострада Минск — Москва. Но и советское командование понимало стратегическое значение этой автострады и стремилось как можно надежнее прикрыть ее. И вот наша бригада, не успев даже передохнуть после боя у Фролово, получила приказ командующего только что сформированной 5-й армией генерала Д. Д. Лелюшенко как можно быстрее выйти к Минскому шоссе и, оседлав его в указанном месте, задержать продвижение врага.

…За два дня боев наш батальон заметно поредел. Мы потеряли несколько танков. А тут еще комбриг распорядился передать часть машин для усиления батальона легких танков капитана Г. Е. Пелевина. В итоге у нас осталось всего лишь восемь тридцатьчетверок. Для сильных головных отрядов врага это, конечно, весьма незначительная помеха, и в открытом бою он сможет разделаться с нами одним махом.

Но это — в открытом бою. На него мы идти и не собирались. А заняв указанный рубеж, всю ночь закапывали танки в землю.

Танк в окопе — это грозная преграда на пути врага, имеющая, естественно, и свои слабые стороны. Сковывалась, например, свобода маневра. Но и поразить стоящую в окопе машину, когда видна всего лишь часть ее башни, тоже не так-то легко.

Работали в ту ночь все — от заряжающего до командира батальона. Земля раскисла от частых дождей, липла к лопатам, пудовыми комьями висла на ногах. Все устали так, что к рассвету едва передвигались. Но танки были вкопаны надежно. Запасные позиции тоже подготовили. Самое время отдохнуть. Но до отдыха ли? Все ждали, что принесет нам утро.

Чуть впереди заняла оборону наша пехота.

На рассвете в батальон прибыл заместитель командира бригады подполковник К. С. Горношевич.

— Рассказывай, комбат, как думаешь фашистов встречать, — приказал он Когану, открывая планшетку с картой.

— Батальон занимает оборону неподвижными засадами на юго-западной окраине деревни Крутицы, — доложил Григорий Самсонович. — Вот здесь участок автострады Минск — Москва, опушка рощи. Имеет задачу не пропустить противника в сторону Можайска. Два танка вкопаны слева от шоссе, у крайних домов, три — непосредственно у него. Остальные три — справа, на опушке рощи…

— Да, не густо, — покачал головой подполковник К. С. Горношевич. — У вас восемь танков, а во втором батальоне и того меньше. Сплошного фронта у бригады нет…

А дорогу нам надо держать. — Замкомбрига решительно захлопнул планшетку: — Пойдем-ка, погляжу своими глазами, как вы тут устроились.

Я собрался было идти с ними, но тут появился секретарь партбюро полка политрук П. И. Волихов. Вид у него усталый. Заметно было, что человек долго шел пешком.

Мы поздоровались. Волихов присел на ящик из-под боеприпасов, вытянул ноги и деловито осмотрел свои раскисшие от грязи сапоги.

— Да-а, — сказал он, усмехнувшись, — так и босым недолго остаться… Ну да ладно, не в сапогах счастье. Главное — фашиста разбить. — Подумав, добавил: — Конечно, в крепких сапогах его бить сподручнее. Ну, а теперь о деле. — Волихов встал, поправил кобуру пистолета. — Есть предложение, комиссар, провести в батальоне партийное собрание с повесткой дня: «Долг коммуниста в бою».

— Прямо сейчас?

— Конечно! Пока гитлеровцы не беспокоят.

Честно говоря, с партийным секретарем батальона мы тоже планировали провести такое собрание, да вот только все никак не находилось для этого времени. И вот теперь… Волихов прав: коммунистов надо собрать сейчас, пока есть возможность. Потом ее может и не быть. И повестка дня очень верная, бьет в точку.

Собрались у огневых позиций, на опушке рощицы. Коммунистов немного: человек десять. Но пришли и беспартийные — каждый экипаж направил на собрание своего представителя, наказав ему запомнить все, о чем будут говорить коммунисты, и затем рассказать всем. Среди собравшихся вижу младшего лейтенанта Ляшенко, лейтенантов Березовского и Отвагина, нашего помпотеха Сечного. Здесь же и мой наводчик Магомедов. Подоспел и Коган.

— Все в порядке, — коротко сказал он мне. — Горношевич позицией остался доволен. Обещал в помощь взвод противотанковых орудий.

— Товарищи, — начал Волихов. — Времени у нас с вами мало, дорога каждая минута. Не будем произносить длинных речей, принимать пространных решений…

Секретарь партбюро полка коротко рассказал о сложившейся на фронте обстановке, изложил задачи, решаемые бригадой в целом, танковым полком и нашим батальоном в частности.

— Как видите, обстановка, товарищи, пока не в нашу пользу, — продолжал Волихов. — Враг рвется к Москве, а мы должны его остановить. Сил у нас для этого мало. Но все равно, если мы задержим фашистов хотя бы на день, на сутки, это тоже будет нашей победой. Поэтому мы должны драться не на жизнь, а на смерть. И члены, кандидаты в члены ВКП(б) должны показывать пример мужества и стойкости.

Политрук Волихов кончил говорить. На опушке рощицы установилась тишина. Только со стороны Гжатска изредка доносились приглушенные расстоянием взрывы да высоко над нами слышался нудный гул моторов вражеских самолетов.

— Кто желает выступить? — спросил председатель собрания старший лейтенант Малинин.

Встал Сечной.

— Эти ведь на Москву летят, — хмуро сказал он, вскинув голову вверх. — Бомбить… Их там, конечно, встретят. А нам вот, танкистам, надо встретить врага здесь, на этой вот земле. — Иван Антонович поглядел под ноги, вздохнул: — Она сейчас мокрая, танками мы ее всю перепахали. Неуютной вроде бы стала. А все равно душа болит по ней. Она же нам своя, родная! И за нее жизни положить не жалко, если что… Ну, а насчет долга коммунистов, тут все ясно: он у нас один — бить врага так, чтоб не было здесь его поганого духа.

За Сечным слова попросил Константин Ляшенко.

— Я пока кандидат в члены партии, — сказал он, — но от имени взвода и лично от себя заявляю: фашиста будем бить и в хвост и в гриву! Без пощады! И другим пример покажем.

Выступили и беспартийные. Механик-водитель Афанасий Горюнов сказал так:

— У нас с Резваном Магомедовым партийных билетов пока нет, а бить фашиста мы будем как коммунисты.

Затем слово взял комбат, за ним я. Решение приняли короткое, но отражающее самую суть: «Всем коммунистам считать своим долгом в бою быть в первых рядах сражающихся с ненавистным врагом, вести за собой беспартийных».

Собрание длилось не более тридцати минут. Но оно заметно ободрило людей, дало им хороший заряд моральной силы. Коммунисты разошлись по подразделениям. Надо было донести принятое решение до всего личного состава.

От нас политрук П. И. Волихов ушел не сразу. Он побывал в экипажах, поговорил с людьми. Хорошо помню: он не произносил лозунгов, не выступал с длинными речами, а говорил простым, понятным каждому языком. Излагал правду, хоть она и была довольно горькой. Разъяснял значение предстоящего боя для бригады, для фронта, для Москвы. Люди слушали его очень внимательно, еще больше загораясь желанием выстоять, не пустить врага к столице.

* * *

Уже давно рассвело. Подувший с юга крепкий ветерок разогнал тучи. Проглянуло солнце. День обещал быть погожим.

Стояла непривычная тишина: ни лязга танковых гусениц, ни взрывов снарядов.

— Может, фашисты уже назад повернули? — сказал И. А. Сечной, поглядывая вдоль шоссе. Ни он сам, конечно, да и никто другой в это не верили. Но верить очень хотелось.

— Хорошо бы, — сказал комбат. — Однако не затем, Иван Антонович, они на нас так жали, чтобы сейчас без боя назад повернуть. Но, дай срок, повернут непременно. Мы их заставим!

— Это само собой, — согласился помпотех.

«Перед фронтом полка противник активных боевых действий не вел. Наблюдением установлено движение его мелких групп в восточном и северо-восточном направлениях», — написал в тот день в боевом донесении начальник штаба полка капитан Филимонов. Следующее донесение он сможет отправить в бригаду лишь через несколько дней — так сложится обстановка.

А пока все было спокойно…

Коган, Сечной и я сидели у командирского танка, курили, разговаривали. Комбат рассказывал нам о своем Ульяновске, Сечной расхваливал соловьиную Курщину.

Из района, где расположились тылы батальона, пришел боец хозвзвода, принес котелок горячего чая, немного сахару.

— Велели передать, — сказал он, бережно ставя перед Коганом котелок.

— Кто велел? — поинтересовался комбат.

— Техник-интендант Корнеев, помощник по тылу.

— Ты ему от нас большое спасибо передай, — сказал капитан бойцу.

Чай был заварен круто. Пили его с наслаждением. Когда котелок опустел, Коган мечтательно произнес:

— Теперь бы выспаться как следует…

Из танка высунулся дежуривший у рации сержант. Доложил, что комбата вызывает на связь штаб полка. Коган поспешил в машину.

— На КП бригады только что побывал маршал Ворошилов. Приказал нашему комбригу удержать рубеж любой ценой, — показавшись через несколько минут из башни, сказал Григорий Самсонович и добавил: — Курелин еще раз напомнил, чтобы каждый батальон надеялся только на свои силы. Есть сведения, что гитлеровцы собираются ударить по бригаде с разных направлений. А что наши Крутицы они на прицел взяли, так это точно.

Я решил еще раз обойти экипажи, поговорить с людьми. Обстановка пока позволяла сделать это.

Выйдя из рощицы, пересек полотно шоссе и сразу оказался у танка Ляшенко. Младший лейтенант сидел на башне, курил, сосредоточенно глядя туда, где автострада, казалось, сливалась с горизонтом.

— Ни души, товарищ комиссар, — свесился ко мне Константин. — И ни звука. Скучно даже.

Ляшенко на вид лет двадцать. Высокий, голубоглазый, довольно веселого нрава. На его лице то и дело играет улыбка.

— Ничего, скоро будет не до скуки, — пообещал я взводному.

— А что, новые данные? — оживился тот.

— Не так уж и новые, но известно точно, что фашисты сегодня на бригаду навалятся, и не только с фронта.

Ляшенко наклонился к открытому люку, крикнул:

— Вы там не спите, хлопцы? Скоро работать начнем! — II повернулся ко мне: — Нам бы не ждать, пока они там с силами соберутся, а самим загодя ударить. А, товарищ комиссар?

Его нетерпение было понятно. Мы с комбатом тоже об этом говорили. Но ведь упреждающий удар надо наносить превосходящими силами. А у нас…

— Пока нам лучше драться в обороне, — говорю Ляшенко. — Явное преимущество: противник на виду, а мы в окопах. Вы, кстати, позицию свою оборудовали неплохо. Не так просто будет вас достать.

— А фашист нас и не достанет. Верно, хлопцы? — крикнул Ляшенко в боевое отделение. В ответ оттуда послышался подтверждающий возглас. — Так что, товарищ комиссар, за нас можете быть спокойными.

В небе неожиданно послышался гул моторов. И вот уже видно, как с запада в нашу сторону летят десятки вражеских бомбардировщиков.

— Воздух! Всем в танки! — скомандовал я. Крикнул ото уже на бегу, спеша к своей машине.

Часть самолетов в это время отклонилась на север, в сторону деревень Кольтино, Афанасьевка и Сгилево. Другие пошли дальше на восток, на Москву или Можайск. А шесть «юнкерсов» при подходе к Крутицам начали снижаться. Противно завыли их сирены.

Я успел добежать до своего танка. Захлопывая крышку башенного люка, мельком глянул на часы. Было ровно половина двенадцатого…

Бомбы сыпались густо. И в основном — на деревню. Запылали брошенные населенные дома, некоторые из них буквально разметало от прямых попаданий. Тяжело видеть гибель человека, но и уничтожение человеческого жилья, утверждаю, видеть не легче. У Резвана Магомедова, сидевшего рядом, свело скулы, в горящих глазах — ярость и боль.

— Бешеные собаки! — выдавил он из себя. — Деревню-то, деревню за что?! Куда люди будут возвращаться?

Когда самолеты, отбомбившись, улетели, меня вызвал по рации Коган.

— Нам повезло, — сказал он, — прямых попаданий нет.

— А тылы?

— Там, наверно, хуже.

Его опасения позднее подтвердились: тылы батальона действительно сильно пострадали от бомбежки.

Мы хотели было покинуть машины, но с запада снова появились бомбардировщики. Опять свист бомб, взрывы… И едва вторая волна «юнкерсов» отбомбилась, как на шоссе показались танки и пехота противника.

Фашисты двигались осторожно. Огонь открыли еще издали. Но снаряды ложились с большим недолетом. Судя по всему, противник просто пытался спровоцировать нас на ответную стрельбу и тем самым выведать наши огневые возможности. Но мы до поры не обнаруживали себя. Подпускали врага ближе. Еще ближе…

— Огонь!

В прицеле уже давно маячила черная коробка угловатого T-IV. Снаряд в казеннике. Резван Магомедов наготове держит в руках второй. Он опять — в который уж раз! — за заряжающего. Механик-водитель тоже перебрался в башню. Ведь танк вкопан, вести его некуда.

С места стрелять гораздо легче, чем с ходу. Точно вижу: наш снаряд вонзается в фашистский танк. Тот загорается. Появляются дымки и еще над несколькими вражескими танками. Запылали две автомашины с пехотой. На автостраде — затор. Не теряя времени, посылаем в эту гущу снаряд за снарядом. В танке становится нестерпимо жарко, от порохового дыма режет глаза. Магомедов кричит:

— По бортам бейте, товарищ комиссар! По бортам…

— Знаю.

Но вот первые минуты смятения у противника проходят. Гитлеровцы разворачивают противотанковые орудия. Их танки расползлись от автострады влево и вправо, намереваясь, видимо, обойти батальон с флангов. За ними густо идет пехота. Она накапливается и у сарайчиков, стоящих вдоль шоссе. Вот сейчас бы ударить по этим сарайчикам! Но танки опаснее. Поэтому весь свой огонь сосредоточиваем на них.

Нам удается отразить первый натиск врага. Но к противнику подходят новые танки и пехота. Он повторяет атаку.

Вняв настойчивым просьбам Магомедова, уступаю ему место у прицела. А сам, перебравшись на командирское сиденье, подключаюсь к рации. Слышу в наушниках голос комбата:

— Стрелять только по танкам. Боеприпасы беречь.

Фашисты усиливают огонь. Снаряды рвутся теперь уже довольно близко от нашего танка. Вижу, как несколько T-IV упорно стараются выйти из-под фронтального огня, обогнуть Крутицы, ударить нам во фланг и тыл.

Вызываю Когана, сообщаю о своих наблюдениях.

— Вижу, комиссар, — отвечает тот. — Все вижу.

Он тут же приказывает старшему лейтенанту Малинину усилить огонь по отошедшим от автострады танкам. Потом вызывает младшего лейтенанта Ляшенко:

— Бей по шоссе! Не давай им приблизиться.

Слышу в наушниках:

— «Волна», я — «Урал», доложите обстановку. Немедленно доложите обстановку.

Голос так искажен эфирными помехами, что даже трудно понять, кому он принадлежит. Но если судить по позывному, то командиру полка.

— Докладываю! — кричит Коган. — Отражаю непрерывные атаки противника. Около пятнадцати танков и до батальона пехоты. Но подходят еще. Держимся…

Да, держимся. Вон слева от автострады, на желтом холодном поле, горят два вражеских танка. Справа, среди низкорослого кустарника, чадят еще три. Непосредственно на шоссе застыли сразу пять фашистских T-IV.

Держимся.

И все-таки не мешало бы и нам оказать какую-нибудь помощь. Хотя бы взвод ПТО… Ведь подполковник Горношевич обещал.

Только подумал об этом, как услышал чей-то настойчивый стук снаружи. Осторожно приоткрываю люк и вижу: незнакомый лейтенант колотит изо всех сил железкой по броне. Увидев меня, закричал:

— Позарылись тут, как кроты, никого не найдешь! Где ваш комбат? На подмогу прибыл со своей артиллерией. — И только потом представился: — Лейтенант Бугай, командир батареи.

— Вот это здорово! Целая батарея!

Но лейтенант тут же поспешил внести ясность:

— Батарея не в полном составе…

— И на том спасибо! — кричу ему. — Скорей занимай позицию…

— Позиция занята, — невозмутимо отвечает лейтенант и снова спрашивает: — Где комбат?

— Я комиссар батальона. Слушай приказ: немедленно открыть огонь по противнику!

— Так бы сразу и сказали, что комиссар, — переходит на «вы» лейтенант и, выбравшись из окопа, бежит вдоль опушки рощицы в сторону шоссе. Через несколько минут там одно за другим загремели 57-миллиметровые противотанковые орудия.

* * *

И эта вражеская атака отбита. Но во второй половине дня гитлеровцы предпринимают третью — пожалуй, самую отчаянную. Перед ней они снова вызывают авиацию. И едва самолеты отбомбились, бросают в бой танки. Теперь их значительно больше. И пехоты вроде бы прибавилось. А у нас уже почти не остается боеприпасов. К тому же появились и первые потери. Замолчал танк лейтенанта В. Я. Степина. Вскоре и младший лейтенант К. И. Ляшенко доложил, что подожжена одна из машин его взвода, а ее экипаж, оставшийся внутри, на вызовы не отвечает. Тут еще и комбат сообщил неприятную новость: вражеским снарядом повредило ствол его орудия, вести огонь не может.

Все реже стрельба и из окопов пехотного прикрытия. Замолчали два противотанковых орудия, расположенные неподалеку от нашего танка. Приказав Магомедову продолжать вести огонь, я выбрался из Мишины и кинулся короткими перебежками к ним.

Крикнул первому же встреченному артиллеристу:

— Почему не стреляете?!

Тот, мокрый от пота, махнул рукой в тыл позиции:

— Кому стрелять-то? Ранило всех. А кого и поубивало. Или не видите? Я один у двух орудий остался.

Отыскал лейтенанта Бугая. Вместе с ним нам удалось собрать несколько человек из других расчетов. Замолчавшие было пушки ожили.

Бегу назад к своему танку. Вижу, что соседний почему-то не стреляет. Попавшимся под руку камнем колочу по броне. Из люка высовывается сержант, командир танка.

— Что случилось?

— Башню заклинило, товарищ комиссар.

— Где механик-водитель?

— На месте.

— Пусть запускает двигатель. Делайте довороты гусеницами.

— Есть! — обрадованно кричит сержант и мигом скрывается в танке. Сразу видно — молодой еще, неопытный…

На бегу успеваю мельком оглядеть поле боя. Оно затянуто дымом, но видно, что гитлеровцы обходят нас с обоих флангов. Танками обходят, пехотой.

Забираюсь в свою машину, а здесь тоже неприятности. Магомедову при откате орудия пришибло руку. Сидит, зубами скрипит от злости; кисть кровью исходит. Рядом — механик-водитель с бинтом. Старается помочь товарищу.

— Иди в тыл! — кричу Магомедову. — Сейчас же иди! Резван в ответ только отрицательно мотает головой. Рация не работает, с комбатом связи нет.

Из своей машины вижу танки взвода младшего лейтенанта К. И. Ляшенко. Два из них горят. И лишь тридцатьчетверка самого Константина продолжает посылать снаряд за снарядом в наползающие T-IV. Нет, не зря молодой коммунист Ляшенко заверял нас на партсобрании, что будет до последней возможности бить фашистов. Бьет! Вон ведь уже семь вражеских машин горят на его участке!

И все-таки гитлеровцы нас обошли. Несколько их танков прорвались к юго-западной окраине деревни. Другие обошли нас с правого фланга. В окопах наших пехотинцев уже шла рукопашная схватка.

Сильный удар в корму — и в танке запахло горящей соляркой.

— Товарищ комиссар, горим!

Дым становится все гуще, уже нечем дышать.

— Покинуть танк!

Помогая друг другу, мы выбираемся из машины, отползаем в сторону. Лежим, припав к стылой земле. Вокруг рвутся снаряды, тонко посвистывают пули. Приподнимаю голову, оглядываюсь по сторонам. Фашистов рядом нет, но слышно, как их танки грохочут неподалеку от нас. А где же комбат? Где остальные?

— Товарищ комиссар! — окликает меня Магомедов. — Смотрите!

Он показывает в сторону танка младшего лейтенанта К. И. Ляшенко. Тот горит, но продолжает вести огонь по гитлеровским машинам. Потом его пушка замолкает. Открывается крышка башенного люка, но из танка никто не появляется. Туда бегут несколько наших бойцов, вытаскивают кого-то из экипажа, как потом узнаем — младшего лейтенанта Ляшенко. Раненного, обгоревшего. Коммунист Константин Иванович Ляшенко сражался до последнего снаряда!

Мимо нас проходит танк с перебитым орудийным стволом. Это машина Когана. Григорий Самсонович стоит в открытом люке, что-то кричит. Увидев меня, машет рукой в сторону тыла.

— Приказано отходить! — услышал я. — Собери оставшихся и отходи, комиссар!

Сам Коган ведет свою изуродованную машину не в тыл, а вперед, на врага. К комбатовской тридцатьчетверке присоединяется и чудом оставшийся невредимым танк лейтенанта Березовского. Два советских экипажа идут на смерть, чтобы прикрыть отход своих товарищей…

С оставшимися в живых членами других экипажей мы отходим вдоль автострады на Ивники. Затем, углубившись в лес, берем направление на Старьково. По пути к нам присоединяются уцелевшие в рукопашной схватке бойцы стрелковых рот, несколько артиллеристов, красноармейцы из тыловых подразделений.

Когда мы отошли от Крутиц километров на пять-шесть, наступил вечер. Позади еще долго полыхало зарево: догорала деревня, в которой навечно остались многие из наших боевых товарищей.

В тот день смертью храбрых пали заместитель командира бригады подполковник К. С. Горношевич, командир полка подполковник А. Г. Курелин, комиссар полка А. Л. Иванов. Но и противник понес большие потери, оставил на поле боя 28 подбитых и сгоревших танков, более 500 своих солдат и офицеров. Мы почти на двое суток задержали его продвижение вперед.

* * *

Итак, с группой оставшихся без матчасти танкистов батальона, стрелков и артиллеристов мы отходили в сторону деревни Старьково, где, по нашим предположениям, должен был находиться штаб бригады. От Крутиц до Старьково не так уж и далеко. Но наш отряд шел медленно, то и дело вступая в ожесточенные стычки с численно превосходящими силами врага.

В Старькове штаба бригады уже не было. Он, оказывается, переместился куда-то в район Хващевки.

— Но идти туда нет никакого смысла, — сказал нам встретившийся близ деревни помощник начальника штаба бригады по разведке. — Все, кто остался, сейчас занимают рубеж Старьково, Кундасово. Бригада опять оседлала автостраду. Так что занимайте оборону совместно с пехотой.

Я спросил его, не встречал ли он кого-либо из нашего батальона. Помначштаба ответил, что видел только помпотеха И. А. Сечного. Он вместе с другими ремонтниками занимается сейчас восстановлением эвакуированных с поля боя танков.

Бросился искать Ивана Антоновича. Нашел его у какого-то длинного сарая, оказавшегося колхозной мастерской. Сечного трудно было узнать. Он осунулся, еще резче проступили складки у рта, глаза покраснели от усталости.

— Вот все, что удалось спасти, — грустно сказал Иван Антонович, показывая рукой на три танка, стоявшие у сарая. Около них хлопотала ремонтная бригада старшины Н. Е. Егорова. Из машины технической помощи доносился шум токарного станка. — К сожалению, не удалось эвакуировать другие танки…

Так и захотелось крикнуть Сечному: «Дорогой Иван Антонович! Да как же ты эти-то сумел вытащить?! Ведь кругом такое творилось!» Но наш помпотех не любил, когда его хвалили в глаза.

Пообещав к концу дня вернуть тридцатьчетверки в строй, И. А. Сечной поспешил к летучке. А я пошел на западную окраину деревни, где выведенная мной группа уже занимала оборону. Еще издали увидел бегущего навстречу сержанта Горюнова.

— Вам приказано явиться к командиру бригады, — доложил он.

— А где комбриг?

— Вон в той избе, — Горюнов показал на стоящий на окраине деревни крестьянский дом с широкими голубыми наличниками. — Там, кажется, штаб стрелкового батальона обосновался. Комбриг с Кропотиным туда пошли.

Значит, комиссар бригады тоже здесь.

В избе было жарко, накурено. А. С. Дружинин сидел за столом и внимательно слушал доклад заместителя командира стрелкового батальона старшего лейтенанта И. Г. Фалина. Комиссар бригады стоял у окна, беседовал с окружившими его командирами и политработниками.

Подождав, пока комбриг кончит разговор с Фалиным, я доложил ему о своем прибытии.

Дружинин встал, протянул руку. Коротко сказал:

— Докладывайте, что с вашим батальоном.

Выслушав, с горечью заметил:

— Да, хорошим комбатом был Коган. Жаль его. Да и всех жаль… Вы, товарищ Лыков, принимайте пока командование остатками батальона. Соберите уцелевшие танки, создайте экипажи. Ускорьте ремонт поврежденных машин. После этого займете оборону вот здесь, — комбриг указал на карте. — На все вам дается два часа. Фашисты вот-вот снова ринутся вперед, а нам и отбивать-то их атаки нечем. Все понятно?

— Так точно.

— А комбата вам подберем. Может быть, даже сегодня.

Задача, поставленная комбригом, была не из легких. Пришлось покрутиться так, что от усталости вскоре ноги загудели. И все-таки остатки батальона были собраны воедино. Он теперь состоял всего лишь из трех танков. Их поставили на самом угрожаемом направлении.

Когда все было готово к бою, я по телефону связался со штабом бригады и доложил Дружинину о выполнении его приказа. При этом добавил, что помпотех батальона И. А. Сечной и командир ремонтно-восстановительной роты воентехник 1 ранга И. Я. Котин обещают в самое ближайшее время вернуть в строй еще несколько машин.

— Торопитесь! — бросил в трубку Дружинин. — Гитлеровцы не будут ждать, пока вы там отремонтируетесь.

Только кончил говорить с комбригом, как позвонили из политотдела бригады.

— Лыков? — раздался в трубке голос Бориса Ивановича Захарова. — Рад, что ты цел и невредим. Батальон ваш хорошо бил фашистов, геройски. В политдонесении ты это непременно отметь. И ходатайствуй перед командованием о награждении отличившихся. Живых и погибших. Ты это еще не сделал?

— Не успел, товарищ старший батальонный комиссар…

— Надо успевать, дорогой мой, — пожурил меня Борис Иванович. — Героев мы должны отмечать сразу же, по горячим следам. Они жизни своей не жалеют, а мы не успеваем о них доброе слово сказать.

Упрек начпо бригады был справедлив. Как же я сам сразу об этом не подумал!

Заверив Б. И. Захарова, что все сделаю прямо сейчас, я сел писать политдонесение.

Но едва довел до конца первую строчку, как началась сильная бомбежка. Над Старьково, над прилегающей к деревне местностью, где находились позиции других подразделений бригады, с неистовым воем закружили вражеские самолеты. А когда бомбежка кончилась, из района села Старые Вецы ударила тяжелая артиллерия врага. Под ее прикрытием гитлеровцы успели подтянуть по автостраде пехоту и танки, развернули их в боевой порядок и пошли в атаку.

Позицию роты старшего лейтенанта И. А. Шепелева атаковали до батальона вражеской пехоты и несколько танков. Наши стрелки дружным огнем отсекли от них автоматчиков, а стоявшие в засаде три тридцатьчетверки батальона сумели поджечь два фашистских T-IV. Потом еще три. Остальные попятились назад.

Потом рота стрелков и наши танки несколько раз переходили в контратаки, отбрасывая врага от деревни. Во время одной из них погиб старший лейтенант И. А. Шепелев. Командование ротой принял на себя ее политрук П. С. Корнач. Но и он вскоре пал смертью храбрых, уничтожив в рукопашном бою четверых фашистов.

На рубеже Старьково, Кундасово бригада понесла новые потери, но сумела задержать врага почти на сутки.

* * *

Очередным рубежом обороны для нашей бригады стало Бородинское поле — поле русской воинской славы. Это здесь, на отлогих холмах, почти 130 лет назад прошедший триумфальным маршем по всей Европе и считавшийся непобедимым Наполеон встретил наконец достойный отпор. Потеряв в сражении у Бородино около 60 тысяч убитыми и ранеными, французский император отдал приказ прекратить атаки. Это сражение надломило силу и дух французской армии, предопределив тем самым ее неизбежный разгром. Кутузовские богатыри дрались так стойко, что даже сам Наполеон вынужден был признать, что они «стяжали право быть непобедимыми».

Само по себе Бородинское поле невелико — пять верст с севера на юг и около двух с востока на запад. Но славу о нем не уложишь в версты, она обошла весь мир.

Конечно, годы, прошедшие со времени Бородинского сражения, в корне изменили и средства ведения войны, и тактику, и стратегию противостоящих сторон. Но, как и тогда, новый претендент на мировое господство направление удара выбрал именно через Бородино, тщеславно копируя французского императора. Этот удар наносился не только по Москве, но и по нашей истории, по нашей национальной святыне и гордости. Разумеется, октябрьские бои под Бородино на сей раз не решали вопроса: быть или не быть Советской России? Судьба страны, ее столицы решалась на всех участках советско-германского фронта. Она зависела от стойкости и героизма всех советских людей. И тем не менее Бородино было для нас больше, чем просто историческое место.

В 1812 году Наполеон, обращаясь к своим солдатам, говорил: «Воины! Вот сражение, которого вы столько ждали. Победа… доставит нам все нужное, теплые квартиры и скорое возвращение в отечество…»

И вот сейчас, почти 130 лет спустя, германское командование тоже призывало: «Солдаты! Перед вами Москва… Заставьте ее склониться, покажите силу вашего оружия, пройдитесь по ее площадям. Москва — это конец войне. Москва — это отдых…»

У завоевателей не только цели схожи. У них и стиль одинаков.

…Бригада заняла оборону западнее населенных пунктов Утицы и Артемки. Названия этих деревень нам были хорошо известны еще из учебников истории. Именно здесь сражался с наполеоновскими полками 3-й пехотный корпус русской армии, смоленские и московские ополченцы. К деревне Утицы примыкал левый фланг армии Багратиона. И вот теперь на этом славном рубеже готовимся встретить врага мы, советские танкисты.

Рядом с нашей бригадой, на ее правом фланге, занял оборону 17-й стрелковый полк из 32-й стрелковой дивизии полковника В. И. Полосухина. Эта часть имела славные боевые традиции. Еще в гражданскую войну полку довелось защищать завоевания Октября. А когда весной 1921 года в Кронштадте вспыхнул контрреволюционный мятеж, на его ликвидацию вместе с делегатами X съезда партии был послан и 17-й стрелковый полк, бойцы которого были беспредельно преданы делу революции.

На левом фланге бригады, в районе деревень Мордвинове и Тропарево, закрепился батальон курсантов из Московского военно-политического училища имени В. И. Лепина.

Наш батальон занял оборону на окраине деревни Нижняя Ельня. Он теперь был сводным: кроме четырех своих тридцатьчетверок мы получили еще и три БТ-7, оставшихся от 2-го батальона. Комбатом, к моей великой радости, был назначен капитан Г. Е. Пелевин. Мы все хорошо знали Григория Ефимовича как опытного командира, бесстрашного человека и были уверены, что он с честью заменит нашего прежнего комбата — Г. С. Когана.

Пока гитлеровцы собирались с силами для нового броска, мы тоже не теряли зря времени. Была проведена рекогносцировка, оборудованы позиции. Все танки заправили горючим, пополнили их боекомплект. Познакомились поближе и с соседями — бойцами и командирами 17-го стрелкового полка.

— Надо бы митинг провести, — сказал мне к концу дня Пелевин. — Ведь на таком месте бой примем!

— Обязательно проведем!

Вскоре у командирского танка собрались воины батальона. Было сыро, холодно. День выдался неуютный, пасмурный. Хмурыми были и лица танкистов. Оно и понятно, им пока нечему радоваться: враг напирает, до Москвы остается всего каких-нибудь сто с небольшим километров.

— Товарищи! — начал я свое выступление, и голос мой неожиданно дрогнул. — Мы с вами стоим на земле, политой кровью наших отважных предков. Здесь, на Бородинском поле, во главе с великим полководцем Кутузовым русские солдаты сражались с иноземными завоевателями и победили их…

Потом выступили еще несколько человек. Люди говорили взволнованно, искренне. Говорили не потому, что митинг — это мероприятие и на нем положено кому-то выступать и что-то говорить. Нет. Слова шли от самого сердца. Каждый чувствовал в тот момент естественную потребность высказать свои чувства, заверить товарищей по оружию, что будет драться с ненавистным врагом стойко и бесстрашно, а если надо, то и умрет ради грядущей победы.

Боевые действия против нас гитлеровцы начали, как всегда, с интенсивной бомбежки. Налету авиации подверглись Артемки, Утицы, Бородино, деревушки Верхняя и Нижняя Ельня. Фашисты бомб не жалели, сыпали густо. А когда самолеты улетели, вдоль автострады пошли танки и пехота.

Сейчас трудно сказать, сколько часов длился тот бой, но хорошо помнится, что был он гораздо тяжелее, чем все предыдущие. Здесь у противника было в несколько раз больше и танков, и пехоты. Да и огневая мощь вражеской артиллерии значительно выше. Противник наступал по всему фронту нашей бригады, 17-го полка и курсантского батальона. Однако стойкость бойцов полковника В. И. Полосухина, курсантов и танкистов бригады не дала ему возможности продвинуться вперед.

Наши тридцатьчетверки и БТ вели огонь по танкам противника из засад. Это было нашим единственным преимуществом. А так хотелось ринуться всесокрушающей лавиной навстречу врагу, опрокинуть его и гнать.

В разгар боя снаряд угодил в танк капитана Г. Е. Пелевина, и мы потеряли радиосвязь с командным пунктом полка. Перестала вдруг работать и проводная линия. Послать связным было некого: людей и так в обрез. С КП полка тоже никого к нам не прислали, и мы несколько часов находились в полном неведении относительно общей обстановки. Позже стало известно, что командный пункт в это время был неожиданно окружен прорвавшейся группой пехоты противника и начальнику штаба, действовавшему за командира полка, пришлось организовать круговую оборону. Для этой цели ему удалось собрать связистов из взвода лейтенанта И. Е. Злодеева, ремонтников, писарей. В общем, всех, кто мог держать в руках оружие.

Когда связь с КП полка была наконец восстановлена, начштаба передал нашему комбату:

— Постарайтесь продержаться до темноты. Возможно, будет помощь.

Мы не знали, какую помощь имел в виду начальник штаба полка. Может быть, речь шла о 20-й танковой бригаде, которая как раз спешила к Бородино из резерва. Уточнять не стали, да в этом и не было особой необходимости. Скорее бы пришла помощь, а там…

А противник тем временем уже шел в очередную атаку. В прицеле моего танка с каждой минутой вырастала коробка немецкого T-IV.

Пора! Стреляю. Но снаряд ударил по башне по касательной и только высек из брони сноп искр.

— Еще бронебойный! — кричу заряжающему. Тот проворно сунул очередной снаряд в казенник. И тут в нашу башню что-то сильно ударило. Раздались звон, скрежет, в лицо впилась окалина — тоже влепили по касательной. Спрашиваю экипаж: — Живы?

— Вроде, — отозвался за всех командир танка лейтенант А. С. Добросов.

Я снова припадаю к прицелу. Выстрел! С мстительной радостью увидел, как задымился проклятый T-IV. Командую:

— Заряжай!

Но заряжающий даже не пошевелился. Он сидел, привалясь к броне, и лицо его спокойно и бело. Убили, гады!

— Заряжай, командир! — крикнул теперь уже лейтенанту Добросову.

Но тот ответил:

— Снаряды кончились, товарищ комиссар.

Что ж, надо загружаться. Связываюсь с Пелевиным, докладываю ему, что кончился боезапас и я еду за снарядами.

— Понял, — ответил комбат. — Только будь осторожен, не лезь фашистам на глаза.

Командую механику-водителю, чтобы он отводил танк в тыл. А сам прикидываю, где же может быть сейчас машина с боеприпасами. Скорее всего — вон у того леска: больше ей укрыться негде.

Но у леска машины не оказалось. Зато увидели бегущего нам навстречу начальника артснабжения И. В. Разумовского.

— Товарищ комиссар! — Разумовский тяжело дышал, хватал широко открытым ртом воздух. — Не довезли мы чуть-чуть… «Юнкерс» обстрелял… Шофер убит. Поехали, покажу, где снаряды.

Разумовский забрался на танк, и мы двинулись мимо леска. В полукилометре от него стояла полуторка. Ее колеса глубоко увязли в грязи. На обочине лицом вверх лежал шофер. Мы с лейтенантом Добросовым осторожно вытащили из башни заряжающего, положили рядом. И шофер, и танкист были совсем молодыми парнями: им едва ли исполнилось девятнадцать. Вот ведь какие жизни губит проклятая война!

Однако времени на размышления нет. Нас ждут там, на огненной черте.

— Давай грузить, — сказал Разумовский.

В самый разгар погрузки к нам подъехала эмка. Из нее вышли командир бригады и комиссар.

— Что за танк? — строго спросил подполковник А. С. Дружинин, обращаясь к Разумовскому. И тут увидел меня: — А-а, Лыков! Как дела? Где батальон?

Я доложил, что отражаем атаки фашистских танков в районе деревни Нижняя Ельня, нами подбито уже пять вражеских машин, уничтожено до двух рот пехоты и несколько орудий.

— Как настроение у людей? — задал вопрос А. К. Кропотин.

— Боевое, товарищ комиссар, — ответил я.

— Ну хорошо, продолжайте решать поставленную задачу, — сказал Дружинин и направился к машине.

В этот момент над нами низко пронеслось звено фашистских истребителей. Нас они, по-видимому, не заметили. Комбриг бросил им вслед недобрый взгляд, буркнул:

— Разлетались тут, сволочи… — Сел в машину, махнул рукой Кропотину: — Поехали, комиссар!

Алексей Кондратьевич, кивнув на прощание, сказал:

— Наградные листы мы оформили на всех, за кого ты ходатайствовал. Тебя лично представили к ордену Ленина. И Когана тоже. Думаю, что утвердят. Так что теперь еще крепче бейте фашистов.

На свою позицию мы вернулись вовремя — гитлеровцы как раз предприняли очередную массированную атаку. Их танков было теперь еще больше, чем раньше.

* * *

Как ни старались мы удержаться, гитлеровцам все же удалось обойти нас с фланга и ворваться в деревню. Оценив обстановку, начальник штаба полка капитан Филимонов, желая сохранить оставшиеся еще боеспособными танки, с согласия комбрига приказал батальону отходить. Мы потеряли на этом рубеже две машины.

Но враг добился успеха не только у Нижней Ельни, ему удалось пробить бреши и в других местах нашей обороны. Нам пришлось вернуться и контратаковать. Из Нижней Ельни выбили гитлеровцев на удивление легко. Тем временем они захватили Артемки. И 32-я дивизия совместно с другими подразделениями нашей бригады повела еще более ожесточенные бои за возврат этой деревушки, расположенной непосредственно на автостраде. Артемки несколько раз переходили из рук в руки и все же остались за нами. Как мы потом узнали, именно на окраине этой деревни был ранен командующий 5-й армией генерал Д. Д. Лелюшенко.

Но фашисты не оставили попыток прорваться к Можайску и по автостраде, и по Бородинскому полю. Потом, убедившись, что сделать это им не, удастся, они обошли нас южнее и овладели селом Борисово. Отсюда им открылись путь в тыл нашей армии, а также дорога на Москву по Минскому шоссе.

Обстановка сразу стала чрезвычайно напряженной. Поэтому наш новый командарм генерал Л. А. Говоров начал предпринимать самые срочные меры для ликвидации столь грозной опасности. Так, стрелковому батальону нашей бригады совместно с мотоциклетным полком, прибывшим сюда в самый разгар боя, было приказано во что бы то ни стало выбить фашистов из села Борисово.

А накануне этих событий к нам снова приехал комиссар бригады А. К. Кропотин. Появился он во второй половине пасмурного, непогожего дня. Изредка моросило. И наше настроение было под стать погоде. Мы все очень тяжело переживали гибель боевых товарищей, потерю двух танков. Кстати, у одной из этих машин как раз трудился со своими ремонтниками помпотех И. А. Сечной, пытаясь вернуть ее в строй. А рядом в тот момент находился и наш экипаж.

Комиссар бригады, подойдя к нам, приветливо поздоровался, спросил:

— Как настроение? Как дела?

— Да вот видите, — невесело ответил я, кивнув в сторону покореженной, обгоревшей боевой машины.

— Это я знаю, — сказал Алексей Кондратьевич, — Да, трудно вам пришлось. Но держались вы геройски. Несколько часов выиграли. А это теперь, как никогда, важно. Так что передайте бойцам своего батальона большое спасибо за стойкость.

Комиссар бригады еще раз посмотрел на изувеченный фашистскими снарядами танк. Во взгляде его нетрудно было прочитать ту же боль, которую испытывали и мы, теряя боевые машины.

— Поврежденную технику надо эвакуировать и восстанавливать, — сказал он. — Это правильно. Каждый танк нам сейчас очень дорог. И вот еще что… — Голос Кропотина потеплел. — Ваш батальон может рассчитывать на пополнение. Так что готовьте помпотеха к отъезду, он скоро поедет получать новые танки.

— Новые танки?! — От волнения у меня перехватило дух. С трудом выдавил из себя: — Значит, еще повоюем, покажем гадам кузькину мать!

— Конечно, повоюем, — улыбнулся Алексей Кондратьевич и добавил: — А у меня для вас есть еще одно поручение.

Кропотин раскрыл планшетку, достал оттуда несколько экземпляров «Правды». По тексту статьи «Москве угрожает враг», были пометки, сделанные, по-видимому, его рукой.

— Это Алексей Толстой написал, — сказал комиссар, передавая мне газеты. — Здорово написал! За самое сердце берет. Почитайте людям. Уверен, от этой статьи они еще один заряд ненависти к фашистам получат. В общем, действуйте, Лыков, — заключил Алексей Кондратьевич. И, уже прощаясь, сообщил: — Я сейчас в стрелковый батальон еду. У них завтра горячее дело будет: Борисово же вернуть надо.

К вечеру небо заметно прояснилось. Моросивший весь день дождь прекратился. Похолодало. Собравшиеся у моего танка бойцы батальона поеживались, с нетерпением ожидая, когда начнется чтение «чего-то необычного». Именно так назвал солдатский «телеграф» сообщение о предстоящем знакомстве со статьей Алексея Толстого.

Читать ее для всех я поручил одному из красноармейцев. К сожалению, память не сохранила ни его имени, ни фамилии. Точно знаю лишь одно: до войны этот боец учился в театральном вузе. И сейчас он читал статью очень выразительно, прямо-таки артистически отточенно. И от этого каждое слово писателя, и без того впечатляющее, еще глубже западало в сердца слушавших бойцов и командиров.

— «Черная тень легла на нашу землю, — громко читал красноармеец. — Все поняли теперь: что жизнь, на что она мне, когда нет моей Родины?..»

Я всматривался в лица бойцов. Они менялись буквально на глазах. Посуровели, побледнели. На скулах закаменели тугие желваки.

А над опушкой все громче звучал молодой, сильный голос. В нем появились нотки металла. И далеко окрест разносились, словно призывный звон колокола, слова:

— «…Нет, лучше смерть! Нет, лучше смерть в бою! Нет, только победа и жизнь!..

Красный воин должен одержать победу. Страшнее смерти позор и неволя. Зубами перегрызть хрящ вражеского горла — только так! Ни шагу назад! Ураганом бомб, огненным ураганом артиллерии, лезвиями штыков и яростью гнева разгромить германские полчища!»

«Вот оно, слово писателя, — подумал я. — И не надо ни собрания, ни митинга. Чувства и так накалены до предела».

Подобное происходило в тот вечер и в стрелковом батальоне бригады. Здесь горячее слово писателя тоже вызвало новый прилив жгучей ненависти к гитлеровцам, твердой веры в неизбежность нашей победы. Стрелки, как и танкисты, рвались в бой.

И он вскоре разгорелся. Беспощадный, ночной. Стрелковый батальон совместно с мотоциклетным полком с ходу ворвался в Борисово. И хотя находившихся там гитлеровцев было гораздо больше, чем атакующих советских бойцов, они все равно не устояли, обратились в бегство. Борисово опять перешло в наши руки. В этом бою было захвачено у противника 30 автомашин, около 70 мотоциклов, много стрелкового оружия. Он потерял убитыми и ранеными несколько сотен своих солдат и офицеров.

А потом были тяжелые и длительные бои еще за ряд наших сел и деревень, за город Можайск. Неся потери, мы медленно отходили, упорно цепляясь за каждый населенный пункт, за каждый клочок родной земли. И вырывать их из наших рук врагу удавалось лишь ценой громадных потерь в живой силе и технике.

* * *

Нашу бригаду, потерявшую в тяжелых боях почти все свои танки и значительную часть личного состава, вскоре вывели во второй эшелон для пополнения. Мы оказались в районе юго-западнее Звенигорода. А точнее — у деревни Покровская.

Пополнение… Это, как и прежде, были люди, собранные суровой необходимостью войны из самых разных мест нашей страны. И все же на этот раз среди них было особенно много сибиряков.

— Ну, сибиряки народ крепкий, — одобрительно заметил по этому поводу капитан Г. Е. Пелевин. — Я еще до войны с ними служил, знаю.

Пополнились людьми и техникой в самые кратчайшие сроки. И снова — на линию огня.

Приближалась 24-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Мы в батальоне, занявшем к тому времени оборону у деревни Локотня, гадали: что же произойдет в эти дни в Москве, будет ли традиционный, как до войны, парад, выступит ли И. В. Сталин?

На всякий случай капитан Г. Е. Пелевин дал задание отыскать радиоприемник. Но не так-то просто было найти его в такой деревушке, как Локотня. Начальнику связи батальона А. П. Неугодову пришлось, например, обежать все избы, прежде чем он смог в одной из них обнаружить батарейный радиоприемник — старенький, какой-то неизвестной нам конструкции. И все-таки это была удача. С того дня, как только позволяла обстановка, вокруг приемника тотчас же собирался тесный кружок. С затаенным дыханием бойцы и командиры слушали сводки Совинформбюро, последние известия. Приемник мы включали на короткое время, потому что батареи быстро истощались, а нам нужно было приберечь их до ноябрьских праздников.

В дни, предшествовавшие 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, противник активных боевых действий на нашем участке не вел, только изредка обстреливал занятые нами позиции да вел разведку. Однажды, правда, он попытался атаковать населенный пункт Шеино, но находившаяся там рота мотострелков лейтенанта Г. Т. Головатенко при поддержке четырех Т-26 и одного БТ-5 легко отразила эту атаку.

И вот настал день 6 ноября. Вечером все, кто мог, собрались у радиоприемника. В избу, где помещался штаб батальона, набилось столько народу, что буквально нельзя было повернуться.

— Ну что ж, Афанасий Павлович, — сказал Неугодову комбат, — давай включай. Перед праздником должны же передать что-нибудь важное…

Начальник связи щелкнул пуговкой выключателя. Послышался слабый шорох эфира. Но вот, прервав его, до нас долетел знакомый всем голос московского диктора:

— Говорит Москва! Передаем прямую трансляцию торжественного заседания Московского Совета с представителями трудящихся города Москвы и доблестной Красной Армии, посвященного 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции…

— Вот это да-а-а! — вырвалось у начальника штаба батальона старшего лейтенанта В. Д. Советкина.

На него со всех сторон зашикали, и он умолк. Люди затаили дыхание, напряженно ловя каждое слово, доносившееся из приемника. Все забыли про самокрутки, уже погасшие в руках, забыли про открытую дверь, откуда тянуло морозным сквозняком и изрядно леденило разгоряченные спины. Даже когда на улице разорвалось несколько тяжелых фашистских снарядов, никто не обратил на это внимания, не пошевелился.

Мы слушали живой голос Москвы, и в душе поднималась горячая волна радости.

В тот день трансляцию торжественного заседания и доклад председателя Государственного Комитета Обороны И. В. Сталина слушали не только мы, но и десятки миллионов других людей в тылу и на фронте. И в каждого это выступление вселяло надежду, веру в нашу неизбежную победу.

А на следующий день, как и обычно, состоялся традиционный парад войск на Красной площади. Но нам на этот раз не удалось собраться у приемника и послушать о нем репортаж. Со стороны Колюбакина гитлеровцы с самого утра предприняли мощную атаку, и экипажам совместно с пехотинцами младшего лейтенанта М. С. Белкина пришлось отбивать ее.

За первой атакой последовала вторая. Потом еще и еще. В минуты короткого затишья в батальон прибежал помощник начальника политотдела бригады по комсомольской работе Я. Д. Кириченко.

— С праздником вас, хлопцы! — возбужденно приветствовал он комбата, Советкина и меня. — Слыхали сегодняшнюю новость?

— Вчерашнюю слыхали, а сегодняшнюю некогда было слушать, — ответил Г. Е. Пелевин. — А в чем дело?

— В Москве парад состоялся! И снова товарищ Сталин выступал!

Да, это всем новостям новость! От неожиданности и прихлынувшей к сердцу радости мы на несколько секунд буквально оцепенели. А когда это состояние прошло, стали поздравлять друг друга, крепко жать руки.

— Выходит, утерли мы Гитлеру нос! — смеялся комбат. — Рассчитывал-то он по Красной площади парадом пройти, а прошли мы! На весь мир ему теперь эта оплеуха будет!

— Он небось все волосы на себе повырывал от злости, — заметил начштаба В. Д. Советкин.

Ни слова не говоря, я залез в танк комбата и, подключившись к рации, передал всем командирам рот:

— Товарищи! Сегодня на Красной площади нашей любимой столицы состоялся парад войск Красной Армии! С речью на нем выступил товарищ Сталин! А фашистам не бывать в Москве! Мы их били и будем бить еще сильнее!

И показалось, что после этих слов еще дружнее ударили пушки наших танков, еще гуще взметнулись в расположении врага черные кусты разрывов.

А потом к нам пришла «Правда». Сразу за два дня. И снова мы пережили минуты необычайной приподнятости и воодушевления.

Да, много парадов видела наша Красная площадь. Много их она еще увидит. Но тот парад 7 ноября 1941 года по своей моральной, политической и военной значимости можно смело назвать нашим главным парадом.

Не так уж идеально стройны были ряды проходивших тогда по ней полков, нечеток их шаг. Да и боевая техника, прогрохотавшая по припорошенной снежком древней брусчатке, была не столь сложна, грозна и внушительна, как, скажем, сейчас. Однако и подразделения, прямо с площади отправлявшиеся в окопы, и техника, сразу же после парада занявшая на подступах к столице позиции, произвели на весь мир впечатление, которое трудно было с чем-нибудь сравнить. Весь мир теперь точно знал: Москва живет, она борется и не собирается сдаваться врагу!

* * *

Уже выпал снег, и мы начали спешно окрашивать свои танки в белый цвет. На нашем участке обороны противник пока активных действий не предпринимал; лишь изредка вспыхивали бои местного значения. Пользуясь этим относительным затишьем, мы интенсивно готовились к предстоящим, как каждый из нас понимал, более грозным сражениям с врагом.

И наши предположения сбылись. Пополнив свои потрепанные в октябрьском наступлении на Москву войска, гитлеровцы в середине ноября начали новый штурм советской столицы. Они планировали обойти ее ударными группировками с севера на Клин и Солнечногорск, а с юга на Тулу и Каширу. Через два дня после начала своего наступления фашисты обрушили удар и на нашу 5-ю армию. Завязав бои по всей полосе ее обороны, гитлеровцы главные силы бросили на звенигородское направление — как раз туда, где находилась и наша бригада.

На рассвете в батальон позвонил новый командир полка майор М. М. Клименко.

— Что нового в Локотне? — спросил он.

— Нового пока ничего нет, товарищ майор, — ответил Пелевин. — Противник изредка обстреливает нас из минометов. Вчера вечером пытался атаковать, но огнем наших танков эта его попытка была сорвана. А так пока все спокойно.

— Есть данные, что спокойствие это, товарищ Пелевин, вот-вот кончится, — заметил майор Клименко. — Не исключено, что противник поведет наступление и на вашем участке. Так что будьте готовы ко всему.

Действительно, часа через два гитлеровцы начали наступление. Но не на нашем участке, а повели атаку на Шеино, Петрово, Терехово.

В Шеино оборонялись, танкисты старшего лейтенанта Г. Н. Начиная и недавно подошедшие к ним подразделения из стрелкового батальона.

Вначале, как и водится, над деревней появилась «рама». Покружив минут двадцать, она неторопливо развернулась и улетела восвояси. И сразу же на Шеино обрушился шквал минометного огня.

Более часа рвались на позициях стрелков и танкистов немецкие мины. А потом поползли крестастые танки, ведя за собой густые цепи автоматчиков. Но советская пехота и экипажи легких танков стойко отразили яростный натиск врага, понеся при этом минимальные потери.

Помнится, в тот же день у нас побывал агитатор политотдела старший политрук Н. С. Пишелин. Он с гордостью говорил о действиях танкистов 2-го батальона. Подводя итог, сказал:

— Вот так, братцы мои, воевать и надо!

А потом позвонил комиссар полка И. Е. Размеров. И тоже со значением отметил:

— Как фашисты ни старались, а Шеино пока в наших руках. Люди там дрались геройски. Вот так бы и в Петрово…

Да, чтобы удержать Петрово, у нас силенок не хватило. Правда, эту деревню обороняли всего лишь три наших танка да небольшая группа пехотного прикрытия — в основном бойцов тыловых подразделений. Они тоже нанесли гитлеровцам значительный урон. Так, в атаках на этот населенный пункт враг только убитыми потерял до восьмидесяти своих солдат и офицеров. Но, обладая большим перевесом в артиллерии и танках, он все-таки вынудил нас оставить Петрово.

В боях за него мы потеряли и все три находившихся там танка. Первой от прямого попадания вспыхнула машина лейтенанта Г. Ф. Ищенко. Экипажу удалось сбить пламя. Но второй снаряд попал в моторное отделение. Спасся лишь механик-водитель.

Второй танк — танк младшего лейтенанта А. А. Лобачева — очень долго вел артиллерийскую дуэль с вражескими T-IV, но потом тоже был подбит. Правда, машина не сбавила ход. Чтобы не стала она добычей гитлеровцев, командир взвода лейтенант В. В. Маринин приказал младшему лейтенанту А. А. Лобачеву вывести поврежденный танк в район деревни Огарково. Но его уже преследовали два T-IV. Лобачев отстреливался от них до тех пор, пока были боеприпасы. Когда же они кончились, а у танка снарядом перебило гусеницу, младший лейтенант приказал экипажу снять с машины пулемет, клин замка пушки и затем поджечь ее.

Такая же судьба постигла и третью нашу машину. Лейтенант В. В. Маринин до конца отстреливался от наседавших на него танков противника. Но долго ли мог противостоять им легкий Т-26?

И вот теперь этот намек-упрек. Неприятно, конечно, но что поделаешь? Факты вещь упрямая: Петрово-то все-таки сдано…

Вечером нас с комбатом вызвали в штаб бригады. Добираясь туда, мы терялись в догадках: зачем вызывают? К тому же звонивший в батальон начальник штаба бригады капитан А. Ф. Смирнов сказал: «Сам комбриг вызывает. Чем-то очень недоволен. Так что торопитесь».

Командир бригады действительно встретил нас неприветливо и, лишь кивнув на наш доклад о прибытии, сразу же перешел к делу:

— На шоссе, в тылу у врага, вот здесь, — очертил он пальцем на своей карте овал, — после боя оставлено три танка. Есть сведения, что эти машины вполне исправны и оставлены просто, мягко выражаясь, безответственными людьми. Говорят, это ваши танки. Что вы об этом думаете?

Дружинин сжал тонкие, резко очерченные губы, с жестким прищуром посмотрел на нас.

Меня эта новость так огорошила, что в первую минуту я даже не нашелся, что ответить. Не может этого быть! Не мог ни один из наших экипажей смалодушничать, бросить танк на произвол судьбы. Нет у нас таких, я же знаю людей.

— Это неправда, товарищ подполковник, — с уверенностью ответил капитан Г. Е. Пелевин.

— Это не наши танки, — поддержал комбата и я. — В тылу у врага оставались лишь подбитые машины, которые мы не имели возможности эвакуировать…

— Ну, раз вы так горячо, в один голос, возражаете, беру свои слова обратно, — уже мягче сказал комбриг. — И все-таки вы, Лыков, лично проверьте, правда это или нет. Возьмите людей, проберитесь к оставленным танкам. Если они и в самом деле исправные, приведите их назад. — Подполковник Дружинин помолчал, затем с досадой стукнул ладонью по столу, с горечью продолжил: — Поймите ж вы: танков у нас слишком мало, мы их пуще глаза должны беречь, чтобы было чем фашистов бить.

В этом комбриг был прав. Танков нам действительно не хватало. Их мы теряли в каждом бою, а новых почти не получали. Да и откуда им было взяться, если потребность в них постоянно росла, а промышленность еще была не в состоянии выпустить нужное для армии количество машин. Так что каждый танк был для нас, образно выражаясь, дороже золота. И чтоб бросить годные к бою машины?.. Нет, наши люди этого сделать не могли! Но приказ есть приказ, его надо выполнять.

— Разрешите идти? — спросил я комбрига.

— Идите. Вернетесь, доложите мне о результатах. — И Пелевину: — А ты, комбат, задержись минут на пять.

Штаб я покидал с еще не остывшей обидой в душе. На выходе неожиданно встретился с комиссаром бригады А. К. Кропотиным.

— Вызывал по поводу танков? — спросил Алексей Кондратьевич, кивнув на плотно занавешенные окна штаба.

— Так точно, по поводу танков, — ответил я, глядя в сторону.

Кропотин сразу понял мое состояние, дружески посоветовал:

— А ты не обижайся. Комиссару это не к лицу. Лучше вот что сделай: подбери толковых ребят, хорошенько продумай, где безопаснее всего пройти в тыл врага. У него оборона пока не сплошная. Да и тыл, как я понимаю, еще голый. Так что пробраться можно. Если танки вывести нельзя, подожгите их или взорвите. Ясно?

— Ясно, товарищ комиссар. Только я уверен: танкисты нашего батальона тут не виноваты.

— Я тоже так думаю, — поддержал меня Кропотин. — Да и комбриг, в общем-то, сомневается. И все-таки сделать так, чтобы врагу вместо наших танков досталась лишь груда обгоревшего металла, мы обязаны.

Узнав о цели нашего с Пелевиным вызова, помпотех батальона И. А. Сечной начал сокрушаться:

— Это я виноват: не успел все танки эвакуировать.

— А как бы ты их эвакуировал, если гитлеровцы дорогу перерезали? — задумчиво заметил ему Г. Е. Пелевин. Видно было, что комбат до сих пор переживает выслушанный от комбрига упрек.

— Надо все-таки установить, чьи это танки, — подал голос начштаба батальона капитан В. Д. Советкин.

— Там могут быть два танка из взвода Доценко и один из взвода Отвагина. И не бросили их экипажи, а покинули по веским причинам. Машины ведь горели.

— Ладно, Григорий Ефимович, давай не будем гадать на кофейной гуще, — сказал я Пелевину. — У меня же есть приказ: выяснить. Вот и выясним, те это танки или не те… Лучше подумаем, кто со мной пойдет.

Пока подбирали людей, намечали маршрут движения, наступила ночь. Непроглядная, холодная.

— Ну, счастливо, — пожелал нам на прощание комбат. Добавил: — Если будете пробиваться оттуда на танках, мы с этой стороны огоньком поможем.

Нас уходило девять человек, из расчета по три человека на танк, чтобы было кому и вести его, и стрелять, и заряжать пушку. Просился и помпотех Сечной, но мы его не взяли, сославшись на то, что в батальоне Иван Антонович нужнее. Из техников включили в группу старшину Ф. И. Куханенко — на случай если потребуется ремонт. По совету Пелевина вооружились как можно лучше, запаслись на несколько дней сухим пайком.

Передний край решено было пройти южнее шоссе. Там местность лесистая. Да и гитлеровцы, как следовало из разведданных, не успели еще создать здесь сплошную оборону.

Шли медленно, осторожно, стараясь не привлечь к себе внимание противника. Он же довольно часто пускал в ночное небо осветительные ракеты. Нам то и дело приходилось падать на землю, затаиваться. Шедший позади меня старшина Куханенко всякий раз сиплым шепотом высказывал по этому поводу свое недовольство:

— И светют, и светют, шоб им там повылазило…

Обогнули встретившуюся на пути рощицу и уже хотели было повернуть поближе к шоссе, когда вдруг услышали неподалеку позвякивание металла и чужую речь. Фашисты!

— Ложись! — шепотом приказал я.

Легли, прижались к земле, затихли. И в это время кто-то из группы не выдержал, кашлянул. Голоса гитлеровцев оборвались. Потом оттуда до нас донеслось:

— Вер ист да?

— Без команды не стрелять! — передал я лежащим позади меня танкистам.

Из ночи опять послышалось:

— Вер ист да?

А через минуту чернильную темень вспорола длинная автоматная очередь. Правда, фашисты стреляли наугад, так что густой веер трассирующих пуль прошел высоко над нами.

У нас же хватило выдержки не ответить на огонь огнем и тем самым не обнаружить себя. Гитлеровцы вскоре затихли — видимо, ушли. Мы тоже осторожно встали и гуськом двинулись дальше.

К шоссе вышли часа через полтора и залегли недалеко от обочины. Время от времени мимо нас проезжали машины, тягачи с орудиями, танки. Они двигались к фронту. Мы прислушивались к их близкому гулу, а самих так и подмывало пустить в ход гранаты.

Танки, о которых шла речь у комбрига, нашли за первым же поворотом шоссе. В тот момент небо как раз очистилось от туч. Хотя луны не было, тем не менее стало вроде бы чуть светлее (от снега, наверное), и черные глыбы неподвижных бронированных машин четко обозначились на фоне местности. Танки стояли почти рядом друг с другом. Это были два БТ и одна тридцатьчетверка.

Приказав вооруженному пулеметом красноармейцу Винковецкому выдвинуться по шоссе вперед и занять там хорошую огневую позицию, я вместе со старшиной Куханенко и другими танкистами начал осматривать машины. Одного взгляда на тридцатьчетверку было достаточно, чтобы понять: оживить ее не удастся. Она стояла у дороги, завалившись в кювет и уткнувшись стволом орудия в землю. Башня ее была перекошена, в моторном отделении зияла дыра от прямого попадания снаряда. Танк, видимо, горел, но по каким-то причинам огонь быстро потух.

БТ тоже оказались разбитыми. На всех танках с орудий были сняты замки.

— Выходит, товарищ комиссар, напрасно мы сюда шли, — сказал мне старшина Ф. И. Куханенко, и это прозвучало как упрек.

Я не нашелся, что возразить, и велел приготовить противотанковые гранаты.

— Добивать будем, что ли? — с горечью спросил Куханенко.

— Придется.

В это время подбежал Винковецкий:

— Товарищ комиссар, по дороге вражеская пехотная колонна движется.

— Далеко отсюда?

— Точно не скажу — темно. Наверное, с полкилометра. Может, меньше. Во всяком случае, голоса слышны.

Интересно, что за колонна? Большая или нет? Рискнуть, что ли?

Размышляю над этим, а красноармеец Винковецкий стоит, переминается с ноги на ногу.

— Товарищ комиссар, — наконец говорит он, — диски бы опорожнить. Неохота их полными назад тащить.

— А шо, подсыплем им огоньку, товарищ комиссар? — вторит ему Куханенко.

— Зря, что ли, сюда шли? — доносится из темноты голос механика-водителя старшего сержанта И. Я. Одарюка.

— Ладно, — соглашаюсь я неохотно, понимая, что в какой-то мере нарушаю приказ комбрига. — Огонь откроем по моему сигналу.

Обрадованный Винковецкий с пулеметом спешит на прежнее место. А мы залегаем вдоль дороги у танков.

Шум движущейся колонны приближается, уже можно разобрать отдельные слова.

— Пора, товарищ комиссар, — шепчет мне Куханенко.

Вытаскиваю ракетницу — и в небе с шипением вспыхивает огненный шар. Яркий свет заливает дорогу, на ней отчетливо видна колонна. И тут по ней бьет длинная пулеметная очередь. Застучали и наши автоматы. Со стороны гитлеровцев послышались истошные вопли. Ослепленные светом ракеты, ошеломленные неожиданным, почти в упор, огнем, они не сразу сообразили, что происходит. А мы воспользовались этой заминкой, дали по ним еще несколько очередей и, бросив в люки танков противотанковые гранаты, поспешили убраться подальше от шоссе.

Вскоре были уже в лесу. Здесь резко повернули на юг, чтобы еще дальше отойти от шоссе, а затем где-нибудь в районе Михайловской пересечь линию фронта.

— Ну вот, теперь и душа спокойна, — радостно сказал старшина Куханенко, когда позади, на шоссе, уже затихла стрельба. — А то идут, як к теще на вареники…

К переднему краю подошли на рассвете. Сплошной обороны, к счастью, у фашистов здесь тоже не оказалось. Лощинкой, протянувшейся через неширокое поле, вышли к своим, но не на позиции нашей обороны, а в расположение другой пехотной части. После выяснения, кто мы и откуда, нас препроводили в бригаду, предварительно угостив горячей кашей и крепким чаем.

…Подполковник А. С. Дружинин, выслушав мой доклад, сказал повеселевшим тоном:

— Вот и хорошо, что все прояснилось. Теперь и сомнений не будет. А на войне, комиссар, во всем нужны ясность и определенность. Понял теперь?

— Так точно, товарищ подполковник, — ответил я.

Глава пятая. Батальоны идут на запад

Вы уже, наверное, знаете из сообщений нашего командования, что проклятые русские наступают, — писал в начале декабря 1941 года один из тех, кто еще незадолго до этого мнил себя покорителем Москвы. — Да, мои дорогие, я принимал участие в разных боях, но такого еще никогда не видел. Уже шесть дней, как русские наступают. Вы себе и представить не можете, какие у них силы! В таком аду я еще никогда не был…»

Письмо не дошло до адресата. Его нашли у окоченевшего гитлеровца на заснеженном поле в Подмосковье.

А вот еще одно такое же признание. Только автор у него другой, да и оттенки несколько иные.

«Мы сейчас начали отступать. Знаете ли вы, что такое отступление в русскую зиму? Наполеон это знал. Мы отступаем в буран и снег, в мороз, доходящий до 35 градусов… Я больше не могу…»

Ну, насчет русского мороза сгинувший от нашей пули фашист, конечно, преувеличивал. Но все остальное было верно. Теперь наступали мы. И на этот счет наши бойцы даже перефразировали известную всем поговорку: «Не все фашистам масленица, настал для них и великий пост».

Трудно себе даже представить, какую громадную работу проделали наши Коммунистическая партия, правительство, весь советский народ по мобилизации в кратчайшие сроки тех сил, которые оказались способными не только противостоять гитлеровским полчищам, но и остановить, а затем и погнать их от стен столицы.

Да, мы теперь наступали. Радость, воодушевление, высокий боевой настрой, горячее желание как можно быстрее идти вперед — вот те чувства, которые владели тогда всеми нами, от рядового бойца до маршала.

Именно в тот день, когда возомнивший себя властелином мира, но вместо этого нашедший бесславный конец под Москвой «завоеватель» России писал своим родственникам о наступающих русских, мы услышали ставшее историческим сообщение «В последний час». Его текст до сих пор хранится в моем личном архиве. Вот что в нем говорится:

«6 декабря 1941 года войска нашего, Западного, фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери…»

Далее сообщалось, что наши войска заняли города Рогачево, Солнечногорск, Истра, Сталиногорск, Михайлов, Епифань, районы Колюбакина, Локотни… За пять дней боев освобождено от врага более 400 населенных пунктов.

Перешли в контрнаступление и войска Калининского и Юго-Западного фронтов. Чуть позже, в середине декабря, устремились вперед и соединения наших армий, действовавших в центре Западного фронта.

Под Москвой занималась заря нашей грядущей победы.

…После нескольких дней, отведенных на приведение в порядок матчасти, наша бригада из Екатериновки совершила марш на юг, в район станции Таруса. Отсюда в составе 49-й армии мы должны были наступать в направлении Малоярославца, а затем — на Медынь. Но на пути к этим городам лежали десятки сел и деревень, больших и малых высот, дорог и рощ, откуда надо было тоже выбивать успевшие основательно закрепиться войска 4-й полевой армии врага.

Гитлеровцы за каждый опорный пункт цеплялись отчаянно. Оставляя село или деревню, они уничтожали в них все живое, сжигали дотла крестьянские избы и постройки, взрывали каменные строения. Бывало так: врываешься в отмеченный на карте населенный пункт, а его-то на самом деле и нет, только закопченные печные трубы гудят под лютым декабрьским ветром.

Помню, выбили мы фашистов из одной такой деревеньки. Два дня шел за нее бой, а на третий гитлеровцы не выдержали, побежали. Вошли мы в деревню и ахнули: одни трубы торчат. И ни души кругом. Постояли мы с Пелевиным около одного из пепелищ, от которого еще дымом тянуло, а потом собрали бойцов, сказали им:

— Смотрите и запоминайте, что оставляет после себя враг.

И не нужно было в тот момент произносить какие-то другие слова. Пепел пожарищ сам взывал к отмщению.

Мы уже намеревались было уходить из этой деревеньки, чтобы преследовать врага дальше, когда прибежал фельдшер батальона Рукавишников и доложил, что на окраине экипаж старшины Рыклина обнаружил спрятавшегося от фашистов местного жителя.

— Это дед древний, — рассказывал Рукавишников, пока мы со старшим лейтенантом П. П. Тормозом, переведенным недавно к нам из батальона легких танков на должность начальника штаба взамен назначенного в другое подразделение капитана Советкина, шли к окраинным пожарищам. — Ему лет девяносто с гаком. Забился в какую-то нору, сидит и плачет.

Нора на окраине деревни оказалась старым, полуразрушенным погребом, в котором сельчане обычно хранят картошку и всякие соленья. И сидел в этом погребе дед — очень старый и белый как лунь. Мы помогли ему выбраться. Он стоял в окружении танкистов, подслеповато щурился от дневного света, и по изрытым морщинами его щекам безостановочно катились слезы.

— Вот чудак человек! — растерянно пожал плечами старший лейтенант Тормоз, глядя на деда. — Радоваться надо, а он слезы льет. Ты чего, отец?

Старик, утеревшись рукавом рваной фуфайки, обвел наконец нас долгим и жадным взглядом. Потом ответил:

— Дак свои же пришли, родные. От радости я это. Вы уж меня, старого пня, извиняйте…

Он-то и рассказал, что фашисты из деревни угнали почти всех жителей, в том числе и его невестку с двумя сыновьями-подростками. Некоторые, правда, успели убежать в лес. Теперь, конечно, вернутся, раз Красная Армия выгнала супостата. А он не стал в лесу хорониться: силы не те, не дошел бы. Вот и залез в этот погреб, решив: будь что будет.

Хмурыми были у нас лица, когда мы слушали горький рассказ деда. Уходя, дали ему сухарей, консервов. У кого-то нашлись запасные валенки, кто-то принес почти новенький тулуп. Усадили мы деда на обгоревшее бревно рядом с трубой, оставшейся от его избы, и наказали, чтобы ожидал подхода наших тылов, которые ему помогут. А сами пошли дальше.

Да, война принесла советскому народу неисчислимые бедствия. Враг лютовал, вымещая свою злобу на ни в чем не повинных жителях наших городов и сел. Никогда не забуду, как в освобожденной нами деревне, в обгоревшем сарае, мы нашли стариков, женщин и детей, задохнувшихся в дыму. Нам не надо было специально воспитывать у бойцов ненависть к врагу. Она сама вливалась в сердца, делала их еще сильнее и мужественнее.

Первый месяц зимы выдался снежным. Это мешало нам, создавало много дополнительных трудностей. Танки во время наступления с трудом пробивались через сугробы. Нелегко было и снабженцам, обеспечивавшим войска горючим, боеприпасами, продовольствием.

И все-таки мы упорно продвигались вперед, ломая яростное сопротивление противника.

В середине декабря бригада наступала в направлении деревень Юрятино, Хрущево, Потесниково, Галчатовка, Ершово. Подступы к ним были сильно укреплены врагом в противотанковом отношении. Нам приходилось по нескольку раз ходить в атаку на одну и ту же деревню, прежде чем выбивали из нее гитлеровцев. И в каждой из них мы навсегда оставляли дорогих товарищей.

В бою за деревню Хрущево погиб командир одной из рот — старший лейтенант Ф. А. Долгов, еще совсем молодой, красивый парень, храбрый танкист. В нашем батальоне он пробыл всего с месяц. Из всех боев выходил без единой царапины. Даже на его танке не было ни одной вмятины от снарядов. Долгов называл себя везучим. И вот в бою за Хрущево его легкий Т-60 вырвался вперед, увлекая за собой остальные машины подразделения, и, несмотря на глубокий снег, сумел-таки проскочить на вражеские позиции. Там он прошелся по заполненной фашистами траншее, вмял в землю два миномета с расчетами и ринулся на противотанковую батарею. И тут по нему разом ударили два орудия. Один снаряд пролетел мимо, но другой угодил в башню и пробил ее. Никто из экипажа не был даже ранен. А вот старшего лейтенанта Ф. А. Долгова убило наповал. Из боя его танк вышел своим ходом. И когда механик-водитель и башенный стрелок извлекли из него тело ротного и положили на снег, то горько, как мальчишки, заплакали, отводили от сослуживцев глаза, словно считали себя виновными в гибели командира.

* * *

Бой за Хрущево отгремел. Уже уточнены потери, подсчитано количество уничтоженной техники врага и его живой силы. Танки заправлены горючим, пополнены их боекомплекты. Экипажи, радуясь еще одной одержанной победе, деловито занялись подоспевшим вовремя обедом, а мы с капитаном Пелевиным уселись за составление донесения в штаб бригады.

Вошел командир роты средних танков старший лейтенант И. Н. Парамонов, сообщил:

— Евстигнеев двух гитлеровцев привел. Солдата и офицера.

— Где он их взял? — спросил комбат.

— Да на чердаке прятались. Евстигнеев тут к одной тетке зашел воды попить, а та ему и говорит: «Чевой-то у меня под крышей все время шебаршит. Боюсь, залез кто…» Евстигнеев прислушался: точно, шебаршит. Говорит тетке: «Может, куры или кошка?» — «Да курей всех давно фашисты проклятые пожрали, а кошек перестреляли. Хату вон только не успели спалить…» — Парамонов рассказывал живо, даже артистически, изображая и перепуганную тетку, и спокойного, невозмутимого политрука своей роты. — Ну, тогда Евстигнеев выхватил пистолет — и на чердак. Кричит: «Хенде хох!» И что вы думаете? Через минуту вылезли два голубчика. Трясутся — то ли от страха, то ли от холода.

— Где пленные? — спросил я у Парамонова.

— Да у Евстигнеева. Он там с экипажами политбеседу проводит, а они у него вроде наглядного пособия стоят, — засмеялся командир роты.

— Пойдем, Григорий Ефимович, послушаем политбеседу, а заодно и посмотрим, что там за птицы такие попались, — предложил я Пелевину.

Тот отказался, буркнув в ответ:

— А что их разглядывать? Они мне и так осточертели. Отправьте в штаб бригады, пусть там разбираются.

Но я все же пошел в роту Парамонова. Еще издали увидел около командирской машины тесно сгрудившихся танкистов. Из середины доносился голос политрука роты А. И. Евстигнеева:

— Вот вам наглядный пример, товарищи бойцы, как Гитлер заботится о своих вояках. На дворе тридцать градусов мороза, а немецкий солдат в тонкой, дырявой шинелишке и сапогах, обвязанных соломой.

— Нехай не лезет, куда не треба. А то аж под самую Москву приперся. Ждали его тут, бисова выродка! — выкрикнул молодой танкист.

— Я с вами, товарищ Одарюк, совершенно согласен, — продолжал Евстигнеев. — Нечего им было совать свое свиное рыло в наш советский огород. Но я хочу сказать еще и вот о чем. Сравните, как одеты мы и как они. У нас ватники, полушубки, валенки, теплые шапки. Все это нам дал наш народ, чтобы мы еще крепче били врага и скорее выгнали его с советской земли. Наши люди, можно сказать, от себя последнее отрывают и дают нам. Они любят свою Красную Армию, видят в нас избавителей от всех бед, причиненных фашистами. А эти — бандиты с большой дороги, о них даже и позаботиться некому. Гитлер пообещал им в Москве теплые квартиры, а мы свою столицу взяли да и не отдали.

— Ихние квартиры вон на том погосте, — мрачно бросил кто-то.

Заметив меня, танкисты расступились, и перед моим взглядом предстала такая картина: стоят два гитлеровца — один солдат, другой обер-лейтенант, головы у них замотаны женскими платками, из платков торчат синие от холода носы, на сапогах у солдата намотан толстый слой соломы. У офицера сапоги, видимо, потеплее, но все равно мороз донимает, потому что обер-лейтенант то и дело колотит ногой об ногу. Шинели у обоих мятые, коробом топорщатся. Наверное, уже нечего было отобрать у крестьян и надеть поверх их. Солдат приплясывает на месте, затравленно поглядывает на танкистов. Офицер смотрит поверх голов отрешенным взглядом.

— Вот беседуем, товарищ комиссар, — сказал политрук Евстигнеев.

Услышав слово «комиссар», солдат забубнил что-то, сильнее зашмыгал носом.

— Чего он там? — поинтересовались танкисты.

— Говорит, что он рабочий. На заводе работал, — перевел Евстигнеев.

— Гляди ты, уже в пролетарии полез! — засмеялись танкисты. — Еще, чего доброго, объявит себя борцом против фашизма.

— А вы узнайте, товарищ политрук, не он ли вон те хаты поджигал. Да и про платок поинтересуйтесь, у какой бабки его отобрал.

— Тоже мне нашелся пролетарий! — возмутился командир танка старшина А. Ф. Устинов. — Вон Тельман у них, тот действительно пролетарий. Так они ж его в концлагерь упекли. А этот… Вот мы тоже все пролетарии. Потому что за справедливость, за правду воюем…

Долго еще не расходились танкисты, оживленно обсуждая тему политбеседы. Пленные же окончательно замерзли, и я поспешил отправить их в штаб бригады.

Да, многие из гитлеровцев стали уже не теми, какими были в самом начале войны или хотя бы месяц назад. У них заметно поубавилось наглости, самоуверенности, арийской спеси, явно обозначился моральный надлом. Кое-кто из них уже начал понимать, что запущенная руководством фашистской Германии страшная машина войны натолкнулась на непреодолимую преграду и теперь поворачивает в противоположную сторону, подминая ее же создателей.

* * *

Выбитый из Хрущево враг то и дело тревожил нас довольно сильным артиллерийско-минометным огнем, который вел из близлежащего Ольховского.

— Это село надо брать, — сказал подполковник А. С. Дружинин вызванным в штаб бригады командиру танкового полка майору М. М. Клименко и его комиссару И. Е. Размерову. — Потому что если мы в ближайшее время не очистим Ольховское, то фашисты немало пакостей могут натворить.

Но враг встретил нас на подступах к Ольховскому довольно плотным и организованным огнем. Две наши машины сразу же загорелись. А осколки и пулеметный огонь смахнули с брони пехоту. Она залегла и дальше уже продвинуться не смогла.

Мы с Пелевиным на этот раз находились в одном танке. Комбат держал постоянную связь с КП полка, руководил действиями рот. А я вел огонь из пушек по вражеской противотанковой батарее, бившей с окраины села.

Создалась ситуация, когда танки еще продолжали продвигаться вперед, а пехота отстала. Без нее, естественно, идти дальше опасно.

— Пехота прижата к земле, — доложил Пелевин командиру полка. — Нам тоже мешает глубокий снег и сильный артиллерийский огонь.

Через некоторое время майор Клименко ответил:

— Танкам отойти на исходные позиции.

В тот день начальник штаба полка капитан В. С. Мухин писал в боевом донесений: «Противник продолжает упорно оборонять Ольховское, имея на юго-западной окраине села большое количество минометов… Ведет сильный артиллерийский огонь по танкам. Пехотный батальон, который вел бой вместе с нашими танками, обескровлен. Сейчас подходит еще рота…»

Это была стрелковая рота под командованием лейтенанта С. М. Усольцева. Прибыли нам на поддержку и танки из батальона старшего лейтенанта Г. Н. Начиная — два Т-60 и один БТ-7.

— Попробуем еще раз, — сказал мне Пелевин, когда закончилась короткая артподготовка. Продолжительной она и не могла быть, потому что артиллеристам, так же как и нам, из-за многоснежья боеприпасы доставлялись нерегулярно.

Высунувшись из люка, комбат выпустил в небо три красные ракеты и, быстро захлопнув его, скомандовал своему механику-водителю:

— Вперед!

Пошли по колее, пробитой еще во время первой атаки на Ольховское. Выбрать другое направление не могли — не позволяли глубокие сугробы, в которых можно было очень легко застрять.

И опять противник встретил нас сильным артиллерийско-минометным огнем. Ударили его пулеметы…

Пехота снова залегла. Да и вправе ли мы были ее упрекать? От свинцового ливня нас все же спасала броня, а пехотинец со всех сторон уязвим.

— Что будем делать, комиссар? — повернул ко мне озабоченное лицо Пелевин.

— Попробуем ворваться в село без пехоты, другого выхода не вижу, — после некоторого раздумья ответил я.

— Другой выход есть, — невесело усмехнулся комбат.

— Опять задний ход?

— Да. Только и меня это не устраивает. Сколько мы тут будем взад и вперед елозить? — Пелевин в сердцах чертыхнулся и решительно передал по рации: — Увеличить ход! Всем увеличить ход!

Трудно и опасно врываться в населенный пункт одним, без пехотной поддержки. Но что нам оставалось делать? Пришлось рискнуть.

Мы сразу же понесли потери. Командир 1-й роты старший лейтенант Парамонов доложил: один танк у него подбит, второй получил пробоину, но машина боеспособна, экипаж цел. А минутой спустя отозвался и командир 3-й роты лейтенант Ильин: в его танке снарядом заклинило башню…

Но все ближе окраина Ольховского. Через прицел мне хорошо видно, как заметались у домов серые фигурки гитлеровцев, как беспорядочно снуют у поставленных на прямую наводку орудий расчеты.

Еще немного! Еще!..

И вот комбат уже слышит в наушниках голос старшего лейтенанта И. Н. Парамонова:

— Достиг окопов противника! Давлю…

Пелевин оглядывается назад и видит, что наша пехота все-таки поднялась и теперь спешит сократить расстояние до танков.

— Пошел Усольцев! — одобрительно отзывается комбат. — И соседи тоже. Ну, теперь дадим фашистам жару-пару!

Он тут же командует лейтенанту Ильину, чтобы тот сосредоточил огонь своих танков по вражеским пулеметным точкам, а командиру второй роты лейтенанту Шварцману — усилить огонь по роще, где вероятнее всего находится минометная батарея противника.

Ольховское наше! Как ни сопротивлялись гитлеровцы, доведя дело даже до рукопашной, но все-таки не выдержали, оставили село.

А во второй половине следующего дня снова разгорелся жаркий бой. Но теперь уже за высоту, обозначенную на картах цифрой 225,5. Она господствовала над местностью и серьезно мешала нашей бригаде и действовавшему совместно с ней пехотному полку развить наступление дальше.

В бою за высоту участвовал и тяжелый танк KB, только что присланный в бригаду и пока что единственный. За ним мы следили во все глаза и чуть ли не каждый час сообщали командиру полка о его действиях.

— Вы его пуще глаза берегите, не дай бог что случится! — всякий раз напоминал нам майор Клименко и в свою очередь сообщал о действиях KB командиру бригады.

Забегая вперед, скажу, что через несколько дней к нам придут еще два KB, а в начале января будет уже целая рота тяжелых танков, командиром которой назначат отличившегося в наступательных боях старшего лейтенанта И. Н. Парамонова. А пока же, повторяю, KB был единственным.

Атаку высоты мы начали часа в четыре дня. Было еще светло, но мешала метель, которая никак не унималась. Она сократила до минимума видимость, наметала и без того высокие сугробы. И все-таки мы атаковали высоту 225,5.

При подходе к ней танки с десантом на броне были встречены плотным артиллерийско-минометным заградительным огнем. Одновременно из леса, примыкающего к западному скату высоты, ударили противотанковые пушки и пулеметы. Мы все же постарались подойти к высоте как можно ближе, чтобы дать возможность десанту спешиться и одним стремительным рывком достичь траншей противника. Спешиться-то он спешился, но тут же был отсечен от танков сильным пулеметным огнем с высоты и залег.

Посоветовавшись, мы с комбатом решили, как и в предыдущей атаке на Ольховское, не останавливаться, а идти напролом. Удача сопутствовала нам и на сей раз. Часть танков на полном ходу ворвалась на высоту, другая — в лесок, откуда били противотанковые пушки, и мы начали давить фашистов гусеницами, поливать пулеметным огнем.

А тут подоспела и паша пехота. Высота пала.

Чтобы хоть немного отдышаться от пороховой гари, заполнившей все боевое отделение, мы с комбатом воспользовались наступившей паузой и выбрались из танка. Как всегда после боя, сильно хотелось пить, и мы, не сговариваясь, зачерпнули по горсти нечистого, пахнущего гарью снега и стали сосать его. И вдруг я увидел, что на трансмиссии нашей машины лежит боец, которого мы в спешке, когда выбирались из танка, не заметили. Он лежал тихо и, несмело поглядывая на нас, тоже сосал комок снега.

— Вы как здесь оказались? — удивленно спросил я.

Тот спрыгнул на землю, стал перед нами по стойке «смирно» и, приложив плохо гнущуюся руку к головному убору, доложил:

— Не успел вместе со всеми спешиться. А потом танк увеличил скорость, и я просто побоялся прыгать.

— Как фамилия? — спросил его Пелевин, тоже не без удивления разглядывая бойца.

— Красноармеец Зайнульдинов, товарищ капитан. — И, видимо боясь, что его неправильно поймут, поторопился объяснить свои действия: — Но я стрелял по ним! Я все время стрелял! Я тоже бил фашистов! У меня вон диски пустые. Посмотрите, проверьте…

Проверять мы не стали. Тогда боец сам показал нам, что они у него и в самом деле пустые.

— Милый ты мой! — подошел к нему капитан Пелевин. — Как же ты уцелел?

Красноармеец Зайиульдинов лишь молча пожал плечами и виновато опустил голову. Он и сам не знал, как ему удалось остаться живым, когда вокруг танка роем носились пули и осколки…

* * *

От высоты мы двинулись дальше — на Ершово. Здесь противник оказал довольно слабое сопротивление. И это было нам как раз на руку, поскольку боеприпасы и горючее были уже на исходе. Да и люди смертельно устали, им требовался хотя бы короткий отдых.

Деревню фашисты сожгли дотла. Негде было даже обогреться, просушить обмундирование. Но кое-как все же устроились: одни — на теплых жалюзи танков, другие — на охапках сена, чудом сохранившегося в стороне от сгоравших колхозных сараев.

Ночь прошла спокойно. Ничего плохого не предвещало и утро — морозное, ясное. К тому же нежданно-негаданно в батальон поступила гора посылок, привезенных танкистам помощником командира полка по хозчасти военным интендантом 2 ранга Я. Д. Петренко и новым заместителем командира бригады подполковником А. С. Горским.

Посылки были присланы тружениками Алтайского края. Содержание их бесхитростное, незатейливое: вязаные теплые носки, два стакана орехов, печенье, кисет с махоркой. И письма. Одно — от старушки, другое — от женщины, отправившей на фронт своего мужа, третье — от дивчины.

Но уже сами по себе эти посылки поднимали у бойцов настроение. К тому же мы, политработники, старались обставить их получение так, чтобы даже самого равнодушного эта забота советских людей тронула, как говорится, до глубины души. Чтобы понял он: посылки эти — не просто подарки. Они — свидетельство духовного, нравственного единства нашей армии и народа. Что вместе с подарком в посылку вложены безграничная любовь к нему — бойцу, ведущему смертельную схватку с ненавистным врагом, и вера в то, что он выйдет из нее победителем.

…Подполковник А. С. Горский подробно расспросил нас о последних боях, познакомил танкистов с обстановкой на нашем, Западном, а также на других фронтах, предупредил, что впереди предстоят не менее тяжелые бои.

— Фашисты будут цепляться за каждый населенный пункт, — сказал он. — Им очень хочется пересидеть в тепле эти лютые холода. А мы должны выкуривать их на мороз и гнать, гнать без остановки.

Пообещав в конце разговора ускорить доставку горючего и боеприпасов, подполковник Горский уехал. Вместе с ним убыл и Петренко.

— А ты знаешь, что за человек наш новый замкомбриг? — спросил меня Пелевин, когда мы вместе с Сечным и начальником штаба батальона старшим лейтенантом Тормозом уже закончили размещаться в просторном подполье, найденном в центре села на пепелище. Здесь было сухо и относительно тепло. По крайней мере, ветер не задувал.

Я ответил, что, конечно, почтя ничего не знаю об Альбине Степановиче Горском. Да и откуда? В бригаду он прибыл совсем недавно, общаться с ним как-то не приходилось. Но слышать слышал, что он грамотный, толковый командир, на фронте с первого дня войны.

— По национальности Горский поляк, — начал рассказывать комбат. — Родился в Киеве. А в семнадцатом году служил — где бы вы думали? — в войсках гетмана Скоропадского. Его туда насильно мобилизовали. Даже звание вахмистра дали, чтобы, значит, вернее служил. Только не тут-то было! Вскоре Горский был уже в Красной Армии, сражался со всякой белогвардейской нечистью. С гетманскими сечевиками, кстати, тоже. Потом в партию большевиков вступил, стал красным командиром. А перед этой войной закончил Академию Генерального штаба. Награжден, имеет два ордена Красного Знамени…

Да, биография у нашего замкомбрига действительно интересная. И невольно с некоторым чувством разочарования подумалось: «А вот в моей биографии ничего примечательного нет! Единственно, что ровесник нашей революции. А так… Ну жил в своей деревушке Жабино, что в Липецкой области. С малолетства приходилось пастушеским трудом зарабатывать себе кусок хлеба. Потом учеба в школе, военное училище, служба в Забайкалье. И вот — война… У отца и то биография побогаче. Как-никак участвовал в гражданской войне, служил в милиции. В 1927 году в схватке с бандитами был тяжело ранен. Матери моей, Александре Павловне, тогда, не разобравшись, сказали: погиб, дескать, твой Семен Михайлович. А он действительно был на волоске от смерти: две пули сидели в теле. Одну из легкого вытащили, другую, застрявшую у позвоночника, он так и носил в себе…»

— О чем задумался, комиссар? — окликнул меня Пелевин.

— Да так, разные мысли… — уклончиво ответил я.

Тянуло в сон. В подполье знакомо пахло прелой картошкой. Ее, наверное, давно уже здесь не было, но вот дух — гляди-ка ты! — остался.

Приподняв крышку, к нам заглянул помощник по хозяйственной части Корнев.

— Я тут посылочку принес, — сказал он. — А то все уже давно получили. Одна ваша осталась. — И, подав нам небольшой сверток, тут же исчез.

— Посмотрим, чем труженики Алтая угощают командиров и политработников прославленного танкового батальона! — шутя воскликнул Пелевин и вскрыл сверток.

В пакете оказались шоколад, две банки сгущенного молока, вяленая баранина.

— Давай, комиссар, пододвигайся ближе. Да и ты, Иван Антонович, — обратился комбат к задремавшему в углу Сечному, — проснись и ползи к нам.

К счастью, мы не успели собраться в тесный кружок. Наверху в этот момент послышался нарастающий рев самолетов, раздались крики: «Воздух! Всем укрыться в танках!» Один за другим грохнули разрывы бомб. Сечной хотел было выскочить наружу, но Пелевин удержал его:

— Сиди, Иван Антонович! Здесь безопаснее.

Но вот раздался свист еще одной бомбы. Он нарастал, становясь все резче и пронзительнее.

— Держись, братцы! — крикнул комбат, и мы инстинктивно прижались к дрожавшим стенкам подполья.

Потом никто из нас не мог толком объяснить, что же все-таки произошло, настолько все было невероятным и странным.

А случилось вот что: бомба как раз угодила в наше подполье. Когда мы, протерев запорошенные землей глаза, огляделись, то увидели, что в каком-нибудь метре от нас торчит из земли ее стабилизатор. Не разорвалась…

— Ну, братцы, кто-то из нас, видимо, в рубашке родился, — попытался сострить комбат. Но было не до шуток. Надо спешно покидать опасное место, чуть не ставшее нам братской могилой.

— Выбираемся по одному, — сказал Пелевин, когда растерянность несколько прошла. — Осторожно…

Мы выбрались. Самолеты уже улетели, вслед за ними промчалась тройка наших краснозвездных истребителей. И без того изуродованная деревня стала выглядеть еще ужаснее: дымившиеся воронки, повсюду разбросанные обгорелые бревна, черный от гари снег.

— Целы?! — обрадованно воскликнул подбежавший к нам фельдшер батальона Рукавишников. — А то мне кто-то крикнул: бомба, дескать, в наш штаб попала.

— Попасть-то она попала, — проворчал Иван Антонович, стряхивая с полушубка комья прилипшей глины, — да бог миловал, как говорят старухи.

— В батальоне все в порядке, — доложил подбежавший заместитель командира батальона капитан И. С. Жердев.

Он у нас недавно. До него эта должность — так уж получалось — всегда была вакантной. Да и теперь поговаривали, что Жердев вот-вот уйдет помощником начальника штаба полка. Капитан Жердев тем временем показал рукой в сторону видневшегося на горизонте леса, где что-то дымилось, и добавил:

— А пехота сбила-таки один бомбардировщик. Вон догорает.

Как потом выяснилось, отличились бойцы взвода младшего лейтенанта И. Ф. Калинина. Подожгли они самолет групповым огнем из винтовок. Тот упал в расположении наших войск. Выбросившийся с парашютом летчик попал в плен.

Вскоре нам подвезли горючее, боеприпасы. И мы снова двинулись вперед, в бой. За один тот день наша бригада освободила от фашистов деревни Остров, Галчатовка, Гостешино, Раденко, Акулово. Пять населенных пунктов за день! Это уже говорило о многом.

* * *

Шел конец декабря, и мы уже начали подумывать о встрече Нового года.

Однажды под вечер в батальон позвонил комиссар полка И. Е. Размеров и передал приказ комбрига: мне и Пелевину явиться в штаб на совещание.

К тому времени мы уже разбогатели — заимели эмку. Правда, была она очень старенькой, сильно помятой, но вполне годной для того, чтобы добраться на ней до штаба бригады.

По пути к нам подсели командир стрелкового батальона Г. М. Матисон и политрук П. Н. Шерстов. Было морозно, в разбитое окно эмки заползал холод. Мы то и дело растирали варежками немевшие носы и щеки. Шерстов восхищенно приговаривал при этом:

— Ты гляди, температурка-то как в Сибири! Да и у нас на Алтае иной раз так прижмет, что только держись!

До штаба добрались благополучно. Он размещался в довольно просторной, добротно оборудованной землянке. Здесь на ящиках из-под снарядов, на грубо сколоченных скамейках уже сидели командиры и комиссары других батальонов и полков, курили, вполголоса переговаривались друг с другом. За столом, склонившись над картой, А. С. Дружинин (он стал уже полковником) что-то уточнял у начальника штаба бригады капитана А. Ф. Смирнова.

В землянке находились также комиссар бригады А. К. Кропотин и начальник политотдела Б. И. Захаров.

— Ну что, товарищи, начнем? — окинув взглядом собравшихся, поднялся комбриг. — Тушите свои папиросы, кончайте разговоры. — Выждав минуту, полковник продолжил: — Я собрал вас для того, чтобы подвести некоторые итоги прошедших боев…

В общем-то итоги эти были радостные. Несмотря на яростное сопротивление врага, бригада совместно с другими соединениями Западного фронта упорно продвигалась вперед, освободив с начала декабря десятки населенных пунктов, уничтожив сотни фашистов, много огневых средств и боевой техники врага.

— Командующий и член Военного совета сорок девятой армии в основном довольны действиями бригады. — Полковник Дружинин вышел из-за стола, собираясь, видимо, по привычке походить взад-вперед. Но в землянке было очень тесно, и комбриг вернулся на свое прежнее место. — Однако воюем мы еще плохо. Потому и несем большие потери.

— Так фашисты же вон как огрызаются! — подал голос командир батальона легких танков старший лейтенант Г. Н. Начинай.

Дружинин недовольно прищурил свои серые неулыбчивые глаза, жестко сказал:

— А вы бы хотели, чтобы они нам деревни и города за здорово живешь отдавали? Этого не дождетесь. Враг будет зубами держаться за все, что сумел захватить.

Далее комбриг конкретно указал на причины, которые мешают нам лучше воевать. В частности, мы ведем еще слабую разведку противника, некоторые командиры стремятся любой ценой добиться успеха. А цена эта подчас бывает неоправданно дорогой. Мешает нам и нечеткость во взаимодействии подразделений с поддерживающими их огневыми средствами, неэффективное использование танкового вооружения.

— И вот вам свежий пример, — сказал Дружинин. — Сейчас в бригаду поступают великолепные танки — КВ. Их, правда, пока немного, но все равно это грозная сила. А как мы используем их вооружение? Из пушки и спаренного пулемета огонь ведем, а вот курсовой пулемет остается не у дел. Почему? Да потому, что наши стрелки-радисты плохо обучены стрельбе. Это разве порядок?

А взять расход боеприпасов. Да, с ними и с горючим сейчас трудно. Нет дорог, снабженцы еле-еле к нам пробиваются. И все же мы имеем боеприпасов больше, чем месяц-два назад. Но вот на днях мы проверили в одном танке расход снарядов, и оказалось, что в бою экипаж истратил их всего-навсего три. Три снаряда на весь бой! А остальные? Остальные, оказывается, экономил, хотя и было куда стрелять. Между прочим, — тут полковник повернулся в сторону старшего лейтенанта Начиная и сидевшего рядом с ним комиссара батальона политрука Алборова, — танк этот ваш, товарищи.

Командир батальона легких танков попытался было что-то возразить, но Дружинин жестом руки велел ему помолчать.

Совещание продолжалось. После комбрига выступил комиссар бригады Кропотин. Он коротко рассказал об организации партийно-политической работы в изменившейся обстановке.

— Нам некогда сейчас проводить большие мероприятия, — подчеркнул Алексей Кондратьевич. — Нет для этого возможностей, да и не в них суть. Основной формой партийно-политической работы является постоянный личный контакт комиссара, политрука с людьми. Сейчас это особенно важно. Наши бойцы рвутся в бой, и надо все время поддерживать у них это стремление.

Посоветовав шире привлекать к работе партийных и комсомольских активистов, комиссар в заключение поздравил всех с наступающим Новым годом, пожелал быстрейшей окончательной победы над врагом.

— Пелевина и Лыкова прошу остаться, — сказал комбриг, закрывая совещание.

Мы с Григорием Ефимовичем переглянулись и подошли к столу.

— Значит, вот что, — сказал Дружинин. — Завтра вы оба поедете в Москву. Возьмите с собой своего помпотеха и механиков-водителей. Поедете не развлекаться, а получать танки. Их у вас сколько осталось?

— Две тридцатьчетверки, три БТ, и сегодня вышел из ремонта KB, — доложил Пелевин.

— Ну, за KB вам бы следовало шею намылить, — недовольно заметил комбриг. — Такую машину не уберегли: на мину напоролась… Да уж ладно, на первый раз прощу. Так вот, имеющиеся танки передайте в первый батальон, у них скоро горячие дела начнутся, а экипажи безлошадные (так у нас в шутку называли тех, кто не имел машины). Люди до вашего возвращения пусть занимаются учебой. Оставьте за себя заместителей — и вперед. Чтобы вас завтра утром в бригаде уже не было. Ясно?

— Так точно, — чуть ли не в один голос ответили мы, радуясь и предстоящей встрече со столицей, и тому, что получим наконец-то новую технику.

Комбриг заметил наше настроение, усмехнулся:

— Ну, расцвели, как красные девицы. Ведь это мы вам вроде поощрения даем за умелые боевые действия. А так бы других откомандировали. Понятно? Идите. Необходимые документы выдаст вам начальник штаба…

Начальник штаба капитан А. Ф. Смирнов, вручая нам бумаги, грустно вздохнул:

— Завидую я вам: Москву посмотрите, Новый год там встретите, в баньку сходите. Может, даже в Большой театр попадете.

Когда мы уезжали, танкисты батальона напутствовали нас:

— Кланяйтесь белокаменной. Скажите родной, что теперь ей бояться нечего. Фашистов мы отбили и будем гнать до самого Берлина.

Капитан Смирнов как в воду глядел: все его предположения сбылись. Хотя у нас почти не было свободного времени, мы все же выкроили пару часов, чтобы осмотреть город. Облик Москвы был все еще суров — в небе аэростаты воздушного заграждения, на окраинах баррикады, противотанковые ежи, патрули на каждом шагу, сандружинницы с противогазами и красными повязками на руках. И тем не менее уже чувствовалось, что жизнь в городе входит в нормальную колею. Это было видно и по настроению москвичей. На улицах люди оживленно беседовали друг с другом, улыбались, некоторые несли маленькие зеленые елки, ребятишки безбоязненно и весело играли в снежки. И даже дома казались какими-то светлыми, праздничными — то ли под лучами солнца, то ли от радости их обитателей.

Сходили мы, как и предполагал начальник штаба, в баньку. Да не в простую, а в знаменитые Сандуновские, где первый раз за столько месяцев намылись всласть. После этой процедуры наш Иван Антонович Сечной целый час сидел в задумчиво-сладостном оцепенении, будто боялся стряхнуть с себя ощущение свежести, тепла и чистоты. А потом очнулся и вздохнул мечтательно:

— Эх, сейчас бы кружечку пива или кваску домашнего. У меня жинка, знаете, какой квасок умеет готовить!

Вечером того же дня нам удалось попасть в Большой театр. Шла «Травиата» Верди. В зале было много фронтовиков. Слушали волшебную музыку великого итальянского композитора, на короткий миг забыв о том, что идет война и скоро надо будет опять бросаться в бой, где кого-то из нас, может быть, поджидает смерть.

Когда мы уезжали в Москву, ко мне обратился фельдшер батальона Рукавишников с просьбой навестить его родных и передать им гостинец — баночку тушенки и кусок хозяйственного мыла.

— Мама и сестра будут вам очень рады, — сказал Рукавишников. — А если еще и Новый год у нас встретите, то это будет совсем замечательно.

И вот сейчас мы решили воспользоваться этим.

— Хоть вспомним, какой он, домашний уют, — заметил Пелевин, усаживаясь в эмку. — А то совсем отвыкли.

Рукавишниковы жили более чем скромно. Когда мы выложили перед ними кое-какие продукты из привезенного с собой сухого пайка, они долго и упорно отказывались от всего, волновались, а потом изо всех сил старались нам угодить. Было очень хорошо в этой доброй рабочей семье, гостеприимство которой было естественным, искренним. Каждый из нас невольно вспоминал своих. Родные Сечного жили в то время на Курщине, оккупированной фашистами, и Иван Антонович ничего не знал о их судьбе. Семья комбата эвакуировалась куда-то в глубь страны. Последнее письмо Григорий Ефимович получил месяц назад. И все это время он переживал за родных, хотя и старался не показывать виду.

Я тоже тогда не знал, где находятся мои. Весточку от жены я получу уже гораздо позже — в конце зимы сорок второго, как раз в тот момент, когда мы закончим тяжелый двухдневный бой за Полотняный Завод. И только тогда узнаю, что у меня, оказывается, уже растет дочь Эллиана. А в конце войны мне поведают о судьбе брата Василия, моряка Балтийского флота, погибшего еще в первых боях с фашистами.

А сейчас… Сейчас близилась полночь, и мы сидели за столом у Рукавишниковых, молча ожидая той минуты, когда наступит время высказать новогодние пожелания.

На часах было без пяти минут двенадцать, когда в комнату влетел запыхавшийся шофер нашей эмки, с порога выпалил:

— Платформы с танками прибыли. Велено срочно получать.

Мать Рукавишникова огорченно всплеснула руками, быстро заговорила:

— Вы уж, родные мои, погодите — ведь одна минута осталась. Сейчас полночь пробьет, пожелаем всего доброго, тогда пойдете.

Пелевин толкает меня:

— Скажи, комиссар.

Долго говорить уже некогда, и я произношу:

— За нашу победу!

— И за то, чтобы вы, сыночки мои, живыми и невредимыми вернулись, — добавляет мать Рукавишникова…

Увы, не исполнилось это материнское пожелание. Старший военфельдшер батальона Рукавишников, награжденный за свои героические дела орденом Красной Звезды и медалями, несколько месяцев спустя будет убит в одном из боев. Чуть раньше, в феврале, тяжелое ранение получит Григорий Ефимович Пелевин. Не удастся вновь послушать звонких трелей курских соловьев Ивану Антоновичу Сечному — осколок вражеской мины оборвет жизнь этого бесстрашного воина и человека благородной души.

Но все это произойдет позже. А в ту новогоднюю ночь никто из нас не знал и не мог знать, что ждет впереди. Жили одной мыслью: пройти через любые испытания, но разгромить ненавистного врага, вышвырнуть фашистскую нечисть с родной земли…

Быстро получив новые танки, мы, не задерживаясь, вернулись в расположение бригады.

…По календарю зима подходила к концу, но весной еще и не пахло: стояли лютые холода, на полях бугрились метровые сугробы. Танки то и дело застревали в них, и тогда приходилось вести машины в атаку не развернутым строем, а в колонне по одной. А дороги на подступах к занятым противником населенным пунктам были довольно хорошо пристреляны.

Не легче было и пехоте: лыж не хватало. На целине стрелки буквально утопали в снегу. На открытой дороге их донимал пулеметный и артиллерийский огонь. И выходило, что пехотинцы были вынуждены жаться к танкам, а те сами шли в кольце разрывов.

И все-таки мы продолжали гнать врага, освобождая один населенный пункт за другим.

Освободив Гречишенки, мы двинулись дальше — на Ильенки и Коркодиново, небольшие и наполовину сожженные деревушки. Но тут путь батальону преградил лесок. На его опушке гитлеровцы успели создать довольно сильную противотанковую оборону и встретили нас плотным прицельным огнем.

— И обойти этот чертов лесок никак нельзя, — сокрушался комбат. — Чуть с дорога свернешь, на днище сядешь.

Доложили обстановку Дружинину. Командир бригады, по своему обыкновению, озабоченно покашлял в телефонную трубку, затем сказал с заметной иронией:

— Значит, на Ильенки и Коркодиново немец вас не пускает? Ну что ж, сейчас мы его об этом артогнем попросим. Только и вы там не особенно-то зевайте. Артподготовка кончится — и вперед. Учтите, Ильенки и Коркодиново за вами. Сам командующий армией звонил, интересовался…

Вскоре после разговора с комбригом вдоль опушки леса взметнулись темные клубы разрывов. Это ударила наша артиллерия.

— Ну вот, — облегченно вздохнул комбат, — теперь можно и вперед. — Он глянул на часы. Было девять утра. — По коням, что ли, комиссар?

Мой KB находился в полусотне метров, за углом сарая со сгоревшей крышей. Экипаж вел огонь из пушки. Младший лейтенант И. С. Бирюков, стоя в открытом люке, наблюдал в трофейный бинокль за разрывами своих снарядов. Увидев меня, доложил:

— Ведем огонь по противнику, товарищ комиссар.

— Не впустую?

— Точно доложить не могу, но два орудия наверняка накрыли.

Из переднего люка показался старший механик-водитель А. С. Петровский:

— Вы опять с нами, товарищ комиссар?

— Если возьмете.

— Пожалуйста! — Петровский ласково похлопал ладонью по броне. — Здесь всем места хватит. Не танк, а общежитие. В атаку скоро?

— А у вас все готово?

Этот вопрос я адресовал уже командиру танка младшему лейтенанту Бирюкову.

— Снарядов полный боекомплект, патронов тоже. Танк исправный. Взяли ящик гранат Ф-1, — деловито перечислил младший лейтенант. Помедлив, добавил: — Только, думаю, не прихватить ли еще?

— Возьмите. На всякий случай.

Бирюков вызвал из танка младшего механика-водителя, послал его за вторым ящиком гранат.

…Когда над вражескими позициями смолкли разрывы, десять танков нашего батальона — два KB и восемь тридцатьчетверок — с пехотой на броне пошли вперед. Первым двинулся KB комбата, за ним — ваш. Тридцатьчетверки следовали чуть сзади.

Гитлеровцы открыли огонь сразу, едва батальон начал движение. На дороге и рядом с ней стали рваться снаряды. Но огонь этот был уже не столь мощным, как во время первой атаки.

Через триплекс хорошо видна комбатовская машина. Она легко, будто и не весила сорок семь тонн, перемахивала чераз воронки, делала стремительные повороты, уклоняясь от встающих на пути разрывов. Но один из снарядов все же угодил в ее башню, срикошетил, высек сноп искр.

— Ну погодите, сволочи, — выругался кто-то из нашего экипажа. По голосу я узнаю командира башни старшину Осташкова. Наверно, он сейчас приник к прицелу, выискивает цель, чтобы послать в нее очередной снаряд. И точно — пушка гулко ахнула, лязгнула выпавшая из казенника гильза.

— Куда стреляешь, Осташков?

— Да вроде противотанковое орудие заметил, — не сразу откликнулся тот.

— А ты на «вроде» снаряды не трать! — Это сказал Бирюков. — Бей точно. Прогалину в деревьях видишь?

— Справа?

— Да. Оттуда бьют. Ответь им…

В эфире — сумятица всевозможных звуков, но сквозь нее прорываются голоса командира 2-й роты лейтенанта П. З. Сергеева и командира 3-й роты лейтенанта И. В. Калмыкова. У Сергеева голос высокий, почти мальчишеский. У Калмыкова густой бас. Оба докладывают об обнаруженных целях. Комбат нервничает:

— Открывайте огонь. Чего медлите?

За поворотом дороги местность пошла ровная. Разрывы снарядов начали вырастать уже ближе к танкам. И невольно подумалось о пехотинцах, которые сейчас, прижавшись к стылой броне, теряют от осколков одного человека за другим…

Наш танк снаряды пока еще минуют.

— Петровский! Как бы на мину не наскочить. Смотри в оба, — приказывает механику-водителю Бирюков.

— Смотрю, — откликнулся Петровский. И в этот момент перед танком рванул снаряд. По лобовой броне застучали осколки. Но разве этим мощный KB остановишь?

В лесок влетели с ходу. Пехота сразу спешилась, ворвалась в траншеи противника. А танки начали давить уцелевшие орудия.

Одна из пушек небольшого калибра успела выстрелить по нашей машине почти в упор. Крепкую броню KB снаряд пробить не смог, только больно брызнули в лицо осколки окалины да резкий, сухой звон на какой-то миг оглушил нас. В ответ мы полоснули из обоих пулеметов. Гитлеровцы кинулись от орудия врассыпную, но некоторых Петровский все-таки успел подмять.

— Дави их, Петровский! Дави! — кричал Бирюков, и, ломая мелкий березняк, наш танк начал перепахивать окопы.

В этот момент в танк угодил еще один снаряд. В наушниках — странная тишина. Не сразу дошло, что вышла из строя рация.

— Бирюков!

— Слушаю.

— Рация отказала, следи за танком комбата.

— Ясно, — ответил тот. И тут же Осташкову: — Слева штабная машина. Бей!..

Непросто довернуть пушку среди деревьев. Но Осташков все-таки приноровился, выстрелил и тут же закричал:

— Есть! Кудрявцев, еще осколочный…

Когда с гитлеровцами в лесочке было покончено, батальон устремился по дороге к Ильенкам. Фашисты расчистили ее широко, накатали как следует. Для себя готовили. Вот теперь и бежали по ней. Бежали налегке, прытко. Но мы все же доставали их пулеметным огнем и гусеницами. Некоторые гитлеровцы бросались с дороги на обочину и, утопая в снегу, строчили из автоматов, надеясь попасть в смотровые щели танков; другие покорно поднимали руки.

А вот и дорога направо — на Коркодиново, по которой батальону предстояло наступать дальше. Со стороны деревни ударила вражеская артиллерия. Снаряды ложились кучно. Шедшая впереди нас тридцатьчетверка вдруг стала круто забирать вправо, в кювет; над ней показался черный дымок. По номеру успел определить, что это танк из роты лейтенанта Калмыкова. Неужели погиб экипаж? Нет, откинулся башенный люк, люди стали прыгать в снег. От сердца отлегло — живы. А как остальные? Где комбат? Связаться бы с ним по рации, но она молчит. А гитлеровцы сопротивляются все упорнее. Ясно, Ильенки и Коркодиново они нам легко не отдадут, сделают все возможное, чтобы отбить наши атаки. Вот снова артиллерию подтянули и еще один наш танк подожгли. А может, и не один…

— Бирюков! Посмотри назад! Как там батальон?

— Батальон продолжает наступать, — докладывает Бирюков. — Но три танка горят…

Уже три… Что ж, бой без потерь не бывает. И все-таки это много — три танка. Но где же комбат? Ага, вон он, танк комбата, в полусотне метров слева. Идет.

* * *

На окраине Ильенок потеряли еще один танк: он наскочил на мину. Но из деревни фашистов выбили. Часть их отступила в сторону села Березки, часть кинулась в Коркодиново.

Мы уже проскочили Ильенки, когда танк комбата неожиданно развернулся поперек дороги и остановился, почти загородив нам путь.

— Чего это он? — спросил Петровский.

— А кто его знает…

На остановку и расспросы времени нет. Гитлеровцы бегут. Надо этим воспользоваться, не дать им перевести дух. Если опомнятся, Коркодиново будет стоить нам новых потерь.

Наверно, это было не самое верное решение. Но в тот момент показалось: остановись мы рядом с комбатом, вслед за ними встанут и другие, посчитав, что атака закончена. Время будет упущено.

— Обходи — и вперед!

Петровский довернул танк к левой стороне дороги и, не снижая скорости, повел его мимо машины комбата. Когда мы поравнялись с ней, увидели командира танка младшего лейтенанта Ефременко. Он заглядывал под днище своей машины: наверно, что-то случилось с гусеницей. Если так, это еще куда ни шло.

Наш KB рвался вперед. Дорога на Коркодиново тоже была широкой и накатанной. По ней быстро отходили фашисты. Кто пешком, кто на машинах. Иные успели приспособить к кузовам веревки и, ухватившись за них, удирали со скоростью, равной скорости грузовика. То там, то здесь валялись брошенное в панике оружие, пузатые, видимо набитые награбленным барахлом, ранцы. Чернели на снегу убитые гитлеровцы. Наши пулеметы почти не умолкали.

— Осташков, огонь по машинам! — скомандовал Бирюков, видя, как на дороге, пытаясь обогнать один другого, сцепились бортами два грузовика, набитые гитлеровцами. Осташкову что-либо повторять было не надо, и через какие-то секунды его пушка грохнула, послав снаряд точно в машины.

— Бирюков! Батальон идет за нами?

— Дым позади. Ничего не видно… Должен идти…

И я так думаю — должен. Только почему-то, кроме нас, по отступавшим на Коркодиново фашистам больше никто огня не ведет.

Эта мысль мелькнула и тут же пропала, потому что надо было думать о другом: как упредить гитлеровцев, в спешном порядке ставивших на окраине деревни на прямую наводку два противотанковых орудия. Мы это заметили вовремя, и Бирюков уже выдал Осташкову целеуказание. Тот сделал два выстрела, и одно из орудий уткнулось стволом в снег. Второе расчет закатил за угол сарая.

— Осташков, бей по сараю!

Крыша сарая была в снегу, но старая сухая солома вспыхнула от первого же попадания. Через минуту сарай уже полыхал свечой.

В этот момент Бирюков доложил:

— Товарищ комиссар, мы одни. Батальон за нами не пошел.

Слова Бирюкова услышали все, за исключением, может быть, стрелка-радиста, не подключенного к внутренней связи. Вижу, что Петровский бросил на меня быстрый, вопрошающий взгляд: куда, мол, теперь?

Куда? Плохо, конечно, что остались одни, но и назад поворачивать нельзя: отступающий танк фашисты расстреляют в два счета. Значит, надо продолжать бой. В лоб наш KB не взять: броня надежная. Да еще и психологический момент на нас работает: враг пока не опомнился, он в растерянности, еще не знает, что мы одни, а думает, надо полагать, что вслед за нами идет целая армада. Ведь у страха, как говорится, глаза велики.

— Бирюков!

— Слушаю, комиссар!

— Чем мы располагаем?

— Снарядов еще полкомплекта, патроны есть… Гранаты еще…

— Петровский!

— Я!

— Увеличить скорость. И пройдись вдоль вон тех сараев…

— Есть! Ну, берегитесь! — с лихой злостью закричал старшина А. С. Петровский и прибавил газу.

В наушниках раздался облегченный вздох младшего лейтенанта Бирюкова.

Вражеский огонь тем временем усилился. Теперь все чаще нас осыпала горячая пыль окалины. Танк содрогался от ударов, но шел вперед. От порохового дыма нечем стало дышать. Все кашляли, как простуженные. Из глаз Петровского текли слезы, а ему некогда было их даже стереть. На нашем пути гитлеровцы начали ставить внаброс большие, круглые мины. От таких и броня KB не спасет.

Танк мчался по окраине деревни, вдавливая в снег пушки, опрокидывая машины, поджигая бронетранспортеры и разя пулеметным огнем мечущихся в панике фашистов. Ярость боя, азарт победы были настолько сильны, что мы позабыли об опасности, на какой-то момент ослабили бдительность. И очень не вовремя. Коркодиново уже осталось позади, когда наш танк вдруг пошел юзом, резко накренился и ухнул куда-то вниз. Никто даже не успел сообразить, что же произошло.

Первым пришел в себя Бирюков:

— Все живы?

— Кажется все, — пошевелился Петровский, зажимая ладонью кровоточащую ссадину на щеке. У меня со лба тоже капала кровь, от удара о броню голова наполнилась чугунным гудом.

— Живы-то живы, — подал голос Осташков, — да вот куда мы попали? В волчью яму, что ли?

— Разрешите открыть люк, выяснить обстановку? — обратился ко мне Бирюков.

— Только осторожно. Гитлеровцы наверняка держат нас под прицелом.

Бирюков приподнял крышку люка, огляделся. Через минуту доложил:

— Под обрыв загремели, в речку. Но здесь мелко, только гусеницы в воде. Противника пока не видно…

— Подняться сможем?

— Вряд ли. Спуск крутой, но попробовать надо.

— Давай, Петровский, заводи!

Двигатель долго не хотел заводиться. Наконец с перебоями заурчал, набрал силу. Петровский включил заднюю передачу, и танк, проламывая лед и тяжело оседая в илистом грунте, начал карабкаться вверх. Но береговой склон был настолько крутым, что даже нашему могучему KB не хватило силы, и он, дойдя до середины, сполз вниз. Так повторилось несколько раз.

К счастью, фашисты, видимо, еще не опомнились или просто потеряли нас из виду. Да и не мудрено было потерять: только что шел на виду у них танк и вдруг исчез, словно сквозь землю провалился.

Пока нас еще не обстреливали. Но так долго продолжаться, конечно, не могло. Как только гитлеровцы обнаружат танк, да еще в таком незавидном положении, они сразу же постараются отплатить нам за все свои потери и страхи.

Взглянул через триплекс. Так это же речка Воря, которая, как помнится по карте, обходя с севера Коркодиново, делает здесь замысловатый изгиб, почти посередине которого, на левом берегу, стоит деревня Березки — цель нашей следующей атаки. Отсюда она даже видна, хотя и затянута снежной пеленой.

Петровский уже выбился из сил, а танк все еще не мог преодолеть последние два метра крутизны. Когда KB скатился вниз в очередной раз, водитель сказал:

— Ничего не выйдет. Сидеть нам здесь.

— Ну да, — возразил молчавший дотоле Кудрявцев. — Ждать, пока нас фашисты поджарят?

— Бирюков, а что, если попробовать пройти вдоль берета?

— В сторону Березок?

— Совершенно верно. Метров через триста должен быть пологий берег. Там и поднимемся.

Бирюков помолчал, обдумывая мое предложение. Потом произнес:

— Да, назад нам все равно хода нет.

Он хотел еще что-то добавить, но в этот момент Осташков доложил:

— Товарищ комиссар, фашисты!

— Где?

— Влево смотрите. Вон бегут, торопятся. Угостить? Все посмотрели туда, куда указывал Осташков. Верно: с левого берега через речку спешили к танку десятка полтора гитлеровцев. Впереди, в длинной, перехваченной портупеей шинели, бежал офицер. В его руке был пистолет, и он время от времени помахивал им, подгоняя своих солдат.

— Они думают, что мы тут все размокли и дрожим, — недобро усмехнулся Осташков, разворачивая башню в сторону фашистов. Застучал пулемет. Словно переломившись в талии, первым с разбегу ткнулся в снег офицер, за ним — несколько солдат. Остальные быстро повернули назад. Им вдогонку Остатков послал еще одну очередь.

— Гони вдоль берега, — приказал механику-водителю Бирюков.

Двинулись по узкой прибрежной полоске. И ни влево нельзя повернуть, ни вправо. Справа — речка Воря, а слева — отвесная глинистая стена. Но метров через двести она вроде бы стала ниже. Мы уже наметили место, где можно было вывести танк, но вдруг увидели: прямо перед нами, на взлобке, в каких-нибудь трехстах метрах, стояли четыре вражеских орудия. Два из них были повернуты в нашу сторону. Значит, ждут, чтобы ударить наверняка.

— Осташков!

— Вижу! — отозвался командир башни. И в этот момент из стволов вражеских орудий вырвались языки пламени…

Первый снаряд угодил в гусеницу. Танк крутанулся на месте и застыл. Второй пришелся в башню, снес верхний люк. Осташкова и Кудрявцева ранило.

Фашисты больше не стреляли. Наверное, подумали, что с танком покончено.

Стало тихо. Лишь слабо постанывал Кудрявцев да вполголоса чертыхался Осташков.

— Что будем делать, комиссар? — спросил Бирюков. С его голосе слышалась усталость.

— Сначала позаботимся о раненых. Осташков, вас сильно задело?

— Меня не очень, — отозвался командир башни, — Кудрявцева, кажется, сильнее.

— Сможете спуститься вниз, на днище?

— Сможем, если нас поддержат.

— Радист!

— Здесь! — послышался в ответ звонкий, как у девушки, голос.

— Помогите раненым.

— Есть! Я сейчас…

Как-то было странно слышать радостное восклицание молоденького радиста. Но я понял: обрадовался он потому, что наконец-то и о нем вспомнили, что он нужен товарищам.

Кудрявцев и Осташков спустились вниз, на днище танка. Мы с Бирюковым заняли место у пушки.

— Теперь посмотрим, кто кого, — деловито сказал младший лейтенант, досылая снаряд в казенник. Лицо командира танка было, как всегда, непроницаемым. — Давайте, товарищ комиссар…

Быстро развернули башню. Выстрелили. Но наш снаряд разорвался в какой-нибудь сотне метров от танка.

— Вот гады, — выругался Бирюков, — прицел сбили. Давайте наводить через ствол.

Навели через ствол. Разрыв встал почти у самых пушек. Гитлеровцы заметались. Еще бы! Такого коварства со стороны экипажа обреченного, казалось бы, танка они явно не ждали.

Третий снаряд лег точно. Одно орудие перевернулось, большая часть прислуги второго была убита или ранена. Уцелевшие бросились бежать в сторону Березок. Их мы достали пулеметной очередью. Нет, не так просто нас взять!

Не успели развернуться в нашу сторону и две другие пушки.

Когда все было кончено, Петровский выбрался из танка, осмотрел ходовую часть и, вернувшись, сообщил, что с ремонтом ничего не выйдет — вдребезги разбит ленивец.

— Ничего, — заметил Бирюков, — продержимся. А там наши Коркодиново возьмут, выручат.

— Коркодиново им давно пора бы взять, — проворчал механик-водитель.

Это волновало и меня. В самом деле, почему батальон не пошел на Коркодиново? Вышли из строя все танки? Поступил неожиданный приказ изменить направление атаки? Разыгрался встречный бой? Мы терялись в догадках, не предполагая даже, что причина задержки батальона была самой простой: после Ильенок наши товарищи, увлекшись преследованием, пошли не за нами, в сторону Коркодиново, а прямо. И пока добивали отходивших фашистов, кончились боеприпасы, на Коркодиново не с чем было идти. Про нас же, как выяснилось впоследствии, толком никто ничего не знал. Посчитали, что мы где-то задержались.

Прошло около часа. Было тихо. Хотелось есть. У Петровского нашлась пара сухарей. Каждому досталось по маленькому кусочку. Погрызли — ничего, жить можно. Стали совещаться, что делать дальше.

— Надо ждать своих, — сказал Бирюков. — Как-нибудь ночь продержимся, а уж наутро батальон наверняка возьмет Коркодиново.

— Ночью гитлеровцы из нас фейерверк сделают, — сказал Осташков. — Надо дождаться темноты и пробираться на Ильенки.

Петровский возразил:

— А танк? Бросим, что ли?

— Что же тогда делать? А, товарищ комиссар?

— До Ильенок нам не дойти. Фашисты перестреляют, как куропаток. И танк бросать нельзя. У нас есть немного патронов к пулеметам, гранат два ящика. Бирюков правильно сказал: надо держаться. Наш танк — наша крепость…

— Я вот что думаю, — заговорил Петровский. — Будем драться, пока есть патроны и гранаты. Нас тут трое коммунистов: комиссар, младший лейтенант Бирюков и я.

— А меня с Кудрявцевым почему не считаешь? — обиделся Осташков.

— Вы же беспартийные.

— А что, обязательно билет в кармане иметь? И радист у нас комсомолец. Точно, радист?

— Да-да! — заторопился стрелок-радист. — У меня и билет с собой. Я сейчас покажу…

— Не надо, — остановил его Осташков. — Знаем. Так что ты, Петровский, всех нас считай. Комсомол — он же вроде младшего брата партии.

— Так вот, — продолжал Петровский, — будем считать, что у нас сейчас как бы открытое партийное собрание идет, Можно так считать, товарищ комиссар?

— Можно.

Ах, Петровский, Петровский! Прекрасный ты механик-водитель. Но из тебя такой же прекрасный получился бы и политработник.

— А раз можно, то и решение соответствующее вынесем: не покидать танк, пока есть боеприпасы.

В KB становилось все холоднее, в поврежденный верхний люк задувал ветер, нас потихоньку припорашивало снегом.

— Эх, сейчас бы чайку горячего! — совсем по-домашнему воскликнул Осташков. — Из самоварчика, с заваркой покруче…

— Хоть бы голого кипятку…

— Сейчас будет нам кипяток, — буркнул младший лейтенант Бирюков, наблюдавший за местностью. — Вон фашисты опять появились.

…Они шли со стороны Березок. Шли с опаской, крадучись. Их было до взвода.

— Осташков, давай с пулеметом под танк! — распорядился Бирюков. — Кудрявцев, готовь гранаты! Радист, держи под прицелом свой сектор! Эх, жаль, ни одного снаряда не осталось!

Гитлеровцы что-то кричали. Ветер дул от нас, и их слов нельзя было разобрать.

— Предлагают сдаваться, — догадался Петровский.

— Огонь! — крикнул Бирюков. И два пулемета заработали одновременно.

Фашисты залегли. Потом начали подползать к танку. Мы останавливали их короткими очередями. Надо было экономить боеприпасы. Пользуясь этим, гитлеровцы хотя и медленно, но приближались. Уже слышны их голоса:

— Рус Иван, сдавайсь!

— Я тебе сдамся! — отвечал им из-под танка Осташков, посылая в подползавших очередную точную очередь.

Видимо поняв бесполезность своей затеи, фашисты наконец отползли назад. Стрельба с их стороны прекратилась. Осташков залез в танк, кое-как негнущимися пальцами свернул папироску, закурил, блаженно втягивая в себя махорочный дым.

Петровский вызвался было разведать обстановку со стороны Коркодиново, но едва приоткрыл крышку люка, как в броню, у самой его головы, ударила разрывная пуля. Осколком ему буквально срезало кончик носа.

— Чуть не угробили, собаки! — выругался Петровский, пытаясь остановить обильно хлынувшую кровь…

Темнота сгущалась по-зимнему быстро. Вскоре и в полусотне метров от танка трудно было что-либо разобрать.

— Ну, сейчас ухо держи востро, — сказал Осташков. — Не заметим, как и подползут.

Это точно. Соблазн для противника велик. Ночь для гитлеровцев помеха небольшая: они уже присмотрелись. А вот мы почти слепые. Высунуться из люка опасно, в смотровые щели много не увидишь. Надо что-то предпринимать. Так что давай, комиссар, думай. Ты здесь старший, тебе и отвечать за все…

— Вот что, — говорю Бирюкову после того, как перебрал все возможные варианты. — Надо время от времени бросать через верхний люк гранаты. Бросать недалеко, чтобы разрывались рядом с танком и отпугивали фашистов, не давая им возможности подойти к машине. Если есть что-нибудь у тебя, предлагай.

Бирюков посопел в темноте, подумал, согласился. Приказал Петровскому:

— Закрой свой люк наглухо.

Он взял из ящика гранату, выдернул чеку и бросил в зияющее чернотой отверстие. Через несколько секунд донесся глухой звук разрыва. Потом еще и еще…

Но мы все же понимали, что так долго продолжаться не может. Вот кончатся у нас гранаты, фашисты осмелеют, и тогда…

Вдруг со стороны Коркодиново послышалась стрельба. Потом донесся рокот танковых моторов.

— Батальон атакует! — обрадованно закричал Осташков. — Точно!

Небо над Коркодиново заалело, там что-то загорелось. Звуки боя еще больше приблизились. И теперь уже ни у кого не было сомнения: наши действительно штурмуют деревню.

Но через некоторое время все неожиданно смолкло. Лишь на Воре гулко потрескивал от мороза лед…

— Товарищ комиссар, надо бы разведать, что там, в Коркодиново, — предложил Бирюков.

— Верно, разведать надо. Кого пошлем?

— Сам пойду.

— Нет, Бирюков, здесь ты нужнее.

— Разрешите мне, — вызвался Петровский.

— Ты же ранен.

И тут подал голос все время молчавший стрелок-радист:

— Товарищ комиссар, пошлите, пожалуйста, меня.

— Хорошо, иди. Разведай обстановку. В деревню должен войти наш батальон. Но на всякий случай пистолет держи наготове и гранаты возьми…

Я хотел еще сказать, чтобы он нашел Рукавишникова, фельдшера батальона, — в танке ведь раненые, — но но успел: радист уже вылез наружу.

Пожар освещал прилегавший к деревне участок местности. А тут еще из-за туч выглянула луна, и в ее свете стала хорошо видна маленькая фигурка стрелка-радиста. Вот он приблизился к крайним избам, остановился и… поднял руки.

В танке наступила до звона натянутая тишина.

— Вот это да! — наливаясь гневом, выдавил из себя Осташков. — Похоже, что сдался, слабак…

— Да погоди ты! — перебил его Бирюков. — Надо еще узнать, чего это он.

— Чего, чего! А то, что лапки кверху, и привет. Еще и фашистов с собой приведет.

— Осташков, перестаньте! — Честно говоря, на душе у меня в тот момент тоже было тревожно, нехорошо. Но в то, что стрелок-радист нас предал, совершенно не верилось.

— Раз руки поднял, значит, в деревне фашисты, — сделал вывод Осташков.

— Ну что ж, приготовимся к встрече, — сказал Бирюков.

Прошло минут двадцать. И вот от крайних изб показалась группа людей. Они направлялись в нашу сторону. Шли быстро, но без опаски, во весь рост, словно зная, что им ничего не грозит.

— Вот гады, уже освоились. Открыто идут, как к теще на блины, — заметил Петровский.

— Товарищ комиссар, разрешите, я их полосну маленько? — попросил Осташков.

— Подожди… что-то на гитлеровцев не похоже.

В самом деле, те так открыто не шли бы, да еще тесной группой. Развернулись бы в цепь и начали обкладывать наш израненный танк по всем правилам.

— Братцы! — Бирюков даже всхлипнул от радости. — Да мы ж чуть по своим не врезали! Вон, глядите, первым радист бежит. А за ним, кажется, Иван Антонович Сечной. Точно! А рядом Рукавишников…

Теперь и мы узнали их. Еще издали донесся счастливый голос стрелка-радиста:

— Товарищ комиссар, не стреляйте! Это мы! Подбежали, помогли нам выбраться из танка. Хлопаем друг друга по плечам, смеемся от радости. Рукавишников сразу же захлопотал около раненых.

— А радист-то ваш, радист! Ты знаешь, что он отмочил? — рассказывал Сечной. — Его у самых хат заметили, ну, как положено: «Стой, руки вверх!» Он руки-то поднял, а окажись на нашем месте фашисты, вряд ли бы они его взяли, потому как в руке у него граната была. Он бы и себя подорвал, и их. Точно! — И тут же деловито заводил лучом фонарика по нашему КВ. Осмотрев, сказал уверенно: — Ничего, завтра-послезавтра в строю будет…

В результате боя за Гречишенки, Ильенки, Коркодиново нами были разгромлены подразделения 17-го пехотного полка и его штаб.

— Какие же все-таки мерзавцы эти фашисты! — возмущался наш новый командир батальона капитан Г. В. Авраменко, к огда после упорного боя мы освободили разграбленпую, полусожженную деревню Малая Каменка. — И чем хуже их дела, тем больше зверствуют.

— Еще бы, сверхчеловеки, арийская раса. А сами хуже скотов, — презрительно заметил капитан В. С. Мухин, помощник начальника штаба бригады по разведке: — Ничего у них человеческого нет. Грабят, рушат, жгут… Разве это армия?

— Бандитская у них философия, бандитское и поведение, — вступил в разговор начальник штаба батальона старший лейтенант П. П. Тормоз.

Разговор этот происходил поздним февральским вечером в одной из полуразрушенных хат Малой Каменки. Мы с комбатом только что возвратились из штаба бригады, где получили задачу совместно с пехотой выбить противника из Колодкино и Федюково.

Ночь прошла в хлопотах. Перед рассветом я решил побывать в ротах. Собственно, рот в том представлении, в каком они обычно видятся — с полным штатом людей, с вооружением, техникой, у нас уже не было. В каждом бою батальон нес потери. А пополнение поступало нечасто. Вот и. получалось: в донесениях и сводках фигурировала рота, а на самом деле в ней всего-навсего один танк.

— Привет, Лыков! — раздалось над самым моим ухом. В темноте различил знакомую фигуру комиссара стрелкового батальона политрука П. Н. Шерстова. Он, как всегда, бодр, улыбчив. Будто и не было тех тяжелых двухнедельных боев у Юхновского шоссе, когда его батальону приходилось подчас драться в окружении. — Куда направился?

— По ротам. Надо с людьми поговорить.

— Я тоже к своим иду, — заметил Шерстов. — А до этого к разведчикам заходил. Они там пленного одного привели. Штабника. Среди его бумаг отыскали один весьма любопытный документ. Что-то вроде инструкции. На предмет того, как по-немецки называть наши деревни, речки. Я даже переписал эти названия. — Шерстов расстегнул полушубок, достал из кармана гимнастерки листок бумаги. Протянул мне: — Возьми, пригодится для беседы. А я уже запомнил. — В голосе комиссара стрелкового батальона послышались гневные нотки. — С первого раза запомнил! Ты знаешь, как они речку Угру называют? Шланге. По-нашему — Угра, а по-ихнему — Шланге. Вот же гады, даже название речки испохабили!..

Поблагодарив П. Н. Шерстова за интересный материал, который, конечно, пригодится мне во время бесед с людьми, я направился дальше.

Наши бойцы уже знали, какую цель преследует завтрашнее наступление. И все-таки не мешало еще раз напомнить им о ней.

— Кому довелось воевать в окружении? — спросил я обступивших меня танкистов.

— Приходилось… Два раза выходил… Повидали всякого, — раздались голоса.

— Товарищи! Врагу удалось отрезать под Вязьмой группу наших войск. Сейчас она пытается с боем прорвать кольцо окружения. Наша же задача — помочь ей, ударить по фашистам отсюда. Те из вас, кто сражался в окружении, знают, что это такое. Они на себе испытали, как трудно приходится, когда вокруг тебя враг, когда не знаешь, откуда он может ударить, когда у него самолеты, танки и пушки с полным боезапасом, а у тебя лишь десяток патронов да последняя граната. Вот поэтому мы и должны сделать все от нас зависящее, чтобы помочь попавшим в беду товарищам. Пусть святое чувство солдатского братства и войскового товарищества ведет нас завтра вперед.

Задумчиво-тревожное молчание повисло над танкистами. Каждый, видимо, пытался представить себе, каково сейчас там, за линией фронта, окруженным. Потом заговорили почти все сразу:

— Выручим! Как же не пробиться, когда товарищи в беде?.. Сам погибай, а товарища выручай!.. Вот только бы танков побольше да снарядов…

Кто-то спросил:

— Они-то знают, что мы к ним идем?

— Знают, — ответил я. — С ними радиосвязь установлена, самолеты туда летают.

— Тогда должны пробиться.

Потом я рассказал бойцам о встрече с комиссаром стрелкового батальона П. Н. Шерстовым и, достав бумажку, которую он мне передал, зачитал им переиначенные на немецкий лад названия наших деревень и рек, бои за которые были у нас еще впереди. Это звучало так: Аксиньино — Аахен, Красная Горка — Кельхайм, Красный Октябрь — Креме, Угра — Шланге, Воря — Везер, а Собжа — Бандвурм.

— Вот же фашистское отродье! — возмущенно зашумели танкисты. — Испокон веков эти речки и деревни свои имена имели. Так нет же, постарались исковеркать! Даже Красный Октябрь перекроили по-своему.

— Ну, Красный Октябрь, — заметил кто-то из бойцов, — им острее ножа. Он же о революции нашей напоминает.

— Видите, товарищи, — обратился к танкистам политрук А. И. Евстигнеев. — Фашисты не только уничтожают наши города и села, но даже их названия стараются из памяти народной вытравить.

— Бить их надо! — послышались голоса. — И чем крепче, тем лучше.

— Это как раз вы и сделаете в бою, — подвел я черту под разговором. — Ждать осталось немного.

…Атака началась, когда уже совсем рассвело. Ее предварила непродолжительная артподготовка: у артиллеристов почти не было снарядов. И вот три тридцатьчетверки и один KB повели нашу пехоту в атаку на Колодкино.

Противник открыл по танкам довольно плотный огонь. Чувствовалось, что в отличие от наших у вражеских артиллеристов снарядов было много, и они их не жалели. Разрывы легли метрах в двухстах впереди, создав на нашем пути стену из огня и дыма. Мы прибавили скорость. Пехота тоже поднажала. И вот уже пристрелянный фашистами участок остался позади.

На подступах к деревне ветер сдул с поля снег, танки смогли наконец-то развернуться. Наш огонь стал более эффективным. Атакующему в центре KB удалось уничтожить два противотанковых орудия врага. Еще одно метким выстрелом разбил экипаж лейтенанта О. Е. Ильина. Мы ворвались в Колодкино и начали пулеметным огнем уничтожать живую силу противника. К сожалению, фашистам удалось подбить здесь наш единственный КВ. Но уже ничто не могло изменить ход боя в их пользу.

Бой за деревню закончился. Комбат связался по рации с командным пунктом бригады и доложил оказавшемуся на связи заместителю начальника штаба бригады майору И. А. Власову о том, что из Колодкино противник выбит, захвачено тринадцать ручных пулеметов, миномет, пять ящиков с гранатами, много другого военного имущества.

— Продолжайте наступать, — передал распоряжение комбрига Власов. И тут же спросил: — Боеприпасов и горючего хватит?

— Боеприпасы и горючее пока есть, — ответил Авраменко. — Но хватит ли — будет зависеть от того, каким окажется бой.

А бой за Федюково обещал быть тяжелым. Из разведданных мы знали, что подступы к этому селу укреплены гораздо сильнее, чем в Колодкино. Здесь у противника имелись разветвленная система траншей, много огневых точек, минные поля, проволочные заграждения.

Нас от Федюково отделяет небольшой лесок.

Собрали командиров танков. Накоротке вместе с командирами из стрелкового батальона обсудили план атаки Федюково. Старший лейтенант Г. Т. Головатенко предложил воспользоваться леском и охватить село с флангов. Все поддержали этот вариант. На том и порешили.

И все-таки реализовать задуманное нам не удалось: как только мы вышли из леска на чистое, без единого деревца, поле, гитлеровцы открыли поистине ураганный огонь.

— Снарядом заклинило башню, — почти тут же доложил лейтенант О. Е. Ильин.

У танка лейтенанта Н. Г. Шапыгина снарядом перебило гусеницу. Пехота, попав под ливень пулеметного огня, залегла вдоль дороги.

Наш комбат доложил обстановку на КП бригады. Оттуда ответили:

— Атаку прекратить, отходить на Колодкино!

Заминкой в наших рядах гитлеровцы не замедлили воспользоваться: из Федюково выползли пять танков, вслед за ними появились густые цепи автоматчиков. Отбиваясь от наседавших фашистов, мы начали медленно пятиться назад. Хотя «мы» — это не то слово. Отходили лишь два танка — комбатовский, в котором находился и я, и машина лейтенанта О. Е. Ильина, которая, несмотря на заклиненную башню, все же продолжала вести огонь. На поле боя остался танк лейтенанта Н. Г. Шапыгина, экипаж которого, отходя вместе со стрелками, нес с собой снятый с орудия клин замка.

Мы рассчитывали закрепиться в Колодкино и отразить контратаку врага. Но сделать это не удалось. Гитлеровцы с ходу ворвались в село. В Колодкино остался и наш неотремонтированный КВ.

И вдруг мы услышали, как в центре села застучали пулеметные очереди, несколько раз ударила пушка… Значит, экипаж KB остался в танке? Да, это было так. Но чем мы могли ему помочь?

Колодкино мы освободили только на следующий день. На помощь двум нашим поврежденным тридцатьчетверкам (на танке комбата тоже был сбит прицел) подошли машины из батальона старшего лейтенанта Глащенко, один KB, вышедший из ремонта, и стрелковая рота. Такими силами фашисты были довольно быстро выбиты из села.

Как только закончился бой, мы с комбатом поспешили туда, где находился наш оставшийся КВ. Танк стоял обгоревший, черный от копоти. Около него лежали члены экипажа: командир, механик-водитель, наводчик, стрелок-радист. Не было только политрука А. И. Евстигнеева. Его мы обнаружили в танке. Он сидел на месте заряжающего, подавшись всем телом к боеукладке, словно, умирая, хотел взять оттуда снаряд и послать его в ненавистных фашистов. Но он не смог бы этого сделать, потому что боеукладка была уже пустой. Экипаж KB сражался до последнего снаряда…

Мы похоронили героический экипаж со всеми почестями. И над могилой поклялись жестоко отомстить врагу за его гибель.

По календарю — разгар весны, конец марта, а на полях еще лежал снег, по ночам изрядно морозило. Бригада, ведя ожесточенные бои, хоть и медленно, но продвигалась вперед. Нашей главной задачей по-прежнему было совместно с другими частями и соединениями во что бы то ни стало разорвать с внешней стороны кольцо гитлеровских войск, сжавшее под Вязьмой три дивизии 33-й армии под командованием генерал-лейтенанта М. Г. Ефремова, и дать возможность этим соединениям выйти в расположение 43-й армии, в которую входила и наша 18-я танковая бригада.

…Была уже ночь, когда комбригу неожиданно позвонил командующий 43-й армией и отдал приказ с утра выбить гитлеровцев из села Шеломцы.

Мы тут же провели рекогносцировку местности, согласовали вопросы взаимодействия. Танки и пехота заблаговременно заняли исходное положение для атаки. Но с утра вдруг повалил густой снег, сведя видимость почти до нуля. Артподготовка поэтому была проведена, как говорится, на глазок. Наугад вели огонь во время атаки и наши наводчики. К тому же танки то и дело застревали в сугробах. О пехоте и говорить нечего: она продвигалась вперед с черепашьей скоростью. В результате атака на Шеломцы окончилась неудачей. Мы понесли большие потери. Узнав об этом, командующий армией приказал отвести бригаду во второй эшелон для пополнения личным составом и боевой техникой.

Забегая несколько вперед, скажу, что нашим войскам так и не удалось пробиться к окруженным частям 33-й армии. А их положение тем временем еще больше осложнилось. Гитлеровское командование в спешном порядке перебросило под Вязьму довольно крупные силы с других фронтов и несколько соединений из Франции, которые еще плотнее сжали кольцо окружения.

Позже стали известны трагические подробности этого сражения. Мы переживали их довольно остро, усматривая и свою невольную вину как в гибели тяжелораненого генерал-лейтенанта М. Г. Ефремова, который предпочел смерть позору плена, так и в неудавшейся попытке возглавляемых им дивизий пробиться к реке Угра на соединение с нашей 43-й армией.

Шеломцы мы все-таки взяли, правда, спустя полмесяца. А до этого, пополнившись техникой и людьми, освободили еще целый ряд населенных пунктов, расположенных на западном берегу реки Воря. Из них особенно запомнились деревни Таборки и Бочарово. Запомнились потому, что гитлеровцы сопротивлялись здесь с особым ожесточением.

Тем временем части и соединения нашей армии уже вышли к реке Угра и захватили на ее западном берегу, в районе Анисьино, плацдарм. Фашисты, естественно, всеми силами старались ликвидировать его, причем до наступления распутицы, которая была уже не за горами.

Наша бригада тоже получила приказ включиться в боевые действия, ударами по Красной Горке, Косой Горе и Красному Октябрю не только помочь находившимся на западном берегу Угры подразделениям удержать плацдарм, но и по возможности расширить его.

…В батальон неожиданно прибыл наш новый командир бригады майор В. Ф. Котов. И не один. Рядом с комбригом я увидел старшего лейтенанта А. Л. Коломийца, с которым был хорошо знаком. В свое время он командовал у нас ротой, затем стал командиром 1-го батальона. В январе возглавлял танковый отряд, который героически действовал в тылу у противника. И вот новая встреча. С чем, интересно, Коломиец приехал к нам?

Все выяснилось при первых же словах комбрига.

— А я тебе нового комбата привез, — сказал мне В. Ф. Котов, кивая в сторону Коломийца. — Знаете друг друга?

— Знаем, — ответил за обоих Коломиец и дружески улыбнулся.

— Значит, общий язык найдете, — с удовлетворением заключил командир бригады. — Может, новому комбату больше повезет. А то, говорят, все не везло…

Что верно, то верно: командирам нашего батальона не везло. В первых же боях погиб капитан Г. С. Коган. Недолго побыл после него и Г. Е. Пелевин. В начале января он получил очередное воинское звание «майор», а через несколько дней его тяжело ранило. Григория Ефимовича в бессознательном состоянии отправили в госпиталь. Надежды на благополучный исход тогда почти не было. Однако Пелевин не только выздоровеет, но и вернется в боевой строй, правда, не к нам, а в другую часть. Я с ним встречусь уже после войны, когда Григорий Ефимович будет работать в Ульяновском танковом училище преподавателем.

Что же касается нашего третьего комбата, то уже после боя за деревню Крапивка шальная немецкая пуля сразила капитана Г. В. Авраменко. Теперь вот пришел Коломиец…

Забегая вперед, скажу, что старший лейтенант А. Л. Коломиец будет командовать батальоном долго и умело, войну закончит в Чехословакии, а спустя почти два десятка лет после победы я получу от него, уже подполковника запаса, письмо…

— А теперь докладывай обстановку, — обратился ко мне майор В. Ф. Котов, когда разговор о назначении Коломийца был закончен.

Я доложил. Командир бригады сказал:

— Да, по сравнению с нами гитлеровцы в более выгодном положении. Они зарылись в землю накрепко, сидят там, нас поджидают. — Майор Котов пододвинул к себе карту, стал сосредоточенно ее разглядывать. — Вот здесь, — он ткнул пальцем в крутой изгиб Угры, — метрах в трехстах от Красной Горки, есть высота Безымянная. Видел ее?

— Видел. И уже думал, как воспользоваться ею.

— А воспользоваться надо непременно. С нее все огневые точки противника будут видны как на ладони.

— Но вряд ли танки смогут на нее взобраться, — заметил старший лейтенант Коломиец.

— Трудно, — согласился с ним комбриг. — Почти невозможно. Так и фашисты наверняка думают. Но попытаться нужно. Вперед надо пропустить тридцатьчетверки. Они полегче. За ними — КВ. Если две-три машины смогут подняться на высоту, это будет очень хорошей поддержкой.

Сообщив нам, что танки будут действовать совместно о пехотой 5-й гвардейской стрелковой дивизии, и дав целый ряд дельных советов, Котов уехал.

На нас новый командир бригады произвел хорошее впечатление: простой, обходительный, с неизменным выражением добродушия на лице. Но позднее мы не раз убедились, что добродушие и простота отнюдь не мешали майору В. Ф. Котову быть требовательным, принципиальным командиром. И все-таки бойцы любовно звали его Батей, хотя по возрасту он был еще довольно молод.

Биография нашего нового комбрига довольно проста. Родился Виктор Филиппович в семье рабочего-железнодорожника, рано начал трудовую жизнь. Одно время был секретарем райкома комсомола, затем пошел служить в армию. Поступил в Орловскую бронетанковую школу. Окончив ее, командовал взводом, ротой, батальоном. Был участником советско-финляндской войны. На фронтах Великой Отечественной — с первого ее дня. В нашу бригаду пришел из штаба 43-й армии. Вот, собственно говоря, и весь к тому времени его жизненный путь.

* * *

Высота Безымянная далась нам не сразу, мы ее взяли с превеликим трудом. Пропахивая глубокий снег, танки в буквальном смысле этого слова карабкались на высоту, но долго не могли одолеть ее крутизны. Правда, более легкие и подвижные тридцатьчетверки порой доходили даже до середины склона, а вот тяжелые KB зарывались в снег и буксовали сразу же у подножия высоты. Танкисты злились, на чем свет стоит ругая и многоснежную зиму, и припоздавшую весну, но больше всего, конечно, фашистов. Мы с комбатом как могли подбадривали экипажи, торопили их, хотя и понимали, что от людей здесь не все зависит.

Позвонил начальник штаба бригады капитан Смирнов. Как всегда, вежливо поинтересовался, удалось ли нам выйти на высоту.

— Ни черта не получается! — ответил ему расстроенный Коломиец. — Танки на днище садятся. Хорошо еще, что фашисты пока молчат.

— Постарайтесь, пожалуйста, — мягко попросил начштаба. — Сверху уже интересовались.

— Придется идти в обход высоты, — сказал комбат после разговора с начальником штаба бригады.

— Гитлеровцы на это как раз и рассчитывают, — заметил я. — Идти в обход — это идти по дороге, а она наверняка пристреляна противником.

— Тогда надо с разгона, — предложил Коломиец, — пока не пробьем колею. И пусть поначалу это будет делать один танк.

Предложение показалось дельным. Мы быстренько собрали командиров танков, объяснили им задачу.

— Разрешите мне первому попробовать? — обратился к комбату механик-водитель Саенко. Его командир старшина Устинов поддержал просьбу.

Комбат вопросительно посмотрел на меня. Он еще не успел познакомиться со всеми людьми, не знал их деловых качеств. Я кивнул головой: эти справятся. Потом подошел к Устинову и Саенко, пожал им руки, пожелал успеха.

И вот одинокая тридцатьчетверка пошла на штурм высоты Безымянной. С разгону она бросалась на ее крутой заснеженный склон и скатывалась вниз. Раз, другой, третий… Метр за метром. Все выше и выше. И вот наконец она на вершине. А вслед за ней по пробитой колее пошли и другие машины. Правда, лишь Т-34. Тяжелый KB в тот день подняться на высоту так и не смог.

Пока танки штурмовали высоту Безымянную, время безвозвратно ушло. Атаку Красной Горки пришлось отложить до следующего дня. Это было необходимо еще и потому, что в баках машин почти не осталось горючего. Однако с выходом на высоту танки смогли до наступления темноты вести огонь по западной опушке леса, расположенного в непосредственной близости от Красной Горки, и уничтожили там несколько орудий и пулеметных точек врага. Был нанесен урон и его живой силе.

— Завтра нам будет легче, — заметил начальник штаба батальона старший лейтенант Тормоз, собрав от командиров рот сведения о пораженных огневых точках противника.

Но он ошибся. Легко нам не было. Едва наши танки и пехота пошли вперед, как из Красной Горки, из ближних деревенек, из леса ударили вражеские пушки и пулеметы. Их у противника было еще много, и вели они огонь по заранее пристрелянным участкам. Особенно беспокоили минометы. Нам-то они особого вреда принести не могли, а вот пехоте пришлось туго, и она вскоре залегла. Да и танки двигались по снегу очень медленно.

На этот раз я находился вместе с экипажем лейтенанта М. С. Бирюкова — того самого Бирюкова, с которым мы два месяца назад в бою за Коркодиново совершили рейд в тыл врага и выдержали осаду в подбитом КВ. Только экипаж у него был уже другой, да и танк тоже…

Слышу, как Коломиец докладывает по рации на КП бригады обстановку. Майор Котов после некоторого раздумья отвечает:

— Ведите огонь и маневрируйте, чтобы не дать им пристреляться. Мы постараемся помочь.

Маневрировать трудно: мешает снег. Однако по мере возможности пытаемся это делать, одновременно отвечая на огонь гитлеровцев своим огнем. Наша пехота короткими перебежками приближается к нам. Впрочем, назвать это перебежками можно лишь условно: бойцы почти по пояс утопают в рыхлом снегу.

Через триплекс мне хорошо виден лес, что простирается к юго-востоку от Красной Горки. Оттуда в нашу сторону летят снаряды. Один из них угодил в танк старшего сержанта П. В. Сомова, перебил гусеницу.

Внимательно приглядываюсь к лесу и замечаю, что на опушке, на самом острие клина, образованного группой густо растущих деревьев, что-то мельтешит. Окликаю Бирюкова, говорю ему:

— Посмотри-ка получше вон на тот клин. Похоже, что фашисты подтаскивают туда пушки.

— Точно, товарищ комиссар, — подтверждает Бирюков. — Мы им оттуда лучше видны. — И тут же дает команду действующему за заряжающего старшине Н. А. Зарудному: — Осколочный!

Он стреляет и снова командует:

— Еще осколочный!

Старшина Зарудный, немногословный пожилой украинец, отвечает Бирюкову: «Щас» — и, проворно дослав снаряд в казенник, неизменно говорит: «Гоп!»

Движение на опушке леса вроде бы прекратилось. Но и нас нащупали вражеские артиллеристы, и в танк вскоре угодил снаряд. Механик-водитель старшина И. Ф. Мусияко сообщил:

— Все, приихалы. Кажись, гусеницу размотав…

Танк встал, но двигатель продолжал работать.

— Теперь накроет, — мрачно заметил Бирюков. — Пристрелялись.

Но нас не накрыли. Не успели. Почти тотчас же над полем промчались огненные стрелы реактивных снарядов, в расположении врага взметнулись черные клубы разрывов. Это заработали «катюши». Значит, свое обещание помочь майор В. Ф. Котов выполнил.

В то время, когда мы крутились перед Красной Горкой, часть нашей бригады поддерживала наступление пехоты на населенные пункты Большое и Малое Устье, расположенные вверх по течению Угры, неподалеку от того места, где в нее впадает Воря. Там тоже шел напряженный бой.

Командование 43-й армии внимательно следило за действиями бригады. Оно то и дело запрашивало наш штаб, интересовалось обстановкой. В свою очередь и майор Котов приказал Коломийцу и мне передавать сведения на КП бригады как можно чаще.

В моем личном архиве сохранилось несколько таких радиограмм. Написаны они мало понятным для непосвященного человека языком. Ну а посвященный может детально проследить всю дальнейшую картину боев за вышеназванные населенные пункты.

«Картина незавидная, — передавали, например, мы с комбатом на КП бригады. — Гроза на Красивую Груню действует. Гранит крепкий. Концерт артисты давали 5 раз. Зрители еще хотят. Зола на месте. Сережа плачет, льет слезы. Постараемся утешить. Воды хватает. Огурцы растут. Крупа не совсем в порядке…»

В переводе же на обычный язык это означало: «Обстановка сложная. Ведем наступление на Красную Горку. Артиллерии у немцев много. Наши гвардейские минометы сделали по фашистам 5 залпов, нанесли им большой урон, но артподготовку надо продолжать, так как враг по-прежнему занимает свой, участок обороны и сильным огнем мешает нам развивать наступление. Подбиты один Т-34 и один Т-26 (у нас были и такие танки, несмотря на то что мы именовались батальоном тяжелых и средних танков). Один танк удалось отремонтировать, но другой, Т-34, неисправен: протекает горючее. Неисправность постараемся устранить. Горючее есть. Снаряды подвезли. Не хватает патронов…»

После очередной атаки на Красную Горку мы снова сообщили на КП бригады: «Сережа и Костя перешли ковер».

Да, тридцатьчетверкам старшины Устинова, младшего лейтенанта Кривошапки, лейтенанта Махотникова и KB лейтенанта Бирюкова удалось-таки прорваться к окраине Красной Горки и огнем из пушек и пулеметов выбить фашистов с юго-западной опушки леса еще до подхода основных сил батальона и пехоты. А к вечеру и вся деревня оказалась в наших руках.

Более десяти дней длились в общей сложности бои за деревеньки, расположенные на реке Угра. Нам с трудом удалось сломить сопротивление противника. Но чувствовалось, что гитлеровцы держались из последних сил.

Обе стороны устали от бесконечных боев.

Тем временем весна полностью вступила в свои права. А вместе с ней — распутица, бездорожье. На фронте наступило затишье.

В середине апреля по приказу командующего 43-й армией наша бригада снова была выведена на переформирование.

* * *

Дни без боев летели быстро. Для бойцов и командиров нашей бригады они были насыщены многими радостными событиями. К нам, например, приезжали столичные артисты. Чуть позже мы встречали делегацию от тружеников Алтая. А потом в бригаду для вручения государственных наград отличившимся в боях танкистам прибыл наш командарм генерал-майор К. Ф. Голубев.

На отдыхе мы торжественно отметили Первомай. Встречали его в сосновом лесу близ села Марютино. На большой поляне соорудили из бревен трибуну. Около нее выстроился весь личный состав бригады, и начался митинг. Выступили комбриг майор В. Ф. Котов, комиссар бригады А. К. Кропотин, начальник политотдела Б. И. Захаров. А потом Борис Иванович неожиданно подтолкнул и меня: скажи несколько слов.

Но о чем говорить людям? Сказал о самом главном: о том, что под мудрым руководством нашей Коммунистической партии и Советского правительства Красная Армия бьет гитлеровцев, гонит их на запад, что каждому из нас надо сражаться с врагом еще лучше, чтобы как можно скорее очистить от фашистской скверны советскую землю…

С 20 апреля 1942 года бригада занималась боевой и политической учебой, организованной с учетом фронтового опыта. Политзанятия проводились под открытым небом, благо уже стало тепло. Классы оборудовали по-полевому: выкопали в земле полукругом ровики для ног, два столбика и доска — стол для руководителя. Вот и вся недолга.

На первых порах некоторые ротные удивлялись: какие, мол, на войне политзанятия? И политбесед вполне достаточно. Но мы с комбатом остались непреклонными.

Тематику получили из политотдела. Собственно, ее подсказывала нам и сама жизнь. Скажем, как можно было обойти вопросы сохранения военной тайны, сбережения воинского имущества. Еще более важно было разъяснить людям благородные цели Великой Отечественной войны, показать руководящую и организующую роль Коммунистической партии.

Большая работа велась и вокруг нового приказа Наркома обороны по боевой подготовке войск. Мы посвятили ему специальные политзанятия, тщательно подготовили к ним руководителей групп. Этот приказ обобщал опыт ведения боевых действий с июня 1941 года, указывал на недостатки в боевой учебе мирного периода, которые были особенно четко выявлены войной.

В трудах и заботах прошел май, наступил июнь. В один из субботних дней командир бригады приказал не проводить обычных занятий, а дать людям отдохнуть.

Мы с комбатом расстелили под сосной плащ-палатки, собираясь хоть на несколько часов отрешиться от нескончаемых забот, передохнуть в тени среди лесного разнотравья.

— Хороший будет денек! — с удовольствием промолвил старший лейтенант Коломиец, окидывая взглядом чистое голубое небо. — Тепло, и солнца вдоволь. В детстве, помнится, мы в эту пору с утра до вечера на речке пропадали. — Он расстегнул комбинезон, привалился спиной к сосне: — Искупаться бы!..

— А кто мешает? — сказал, подойдя к нам, начальник штаба старший лейтенант Тормоз. — Вон в той лощине речушка течет. Правда, в ней и воробью по колено, но есть бочажки и поглубже.

Коломиец, минуту поразмыслив, предложил мне:

— Аида, комиссар, искупаемся! Хоть пот с себя смоем.

Я согласился, и мы направились в лощину, наказав начальнику штаба в случае чего прислать за нами кого-либо из бойцов.

Речушка оказалась обыкновенным ручьем, пробившим себе русло сквозь густые заросли тальника. Вода была студеной и очень прозрачной. Отыскав что-то вроде заводи, быстренько разделись и плюхнулись с бережка. Здесь было неглубоко, всего по грудь. Но и этого достаточно. Мы с Арсентием Леонтьевичем взялись энергично намыливать друг друга, с удовольствием ощущая бодрящую силу родниковой воды.

Купаясь, я вспоминал и свою родную речку с необычным названием — Ягодная Ряса. Маловодная, тихая, она впадала в реку Воронеж. На ее зеленых берегах мы, деревенская малышня, пропадали днями напролет. В Ягодной Рясе водились ерши, лещи и язи, которых мы с дедом Михаилом, крепким еще семидесятилетним стариком, довольно успешно удили нехитрой снастью.

Счастливое было время!

— Ну вот, теперь жить можно! — радовался комбат, роняя вокруг себя хлопья пены. — Теперь и до Берлина легче будет добираться.

Однако вдоволь насладиться купанием нам все-таки не дали. Прибежал посланный начальником штаба младший сержант, крикнул мне с берега:

— Товарищ комиссар! Звонили из политотдела бригады, велели вам срочно прибыть туда.

— Одному или с комбатом?

— Старший лейтенант Тормоз сказал, что одному.

Ничего не поделаешь, надо собираться. Мы оделись и поспешили к штабу батальона.

— Звонил сам комиссар бригады Кошкарев, — сказал мне Тормоз. — Хочет тебя видеть.

С комиссаром бригады Б. К. Кошкаревым, недавно сменившим на этом посту А. К. Кропотина, отозванного в распоряжение ГлавПУРа, мы уже виделись не далее как вчера. Он приезжал знакомиться с батальоном. Произвел на нас очень хорошее впечатление. Спокойный, рассудительный, внимательный человек. Внешне похож скорее на крестьянина, только что оставившего на пашне свой плуг, чем на комиссара бригады: несколько грубоватые черты лица, тяжелые, жилистые руки, сутуловатая фигура и совсем штатская походка. Говорил негромко, как бы стесняясь своего хрипловатого голоса.

Как ни горько делать это отступление, но хочу сразу сказать, что Кошкарев погибнет в одном из ближайших боев, проявив в нем исключительную храбрость. Произойдет это так. На пути бригады встретится село, взятие которого обеспечило бы нашим войскам более успешное наступление. Гитлеровцы, тоже хорошо понимая это, превратили село в неприступную крепость. Несколько наших атак будет отбито. Захлебнется и очередная. И тогда вперед бросится комиссар бригады Б. К. Кошкарев. Вокруг будут рваться снаряды и мины, свистеть пули, но он словно заговоренный побежит по полю, увлекая за собой танкистов и стрелков призывом: «За мной, товарищи! Вперед!» Затем займет место в одном из танков, и тот устремится на врага, посылая в ненавистных фашистов снаряд за снарядом.

Село бригада в том бою возьмет, но комиссар погибнет на его окраине…

Итак, меня вызывают в штаб бригады. Зачем — неизвестно. Может быть, на заслушивание, на инструктаж, на семинар — да мало ли причин! Но в душе отчего-то зародилось беспокойство, Да и комбат подлил масла в огонь:

— Никого не вызывают, только одного тебя. Странно…

Штаб бригады располагался неподалеку, в соседнем лесу, и я пошел туда пешком. Комиссара на месте не оказалось. Не было и комбрига В. Ф. Котова. Их вызвали в штаб армии.

В ожидании я зашел к И. Е. Размерову, который после реорганизации танкового полка, где он с октября 1941 года был комиссаром, получил новое назначение — стал комиссаром штаба бригады. Мы были с ним знакомы довольно близко. Добрый, обаятельный человек, Размеров многое делал для совершенствования партийно-политической работы, часто встречался с нами, политработниками, с партийными активистами, учил нас нелегкому искусству убеждать, вести за собой людей. Забегая вперед, скажу, что Иван Егорович пройдет через всю войну и останется жив. Сейчас он живет в Минске, ведет большую военно-патриотическую работу среди молодежи. Я, поддерживая с ним постоянную связь, вновь и вновь удивляюсь силе духа, неукротимой любви к жизни и работоспособности этого уже немолодого человека. Да, такие люди покоя не ищут!

А тогда, в июньские дни сорок второго…

И. Е. Размеров был не один. Вместе с начальником штаба капитаном А. Ф. Смирновым они сидели за сколоченным из досок столом и пили чай.

— Подсаживайся, — предложил Иван Егорович. — Почаевничай. Кипяток, знаешь, чем заварен? Листом дикой смородины. Вкуснота невообразимая!

— Давайте, Иван Семенович, за компанию, — поддержал его и Смирнов. — Говорят, сей напиток от всех хворей спасает.

— Ну, разве что за компанию, — согласился я, наливая в кружку зеленовато-коричневый кипяток. И тут же не выдержал, поинтересовался: — Не знаете, зачем меня начальство вызвало?

— На учебу хотят послать, — ответил Александр Федорович Смирнов. — На курсы комиссаров полков.

Вот тебе и раз! От неожиданности я даже не нашелся что сказать, моментально забыв про чай…

Вскоре возвратились комбриг с комиссаром. Кошкарев встретил меня приветливо, расспросил о делах в батальоне, а потом сказал:

— Решили мы послать вас на учебу. Поедете в Ташкент. Там сейчас находится Академия механизации и моторизации РККА имени товарища Сталина. А при ней открыты курсы комиссаров полков. Вот туда и поедете. Как вы на это смотрите?

Мне очень не хотелось покидать бригаду, с которой я уже сроднился, пережил, может быть, самое тяжелое время войны, с которой познал радость нашего первого наступления. К тому же близились новые бои, к которым мы основательно подготовились. И вот теперь…

— Разрешите все-таки остаться в бригаде? — попросил я Кошкарева, хотя отлично понимал, что вопрос, видимо, уже решен и с моим желанием вряд ли посчитаются.

Это же подтвердил и комиссар бригады. Мягко улыбнувшись, он отрицательно покачал головой.

— Это невозможно. Приказ подписан, и завтра вы должны ехать. Могу только сказать, что война, судя по всему, продлится еще долго, до Германии нам шагать да шагать, и на ваш век боев хватит. К тому же армии нужны грамотные, опытные политработники. Так что учебу на курсах считайте сейчас самым главным для себя партийным поручением. Ясно?

После таких доводов мне нечего было возразить. И я ответил, как подобает отвечать в подобных случаях:

— Так точно. Разрешите идти?

Кошкарев поднялся, обнял меня за плечи:

— Погоди, сначала сходим к начальству.

Командир бригады В. Ф. Котов говорил с кем-то по телефону. Увидев нас, дал знак, чтобы подождали. Закончив разговор, Виктор Филиппович протянул мне руку, спросил:

— Ну что, Лыков, поди, обижаешься на нас?

— В общем-то нет, товарищ майор.

— А ты не обижайся. — Полное, с чуть заметными рябинками лицо комбрига выражало благодушие; глаза весело поблескивали. — Велено тебе учиться — учись. Для твоей же пользы. Вернешься в бригаду — хорошо, а не вернешься — не горюй. Встретимся еще где-нибудь.

С Виктором Филипповичем мы встретимся. Случится это уже после войны, когда армейская служба снова сведет нас вместе. И мне выпадет счастье несколько лет подряд работать с ним, уже генерал-лейтенантом, бок о бок, многому научиться у этого доброго и умного человека…

Подошли проститься накоротке А. Ф. Смирнов, И. Е. Размеров, политотдельцы Н. С. Пищелин, Я. Д. Кириченко.

— Ну, как говорят, ни пуха тебе ни пера! — с этим пожеланием комбрига я пошел собирать свои вещи.

Прощание с батальоном было волнующим. Я стоял перед строем и никак не мог сказать что-нибудь связное: в горле застрял ком. Потом были дружеские объятия, скупые слова напутствия, и вот уже трудяга-полуторка повезла меня на станцию…

Прав был комиссар бригады Б. К. Кошкарев: на мой век боев еще хватило. Впереди были Прохоровка и Харьков, Кировоград и Умань, Минск и Вильнюс. Потом довелось участвовать в ожесточенных боях по освобождению Румынии и Венгрии, Австрии и Чехословакии. Правда, уже не в составе своей бригады, а в частях 5-й гвардейской и 6-й танковых армий.

А бригаде тоже предстоял нелегкий боевой путь, который она пройдет с мужеством и славой. После героической обороны Москвы ее воины примут участие в освобождении Смоленщины, Украины, Белоруссии. Затем путь бригады проляжет через Польшу до столицы Чехословакии — Праги.

Самостоятельно или во взаимодействии с другими частями и соединениями она освободит около 50 городов и более 2 тысяч сел, деревень и поселков. В кровопролитных сражениях с врагом ее воины уничтожат более 40 тысяч гитлеровцев. Десять раз Верховный Главнокомандующий И, В. Сталин объявит в своих приказах личному составу бригады благодарность. Сотни ее бойцов, политработников и командиров за мужество и доблесть будут награждены орденами и медалями, а трое станут Героями Советского Союза.

До последнего дня войны будет сражаться с врагом эта бригада. Правда, она будет уже не 18-й танковой, а 42-й отдельной армейской гвардейской тяжелой танкосамоходной Смоленской Краснознаменной, орденов Суворова, Кутузова, Богдана Хмельницкого бригадой прорыва.

Глава шестая. Вдали от передовой

Все, что было связано с отъездом из Москвы в Ташкент, осталось наконец позади. И трудности с оформлением документов, и многочасовое стояние у билетной кассы — все спешат, волнуются, доказывают, что именно им надо уехать в первую очередь, — и шумная, торопливая, больше похожая на штурм посадка в поезд.

Вагон набит до отказа. И это сразу же не оставило у меня надежд на более или менее приличное устройство. Но вот через толчею в проходе протиснулась проводница, и по первому же ее требованию какой-то паренек мигом соскочил с верхней полки.

— Это ваше место, товарищ военный, — тоном строгой хозяйки сказала проводница. И уже мягче, улыбнувшись, добавила: — Располагайтесь как дома.

Дорога предстояла долгая — несколько суток. Словом, времени для отдыха предостаточно. Устав от вокзальной суеты, я сразу расстелил на полке шинель, уложил под голову вещмешок и улегся.

Однако уснуть сразу не смог. Перед глазами тотчас же всплыли образы невысокого, но широкоплечего Иосифа Маковского и стройного, несколько сдержанного в движениях Семена Куркоткина. В 1939 году мы вместе кончали Орловское танковое училище. А с Куркоткиным еще с год прослужили в этом же училище политруками курсантских рот. С тех пор ни разу не виделись, ничего не знали друг о друге. И теперь совершенно случайно встретились в Москве. Маковский стал уже майором, командиром танкового батальона. На его гимнастерке поблескивала Золотая Звезда Героя Советского Союза. Куркоткин же ходил в звании старшего политрука. И тоже, судя по орденам и медалям, не раз отличился в боях. Оба они — и командир, и комиссар одного батальона — были на переформировании, в Москву приехали получать боевую технику. И вот — встреча…

Семен Куркоткин, окинув меня изучающим взглядом, слегка наклонил голову и в присущей ему иронической манере спросил:

— Подальше от фронта направляешься? Там думаешь «повоевать»? — Но, увидев, как вспыхнуло мое лицо, примирительно поднял руки. — Вижу, вижу, прежним остался. Рассказывай: откуда, куда, зачем?

Бегло поведав о себе, в свою очередь расспрашиваю своих однокашников, где и как они воевали. Потом вместе вспомнили общих знакомых. И живых, и тех, кто уже пал на полях сражений.

Долго еще продолжался наш разговор. И все это время Семен, то и дело бесцеремонно окидывая меня взглядом, чему-то улыбался. Наконец, не выдержав, я сказал ему:

— Ты чего меня разглядываешь? Жених я, что ли? Словно будущий тесть прицениваешься.

Куркоткин расхохотался. А потом смолк и, еще раз окинув меня глазами, ответил:

— Тоже мне жених! Да на тебя ни одна девица не посмотрит. Видик у тебя, скажем прямо, сверхреспектабельный. В кавычках, конечно.

— В чем воевал, в том и еду, — недовольно нахмурился я.

— Все это так. — Глаза Куркоткина сощурились. — А ты прикинул, что там, в тылу, подумают о нашей армии, когда увидят командира-фронтовика в такой одежде? А уж свой-то авторитет ты у них как пить дать подорвешь.

Я пытался что-то возразить, но он меня опередил:

— Не дуйся. Понимаю, ты только с передовой. И не твоя тут вина. Но в тыл мы тебя такого все равно не пустим. — И тут же повернулся к Маковскому: — Верно, комбат?

— Верно, — отозвался Иосиф и предложил мне идти переодеваться. Вдвоем с ним зашли в небольшое помещение, оказавшееся временным складом. Там с помощью старшины быстро нашли положенное по форме. Спустя полчаса вышел со склада уже одетым во все новенькое. Не удалось подобрать только фуражку нужного размера.

Куркоткин внимательно осмотрел меня и, улыбнувшись, заключил:

— Вот теперь хоть на свадьбу.

Спустя несколько минут прощаюсь с друзьями. Надеваю фуражку и вижу удивленный взгляд Семена.

— А это что такое? — возмущенно спрашивает он и тянет руку к моему порядком поношенному головному убору.

— Нет подходящего размера, — поясняет за меня Маковский.

Куркоткин идет к окну, берет с подоконника фуражку, подает мне:

— Примерь эту…

Фуражка оказалась в самый раз.

— Вот и хорошо, — довольно говорит Семен. И, не обращая внимания на мои решительные протесты, добавляет: — Носи на здоровье. Себе я тут как-нибудь подыщу…

Не могу не сказать несколько слов об этом человеке, его фронтовой и послевоенной судьбе.

В годы войны Семен Константинович Куркоткин прошел трудный боевой путь. Был комиссаром отдельного танкового батальона, а затем его командиром. На Воронежском фронте командовал танковым полком. В 1943 году, в боях за Шепетовку, будучи заместителем командира танковой бригады, когда выбыл из строя ее командир, принял на себя командование и умело управлял ею в бою. За отличие в боях бригада была награждена орденом Красного Знамени.

С ноября 1944 года и до Дня Победы С. К. Куркоткин командовал бригадой, проявив при этом личное мужество, смелость в решениях и высокие организаторские способности.

В послевоенные годы он командовал дивизией, корпусом, армией, а затем войсками Закавказского военного округа и Группой советских войск в Германии.

В 1972 году он был назначен заместителем Министра обороны — начальником Тыла Вооруженных Сил. Ему присвоены звания Героя Советского Союза и Маршала Советского Союза.

Во многом изменится Семен Константинович. Годы неумолимы. Но, пожалуй, самое главное останется в нем неизменным. Это высокая партийность, неустанная забота о людях, материальном обеспечении воинов — словом, то, что и в годы войны выделяло его. Случай со мной — лишь одно из многих тому свидетельств.

…Загудел встречный паровоз, рядом замелькали вагоны санитарного поезда. И хотя шел он на запад, мои соседи как по команде повернулись к окну.

— Да, — вздохнул пожилой мужчина, — от сына моего весточки нет с самого начала войны.

— И мой, — заговорила седенькая, совсем уже сгорбленная старушка, ехавшая к родственникам, эвакуированным в Казахстан, — с полгода не пишет.

— Может, найдутся еще, — тихо проронила молодая женщина, сидевшая у самого окна. И вдруг, прижав к глазам скомканный платочек, затряслась от рыданий. Еле выговорила сквозь слезы:

— А мужа моего уже не вернуть. Похоронку получила…

Все с сочувствием смотрели на нее, но никто не решался произнести слова утешения. Да разве есть они для такого случая!

И все-таки слова нашлись. Первым их произнес пожилой мужчина, только что рассказывавший о сыне.

— Похоронка, она конечно… И в то же время ведь всякое бывает. Вон сосед у меня совсем уже не надеялся с сыном повидаться. Тот в пограничниках служил, под Брестом. С первых же дней войны, как и мой сын, словно в воду канул. А тут появился его Генашка. В орденах весь. На ногу, верно, припадает.

— И у нас в селе, — вступил в беседу молодой парень с костылем, — такой же отыскался. Вместе с ним мы в первых боях были. Видел: ранило его. А потом фашисты на нас поперли, не смогли мы их сдержать. Все, думаю, погиб землячок мой. Потом самого ранило. Оклемался, приехал в деревню. Слышу однажды: похоронка пришла на земляка. Рассказал тогда все, как было. А его, оказывается, разведчики наши ночью вытащили. Без документов и без сознания был. Больше семи месяцев по госпиталям возили, все отхаживали. Недавно приехал. Вот где радость-то была…

За этой историей последовали еще и еще. Мои соседи заметно оттаяли, отвлеклись от тяжелых раздумий. И даже та женщина, у которой убили мужа. Видно, слабенькая надежда, зароненная рассказами, ее согрела.

А меня уже другие мысли терзают: «Как там наши? Может, наступают. А я вот еду от них за тридевять земель…» Лежу, ругаю себя: зачем согласился поехать на учебу?

А то вдруг подумаю: «Да уж не сон ли это?» И — за командировочное предписание. Перечитываю его, все верно. Там черным по белому написано: «Батальонный комиссар Лыков Иван Семенович направляется на курсы полковых военных комиссаров при Академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина в г. Ташкент». И штамп, и подпись, и гербовая печать. Все как положено. И все-таки не верится, что можно вот так, просто, после всего, что видел и испытал, оказаться там, где не стреляют, не бомбят, не убивают.

Где-то под Аральском наш поезд остановился. Спустя минут десять подошел обгоняющий нас состав с красными крестами на вагонах. Из окон показались бледные лица раненых. По всему было видно, что санитарный идет уже давно.

— Откуда, ребята? — чуть ли не в один голос кричим мы в открытое окно.

— Из-под Харькова, — слышится в ответ.

— Как там?

— Да пока мы там были, — раздается чей-то голос, — вперед шли…

О наступлении наших войск на харьковском направлении мы уже знали из сообщений Совинформбюро. В них весьма лаконично говорилось сначала о том, что «наши войска продолжают наступательные боя и продвигаются вперед». Потом Совинформбюро передало вести совсем иного плана: врагу удалось остановить наши части и соединения.

И вот теперь мы беседуем с непосредственными участниками тех боев. В санитарном поезде напротив меня у открытого окна стоит широколицый, синеглазый парнишка с наголо остриженной головой. Из-под бязевой, расстегнутой на груди госпитальной рубашки видна белая полоска бинтов. Он говорит быстро, весело:

— Хорошо мы тогда его даванули. «Катюши» сыграли, артиллеристы били здорово, потом танкисты окопы утюжили. — Парень смотрит на меня вопрошающе. И, поняв, что я разделяю его восторг, еще более охотно продолжает: — Оборону фашистов мы сразу проломили. И гнали их верст десять. Накрошили там гадов — страсть. За два дня четыре деревни освободили. А на третий меня ранило. Хорошо, что внутренности не задело, а плечо да ногу. Заживет. Врачи говорят, еще повоюю…

Выходит, и ранение не охладило боевой пыл воина. Это хорошо. Правда, он, видимо, не понимает, что с легкими ранами так далеко не везут. Но оптимизм — великое дело, вылечит лучше всех лекарств. И я радуюсь вместе с ним. А вот парнишка, воскресив в памяти картину боев, заметно грустнеет. Говорит тихо:

— Но и наших там много полегло. У меня в первый же день земляка убило. Васю Афонина. Рядом жили. Вместе росли под Красноярском, вместе учились. Как теперь матери его напишу?

Да, как об этом матери напишешь? И только ли под Харьковом полегли бойцы, жизни своей не щадившие ради матери-Родины?!

* * *

На следующей станции выхожу из вагона, У самого перрона вижу крошечный базарчик. Иду туда. Старушки да несколько девчушек продают зелень, вареные яички, горячую картошку в укутанных полотенцами чугунках, малосольные огурцы. Заметив военного, глядят на меня во все глаза. А увидев ордена, в один голос спрашивают:

— С фронта?

— С фронта, с фронта, — отвечаю им всем сразу.

— Нашего Ленюшку там не встречал? — торопливо говорит высокая, подвижная старушка. В глубине ее глаз, поблекших от частых слез, видна затаенная надежда. — Леонид Петрович Румянцев. Ладный такой, красивый. В танкистах служил. С прошлого лета не пишет. Ни мне, матери, ни невесте.

— Белоусова, часом, не знал? — подступает ко мне совсем уже древняя старушка. — Сосед раненый домой пришел, говорит, что убитым его не видал…

— А Винокурова? Бумагу получила, что пропал без, вести. А как это — пропал? — спрашивает третья. — Должен же он где-то быть?

От этих вопросов щемило сердце. Так и подмывало сказать всем этим людям: «Эх, родные вы наши! Дорогие матери и сестры, жены и невесты! Многих, очень многих бойцов довелось мне видеть: встречал их и на пологих холмах под Лепелем, и в смоленских лесах, и на Соловьевской переправе, и на плацдарме под Ратчино; воевал вместе у Крутиц и на поле Бородинском, сидел в окопах у Звенигорода и в заснеженных перелесках под Вязьмой. Были среди них и Румянцевы, и Белоусовы, и Винокуровы. Были Ивановы и Горюновы. Были живые и павшие. Многих сам хоронил, отдавал им последние почести. Кто они были? Ваши отцы и мужья, сыновья и братья — герои, самой жизни не пожалевшие ради вашей свободы, вашего счастья, вашего будущего».

Вернулся в вагон и долго не мог успокоиться, не скоро рассосалась на сердце горечь. Подсел к окну и словно прирос к нему. Смотрю и смотрю, не отрываясь ни на минуту. И наша страдающая, горем терзаемая земля открылась кне другой стороной. Вот миновали небольшую станцию. И тут же отвернула от магистрали необкатанная, еще совершенно новенькая железнодорожная ветка. Нырнула в лесок. А там над деревьями видны кирпичные и металлические трубы, попыхивающие дымом. Значит, еще один новый завод встал…

— Нет, не одолеть фашистам силищи такой! — говорит, кивнув головой за окно, аккуратно одетый пожилой мужчина.

Как тут же выяснилось из разговора, мой сосед имеет прямое отношение к одному из оборонных заводов где-то под Ташкентом. А вот сейчас он ездил в командировку на Урал и в Сибирь, побывал в Москве. Теперь возвращается на завод.

— Где я только не был! — продолжил он рассказ. — В Красноярске, Новосибирске, Свердловске увидел, какую богатырскую мощь мы набираем. И твердо верю: мы победим!

В тот июльский день 1942 года я, конечно, не мог точно представить, какой огромный вклад внесут в победу восточные районы нашей страны. Об этом мне станет известно лишь после войны. Узнаю о том, что только в течение первых пяти месяцев войны в восточные районы страны было перебазировано 1523 промышленных предприятия. Из них 667 разместились на Урале, 322 — в Сибири, 308 — в Казахстане и Средней Азии. А в целом за годы войны только Сибирь приняла и разместила на своей территории не менее 400 промышленных предприятий, много строительных и других трестов, более миллиона эвакуированных, десятки крупных научных, учебных и культурных учреждений.

…Чем дальше на юг, тем больше чувствуется разгар уборочной. Рядом с железнодорожной магистралью идут и идут по грунтовым дорогам обозы с зерном. Потемневшие от пота волы неторопливо, покачивая литыми рогами, тянут тяжело груженные возы. Некрупные лошадки трусцой катят ходки с мешками зерна. Лишь изредка появляются грузовики. И это ясно: техника отдана фронту. На возах сидят женщины, ребятишки, старики. Над первыми повозками — алые полотнища: «Все — для фронта, все — для победы!», «Хлеб — фронту!».

Смотрю на эти лозунги и ловлю себя на мысли: «Да, тыл неустанно борется, трудится днем и ночью, кует будущую победу. И тебе, комиссар, даже ради того, чтобы увидеть это, стоило ехать сюда. Вернешься на фронт, расскажешь о том, что видел здесь».

Ташкент встретил белесым от жары небом, подступившей к самому вокзалу буйной, но сильно запыленной зеленью. Чувствовалось, что здесь давно не было дождя. Раскаленное солнце плавило даже асфальт, и он податливо оседал под каблуками сапог.

Перрон оказался запруженным людьми. Еще со ступенек прикинув, где выход в город, решаю пробиваться к нему вдоль вагонов. Есть хоть какая-то иллюзия тени. Да и народу поменьше.

До расположения курсов добирался недолго. Ничего внешне примечательного они собой не представляли. Под высокими тополями стояло небольшое здание. Раньше, как оказалось, здесь размещался Институт механизации и ирригации сельского хозяйства. Рядом — дюжина палаток в саду. В них и жили приезжающие на учебу. Если учесть, что в Ташкенте тепло девять-десять месяцев в году, то станет ясно, что проблему жилья для слушателей курсов академия решила довольно легко.

Вскоре начались занятия. Они шли днем, а подчас и ночью. Мы изучали только что вышедшие боевые уставы, учитывающие опыт войны, решали на картах тактические задачи, слушали лекции по истории партии, другим общественным, а также военным и прикладным дисциплинам.

Вождение танков и огневую подготовку проходили в учебном центре академии, который размещался от города довольно далеко, и ездить туда приходилось на машинах. Здесь было немало танков самых различных типов, но главным образом — тридцатьчетверки и КВ. Перед нами была поставлена задача назубок изучить устройство танка, освоить его вождение, по стрельбе из танкового оружия выйти на уровень выпускников полковых школ. И это было правильно. Разве можно стать настоящим политработником, если слово свое не способен подкрепить делом? Конечно же нет.

Но, поскольку мы были политработниками, особое внимание все же уделялось изучению вопросов организации партийно-политической работы во фронтовых условиях. Преподаватели у нас подобрались опытные и знаний нам дали немало. Детально, в частности, в первые же дни учебы нами были изучены пути и методы организации партийно-политической работы в оборонительном бою.

И все-таки мы не питали особого интереса к теме обороны. Все ждали большого наступления, мечтали о нем и хотели знать все, что потребуется от каждого из нас для обеспечения успеха в этом виде боя. Когда началось изучение тем, связанных с наступлением, занятия стали проходить со все возраставшей активностью.

Да, мы мечтали о большом наступлении, на занятиях и в беседах друг с другом говорили о нем как о деле неизбежном. А на фронте тем временем происходило совсем другое.

— Это что ж там творится?! — словно спрашивая каждого из нас, огорчался старший политрук Михаил Куракин. — Враг-то, говорят, к Сталинграду подходит. Ростов-на-Дону уже взял. На Северный Кавказ прет.

— Ты это кончай: говорят да говорят, — раздраженно остановил его политрук Гавриил Иванов. — От Харькова до Сталинграда по прямой почти семьсот километров, их и за месяц не пройти.

Раздраженность Гавриила вполне понятна. Родом он из-под Сталинграда. И ему особенно больно, что там может вскоре появиться враг. Как и все мы, он не хотел допускать этого даже в мыслях.

Разговор этот происходит уже после отбоя. Голоса наши, видимо, раздаются слишком громко. И снаружи тут же слышится суровый голос дежурного по курсам:

— Пятая палатка! Прекратить разговоры!

Мы затихаем минут на пять. Но потом снова повторяется прежнее.

— Не может быть, — наваливается на Куракина батальонный комиссар Василий Леонов, — чтобы наши с такой поспешностью отступали. Мы ведь своих людей знаем. Золото, а не бойцы. Насмерть стоять будут.

— Зря шумите, — вновь раздается голос Гавриила Иванова. Его недавняя раздраженность прошла, и теперь он говорит рассудительно: — Наверное, фашисты все же могли проскочить. В мае, допустим, замкнули большими силами кольцо вокруг нашей группировки под Харьковом. А дальше — сплошь равнина, степь, зацепиться не за что. Вот они за июнь — июль и вышли почти к Сталинграду. Только, думаю, на Дону их все-таки остановят. Хотя бы у Калача…

— Да бросьте вы, в конце концов, людям нервы трепать! — шумно взрывается кто-то. — Мы вот тут теоретизируем, воюем на картах. Тройку получить боимся! А там кровь льется, судьба страны на волоске. Туда надо.

Приподнимаюсь на постели, оглядываюсь, мысленно прикидываю: «Кто же это так вовремя включился? Кто выразил и твою, Иван Лыков, затаенную мысль? А… Саша Курский. Правильно. Не время нам сейчас арифметику изучать. На фронт надо. Каждому».

А утром еще одна новость — приказ Верховного Главнокомандующего за номером 227. Напомню лишь, что это был самый суровый приказ военного времени. Правдиво, без обиняков, говорилось в нем о тяжелейшей обстановке, сложившейся на фронте и в стране в результате отступления наших войск. И от каждого защитника Родины требовалось одно — стоять насмерть, не отступая ни шагу назад!

Приказ этот мы слушали, застыв в строю. И все же кто-то не сдержался:

— Нам от Ташкента какие же шаги назад?

И она, эта злая реплика, была нашей естественной реакцией. Многих из нас брала досада, что мы в столь ответственный и опасный для страны момент находимся в глубоком тылу. И еще казалось: будь мы там, на фронте, может, такого и не произошло бы.

В тот же день двенадцать рапортов от слушателей группы комиссаров танковых полков и бригад легли на стол начальника академии. И все с единственной просьбой — отправить на фронт. А спустя сутки нас, их авторов, вызвали пофамильно, построили и объявили, что предстоит встреча с начальником академии.

Генерал-майор танковых войск Г. Н. Ковалев, начальник академии, встретил нас доброжелательно. Каждому пожал руку. Потом сел за стол.

— Вот тут у меня, — он похлопал ладонью по стопке тетрадных листков, — двенадцать рапортов. И все они вызывают уважение к их авторам. Но сейчас разговор о другим. До меня дошло, что среди вас, слушателей курсов, к тому же политработников, замечены политически незрелые разговоры и настроения. Слушатели — участники боев с немецко-фашистскими захватчиками откровенно высказываются, что сидеть сейчас в тылу — преступление… Это верно?

— Верно, — ответил кто-то из нас, и все мы опустили глаза.

— Так, — генерал неодобрительно покачал головой. — И еще один из вас, находящийся сейчас здесь политрук-орденоносец, будто бы заявил: «Только шкурники могут сейчас, когда фашисты подходят к Сталинграду, учить историю давно минувших дней. Наша академия, наше место — на фронте». Говорилось такое?

— Говорилось…

Генерал встал из-за стола, прошелся по кабинету, раздумывая о чем-то. Потом взял в руки листки-рапорты и снова обратился к нам:

— Я не буду разъяснять, что армия без командиров, способных предвидеть не только ближайший, но и дальнейший ход боевых действий, обречена на поражение. Надеюсь, на лекциях вам рассказывали о Пирровой победе?

— Да, знаем…

— Ну вот, я думаю, приказа Верховного Главнокомандующего за номером двести двадцать семь, сегодняшней беседы и знания вами истории военного искусства вполне достаточно, чтобы мне не читать и не разбирать построчно двенадцать рапортов. Главная задача каждого из вас сейчас — настойчиво учиться, с полным напряжением сил овладевать военными знаниями. — Начальник академии придавил ладонью стопку тетрадных листков. Обведя всех взглядом, спросил: — Или у кого есть особое мнение?

Никто из нас не проронил ни слова.

— Ну и хорошо! — сказал Ковалев, правильно оценив наше молчание. — А как быть с рапортами? Вернуть подавшим их или отправить в архив?

Он подвинул к краю стола наши рапорты. Один за другим поднялась с мест Прытков, Парахин, Леонов, я… Стопка листков быстро растаяла.

— Совсем хорошо! — подытожил встречу генерал. — Можно и расходиться. Одно лишь хочу вам сказать: в том, что фашистов под Сталинградом остановят, можете не сомневаться. А если кто-то из вас там потребуется, пошлем, обязательно пошлем.

Мы выходили из кабинета, когда Ковалев сказал:

— Ждите приказа по академии. Такие случаи нельзя оставлять без последствий.

Вскоре тот приказ появился и был весьма строгим. На командиров, политработников и преподавателей возлагалась обязанность решительно пресекать любые рассуждения об отправке на фронт.

* * *

И все-таки мы по-прежнему рвались туда. Нас звало священное чувство мести за поруганную фашистами родную землю, за кровь и слезы наших людей. Ведь и у некоторых слушателей гитлеровцы убили отца, брата, мать или сестру, у других дотла сожгли дом. Многие потеряли связь со своими семьями и постоянно терзались мыслью: «Живы ли?»

Мне тоже в ту пору ничего не было известно, что стало с моими родителями, братьями и сестрами, где и как они живут. Ведь последняя встреча с ними произошла в июне 1941 года, когда наш эшелон, шедший на фронт из Забайкалья, остановился на станции Епифань под Тулой. Здесь в ту пору работал железнодорожником мой отец Семей Михайлович. Тут-то и посчастливилось накоротке встретиться с родными.

А потом… Потом Епифань оказалась оккупированной фашистами. У меня все же теплилась надежда, что моим родным удалось эвакуироваться. Но удалось ли? Твердой уверенности в этом не было.

А вот от жены письма приходили довольно часто. Она вместе со своими родителями эвакуировалась из Орла почти в самую последнюю минуту. И теперь жила в селе Большие Вьяссы, что в Пензенской области. Нашла она меня через приемную Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина. Первое ее письмо пришло еще в Подмосковье в день трудного боя за поселок Полотняный Завод. Но жена тоже ничего не знала о моих родителях, хотя и искала их. И вдруг — о радость! — в самом конце моей учебы на курсах она сообщила: родители мои живы, эвакуированы в Эмбу.

Да, в самом конце учебы на курсах. Ибо он, этот долгожданный конец, все же настал! Выстроившись на плацу, мы слушали такие радостные для нас слова приказа:

«…Нижепоименованных политработников, окончивших в октябре 1942 года курсы, направить в распоряжение начальника Карповских курсов усовершенствования политсостава:

…Батальонного комиссара Лыкова И. С.

…Батальонного комиссара Усатого И. Т…»

— Вот здорово! — восклицает Николай Трофимович Усатый. — Мы с тобой вместе!

— Здорово-то здорово, — осаживаю я его. — Но только почему же не в действующую?

— Оттуда в нее прямой путь, — успокаивает меня Усатый и, хитровато улыбаясь, говорит: — Жми к начальству. Спасибо скажи. Оно же о тебе печется.

— Не пойму, о чем ты толкуешь, — недоуменно пожимаю я плечами.

— Чудак человек, — снова улыбается Николай Трофимович. — Да Карповские курсы… Это ж рядом с Горьким! Там и до Пензы — рукой подать. Можешь и своих проведать.

Забегая вперед, скажу, что все получилось именно так, как и предполагал Усатый. Я побывал в Больших Вьяссах, встретился с женой. Впервые увидел свою дочурку. Познакомился и с пензенской деревенькой той поры. Трудно тогда там жилось. У местных жителей хоть что-то в огороде было, а у эвакуированных…

Председатель колхоза оказался человеком очень внимательным. Слушая меня, понимающе кивал головой: верно говоришь, комиссар. А выслушав, сказал:

— Рады бы помочь, да сам понимаешь… Но кое-что сделаем. Килограммов десять картошки выпишем. Ведь с малым ребенком она…

Но все это будет позднее. А тогда, после выпуска, мы пошли прощаться с Ташкентом. Долго бродили по его нешироким, тенистым улицам, где зелень почти скрывала от глаз небольшие, чаще всего одноэтажные, здания. Побывали и в старой части города.

Ташкент… Сердце республики, трудящиеся которой в тяжелые октябрьские дни 1942 года обратились с пламенным письмом к своим землякам-фронтовикам. Почти два с половиной миллиона подписей стояло под ним. Каждый из нас чуть ли не наизусть знал текст этого письма. Вот что в нем говорилось:

«…В дом твоего старшего брата — русского, в дом твоих братьев — белорусов и украинцев ворвался германский басмач. Он несет коричневую чуму, виселицу и кнут, голод и смерть. Но дом русского — также и твой дом, дом украинца и белоруса — также и твой дом.

…Если в тяжелые дни ты не поддержишь своих старших и младших братьев — большие и малые народы СССР, ты можешь остаться одиноким, и тогда тебя ждет суровая участь. Ибо один в поле не воин.

У тебя есть своя семья. У тебя есть великий дом, именуемый Советским Союзом! Будь же лучшим из сыновей своей семьи и лучшим, передовым бойцом в ряду советских воинов!»

Письмо это прошло со мной через всю войну. Я хранил его в планшете и часто во время бесед зачитывал его бойцам. Я видел, как каждое слово проникает в их души, зажигает сердца, вдохновляет на подвиги.

…Итак, прощай, Ташкент! Мы ехали радостные, возбужденные. Говорили только об одном: скоро на фронт! И никто из нас даже не предполагал, что мы еще надолго задержимся в тылу. Сначала будем продолжать учебу на Карповских курсах усовершенствования политсостава, затем окажемся в резерве Главного политического управления Красной Армии. И снова будем рваться на фронт. Когда придет весть о наступлении наших войск под Сталинградом, мы встретим ее ликованием. В тот час каждый из нас будет убежден, что отъезд на фронт уже не за горами.

— Наконец-то дождались, — не скрывая радости, скажет Н. Т. Усатый. — Теперь и нас пошлют.

Но нас не послали. Ни в те дни, ни позднее, когда завершалось окружение немецко-фашистской группировки войск между Доном и Волгой.

Оставалось одно: ждать приказа о назначении. И он наконец пришел.

Помнится, мы с батальонным комиссаром Н. Т. Усатым собрались вечером идти в театр. И вдруг вызов: мне приказано немедленно явиться в отдел кадров Главного политического управления.

— Вот вам предписание на восемь человек, — подавая стопку документов, сказал подполковник-кадровик. — Вы едете старшим. Доберетесь до Миллерово, там найдете штаб пятой танковой армии. — Подполковник поднял на меня усталые глаза и не терпящим возражения тоном добавил: — Выехать сегодня днем. Позднее нельзя. Понятно?

— Да, понятно.

— Желаю успеха, — бросил на прощание кадровик, а сам уже вызывал следующего из очереди, стоявшей у двери.

Ему, конечно, было не до моего настроения. Потому и едва ли заметил, как вспыхнуло от нахлынувшей радости мое лицо: «Наконец-то едем! Да еще куда, в 5-ю танковую! Вот здорово!»

Мы уже были наслышаны, что решением Верховного Главнокомандования у нас создаются такие крупные танковые объединения, как армия. Радовались, понимая: значит, есть из чего их создавать, значит, силы страны день ото дня крепнут. Но больше всего, конечно, размышляли о том, для чего же формируются такие армии. И единодушно сходились во мнении: для наступления! Не будут же таким мощным бронированным кулаком затыкать бреши в обороне.

Миллерово оказалось основательно разрушенным городком. Всюду видны следы бомбежек и пожаров. Здание вокзала полуобгоревшее. Здесь мы и разыскали коменданта — высокого, прихрамывающего майора. Он на ходу отдавал распоряжение какому-то лейтенанту, на ходу слушал и нас.

— В штаб пятой? — приостановился майор. И тут же, повернувшись в другую сторону, добавил: — Следуйте за мной. Штаб грузится в эшелон. Скоро отправится, можете опоздать.

Дальнейший наш разговор был прерван сигналом воздушной тревоги. Видимо, фашисты как-то узнали о погрузке войск в Миллерово и начали совершать один налет за другим. За те полтора-два часа, которые мы пробыли на станции, ее бомбили трижды. Естественно, загрузка и отправка эшелона несколько задержались.

В паузах между бомбежками мы отыскали штаб 5-й танковой армии. Здесь нам торопливо указали на одну из теплушек, и едва мы в нее забрались, как прозвучал сигнал к отправлению.

Эшелон шел недолго, меньше суток. Выгрузку начали в Острогожске. В этом ничем не примечательном районном городке еще видны были следы недавних ожесточенных сражений. Ведь здесь, на Верхнем Дону, командование Воронежского фронта осуществило две наступательные операции. Первая из них — Острогожско-Россошанская — началась 13 января, как раз на заключительном этапе Сталинградской битвы. За две недели боев наши войска окружили и разгромили здесь 15 вражеских дивизий, взяли в плен свыше 86 тысяч солдат и офицеров противника.

Вторая операция — Воронежско-Касторненская — развернулась 24 января 1943 года. Первой по Касторному с юга нанесла удар 40-я армия. К исходу того же дня отдельные ее части углубились в оборону противника на 16 километров. Это привело в замешательство гитлеровское командование. Видимо боясь окружения своих войск в районе Воронежа, оно в ночь на 25 января начало их отвод за Дон.

…Детали этих двух операций мы узнали уже здесь, в Острогожске. И тогда Н. Т. Усатый с присущей ему убежденностью заявил, что, мол, неспроста наша армия оказалась именно в этом городке.

— Быть здесь очередной большой заварухе. Обязательно быть!

* * *

В Острогожске нашу группу принял начальник отделения кадров поарма. Он подробно поговорил с нами, расспросил, кто и где воевал, в какой должности. А затем пошел к начальнику политотдела армии полковнику В. М. Шарову. Вернувшись, пригласил к нему нас.

Едва мы переступили порог кабинета, как из-за стола поднялся и пошел навстречу нам невысокого роста, плечистый полковник. Чуть заметная улыбка смягчала несколько крупноватые черты лица. Окинув нас проницательным взглядом, начпоарм пожал каждому руку.

После такой встречи мы, естественно, рассчитывали на более обстоятельную беседу, надеялись узнать, что же предстоит нам впереди, какие задачи будем выполнять. Но начальник политотдела почему-то ограничился лишь беглым знакомством с нами. В заключение он сказал:

— Политработники нам нужны. С предложениями начальника отделения кадров я согласен. Так что ждите назначения.

Что за предложения? Почему опять ждать? Этого начпоарм не пояснил.

Но вскоре большинство из нашей группы все же разъехалось по полкам и бригадам: одни — заместителями командиров по политчасти, другие — начальниками политотделов, третьи — их заместителями. Нам же с Усатым пришлось ждать назначения довольно долго. Больше того, полковник Шаров на другой же день объявил нам:

— Будете пока исполнять обязанности инструкторов поарма.

— Есть!..

Ничего другого мы ответить тогда не могли. Оспаривать решение руководства было, конечно, бесполезно.

Недели через две меня снова вызвал к себе В. М. Шаров. Я уж было обрадовался: не иначе как за назначением. Но…

— Поедете, — сказал полковник, — старшим группы по проверке тыловых частей армии. Оттуда поступили весьма неприятные сигналы. Мне доложили, что люди там по два дня не видят горячей пищи. Некоторые подразделения давно не были в бане. Повнимательнее разберитесь во всем этом и примите необходимые меры. Потом доложите мне.

Вернувшись из поездки в тыловые части дней через десять, сразу же пошел к начальнику политотдела и доложил ему о проделанной группой работе.

— Хорошо, — кивнул полковник Шаров и приказал: — Напишите-ка на этот счет докладную записку Военному совету армии. Подготовите, отдайте начальнику организационно-партийного отделения.

Весь день просидел над докладной запиской. Хотелось составить ее сжато, но ясно, чтобы, потратив минимум времени на изучение этого документа, в Военном совете могли получить полное представление о происходящем в тыловых частях. Как ни старался я излагать все кратко, лаконично, все равно получилось больше пяти страниц. Понес написанное начоргу.

— Что это? — спросил тот, просматривая листки.

— Докладная записка о проделанной во время проверки работе, выводы и предложения, — ответил я и, оправдываясь, добавил: — Много, конечно, получилось, но ведь это в первый раз…

— Много? — начорг посмотрел на меня, как мне показалось, с язвительным любопытством. Потом, еще раз быстро пробежав глазами текст, сказал: — Что ж, идите к начальнику, докладывайте.

Полковник В. М. Шаров, пододвинув к себе листки и еще не читая их, задал такой же, как и начорг, вопрос:

— Что это?

— Докладная, товарищ полковник.

— И вы это называете докладной? — Шаров удивленно вскинул брови.

Все еще недоумевая, я пожал плечами и неуверенно возразил:

— Там все сказано. Есть и выводы, и предложения.

— Идите снова к начоргу, товарищ Лыков, — с заметной резковатостыо перебил меня начпоарм. — И скажите ему, что я недоволен вашей докладной. Пусть он проинструктирует вас, как надо ее писать.

Иду к начоргу. Говорю ему, что полковник Шаров остался недоволен докладной и, можно сказать, даже отругал меня.

— И за дело, — кивнул головой начорг, — Я так и предполагал. Надо, товарищ Лыков, думать, прежде чем писать.

— Вам-то хорошо об этом говорить: у вас опыт. А для меня написание подобных докладных — лес дремучий.

— Ладно, — смилостивился начорг. — Возьмите докладную по тридцать первой танковой бригаде. Мы там недавно работали. Сделайте примерно так, как в ней написано.

Иду в секретную часть. Беру там образец докладной записки. Невольно ахаю, и есть от чего: образец содержал целых тридцать две страницы машинописного текста! Читаю. На двух из них перечислялись состав группы, цель поездки и вопросы, которые предстояло выяснить. Затем еще на нескольких страницах следовали пояснения о том, где, кто и как работал.

«Зачем все это сейчас? Кому есть время читать такую длинную докладную?» — подумал я недоуменно. Но, сдержав эмоции, решил все сделать так, как требует начальство. За три дня составил докладную на двадцати пяти страницах. Неизменным оставил одно — выводы и предложения.

Эта докладная Шаровым была принята, и ее содержание доведено до Военного совета. Но на заседании он зачитал, как потом выяснилось, только последние пять страниц. С выводами и предложениями!

Этот случай сейчас вспоминается с улыбкой. А тогда подумалось: «Ну и бюрократию же развели! Делать им нечего, бумагу только изводят». Но сегодня, спустя четыре с лишним десятилетия после войны, такие докладные в архивах — настоящий клад для тех, кто изучает опыт партполитработы на фронте. И как часто приходится жалеть, что чересчур уж сухими и лаконичными были некоторые донесения. Не иначе, писались они такими же нетерпеливыми людьми, каким когда-то был и я сам. И думается: плохо, что не нашлось на них таких руководителей, каким был начпоарм 5-й танковой Шаров.

За первой проверкой последовала вторая. Она была вызвана сигналами о неблагополучном положении дел в 1446-м самоходном артиллерийском полку. Командование 29-го танкового корпуса, куда входила эта часть, настаивало на одновременном освобождении от занимаемых должностей как командира полка, так и его заместителя по политчасти. Случай в армейской практике довольно-таки редкий. И почему-то именно мне поручалось определить правильность такого вывода.

Обстановка в полку и в самом деле оказалась неприглядной. И командир, и его замполит сразу же нагородили друг на друга гору обвинений. Разобраться, где правда, а где предвзятое суждение, было довольно сложно. Оставалось одно: поближе понаблюдать жизнь полка, поговорить с другими руководящими лицами, познакомиться с командирами подразделений и личным составом, узнать их мнение на этот счет.

С первой же встречи мне понравился секретарь партийного бюро полка старший лейтенант В. А. Сапунов. Старше меня по возрасту, он был партийным работником еще до призыва в армию и с военной точки зрения во многом оставался штатским человеком. Внешне медлительный, сутуловатый, Сапунов тем не менее успевал бывать везде, находился в курсе всей жизни части. Но самое главное — он умел правильно, с партийных позиций оценить любое событие. Не случайно к нему шли со своими бедами и радостями и командиры, и бойцы. Знали: партийный секретарь рассудит по справедливости. Если виновен — взгреет без жалости. Если убедится, что человек оступился случайно, встанет на защиту, поддержит. Словом, как мне не раз приходилось слышать от разных людей, Сапунов был партийной совестью полка в полном смысле этого слова.

В беседах со мной старший лейтенант В. А. Сапунов рассказал о причинах, приведших к конфликту между командиром и замполитом. Они носили личный характер. И тем не менее эти люди, несмотря на неоднократное вмешательство как секретаря партбюро, так и начальника штаба полка майора М. П. Кобрисева — человека честного, принципиального, и по сей день не могут подняться выше мелочных личных обид. А в итоге страдает общее дело.

Примерно то же самое поведали и другие командиры, коммунисты, партийные и комсомольские активисты. Вот почему после возвращения из этой довольно неприятной командировки мне ничего не оставалось делать, как подтвердить уже упоминавшийся выше вывод командования корпуса. А вскоре приказом по армии командир 1446-го полка и его заместитель по политической части были освобождены от занимаемых должностей.

Прошло еще несколько дней. Казалось, уже ничто не сулило каких-либо изменений в моей службе. И вдруг однажды вечером меня вызвал начальник политотдела.

— Ну что ж, товарищ Лыков, — чему-то улыбаясь, заговорил Шаров. — Насколько помню, вы просились в войска. Вот теперь такая возможность появилась. Не раздумали? Может быть, все же останетесь у нас?

— Никак нет, товарищ полковник, не раздумал, — ответил я. — Согласен на любую должность, лишь бы на передовую.

— Вот даже как! — Шаров окинул меня внимательным взглядом, продолжая тем не менее загадочно улыбаться. — Что ж, тогда перейдем к делу… Стала вакантной должность заместителя командира тысяча четыреста сорок шестого самоходного артиллерийского полка по политчасти. Мы предлагаем ее вам. Как видите, сами же для себя вы ее и освободили. — Заметив на моем лице недовольство, он по-дружески сказал: — Ну-ну, это я в шутку. Ваш доклад лишь подтвердил правильность уже имевшегося решения.

«Так-то оно так, — мелькнуло в голове. — Но как объяснишь все это людям в полку? Ведь то, что сказано сейчас Шаровым в шутку, у них может стать убеждением».

Очевидно, и начальник политотдела армии обдумывал перед моим вызовом подобную ситуацию. Поэтому заверил:

— Ничего, примут хорошо. Конечно, первое время будут приглядываться — это неизбежно. Но так бывает при любом назначении. Дальше же все зависит от вас. Да, вот еще что. Командиром этого полка назначен капитан Лунев. Как видите, руководство новое. Значит, и дело нужно вести по-новому. — Шаров несколько секунд помолчал, потом добавил: — Мы на вас очень надеемся, товарищ Лыков.

— Спасибо. Постараюсь оправдать.

На следующий день я уже был в штабе 29-го танкового корпуса. Начальник политотдела полковник П. А. Соловьев встретил меня очень доброжелательно:

— Небось ехали и думали, с чего же начать работу в полку. Угадал? — Петр Алексеевич понимающе кивнул и продолжал: — Полк вы знаете: проверяли в нем состояние дел. Ну, а с чего начать? Прежде всего — сколотить коллектив. Капитан Лунев — исключительно энергичный, деловой командир. Он, кстати, артиллерист, вы — танкист. Да и полк у вас такой — самоходные установки на базе тридцатьчетверок. Так что вы будете дополнять друг друга. Работайте дружно. И обоим советую: гоните от себя подальше подхалимов. Они всегда плодятся там, где начинаются раздоры.

Это была далеко не последняя моя встреча с полковником П. А. Соловьевым. Многому довелось мне научиться у этого умудренного знаниями и опытом политработника. Но придет время, и мне придется эвакуировать его, тяжело раненного осколком при бомбежке фашистами станции Вапнярка. Увозить с поля боя прямо на самоходке, ибо другого транспортного средства в тот момент под рукой не окажется, а промедление грозило бы большой бедой.

Потом Петр Алексеевич выздоровеет, будет служить в автобронетанковом управлении. В 1944 году мы увидимся с ним уже в Москве. Встреча будет очень радостной, с долгими и приятными воспоминаниями.

Тут, думается, следует сказать, что завершающий этап моей службы в Вооруженных Силах вплоть до отставки будет проходить в Главном автомобильном управлении Министерства обороны, входившем ранее в состав автобронетанкового управления, в котором и работал П. А. Соловьев.

Сыграв огромную роль в Великой Отечественной войне, автомобильная служба и автомобильная техника совершенствовались на каждом этапе развития Советских Вооруженных Сил и полностью отвечали требованиям современной войны. Этому во многом способствовали успехи, достигнутые отечественным автомобилестроением. Совершенная автомобильная техника действительно стала материальной основой подвижности войск.

Во главе автомобильной службы стояли такие военачальники, как генерал-полковник В. Е. Белокосков, генерал-лейтенант М. П. Тягунов, генерал-полковник И. З. Сусайков, Герой Советского Союза генерал-полковник А. С. Бурдейный и другие.

Больше двадцати лет прослужил в управлении, вначале заместителем, а затем начальником, генерал-полковник А. Т. Смирнов — Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии СССР. С ним мне пришлось работать около 5 лет в качестве заместителя по политической части. Это человек, наделенный чувством высочайшей ответственности за порученное дело, исключительным трудолюбием, обширными знаниями и огромным опытом. А. Т. Смирнов и сейчас продолжает службу в Группе генеральных инспекторов.

Мне довелось дружно работать с такими опытными военными автомобилистами, как генерал-полковник И. В. Балабай, генерал-лейтенанты В. Ф. Попов и О. М. Вартанов, генерал-майоры Ю. В. Васильев, В. А. Попов, с которыми мы часто вспоминали годы войны — ведь все они были фронтовиками. Приятно было работать с такими командирами частей, как генерал-майор Б. Д. Тютюнник, полковники Ф. В. Люксютов, И. В. Зябкин, И. В. Бучнев, И. И. Жучков, Н. А. Терентьев, Н. И. Абузяров, В. А. Стоян… Искренне благодарен им за совместную слаженную работу, поддержку и помощь.

А пока же…

Закончив напутствия, начальник политотдела корпуса представил меня его командиру — генерал-майору танковых войск И. Ф. Кириченко. Высокого роста, несколько грузноватый, комкор деловито сказал:

— Ну, товарищ комиссар, беритесь за полк, выправляйте дела. Проветрите там атмосферу, чтобы чисто было. Впереди бои. Сами знаете, как важен при этом здоровый климат.

— Знаю, товарищ генерал.

— Вот и хорошо. Желаю успеха.

— Спасибо!

Глава седьмая. Жаркие дни под Прохоровкой

В полк мы добирались вдвоем. Моим попутчиком был капитан Перепелкин, назначенный на должность заместителя командира по строевой части. Вместе с ним побывали в штабе полка, потом пошли искать капитана М. С. Лунева.

В парке боевых машин встретили молоденького лейтенанта. Спросили у него, где командир полка.

— Капитан Лунев? А он в моей самоходке. Прицел проверяет. — Лейтенант произнес все это скороговоркой. Потом, спохватившись, что не по-уставному начал разговор со старшим по званию, приложил руку к головному убору, отрапортовал: — Командир орудия лейтенант Кубаевский.

Капитан Лунев, видимо услышав наш разговор, выглянул из машины. Увидев незнакомых людей, спрыгнул на землю. Действительно такой, каким мне обрисовал его полковник Соловьев. Невысок, строен. Лицо живое, энергичное. Голубые глаза пытливые, умные. Светлый чуб выбивается из-под шлема.

Первым протянул нам руку:

— Капитан Лунев, командир полка. Чем обязан?

Доложить полностью о том, что мы прибыли в полк для прохождения дальнейшей службы, Лунев не дал. Уяснив только, Что оба мы — его заместители, широко, словно хотел нас обнять, развел руки:

— Это ж здорово! Вот обрадовали так обрадовали. Спасибо, спасибо. А то дел по горло. — И, уже обращаясь к молодому командиру орудия, добавил: — Ну, лейтенант, теперь заживем! — И тут же начал строго наставлять Кубаевского: — Смотри у меня, чтоб привел был выверен тщательно, тютелька в тютельку. Ведь не по мишеням готовимся стрелять, а фашистов бить.

Кубаевский слушал и глядел на командира прямо-таки влюбленными глазами. Чувствовалось, что за две недели капитан Лунев сумел войти в коллектив, стал признанным его руководителем.

— Ну, пойдемте в штаб, — сказал он нам. — Через полчаса совещание. Представлю вас.

По дороге поторопился выложить наболевшее.

— Первого июля полку будут вручать знамя, — рассказывал он. — Волнуюсь, могут ведь проверить, насколько мы готовы к боям. А я еще далеко не всех пропустил через стрельбище и танкодром.

Понимая, что Луневу сейчас действительно трудно, предложил:

— Вождение могу взять на себя. И ритуал вручения знамени.

— Заодно и меня потренируешь в вождении, — согласился, переходя на «ты», командир полка. — Я ведь артиллерист.

Еще до совещания я встретился с секретарем партбюро полка старшим лейтенантом Сапуновым.

— Вот уж не ожидал, что вы к нам приедете, — искренне обрадовался тот, тряся мою руку. — А я, откровенно говоря, еще тогда прицеливался, думал: «Нам бы этого майора замполитом». Вот и отрицай теперь, что мысли на расстоянии не передаются. Услышали ведь меня там, наверху…

После всех этих радостных восклицаний у нас начался с ним деловой разговор. Сапунов очень полно охарактеризовал мне командиров и замполитов батарей, работников штаба, коммунистов. И не один раз потом я убеждался, насколько глубоко он знал людей, всесторонне изучив их политические и деловые качества, точно оценивал, чего они могут стоить в бою.

Вскоре мы провели первые стрельбы, притом ночные. Особую слаженность и довольно высокое огневое мастерство продемонстрировали экипажи СУ-122. А вот у экипажей СУ-76 эти показатели были значительно ниже. В чем дело? Оказалось, что здесь в свое время не совсем верно подошли к комплектовке экипажей. И получилось, что если одни были почти полностью составлены из фронтовиков, людей обстрелянных и опытных, то в других преобладала молодежь, не нюхавшая, как говорится, пороху. Нужно было срочно исправлять положение. И мы не стали откладывать это дело в долгий ящик. В течение нескольких дней заново переформировали все экипажи. При этом старались, чтобы в каждом из них был обязательно и фронтовик, и коммунист.

Такая перестановка людей очень скоро дала положительный результат. Занятия в экипажах СУ-76 стали проходить четче, организованнее. Сказалось это и на стрельбах. Экипажи 76-миллиметровых самоходок отстрелялись даже намного лучше, чем мы ожидали.

— Здорово действовали! — довольно сказал после стрельбы Лунев. — И все же нам еще есть над чем здесь поработать. Например, над взаимозаменяемостью в экипажах.

— Правильно, — поддержал я его. И тут же предложил собрать коммунистов, обговорить с ними меры, которые привели бы к решению этой задачи.

— Что ж, — согласился командир полка. — Утром и обсудим все в деталях.

Но утром обсуждать эти вопросы не пришлось. Стало известно о начале большого наступления фашистов под Курском. И у нас сразу же развернулась подготовка к возможной отправке на фронт. Осматривали технику, дозаправляли ее, инструктировали людей. На это ушел весь день. А к вечеру валила с ног усталость: сказались и ночные стрельбы, и суета сборов.

Едва добрался до постели, как тут же уснул. Разбудило чье-то довольно настойчивое поталкивание. Открыл глаза. Рядом стоял посыльный.

— Товарищ майор, вас вызывают.

Посмотрел в окно — там все еще темень. Значит, спал не больше полутора-двух часов. Какие же события, потребовавшие столь срочного вызова, могли произойти за это время?

— За кем еще послали? Что случилось? — уже на ходу расспрашиваю посыльного.

— Всех вызывают, товарищ майор, — докладывает боец. — И полку побудку сыграли. — Минуту подумав, высказывает свое соображение: — Что-то, видимо, важное произошло. Может, с места трогаться будем.

В штабе уже собрались почти все командиры подразделений и политработники. Лунев был бодр, лицо его светилось радостью.

— Поступил приказ, — сообщил он, увидев меня. — Предстоит марш. Куда — пока неясно. Одно понятно — поближе к передовой. Впрочем, скоро узнаем: нас с тобой вызывает комкор.

Спустя четверть часа мы уже сидели с Луневым в просторной избе. Там собрались командиры бригад и отдельных частей, их заместители по политчасти. У всех приподнятое настроение. «Ну наконец-то и наш черед настал, — переговаривались между собой собравшиеся, — а то надоело это великое стояние».

Вот прошел и сел за стол генерал-майор танковых войск И. Ф. Кириченко. Рядом с ним занял место начальник штаба полковник Фоминых.

Разговоры при появлении корпусного начальства разом смолкли. И тут встал генерал Кириченко.

— Товарищи, — начал он, — мы собрали вас для того, чтобы ввести в сложившуюся обстановку, а заодно ознакомить с задачей корпуса.

Далее генерал сообщил, что в районе Курской дуги гитлеровцы предприняли широкое наступление. И хотя наше командование, своевременно разгадав намерение противника, произвело мощную артиллерийскую контрподготовку, фашисты, понеся значительные потери, все же начали запланированные действия. Им даже удалось в отдельных местах вклиниться в нашу оборону.

Генерал подошел к карте и, показывая уже на ней, продолжил:

— Ближайшая задача нашего корпуса — совершить марш и 8 июля сосредоточиться вот здесь — в районе Сопрыкино, Долгая Полянка…

Затем последовало изложение задач бригадам и полкам, после чего И. Ф. Кириченко пожелал нам всем успеха и потребовал поторопиться с началом марша.

У нас подготовка к нему заняла совсем немного времени. Буквально часа через два колонна самоходок уже миновала городские окраины. Только что взошедшее солнце светило нам в спину и отбрасывало далеко вперед длинные тени от идущих машин.

Было 7 июля 1943 года. Мы тогда еще не знали, да и знать не могли, что сражение, принять участие в котором спешил наш полк, как, впрочем, и другие полки и бригады корпуса, войдет в историю как величайшее сражение второй мировой войны. А оценивая ее военно-политические итоги, историки отметят: Курская битва привела к дальнейшему изменению соотношения сил на фронте, окончательно закрепила стратегическую инициативу в руках советского командования, создала благоприятные условия для развертывания общего стратегического наступления Советской Армии. Победой под Курском и выходом советских войск к Днепру завершился коренной перелом в ходе войны[1].

Нет, не этого ожидало в ту пору руководство гитлеровской Германии. Стремясь во что бы то ни стало взять в летней кампании 1943 года реванш за сокрушительное поражение немецко-фашистских войск под Сталинградом, германский генеральный штаб спланировал наступательную операцию под кодовым названием «Цитадель», к осуществлению которой привлекались наиболее боеспособные соединения — 50 отборных дивизий, в том числе 16 танковых и моторизованных, сосредоточенных в группах армий «Центр» и «Юг» севернее и южнее Курского выступа — одного из самых важных стратегических участков советско-германского фронта. Вражеские группировки насчитывали здесь свыше 900 тысяч человек, до 10 тысяч орудий и минометов, около 2,7 тысяч танков и штурмовых орудий, свыше 2 тысяч самолетов, причем значительную часть боевой техники составляли новейшие образцы — тяжелые танки типов «тигр» и «пантера», штурмовые орудия «фердинанд», самолеты «Фокке-Вульф-190А» и «Хеншель-129».

И вот утром 5 июля эта, казалось бы, всесокрушающая сила таранным ударом обрушилась на нашу оборону. Выдержав первый мощный натиск врага, советские войска вели ожесточенные бои, отражая одну за другой беспрерывные атаки противника. И вот теперь мы спешили им на помощь.

На первом же коротком привале к нам подошел старший лейтенант В. А. Сапунов. Ни к кому конкретно не обращаясь, а просто как бы продолжая свои размышления, сказал:

— Значит, нужны мы там. Иначе бы так не спешили…

— Давно пора, — отозвался Лунев. — А то засиделись. Так и война кончится, а мы фашиста больше не увидим.

— Увидим! И хорошо бы — через прицел…

К исходу дня поступило сообщение Совинформбюро о боевых действиях советских войск. Сразу же решили провести митинг. Как только бойцы и командиры собрались, на самоходку, заменившую трибуну, поднялся Лунев. Все повернулись к нему, замерли в ожидании. И в тишине зазвучал голос командира полка, читавшего сводку.

— «Наши войска на орловско-курском и белгородском направлениях, — отчетливо произносил он каждое слово, — вели упорные бои с перешедшими в наступление крупными силами пехоты и танков противника, поддержанных большим количеством авиации. Все атаки противника отбиты с большими для него потерями, и лишь в отдельных местах небольшим отрядам немцев удалось незначительно вклиниться в нашу оборону…»

— Вот гады, все еще прут, — зло выругался кто-то из бойцов.

Лунев приостановился, взглянул туда, откуда раздалась реплика. Кивнув головой, продолжил:

— «По предварительным данным, нашими войсками на орловско-курском и белгородском направлениях за день боев подбито и уничтожено 586 немецких танков, в воздушных боях и зенитной артиллерией сбито 203 самолета противника. Бои продолжаются…»

— Шистьсот танкив! От це гарно хлопци зробилы! — громко и радостно воскликнул высокий, широкоплечий боец-украинец.

— Да, действительно крепко бились, — поддержал стоявший рядом с ним сержант. И тут же задумчиво добавил: — Да вот только все равно жмет фашист. Видать, там у него танков тьма-тьмущая…

Вперед вышел командир 3-й батареи старший лейтенант Н. А. Дубяга. Крепко сбитый, невысокого роста, он легко взобрался на самоходку. В полку его знали все. Бывалый фронтовик, он не раз выступал перед бойцами, особенно перед молодыми, делился с ними своим богатым боевым опьтом.

— Вот здесь реплика была, — начал Дубяга. — Прет, мол, фашист. Да, это так. Враг рвется вперед. Но мы должны его остановить и отбросить. Иначе какие же мы самоходчики, если не устоим, отступим перед ним?!

— Нет, не отступим! Костьми ляжем, но устоим! — раздались дружные голоса.

— И я так думаю, — улыбнулся Дубяга. — А мы устоим, устоят и соседи. И фронт выдержит. А фашиста мы погоним, обязательно погоним!

* * *

После митинга полк продолжил марш. Жара чуть спала, и механики-водители почувствовали хоть какое-то облегчение. Им, конечно, было труднее всех. Но они с честью выдержали это испытание. 8 июля мы уже были в районе юго-западнее Старого Оскола, покрыв за сутки свыше двухсот километров.

Но не успели как следует отдохнуть, как поступил приказ совершить новый марш. Теперь уже в район Прохоровки. И опять та же жара, густая пыль проселков, частый перегрев моторов. Но на новое место мы прибыли в срок.

Обстановка в районе Прохоровки обострялась с каждым часом. Враг, не сумев пробиться к Курску через Обоянь, взял восточнее и попытался именно здесь осуществить свой танковый прорыв. Гитлеровцы подтянули к Прохоровке 2-й танковый корпус СС, в который входили отборные дивизии «Рейх», «Мертвая голова», «Адольф Гитлер», а также основные силы 3-го танкового корпуса. Противник имел здесь около 700 танков и самоходных артиллерийских установок. Наше командование располагало несколько большим количеством броневых машин. Все это и предопределило тот гигантский размах встречного танкового сражения, которому суждено было разыграться под Прохоровкой.

О характере этого сражения в целом и его последствиях стало известно позднее. Тогда же, 11 июля 1943 года, каждый из нас был занят одним — подготовкой к боевым действиям. В ночь на 12 июля самоходчики почти не спали. В деталях уточнялась и согласовывалась с танкистами боевая задача. Ее суть состояла в том, чтобы, действуя побатарейно, на флангах бригад и стыках боевых порядков, наш полк уничтожал огнем танки и противотанковые средства противника.

Вместе с капитаном М. С. Луневым мы побывали ночью в 32-й танковой бригаде. Ей придавались три батареи СУ-122, которыми командовали старшие лейтенанты Н. Е. Ковальчук, А. И, Плюхин и Н. А. Дубяга. Обговорив возможные варианты боя и задачи самоходчиков, возвратились в штаб полка. Не успели присесть — звонок. Связист повернулся ко мне:

— Вас, товарищ майор.

Взял трубку, и в душе вспыхнула горячая радость: звонил Николай Трофимович Усатый.

— Здравствуй, Семеныч, — издали донесся его голос. — Знаю, вот-вот в бой пойдешь. Желаю успеха.

— Спасибо. А как у тебя?

— По-прежнему не везет, — сокрушенно ответил Николай Трофимович. — Мне бы сейчас рядом с тобой быть, а тут на приколе держат…

В голосе его слышалась обида. Еще бы! Ведь еще тогда, когда мы вместе работали в поарме, он, как и я, просился у полковника Шарова в боевую часть. И если мне все же удалось добиться своего, то Усатый хотя должность и сменил, однако, возглавив армейский клуб, практически остался при политотделе и от передовой был по-прежнему далековато.

— Как-нибудь к вам прикатим, бойцов ваших повеселим, — пообещал Н. Т. Усатый и, попрощавшись, положил трубку.

Не прошло и четверти часа, как связист снова позвал меня к телефону. На этот раз звонил начальник политотдела корпуса П. А. Соловьев.

— Иван Семенович, как там у вас? — поинтересовался он.

— У нас все готово, — доложил я ему. — Дозаправлены машины, сменена смазка. Полностью загружен боекомплект снарядов. Создан резерв боеприпасов. Накоротке проведено партийное собрание…

— О чем говорили на нем коммунисты? Как настроение у остальных бойцов? — остановил меня Петр Алексеевич, услышав о партийном собрании.

— Настроение у всех без исключения боевое, люди рвутся вперед.

— Это хорошо, — довольно заметил Соловьев. — Боевое настроение сейчас — самое главное. Вперед, так и передайте бойцам, мы пойдем обязательно! Дело идет к перелому. Надо вот только сейчас выдержать, устоять перед танками врага. А когда измолотим их, гитлеровцам уже не подняться. Выдыхаются они, сами назад покатятся.

— Обязательно передам, — заверил я Петра Алексеевича и собирался уже положить трубку, считая разговор законченным, но Соловьев неожиданно обрушил на меня еще целую груду вопросов.

— А как у вас с медикаментами? — поинтересовался он. — Продумана ли эвакуация раненых с поля боя? Выдан ли бойцам сухой паек?

Откровенно говоря, в суматохе дел мне не удалось все это лично проконтролировать. Пришлось так и доложить начальнику политотдела.

— Для политработников, — укорил он меня, — эти вопросы — важнейшие. Мы не на прогулку, Иван Семенович, а в бой идем…

После этих его слов настроение у меня сразу испортилось. Но на Петра Алексеевича никакой обиды не держал: он был прав. Себя же в те минуты ругал самыми последними словами. Полковник Соловьев, видимо, на другом конце провода почувствовал мое состояние.

— Время еще есть, — успокоил он меня. — Можно поправить дело. Так что действуйте. И помните главное: мы на острие удара. Информируйте о нашем разговоре командира полка.

Лунев почти все слышал и сам, так что мне достаточно было бегло повторить ему содержание телефонного разговора. Вместе с ним мы быстро проверили все, о чем напомнил Соловьев, на ходу внесли кое-какие поправки. А за два часа до атаки прибыли на командный пункт 32-й танковой бригады, которой командовал полковник А. А. Линев.

Здесь, как и обычно в ожидании больших событий, царило общее волнение. Причин для этого было немало. Как покажут себя наши бойцы в борьбе с новыми фашистскими танками и штурмовыми орудиями? Насколько эффективными окажутся новые образцы нашей боевой техники?

Мы с Луневым в то утро чувствовали себя не в своей тарелке. Он, как уже говорилось выше, раньше командовал ствольной артиллерией. На бой ему обычно ставилась конкретная задача. Ее выполнению он и подчинял всю свою энергию. Мне тоже приходилось решать конкретные задачи. В зависимости от условий доводилось бывать и комиссаром, и командиром, и даже наводчиком. Теперь же мы оба находимся на КП танковой бригады, а наши батареи переподчинены другим командирам. В бой мы их непосредственно не поведем. Так что…

Вот в небе послышался нарастающий гул моторов.

Это шли бомбить врага наши самолеты. И тут же на гитлеровцев обрушились шквал реактивных снарядов «катюш», мощь всей нашей артиллерии, находившейся под Прохоровкой. Пятнадцать минут стоял сплошной грохот. Потом наступила тишина. Но была она недолгой. Гул моторов снова заполнил все вокруг, задрожала земля — это двинулась вперед лавина наших танков и самоходных артиллерийских установок.

А навстречу им уже выползали из лощин и оврагов фашистские танки и самоходки. Впереди шли T-VI — «тигры» — угловатые, низкие, с хищно вытянутыми длинноствольными орудиями. Они, мягко покачиваясь на широких, разлапистых гусеницах, казалось, даже не торопясь, лениво набирали скорость. За ними следовали «фердинанды» — семидесятитонные самоходные артиллерийские установки (штурмовые орудия). По расчету фашистов, эти танки и самоходки должны были таранным ударом проложить дорогу остальным бронированным машинам.

«Тигры» и «фердинанды» вооружены дальнобойными 88-миллиметровыми орудиями. И этим преимуществом гитлеровцы не преминули воспользоваться. Они первыми открыли огонь. Мы не успели заметить, достигли ли их снаряды целей. Лишь в наушниках, связывавших нас через радиостанции с батареями, хлестко зазвучали одна за другой команды: «Вперед, быстрее!», «Вправо!», «Влево!». Это наши самоходчики и танкисты предпринимали маневр, торопясь уйти от прицельного огня неповоротливых «тигров» и «фердинандов» и занять положение, позволяющее ударить по уязвимым местам тяжелых вражеских танков и САУ.

Броневые лавины сходились все ближе. И все яростнее звучал грохот беспрерывной стрельбы и разрывов снарядов. Кое-где уже появились клубы черного дыма. Это горели танки и самоходные артиллерийские установки. Наши или фашистские, понять трудно.

Мы с Луневым все свое внимание сосредоточиваем на машинах полка. Видим, как действуют батареи старших лейтенантов Ковальчука и Дубяги. Они ведут огонь по вражеским танкам, идущим пока еще слишком далеко. Но вот ближе к ним, в каких-то пятистах метрах, из лощины выползает «тигр».

— Дубяга! — кричит по рации Лунев. — Впереди «тигр»!

— Вижу, — возбужденно отвечает ему командир батареи.

Стволы орудий нескольких наших самоходок выплескивают огонь. Замечаем, как от брони «тигра» разлетаются снопы искр. Но он продолжает идти вперед. А за ним уже двигаются неизвестно откуда появившиеся «пантеры». Ну, этих-то нам бить легче.

Наши танки и самоходки усиливают огонь. От их метких выстрелов почти сразу же загораются две «пантеры». Потом зачадила и третья. И тут у фашистов не выдерживают нервы. Боясь одиночества и ближнего боя, «тигр» попятился в лощину.

— Уполз, гад! — торжествует Лунев.

И почти в тот же момент в наушниках раздается голос:

— Подбили «тигра», товарищ капитан!

— Как — подбили? — удивляется Лунев. — Скрылся же он, сам видел…

— Да нет, дымит вовсю.

— Кто докладывает? — догадывается спросить командир полка.

— Капитан Перепелкин…

— Ах, вот это где! Спасибо! Молодцы! — благодарит самоходчиков Лунев. И тут же добавляет: — Скоро будем у вас.

Группа самоходок, которую возглавлял заместитель командира полка капитан Перепелкин, была придана 25-й танковой бригаде. Она-то первой в полку и уничтожила фашистский T-VI, А для нас было очень важно показать людям, что «тигры», как и другие вражеские танки, уязвимы. Правда, еще до участия в боях мы, используя схемы и фотографии, рассказывали самоходчикам, куда нужно стрелять, чтобы поразить этот танк. И вот теперь у нас рождался уже свой опыт борьбы с хвалеными «тиграми», и его нужно было как можно быстрее распространить среди бойцов. Поэтому, не теряя ни минуты, мы с Луневым направились туда, где был подожжен фашистский монстр.

Когда прибыли в район действий группы Перепелкина, бой уже переместился на запад. Наши танки и самоходки примерно на полкилометра ушли вперед от подбитого «тигра».

Все еще продолжая чадить, он теперь выглядел совершенно беспомощным. Длинный ствол пушки склонился почти до самой земли. С массивной башни свисали лохмотьями клочья полуобгоревшей краски. Одна из гусениц, видимо после удара снаряда, распласталась по земле. Рядом валялись трупы фашистов в черном обмундировании с эсэсовскими знаками различия на рукавах. Это были члены экипажа «тигра». Когда танк загорелся, они пытались оставить его, но тут их настигла пулеметная очередь.

— Надо немедленно довести до всех самоходчиков, кто и как подбил этот танк, — сказал довольный осмотром Лунев. И, минуту поразмыслив, добавил: — Возьми это на себя, комиссар.

Не прошло и четверти часа, как был уничтожен еще один «тигр», но на этот раз наша радость была омрачена. И вот чем. В тот момент, когда мы с капитаном Луневым еще находились у подбитого «тигра», лейтенант В. М. Кубаевский со своим экипажем вел поединок с вражеской противотанковой батареей. Им удалось отвлечь на себя ее огонь, уничтожив при этом две пушки. Но вот вражеский снаряд угодил в корму нашей самоходки. Она загорелась. Ее экипаж, вместо того чтобы спасаться, остался на своих местах. И не просто остался. Вскоре пылающая САУ рванулась вперед, и все услышали в наушниках шлемофонов звонкий голос лейтенанта Кубаевского:

— Идем на таран! Мы идем на таран!!!

В тот момент это уже было ясно всем: самоходка Кубаевского сближалась с «тигром», как раз вышедшим из кустарника во фланг нашей батарее. Вот она врезалась в него, и мощный грохот сдвоенного взрыва перекрыл все остальные звуки боя…

Капитан М. С. Лунев, узнав подробности этого подвига, долго молчал. Потом сказал, обращаясь сразу ко всем собравшимся:

— Это был их не смертный, а звездный час. — И, обращаясь уже ко мне, добавил: — Иван Семенович, выйдем из боя, надо представить их к высшей государственной награде — ордену Ленина. Всех! И Кубаевского, и Меркулова, и Громова, и Суздалова…

Мое мнение было таким же.

* * *

А бой между тем разгорался все сильнее. Танкам тесно на этом клочке земли. Но такая скученность выгодна в первую очередь нам. Ведь в ближнем бою наши снаряды пробивали не только бортовую, но подчас и лобовую броню «тигров». И теперь они горели десятками.

К сожалению, росли потери и с нашей стороны. Вот накренилась набок и застыла на месте подбитая самоходка. Вглядываюсь в номер. По нему определяю, что это машина командира батареи старшего лейтенанта Ковальчука. Приказываю механику-водителю САУ, с экипажем которой теперь действую, замедлить ход, потому что вижу, как от подбитой самоходки к нам бежит боец.

— Комбат убит, — едва сдерживая слезы, докладывает он. — Орудие выведено из строя.

— Где остальные?

— Ушли с автоматами и гранатами вперед.

— Снаряды остались?

— Есть. Штук десять.

— Давайте их сюда.

Но тут вдруг раздался резкий голос нашего наводчика орудия:

— «Тигр» впереди!..

Он выполз из неприметной лощины. А следом за ним показались средние танки T-IV, знакомые мне еще по боям под Лепелем и Москвой. Их броню наша семидесятишестимиллиметровка, конечно, возьмет, а вот «тигра» в лоб — едва ли.

К счастью, мы не одни заметили его. Слева и справа от нас к «тигру» сразу же метнулось несколько трасс бронебойно-зажигательных снарядов. Но тот продолжал идти вперед. Мы, понимая, что наши снаряды тем более не поразят его, перенесли огонь на средние танки. Со второго выстрела удалось поджечь один из них. И тут вдруг «тигр» попятился назад.

Мы даже сразу и не поняли, что произошло, почему сдали нервы у его экипажа. Но вот рядом с нами на высокой скорости пронеслись несколько тридцатьчетверок, и все стало ясно. Т-34 к тому времени уже были оснащены 85-миллиметровой пушкой, в их боекомплекты входили и подкалиберные снаряды. И «тигровая шкура» не выдерживала их попаданий. Тридцатьчетверки с новой пушкой стали подлинной грозой для хваленой гитлеровской техники. Вот и тот «тигр», что недавно так нагло шел на нас, теперь трусливо пятился. Но уйти ему не удалось: у самого края лощины он задымил, так и не успев укрыться в ней.

— Нам бы такие пушки, — заметил по рации Лунев, увидев загоревшийся вражеский танк. — Тогда б горькими слезами плакали все эти «тигры» да «фердинанды».

Забегая вперед, скажу, что новые самоходки с такой пушкой мы вскоре получили. СУ-85 быстро обрела боевую славу. Их тоже как огня стали бояться фашистские танкисты.

Но вернемся к тому бою. Вот мимо нас задним ходом довольно быстро проследовала в тыл горящая самоходка. Остановилась в небольшой лощинке. Прошла минута-вторая, а клубы дыма над ней все не уменьшались. Потом мы заметили вывалившуюся за борт фигуру самоходчика, С земли он поднялся не сразу. Лишь отдышавшись от дыма, встал и, перебирая по гусенице руками, шатаясь, направился к переднему люку. Наклонившись над ним, стал вытаскивать оттуда механика-водителя. Потом уже вдвоем они начали сбивать пламя с горящей машины.

Запрашиваю по рации старшего лейтенанта Дубягу: кто, мол, там горит? Тот отвечает, что это раненые лейтенант Кудрявцев и механик-водитель старшина Васильев вывели из боя свою машину.

— Надо бы помочь ребятам, — добавляет Дубяга, — но мы уже загрузились снарядами и идем в бой.

— Хорошо, давайте вперед. А к Кудрявцеву мы немедленно вышлем медиков.

Тут еще над одной нашей самоходкой нависла беда. Вражеским снарядом перебило гусеницу у машины лейтенанта Ерина. Казалось, еще мгновение — и фашисты подожгут неподвижную установку. Ей ведь и огрызаться трудно. САУ не танк, башню не развернешь, так что сектор обстрела ограничен. Заходи смело сбоку и расстреливай такую самоходку.

— Ерин! Ерин! — вызывал Лунев командира экипажа машины, оказавшейся в опасности. Но тот почему-то не отвечал. Неужели погиб? Или рацию разбило?

В это время открылись люки самоходки и из них начали вылетать дымовые шашки. Через несколько секунд поврежденную машину окутала густая серая завеса.

— Все понятно, — облегченно вздохнул командир полка, — теперь, не рискуя, можно и гусеницу натянуть. Молодец, Ерин, не растерялся.

Почти в любом бою бывает хоть короткая, но все-таки передышка. В этом же никаких пауз не было. Наши и фашистские танки и САУ накатывались друг на друга волнами. Те, что вступили в бой первыми и еще уцелели, продолжали вести схватку. А на помощь им спешили с той и с другой стороны новые силы. Четкие боевые порядки отсутствовали, сражение разбилось на множество очагов. Тут удара можно было ждать не только спереди, но и с любого фланга и даже с тыла.

В этих условиях велика была роль и значение командиров мелких подразделений. От их личного примера и умения не растеряться в сложной обстановке, четко командовать подчиненными зависело многое. Успех предопределялся также храбростью, стойкостью, мужеством и выдержкой каждого отдельного бойца. И вот по этим-то качествам, по силе веры в неизбежную победу наши воины значительно превосходили противника. В конечном счете, они сыграли важную роль в исходе первого дня сражения. Мы вышли из него победителями, уничтожив только за 12 июля около 400 фашистских танков и более 10 тысяч вражеских солдат и офицеров.

К вечеру сражение начало затухать. Скрылись в лощинах, уползли в тыл уцелевшие танки противника. Смолк непрерывный грохот орудий. На поле боя догорали подбитые машины. Над землей тянулись по ветру черные шлейфы дыма. Изредка, правда, еще раздавались одинокие хлопки вражеских пушек, и на месте недавнего сражения с грохотом рвались снаряды. Но это был уже не прицельный огонь. Гитлеровцы просто вымещали свою злобу за поражение. А вскоре и этот редкий огонь прекратился.

Поле сражения осталось за нами. Более того, наш 29-й танковый корпус на полтора километра продвинулся вперед.

И это было в данной ситуации немало. Главное же — мы выстояли, не отступили. Доказали, что можем бить врага не только зимой, но и летом. И бить по-настоящему.

К сожалению, 12 июля мы тоже понесли весьма ощутимые потери. Из строя вышло около трети самоходок полка. Получив ранение, выбыли на лечение старший лейтенант И. С. Галкин, лейтенанты В. Н. Кудрявцев, К. А. Абрамов, Э. С. Ципурский… Глубокой болью отозвалась в наших сердцах гибель командира одной из батарей старшего лейтенанта Н. Е. Ковальчука, лейтенантов В. М. Кубаевского, И. К. Гурского, многих механиков-водителей, наводчиков я орудийных номеров. Мы похоронили павших на краю пшеничного поля, дав клятву жестоко отомстить фашистам за их героическую смерть.

* * *

Бой затих. Но нам в тот поздний вечер предстояло решить еще немало вопросов. И главный из них — во что бы то ни стало пополниться боеприпасами и горючим. Во что бы то ни стало! Но как это сделать, когда направленные нами еще накануне за снарядами, горючим и смазочными материалами (ГСМ) автомашины где-то затерялись, а быть может, даже попали под бомбежку. Во всяком случае, их до сих пор нет. А выяснить, где они, никак не удается.

Доложили о создавшейся ситуации командиру корпуса. Генерал Кириченко в ответ строго отчитал нас и пообещал поступить с нами по законам военного времени, если к пяти часам утра машины не будут пополнены боеприпасами и заправлены горючим.

Комкора мы понимали. Действительно, виноваты сами: вовремя не позаботились о надежной связи с группой обеспечения, потому и получилась такая неувязка.

Но что же делать, какой найти выход? Ведь утром снова предстоит идти в бой. А К нему надо подготовиться всесторонне. Нет сомнений, что он будет жестоким.

— Разрешите мне выехать на поиски боеприпасов и горючего, — предлагаю я командиру полка.

— Хорошо, — подумав, соглашается Лунев. — Езжай. А я тут пока с командирами батарей займусь.

— А мне, — поднялся старший лейтенант В. А. Сапунов, — разрешите идти в подразделения. Постараюсь сработать и за замполита, и за себя, расскажу людям об отличившихся в бою, о том, как «тигров» бить надо. О лейтенанте Кубаевском, о его героическом экипаже…

Так и порешили. А спустя четверть часа я уже мчался на «виллисе» в корпусные тылы.

Отъехав километров десять от расположения полка, встретил колонну машин. Не наших, из какой-то другой части. Все же приказал шоферу просигналить. Колонна не остановилась, пошла мимо. В конце ее увидел несколько топливозаправщиков. Дал команду водителю:

— Разворачивайся! Догоняй первую машину!

Поравнявшись с головой колонны, снова настойчиво сигналим. Наконец первая машина остановилась. Хлопнув дверцей кабины, из нее выскочил капитан. Кидаюсь к нему:

— Куда едете?

— Может, еще спросите, что везем? — вопросом на вопрос отвечает капитан.

— Если снаряды, то скажите. Вот так нужны! — провожу ребром ладони по горлу.

— А кому они не нужны?! — невозмутимо парирует капитан.

— Нам, браток, нужнее всех, — говорю ему. — Ведь на самом острие стоим. Слышал, наверное, как тут днем грохотало?

— Ну еще бы! Грохотало знатно. Но вы, говорят, все-таки выстояли.

— Сегодня выстояли, а завтра, если не достанем снарядов, покатимся. Фашистские танки такой лавиной прут, что без снарядов…

— Да не могу ж я, не могу их дать! — настаивал капитан. — Права не имею.

— Права не имеешь?! — повышая голос, подступаю к нему. — Тогда езжай. Но только учти: я с этого места не сойду. И еще запомни: завтра из-за тебя люди погибнут, много наших людей…

Мы стояли с капитаном перед самым радиатором машины. Лицо офицера явно выражало замешательство.

— Нехорошо получается, майор, — словно уговаривая меня, неуверенно произнес он. — К чему с больной головы на здоровую валить? Ваши-то машины где? Почему вовремя не позаботились?

— Да так уж. вышло: машины послали, но черт знает где они теперь. А время не ждет… Да и что я скажу людям? Нет, мол, снарядов — увезли туда, где завтра фашисты не пойдут. А вы, мол, можете с голыми руками идти на «тигров».

— Ни к чему все это, майор. Что я, сам ничего не смыслю? — отмахнулся капитан. И, понизив голос, спросил:

— А откуда тебе известно, что у нас гитлеровцы пока не пойдут?

— Не должны, — как можно увереннее ответил я. — По всем расчетам, не должны. Тут у них главное направление удара.

Сняв фуражку, капитан задумчиво почесал затылок. Наконец сказал:

— Есть тут у меня, правда, кой-какой запасец. И снарядов, и топлива. Отдам его, пожалуй, вам…

— Вот спасибо, дружище! — радостно благодарю я его, И спешу заверить: — Как только приедет наша колонна, сразу долг возвратим, не сомневайся.

— Ну, тогда по рукам, — заключает капитан. — Пиши, майор, расписку. Да, вот еще что… Покажи-ка свои документы. Для порядка. Да и вообще…

Пока капитан внимательно изучает мои документы, я пишу расписку. И вот от колонны отделяются несколько машин и следуют за нашим «виллисом».

В полку нас уже ждали. Увидев грузовики с боеприпасами и топливозаправщики, Сапунов первым бросается ко мне.

— Вот спасибо, товарищ майор! — обрадованно говорит он. — А то тут уже люди волнуются. Да я и сам понимаю, какая может быть агитация, когда снарядов нет. А теперь совсем другой разговор будет.

Вместе с командиром полка связываемся со штабом корпуса, докладываем, что с горючим и боеприпасами у нас все в порядке. И сразу же спадает нервное напряжение. Забираюсь в одну из самоходок и моментально забываюсь глубоким сном, словно проваливаюсь в какую-то бездну…

Но долго спать не пришлось. С первыми же лучами солнца нас разбудили душераздирающий вой, грохот. Это налетела вражеская авиация. Значит, надо вот-вот ждать очередного наступления.

И действительно, скоро на нас снова полезли «тигры», «фердинанды», «пантеры». Но теперь бой складывался несколько иначе. Впереди нас уже успела окопаться наша пехота. Огнем из пулеметов и автоматов она уверенно отсекла вражеских автоматчиков от танков, а те без их сопровождения не осмелились идти дальше.

Правда, в течение дня вражеские атаки повторялись то в одном, то в другом месте. Гитлеровцы упорно нащупывали слабые звенья в советской обороне. Но их, к счастью, не было. Наши подходившие части создали для врага непреодолимый заслон.

В последующие несколько дней фашисты предприняли еще целый ряд атак. И снова не добились успеха. Однако бои шли тяжелые, и мы тоже несли потери. Особенно горькой для полка была гибель командира 3-й батареи старшего лейтенанта Николая Алексеевича Дубяги. Это был талантливый командир и замечательный человек. Не случайно именно его батарея была лучшей в полку. И вот теперь Николая Алексеевича не стало…

А между тем к нам все подходили и подходили свежие части. Уже было ясно: такие силы накапливаются не для обороны. К тому же в 5-й армии побывал представитель Ставки — первый заместитель Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. А это значило многое. Ведь не только мы, но даже фашисты знали (не случайно они следили за тем, где появится наш прославленный полководец), что просто так Г. К. Жуков в войска не приезжает.

Чувствуя приближение большого наступления, мы очень тщательно готовились к нему. И мне, и старшему лейтенанту Сапунову приходилось целыми днями бывать непосредственно в батареях. Мы рассказывали личному составу о наиболее отличившихся в боях самоходчиках, стремились сделать их опыт борьбы с тяжелыми танками врага достоянием каждого бойца и командира. Но этим не ограничивались. Столь же подробно говорили о подвигах воинов из других частей, чей опыт также можно было взять на вооружение.

Однажды утром мне передали конверт. В нем оказалась записка от Н. Т. Усатого. Николай Трофимович сообщал, что собирается приехать к нам с ансамблем, но боится, как бы события не повернулись так, что его артисты отстанут от нас. Это был явный намек на предстоящее наше наступление.

Записка кончалась словами: «Прихватил я тут в одном месте любопытнейшую листовку о герое. Может, тебе пригодится. Желаю и вашим самоходчикам вот так же умело бить фашистов».

Развертываю листовку, вижу как будто знакомое лицо. Возможно, и в самом деле нам когда-то приходилось встречаться. Но когда и где? Не могу вспомнить. Начал читать.

Вольдемар Шаландин — это ему посвящалась листовка — учился, оказывается, в Ташкентском танковом училище как раз в то время, когда мы с Н. Т. Усатым были на курсах усовершенствования политсостава. Мне же, как участнику обороны Москвы, не раз приходилось выступать перед курсантами-танкистами, отвечать на их многочисленные вопросы. Вот тогда-то, наверное, и врезалось в память это лицо…

А подвиг лейтенант Шаландин и его экипаж совершили в первый же день вражеского наступления под Курском. Было это в районе деревни Яковлево. Кстати, именно там, но только несколько позже доведется действовать и нашим самоходчикам.

Так вот у той деревни экипаж лейтенанта Шаландина в одном только бою уничтожил два фашистских «тигра» и несколько средних танков. И погиб, не отступив ни на шаг. За этот подвиг Вольдемару Шаландину было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Я сразу же направился с этой листовкой в батареи. Рассказ о геройских действиях шаландинцев вызвал у самоходчиков самый живой интерес.

— Вот так и нам надо действовать, — рассуждал наводчик Веденеев. — Выдвинулся из-за укрытия, сделал прицельный выстрел — и тут же сменил позицию.

— Тактика маневрирования для нас самая подходящая, — подтвердил мнение наводчика и командир экипажа лейтенант Козлов.

— Верно, — заметил старшина Овчинников. — Броня-то у нас намного тоньше танковой. Значит, бить врага надо хитростью.

— Так-то оно так, — вставил слово механик-водитель Кислый, всегда, как говорится, обсасывающий любой вопрос со всех сторон. — Но такая тактика больше всего для обороны годится. Мы же к наступлению готовимся, а там другой маневр. Иначе можно и свой бок ненароком под снаряд подставить…

— А ты не подставляй. Нырнул в лощину — гляди в оба. Увидел цель — выдвинулся, поразил. И броском вперед до следующего укрытия. Смотришь, так и до самого Берлина допрыгаешь.

Взрыв хохота покрыл последние слова старшины Овчинникова.

— Эка хватил — до Берлина! — мягко улыбаясь, покрутил головой сержант Вагин.

— А что, товарищи, в словах Овчинникова есть правда. Фашисты, по всему видно, выдыхаются, — как бы подвел итог всей беседы лейтенант Савенко. — Ведь не удалось им летнее наступление. А нам обязательно удастся. Так что погоним мы их, поганцев, до самого Берлина!

Такие беседы партийных и комсомольских активистов, в которых разговоры о подвигах и боевом опыте перемежались с политическими выводами, мы всячески поощряли. При этом усилия командиров и политработников, всех коммунистов направлялись на глубокое разъяснение каждому бойцу изложенного в первомайском (1943 г.) приказе Верховного Главнокомандующего важнейшего требования ЦК партии — закрепить и развить успехи зимней кампании, не отдавать врагу ни пяди отвоеванной земли, проявлять упорство и стойкость в обороне, решительность в наступлении.

И наши бойцы и командиры в полной мере проявляли эти качества. Особенно под Прохоровкой. И все-таки каждый из них горел нетерпением идти вперед, еще беспощаднее громить врага.

Глава восьмая. Перелом

Это произошло как-то незаметно даже для нас самих. Просто в один из июльских дней мы почувствовали, что враг больно уж нерешительно атакует нас, словно бы побаивается. Усилили натиск. И тут фашисты не выдержали: стали отходить — сначала медленно, огрызаясь. На десятки, сотни метров, потом на километры. Но как дорог был нам каждый такой шаг! Ведь мы шли вперед, освобождали родную землю, твердо веря в то, что отныне на нее уже никогда больше не ступит сапог фашиста.

Вместе с 32-й танковой бригадой наш полк атаковал противника на подступах к деревне Большие Маячки. Нам удалось с ходу сбить его с занимаемых позиций. Но в глубине вражеской обороны завязался жестокий бой. Продолжался он долго и стоил нам нескольких самоходок.

В том бою особенно отличился экипаж лейтенанта Савенко. Его самоходка при выполнении обходного маневра для удара по бортам перешедших в контратаку фашистских танков внезапно встретилась с «тигром». Хорошо еще, что Савенко успел заметить неподалеку овражек. Туда-то по команде лейтенанта и нырнула самоходка. Остановилась. Савенко поднялся в люке и начал наблюдать. Ему было отлично видно, как на какое-то время «тигр» тоже замер на месте, словно бы вынюхивая, куда это вдруг исчезла уже маячившая в прицеле советская самоходная артиллерийская установка. И тут же, набирая скорость, двинулся прямо к оврагу, где укрылась машина Савенко.

— Врешь, нас так просто не возьмешь! — зло выкрикнул лейтенант и приказал своему механику-водителю: — Жми вправо, по оврагу.

Проскочили метров двести, снова остановились. Развернулись. «Тигр» уже проползал стороной, подставив борт.

— Давай наверх! — скомандовал Савенко.

Механик-водитель быстро вывел машину из оврага. И тут лейтенант с близкого расстояния влепил в борт «тигра» снаряд. Тот задымил, но еще продолжал идти вперед. Грохнул второй выстрел. Теперь снаряд разбил, видимо, топливный бак. Горючее расплескалось по танку, и он запылал уже как костер.

Вдохновленные успехом, самоходчики устремились вперед. Неожиданно для противника они ворвались с фланга на позиции фашистских противотанкистов. Посеяли там панику, разметали прислугу, вдавили в землю орудия. Двигаясь дальше, наткнулись на минометную батарею. Ее постигла та же участь.

Наверное, этот дерзкий рейд продолжался бы и дальше. Но мы, понимая, что фашисты вот-вот опомнятся и тогда не миновать беды, приказали по рации Савенко присоединиться к основным силам. Лейтенант выполнил этот приказ. Мы с Луневым, находясь в это время на НП комкора, облегченно вздохнули.

Отступая, фашисты нет-нет да и переходили в контратаки. Так, например, сильный артиллерийский огонь и удар довольно многочисленной группы вражеских танков вскоре приостановили наступление наших подразделений на правом фланге 32-й бригады.

— Лунев, — приказал генерал Кириченко, — срочно перебросьте туда батарею самоходок.

Командир полка взял в руку микрофон, но связи почему-то не было. Чертыхнувшись, Лунев побежал к «виллису». Я с его адъютантом бросился следом. И вот уже наша машина, лавируя среди воронок от бомб и снарядов, понеслась по полю.

У первой же самоходки выскакиваем из «виллиса». Лунев, вооружившись гаечным ключом, стучит по броне. А я решаю посмотреть, что же происходит впереди. Но едва вышел из-за самоходки, как метрах в десяти вздыбилась земля, острая боль обожгла руку.

— Что с вами? — подбежал ко мне адъютант командира, увидев кровь на рукаве моей гимнастерки.

— Да вот с рукой… — морщась, отвечаю ему. Пытаюсь ее поднять, но не хватает сил.

— Скорее с ним в медсанбат! — приказывает адъютанту соскочивший с самоходки командир полка. — Я остаюсь здесь, поведу людей в бой.

Ранение, к счастью, оказалось неопасным. Но я все же около десяти дней пробыл в медсанбате. И все это время ругал себя за неосторожность, за то, что в такую горячую, боевую пору выбыл из строя. Одно успокаивало: дела в полку шли неплохо. В тот несчастливый для меня день Лунев успешно справился с задачей, поставленной командиром корпуса. Под его командой самоходчики быстро переместились на правый фланг 32-й танковой бригады и вместе с подоспевшей ротой тридцатьчетверок уничтожили несколько «тигров». Одного из них записал на свой личный счет М. С. Лунев. Контратака фашистов захлебнулась.

Однажды, когда я еще находился в медсанбате, ко мне приехал старший лейтенант Сапунов. Пояснил, смущенно и в то же время радостно улыбаясь:

— Мы только что вышли из боя. Вот и выкроил полчасика, чтобы тебя навестить.

— Спасибо! — говорю ему. — Ну, как там у нас?

— Да все вроде бы в порядке, — отвечает Сапунов. — Воюем. Чувствуем, большие события назревают. По всему видно, предстоит решающее наступление.

— Кто это тебе сказал? — насторожился я.

— Пока никто. Сам вижу, — спокойно говорит старший лейтенант. — Не зря же многие части отводят для пополнения. Так что торопись, Иван Семенович, а то отстанешь от полка…

«Как бы в самом деле, — подумалось мне, — не отстать от своих». Как только Сапунов ушел, я бросился к врачам. Попросил выписать меня. Те сначала ни в какую: рана, мол, есть рана, всякое может случиться, так что побудьте-ка, товарищ майор, у нас еще хотя бы недельку. Но потом все же уступили.

1 августа я снова вернулся в полк. Там действительно уже полным ходом шла подготовка к большому наступлению. Нас почти до штата пополнили самоходками. Созданы были запасы горючего и боеприпасов. В строй влились новички, многие из которых еще не бывали в боях. Сейчас с ними шла соответствующая работа. Так, например, как раз в те минуты старший лейтенант Сапунов проводил встречу прибывших воинов с отличившимися в последних боях.

— Вон в том домике они собрались, — показывая в окно, сказал Лунев.

Мне, естественно, не терпелось узнать, что же собой представляет прибывшее в полк пополнение, какое у этих бойцов настроение. И потому, не теряя времени, я направился в указанный Луневым домик.

Еще с улицы услышал там веселый хохот. Тихо, чтобы не помешать, открываю дверь. Вижу: перед собравшимися выступает лейтенант Петренко. Встречаю взгляд приподнявшегося с места Сапунова, рукой сигналю ему, чтобы не подавал команды.

В домике необычно большие окна. На фоне одного из них как-то непривычно просматривается Петренко. Дело в том, что раньше он мне казался чуть-чуть грузноватым. А тут, на свету, вырисовывается его удивительно гибкая, подвижная фигура. Лицо у лейтенанта совсем еще юное; над верхней губой только-только пробивается темный пушок. Рассказ он ведет искренне, не скрывая ни радости от удачи в бою, ни своих промахов.

— Подсобили мы нашей пехоте: дзот вражеский на ее пути разметали, — вспоминал Петренко. — И такая тут меня радость охватила: слабак, мол, он, фашист, давить его можно запросто. Думаю так, а сам поле боя оглядываю, кого бы следующего на прицел взять. И вдруг аж сердце похолодело…

Петренко сделал паузу, видно переживая заново тот смертельно опасный для него момент. А ситуация тогда в самом деле была критической. Я уже слышал в свое время о ней и знаю, что Петренко увидел совсем рядом… противотанковое орудие. Ствол пушки медленно поднимался. Потом, вздрогнув, замер, будто уставился прямо в самоходку.

— Ты чего медлишь?! — крикнул тогда Петренко наводчику. — Стреляй!

Тот выстрелил, но промазал. И лишь вторым снарядом опередил вражеский расчет…

— Вот так-то, братцы, бывает в бою, — заключил Петренко. — Не прост он, фашист, может так и к тебе подкрасться… Но бить его можно. И главное — нужно! Сколько ж можно терпеть эту гадину на нашей земле?!

— А мы и не думаем терпеть, — бросил реплику стоявший у окна высокий плечистый боец. — Не для того на фронт рвались.

— Это правильно! — Старший лейтенант Сапунов встал из-за стола. — Врага надо гнать. И наша армия гонит его. Пятятся фашисты под Орлом. И здесь отступили. Их силы иссякают. Наступает время решительных боевых действий. И наш путь отныне пойдет на запад. Только на запад! Но будет он очень трудным.

Далее Сапунов на ярких примерах показал, как необходимы в борьбе с гитлеровскими оккупантами военные знания, тот боевой опыт, который накопили ветераны полка, как важна верность боевым традициям, заложенным ими.

Говорил обо всем убедительно, страстно, и это произвело на новичков громадное впечатление.

По крайней мере, чувствовалось, что они загорались стремлением держать в бою равнение на ветеранов полка и их подвиги. А по этому настроению, по репликам и беглому разговору с некоторыми молодыми бойцами уже после беседы у меня сложилось очень хорошее впечатление о новом пополнении.

— Они действительно отличные люди, — подтвердил мое мнение Сапунов. — Главное — дух у них боевой. А прибавится еще знаний, опыта, и тогда вряд ли фашистам устоять перед такими орлами.

* * *

На следующий день нас с Луневым вызвал командир корпуса. Генерал был чем-то чрезвычайно озабочен, а поэтому и немногословен. Он коротко поставил перед полком задачу совершить, как он выразился, с началом событий марш в район Козьмодемьянск, Степное. Нам очень хотелось уточнить, какой смысл он вложил в слова «с началом событий», но мы так и не решились на это. А может быть, не спросили потому, что и без уточнений уже было ясно: ожидаемое наступление вот-вот начнется.

Не помню, каким было утро 3 августа: солнечным или пасмурным. Да, наверное, тогда и невозможно было это определить. Тот трехчасовой несмолкаемый грохот, с которого начался день, ни с чем нельзя было сравнить. Буквально после первого же залпа сотен орудий пелена гари и дыма непроницаемо повисла над степью. Казалось, вся земля горела и содрогалась под мощными ударами артиллерии и взрывами авиабомб.

— Поддайте, еще поддайте! — азартно выкрикивал кто-то из рядом стоявших самоходчиков, видя, как огненные стрелы «катюш» то и дело проносятся над нами.

А когда там, далеко впереди, взрывы раздавались особенно мощно, другой боец, украинец, радостно комментировал:

— От це дило. Гарно бьют хлопци. Так им и надо, поганюкам.

А нам, самоходчикам, предстояло выполнить довольно сложное задание. В последний момент комкор все же уточнил его. После этой артподготовки и начала наступления наших войск на Белгород враг мог нанести несколько отвлекающих танковых ударов. Один из них был возможен в районе Козьмодемьянск, Степное. Его-то и предстояло отразить нашему полку. И сделать это самостоятельно, своими силами. Правда, нам придавалась батарея 85-миллиметровых противотанковых пушек.

Совершив марш, мы прибыли в назначенный район. И сразу же начали оборудовать позиции у высоты с отметкой 240,5. Перед началом работ мне удалось на несколько минут собрать партийных и комсомольских активистов. Каждому из них я дал конкретное поручение, призвал неустанно разъяснять бойцам, насколько важно на случай отражения атаки танков противника ведение инженерных работ, просил показывать в этом деле личный пример. И активисты не подкачали: трудились, что называется, за двоих, а то и за троих. А в тех условиях это было важнее любого призывного слова.

К утру 4 августа у нас уже все было готово к отражению возможного удара противника. Весь день прошел в тревожном ожидании. Но фашистские танки на этом участке почему-то не пошли.

— Ждите сегодня, — сообщили нам утром 5 августа из штаба корпуса. — Наверняка полезут.

Действительно, все как будто бы предвещало вражескую атаку. Противник произвел огневой налет. Мы сумели засечь немало его огневых точек и даже несколько наблюдательных пунктов, отвечать на огонь не стали — ждали, когда пойдут на нас танки. Но миновал час, второй, а они так и не появились. Тогда по приказу командира полка несколько самоходок открыли огонь по засеченным огневым точкам врага. Но, повторяю, всего лишь несколько. Мы не хотели показывать противнику всей нашей силы. Пусть думает, что оборону у высоты заняла всего лишь какая-то батарея САУ.

Но и этот довольно ограниченный огонь пришелся фашистам не по вкусу. Они стали огрызаться. В завязавшейся перестрелке получил серьезное ранение майор Кобрисев, наш начальник штаба. Обидно! Еще и боя-то не было, а у нас уже вышел из строя очень грамотный, уважаемый всеми офицер.

Вместе с Луневым долго ломали голову: кто же может заменить Кобрисева? В конце концов сошлись на том, что наиболее подходящая кандидатура — капитан С. Н. Ступак. Он-то и принял должность начальника штаба полка.

А танки так и не пошли на нас и в этот день. Почему? Причина выяснилась только вечером. В траншею, где я как раз проводил беседу с молодым пополнением, прибежал связист.

— Вас к телефону, товарищ майор, — сообщил он.

Смотрю на него, вижу: улыбается чему-то, что-то еще хочет сообщить мне, но не решается.

— Кто звонит? — спрашиваю его.

— Начальник политотдела корпуса, — докладывает уже на ходу боец. — Но я сначала не с ним говорил. Связист на том конце провода новостью поделился: наши Белгород взяли. А вот правда ли это — не знаю.

Беру трубку и слышу знакомый голос Петра Алексеевича.

— Поздравляю вас, Иван Семенович, — с нескрываемой радостью говорит Соловьев. — Белгород и Орел — наши! В Москве сегодня салют. Немедленно готовьте митинг, если есть, конечно, для этого возможность…

Возможность есть! Фашисты совсем притихли, даже беспокоящий огонь не ведут. Так что собрать людей можно, что я и делаю немедленно.

— Дорогие товарищи! Боевые друзья! — обращаюсь к тесно сгрудившимся около одной из машин бойцам и командирам. — Только что получена радостная весть: наши войска освободили Орел и Белгород!

— Ура! Ура! — громко, вкладывая в этот клич всю свою радость, отозвались самоходчики. В воздух полетели пилотки, шлемофоны. Кого-то тут же принялись качать.

Чтобы перекрыть возникший шум, набираю в грудь побольше воздуха и кричу:

— Но есть и еще одна новость!..

Сразу все стихло. Люди буквально застыли. И тогда я торжественно продолжаю:

— Сегодня в столице нашей Родины — Москве прозвучит артиллерийский салют в честь тех, кто освободил Орел и Белгород, кто выдержал бешеный натиск врага на Курской дуге! А значит, и в нашу честь, товарищи!

И опять над степью загремело мощно русское «Ура!». Но потом вдруг наступило какое-то непонятное замешательство.

— Что там? — спросил с возвышения, служившего трибуной, Лунев.

— Да вот тут человек дело одно предлагает, — раздался чей-то голос. — Может быть, и нам салютнуть? По фашистам.

Командир полка взглянул на меня и, поняв, что это предложение мной не одобряется, как можно строже сказал:

— Нельзя, товарищи. Снаряды надо беречь.

— Оно и правильно, — вставил слово лейтенант Савенко. — Не стоит, братцы, салютовать. Хватит с фашистов и нашего «Ура!». Они и так небось от него медвежьей болезнью заболели. Думают, как бы до Днепра драпануть. Но мы им и там не дадим отмыться от…

Взрыв хохота покрыл слова лейтенанта. Минуты три люди никак не могли угомониться. Но наконец затихли, и мы продолжили митинг. Говорили в тот вечер горячо, с подъемом. И майор — ему на днях было присвоено это звание — Лунев, и лейтенант Козлов, и сержант Дьяченко, и другие выступавшие. Каждый клялся еще яростнее бить врага, проявлять в бою отвагу и мужество.

…А «тигры» на нас все же пошли. Ранним утром 6 августа они появились у нашей высотки. Шли, набрав приличную скорость, видимо намереваясь с ходу перевалить через нее.

— Вот ошалелые, — не сдержался капитан Ступак. — Идут без опаски. Дороги перепутали, что ли?

Лунев дал команду батарее 85-миллиметровых пушек открыть огонь, отвлечь на себя противника. А тем временем две наши самоходки выдвинулись во фланг «тиграм». И когда те приблизились, открыли по ним огонь. Это было настолько неожиданно для фашистов, что они на какое-то время растерялись, замешкались. А когда все-таки сообразили, откуда гремят выстрелы самоходок, два «тигра» уже полыхали яркими кострами. Вскоре и противотанкисты подбили еще одного, а остальные, пустив наугад несколько снарядов, отошли.

А потом был бой у небольшого населенного пункта Сухины. Там мы, солидно потрепав гитлеровцев, сами тоже понесли значительные потери в технике. Сил у нас осталось маловато. Поэтому наш полк вскоре отвели во второй эшелон для ремонта боевой техники и пополнения.

* * *

Почти два месяца простояли мы в деревне Великий Тростянец. И все это время напряженно занимались. На первом плане была, естественно, забота о подготовке механиков-водителей и наводчиков. Каждую неделю мы выезжали на полигон и танкодром. Всем механикам-водителям подготовили замену. И это вполне понятно: как показали бои, с выходом из строя механика-водителя экипаж часто оказывался в очень сложном положении.

Полным ходом шла и политическая учеба. И тут хочется сказать, что особый интерес бойцы и командиры проявляли к изучению истории ВКП(б). Ведь все они отлично понимали, какую огромную роль сыграла наша партия в организации отпора фашистам, сознавали, что никакой другой партии это было бы просто не под силу. Вместе с тем все видели, какие беспримерные стойкость и отвагу проявляют в бою коммунисты, как бесстрашно идут они в самое пекло, нередко на верную гибель, если этого требует обстановка. Потому и росло у людей стремление как можно глубже познать историю нашей марксистско-ленинской партии, обладавшей такой исполинской силой, наделившей этой силой тех, кто носит у сердца партийный билет. И мы, политработники, старались в полной мере удовлетворить эти запросы бойцов и командиров.

Большое внимание уделялось и разъяснению приказов Верховного Главнокомандующего. Они появлялись тогда довольно часто и по самым радостным поводам: наша армия одерживала все больше побед. С особым интересом и нескрываемой гордостью знакомились самоходчики с приказами Верховного Главнокомандующего, в которых отмечались славные дела нашего фронта, армии и корпуса. В их числе — приказы по случаю освобождения городов Харьков и Сумы.

Не забывали мы и о популяризации подвигов героев, воспитывая на них личный состав полка. Так, когда мы еще стояли в Великом Тростянце, нам доставили листовку. В ней рассказывалось о Леониде Татаринове. Первый раз этот отважный коммунист отличился еще в бою под Прохоровкой. Тогда его экипаж уничтожил четыре вражеских танка, две пушки, два бронетранспортера и несколько десятков гитлеровцев.

А спустя совсем немного времени Татаринов совершил новый подвиг. Возглавляемый им экипаж не дрогнул перед численно превосходящим противником, а, смело вступив в бой, подбил два танка, два броневика и одну пушку.

И еще один бой Леонида Татарннова. Последний. Тогда на наших танкистов насели такие силы фашистов, что, казалось, ничто не сможет остановить их победного шествия. Но коммунист Татаринов и его боевые товарищи и на этот раз не отступили ни на шаг. Метким огнем советский экипаж вскоре поджег танк врага. Потом такая же участь постигла второй танк, третий… Но тут вражеский снаряд угодил в машину Татаринова, перебил ей гусеницу. Она застыла на месте. А по полю по-прежнему шли вперед фашистские танки, маячили фигуры автоматчиков…

Экипажу можно было бы покинуть танк, спастись, тем более что вторым попаданием вывело из строя танковое орудие. Но не таков был коммунист Татаринов. Приказав механику-водителю и другим членам экипажа устранять неисправность, чтобы вывести покалеченную машину из боя, лейтенант один встал у брошенного врагом орудия. И еще пять танков запылали от его метких выстрелов, навсегда замолчали два противотанковых орудия врага.

Это еще больше взбесило фашистов. Теперь они сосредоточили весь свой огонь на маленьком клочке земли, откуда вела меткую стрельбу ими же оставленная пушка. Тогда осколок снаряда и сразил коммуниста Татаринова…

Экземпляры листовки о подвиге Леонида Татаринова мы раздали всем активистам с наказом довести ее содержание до каждого бойца и командира в полку. Ведь лейтенант Татаринов первым в нашей армии стал Героем Советского Союза. Поэтому вскоре мы начали изучать его боевой опыт даже на занятиях.

В период нахождения на переформировании случилось и еще одно событие, радостное в первую очередь лично для меня. Как-то в один из августовских дней к дому, где размещался штаб нашего полка, подъехала крытая машина. И тотчас же из комнаты дежурного послышался очень знакомый голос:

— Принимайте гостей. Где майор Лыков?

«Нет, — думаю, — ошибки быть не может. Это его голос». Выскакиваю в коридор и почти нос к носу сталкиваюсь с Николаем Трофимовичем Усатым. Мы обнялись, расцеловались.

— Как рука? — это было первое, что спросил Усатый.

Такое внимание с его стороны очень тронуло меня. И, чувствуя перед ним некоторую неловкость оттого, что в последнее время почти ничего не сообщал о себе, все же спрашиваю:

— А ты откуда знаешь?

— О друге, да и не знать?! — сказал, улыбаясь, Николай. — Мне, между прочим, о тебе все как есть известно. Порой даже больше, чем ты сам о себе знаешь. Вот и в тот день мне сразу же сообщили о твоем ранении. Поначалу напугали. Сказали: ранен тяжело, надолго, видимо, вышел из строя. Я, конечно, сразу же собрался ехать к тебе. Но удалось уточнить, что ранение-то не настолько серьезное, как мне описали. Так оно, видно, и есть. Сегодня почувствовал, что обнимал ты меня прямо-таки по-медвежьи. Значит, все в порядке.

— Да, конечно, — подтверждаю его слова и тут же стараюсь перевести разговор на другое.

Николай Трофимович коротко рассказывает мне о последних боях 5-й армии. Затем мы бегло обмениваемся известиями о наших общих знакомых.

— Что ж это мы разболтались! — вдруг спохватился Усатый. — У нас ведь для этого вечер есть. А сейчас людей надо разместить, к концерту приготовиться…

Подумалось: «А ведь я веду себя не очень-то гостеприимно. Даже не спросил Николая, ел ли он сегодня, в чем ему нужно помочь». И все оттого, что несказанно обрадовался встрече, обо всем на свете забыл. И вот только последние слова друга вернули меня к действительности.

— Извини, Николай, — говорю ему. — Давно ведь не виделись. Хотелось побольше узнать, вот и заговорились. Но ты не обижайся, сейчас всем активом тебе поможем.

Подготовка к концерту оказалась не столь уж и сложной. Как только артисты поднялись на наскоро сооруженную сцену, самоходчики встретили их дружными аплодисментами. Выждав, баянисты взяли аккорд, и полилась мелодия «Песни о Родине». И почувствовалось: каждый из слушателей сразу же мыслями унесся к своему родному городу или дорогой его сердцу деревне, к знакомым с детства лесам и рекам, вспомнил, как легко и привольно дышалось, как прекрасно жилось там, пока не ступил на нашу землю сапог фашистского оккупанта. Вглядываясь в лица бойцов и командиров, я видел, как у некоторых из них плотно, до боли, сжимались зубы, а на скулах ходили тугие желваки. И нетрудно было угадать в них уроженцев тех мест, где еще бесчинствовали гитлеровские убийцы и грабители. Ведь среди нас было много белорусов и украинцев. Для них высшим желанием стало дойти до родных мест, вышвырнуть оттуда фашистов и гнать их, гнать на запад.

Затихла песня. На какое-то время наступило полнейшее безмолвие. Но вот раздались первые хлопки. Сначала недружные. А потом все, словно очнувшись от своих раздумий, начали бурно аплодировать артистам.

Программа у ансамбля оказалась очень интересной. Поэтому почти каждый номер исполнялся на бис. Но особое оживление вызвали все-таки выступления ведущих. Один из них — высокий, худой, белобрысый — очень хорошо владел своим лицом. Он изображал то пленного фашиста, то крикливого, бесноватого Гитлера, то колченогого Геббельса. Другой — тоже высокий, но поплечистее и покрепче — устраивал своего рода судилище над теми, кого играл напарник. И о каждой его репризой слушатели взрывались хохотом.

— Так его, так, — поддерживали бойцы. — Шпарь покрепче!

А перед окончанием концерта оба ведущих, накинув на себя расписные, яркие платочки и пристукивая каблуками, исполнили задорные русские частушки. Они пели о том, как Гитлер на тульский чай нацелился, да «зря, дурень, позарился — кипятком ошпарился». Пели о Волге-матушке, где фашистские солдаты «крест с могилою нашли», и о том, что после Курска «нынче немец начал драпать, как не драпал никогда». И каждая такая частушка вызывала у наших бойцов и командиров возгласы одобрения, долгие аплодисменты.

* * *

Обсуждая концертные номера и весело копируя ведущих, самоходчики расходились по батареям. А мы направились на ужин. Подкрепившись, зашли в мою комнату. И здесь Николай Трофимович начал, как говорится, изливать мне свою душу.

— Завидую я тебе, — признался он. — Скоро снова будешь громить фашистов. А тут, как ни бьешься, никуда не вырвешься…

— Ничего, — постарался я утешить его, — мы и за тебя, и за твоих ребят будем бить врага. Видел, наверное, как загорелись сегодня люди? А их реплики о готовности идти в бой, мстить фашистам слышал? Тут, конечно, и наша работа есть. Но и твои артисты масла в огонь подлили. Так что не унывай: ты очень нужное для победы дело делаешь.

— И ты туда же, — грустно покачал головой Усатый. — Слышал я уже такие слова. От полковника Шарова, и не один раз. Он тоже втолковывает мне, что я важное дело делаю.

— И правильно втолковывает…

Николай с обидой глянул на меня, но спорить больше не стал. Только произнес с безразличием:

— А мне-то от этого какой прок… — Но, поняв, что эта его фраза ничего мне не говорит, добавил с горечью: — Не осуждай меня, Иван. Пойми: душа горит! Мстить я должен фашистам, крепко мстить!..

Да, мне уже было известно, что гитлеровцы убили многих родственников Николая, сожгли дотла его село. И поэтому я решил больше не перебивать его. А он, минуту помолчав, заговорил снова, теперь уже с заметным оживлением:

— Я тут как-то в одну перепалку попал. Выполнял, понимаешь ли, задание. Ну, дали мне машину, водителя. Выехали. И с пути сбились. А тут, слышу, стрельба вспыхнула. Подъезжаем ближе. Вижу: наши отступают. «Кто, — спрашиваю у одного бойца, — командир ваш?» «Убили его», — отвечает. Ну, я, недолго думая, собрал всех людей. А потом с ними и даванули фашистов. Пух и перья от них полетели. Вот уж где я отыгрался!

Усатый рассказывал все это без подробностей, скромно. Но позднее я узнал об этом событии у одного из работников политотдела армии со всеми деталями. Кстати, за ту «перепалку» Николай Трофимович был награжден орденом. Но тогда Усатый об этом тоже умолчал, лишь добавил:

— Теперь вот жду еще такого случая. — И вдруг круто повернул разговор на другое: — Хватит, Семеныч, с этим. Давай песню. Подтягивай.

Был вечер. Тихий, теплый. Он-то, видимо, и навеял на Усатого воспоминания о его родной Украине. И Николай запел свою любимую песню о Днепре. Запел красивым, густым баритоном. Но после первого же куплета прервал песню, заговорил решительно:

— Теперь уже скоро! Скоро будет она, земля украинская, снова нашей. Вот тогда и Днепром полюбуемся. Там на берегу эту песню и допоем…

Уезжал Н. Т. Усатый утром. Уже с подножки кабины, пожимая руку, сказал:

— Честно говоря, с хорошим настроением уезжаю. Новые замыслы появились. Кое-что ваши бойцы подсказали. В следующей программе используем.

Когда машина тронулась, он, перекрывая шум мотора, крикнул:

— Жди! К тебе первому с новым концертом приедем. Так что цени это…

А обстановка тем временем сложилась следующая. Наша 5-я гвардейская танковая армия наступала, ее части уже значительно продвинулись вперед. Фашисты отходили, но тем не менее сопротивлялись на каждом рубеже зло, остервенело, уничтожая при отступлении все, что можно было уничтожить.

Особенно сложное положение в октябре создалось в районе Кривого Рога. Это и понятно. Для гитлеровцев наша железорудная кладовая, временно оказавшаяся в их руках, значила многое. И они прилагали все силы, чтобы удержать ее.

По приказу командира корпуса наш полк во второй половине октября вышел на подступы к Кривому Рогу. У деревни Даниловка пришлось снова распылить свои силы — отдать по одной батарее трем танковым бригадам. А оставшиеся подразделения составили вместе со средствами усиления артиллерийский противотанковый резерв.

Батареи, приданные танковым бригадам, сразу же вступили в бой. Как мы узнали из донесений, они уже в первый день уничтожили три «тигра» и две «пантеры». А на другой день подбили еще семь танков, из них два «тигра».

Между тем контратаки фашистов все больше усиливались. Под их натиском наш полк, получив приказ комкора, вскоре отошел всем составом к поселку Недайводе.

В сравнительно спокойной обстановке отпраздновали 26-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Отпраздновали с приподнятым настроением, так как накануне, вечером 6 ноября, поступила радостная весть: освобожден Киев — столица Украины! Сразу вспомнил Усатого. Бегу к телефону. К счастью, удается довольно быстро связаться с политотделом армии. Там оказался и Николай Трофимович.

— Поздравляю! Наши Киев взяли! — кричу в трубку, даже не поздоровавшись с ним.

— Спасибо! Спасибо! — растроганно отвечает Николай. — Жаль, что мы не там.

Пытаюсь еще что-то сказать ему, но Усатый перебивает:

— Помнишь, Семеныч, как я мечтал о Днепре? Говорил же: будет он наш, вернемся мы к нему! И песню о Днепре спеть обещал, как только на правый берег перешагнем. Жаль, что не мы с тобой это первыми сделали, но все же слушай.

Он запел своим хорошо поставленным голосом:

У прибрежных лоз, у высоких круч

И любили мы и росли.

Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч,

Над тобой летят журавли…

Плотнее прижимаю трубку. Вслушиваюсь в слова и чувствую, как необычно волнующе звучит песня. Видно, вложил в нее Николай всю свою радость и любовь к земле родной.

И вдруг в трубке раздается голос:

— Товарищ, не занимайте зря линию!

Но тут же слышится другой — наверное, дежурного по связи:

— Не мешай. Пусть поет. Повод же есть у человека: наши Киев взяли.

Николай, услышав эти голоса, все же умолкает. До меня доносится его смех:

— Вот, подумают, чудак. Нашел себе сцену.

— Брось скромничать, — говорю ему, — отлично поешь.

— Ладно, ладно, — прерывает меня Николай. — Я сейчас спешу в ансамбль. — И добавляет: — Встретимся — допою…

Утром в полку состоялся митинг. Бойцы и командиры взволнованно говорили и об освобождении Киева, и о докладе Председателя ГКО И. В. Сталина на торжественном заседании в Москве, в котором подчеркивалось, что коренной перелом в войне наступил и она идет теперь к своей окончательной развязке. А затем майор М. С. Лунев прямо на митинге сообщил, что за подвиги, совершенные в последних сражениях, к государственным наградам представлены многие наши самоходчики. И среди них — старший техник-лейтенант А. Ф. Полубаринов, старшины Г. В. Васильев и А. Г. Овчинников. В заключение командир полка вручил медали «За отвагу» и «За боевые заслуги» большой группе бойцов и сержантов.

* * *

Сразу же после праздников наш полк, пополнившись горючим, боеприпасами, продовольствием и личным составом, снова вступил в бои. Вместе с бригадами 29-го танкового корпуса он двинулся на Мариамполь и Лелековский.

Удар наших танкистов на этом направлении был сокрушающим. Под стать им громили врага и самоходчики. Уже в первом бою мы подбили два «тигра», два средних танка и одну «пантеру», уничтожили не менее сотни фашистских автоматчиков.

Потерь в технике мы в тот день почти не имели. Но из боя выходили с горьким чувством. На подступах к Лелековскому смертью героя пал лейтенант Титов — один из самых молодых командиров батарей. На него мы возлагали большие надежды. Но, к сожалению, провоевал он у нас совсем немного.

Не стало и храброго командира, мастера метких ударов по врагу лейтенанта Савенко. В его гибель вначале как-то даже не верилось. Ведь лейтенант считался у нас самым удачливым. Из многих поединков с фашистскими танками выходил он победителем. И вот Савенко нет. Мы опускаем его тело в могилу. Рядом выстроился весь полк. Кто-то из самых близких друзей лейтенанта, не сдержавшись, всхлипывает. Чувствую, что и у меня подступил к горлу комок. Поворачиваюсь к застывшим в немой скорби бойцам и командирам, окидываю их взглядом и говорю:

— За смерть наших боевых товарищей, за смерть Савенко клянемся отомстить врагу!

— Клянемся! Клянемся!

Слова разносятся далеко окрест, отдаются эхом. Кажется, будто вся земля наша дает эту клятву.

Мстить фашистам за смерть Савенко и Титова нам пришлось на другом участке фронта. Во второй половине ноября наш корпус получил новую задачу: вместе с частями и соединениями 2-го Украинского фронта наступать в направлении Кировограда.

Сначала все шло успешно. Противник отступал, не оказывая особого сопротивления. Но, как потом стало ясно, он просто оттягивал свои силы к городу Знаменка, превращенному им заранее в мощный опорный пункт.

Освобождать Знаменку нам выпало вместе с партизанами. Их мы встретили еще на подступах к городу. Едва полк приблизился к Черному Лесу, оттуда вышла большая группа вооруженных людей. Трое из них попросили представить их командиру части. Майор Лунев спрыгнул на землю:

— Слушаю вас. Я командир этой части майор Лунев.

— Мы партизаны, — сказал один из тройки. — В основном — местные жители. Многие даже из Знаменки. Хотели бы пойти в бой вместе с вами.

— В бой… — замялся Лунев. — Но я не имею права…

— А вы не сомневайтесь, — видя его колебания, сказал тот же партизан, оказавшийся командиром отряда. — Народ у нас надежный, в боях уже все бывали. Кстати, совсем недавно вышли из очередной схватки с фашистами.

Из его рассказа мы узнали, что сегодня утром партизаны атаковали большой вражеский обоз. Многих фашистов уничтожили, нескольких взяли в плен. В обозе оказались пулеметы, автоматы, карабины, боеприпасы.

— Так что запасы теперь у нас солидные. Есть с чем на Знаменку идти, — заключил свой рассказ командир отряда. И, видимо, чтобы окончательно рассеять сомнения Лунева, предложил: — Товарищ майор, место этого боя совсем рядом. Давайте съездим, посмотрим…

Обстановка позволяла, и Лунев дал согласие. Партизанский командир забрался на нашу самоходку, и мы тронулись.

До места оказалось чуть более двух километров. Картина разгромленного обоза в полной мере подтверждала рассказ партизан. На лесной дороге стояли разбитые телеги, валялись десятки трупов убитых фашистов. Под ноги то и дело попадались разбросанные ранцы, чемоданы…

Вдруг Лунев приостановился и, сплюнув, выругался:

— Вот сволочная натура!

— О чем это ты? — спрашиваю его.

Командир полка кивнул на один из раздавленных, видимо колесом телеги, чемоданов. Из него вывалились на землю детские рубашонки, какие-то костюмчики, шапочки.

— Сам, выходит, детей имеет, — продолжил Лунев, — а чужих грабит. Чтоб ему ни дна ни покрышки…

Когда мы вернулись из Черного Леса, Лунев связался со штабом корпуса. Доложил о встрече с партизанами, их просьбе. Не знаю, что ему ответили, но, видимо, выразили в чем-то сомнение, потому что командир полка начал горячо убеждать:

— Да нет, они надежные люди. Видать, лиха хватили через край. Горят ненавистью к фашистам, в бой рвутся.

Однако сразу окончательного ответа Лунев все же не получил. Лишь спустя примерно час из штаба корпуса поступило распоряжение: разрешить партизанам участвовать в освобождении родного им города, 32-й танковой бригаде и нашему полку организовать с ними взаимодействие. Очевидно, этот вопрос был согласован со штабом армии, ибо координация действий войск и партизан Кировоградщины на этом этапе боев возлагалась на начальника штаба 5-й гвардейской танковой армии генерал-майора танковых войск В. Н. Баскакова.

И в тот раз партизаны показали себя в бою с самой лучшей стороны. Их наступательный порыв был очень высок. Не щадя своей жизни, рвались они к городу. Но враг располагал значительными силами и отбивался яростно. Нам не удалось взять Знаменку ни в тот день, ни на следующий. И лишь к исходу третьего дня мы все-таки ворвались на окраину города. Другие наши соединения и части начали охватывать Знаменку с флангов. И враг побежал.

«Войска 2-го Украинского фронта, — говорилось в приказе Верховного Главнокомандующего, — продолжая развивать наступление, 9 декабря в результате трехдневных напряженных боев овладели городом Знаменка — важнейшим железнодорожным узлом Правобережной Украины и мощным опорным пунктом обороны немцев на кировоградском направлении». В числе тех, кто отличился в боях за этот город, назывались 29-й танковый корпус, 32-я танковая бригада и наш 1446-й самоходный артиллерийский полк. Все они получили почетное наименование Знаменских. А 10 декабря от имени Родины Москва салютовала войскам, освободившим Знаменку, двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырех орудий.

Спустя примерно неделю после этих боев меня неожиданно вызвали к телефону. Звонил Николай Трофимович Усатый. Он сообщил, что находится со своим ансамблем неподалеку от нас, надеялся встретиться, но, к сожалению, не получится. Как обычно, мы поделились с ним последними новостями. А на прощание Николай неожиданно сказал:

— Поздравляю тебя с орденом. Командарм собирается сам вручать. Так что будь готов к этому.

Дня через два Лунева, меня и еще около десяти наших однополчан действительно вызвали к командиру корпуса. В помещении, куда нас пригласили, уже собрались почти все командиры и политработники корпуса, тоже представленные, как оказалось, к наградам за отличия в последних боях. Вскоре сюда в сопровождении командира корпуса генерал-майора И. Ф. Кириченко и начальника политотдела полковника П. А. Соловьева пришел командующий 5-й гвардейской танковой армией генерал-полковник танковых войск П. А. Ротмистров.

Мы все дружно встали, приветствуя его. По тому, как оживились командиры и политработники при встрече с командармом, с каким вниманием вслушивались в каждое его слово, нетрудно было понять, насколько велика у них любовь к нему. А впервые мне довелось это почувствовать еще в ту пору, когда я выполнял обязанности инструктора политотдела армии. Ведь тогда приходилось бывать на различных совещаниях и слушать на них командарма. И всегда меня поражала глубина его суждений, обстоятельность в учете всех факторов, способных повлиять на исход боевых действий, умение делать четкие выводы и быстро принимать решения. Слышал я и всегда восторженные отзывы об этом генерале.

— Наш командарм! — с гордостью говорили о нем в армии.

— Это приказал сам Ротмистров! — непременно упоминали командиры всех степеней, как бы подчеркивая важность полученной задачи.

И еще была очень хорошая черта у нашего командарма — теплое отношение к людям, независимо от рангов. Эту черту Павел Алексеевич Ротмистров — впоследствии главный маршал бронетанковых войск — сохранил до конца своей жизни. После войны мне довелось встретиться с ним на XXII съезде партии. Во время перерыва он шел по залу Дворца съездов. Увидев его, я отдал честь. Маршал остановился, поздоровался за руку.

— Генерал Лыков, — представляюсь ему, — ветеран пятой гвардейской танковой…

— Очень рад встрече! — Маршал снова крепко пожал мне руку. Лицо его и в самом деле выражало радость.

Павел Алексеевич расспросил меня, где и когда я служил, что известно мне о ветеранах 5-й армии. А потом высказал пожелание:

— Нам бы, танкистам-ветеранам, встретиться здесь да сфотографироваться. Вот бы память хорошая была.

Предложение маршала поддержали танкисты — делегаты XXII съезда партии. И мы собрались все вместе, сфотографировались. Павел Алексеевич словно снова оказался в родной семье, со всеми говорил живо и весело, подробно расспрашивал о жизни, о планах на будущее.

— Заходите ко мне в академию, — сказал в тот день маршал. — Буду рад встрече с каждым.

Но все это будет спустя шестнадцать лет после войны. А в тот декабрьский вечер 1943 года генерал-полковник танковых войск П. А. Ротмистров подвел с нами итоги последних боев, рассказал об особо отличившихся, призвал всех держать равнение на них, по-гвардейски громить фашистов.

После этого началась торжественная церемония награждения. Лунев был удостоен ордена Красного Знамени. Мне командарм вручил орден Красной Звезды. Такую же награду получили наши командиры батарей — старшие лейтенанты В. Ф. Казарин и Г. Г. Пашин, младший лейтенант Л. В. Миловидов.

* * *

Январь и февраль 1944 года были особенно напряженными в жизни полка. Все это время бои сменялись маршами, марши — новыми боями. На ходу мы получали пополнение, на ходу же ремонтировали технику. И день ото дня самоходчики множили боевую славу полка.

Эффективность нашего огня в тот период значительно возросла: на вооружение поступили новые, прямо-таки замечательные установки — СУ-85. Поэтому и рос боевой счет полка. Открытый еще в дни легендарного Прохоровского сражения, он к 1 февраля 1944 года составлял: 16 уничтоженных «тигров», 33 танка других типов, 10 самоходных установок, 37 орудий, 58 автомашин.

Как ни сопротивлялись гитлеровцы, вокруг них в районе Корсунь-Шевченковского все туже сжималось кольцо наших войск. Уже освобождены города Шпола, Смена, Звенигород. Мы приближались к Умани. Вот здесь-то и выпал на долю нашего полка самый черный день…

Есть в тех местах небольшая деревня Поповка. На подступах к ней по всхолмленной равнине проходила оборона противника. Из разведданных нам было известно, что подготовлена она основательно, поэтому командование корпуса решило отказаться от атаки с ходу.

Утром 5 марта шквал огня обрушился на позиции противника. Мощная артиллерийская подготовка продолжалась более часа. Участвовали в ней наряду с «катюшами» и «андрюшами» наши самоходки. Они вели огонь по заранее выявленным огневым точкам врага. Но, странное дело, ни одна из них почему-то даже не огрызнулась.

Мы, к сожалению, не придали тогда этому обстоятельству особого значения. Больше того, даже радовались, что сумели так надежно подавить вражеские огневые точки.

Вот артиллеристы перенесли огонь в глубину обороны противника. В атаку двинулись танки, самоходки, пехота. И снова та же странность: мы приближаемся к противнику, а он молчит. Что-то здесь не так.

Спустя минут десять все выяснилось: гитлеровцев в траншеях не оказалось. Они, видимо, заранее предугадали нашу артподготовку и ночью покинули позиции, оставив лишь небольшой заслон. Так что наш огневой шквал прошелся по пустому месту.

Не успели мы еще по-настоящему разобраться в ситуации, как по нашим боевым порядкам откуда-то из глубины был нанесен сильный артиллерийский контрудар. Он был нацелен как раз на тот участок, который еще вчера вечером занимал противник. Значит, нужно как можно скорее проскочить его. Именно такую команду генерал Кириченко и дал командирам частей.

Часть танков, самоходок и пехоты успела миновать всхолмленную равнину и выйти к окраине деревни. А вот основные наши силы остались под мощным огнем противника. Вскоре загорелась одна самоходка, потом вторая… Задымило и несколько тридцатьчетверок.

Словом, к 11 часам наше наступление окончательно застопорилось. Вместе с заместителем командира полка майором Бондаренко и моим ординарцем Ворожцовым бежим на наш командный пункт, который расположился в погребе, рядом с крайним домом деревни. В это время тяжелая артиллерия противника произвела очередной огневой налет.

Впереди меня бежал Ворожцов, сзади — Бондаренко, самый старший из нас по возрасту. Не успели мы преодолеть и двухсот метров, как рядом что-то гулко ухнуло, и сильный обжигающий удар по шейным позвонкам свалил меня на землю.

Ко мне подбежал Ворожцов. Наклонившись, спросил встревоженно:

— Что с вами, товарищ майор?!

Ответить не могу: язык не повинуется. Все тело ломит. Наконец чуть-чуть отпустило. Показываю Ворожцову на затылок. Он помогает мне приподняться, шарит руками за воротником полушубка. Через минуту извлекает оттуда еще горячий осколок снаряда. Шутит невесело:

— «Подарочек» вам фашист прислал, товарищ майор. Хорошо хоть, что только полушубок да меховой жилет пробил. От него контузия у вас.

Вот уж действительно повезло так повезло! Правда, с месяц пришлось ходить не поворачивая головы. Потом боль затихла. И лишь спустя тридцать с лишним лет я вновь почувствовал ее в том месте, куда ударил осколок. Тогда-то врачи и установили давнюю травму шейных позвонков…

Но в тот момент мне было не до боли.

— Где Бондаренко? Что с ним? — спрашиваю Ворожцова.

Ординарец закусывает нижнюю губу, молчит. Наконец хмуро, едва сдерживая слезы, говорит:

— Прямое попадание… Тяжелым снарядом… Разнесло на куски.

Спустя полчаса с помощью Ворожцова добрался до командного пункта. Там кроме Лунева были начальник штаба капитан Шныркевич и два майора, проходившие у нас стажировку.

— А где Бондаренко? — сразу же с тревогой подступил ко мне Лунев.

Мы знали, что Бондаренко был, пожалуй, самым близким другом нашего командира полка. Мне не хотелось первым сообщать ему горестную весть. Но Лунев, уловив в моем молчании неладное, уже перевел взгляд на стоявшего рядом ординарца.

— Убили… — чуть слышно выдавил из себя Ворожцов.

— Как убили?! Где?! — вскрикнул Лунев, и на лице его вспыхнули красные пятна.

Мы рассказали все, как было. Командир полка, обхватив голову руками, грузно сел. Минут пять не произносил ни слова. Наконец поднялся, обратился к капитану Шныркевичу:

— Позаботьтесь об останках Бондаренко. Доставьте сюда, на КП.

Он подошел к карте, разложенной на поставленной на «попа» бочке, подозвал нас к себе. Вместе стали обсуждать сложившееся положение.

— От такого удара увернулись, гады! — глухо произнес Лунев, имея в виду нашу утреннюю артподготовку. — Но ничего, мы их достанем.

Снова задумался. Но вот, словно очнувшись, вскинул голову, прислушался. Сказал:

— Кажется, стрельба прекратилась.

Обстрел действительно кончился. И не успели мы рта раскрыть, чтобы обговорить с командиром план дальнейших действий, как Лунев стремительно вышел, вскочил в «виллис» и понесся к самоходкам.

— Лично в бой их решил повести. За друга отомстить, — понимающе сказал начальник штаба.

Минут через двадцать затрещал телефон. В трубке — голос комкора.

— Почему ваши самоходчики отходят? — грозно спросил Кириченко. — Кто дал приказ?

— Они не отходят, товарищ генерал, а сосредоточиваются для очередной атаки, — отвечаю я. — Туда только что уехал командир полка…

— А что, у него подчиненных командиров нет?! — перебивает меня Кириченко. — Почему Луневу не сидится на КП? Ну-ка, замполит, разберитесь во всем побыстрее и доложите мне.

С начальником штаба поднимаемся из погреба. Видим, как к КП полным ходом идет самоходка. Едва она остановилась, как лейтенант Жуковский, стоявший в открытом верхнем люке, крикнул:

— Командира убило!

Поднимаемся на самоходку и видим лежащего на броне Лунева. Голова его пробита разрывной пулей снайпера, лицо залито кровью.

Горло перехватывает спазма. В мыслях мелькает горестное: «Да что же это за день сегодня такой! Сначала Бондаренко, теперь вот Лунева…»

Но делать нечего, нужно докладывать о случившемся комкору. Звоню в штаб.

— Да-а, утрата большая, — необычно растягивая слова, говорит на том конце провода Кириченко. Тяжело вздохнув, продолжает: — Из-за своей горячности погиб. Не сиделось ему на КП. А командиром он был толковым. Да и Бондаренко тоже…

В трубке на какое-то время установилась тишина. Я мысленно представил себе, как генерал сидит, склонившись в молчании, скорбя о гибели своих подчиненных. Но тут снова раздался его голос:

— Вот что, Лыков, командуйте пока полком, а там посмотрим.

Он приказал готовиться к атаке. Она предстояла утром следующего дня.

Атака началась, как и было намечено, утром. И уже ничто не могло остановить самоходчиков, мстивших врагу за смерть своего любимого командира. Они сбили фашистов с занимаемых позиций и, преследуя их, уничтожили 5 «пантер», 3 противотанковых орудия, 2 бронетранспортера и штабную машину. А особая удача выпала на долю наводчика сержанта Рыбкина. Вместе со своими товарищами он смело вступил в поединок с «тигром» и первым же снарядом перебил ему гусеницу. Второй снаряд довершил дело — танк загорелся.

Потом были бои за Умань и Гайворон, Ямполь и Сороки, Рыбницу и Дубоссары. Только за период с 5 марта по 25 апреля 1944 года наш полк уничтожил 16 «тигров», 6 «пантер», 5 танков T-IV, 15 противотанковых и полевых орудий, 15 автомобилей. За отличие в боях многие самоходчики были награждены орденами и медалями. Среди них — старшие сержанты М. В. Кораблев, М. П. Мозгалев, Г. Ф. Гора, сержант Д. Г. Вагин, красноармейцы И. В. Блинов и С. Я. Коллонтай и другие.

…После взятия Рыбницы меня вызвали на КП командующего 5-й гвардейской танковой армией. Вместе с маршалом бронетанковых войск П. А. Ротмистровым — он уже носил тогда это воинское звание — там был член Военного совета армии генерал-майор П. Г. Гришин. Командарм объявил о создании объединенной группы из частей 29-го танкового корпуса, нашего 1446-го самоходного артиллерийского полка, других артиллерийских и зенитных подразделений и о назначении меня заместителем командира этой группы. Тут же поставил задачу наступать на Черное и Дубоссары. Заметил:

— Задача не из легких. Одни вы ее, конечно, не решите. Поэтому сегодня же увяжите свои действия со стрелковой дивизией… — Он назвал номер. — С нею вы и будете наступать. — Маршал с минуту подумал, словно взвешивая все «за» и «против», затем продолжил: — Черное вы, конечно, освободите. А вот Дубоссары будет брать не просто. С первой атаки может и не получиться. Но вы постарайтесь зацепиться хотя бы за окраину. А уж остальное дело будет за пехотой.

Все произошло именно так, как и предполагал маршал бронетанковых войск П. А. Ротмистров. Мы с ходу взяли Черное. Сумели ворваться и на окраину Дубоссар. Хотели уже было телеграфировать командарму об успехе, но тут на наш отряд навалилось около 50 вражеских танков и до 30 бронетранспортеров. Под их натиском пришлось отойти на гребень высот перед Дубоссарами. А на следующие сутки наш полк, понесший наибольшие потери, отвели в Рыбницу для ремонта техники и пополнения. Я тоже отбыл вместе с ним. И только через несколько дней, уже в Рыбнице, узнал: город Дубоссары взят!

А мы, пополнившись техникой и личным составом, вскоре продолжили свой путь на запад. И в один из теплых весенних дней, когда вместе с другими частями наш полк освободил Бельцы, пришла телефонограмма. Ее содержание было очень радостным для нас. Обстановка позволяла, и я, не откладывая это дело на вечер, тут же решил провести митинг. Поднялся на самоходку, смотрю на однополчан, а они на меня: зачем, мол, вот так вдруг нас собрали, что произошло? Поднимаю повыше над головой листок бумаги и, вкладывая в слова все свои чувства, говорю:

— Дорогие товарищи! Мои боевые друзья! Радостную весть прислал нам наш командарм. Слушайте все. — И как можно громче, выделяя каждое слово, читаю: — «Указом Президиума Верховного Совета СССР от восьмого апреля тысяча девятьсот сорок четвертого года ваш Знаменский самоходный артиллерийский полк за образцовое выполнение заданий при форсировании Днестра и проявленные при этом доблесть и мужество награжден орденом Красного Знамени…»

Кто-то крикнул «Ура!». И вот уже этот возглас подхватил полк.

Когда первое волнение несколько улеглось, продолжаю читать телефонограмму:

— «…Герои-артиллеристы полка в боях за Отчизну наводили страх на врагов меткими сокрушительными залпами и являлись примером в выполнении поставленной задачи.

Поздравляем солдат, сержантов и офицеров с высокой наградой — орденом Красного Знамени и выражаем твердую уверенность, что в боях по окончательному разгрому немецко-фашистских захватчиков весь личный состав тысяча четыреста сорок шестого Знаменского, ордена Красного Знамени самоходного артиллерийского полка оправдает эту высокую награду, умножит славу русского оружия…»

Зачитывал я эту телефонограмму в тот день, когда полк уже пересек Государственную границу СССР. За нею начиналась территория европейских государств. Многие из них будут освобождены от фашистского ига. Но прежде на землю этих стран обильно прольется кровь советского солдата, пришедшего сюда с великой освободительной миссией.

Глава девятая. По знакомым местам

Полк готовился к новым боям. И вдруг последовала команда грузиться в эшелон. Сделать это не представляло большой сложности: у нас почти не осталось самоходных артиллерийских установок. Много машин мы потеряли в предшествующих боях, а пополнение техникой еще не проводилось.

Неожиданно для всех нас эшелон направился на восток. Это вызвало у личного состава немало толков и пересудов. Кое-кто из бойцов и командиров открыто выражал свое недовольство: сказывалось желание людей громить врага, гнать его на запад, добить фашистов в их логове. А тут вдруг нас везут на восток…

— Вот тебе и повоевал, — сокрушался майор А. П. Казюра. — Только приехал, а тут — грузись в эшелон. И подальше от фронта…

Майор буквально на днях прибыл к нам на должность заместителя командира полка по строевой части вместо погибшего Бондаренко. И с первых же дней горячо взялся за дело, живо вникал во все вопросы. Но особое рвение проявлял в подготовке личного состава к предстоящим боям. Поэтому мне было вполне понятно его недовольство. Но чем утешить нового зампостроя? Да и какой из меня утешитель, если и у самого на душе кошки скребут. Едем-то действительно от фронта.

Вместе с Казюрой на одной из станций выходим из вагона. Идем вдоль эшелона и невольно слышим разговоры бойцов и сержантов у настежь открытых дверей теплушек.

— Нам бы лучше самоходок подбросили, — говорит, явно рассчитывая привлечь наше внимание, наводчик орудия младший сержант Рыбкин. — Вот тогда б мы фашистов быстрее погнали. Глядишь, и до самого Берлина бы добрались.

— Как же, доберешься, — выражает свое недовольство сидящий рядом с ним совсем еще юный боец из последнего пополнения. — Упрут вот за Урал, а потом фронта как собственных ушей не увидишь…

— Это уж ты не ту песню запел, парень, — прерывает его Рыбкин. — Ишь, «упрут»… Как бы не так! Не-ет, мы еще с тобой повоюем, обязательно повоюем. — И, обращаясь уже ко мне, спрашивает с явно разведывательной целью: — Правильно я говорю, товарищ майор?

Что ему ответить? Рыбкин, конечно, думает, что мне хоть что-нибудь, да известно. Ошибается. И я до сих пор в неведении нахожусь. Но все-таки отвечаю как можно бодрее:

— Правильно, Рыбкин. Кому же, как не нам, добивать фашиста! Обязательно повоюем!

— Вот видишь, — поворачивается к бойцу младший сержант. — А ты ноешь. — И снова обращается ко мне: — Только мы куда-то не туда путь держим. Может, подскажете нам, товарищ майор?

Но мне, повторяю, был известен только пункт нашей выгрузки. А вот какова цель столь срочной переброски, чем мы будем там заниматься, какие задачи предстоит решать — обо всем этом никто из нас, командиров полкового и бригадного звеньев, в те дни еще не знал.

А в Ставке Верховного Главнокомандования и Генеральном штабе к тому времени была уже, оказывается, разработана в деталях крупная наступательная операция, названная по фамилии выдающегося русского полководца — «Багратион». Она имела целью освобождение Белоруссии. Более того, эта операция уже вступила в завершающий этап своей подготовки. И переброска нашей 5-й гвардейской танковой армии из Румынии в полосу 3-го Белорусского фронта представляла собой лишь звено этого этапа. И звено очень важное.

Дело в том, что немецко-фашистское верховное командование считало, что там, где появляются советские танковые армии, надо непременно ждать наступления. И вот, исходя из этого положения, разведка противника не спускала, как говорится, глаз с этих армий, бдительно следя за малейшим их перемещением. И все же на этот раз нашему командованию удалось ее перехитрить. В Румынии от 5-й армии был оставлен один только корпус, действовавший, как и намечалось по замыслу, довольно активно. Основные же соединения армии под прикрытием этого сумели скрытно передислоцироваться. Да так, что гитлеровская разведка узнала о своем промахе только тогда, когда Совинформбюро уже начало сообщать о победных рейдах армии маршала бронетанковых войск П. А. Ротмистрова в Белоруссии.

Да, нас везли в Белоруссию. Так уж случилось, что, хотя к июню 1944 года наши войска на юге перешагнули границу и начали освобождение Румынии, значительная часть территории Советского Союза все еще оставалась под пятой фашистских оккупантов. И в том числе Белоруссия. Туда-то и спешили мы, еще не ведая о замысле Ставки, а потому недоумевая: почему же нас везут на восток, в противоположную от фронта сторону?

А поезд между тем продолжал поглощать километры. Уже остались позади Новгород-Волынский, Киев, Бахмач, Конотоп… И все тревожнее становились разговоры: «Куда же нас, братцы?! Не впрямь ли за Урал?»

Миновали Брянск. Вот уже началась и смоленская земля. До боли знакомая, кровью политая в жестоких боях сорок первого.

Но тут поезд бежал недолго. Не докатив до Смоленска, он остановился на станции Кардымово. И сразу последовали команды, одна торопливее другой. Часа через два всех нас как ветром сдуло со станции, словно и не приходили сюда никакие эшелоны.

Наш корпус разместился в полусотне километров от фронта, в районе Рудни. И в тот же день вовсю развернулась подготовка к боевым действиям на лесисто-болотистой местности.

Для нас это было новым делом. Ведь до Белоруссии полк действовал совершенно в иных условиях, опыта преодоления болотистых мест никто из самоходчиков не имел. А тут…

На специальных занятиях трудились до седьмого пота. Понимали: все это пригодится потом в бою.

Большое внимание уделялось и партийно-политической работе с личным составом. В полку в первые же дни состоялось совещание партийно-комсомольского актива. А затем прошло общее собрание коммунистов и членов ВЛКСМ. Прошло буквально за несколько дней до начала наступления. Поэтому, разумеется, речь на нем шла в первую очередь об авангардной роли коммунистов и комсомольцев в предстоящих боевых действиях.

Помнится, одним из первых на этом собрании выступил помпотех полка майор Яценко.

— Коммунисты-ремонтники, — сказал он, — в истекшие дни поработали с большим напряжением. И я могу сейчас со всей уверенностью доложить: техника к боям готова!

— А как подготовлена? До границы выдюжит? — раздалась с места чья-то реплика.

— Выдюжить-то она выдюжила бы, — повернувшись на голос, спокойно ответил Яценко. — Да ведь сами знаете, фашисты в нее не мячиками кидать будут, а снарядами. И, вполне естественно, попадать. Вот мы и продумали, кому из коммунистов-ремонтников и где быть во время боя. В общем, оперативной технической помощью мы вас обеспечим. А вы уж постарайтесь, как говорится, поточнее держать прицел. Да и машины берегите, маневрируйте, не лезьте на рожон.

— Конечно, постараемся, — продолжил мысль помпотеха старший лейтенант Бондарев. — И у нас коммунисты и комсомольцы будут первыми в бою. Да и все остальные бойцы не подведут. Это я заявляю от имени всей нашей батареи.

Такая же уверенность, высокий боевой дух чувствовались и в выступлениях майора Казюры, лейтенанта Бартенева и других участников собрания. «Служить в бою примером для всех! Не щадя жизни, гнать врага с белорусской земли!» — так коротко, но ясно записали коммунисты и комсомольцы в своем решении.

А время шло. Приближался день нашего перехода в наступление.

21 июня меня вызвал к телефону генерал-майор танковых войск Е. И. Фоминых, недавно сменивший Кириченко на посту командира корпуса. Говорил новый комкор спокойно, очень приветливо. Вначале поинтересовался, все ли мы получили из запасов, подробно расспросил, чем занимается личный состав полка, каково настроение у людей. И вдруг задал совершенно неожиданный вопрос:

— Товарищ Лыков, а какое завтра число?

— Двадцать второе, — как-то машинально, даже не вдумываясь в смысл, отвечаю ему.

— Ну и что? Чем оно знаменательно?

— Война началась, — после минутной паузы виновато отвечаю Евгению Ивановичу, и перед глазами, словно в калейдоскопе, пробегают все события того дня — горького и скорбного.

— Да, дорогой мой, в этот день началась война. И три года уже длится… Так вот, завтра об этом надо поговорить с людьми. Предварительно постарайтесь сегодня послушать сообщение Совинформбюро об итогах трех лет Великой Отечественной войны.

Нам удалось прослушать это сообщение ночью. В тот поздний час как-то по-особому торжественно звучал голос Левитана. Наверное, было это потому, что само сообщение отражало атмосферу лично пережитого многими из нас, совпадало с нашими мыслями и чувствами. «…Фашистское государство, — говорил Левитан, — основанное на угнетении народов, не выдержало испытаний войны и стоит перед неминуемой катастрофой».

Всем ходом событий мы были уже убеждены, что все обстоит именно так. И горели страстным желанием личным вкладом приблизить час неминуемой для врага катастрофы.

Но в то же время каждый из нас понимал, что гитлеровцы еще располагают довольно значительными силами. Поэтому-то с помощью актива и разъясняли личному составу, насколько важно не настраивать себя на легкий успех, а по-настоящему, со всей серьезностью готовиться к новым боям с врагом. И надо же! Как будто наши дела и мысли долетели туда, в Москву, ибо слова диктора тоже зазвучали предупреждающе: «Война теперь идет к концу. Но оставшаяся часть пути к полной победе будет нелегкой. Война вступила в самую ожесточенную, решающую и наиболее трудную фазу. Подбитый и затравленный фашистский зверь будет яростно огрызаться…»

Да, будет именно так!

* * *

С самого утра командиры, политработники, все партийные активисты разошлись по подразделениям, чтобы как можно оперативнее разъяснить личному составу сообщение Совинформбюро об итогах трех лет Великой Отечественной войны. И надо было видеть, какие новые силы придал воинам этот документ, укрепив в них веру в скорую победу, обострив чувство личной ответственности за дела своей батареи, полка, армии!

А когда до начала наступления остались считанные часы, наши активисты снова направились в батареи. Каждый из них имел с собой текст обращения Военного совета фронта. И вскоре у самоходок зазвучали их голоса.

— Воин! — призывали они строками обращения своих однополчан. — Родная Белоруссия ждет твоей помощи и спасения. Спеши вперед! Смерть немецким оккупантам!

В ту пору среди бойцов и командиров нашего полка были люди самых разных национальностей: русские и украинцы, белорусы и грузины, казахи и татары… И поэтому разговор о помощи братскому белорусскому народу сразу же приобрел живой, взволнованный характер. В ответных выступлениях самоходчики вспоминали наказы своих земляков, заверяли, что будут свято их выполнять. Приводились, например, строки из обращения трудящихся Узбекистана к землякам-фронтовикам, текст которого мы в свое время распространили во всех батареях. И это еще выше поднимало боевой настрой у воинов. Все они с нетерпением ждали часа, когда начнется окончательное изгнание фашистов с белорусской земли.

И он, этот час, настал. Утром 23 июня 1944 года советская артиллерия и авиация обрушили на головы фашистов удар огромной силы. И сразу же после него войска 3-го Белорусского фронта устремились вперед.

Не так-то просто было одолеть многополосную, заранее подготовленную оборону противника. К тому же гитлеровцы сопротивлялись яростно. И все же наши части и соединения продвигались вперед. Уже в первый день наступления они кое-где углубились до 13 километров в оборону врага и перерезали железную дорогу Орша — Витебск. А 24 июня этот успех был развит.

Итак, рядом с нами во всю мощь гремела несмолкаемая канонада боев. А 5-я гвардейская танковая армия все еще оставалась почему-то в резерве. И только ранним утром 25 июня Маршал Советского Союза А. М. Василевский доложит Верховному Главнокомандующему о передаче нашей армии в распоряжение генерал-полковника И. Д. Черняховского, командующего 3-м Белорусским фронтом. «Если обстановка позволит, — будет говориться в его телеграмме, — Ротмистров с вечера 25.6 будет брошен через Богушевск, Смоляны на Толочин с целью глубокого обхода Орши с запада и дальнейшего движения на Борисов».

Именно по этому плану и начала свои боевые действия наша 5-я гвардейская танковая армия. Форсированным маршем она вошла в образовавшийся между Витебском и Оршей прорыв.

Наш полк действовал в составе 25-й танковой бригады. На участке прорыва уже не было сплошной обороны противника, и мы в первые часы практически не встретили какого-либо серьезного сопротивления. Изредка, правда, перед нами появлялись фашистские танки и самоходки, разрозненные группы гитлеровских автоматчиков. Их мы быстро уничтожали орудийным и пулеметным огнем.

Вошли в какую-то полусожженную деревушку. И тут меня словно обожгло: «А ведь чем-то знакома мне эта деревушка. Неужели я бывал в ней когда-либо раньше? Или она просто похожа на ту, в которой бывал…»

«Да нет же, это она, именно она!» — чуть было не вскрикиваю я, вдруг припомнив, как это все было.

…Июль сорок первого года. Дни стояли солнечные, ясные, но на душе у нас тогда было горько. Мы отступали, отходили из-под Орши. Уходили без машин, группой в несколько десятков человек. Это было все, что осталось от нашего 34-го танкового полка.

Шли по лесным тропам. Гитлеровцы, прорвав оборону и опережая нас, продвигались тогда на танках и машинах. Частью сил они оседлали дороги и ждали таких, как мы, чтобы пленить или уничтожить.

И все же, хотя и не без риска, мы иной раз заходили в отдаленные лесные деревеньки. Одной из них была вот эта, в которую наши самоходки въехали теперь, спустя три года. Она будто бы осталась прежней. Только вот домов с одного края заметно поубавилось: пожгли фашистские каратели. Да и оставшиеся дома выглядели пустынными, будто в них никто и не жил.

Хотя и тогда, в сорок первом, она была почти такой же. Все жители, которые могли держать в руках оружие, ушли в партизаны. Но отдельные окна еще светились, и на улицу вышли несколько старушек с малыми ребятишками.

В центре деревеньки на завалинке дома сиротливо приютился совсем уж немощный дедок. Он смотрел на нас молча, и в глазах его словно читался горький укор: «Куда ж вы, стервецы, отступаете? На кого нас покидаете?»

А может быть, это просто нам тогда показалось. Во всяком случае, очень скоро выяснилось, что этому деду очень многое понятно. Едва мы после короткого отдыха направились дальше, он, приподнявшись с завалинки, вдруг смахнул с глаз набежавшую слезу и как можно громче, чтобы слышали все, сказал:

— Возвертайтесь, сынки. Обязательно возвертайтесь. Вся надежда на вас… Будем ждать. Верю, возвернетесь, одолеете фашиста.

И вот мы вернулись к тебе, лесная белорусская деревенька! Но нет уже на твоей улице ни деда, часто вспоминаемого все эти годы, ни тех старушек с малыми детьми, что тогда долго махали нам вслед платочками. Кто знает, где они… Может быть, погибли под пулями и пытками фашистов или кочуют где-нибудь по белорусским лесам и болотам под защитой народных мстителей.

«Теперь уже рукой подать и до Сенно», — припомнилась знакомая по первому году войны дорога.

Но путь до этого населенного пункта оказался не столь уж простым. Едва мы миновали лесную деревеньку и начали объезжать встретившееся на пути болото, как по нашей колонне ударили вражеские орудия. Правда, вели они огонь с довольно приличного расстояния, так что какого-либо урона от их снарядов мы не понесли.

И все-таки наши танки и самоходки тут же прибавили скорость, чтобы уйти из-под флангового огня. Когда это удалось, несколько боевых машин ворвались на позиции фашистских артиллеристов и в коротком бою огнем я гусеницами расправились с ними.

Покончив с вражеской батареей, двинулись дальше. Но не прошло и четверти часа, как разведка передала новое тревожное сообщение: «Впереди танки противника!»

Командир корпуса принял решение атаковать гитлеровцев с ходу. И вот, взревев моторами, наши танки и самоходные артиллерийские установки на высокой скорости ринулись вперед. Вскоре выскочили на небольшую поляну. Едва успели разглядеть на ее противоположной опушке хищно нацеленные в нашу сторону стволы пушек «тигров», как тут же попали под огонь. Он был настолько сильным, что продвижение корпуса на какое-то время задержалось.

Как выяснилось позднее, противнику удалось перебросить сюда еще не потрепанную в боях 5-ю танковую дивизию. Заняв в лесах и болотах довольно выгодные рубежи, она и задержала нас.

Но только на некоторое время. Буквально через несколько часов, сломив упорное сопротивление этой танковой дивизии, наш корпус уже снова шел вперед. Вот осталось позади Сенно, где в тяжелом сорок первом навсегда полегли мои геройски сражавшиеся боевые товарищи и где мне самому едва удалось избежать плена. А тут и соседи справа доложили: освобожден Лепель, тоже памятный первыми суровыми боями. Здесь мы сдерживали значительно превосходившие нас силы противника…

Впереди была Березина. Мы уже начали было по ходу дела раздумывать, как лучше и быстрее ее форсировать, как разведка снова донесла о наличии впереди значительных сил противника. И нам опять пришлось ввязаться в целую серию ожесточенных схваток с фашистами.

Правда, случались и мелкие стычки, в которых гитлеровцы почти не оказывали нам сопротивления. Так, например, однажды полку поставили задачу ликвидировать небольшую группу противника, бродившую в лесу. Для этой цели мы выделили всего одну батарею. Самоходчики действовали решительно. Обнаружив группу, они в считанные минуты разделались с ней, уничтожив в коротком бою 30 фашистов, а 60 взяв в плен.

К сожалению, погибли и несколько наших товарищей. Это случилось так. Когда оставшиеся в живых гитлеровцы уже подняли руки, самоходчики, чтобы собрать пленных воедино, вылезли из машин. Тут-то по ним ударил из пулемета какой-то озверевший маньяк. С ним покончили в ту же минуту, но до этого его очередь срезала троих наших бойцов.

Когда мне доложили о пленных, невольно захотелось взглянуть на них. Подхожу, смотрю. Да, эти вояки уже совсем не похожи на тех, которых нам удавалось захватывать в плен в самом начале войны. Тогда те держались нагло, с вызовом, еще верили в полководческий гений своего фюрера. А эти… Обросшие, небритые, в изодранном обмундировании, фашисты стоят понуро, смотрят в землю. Кажется, что им сейчас безразлично, что произойдет с ними дальше.

Но это только казалось. Стоило произнести всего лишь несколько слов, как пленные встрепенулись, угодливо заулыбались, изъявляя готовность ответить на любые вопросы.

Один из них, совсем еще мальчишка — над губой едва наметился пушок, — тоненьким голоском завопил:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

Оказывается, эти слова он произносил и раньше, до моего прихода, произносил всякий раз, когда перед ним появлялся кто-либо из самоходчиков. Произнес и теперь. Затравленно, боязливо.

— Да не пищи ты, не пищи! — прикрикнул на него старший лейтенант Бондарев. И, повернувшись ко мне, добавил: — Как пакостить, так они мастера, а вот когда до ответа дело дошло, так сразу: «Гитлер капут!» Слизняки!

Пленный, конечно, ничего не понял из слов Бондарева. Но, услышав уже заученную им фразу, несмело заулыбался, начал еще чаще повторять:

— Гитлер капут! Гитлер капут!..

А мне подумалось: случись вот эдакое в самом начале войны, мальчишку-пленного наверняка бы придушили при удобном случае его же сородичи. Во всяком случае, тут же бы прикрикнули, оборвали, не дали бы так голосить, оскорблять их обожаемого фюрера. Теперь же они молчали. Видно, сами уже понимали и безнадежность своего положения, и неизбежный крах гитлеровской армии.

Утром мы покинули деревню Люты, в которой останавливались на ночлег. Часа два двигались на высокой скорости, благо дорога была свободной и встреч с противником пока не предвиделось. Но потом скорость значительно снизилась, так как мы догнали какой-то конный обоз.

— Кто вы такие, кавалерия? — крикнул обозным, выглянув из люка, капитан Шныркевич.

— Как и вы, советские, — ответил ему молоденький лейтенант, еле сдерживая гарцующую под ним лошадь. По всей вероятности, это был командир хозяйственного взвода.

— И много вас таких? — продолжал допытываться наш начальник штаба.

Лейтенант независимо хмыкнул и, ничего больше не ответив, пришпорил своего коня.

— Ишь, молодой, а сердитый, — неодобрительно сказал, глядя ему вслед, пожилой боец с повозки. И, повернувшись к Шныркевичу, философски изрек: — Это как посмотреть, товарищ командир. Извините, под комбинезоном не разгляжу вашего звания. Фашисты твердят, что нас, дескать, много. Оно и понятно: у страха глаза велики. А по-моему, маловато.

— Ничего себе, разъяснил, — улыбнулся я, выслушав повозочного. — И вроде бы ответил на вопрос, но в то же время… Да, здесь дело с сохранением военной тайны поставлено на должную высоту.

А колонна нашего полка тем временем и вовсе остановилась. Чтобы узнать, что там ее задержало, решаю на «виллисе» проскочить к голове. Водитель по моей команде ведет машину вперед, то и дело протяжно сигналя, отчего лошади испуганно шарахаются, с ржанием жмутся к обочине. Повозочные, сдерживая их, ругаются.

Добираюсь наконец до головы колонны. И вижу здесь довольно странную картину. Перед первой самоходкой, загородив ей путь, гарцует на гнедом жеребце майор. А в стороне от него, левее, идут через мост, перекрывший небольшую речушку, кавалерийские эскадроны.

— Что вы делаете?! — кричу майору прямо из машины. — Кто вам дал право задерживать самоходчиков?

— Спокойно, самоходчик, спокойно, — отвечает тот, с трудом сдерживая своего жеребца. — Не кричи. У меня же приказ: полк в одиннадцать ноль-ноль должен быть уже в Обчуче. Так что подожди. Вот пропущу свои эскадроны, тогда…

Странно. Ведь именно этот же пункт назначения указан и нам. И время прибытия определено то же.

Прикидываю, сколько же может идти через мост кавалерийский полк со всем своим хозяйством. Получается не менее часа. А это значит, что мы вряд ли поспеем в назначенный район к указанному сроку. Допустить такое нельзя. Пытаюсь убедить майора:

— Пойми, чудак, ты же опрометчиво поступаешь. А вдруг впереди окажутся танки противника? Что сделают с ними твои кавалеристы? Саблями-то броню не возьмешь.

— Не пугай, самоходчик, — по-прежнему продолжая загораживать дорогу, отвечает командир кавалерийского полка. — Не на пугливых напал. Брали и танки.

— Да я не пугаю, а просто предлагаю тебе лучшее решение. Самоходки должны быть впереди для вашей же безопасности.

— Коль такой скорый, — уже откровенно дерзит мне кавалерист, — то за мостком и обгонишь. Вот там уж я тебе обязательно уступлю дорогу.

— Нет уж, — решительно говорю я. — Коль ты сам не хочешь позаботиться о безопасности своих кавалеристов, то это придется сделать мне. Самоходки пойдут впереди! Знаешь, сколько в этих местах еще фашистов бродит? И с танками, и с пушками. Вот налетишь на засаду, погубишь людей ни за понюх табаку.

Ни секунды не медля, даю команду водителю подать чуть левее и продвинуть «виллис» вперед, к мосту. Тот выполняет приказ. Выход эскадронам на мост отсекается.

— Как ты смеешь?! — бешено крутится в седле майор и хватается за шашку.

«Ничего, — думаю, — бесись. Не сейчас, так потом поймешь, что для твоей же пользы это делается. Нельзя кавалеристов впереди самоходок пускать».

Стремительно взмахиваю рукой механику-водителю первой самоходки: мол, вперед! Тот запускает мотор и ведет установку к мосту. Майор-кавалерист все еще пытается преградить ему путь, но жеребец, испугавшись грохота мотора, взвивается на дыбы и соскакивает на обочину.

За первой самоходкой трогаются остальные. Механики-водители ведут машины с таким интервалом, что кавалеристам буквально негде протиснуться. Ничего, подождут. Зато к месту живыми доберутся. А то с таким командиром…

В Обчучу мы прибыли в назначенный час. Не успели разместить и замаскировать самоходки и автомашины в роще, почти примыкающей к селу, как на дороге показались эскадроны уже знакомого нам кавалерийского полка.

Впереди гарцевал все тот же майор. Вот он подскакал к нам и, увидев меня в группе штабистов, снова не сдержался:

— Опять вы? — Гневные искры мелькнули в его глазах. — Ну уж нет, больше я вам не уступлю! Ведь эта роща предназначена для моего полка.

— Заблуждаетесь, — спокойно говорю ему. Беру у начальника штаба карту и подаю майору.

Тот взглянул, удивленно пожал плечами. Потом, ни слова не говоря, соскочил с лошади, передал подбежавшему коноводу поводья, а сам потянулся к полевой сумке. Открыв ее, достал карту, развернул и протянул теперь уже мне:

— Смотрите.

На карте командира кавалерийского полка были обозначены тот же, что и у нас, район и те же часы прибытия.

И тут уж мы оба не сдержались, расхохотались. Сразу спало напряжение.

— Размещайтесь рядом, места хватит, — предлагаю командиру кавалерийского полка.

— Придется, — улыбается майор. — Выходит, судьба свела. Куда теперь от вас денешься!

Отхожу от него и вдруг вижу среди кавалеристов знакомое лицо.

— Узнаете? — слезает с коня и приближается ко мне невысокого роста, полноватый командир.

Постой, постой… Ведь это… Моментально вспоминаю, где и как мы с ним встречались. Отвечаю, радостно улыбаясь:

— Ну еще бы! Майор Тидельман! Из политотдела родной 17-й танковой. Забайкальской.

— Точно, — улыбается майор. — Я вас признал еще там, у моста, Иван Семенович.

Мы с майором Тидельманом отходим в сторону, садимся под дерево и начинаем вспоминать своих общих знакомых. Говорим, а сами нет-нет да и посматриваем на дорогу.

Вот на ней запылила какая-то машина. Как только она поравнялась с рощей, кто-то из кавалеристов поднял руку. Машина остановилась. Рядом с ней тут же появился командир кавалерийского полка, что-то скомандовал. Сидевшие в кузове люди в штатском начали спрыгивать на землю. Их было человек пятнадцать — двадцать, в том числе две женщины. Наверное, местные жители. Попросили какого-нибудь бойца-водителя подвезти их до села, вот тот и посадил. И напрасно майор-кавалерист играет с ними в бдительность…

Мы продолжили с Тидельманом прерванную было беседу. И тут неожиданно раздались выстрелы. Вскочили на ноги. Видим: стоявшие до этого у машины люди в штатском, отстреливаясь, убегают. Но тут им вдогонку начинают бить автоматы, карабины кавалеристов. Несколько беглецов замертво падают на землю.

Вместе с майором Тидельманом спешим к месту происшествия. На бегу кричу командиру кавалерийского полка:

— Что случилось?

— Власовцы. Пытались бежать, — коротко бросает тот и решительно идет к испуганно застывшим в стороне женщинам.

Одна из них падает на колени и, протягивая к майору руки, громко кричит:

— Не убивайте нас, не убивайте! Мы ни в чем не виноваты! Нас заставили…

— Да не кричи ты, черт возьми! — резко обрывает ее, подходя, командир кавалерийского полка. — Никто вас и не собирается убивать. Лучше расскажите-ка, как попали в одну машину с этими ублюдками.

Трясясь от пережитого страха, все еще всхлипывая, женщины, перебивая друг друга, поведали нам такую историю. Да, на машине действительно ехали власовцы, переодетые сельчанами. Ехали с целью разведки пути для отхода на запад. Для кого? Да вон в том лесу, почти рядом с нами, скрываются около тысячи гитлеровцев и власовцев. А как они, женщины, попали на эту машину? Очень просто. Их захватили в соседнем селе и посадили на машину для большей маскировки.

Да, вот это новость!

Что и говорить, неприятное соседство нам досталось. К тому же не исключена возможность, что эти гитлеровцы попытаются ночью напасть на нас. Надо предпринимать что-то. И немедленно.

— Давай прочешем лес, — предлагаю я командиру кавалерийского полка.

— Придется. Иного выхода у нас нет, — соглашается тот.

Выделяем для этой цели взвод самоходок во главе с командиром батареи старшим лейтенантом И. И. Гориным и взвод кавалеристов. Одолевают сомнения: не мало ли? Но майор-кавалерист убеждает: вполне достаточно. Раз гитлеровцы прячутся — значит, деморализованы. Да на них сейчас только нажать. В крайнем случае, подбросим подмогу.

Что ж, может, он и прав…

Самоходки и кавалеристы углубляются в лес. Сначала все идет спокойно. Но вот в лесу вспыхивает стрельба из автоматов и пулеметов. Затем гулко ухают пушки наших самоходок. Им отвечают — это нетрудно определить по звуку выстрела — легкие орудия врага.

В это время в небе появляется легкокрылый У-2. Сделав круг, он приземляется на поляне почти у самой рощи. Мы с начальником штаба торопливо направляемся к нему. Летчик, не вылезая из кабины, передает мне пакет. Тут же вскрываю его и читаю: «Немедленно сниматься и двигаться дальше». Далее указываются пункты следования полка.

Начинаем спешно собираться. К счастью, стрельба в лесу уже затихла, самоходчики и кавалеристы возвращаются назад. Но не все. Одна самоходка, подожженная власовцами, так и осталась в лесу. Из состава экипажа погиб наводчик сержант И. П. Самарец. Командир САУ лейтенант З. К. Яцевский, механик-водитель М. К. Морешев получили тяжелые ранения. Две другие машины тоже имеют повреждения, их нужно ремонтировать.

— Но и мы перебили гадов немало, — возбужденно рассказывают самоходчики. — Давили прямо гусеницами. Жаль вот только, что разбежались они, не приняли боя.

В это время как раз подоспели некоторые подразделения нашего отставшего тыла. И мы стали решать, как быть дальше. Оставлять эти подразделения здесь, в роще, чтобы они подождали остальных, не хотелось. Да и опасно. Хотя мы и шуганули в лесу гитлеровцев, рассеяли, но все же…

Конец колебаниям положили сами хозяйственники. Они попросили оставить их здесь. Убеждали, что их люди очень устали, давно не получали горячей пищи.

— А если на вас нападут? — говорю им. — Ведь в соседнем лесу гитлеровцы прячутся.

— Ничего, отобьемся, — отвечают. — Ведь у нас две самоходки остаются. Идти они пока не могут, а стрелять — только снаряды подавай. Вот и будем и ремонтировать их, и отбиваться в случае чего. Да к тому же и тылы корпуса вот-вот сюда подойдут.

В общем, меня успокоили. Но все же уезжал я от своих людей с тяжелым сердцем. И весь остаток дня, пока мы двигались в новый район, меня не покидало чувство тревоги.

К вечеру оно еще больше усилилось. И когда в час ночи неожиданно доложили, что меня разыскивает оставшийся с тыловиками воспитанник нашего полка двенадцатилетний Коля, эта весть резанула уже осознанной болью: случилась беда!

Да, это было так. И вот сейчас Коля, прижавшись к плечу Шныркевича, горько плакал. Увидев меня, бросился навстречу, не заговорил, а как-то застонал сквозь слезы:

— Побили наших, товарищ майор. Всех побили! Вечером налетели. Такой огонь открыли, что головы не поднять. И тетю Машу убили. Она вместе со мной в огороде пряталась. А потом, когда фашисты стали к нам приближаться, шепнула: «Ползи, сынок, подальше». А сама из автомата стрелять начала…

Для Коли это было, конечно, самой страшной трагедией. Еще в самом начале войны этот мальчонка потерял родителей. А теперь вот не стало и тети Маши — хлопотливой работницы одного из наших тыловых подразделений, собиравшейся усыновить мальчугана.

Но в те минуты думать о судьбе Коли было не ко времени. Заботило другое: какие принять меры, чтобы ликвидировать эту, теперь уже явно прорывающуюся на запад, довольно многочисленную группу противника?

Где-то в подсознании мелькнуло: эх, зря мы тогда не даванули на нее всей силой! Хотя одни самоходки в лесу много ли сделают? Ведь и так, считай, три машины уже потеряли. Вот если б тот майор парочку эскадронов нам в помощь выделил, тогда бы… А то — взвод. И не прикажешь ведь ему, не подчинен.

Но, как говорится, после драки кулаками не машут. Тут же сажусь в «виллис» и еду докладывать о случившемся командиру корпуса.

Спустя полчаса по приказу генерала Фоминых была создана боевая группа. В нее вошли наш 1446-й самоходный артиллерийский полк, один батальон из 25-й танковой бригады и дивизион 37-миллиметровых зенитных орудий. В командование группой вступил заместитель начальника штаба танковой бригады майор В. И. Смирнов.

Через час мы уже двигались ускоренным маршем к деревне Люта — району предполагаемой встречи с прорывающимися на запад гитлеровцами и власовцами. Прибыли на место, заняли позиции, замаскировали технику и стали ждать.

Наши расчеты оказались верными. Утром, чуть ли но с первыми лучами солнца, из леса, что синел напротив нас, показались густые колонны гитлеровцев и власовцев. Им предстояло до встречи с нами пересечь еще довольно большой участок открытой местности.

— Не торопиться! — приказал Смирнов. — Пусть-ка они подальше от леса отойдут. Чтобы сбежать потом не удалось. Огонь открывать только по моей команде. Только по моей!

Лишь когда вражеские колонны миновали уже большую половину открытого пространства, майор Смирнов махнул рукой. И тут все наши орудия открыли огонь. Над полем, где только что шел противник, поднялась стена огня и дыма. И вот уже самоходки и танки рванулись вперед. Их экипажи жестоко мстили за своих погибших товарищей, давили метавшихся в панике гитлеровцев гусеницами, разили из пулеметов и осколочными снарядами. Никому из колонн противника не удалось тогда уйти. И лишь немногие, успевшие поднять руки, остались в живых.

Пленные… Вот они стоят перед нами. Дрожащие от страха, жалкие. Среди них и те, что носят на рукавах мундира особый знак-клеймо с буквами РОА. Власовцы. Русские в фашистских мундирах. Хотя… Нет, они не принадлежат к нашей нации. Нация — это люди, у которых есть Родина. У этих родины нет. Нет и не будет! Они ничто. Проклятые даже матерями, их породившими. Выродки. Иного определения и не подобрать.

Русские — это вот они, стоящие у своих танков и самоходок и, что правду таить, рвущиеся разделаться с теми, кто в младенчестве имел счастье получить гордое имя — русский, советский, но потом предал все самое святое.

— Их судить — только время тратить, — негодовали танкисты и самоходчики. — Эти гниды достойны лишь наших гусениц, давить их надо!

— Правильно говорите, — успокаивал их майор В. И. Смирнов. — Но, товарищи, нам нельзя попирать международные законы. Сейчас они пленные. Вот отправим их куда следует, там разберутся и — будьте уверены! — каждому воздадут должное.

Меня удивила рассудительность Смирнова. Ведь он сам часом раньше проявлял безудержную ненависть к врагам, и особенно к власовцам. Но, оказывается, таким он бывает только в бою. И ненависть выплескивает лишь на того, кто идет на него с оружием в руках. А вот пленные… Здесь у майора верх берет здравый смысл.

Кстати, именно с этой его чертой, которую можно назвать не иначе как высочайшей самодисциплиной, я буду иметь возможность познакомиться еще не раз. Ведь нам с майором В. И. Смирновым придется вместе пройти не через один бой. Со временем ему будет доверен пост начальника штаба 25-й танковой бригады. А войну он закончит уже начальником штаба 29-го танкового корпуса. Но и в мирное время В. И. Смирнов, уже генерал-лейтенант запаса, не будет искать покоя. Заслуженный фронтовик возглавит в Минске Дом книги, станет вести большую военно-патриотическую работу в Белоруссии.

Да, сердца ветеранов отгремевшей войны в запас не уходят!

* * *

И вот перед нами Березина. До нее осталось не больше полукилометра. Уже видно, как на излучинах поблескивает под лучами солнца ее вода. Наша колонна прибавляет скорость. И тут противоположный берег разом полыхнул вспышками выстрелов. Но и мы не молчим. Засекая по этим вспышкам огневые точки противника, танкисты и самоходчики открывают ответную стрельбу.

Но вражеский огонь все же более точен. Оно и. понятно: фашистами здесь, что называется, каждая кочка заранее пристреляна. Поэтому мы, потеряв несколько машин, на время останавливаемся. Выбрав удобные позиции, танки и самоходки начинают теперь вести обстрел противника с места.

— Вот сволочи! — ругается вдруг стоящий рядом со мной комбриг и, подтолкнув меня локтем, добавляет: — Взгляните-ка…

Прикладываю к глазам бинокль и вижу, как со стороны Борисова идут к реке десятка полтора фашистских бомбардировщиков. «Наверное, получили приказ — уничтожить последний оставшийся невредимым мост», — мелькает догадка.

В тот же момент откуда-то из-за нас, снизу вверх, прорезают небо краснозвездные «ястребки». Они смело идут навстречу вражеским бомбардировщикам. Те почти сразу же заметили их, поначалу поломали было свой боевой порядок, но потом, повинуясь, видимо, чьей-то команде, снова сомкнулись, продолжая идти к намеченной цели.

А наши истребители, набрав тем временем нужную им высоту, дружно обрушиваются на бомбардировщики врага сверху. Небо вспарывают трассы снарядов авиационных пушек. И вот уже один из бомбардировщиков загорается и, потеряв управление, несется к земле. Через минуту-другую вспыхивает еще одна вражеская машина. Остальные фашистские стервятники кидаются врассыпную, но их настигают наши соколы. Огненными кометами несутся к земле еще два самолета противника…

— Молодцы сибиряки! — не сдержавшись, кричит от радости комбриг Мищенко.

Мы знаем, что действия наших войск прикрывает с воздуха 278-я Сибирская Краснознаменная истребительная авиационная дивизия под командованием полковника Константина Дмитриевича Орлова. Это соединение уже имело громкую боевую славу. Летчики 278-й показали себя героями еще в воздушных боях на Кубани, Украине и в Крыму. Забегая вперед, скажу, что и здесь, в небе Белоруссии, они достойно множили славу своего соединения. Не случайно дивизия за успешные боевые действия в Белорусской операции удостоилась вскоре ордена Суворова II степени. Только с 23 июня по 9 сентября ее летчики совершили 3563 боевых вылета, уничтожили в воздушных боях 125 вражеских самолетов. Фашисты не знали от них пощады и на земле. 220 сожженных автомашин, 13 подавленных артиллерийских батарей, 3600 уничтоженных гитлеровских солдат и офицеров — такова весомая прибавка воздушных бойцов 278-й истребительной авиационной дивизии к своему боевому счету.

…А между тем у чудом сохранившегося моста через Березину бой разгорался все сильнее. Как ни отбивались гитлеровцы, один танк нашего корпуса все же сумел первым прорваться в Борисов. Спустя сутки мы узнали имена героев. Ими были командир танка лейтенант П. А. Рак, члены экипажа сержанты А. А. Петряев и А. И. Данилов. Рассказали нам и подробности этого дерзкого рейда.

А дело было так. Едва танк лейтенанта П. А. Рака на высокой скорости проскочил мост, гитлеровцы взорвали его. Путь назад советской машине был отрезан. Но это не испугало отважный экипаж. Лейтенант приказал механику-водителю не сбавлять скорости. Танк ворвался в Борисов, сметая все на своем пути. Шестнадцать часов продолжался этот невиданный, вызвавший у фашистов панику рейд советской машины по городу. Танкисты разгромили комендатуру и штаб одной из гитлеровских частей, прошлись гусеницами по позициям зенитной батареи.

Но вот фашисты наконец опомнились. Они бросили против отважного экипажа несколько своих танков. Завязался неравный бой. Меткими выстрелами, при этом непрерывно маневрируя, советские танкисты сумели уничтожить две вражеские бронированные машины. Лейтенант Рак уже поймал в прицел третий фашистский танк, когда снаряд угодил в его машину. Двигатель заглох. Гитлеровцы окружили неподвижную советскую тридцатьчетверку, предлагая экипажу сдаться. Но в ответ им по-прежнему гремело орудие поврежденной машины, строчили танковые пулеметы. А когда у экипажа кончились боеприпасы, через открывшиеся люки во врагов полетели гранаты, затрещали автоматные очереди, раздались хлопки пистолетных выстрелов. Советские танкисты погибли в неравном бою, но не сдались…

Вскоре Указом Президиума Верховного Совета СССР всем членам этого экипажа было посмертно присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

К утру 30 июня нам все же удалось форсировать Березину. Танкисты 29-го корпуса и самоходчики нашего полка вместе с другими частями завязали напряженные бои на северо-восточной окраине Борисова. Гитлеровцы отбивались яростно. И все-таки под напором советских частей вскоре дрогнули и начали поспешно отступать. 1 июля над Борисовом вновь взвился флаг нашей Родины.

Освободив Борисов, 29-й танковый корпус продолжил движение вперед, держа путь к столице Белоруссии — городу Минску. А позади нас остались многие километры, пройденные с тяжелейшими боями, десятки сел, отбитых у фашистов. Вот, например, что сообщал о днях тех героических сражений 5-й гвардейской танковой армии Маршал Советского Союза А. М. Василевский Верховному Главнокомандующему: «Личный осмотр поля боя говорит о напряженных боях, которые пришлось выдержать танковой армии, начиная от реки Бобр до реки Березина. Большое количество подбитых и брошенных танков противника позволяет судить о разгроме его 5-й танковой дивизии. Потери армии Ротмистрова достигают 60 танков».

В тех боях наш полк тоже потерял 6 самоходок. Правда, две из них стараниями помпотеха полка майора Яценко и его ремонтников вскоре удалось вернуть в строй. Они нагнали нас уже под самым Минском, когда полк вел бой у деревни Точильники.

Здесь тогда разыгралась довольно острая схватка. Дело в том, что отходившие вражеские части оставили в этой деревне свой заслон, состоявший из 13 танков и самоходных установок. Были среди них и «тигры». Задача, стоявшая перед этим заслоном, была нам, естественно, ясна — хоть на какое-то время задержать советские танки. Но задержать нас было уже невозможно. Самоходчики полка сразу же завязали артиллерийскую дуэль с танками и САУ противника, а наши братья-танкисты в это время стали обтекать фашистов с правого фланга, заходить в тыл. Когда от них поступило сообщение, что маневр завершен, подаю команду и своим самоходкам: «Вперед!»

Установки, быстро набирая скорость, устремились на врага. Одновременно и наши танкисты открыли губительный огонь по фашистам с фланга. Те, очень скоро поняв, что оказались в своеобразном мешке, бросились искать спасения.

Два подбитых «тигра» и одну сожженную самоходную установку записал в том бою полк на свой боевой счет. Кстати, здесь в качестве трофея мы захватили и один совершенно исправный «тигр». Он стоял на самом левом фланге, у края леса, стоял без единой царапины, но и без экипажа. Тот, очевидно, предпочел вовремя скрыться в зарослях, нежели отдать жизнь за своего фюрера.

Признаться, подобного мы еще не встречали. Обычно в экипажи этих новейших тяжелых танков гитлеровцы подбирали наиболее опытных, надежных, преданных «тысячелетнему» рейху нацистов. И те, как правило, вели бой до конца. Во всяком случае, вот так, в исправном состоянии, своих машин не покидали. А эти…

— Видимо, с кадрами у Гитлера уже туговато, — резюмировал командир экипажа САУ лейтенант Бертенев, с любопытством разглядывая «тигра». — Фанатиков все меньше остается. Это уже кой о чем говорит…

Не задерживаясь больше у Точильников, мы снова пошли вперед. 3 июля часть полка была уже на окраине столицы Белоруссии. Как раз в тот день советские войска штурмом овладели Минском. Нам, правда, не удалось осмотреть город: нужно было преследовать отступавшего врага. Но даже то, что мы успели увидеть на окраинах Минска, произвело на нас тяжелое впечатление. Разрушенные здания. Дотла сожженные дома, от которых остались лишь одни печные трубы… Разбитые, в многочисленных воронках от бомб и снарядов улицы…

Все это могли сделать только варвары. Да и можно ли как-то иначе назвать фашистов, совершивших все эти неслыханные злодеяния?! Ведь только в Белоруссии ими были уничтожены тысячи предприятий, разрушены и опустошены все ее города, сожжены в селах 120 тысяч строений, превращены в развалины 7 тысяч школ. В Белоруссии гитлеровцы убили и замучили миллионы мирных жителей и военнопленных, создали густую сеть концлагерей и тюрем. Отсюда они угнали на каторгу в Германию 380 тысяч юношей и девушек, только в Минске казнили 80 тысяч человек.

Поэтому вполне понятна была та радость, которая охватила минчан, когда наконец кончилась черная ночь оккупации, длившаяся три неимоверно долгих года. Со слезами на глазах они выражали глубокую благодарность воинам, принесшим им долгожданную свободу.

Спустя несколько дней после освобождения Минска нам довелось прочитать один из материалов, напечатанных в «Правде». Он врезался в память каждого из участников тех событий. Я, например, и сейчас, три с лишним десятилетия спустя, отлично помню, что речь в той корреспонденции шла об автоматчике Антоне Каверзневе. Этот смелый юноша погиб во время штурма Минска. Его друзья-однополчане после освобождения города понесли тело геройски павшего бойца на кладбище. По пути к ним начали присоединяться жители белорусской столицы. Процессия все больше и больше росла. Вот уже за гробом шло сто, двести, триста минчан… А когда приблизились к кладбищу, колонны уже насчитывали десятки тысяч человек. Отдать последнюю почесть воину-освободителю пришли практически все жители Минска, оставшиеся в городе.

* * *

В тот день, когда в полк поступила «Правда» с упомянутой корреспонденцией, мы уже были под Молодечно. А до этого, проезжая одну белорусскую деревню за другой, всюду видели следы чудовищных злодеяний фашистов.

Как-то уже после обеда, когда мы остановились в такой вот разрушенной деревеньке, чтобы дозаправить машины горючим и подготовить их к дальнейшим боевым действиям, ко мае забежал чем-то очень взволнованный старший лейтенант Бондарев.

— Беда у нас, товарищ майор! — торопливо заговорил он прямо с порога дома, временно занятого нами под штаб полка. — С одним бойцом что-то случилось. Будто но в себе он. Буйствует, плачет. А вот в чем дело, никак разобраться не можем.

Из дальнейшего рассказа старшего лейтенанта выяснилось, что боец этот, оказывается, из здешних мест. Его родное село буквально в пяти-шести километрах от деревни, где сейчас мы находимся. Вот он и попросился у Бондарева сходить туда, повидаться с родными. Старший лейтенант, зная, как долго боец ждал этого момента, сильно переживал, что полк может не пойти дорогой, которая вела мимо его села, отпустил самоходчика. Предупредил: только до вечера. Ночью полк продолжит марш.

Боец ушел. Но только спустя часа полтора неожиданно вернулся. В лице — ни кровинки, руки трясутся. Схватил подвернувшиеся ему два автомата и бросился куда-то бежать.

Увидев это, Бондарев приказал самоходчикам задержать его. Когда бойца привели, того было трудно узнать: лицо осунулось, посерело. Разговаривать ни с кем не хочет. Только мотает головой, стонет да, сжимая кулаки и потрясая ими, вскрикивает:

— Все равно убью! Убью!

Ясно, что в те полтора часа этому бойцу стали известны такие драматические события, которые сильно потрясли его. Но о чем он узнал? И где? За то время, что он пробыл вне части, вряд ли одолеешь дорогу до его села и обратно.

— С кем он встречался? — спрашиваю старшего лейтенанта Бондарева.

— Да вроде бы ни с кем, — отвечает тот. — Не успел, пожалуй…

Что ж, логично. Но от этого никому из нас не легче. Причина-то странного поведения бойца не разгадана. Приказываю Бондареву:

— Давайте-ка этого самоходчика сюда.

Старший лейтенант уходит и вскоре возвращается вместе с бойцом. На вид самоходчик довольно крепкий, высокого роста, плечистый. Казалось, такой устоит перед любой бедой. А вот поди ж ты! Его еще и сейчас бьет крупная дрожь. Это особенно заметно по узловатым рукам, как-то неуютно лежащим на коленях.

— Успокойтесь, пожалуйста, — говорю бойцу, как только старший лейтенант Бондарев и штабисты по моему знаку покинули помещение, оставив нас вдвоем. И как можно мягче добавляю: — Постарайтесь успокоиться. Вижу, вам сейчас нелегко… — Встаю, начинаю ходить из конца в конец горницы и, словно размышляя, говорю: — Война — вещь тяжелая, горькая. Сколько бед она принесла нашим людям, сколько несчастий обрушила на каждую советскую семью! Но нам надо держаться, нельзя скисать. Иначе на кого ж надеяться нашему народу?

Замечаю: боец поднял глаза от пола, глядит на меня. И тут я останавливаюсь перед ним, спрашиваю:

— Вы что ж, в одиночку собирались бить врага?

— Не знаю. Мстить хотел, — чуть слышно говорит самоходчик, и по телу его снова пробегает дрожь.

Значит, я на верном пути. И теперь уже тверже продолжаю:

— Один в поле не воин, товарищ боец. Нам надо вместе мстить фашистам. Тогда мы и сможем с них за все спросить!

А вот сейчас, пожалуй, можно поинтересоваться и главным, что так потрясло бойца. Сейчас он, конечно, скажет…

И самоходчик действительно заговорил. Вернее, вначале заплакал. Потом, собравшись с силами, поведал мне свою страшную историю…

— Вышел я за околицу, в село свое направился, — едва сдерживая себя, рассказывал боец. — А тут женщины идут навстречу. В одной из них, самой пожилой, соседку свою узнаю. И она меня тоже признала. Кинулась ко мне, обняла да как заголосит: «Лешенька ты наш, сиротинка милая!» Верите, сердце так и защемило от ее слов. Думаю: ну, сейчас остановится…

Подступаю к ней, спрашиваю: «Что с моими?» А она глаза, полные слез, еще шире округляет и что-то невнятное бормочет. А потом, значит, сама меня спрашивает: «Куда ж ты, Леша, пошел?» «Домой», — отвечаю ей. А соседка еще пуще в слезы ударилась. «Не ходи, — говорит, — нет дома твоего. И села нашего тоже больше нет. Сожгли его фашисты. А по печам танками взад-вперед поелозили, с землей сровняли».

Боец как-то странно икнул и умолк. Потом потянулся взглядом к кружке, что рядом с ведром стояла. Поняв его желание, подаю воды. И лишь после этого, протолкнув, видимо, ком, подступивший к горлу, боец продолжал свой рассказ:

— Словом, обомлел я от услышанного. Не знаю, что и сказать соседке. А та стоит рядом, всхлипывает. Наконец опомнился, спрашиваю: «Мои-то где? Где искать их?» Смотрит на меня соседка, молчит. Потом головой тряхнула: будь, мол, что будет — и говорит: «Не надо тебе искать их, Леша. Мать с младшеньким братцем твоим фашисты растерзали. А ведь я советовала ей: «Схоронись у партизан». А она мне в ответ: «Здесь я нужна, Антоновна». Наверное, партизанам помогала. Вот и прознали они, возможно, об этом через полицаев. Фашисты прямо к вам домой явились. Тут же и учинили злодейство. Сначала братца твоего пытали. А потом, убив его, за мать взялись. Не знаю, мертвой она была или живой, но только фашисты в доме ее оставили. А сами вышли да и пустили петуха под стреху. И долго гоготали, никого близко к огню не подпуская…»

И снова наступило молчание. Боец опять потянулся к кружке. Слышу, как его зубы по ее краю дробь отбивают. Кое-как попил и минуты две-три сидел, не говоря ни слова. Наконец, уняв волнение, снова продолжил:

— Ноги тут у меня обмякли, как будто ватными стали. Хочу про отца спросить, да голос не повинуется. А соседка словно мысли мои угадала. «Батьку, — говорит, — тоже не ищи. Как узнал он о том, как фашисты над семьей измывались, сразу же к какой-то нашей части пристал и в бой попросился. Но только не уберегся от пули: в первом же бою погиб…» — Боец со всхлипом вздохнул, взглянул на меня и вдруг, схватившись руками за голову, замотал ею, выдавил сквозь стон: — А я-то так рвался сюда, товарищ майор, товарищей поторапливал. А все ни к чему оказалось…

— Не надо так, — начал я успокаивать его. — Не мы в этом виноваты. И не товарищи ваши.

— Знаю — фашисты. И еще полицаи. В лесу они, оказывается, скрылись, — перебивает меня боец. — 6 т них-то и все беды. Потому я за автоматы и схватился. Думал, найду их, сволочей, в лесу, отомщу. Ох, как бы я им отомстил!

— Мстить — решение правильное. Но только не в одиночку. Вместе надо действовать.

Самоходчик молча кивнул головой, соглашаясь. А когда уходил, уже почти спокойно сказал:

— Можете на меня надеяться, товарищ майор, ничего подобного я не повторю.

О трагедии этого бойца мы, политработники, не раз потом рассказывали самоходчикам. Да они и сами видели на каждом шагу следы чудовищных злодеяний фашистов: выжженные дотла деревушки, разрушенные города, забитые расстрелянными советскими людьми канавы, рвы, колодцы. И гнев небывалой силы переполнял их сердца. Каждый шел в бой с одной мыслью — как можно больше истребить ненавистных фашистов.

Думается, что это — гнев и ненависть к оккупантам — тоже во многом способствовало тому, что наше наступление развивалось день ото дня все стремительнее. Судите сами: после освобождения Минска прошло чуть более двух суток, а мы уже вступили в Молодечно. Вот что сообщали об этом скупые строки приказа Верховного Главнокомандующего: «Войска 3-го Белорусского фронта сегодня, 5 июля, в результате стремительной атаки танковых соединений, конницы и пехоты овладели городом и крупным железнодорожным узлом Молодечно — важным опорным пунктом обороны немцев, прикрывающим пути на Вильно и Лиду».

Да, Молодечно снова стало нашим. Но брать этот город пришлось с жестокими боями. Враг располагал здесь значительными силами и еще на подходе встретил нас сильным артиллерийским огнем. Но и это не смогло остановить наступательного порыва войск. Как воины других частей, самоходчики нашего полка сражались за овладение городом геройски. И это было по достоинству отмечено Родиной. Почти 50 процентов нашего личного состава удостоились за взятие Молодечно орденов и медалей. А на Знамени полка засияла новая государственная награда — орден Александра Невского.

* * *

Молодечно осталось позади. Наш полк продолжал идти вперед. «Идти» — не совсем подходящее в данном случае слово, так как чуть ли не каждый километр советской земли нам приходилось освобождать с боями. Дело в том, что вместе с танкистами 25-й бригады наши самоходчики то и дело отражали яростные попытки всевозможных вражеских группировок пробиться на запад. Всевозможных потому, что на пути нам встречались как крупные скопления фашистских войск, так и мелкие группы — подчас не больше роты или батальона.

В один из дней мы получили сообщение, что располагавшаяся на нашем пути деревня занята противником. Стянули туда самоходки и танки, изготовились к стрельбе. И чуть было уже не открыли огонь, но тут кто-то рассмотрел в бинокль трепещущий над одним из деревенских домов красный флаг…

Оказалось, что ночью партизаны своими силами выбили фашистов из этой деревни и заняли ее. Это был один из 1108 партизанских отрядов, действовавших в Белоруссии. Насчитывая в своих рядах 374 тысячи бойцов, эти отряды объединялись в 199 партизанских бригад, имея, кроме того, резерв в 400 тысяч человек. Народным мстителям активно помогали 70 тысяч подпольщиков. Эти факты убедительно свидетельствуют о том, что даже в условиях жесточайшего террора белорусский народ не смирился, ре склонил головы. Он с первого и до последнего дня оккупации мужественно боролся против фашистских поработителей.

Наш путь теперь лежал уже на Вильнюс. И чем ближе мы подходили к нему, тем сильнее становилось сопротивление противника.

На одной из небольших станций нам пришлось провести трудный бой. Здесь фашисты выставили заслон из танков и самоходных артиллерийских установок и встретили нас довольно точным огнем.

— Обходите станцию справа и ударьте по гитлеровцам с фланга, — приказываю я старшему лейтенанту Бондареву. И спустя минуту вижу, как несколько самоходок, отделившись от основных сил полка, стремительно уходят вправо.

А фашисты тем временем все бьют и бьют по нашим боевым порядкам. И вот уже пылает одна из наших САУ. К счастью, экипаж ее успел покинуть горящую машину, рассредоточился по другим самоходкам.

Но несет потери и противник. Вон уже дымятся два его танка.

А от Бондарева вестей все нет и нет. Неужели маневр не удался? Начинаю всерьез тревожиться. И тут по рации раздается его голос.

— Товарищ Третий! — возбужденно докладывает старший лейтенант. — На станции стоит под парами бронепоезд. Как быть? Атаковать? Упускать его уж больно не хочется.

— Правильно, нельзя упускать, — чувствуя, как я сам заражаюсь его боевым азартом, говорю Бондареву. — Атакуйте. Постарайтесь обязательно подбить паровоз. Паровоз, поняли? А там и мы к вам подоспеем.

— Понял, выполняю, — прошелестело в наушниках.

А тем временем наши самоходчики подбивают еще один вражеский танк. Вот сейчас и надо усилить нажим. Так и поступаем. И дрогнули фашисты, начали откатываться.

— Вперед! — командую командирам батарей. И самоходки, перемалывая гусеницами отставших от отходящих танков вражеских автоматчиков, вместе с подоспевшими танкистами 25-й бригады врываются на станцию.

Здесь уже вовсю орудуют подчиненные Бондарева. Им удалось-таки подбить паровоз бронепоезда. И теперь он — наш трофей.

Гитлеровцы еще около четверти часа продолжают сопротивление. Но огонь наших пушек и пулеметов быстро отрезвляет их. Оставшиеся в живых начинают сдаваться в плен.

Через день снова такой же бой. На этот раз у населенного пункта Ландворово. Здесь полк записал на свой боевой счет одну уничтоженную «пантеру», три средних танка, три бронетранспортера и две автомашины с боеприпасами. Но та победа была очень горькой для нас. Мы потеряли двух своих лучших командиров — старшего лейтенанта Бондарева и младшего лейтенанта Гондженошвили. Оба они, показавшие в боях мужество и отвагу, были посмертно представлены к высоким государственным наградам. А вскоре пришел и Указ о их награждении.

13 июля наши войска освободили Вильнюс от немецко-фашистских захватчиков. В этой блестящей победе был вклад и воинов-самоходчиков 1446-го полка. Но в трехнедельном наступлении мы понесли значительные потери как в людях, так и в технике. Поэтому нас вскоре вывели из боев для пополнения.

Самоходки и люди поступили в полк быстро. Даже подумалось: «Да, сейчас не сорок первый. Это тогда мы месяцами ждали новые машины. А теперь два-три дня — и получай. Значит, уже в силу вошла наша промышленность. Все, что надо фронту, дает. И что дает! Вон ведь какие самоходки! Прямо с иголочки! На них и до Берлина можно дойти!»

Тут же скомплектовали экипажи, начали проводить с ними занятия. Время за делами да заботами бежало быстро. И все-таки находили его и для раздумий. Волновали вопросы, куда пошлют, какие задачи будем выполнять. И, как бывает в подобных случаях, очень скоро начали томиться в ожидании.

И вот в ночь на 19 июля по телефону к нам поступило распоряжение: командиру полка и начальнику штаба прибыть к 3.00 на КП корпуса за получением боевой задачи.

Собрались быстро, выехали на двух машинах. Мой «виллис» шел впереди. Фар не включали, соблюдали светомаскировку.

Ночь была звездной, по-июльски теплой. Встречный ветер, порывисто хлопая брезентом тента, приятно освежал лицо, прогонял остатки сна. Настроение было приподнятым. Еще бы! Ведь мы ехали за получением боевой задачи. Значит, снова на фронт!

А вокруг стояла первозданная тишина. Ни выстрелов, ни взрывов, ни рокота танковых моторов. Война откатилась на запад, и по всему чувствовалось, что ее конец не за горами. Мое воображение уже рисовало картины будущего: как я встречусь с семьей, с отцом и матерью…

И вдруг все как будто оборвалось. Машина словно нырнула в какую-то бездну, на меня навалилась неимоверная тяжесть. Обожгло жгучей болью, перехватило дыхание. Но вот и это ощущение пропало.

…Очнувшись, увидел перед собой белый полог палатки. И тут же надо мной склонилась какая-то женщина. С трудом узнал в ней врача нашего корпусного медсанбата.

— Ну вот, — слышу ее голос, — операция прошла успешно. Теперь все будет в порядке.

И снова вязкое беспамятство…

Позднее узнал, что моя машина влетела, оказывается, в воронку, образовавшуюся после вечерней бомбежки фашистами нашей автоколонны. Всех нас выбросило на дорогу. Мой адъютант лейтенант Жуковский получил тяжелую травму ноги, множество других переломов. Меня тоже очень сильно помяло. Дело даже дошло до операции. В медсанбат нас доставил капитан Шныркевич. К счастью, он ехал сзади, на второй машине.

Позднее меня перевели в армейский госпиталь. И вот в моей палате неожиданно появился командир корпуса генерал-майор Е. И. Фоминых.

— Что ж вы, Иван Семенович, киснете здесь? — укоризненно сказал он после теплого приветствия.

— Как это кисну? — непонимающе спросил я.

— Да тут вот до меня слух дошел, что настроение у вас никудышное.

— Откуда же ему быть хорошему, — сдержанно отвечаю я комкору. — Люди-то воюют, а тут вот лежать приходится…

— Ничего, ничего. Еще повоюешь, успеешь…

— А вы-то какими судьбами сюда, Евгений Иванович? — поинтересовался я у Фоминых.

— Да вот, — поморщился комкор, — с желудком что-то не заладилось. В Москву отправляют. — И вдруг лицо его засветилось загадочной улыбкой. Нагнувшись ко мне, он тихо, но решительно сказал: — Собирайся!

— Куда? Зачем?

— Едем вместе в Москву, Там будем лечиться.

— Куда же я такой? Кто меня отпустит?

— А вот это уж моя забота.

Командир корпуса тут же направился к начальнику армейского госпиталя. Буквально через полчаса все и в самом деле было улажено. Меня на носилках перенесли в машину, и она тронулась в путь.

Дорога была дальней, и, чтобы хоть как-то скрасить ее, мы все время говорили. Вспоминали бои, интересовались судьбами общих знакомых.

— Да, — прервал меня Евгений Иванович, — звонил твой друг майор Усатый. Очень был огорчен постигшим тебя несчастьем. Просил привет передать.

— Спасибо.

Эта весть меня очень обрадовала и в то же время растревожила. Подумалось: «Удастся ли снова увидеться с Николаем?»

Нам и в самом деле встретиться больше не пришлось. Развели нас фронтовые дороги. Я долго искал Н. Т. Усатого и после войны. Но не нашел. Словно бы в воду канул человек.

Не довелось мне вернуться после излечения и в свой родной полк. А он дойдет с боями до Балтийского моря, будет громить фашистов там, где они готовили и откуда начинали свой бесславный поход. За смелые и решительные действия, мужество и героизм личного состава во время штурма Мариенбурга и в период боев у Данцигской бухты 1446-й самоходный артиллерийский Знаменский, орденов Красного Знамени и Александра Невского полк удостоится еще одной награды — ордена Ленина.

Десятки поздравительных телеграмм придут тогда в его адрес. Среди них будет и теплое поздравление от Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского.

Глава десятая. Снова на румынской земле

Как ни тяжела была травма, молодость и заботливые руки врачей и медсестер сделали свое дело. В начале октября самочувствие мое значительно улучшилось. А еще через неделю, тепло поблагодарив медперсонал 1-го Московского Коммунистического госпиталя, я покинул это прекрасное лечебное заведение.

Было это утром. Столица уже жила своей обычной, торопливой жизнью. Улицы час от часу все больше наполнялись людьми — деловыми, говорливыми, радостными, улыбчивыми. В них уже не было ничего схожего с москвичами сорок первого — сорок второго годов — молчаливыми, сдержанными, порой скорбными, ждавшими с минуты на минуту сигнала очередной воздушной тревоги.

Да, теперь Москве уже больше ничто не грозило. Война откатилась далеко на запад и близилась к бесславному, позорному для гитлеровцев финалу. Советские войска, почти полностью вышвырнув фашистскую нечисть с территории нашей страны, уже вели боевые действия за ее рубежами.

Вдоволь набродившись по московским улицам, направляюсь в управление кадров ГлавПУРа. В бюро пропусков узнаю нужный мне номер телефона, несколько раз настойчиво звоню. Наконец кто-то на другом конце провода берет трубку. Докладываю о себе, прошу меня принять. В трубке на какое-то время воцаряется тишина. Видимо, говоривший со мной советовался с кем-то, как быть. Через минуту-другую тот же голос сообщил:

— Вас примут. Пройдите, пожалуйста, в танковый отдел.

Не без труда, но все-таки нахожу этот отдел, открываю дверь одного из кабинетов. И тут, бросив взгляд на меня, из-за стола порывисто встает подполковник и, улыбаясь, идет навстречу.

— Здравствуйте, дорогой Иван Семенович, — на ходу говорит он. — Сколько лет, сколько зим…

«Кто же это?» — мучительно роюсь в своей памяти. Но припомнить, хоть убей, никак не могу. И от этого прихожу в замешательство.

А подполковник, словно действительно зная меня тысячу лет, продолжает сыпать вопросы:

— Как здоровье, Иван Семенович? Как настроение? Успели ли на Москву взглянуть? — Наконец, заметив и правильно поняв мое замешательство, улыбаясь, поясняет: — Чумичев моя фамилия. Не вспомнили? А вас я, Иван Семенович, давненько знаю. Правда, знакомство это заочное. Здесь, в ГлавПУРе, я ведь без году неделя. А до этого был начальником политотдела восемнадцатой танковой бригады.

— Восемнадцатой?! — восклицаю я, не в силах сдержать свою радость.

— Да-да, вашей родной восемнадцатой танковой, — улыбаясь, подтверждает Чумичев и добавляет: — Да-а, добрую память вы оставили там о себе. Люди помнят и о ваших выступлениях, и о яичном участии в боях, и о рейде в тыл противника.

Мы еще долго говорили с Чумичевым. Вениамин Михайлович подробно рассказывал о боевых делах бригады, о судьбах людей, с которыми мне довелось вместе воевать в грозном сорок первом на полях Подмосковья. Перечисляя их фамилии, подполковник В. М. Чумичев вдруг прервался и неожиданно спросил:

— А вы знаете, кто сейчас возглавляет танковый отдел управления кадров?

— Нет, — отвечаю ему.

— Один ваш хороший знакомый, — говорит, улыбаясь, Чумичев. — Борис Иванович…

— Борис Иванович? — машинально повторяю я слова подполковника. И тут же догадываюсь, о ком идет речь. И все же, боясь ошибиться, спрашиваю: — Неужели Захаров?

— Да, именно он, Борис Иванович Захаров, — подтверждает Чумичев. И, видя, как вспыхнуло от радости мое лицо, добавляет: — Кстати, он о вас как-то уже вспоминал.

Мысленно констатирую: «Вот уж поистине сегодняшний день полон неожиданностей. И каких неожиданностей! Одна радостнее другой». Тут же спрашиваю Чумичева:

— А где же кабинет Бориса Ивановича? Мне можно с ним встретиться?

— Сегодня его нет, — отвечает Вениамин Михайлович. — Он в отъезде, будет не раньше чем завтра. Так что приходите завтра с утра, будем уже вместе решать вопрос о вашем новом назначении.

Мы попрощались. Выйдя из кабинета Чумичева, я еще долго не мог успокоиться. Весь день, а потом вечер и ночь оставался под впечатлением от этой неожиданной встречи. И даже самому было удивительно, как дорого моему сердцу оказалось все то, что было связано с 18-й танковой бригадой. Ставшая теперь 42-й гвардейской, она по-прежнему оставалась мне родной.

Много нового рассказал мне о ней подполковник В. М. Чумичев. Но я надеялся, что и Б. И. Захаров кое-что поведает о моих прежних боевых друзьях. Поэтому-то и в управление кадров пришел на следующее утро задолго до начала рабочего дня. Сразу же набрал телефон Захарова. Борис Иванович, к счастью, оказался уже на месте.

Встреча с полковником Захаровым была не менее теплой, чем с подполковником Чумичевым. Он долго пожимал мою руку, беспрестанно приговаривая: «Рад вас видеть, очень рад!» Потом усадил рядом с собой за стол и начал подробно расспрашивать о моем здоровье и самочувствии.

— Подремонтировали, по-моему, капитально, — отшучивался я, отвечая на его вопросы.

— Так ли? — пытливо взглянул мое в глаза Борис Иванович. — Наверное, скрываете?

— Нет-нет, что вы… Вот ведь и заключение врачей, — заверил я его, кладя на стол документ, подписанный госпитальным начальством.

Мы просидели с ним еще минут десять — пятнадцать. Борис Иванович расспросил меня, где и как довелось служить. Потом поговорили о нашей 18-й танковой бригаде и ее людях. В какой-то момент заметил, что Борис Иванович нет-нет да и посматривал на часы — видимо, торопился.

И в самом деле, перехватив мой взгляд, Захаров пояснил:

— Вот служба какая… Встретишься с друзьями, и поговорить некогда.

Служба у него и в самом деле была, видимо, не из легких. Борис Иванович заметно осунулся, выглядел усталым. Виски уже изрядно побелило серебром.

— Так вот, Иван Семенович, — уже несколько официально заговорил после короткой паузы полковник Б. И. Захаров. — Местечко у нас тут одно освободилось. Есть такая должность — заместитель начальника танкоремонтного завода по политической части. Очень ответственная должность.

И не где-то, а прямо здесь, на окраине Москвы. Вот вам-то мы ее и предлагаем. Как, согласны?

Почувствовал, как екнуло и тоскливо заныло сердце. «Неужели, — думаю, — меня уже списали с боевого счета? Похоже. Вон ведь даже тыловую работенку подобрали. Неужели ты, Иван Семенович, теперь только для этого и годен?» Но тут же сказал сам себе решительно: «Нет, друже, ты на эту должность не пойдешь! Твое место там, на фронте, на линии огня. А тут… Пусть кого-нибудь из действительно не годных для строевой службы на это спокойное место назначают».

— Как же так, Борис Иванович, — говорю Захарову, — вы же пять минут назад сами сожалели, что находитесь не на фронте, а мне, выходит, предлагаете в тылу остаться? Где же справедливость? Не-ет, мое место только в войсках!

— Что ж, Иван Семенович, — неожиданно улыбнулся полковник Б. И. Захаров, — от вас я иного ответа и не ожидал. И все же наше предложение правомерно. Вы уже достаточно повоевали. К тому же и после госпиталя вам надо как следует окрепнуть.

— Нет-нет, Борис Иванович, эта должность не для меня, — волнуясь, слегка запальчиво заверяю я Захарова. — К тому же и слабости я в себе никакой не чувствую. Вполне уже окреп. Так что прошу вас, отправьте меня на фронт. Очень прошу!

Было видно, что полковник Захаров ничуть не обиделся на мою невольную запальчивость. Больше того, минуту подумав, он вдруг тепло улыбнулся и заметил:

— Я на вашем месте, Иван Семенович, поступил бы точно так же. Что ж, придется просьбу вашу уважить. Но только надо подождать.

— А может быть, пошлете меня на старое место? Должность-то моя небось еще вакантная?

— Нет, — ответил Захаров. — На нее уже назначен новый человек — капитан Самохвалов. По-моему, он на месте. Так что подождите, Иван Семенович.

— Хорошо, подожду. Только, пожалуйста, не долго.

— Постараюсь, — улыбнулся Борис Иванович.

И свое слово он сдержал. Спустя несколько дней мне была предложена должность заместителя командира полка по политической части. Действовал этот 49-й гвардейский тяжелый танковый полк прорыва в составе 6-й танковой армии 2-го Украинского фронта на территории Румынии.

Что ж, это меня вполне устраивало. Так я и сказал Захарову.

— Вот и хорошо, — вроде бы даже обрадовался Борис Иванович. И тут же он пояснил: — Полк этот замечательный, с богатыми боевыми традициями. Да и командир там очень толковый. Вы наверняка с ним поладите. Так что езжайте.

* * *

Сборы были недолгими. А тут подвернулся и попутный самолет — транспортный Ли-2. Его экипаж как раз собирался доставить в 6-ю танковую армию двигатели для боевых машин.

Вылететь этим самолетом мне помог уже знакомый читателю бывший начальник политотдела 29-го танкового корпуса полковник П. А. Соловьев. Еще в мою бытность в этом корпусе, когда мы действовали на подступах к Днестру, Петр Алексеевич у станции Вапнярка получил тяжелое ранение. Теперь он уже выздоровел, но на фронт по состоянию здоровья не попал, а получил назначение в автобронетанковое управление, где мы с ним и встретились.

…Как только самолет поднялся в воздух и оставил за крылом Москву, меня сразу же начало клонить ко сну — видимо, сказались волнения последних дней.

Проснулся от толчков, когда Ли-2 уже совершил посадку на каком-то аэродроме. Здесь долго не задержались. Едва самолет приземлился, как к нему тут же подошел бензозаправщик. Минут через пятнадцать мы снова были в воздухе.

Через час один из пилотов сказал:

— Внизу Румыния…

Самолет шел на небольшой высоте, и под ним расстилались то тронутые желтизной леса на взгорьях, то квадраты полей в широких долинах. Кое-где они были черными, только что вспаханными, в других местах ярко зеленели всходами озимых.

Рядом с полями виднелись сады. Их нетрудно было различить по строгой рассадке деревьев.

Почти повсюду в садах работали люди. Осень в тот год в Карпатах была довольно щедрой на урожай. И по дорогам то и дело пылили повозки, наполненные корзинами с фруктами.

А память неумолимо возвращала меня к весне этого года. Ведь именно тогда, весной, началось освобождение румынского народа от фашистского ига. «Быть может, вот в этой деревушке стоял тогда и наш полк», — подумалось мне, когда самолет прошел над небольшим селением, раскинувшимся почти у самых истоков какой-то речушки.

…Было это в начале апреля 1944 года. Тогда газеты только что опубликовали Заявление Советского правительства, в котором говорилось о том, что советским войскам отдан приказ «преследовать врага вплоть до его разгрома и капитуляции». До миллионов людей всего мира дошли слова этого документа. В нем подчеркивалось, что Советский Союз не ставит перед собой «цели приобретения какой-либо части румынской территории или изменения существующего строя Румынии» и что «вступление советских войск в пределы Румынии диктуется исключительно военной необходимостью и продолжающимся сопротивлением войск противника».

Это Заявление было серьезным ударом по режиму Антонеску. Широким народным массам Румынии стало понятно, куда ведут их продажные правители. Ведь в ту пору Антонеску и его подручные с особой активностью прибегали к запугиванию «большевистской опасностью», надвигавшейся с востока. Они усердно распространяли бредовые россказни об ужасах, которые будто бы несет с собой Красная Армия, призывали к единству с гитлеровской Германией как средству спасения страны.

Заявление Советского правительства не только разоблачило ложь и обман этих подлых гитлеровских прислужников. Оно содействовало и подъему национально-освободительного движения в Румынии. Комментируя этот документ, патриотическая газета «Ромыниа либера» в то время писала: «Наступил решающий момент. Нельзя больше ждать. Румынский народ должен взять свою судьбу в собственные руки и бороться за выход из войны».

На эту борьбу народ подняла Коммунистическая партия Румынии. Она несла правду о Красной Армии и ее целях в широкие массы. Да и сами румынские трудящиеся очень скоро на собственном опыте убедились, что советские воины пришли на территорию их родины только за тем, чтобы избавить ее от фашистской диктатуры, вышвырнуть гитлеровцев, долгие годы нещадно грабивших страну. И начали встречать наших бойцов как своих освободителей.

Это мы и сами почувствовали в апреле 1944 года. Тогда 5-я гвардейская танковая армия успешно продвигалась по территории Румынии. В наших приказах и донесениях появились мудреные и странные для русского слуха названия населенных пунктов — Степанешты, Батошани, Херсау…

Вначале нас встречали настороженно, иногда даже с опаской. Но потом все чаще и чаще стали проявляться чувства дружелюбия. Крестьяне уже смело подходили к нашим танкам и самоходкам, улыбаясь, пожимали нам руки. А девушки преподносили букетики первых весенних цветов.

И особенно волнующей была встреча в том самом селении, которое показалось мне сейчас, из самолета, знакомым. Тут были и хлеб-соль, и цветы, и весенний хоровод. А ребятишки просто липли к нашим бойцам. Следует сказать, что многие самоходчики были людьми уже зрелого возраста, отцами семейств, поэтому и к румынским детям они относились, как к своим родным: усаживали их на колени, на броню самоходок, катали но селу, угощали сладостями.

Но были той весной для нас и горькие дни. Гитлеровцы уже не доверяли своим союзникам — румынской армии Антонеску — и все чаще сами держали оборону против наших войск. Более того, несмотря на обреченность, иногда даже переходили в яростные контратаки.

Один из таких кровопролитных боев разыгрался 25 апреля под Домбровцами. Противник бросил тогда против нашего полка до батальона пехоты при поддержке танковой роты. А у нас, хотя мы и продолжали еще именоваться полком, в строю оставались всего лишь три самоходки. Да и личного состава было не густо. Поэтому все, кто мог держать оружие, взялись в то утро за автоматы, вооружились гранатами.

Фашисты шли нахально, в полный рост, словно перед ними и не было никакого противника. Мы до поры до времени молчали, подпуская их поближе. Когда до вражеских танков осталось метров триста, наши самоходки открыли огонь.

От первых же снарядов вспыхнул вырвавшийся вперед «тигр». Но почти сразу же загорелась и одна из наших самоходок. Плохо. Теперь у нас остались только две машины. А гитлеровцы тем временем усилили натиск. Снаряд, выпущенный одним из вражеских танков, перебил гусеницу другой самоходки. Теперь она вела огонь только с места.

Я знал, что экипажем поврежденной машины командовал лейтенант Таросян. Обычно горячий, вспыльчивый, в бою Таросян умел сохранять спокойствие. Проявилось это и в те минуты. Его экипаж вскоре поразил еще одного «тигра».

Но наша неподвижная самоходка — тоже очень удобная цель для фашистов. Наверняка кто-то из них уже держал ее на прицеле. Только подумал об этом, как увидел, что от прямого попадания вражеского снаряда машина Таросяна вздрогнула, задымила, и грохнул сильный взрыв. Видимо, сдетонировали остатки боекомплекта…

А гитлеровские автоматчики уже совсем рядом. Они даже оторвались от танков, обогнали их. Видимо, почувствовали, что перед ними совсем незначительные силы. Мужественно отбиваясь, наши самоходчики пустили уже в ход и гранаты. Ближнего боя фашисты не выдержали, откатились назад. Перед нашими позициями остались два горящих «тигра» и десятки вражеских трупов.

Но и наши потери значительны. Как уже говорилось, мы потеряли две самоходки, погибли лейтенанты Солодовников и Таросян, сержанты Петров и Шапкин, красноармейцы Шершаков, Абдурахманов…

— Идем на посадку!

Это предупреждение пилота оторвало меня от тяжелых раздумий. К тому же и самолет в этот момент довольно сильно тряхнуло. В чем дело? Припадаю к иллюминатору. Вот почти совсем рядом мелькнула заводская труба. И Ли-2 сразу же взмыл вверх. Понятно. Внизу — густой туман, посадку в таких условиях вряд ли совершишь. Значит, пойдем на другой аэродром.

К нашему самолету пристроились два краснозвездных истребителя. А это еще что за почетный эскорт?

Никто из нас, пассажиров Ли-2, тогда, конечно, не знал, что нам уже запретили из-за погодных условий посадку в Сибиу и Плоешти. Самолет пошел на Бухарест. Но и тут ко времени нашего прилета почти все затянуло туманом. Пилоты предприняли было попытку посадить свою машину, но из этого ничего не вышло. И тогда в воздух поднялись два наших истребителя. Они-то и помогли Ли-2 благополучно приземлиться.

Спустя полчаса мы уже знакомились с Бухарестом. Город очень красив. Несмотря на осень, он утопал в зелени. Кое-где видны были разрушения — следы бомбардировки. Это сделали гитлеровцы. Они наверняка подвергли бы город еще большему разрушению, но им помешали это сделать войска 2-го Украинского фронта, которые, разгромив фашистскую группировку под Бухарестом, обеспечили безопасность столицы Румынии.

В Бухаресте к нам относились дружески, приветливо. И это понятно. Ведь за минувшее с апреля полугодие в стране произошли очень важные перемены. Коммунистическая партия Румынии, подготовив народные массы к восстанию, 23 августа подняла их на борьбу за свержение фашистской диктатуры. И когда 31 августа войска 2-го Украинского фронта вступили в Бухарест, они прошли сквозь живой коридор ликующих горожан.

Кстати, это вступление в Бухарест открыла колонна 1-й Добровольческой румынской пехотной дивизии имени Тудора Владимиреску. Созданная на территории Советского Союза еще в октябре 1943 года по просьбе военнопленных и взявшая имя одного из руководителей национально-освободительной борьбы румынского народа против турецкого ига, эта дивизия не раз еще отличится в боях с фашистами. На ее знамени засверкает советский орден — орден Красного Знамени. Ей будет присвоено почетное наименование Дебреценской. А с сентября 1944 года вместе с 1-й Добровольческой дивизией против гитлеровских войск будут уже сражаться румынские 4-я и 1-я армии, 4-й армейский и авиационный корпуса, ряд других соединений. С некоторыми из них частям 6-й гвардейской танковой армии доведется бок о бок ходить в атаки, громить фашистов.

Но это, повторяю, будет позднее. А в тот день мне и двум моим попутчикам предстояло еще отыскать штаб 6-й танковой армии. С этой целью мы и направились в военную комендатуру Бухареста. Там узнали, что 6-я танковая армия в это время с тяжелыми боями продвигается к Дебрецену и связаться с ее штабом довольно трудно. Но мне повезло: удалось быстро дозвониться до политотдела армии.

— Знаем, знаем о вас, — ответил кто-то из работников поарма. — Но обстановка сейчас весьма сложная, и принять вас некому. Так что направляйтесь прямо к Краснову.

Из этого нетрудно было понять: надо ехать непосредственно в полк. Но где он находится? Спрашиваю об этом работника поарма.

— По-моему, — отвечает тот, — Краснов вчера вступил в Орадеа-Маре. Поезжайте туда. А там на месте все и уточните.

Связались со своим начальством и мои новые товарищи. Оказалось, что к месту службы им надо ехать как раз через Орадеа-Маре (Орадя).

— Нам по пути, — обрадовался капитан-артиллерист. Взглянув на часы, добавил: — Но сегодня уже поздновато. Думаю, надо ехать завтра. Как вы?

— Конечно, завтра утром, — соглашаюсь я с его предложением.

— Вот и чудненько, — еще больше обрадовался артиллерист. — А сейчас еще по городу погуляем.

Втроем продолжили осмотр бухарестских достопримечательностей. Улицы были полны людей. И капитан-артиллерист, знавший, оказывается, десятка три-четыре румынских слов, не раз вступал в разговор с прохожими. Как правило, румыны, улыбаясь, старались ответить на его вопросы как можно подробнее, проявляя искреннюю доброжелательность. Утром капитану-артиллеристу удалось каким-то чудом поймать попутную машину. Он подъехал на ней прямо и гостинице, у которой мы стояли со своими нехитрыми пожитками, и с подножки сказал, раскланявшись с картинной галантностью:

— Карета подана.

Его товарищ — капитан-пехотинец, — обычно сдержанный и молчаливый, на этот раз поддержал шутку, ответив:

— Вот и чудненько.

Словом, повторил любимую фразу артиллериста.

Кузов машины был открытый, без тента. Но нас это не испугало. Погода стояла прекрасная — солнечно, тепло. К полудню же стало пригревать так сильно, что нас замучила жажда. Водой мы заблаговременно не запаслись, а пить где попало просто не решались.

Въехали в большое село. И тут решили попросить воды у кого-либо из крестьян. Капитан-артиллерист постучал, недолго думая, в калитку дома, стоящего почти рядом с дорожной обочиной. Она чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянул встревоженный крестьянин. Улыбаясь, чтобы хоть как-то его успокоить, капитан стал объяснять ему, что нам нужна вода. Румын, не поняв, а может быть, просто по-своему поняв его жесты, развел руками, поясняя тем самым, что у него нет продуктов. Тогда уж и мы вступили в разговор, всячески изображая, что испытываем жажду, что нам нужна вода, только вода.

Крестьянин наконец радостно закивал головой: понял, мол. Затем распахнул калитку, пригласив жестом: входите, дескать, во двор. Усадив нас за небольшой столик, стоящий на улице, побежал в дом. Вернулся назад минут через десять, неся в руках большой кувшин и глиняные кружки.

Пригубив кружку, капитан-артиллерист одобрительно заметил:

— Чистейшая родниковая вода. Давненько не пил такой. Развязывайте вещмешки, славяне, перекусим, а заодно и хозяина отблагодарим.

Мы быстро разложили на столе хлеб, сало, сливочное масло, мясные и рыбные консервы. Крестьянин, увидев все это богатство, сглотнул слюну; на его худой шее дернулся вниз-вверх кадык. Он поспешно собрался уйти, но капитан-артиллерист жестом пригласил его за стол. Румын испуганно замахал руками, повторяя:

— Офицеры… Нет-нет!

Из его слов и жестов нетрудно было понять, что ему, простому крестьянину, мол, непозволительно садиться за один стол с офицерами. Такого у них еще не бывало.

И все же нам удалось усадить хозяина за стол. Мы пододвинули к нему хлеб, консервы и другие продукты.

— Вот и чудненько, — сказал капитан-артиллерист. И обращаясь к румыну, добавил: — Ешьте на здоровье. А мы желаем счастливого будущего трудовому народу Румынии!

По нашим жестам и взглядам крестьянин, видимо, понял смысл последней фразы капитана. И это растрогало его не меньше, чем приглашение сесть вместе с нами за стол. Он засиял улыбкой.

Прощаясь, мы дали крестьянину буханку хлеба и большой кусок сала. Когда наша машина тронулась, он так и остался у калитки своего дома, бережно прижимая к груди буханку. И лицо его в тот момент было таким, словно он провожал близких друзей.

Перед поворотом дороги мы еще раз обернулись назад. Крестьянин по-прежнему стоял у калитки и махал нам вслед рукой.

Перед Орадеа-Маре дорога оказалась очень сильно поврежденной. То в одном, то в другом месте попадались воронки от бомб и снарядов. А вдоль обочины тянулись остовы сожженных и разрушенных домов. Это были следы тяжелых боев, продолжавшихся на подступах к этому городу в течение нескольких дней. И все же, как ни отбивались гитлеровцы, им не удалось устоять под нашим натиском. 12 октября 1944 года советские войска вступили в Орадеа-Маре. Вошли вместе с румынскими патриотическими силами — Добровольческой дивизией имени Тудора Владимиреску и 3-й горнострелковой дивизией. Их совместными боевыми усилиями был ликвидирован этот важный опорный пункт противника, сдерживавший дальнейшее продвижение наших войск в северном направлении.

В Орадеа-Маре отыскать танкистов оказалось не таким уж сложным делом. Первый же встретившийся на улице города боец указал нам, где найти хозяйство Краснова. Туда и поехали. У контрольно-пропускного пункта полка прощаюсь со своими попутчиками и направляюсь в штаб. Там и застаю подполковника В. И. Краснова.

Докладываю ему о прибытии.

— Замполит?! — обрадовался подполковник. — Вот это здорово! Жду вас, очень жду!

Было видно, что говорит это Виктор Иванович вполне искренне. Он действительно был рад моему приезду. И, как тут же выяснилось, не без причины. Бывший его заместитель по политчасти подполковник Я. Е. Пенской был выдвинут на повышение и давно уже отбыл к новому месту службы. И теперь Виктору Ивановичу приходилось кроме своих прямых обязанностей решать все вопросы партийно-политической работы.

Утром следующего дня подполковник В. И. Краснов приказал дежурному построить полк. Выслушав его рапорт, поздоровался с личным составом, а потом представил бойцам и командирам меня как своего заместителя по политчасти.

Вместе с ним мы прошли вдоль строя полка, накоротке поговорили с людьми. И нельзя было не обратить внимание на то, как относились танкисты к своему командиру. Разговаривали с ним охотно, весело. А смотрели на подполковника просто с восхищением. Сразу было видно, что все его здесь по-настоящему любят.

А причины для такой любви были довольно основательные. Виктор Иванович Краснов командовал этим полком с февраля 1944 года. По военному времени — ветеран. Подкупал он людей своим внешним видом — высокий, стройный, подтянутый, с несколькими орденами на груди. Таким бравым командиром поневоле залюбуешься.

Как позже я подметил, к этим внешним качествам Виктора Ивановича прибавлялись еще умение управлять полком в сложных условиях боя, общительный характер, внимание к людям и отеческая забота о них.

Но это будет позже. А сейчас я ловил на себе любопытные взгляды. Конечно, танкисты полка проявляют это любопытство неспроста. Они стараются понять: каким-то я буду помощником их любимому командиру?

В ответ на мои вопросы, где приходилось воевать, многие бойцы и командиры называют Ленинград, Москву, Сталинград…

— Под Прохоровкой? — переспрашиваю я одного младшего лейтенанта — как оказалось, механика-водителя тяжелого танка. Да и ростом он вымахал под стать вверенной ему машине — метра под два. Даже трудно было представить, как же ему удается умещаться в довольно тесном отделении управления танка.

— Да, воевал под Прохоровкой, — подтверждает младший лейтенант.

— Выходит, мы с вами как бы земляки по тем боям, — поясняю я. — Мне ведь тоже пришлось повоевать там. Только, правда, на самоходках.Упоминание о моем участии в боях под Прохоровкой вызывает у всех оживление. Мне и раньше не раз приходилось замечать, что танкисты на побывавших в этом грандиознейшем танковом сражении смотрят с особым почтением.

Вскоре личный состав был разведен по своим рабочим местам. Полк готовился к новым боям, и все занимались приведением боевой техники в порядок.

Мне это было как раз на руку: можно продолжить знакомство не только с личным составом, но и с новыми танками.

Почти весь тот день провел у танков ИС-2 и ИС-3, беседовал с их экипажами, командирами. Честно говоря, я испытывал огромнейшую радость оттого, что буду воевать рядом с такими замечательными людьми. Ведь в полку что ни человек — то герой.

Это относилось не только к танкистам, но и к бойцам других боевых специальностей. Мне, например, вскоре рассказали об одном из них — красноармейце М. Василенко. В полку он служил водителем бензозаправщика. Внешне скромный, не очень разговорчивый человек, Василенко тем не менее не раз демонстрировал завидное мужество, находчивость в самых сложных ситуациях боевой обстановки. Так было и под Рымникулом. Полк несколько раз ходил в атаку на этот населенный пункт. Но атаки не приносили успеха. С утра танкисты готовились к очередной, решающей атаке. Но вот плохо: в баках боевых машин уже почти не осталось горючего. А пути его подвоза — это было известно — полностью блокированы противником.

Как быть? Намечавшаяся атака грозила сорваться. И тогда за доставку горючего взялся красноармеец Василенко. Одному ему ведомыми путями он провел-таки свой бензовоз в наши тылы, залил горючее в цистерну и двинулся в обратную дорогу.

И тут ему не повезло: он столкнулся с гитлеровцами. Но мужественный боец не растерялся. Огнем из автомата он разогнал преградившую ему путь вражескую группу, убив при этом нескольких фашистов, а двоих взяв в плен. Их-то вместе с горючим Василенко и доставил в расположение своего полка.

В тот же день мужественный поступок совершил и ординарец командира полка гвардии старший сержант С. Т. Власов. Когда противник еще до начала атаки на Рымникул-Сэрат (Рымнику-Сэрат) вдруг открыл по нашим позициям сильный артиллерийский огонь, подполковник Краснов как раз находился около своего танка. Один из снарядов упал почти рядом с ним. В доли секунды до взрыва старший сержант Власов все же успел метнуться к командиру и прикрыть его от осколков своим телом. Герой погиб, а подполковник Краснов через пять минут уже вел полк в атаку.

В те дни мне не раз приходилось слышать и о старшем сержанте И. Голееве. В первый раз он отличился в бою за Фокшаны (Фокшани). Тогда, ремонтируя получивший повреждение танк, старший моторист-регулировщик Голеев заметил, что к нему приближается группа фашистов с явным намерением захватить вышедшую из строя советскую машину. Старший сержант, прекратив на время ремонт, взялся за оружие. Меткими очередями из автомата он уничтожил подскочивших гитлеровцев, после чего продолжил свое дело.

В другом бою вражеский снаряд, пробив броню нашего танка, повредил привод управления им и тяжело ранил механика-водителя. Ни минуты не мешкая, Голеев под огнем врага бросился к этому танку, быстро устранил неисправность, а потом сам сел за рычаги и повел машину в бой.

А под Рымникулом старший сержант И. Голеев отличился в третий раз. В короткий срок вернув в боевой строй остановившийся из-за неполадки в моторе танк, он на его броне в бою за населенный пункт лично уничтожил огнем из автомата более десятка гитлеровцев. За эти подвиги отважный воин был награжден орденом Славы III степени.

Как уже говорилось выше, на вооружении 49-го гвардейского тяжелого танкового полка прорыва состояли новейшие боевые машины ИС-2 и ИС-3. Производство их, как мне рассказали, началось еще в сорок третьем году. А в сорок четвертом уже появилась возможность комплектовать из этих танков отдельные полки прорыва. Такое наименование частям давалось неслучайно. ИС-2 и ИС-3 несли на себе мощнейшую броню, неуязвимую в лоб ни для танковых, ни для полевых орудий врага. Кроме того, советские машины располагали еще и отличнейшим вооружением. Их 122-миллиметровая пушка, например, пробивала на расстоянии до километра броню «тигра» в любом месте. Словом, остановить ИС-2 и ИС-3 было почти невозможно.

Эти-то мощные боевые машины и шли впереди 21-й танковой бригады, имевшей к тому времени на вооружении только средние Т-34. Шли, сметая буквально все на своем пути. Под Бузэу, например, им встретился аэродром противника. Разведка донесла, что фашисты ведут себя там спокойно, видимо не подозревая о появлении совсем рядом с ними наших тяжелых танков.

Та же разведка сообщила и о силах противника, которые охраняли аэродром. Они были незначительными — три средних танка, две или три артиллерийских батареи. А охраняли они до сорока самолетов. Что и говорить, цель заманчива!

Капитан Пискунов, командир танковой роты, попросил тогда подполковника Краснова поручить ему захват аэродрома.

— Противник нас не ждет, — добавил он, — на нашей стороне внезапность. Хватит и одной роты. Ворвемся на аэродром, захватим самолеты…

— Действуйте, — подумав, разрешил ротному Краснов. Он хорошо знал, на что способен этот танкист — коммунист, имевший боевой опыт еще со времен советско-финляндской войны, громивший фашистов с первого дня Великой Отечественной. Знал и верил ему. Не ошибся в нем и на этот раз.

…Появление наших тяжелых танков буквально ошеломило гитлеровцев. Орудийная прислуга бросилась было к пушкам. Но ее разметали, раздавили вместе с орудиями стремительно ворвавшиеся на аэродром ИС-2 и ИС-3. Та же участь постигла и средние вражеские танки, установленные вдоль взлетно-посадочной полосы как неподвижные огневые точки. Членов их экипажей, пытавшихся спастись бегством, настигли меткие пулеметные очереди.

Нечто похожее на сопротивление оказала нашей роте лишь группа вражеских автоматчиков, поддержанная бронетранспортерами. Но что она могла сделать против тяжелых танков?

В машине Пискунова командиром орудия был тогда еще старшина Пивоваров. Посланный им первый же снаряд буквально разметал по частям один из бронетранспортеров. Но потом старшина взмолился.

— Товарищ капитан, — крикнул он Пискунову, — зачем же нам на эту мелочь снаряды тратить?! Давить их надо, гусеницами давить!

Так и сделали. Вскоре с бронетранспортерами и пехотой было покончено. В горячке боя наши танкисты смяли и несколько самолетов врага. Но потом Пискунов спохватился: зачем же их уничтожать, когда можно захватить целехонькими? Приказал действовать у самолетных стоянок осторожнее. В результате 25 фашистских самолетов, буквально готовых к вылету, достались роте в качестве трофеев.

За захват вражеского аэродрома капитан Пискунов был удостоен ордена Александра Невского. Получили награды и другие танкисты его роты.

Много имен героев назвали мне в первых беседах бойцы и командиры полка. Я узнал о подвиге политработника гвардии капитана Константинова, поднявшего в атаку автоматчиков в одном из ожесточенных боев, перед Рымникулом и погибшего смертью героя. Восхищался мужеством и отвагой красноармейца Дасаева, в единоборстве с десятками фашистских солдат защитившего наш подбитый танк. Мне рассказали и о неустрашимом разведчике младшем лейтенанте Груздеве, совершившем несколько дерзких рейдов по тылам противника. Словом, в штаб полка я возвращался полный впечатлений.

Но было и нечто такое, что вместе с тем встревожило меня. Об этом-то я и решил поговорить с командиром полка. И немедленно.

— Надеюсь, знакомство с личным составом полка состоялось? — такими словами встретил меня подполковник В. И. Краснов, когда я вернулся в штаб.

— Конечно.

— Ну и каковы впечатления?

— Одного дня для этого мало…

— Это верно, — соглашается Виктор Иванович. Минуту подумав, добавляет: — И все же свежий глаз острее… Так что выкладывай, замполит, ничего не скрывай.

— А скрывать и нечего. К тому же это и не в моих интересах, — отвечаю командиру полка, чувствуя, что он настраивает меня на откровенный разговор. — Скажу прямо: в целом впечатления хорошие. Убедился, что люди в полку замечательные, дела идут успешно. И все же кое-что меня беспокоит.

— Вот это уже интереснее, — моментально оживляется Краснов и подсаживается ко мне поближе.

— Извини меня, Виктор Иванович, — говорю ему, — но мне кажется, что мы не очень-то серьезно готовимся к боям. Не поддались ли самоуспокоению? Война, мол, все равно скоро кончится.

— Факты, Иван Семенович, факты выкладывай, — с некоторой, как мне показалось, обидой сказал Краснов. — А пока это еще только слова.

— Есть и факты. Возьмем, к примеру, экипажи. Разве они у нас равноценны? Конечно же нет. В одних только ветераны, в других — новички. Не лучше и с техникой. Нет о ней настоящей заботы.

— Тут ты, пожалуй, прав, — после небольшого раздумья заметил командир полка. — Я тоже ломал голову над этими вопросами. И кое-какие, поверь, уже отработал. В ближайшие дни намечал заняться вплотную остальными. Теперь вижу: откладывать дальше нельзя. Приглашай Замараева, вместе обсудим, как и что будем делать.

Минут через пять пришел парторг полка капитан Б. С. Замараев. Узнав о причине вызова, заметил:

— Вот это хорошо. Кстати, по этим вопросам у меня есть кой-какие предложения.

— С них и начнем, — кивнул Краснов. — Давай делись своими задумками.

— Мне кажется, — чуть-чуть врастяжку, видимо еще не до конца собравшись с мыслями, сказал Замараев, — что надо поставить на заседании партийного бюро вопрос об отношении коммунистов полка к боевой технике… — Взглянул на командира полка. Заметив по его лицу, что тот как будто бы неодобрительно относится к его идее, с жаром принялся защищать ее: — Да, нужное, очень нужное это дело, Виктор Иванович! Вот на днях Фисенко с Басмановым ближайшей дорогой пренебрегли, через весь город на танках маханули. Да еще и на предельной скорости.

— Вот оно что! — нахмурился Краснов. — Лихачили, значит? Мой приказ забыли, что нужно беречь моторесурс, Хорошо, возьмем на заметку, разберемся… — Подумал, покачал головой. Потом развел руками и неожиданно улыбнулся: — Вообще-то я их понимаю. Парни молодые, горячие. Да и техникой нашей гордятся. Вот и захотелось покрасоваться перед людьми… Но все равно это их не оправдывает. Словом, разберемся и взыщем, если потребуется, строго. — Посмотрел на притихшего Замараева и неожиданно заключил свои размышления: — В общем, я тоже за бюро.

— Значит, принимается, — обрадовался парторг. А обрадовавшись, начал вносить новые предложения. В частности, организовать выступление перед личным составом лучшего механика-водителя полка гвардии техника-лейтенанта Ефима Хальзова о путях продления сроков эксплуатации двигателей.

Мы с Красновым поддержали и это его предложение, потому что увидели в нем немалый смысл. Дело в том, что танки полка уже прошли по весьма трудным горным дорогам Румынии почти полторы тысячи километров. Изношенность от этого, естественно, была высокой. Случалось, выходили из строя двигатели. Да и ходовая часть нет-нет да и подводила. Запчасти же к нам поступали довольно редко.

В этих-то условиях и важно было как можно полнев использовать опыт таких механиков-водителей, как Ефим Хальзов. На своей машине он прошел более 1600 километров без всякого ремонта.

Забегая вперед, скажу, что такое выступление вскоре состоялось. Хальзов не только поделился своим опытом, но и призвал однополчан активно включиться в борьбу за продление сроков работы танковых двигателей. И первым подал пример, заявив, что берет обязательство эксплуатировать свой двигатель два срока без капитального ремонта. Этот его почин сразу подхватили многие механики-водители полка.

А в тот день мы пока еще только составили подробный план работы. В него вошли предложения и командира полка, и мои, и Замараева, и начальника штаба гвардии майора Крымана, тоже вызванного на это обсуждение Красновым.

За реализацию плана взялись уже на следующий день. Вместе с Красновым и Крыманом пересмотрели списки всех экипажей, внимательно изучили вновь прибывших в полк людей. В целом пополнением остались довольны. Все без исключения командиры рот, взводов и экипажей — участники войны, люди с опытом. Несколько хуже обстояло дело с механиками-водителями. Далеко не каждый из них успел побывать в бою. Да и подготовку некоторые имели слабоватую. Вот их-то мы и решили направить в те экипажи, где уже были люди с опытом вождения боевых машин. Кроме того, над этими механиками-водителями взяли шефство такие асы танкового дела, как Ефим Хальзов и Александр Букасов.

Но все это было лишь началом. Нам, командирам и политработникам, предстояло сделать еще немало. И главное — как следует подготовиться к такому торжественному мероприятию, как передача боевых машин новым экипажам. С этой целью партийные активисты полка побывали во всех экипажах, в каждом из них провели беседы о нашей боевой технике, о традициях советской гвардии, о воинах-танкистах полка, уже отличившихся в боях.

И вот выстроен полк. Здесь же стоят рядком наши грозные танки. Мимо строя, чеканя шаг, проходят знаменосцы. На легком ветерке колышется Знамя полка. На нем прикреплена боевая награда — орден Кутузова. Под этим знаменем полк защищал Ленинград, где и получил наименование Красносельского. Затем — новые бои на полях Украины, на румынской земле.

Обо всем этом и говорю в своем коротком вступительном слове, призываю бойцов пополнения множить в боях славные традиции полка. Затем вперед выходит начальник штаба майор И. Р. Крыман. Он зачитывает приказ о закреплении танков за экипажами и десантом.

Наблюдаю за людьми и вижу, как сияет радостью лицо командира взвода старшего лейтенанта Сторожука. Да, ему есть чему радоваться. Ведь его подразделение только что названо в числе лучших. Да и сам старший лейтенант не раз отличался в боях храбростью и мастерством. Недаром на его груди сияют два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды, медали «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда». Такому действительно любая задача по плечу.

Под стать Сторожуку и другие наши командиры. Вот застыли в строю старшие лейтенанты Головачев, Ковальчук, Харитонов, лейтенанты Корягин и Шелудько. Они тоже орденоносцы. Немало боевых наград и у старших механиков-водителей полка младшего техника-лейтенанта Сашко, у техников-лейтенантов Хальзова и Букасова. Среди других вижу и взволнованные лица прославленных командиров орудий старшины Пивоварова и старшего сержанта Егорова. У Пивоварова на груди — два ордена Славы, у Егорова — ордена Красной Звезды и Славы III степени.

После зачтения приказа идем с командиром полка вдоль строя, поздравляем экипажи с закреплением за ними мощнейших в мире танков. И снова, как в первый день, удивляюсь умению В. И. Краснова говорить с людьми, находить с ними контакт.

Вот он останавливается напротив старшины Пивоварова, крепко жмет ему руку, спрашивает:

— Ну что, Николай Иванович, добавим еще звезду на ствол твоей пушки?

Прославленный мастер точного огня басовито гудит в ответ:

— Обязательно, товарищ подполковник. Только бы вот не удирали «тигры» от меня. А то аж обидно…

Пивоварова понять можно. Ведь в последнее время мы стали рисовать на стволах пушек звезды — каждая за подбитый фашистский танк. А у старшины на боевом счету — пятнадцать уничтоженных орудий врага. Танков же оказалось меньше, чем у некоторых других. Вот и обижен этим Н. И. Пивоваров, считает, что ему крепко не везет.

Командиром экипажа, а одновременно и взвода у него старший лейтенант Сторожук. Стройный, подтянутый, он внимательно прислушивается к разговору Краснова с Пивоваровым. Выбрав удобный момент, тоже вставляет слово:

— Пошлите нас, товарищ подполковник, на самое трудное дело. Не подведем, вот увидите…

Я знаю, что командир полка едва ли не больше всех любит этого взводного. Но на днях Сторожук, подобно Фисенко и Басманову, провинился: тоже демонстрировал мощь своего танка перед гражданским населением. И поэтому подполковник В. И. Краснов, хмурясь, отвечает ему:

— Это еще надо подумать, можно ли такому лихачу трудное дело доверять. Тоже мне, герой отыскался!

Все это подполковник произносит негромко, но кое-кто все же слышит его. В строю смешок. А Сторожук краснеет до корней волос, опускает голову.

— Вижу, что стыд еще не весь потерял, — продолжает Виктор Иванович. — Так уж и быть, поверю. Но если ты и в следующий раз…

— Не будет следующего. Честное слово, не будет! — твердо отвечает старший лейтенант Сторожук, и в его потухших было голубых глазах вновь вспыхивают радостные огоньки: как же, ведь командир простил его!

А мы идем вдоль строя дальше. И перед каждым танком командир полка останавливается, говорит с людьми. У него находится доброе слово для начальника связи полка капитана Н. Ф. Христова и для командира отделения автоматчиков младшего сержанта И. П. Исаева, для ремонтника красноармейца Г. С. Ванина и командира танка старшего сержанта А. Н. Андрианова.

Кстати, у машины Андрианова Виктор Иванович задержался дольше обычного. И не без причины. Ведь всем в полку было известно, что подполковник Краснов с особым уважением относится к этому старшему сержанту, ценит его за умение командовать своим экипажем, мужество в бою. И вот сейчас, расспросив Андрианова о делах, подполковник похлопал его по плечу, похвалил:

— Молодец, Анатолий Никитич! У тебя талант настоящего организатора! Вон ведь какой экипаж сколотил, любой из офицеров может позавидовать.

— Извините, товарищ подполковник, — улыбнулся старший сержант Андрианов, явно польщенный похвалой командира полка, — но вы, как вижу, по-прежнему к старому клоните.

— Точно, угадал. Снова хочу спросить: не надумал ли все-таки пойти в училище?

— А к чему это теперь-то? — вопросом на вопрос ответил старший сержант. — Война ведь, товарищ подполковник, к концу идет. А после нее, думаю, в офицерах надобность вообще отпадет.

— Заблуждаетесь, Андрианов, — укоризненно покачал головой Виктор Иванович. — Думаете, что когда побьем фашиста, то после этого все как по маслу пойдет, империалисты начнут перед нами на цыпочках ходить, беспокоить нас перестанут? Как бы не так! Уверен, что надобность в профессии защитника Родины еще ой как не скоро отпадет! Не верите? Так вам это и замполит может подтвердить. Верно я говорю, Иван Семенович?

— Правильно вам объясняет командир, — говорю Андрианову. — Смело идите учиться. Такие, как вы, армии еще долго будут нужны. Да и сами вы, судя по всему, службу любите.

— Люблю, это уж точно, — подтверждает командир танка. — Но только вот с учебой… Я вас прошу, товарищ подполковник, не торопите меня, дайте еще подумать.

— Что ж, думайте, но побыстрее. А то возьму да и отправлю вместо вас кого-нибудь другого.

Сказав это, Краснов повернулся и решительно зашагал к правому флангу строя. Остановившись там, начал вызывать по одному командиров машин и вручать им танковые формуляры.

Закончилась вся эта церемония поздравлением личного состава. Командир полка от души пожелал танкистам и автоматчикам в совершенстве овладеть вверенной им боевой техникой и оружием, по-настоящему подготовиться к предстоящим боям.

— Помните, товарищи, что вы — гвардейцы, — призвал Виктор Иванович. — Поэтому всегда и всюду с честью несите это почетное звание!

* * *

В тот же день вечером разговор о высоком звании гвардейца, о достоинстве советского воина был продолжен. Его вели во всех ротах коммунисты — работники штаба. Предварительно мы вместе с капитаном Замараевым собрали всех докладчиков, рассказали им, насколько важно разъяснить личному составу нормы поведения советского воина за рубежами своей Родины. Особое внимание обратили на то, какими должны быть отношения наших бойцов и командиров к местному населению.

Кстати, этот вопрос и для нас, командиров и политработников руководящего звена, был в тот период одним из важнейших. Им приходилось заниматься все больше и больше.

Помню, проводил я как-то в одной из танковых рот беседу с личным составом. Когда уже завершал ее, прибегает посыльный.

— Вас срочно вызывает командир полка, — едва переводя дыхание, докладывает он.

Спешу в штаб. Захожу в кабинет подполковника Краснова и вижу, что перед ним стоит человек в довольно странном одеянии. Лишь приглядевшись повнимательнее, понял, что это… священник. Честно говоря, вначале даже оторопел: а этому что у нас надо?

Виктор Иванович, заметив мое замешательство, понимающе улыбнулся. Сказал:

— Это, комиссар, по твоей части.

— А в чем дело?

— Да вот просят разрешения на открытие церкви, — поясняет Краснов.

— Очень, очень просим. — почти на чистом русском языке вступает в разговор поп. — И не только от себя лично, но и от всех мирян.

Мое замешательство не проходит. Ведь первый раз в жизни приходится решать такой вопрос. И как должен в этом случае поступить я, коммунист, политработник? С одной стороны, как мне тогда казалось, разрешить значит поощрить богослужение. Потому первой мыслью и было — отказать. Но вспомнил, что у нас церковь хоть и отделена от государства, но свобода вероисповедания Конституцией все же гарантирована. Может, и здесь пойти по такому же пути?

Спрашиваю у попа:

— А как с молитвами? Против наших войск настраивать мирян не будете?

— Нет-нет, — трясет головой тот. — Напротив, даже молиться станем за вас, что избавили от ирода-фашиста. Будем просить всевышнего, чтобы он быстрее ниспослал вам окончательную победу!

«Вот, — думаю, — как ты уже заговорил! А раньше небось и за этих самых иродов-фашистов молился? Но как сейчас это проверишь? Да и наше ли дело подобным заниматься? Еще закричат на всех перекрестках, что вмешиваемся в их внутренние дела».

Вслух, конечно, ничего этого не произношу. Только, сдвинув брови, как можно строже говорю:

— Что касается ваших богослужений, то до них нам дела нет. Одно только запомните твердо: против советских войск чтобы не было никакой агитации!

— Вы что, разрешаете? — все еще боясь поверить, спрашивает поп.

— Да, разрешаю, — подтверждаю я уже принятое решение.

— Так просто? Но это же уму непостижимо! — восклицает служитель церкви и поясняет: — А меня убеждали, что, мол, напрасно я к вам иду. Советы, дескать, никогда не позволят народу молиться, навсегда закроют церкви. Выходит, меня просто-напросто обманывали? Но зачем же?

— Знаем мы зачем, — вставил слово до этого молча слушавший наш разговор Виктор Иванович. — Верующих на нас натравить хотели, вот зачем. И даже знаем, кто слухи подобные распространяет. Недобитые гитлеровские наймиты, приспешники Антонеску — вот кто. Для них наша страна — как бельмо на глазу. Вот и клевещут, из кожи лезут вон, чтобы обмануть народ Румынии, заронить в его душу семена ненависти к Стране Советов, к ее армии.

Поп, выслушав Краснова, согласно закивал головой.

Признаться, тогда мы не придали всему этому большого значения. Ну, подумаешь, разрешили какому-то попу открыть церковь. Резонанс же у местных жителей эта наша акция вызвала огромнейший. Они еще раз убедились, что русские пришли в их страну с добрыми намерениями, что они во внутренние дела румынского народа не вмешиваются. А то, что советские войска стоят пока в городе, так это еще и лучше: не стало никаких бесчинств. А вот раньше, при фашистах…

Как только служитель культа вышел из кабинета, Виктор Иванович раскрыл папку, пододвинул ее ко мне.

— Тут наградные листы. Почитай, — сказал он. — Тебе, как новому замполиту, это может пригодиться.

— Да и только ли мне? — отвечаю Краснову. — Ведь всем нам — и командирам, и политработникам — надо хорошо знать о подвигах однополчан, как можно шире популяризировать их среди личного состава.

— Вот и знакомься, — улыбнулся подполковник и вышел из кабинета.

Наградные листы были подготовлены за период боев под Орадеа-Маре. И чем больше я вчитывался в них, тем все сильнее убеждался, насколько трудными были эти бои. Успех в них во многом определили своим личным примером коммунисты полка. Не случайно же почти в каждом представлении значилось — член или кандидат в члены ВКП(б).

Первой среди представленных к награждению орденом Славы III степени я увидел фамилию гвардии старшины Михаила Доронина. В прошлом труженик с Алтая, он во время войны стал прекрасным командиром орудия, не раз отличался в боях. Так было и под Орадеа-Маре. В тот день танк, в составе экипажа которого находился и Доронин, одним из первых ворвался на вражеские позиции. Метким выстрелом старшине удалось с ходу поразить орудие противника. Но другое все же успело выстрелить. Хотя вражеский снаряд не пробил толстую броню ИС-2, тем не менее осколками окалины все члены экипажа, в том числе и Михаил Доронин, были ранены.

Но советский танк не вышел из боя. Превозмогая боль, старшина Доронин мастерски поразил и это орудие врага. Такая же участь постигла и встретившийся на его пути тяжелый фашистский миномет.

Под стать Доронину действовал и другой гвардеец — Михаил Белых. Он был уже немолодым человеком, до войны получил хорошую трудовую закалку. Как опытному водителю машины, ему в нашем полку доверили командовать транспортным отделением. Руководил он этим небольшим воинским коллективом умело, пользовался заслуженным авторитетом среди подчиненных. Не раз во время подвоза боеприпасов попадал под жестокую бомбежку и артиллерийский обстрел, но всегда своевременно доставлял танкистам свой бесценный груз.

Однажды во время рейса Белых был ранен, а его машина получила повреждение. Но и в таком состоянии мужественный сержант сумел отремонтировать свой грузовик и довезти снаряды до места.

11 октября 1944 года в бою под Орадеа-Маре его машина снова была подбита. И тогда кандидат в члены ВКП(б) Михаил Белых начал на руках подносить снаряды к танкам, преодолевая при этом под огнем врага расстояние более чем в километр. Даже получив серьезное ранение, он продолжал носить на себе ящики с боеприпасами…

В то время, когда я знакомился с наградными листами, в кабинет вошел парторг полка капитан Замараев.

— Очень кстати, — говорю ему. — Вы вот это читали?

Б. С. Замараев взглянул на наградные листы, отрицательно покачал головой:

— Нет, пока еще не читал. Но каждую кандидатуру мы заранее обговаривали с командиром.

— Это хорошо, А прочитать все же надо. Здесь ведь отличнейший материал для бесед с воинами о личном примере коммунистов в бою, о нашей партии.

Тут же договариваемся с парторгом о проведении таких бесед во всех подразделениях полка, намечаем, кто и где будет выступать.

Без ложной скромности скажу, что прошли эти беседы на довольно высоком уровне и принесли большую пользу. Об этом говорит хотя бы такой факт, что после них 26 бойцов и командиров подали заявления с просьбой принять их кандидатами в члены ВКП(б).

А между тем в Орадеа-Маре постепенно налаживалась мирная жизнь. Как-то в один из ноябрьских дней мы вместе с Красновым — уже и не помню по какому делу — заехали в местный театр оперы и балета. Зашли в кабинет главного администратора. Здесь же оказался и владелец этого театра, довольно сносно говоривший по-русски.

— Думаем завтра театр открывать, — обратился он к В. И. Краснову как к старшему по воинскому званию. — Как вы на это смотрите? Не возражаете?

— Это дело ваше, — ответил Виктор Иванович, И, минуту подумав, добавил: — Мы, вообще-то, тоже не прочь побывать на спектакле.

— О, милости просим! — растаял в улыбке владелец театра. — Приходите, будем вам очень рады. Я специально оставлю два места в ложе.

— Вы не совсем верно меня поняли, — как можно любезнее сказал Краснов. — Нам нужно не два, а хотя бы половина мест в театре.

— Как, и ваши солдаты придут к нам? — брови владельца театра поползли на лоб. — Неужели господа офицеры разрешат это им?

— Да, разрешим, — отвечаю теперь уже вместо Краснова я. — А почему бы и нет?

— Но ведь это же простые солдаты, — не без удивления вставляет и главный администратор. — И вдруг — в театр…

— А почему бы и нет? — отвечает ему моим же вопросом Виктор Иванович. И уже с некоторой досадой спрашивает: — Так мы можем надеяться?

— О, конечно, конечно, приходите, пожалуйста, — уже с прежней улыбкой затараторил владелец театра. — Мы будем вас ждать. И места приготовим.

И вот мы уже сидим в зале. Все первые ряды заняты нашими бойцами и командирами. Они с интересом рассматривают лепные украшения на стенах, живо обмениваются мнениями. Но стоило только дирижеру встать за пульт, как все они, словно по команде, замерли. А через минуту-другую каждый из них был уже во власти музыки.

В театре шла тогда опера Пуччини «Чио-Чио-сан». Исполнялась она, естественно, на румынском языке. Игра актеров поначалу показалась мне какой-то скованной. Возможно, так оно на самом деле и было. Ведь в зале сидели не совсем привычные для них зрители.

Но вот отзвучала первая ария. Зал отозвался горячими аплодисментами. Наши танкисты рукоплескали особенно дружно. И это самым благотворным образом подействовало на артистов: они оживились, от былой сдержанности не осталось и следа. Чем дальше шла опера, тем ярче и вдохновеннее становилась их игра, чаще звучали в зале аплодисменты.

Долго они не смолкали и по окончании спектакля. А когда был вторично поднят занавес и артисты вышли раскланяться с публикой, наши воины-гвардейцы — стройные, подтянутые, поблескивающие многочисленными орденами и медалями — встали и направились на сцену с большими корзинами белых астр.

Что тут начало твориться! Артисты бросились обнимать наших славных ребят, целовать их. А те в свою очередь обошли всех артистов, каждому вручили цветы. Самый большой букет достался маленькой Люси — мадам Баттерфляй.

Потом кто-то из мужчин-солистов вышел поближе к рампе и, когда зал утих, произнес теплую и трогательную речь. Хотя она была лишь наполовину составлена из русских слов, мы все же сумели понять, что актер от имени своих товарищей благодарит нас за горячий прием и возвращенное им советскими воинами счастье играть на сцене.

Владелец театра, провожая нас, взволнованно говорил:

— Простите меня за откровенность, но я боялся за сегодняшний спектакль. А тут такой успех! Да, ваши солдаты оказались людьми очень высокой культуры! Я просто потрясен! Как они умеют слушать музыку! Как тонко чувствуют игру! Спасибо вам, большое спасибо.

Мы уходили из театра с думой о мирной жизни, о том, как много прекрасного и удивительного ждет нас впереди. Но до мирной жизни было еще далеко. Шла война. И в ту же ночь наш полк по тревоге покинул Орадеа-Маре. Форсированным маршем мы направились в сторону Дебрецена — навстречу новым боям.

Глава одиннадцатая. На пути к Победе

К вечеру полк остановился для заправки танков горючим у высотки, находящейся почти рядом с шоссейной дорогой. Противник был где-то неподалеку от нас. Поэтому мы сразу же организовали оборону на случай отражения вражеской атаки: укрыли в кустарнике шесть танков, а впереди них разместили в окопах два взвода автоматчиков.

Остальной личный состав после заправки и обслуживания машин расположился на отдых. Отдав необходимые распоряжения, мы с командиром полка тоже решили немного поспать.

Но не прошло и двух часов, как нас разбудили. Со стороны высотки, где заняли оборону наши танкисты и автоматчики, слышалась ружейно-пулеметная стрельба. Потом заговорили пушки. Судя по звукам, огонь вели как наши, так и вражеские орудия.

Быстро связываемся по рации с танкистами, спрашиваем:

— Что там у вас?

— Фашисты навалились. Бьем, — спокойно отвечает старший лейтенант А. С. Головачев, командир группы стоящих в обороне танков.

— Сколько их?

— Да тут разве подсчитаешь. Темно уже, ничего не видно.

— Раз Головачев спокоен, значит, все в порядке, — замечает Краснов. Но сам тут же решает послать к высотке разведчика. Кто знает, какими силами атаковал нашу группу противник. Может быть, это какое-то выходящее из окружения подразделение. А если нет? Что, если силы врага значительно больше? Нет, тут нужно действовать наверняка, знать, с кем имеешь дело. Конечно, старший лейтенант Головачев — опытный, боевой командир. Коммунист, ветеран части. Воюет уже больше двух лет, награжден орденом Отечественной войны I степени. Он и сам может реально оценить обстановку, принять верное решение. И все же… Как бы не получилось просчета. Ведь сейчас не день, а ночь.

Лейтенант В. П. Груздев, посланный командиром полка для выяснения обстановки на месте, садится в бронетранспортер, и тот вскоре растворяется в ночной темноте. Мы начинаем с нетерпением ждать его возвращения, еще не зная, что события у высотки приняли тем временем довольно серьезный оборот. Фашисты наседали, оказывается, значительными силами. Им удалось подбить танки Головачева и Семенова. Правда, экипажи остались в машинах, превратив их в неподвижные огневые точки.

Танкисты и автоматчики держались у высотки стойко. Возможно, они и сами бы одолели фашистов, но подошли к концу снаряды. Об этом мы узнали от автоматчика Тургула Байназарова. Он появился на нашем командном пункте раскрасневшийся, со сбитой на затылок каской. Торопливо обратился к Краснову:

— Товарищ командир, снаряды давайте! Отбиваться нечем. Фашисты лезут, а мы… Лейтенант послал к вам, боеприпасы просит.

— Какой лейтенант?

— Семенов, товарищ командир.

Его обращение «товарищ командир» звучало странно, как-то непривычно. Позднее лейтенант Семенов расскажет мне, что, сколько он ни бился с этим красноармейцем, все равно не смог приучить Байназарова обращаться к начальникам по воинскому званию. Тургул каждый раз внимательно слушал его, согласно кивал головой. А когда Семенов спрашивал, все ли тому ясно, отвечал:

— Так точно. — И добавлял свое неизменное «товарищ командир».

Но это будет потом. А пока же Байназаров стоял перед нами и просил снарядов.

Что делать? Снаряды, конечно, мы пошлем. И немедленно. Но достаточно ли этой меры? Может быть, подбросить к тем шести танкам еще несколько машин? А нужно ли? Глядишь, головачевцы и сами справятся. Только бы побыстрее. Ибо через час нам надо сниматься с места и идти на усиление танковой бригады, действующей километрах в пятнадцати правее нас.

— А может быть, все-таки даванем фашистов у высотки всеми силами, а потом уж и на марш? — предложил Краснов. — Все побыстрее будет. Как смотришь на это, замполит?

— В принципе, конечно, можно, — соглашаюсь я с мнением командира. — Но…

В этот момент к командному пункту как раз подкатывает бронетранспортер. Из него выскакивает лейтенант Груздев, возбужденно говорит:

— Накрошили там наши ребята фашистов! Под сотню, наверное, будет…

— Помощь им нужна? — нетерпеливо перебивает его подполковник Краснов.

— Танков не просят. А вот автоматчиков не мешало бы подкинуть. Да и снарядов, само собой.

Минут пять спустя, забрав с собой около взвода бойцов с двумя пулеметами и Байназарова со снарядами, мы уже мчимся на грузовике к высотке. С ходу занимаем позицию рядом с танками.

Вступление в бой этой группы и склонило чашу весов в нашу пользу. Наседавшие было фашисты дрогнули, начали отходить.

Бой у высотки затих. К нам с Красновым подошел старший лейтенант Головачев, начал докладывать об отличившихся в схватке с фашистами танкистах и автоматчиках. И тут из темноты вынырнул красноармеец Байназаров. Приложив руку к головному убору, возбужденно доложил подполковнику:

— Я, товарищ командир, только что четверых фашистов убил. Они к нашему подбитому танку ползли. Подорвать его, видимо, хотели.

— Тургул верно говорит, товарищ подполковник, — подтвердили и танкисты, вместе с которыми Байназаров доставлял снаряды. — Мы идем, ничего не слышим. А вот он услышал шорох у танка. Окликнул, а от танка четверо гитлеровцев бросились бежать. Тут их Тургул из автомата и срезал. Мы и глазом не успели моргнуть.

— Молодец, Байназаров! — похвалил бдительного автоматчика подполковник Краснов. — Будете представлены к государственной награде.

— Спасибо, товарищ командир, — довольно заулыбался боец. И пообещал: — Я этих шакалов еще злее бить буду! От меня ни один не скроется. Я и в темноте, как кошка, вижу.

И точно. Спустя четверть часа на командном пункте снова появился Тургул Байназаров. И не один. Впереди его шли, понурив головы, два гитлеровца.

— Принимайте, товарищ командир, пленных, — просто сказал он, будто речь шла о каком-то рядовом случае.

— Это где же вы их взяли? — удивленно вскинул брови командир полка.

Оказалось, Байназаров выследил гитлеровцев в роще у высотки. Неслышно подкравшись к ним, вскинул автомат и приказал поднять руки. Те повиновались. И вот он доставил их сюда.

Эта ночь была поистине «урожайной» для девятнадцатилетнего узбекского парня.

А утром командир полка лично приколол ему на грудь медаль «За отвагу».

Уже на марше мы получили уточнение к тому приказу, что был отдан нам накануне. Оказывается, на усиление танковой бригады нужно направить лишь часть машин полка, с оставшимися же продолжать движение на Дебрецен.

Часть-то часть, но какую! Приказано — основную. Поэтому оставили себе всего лишь восемь машин, а другие продолжили марш в район сосредоточения танковой бригады. Повел ее туда начальник штаба полка.

А наша теперь уже куценькая колонна повернула на Дебрецен. Примерно до полудня шли спокойно. Но вот путь танкам преградила небольшая речушка. Когда колонна приблизилась к ней, с противоположного берега по ней ударили вражеские орудия и минометы.

Быстро рассредоточили танки, укрыли их за складками местности. Стали решать, что же делать дальше.

— В первую очередь, конечно, — задумчиво сказал Краснов, — необходимо отыскать подходящий брод. И засечь все огневые точки противника, иначе фашисты нас здесь долго продержат.

Я согласился с его решением. Тут же создали разведгруппу под командованием сержанта Валентина Фадеева, поставили ей задачу.

Разведчики сумели скрытно переправиться на противоположный берег. И там, так же незаметно подобравшись к позициям противника, засекли расположение всех его орудий и пулеметных точек. Возвращаясь обратно, разведали и место, где танки могли форсировать речку вброд.

Получив данные разведки, мы повели огонь по фашистам уже наверняка. В течение 15–20 минут все восемь танков очень точно громили с места вражеские огневые точки. Мне в бинокль было хорошо видно, как первые же наши снаряды заставили замолчать два фашистских дзота и несколько орудий крупного калибра.

— А теперь — вперед! — скомандовал Краснов.

Два танка на высокой скорости устремились к броду, выбранному разведчиками. Остальные тем временем продолжали вести интенсивный огонь, прикрывая их. Те, в свою очередь форсировав речушку, быстро заняли выгодные позиции и начали обстрел противника с нового места.

И вновь звучит команда Краснова:

— Вперед!

Еще два танка под огневым прикрытием своих стальных собратьев с нашего и противоположного берегов преодолевают реку.

Так, мелкими группами, мы переправляем через водную преграду все танки, автомашины, автоматчиков. Затем, посадив десант на броню, идем в решающую атаку. И противник не выдерживает, начинает пятиться. Потом бежит. Мы преследуем его, давим гусеницами, расстреливаем из орудий и пулеметов. Уйти удается лишь отдельным гитлеровцам.

Конечно, успех боя во многом предопределили те точные разведданные, что добыла для нас группа гвардии сержанта Фадеева. Забегая несколько вперед, скажу, что Валентин Фадеев отличится еще не раз. Так, уже на подступах к Дебрецену он будет возглавлять десант на одном из танков. И когда вражеский снаряд перебьет у этой боевой машины гусеницу, сержант умело организует круговую оборону попавшего в осаду танка. В этом бою Фадеев лично уничтожит восемь фашистов, отстоит со своими подчиненными машину до подхода подкрепления.

А спустя день он опять отличится. Когда гитлеровцы подобьют на поле боя наш бронетранспортер и тяжело ранят его водителя, гвардии сержант Фадеев получит задание вывести поврежденную, но еще остававшуюся на ходу машину из зоны огня. Он проберется к бронетранспортеру, быстро устранит повреждение и начнет отводить его в тыл, но по пути, заметив двух наших раненых автоматчиков, остановит около них машину, под огнем уложит в нее раненых и вывезет их с поля боя.

— Наградить, обязательно надо наградить парня! — скажет мне в тот день Краснов. — Это же настоящий герой! Собери, Иван Семенович, все данные о нем, мы его к ордену Славы третьей степени представим.

Мы представим гвардии сержанта В. Фадеева к этой высокой награде, и он получит ее за героический солдатский труд.

19 октября 20-я гвардейская танковая, 6-я гвардейская мотострелковая бригады, части конно-механизированной группы генерала И. А. Плиева вступили в Дебрецен. Начались ожесточенные уличные бои. Но как ни сопротивлялись гитлеровцы, советские войска все же к исходу дня полностью освободили город.

Танкисты нашего полка тоже внесли в это дело свой посильный вклад. Метким огнем они уничтожили немало танков, артиллерийских орудий и живой силы противника.

Но и наш полк понес весьма ощутимые потери в людях и боевой технике. Не лучше обстояло дело и в других частях нашей, 6-й гвардейской танковой армии. Учитывая это, Военный совет 2-го Украинского фронта принял решение с 26 октября вывести нашу армию в резерв с целью подготовить ее к боям за Будапешт.

Вскоре меня вызвали в штаб армии. Первым, с кем там пришлось говорить, был начальник поарма полковник К. И. Филяшкин. Он тепло поздоровался со мной, затем начал подробно расспрашивать, где и на каких должностях мне пришлось воевать, какие типы танков я уже освоил. Выслушав мои восторженные отзывы о наших тяжелых машинах ИС-2 и ИС-3, Кирилл Иванович сказал:

— Да, вам в этом отношении очень здорово повезло. Воевать на такой технике можно. Но не только же танками силен ваш полк. В нем люди — золото. Герои! Недаром их заслуги так высоко оценены Родиной.

И полковник К. И. Филяшкин довел до меня только что утвержденный Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении нашего полка орденом Красного Знамени.

Мы еще долго проговорили в тот день с Кириллом Ивановичем. И могло ли мне тогда в голову прийти, что в будущем наши пути с ним еще не раз сойдутся? Что после войны нам обоим доведется служить в Сибирском военном округе? Сначала он, генерал-лейтенант К. И. Филяшкин, будет там членом Военного совета, а спустя несколько лет этот пост доверят мне.

В конце беседы, дав мне несколько очень ценных рекомендаций по организации партийно-политической работы на ближайший период, полковник Филяшкин представил меня члену Военного совета армии генерал-майору Г. Л. Туманяну. Это был высокого роста, неторопливый, я бы даже сказал, степенный в движениях человек. Но, как я уже знал, генерал-майор Туманян в отношениях с людьми проявлял большой такт и чуткость, подкупающую душевность.

Вот и сейчас, тепло поздоровавшись, он тут же предложил мне сесть и заговорил с заметным акцентом:

— Итак, товарищ майор, мы сейчас уже стоим на пороге Венгрии. Румыния остается у нас позади. Но значит ли это, что при вступлении на территорию другой страны ваша воспитательная работа среди бойцов и командиров должна хоть в какой-то мере пойти на убыль? Ни в коем случае! Напротив, мы должны ее усиливать день ото дня новыми формами. Ведь не за горами и фашистская Германия — так оказать, логово нашего главного врага. Поэтому… — Член Военного совета с минуту помолчал, будто подбирая нужные для данного момента слова, и решительно продолжил: — Да, ненависть у нас к фашистам огромная. Это и понятно. Ведь многие наши бойцы и командиры в этой войне потеряли родных и близких, лишились крова. Да и вообще насмотрелись на зверства этих варваров. Но, — Гай Лазаревич сделал на «но» ударение, — нельзя всех немцев считать фашистами. Этим самым мы можем отпугнуть тех, кто искренне захочет сотрудничать с нами, стать нашими друзьями.

Далее генерал Туманян заметил, что и в хортистской Венгрии нам будет нелегко отделить друзей от врагов. Более того, фашистская пропаганда и здесь всячески запугивала население «ужасами большевизма», распространяла и продолжает распространять о советских воинах самые нелепые слухи. И это, конечно, не может не оказать на него определенного влияния.

— Поэтому-то нам и адресован на этот счет соответствующий документ, — сказал генерал и, открыв свой письменный стол, достал из ящика листки с каким-то текстом: — Вот он. Послушайте, что в нем говорится: «Нельзя смешивать дважды порабощенное немецким и венгерским фашизмом трудовое население с преступным венгерским правительством…»

Позднее мне еще не раз придется знакомить личный состав полка с этим документом. Это было обращение Военного совета 2-го Украинского фронта к воинам объединения. Его строки призывали наших бойцов и командиров высоко нести честь и достоинство воина-освободителя, быть полпредами Страны Советов за рубежом. Они учили гуманности по отношению к местному населению, а к фашистам и их приспешникам воспитывали еще большую ненависть.

— Воспитывать в таком духе людей, — заключил генерал-майор Г. Л. Туманян, — и есть одна из главных наших задач. Надеюсь, вам все понятно?

— Так точно, товарищ генерал, — ответил я, — все понятно.

Прощаясь со мной, Гай Лазаревич неожиданно добавил:

— И все-таки для полной ясности рекомендую прочитать еще раз статью «Пути в Венгрию» в «Правде». Надеюсь, читали? Хорошо. Но лишний раз, думается, проработать ее не повредит.

Кстати, эта статья как раз лежала в моей планшетке, и я в тот же вечер вновь просмотрел ее. «Венгрия, — говорилось в ней, — имеет для фашистской Германии важное значение. В первую мировую войну и в начале нынешней войны Венгрия служила немцам плацдармом для похода на восток и юго-восток. Сейчас, когда битва подошла непосредственно к логову фашистского зверя, Венгрия призвана служить прикрытием южного фланга Германии.

Нельзя забывать также и об экономических связях Венгрии с Германией… Венгрия осталась для нее почти единственным источником снабжения сельскохозяйственной продукцией, стратегическим сырьем, нефтью, бокситами и металлом. Помимо того, венгерские правители послушно поставляют Гитлеру дивизии пушечного мяса.

Вот почему фашистские войска с таким исключительным упорством дерутся…»

Да, особый характер боев в Венгрии нам уже пришлось почувствовать и на себе. Например, Дебрецен. Здесь враг, не считаясь с потерями, до последней возможности удерживал высоты, дороги, перевалы. Сбивать его с них нам приходилось немалой кровью. И нередко среди убитых гитлеровцев мы находили трупы солдат и офицеров в венгерской форме.

— Вот ведь жизни свои за фашистов кладут, — высказался как-то о них старший лейтенант А. С. Головачев. — А мы тут о гуманности рассуждаем.

— Не сыпь всех в одну кучу, — заметил ему на это комсорг полка лейтенант Н. С. Рубан. — Не все ведь венгерские солдаты такие. До последнего патрона сражаются те из них, кто обречен, у кого руки по локоть в крови, потому что знают: даже свой народ им не простит.

Что и говорить, здравой рассудительности лейтенанту Рубану было не занимать. Вот почему его влияние на комсомольцев полка было огромным. Он пользовался среди них непререкаемым авторитетом. Украинец по национальности, Николай Семенович прекрасно звал родной язык и литературу, обладал замечательным даром сказителя, помнил наизусть десятки произведений фольклора. И там, где он появлялся, сразу же создавалась веселая, очень доверительная атмосфера.

Но не только из-за этого тянулась к нему молодежь. Комсомольцы видели в нем пример для подражания. В самом деле, воевать лейтенант Рубав начал чуть ли не с первых дней Великой Отечественной. В 1942 году был назначен заместителем политрука батареи ПТО 168-й танковой бригады. В этом же году, в августе, получил свою первую боевую награду — медаль «За боевые заслуги». Позднее старшина Н. С. Рубан стал комсоргом одного из полков, защищавших Сталинград. И здесь не раз отличился своим мужеством в боях. Вскоре был удостоен второй награды — ордена Славы III степени.

Уже в звании младшего лейтенанта Николай Семенович Рубан стал комсоргом нашего полка. За героизм и стойкость получил еще две боевые награды. А буквально накануне моего приезда в полк ему было присвоено очередное воинское звание.

* * *

Но вернемся к моей поездке в штаб армии, где мне довелось беседовать с такими замечательными людьми, как генерал-майор Г. Л. Туманян и полковник К. И. Филяшкин.

По возвращении в полк я тут же созвал политработников на совещание. Их к тому времени у нас, к сожалению, осталось немного: парторг полка гвардии капитан Беличенко, сменивший убывшего недавно из части Замараева, агитатор капитан Миркурбанов и уже знакомый читателю комсорг лейтенант Рубан. Со всеми подробностями я ознакомил их с рекомендациями члена Военного совета армии генерала Туманяна и начпоарма полковника Филяшкина. Затем мы вместе обсудили намеченные меры по дальнейшему усилению воспитательной работы среди личного состава полка, утвердили соответствующий план. И, не откладывая, как говорится, дела в долгий ящик, приступили к его реализации. Так, уже на следующий день собрали парторгов, агитаторов и чтецов подразделений. Капитан Миркурбанов рассказал им о нормах поведения советских воинов за рубежами Родины. С особой силой подчеркнул, что каждый наш боец и командир всегда должен оставаться носителем высокой культуры, светлых гуманистических идей социализма.

Затем перед активистами выступил капитан Беличенко. Он повел разговор о задачах, которые в недалеком будущем придется решать полку. Парторг, в частности, остановился на особенностях боевых действий в Венгрии, призвал активистов подавать сослуживцам личный пример образцового поведения и высокой нравственности.

Позднее точно такие же беседы мы, политработники, офицеры штаба полка и ротные активисты, провели непосредственно в подразделениях. И всегда люди с глубоким пониманием относились к нашим призывам высоко нести честь и славу советского воина-освободителя.

В этих беседах мы, естественно, не могли обойти молчанием и такой вопрос, как действия наших союзников и развитие событий на втором фронте. И вот тут реакция слушателей была прямо противоположной. Едва мы, например, заводили разговор о том, что фашисты сейчас находятся как бы в тисках, что на них одновременно давим и мы, и союзники, немедленно начинали сыпаться довольно едкие реплики.

— Только тиски-то эти однобокие, — начинал кто-либо из бойцов.

— Союзнички! Да что о них толковать?! — тут же поддерживал его другой. — Они вообще не спешат. Видать, готовы воевать до последнего… русского солдата.

— Это уж точно, — подавал голос третий. — Фашистам потакают. Всеми своими действиями как бы говорят: мол, не волнуйтесь, отбивайтесь от русских, а мы вас особенно не побеспокоим…

Так говорили бойцы. А нам, честно говоря, даже не хотелось их в этом разубеждать. Ведь топтание союзников в Голландии, их медленное продвижение к границе фашистской Германии трудно было воспринимать как-то иначе.

А между тем жизнь, как говорится, шла своим чередом. Вскоре к нам для зачтения Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении полка орденом Красного Знамени прибыл из штаба армии подполковник Балыков. Человек он был приветливый, свойский. Вот и сейчас, едва выйдя из машины, по-дружески поздоровался со всеми, подмигнул Краснову:

— Ну как, рад награде?

— От награды, пожалуй, еще никто не отказывался. Дело-то приятное, — в тон Балыкову ответил Виктор Иванович.

— Это верно, дело приятное, — согласился с Красновым гость. — Но нам по-другому надо смотреть на это. В общем, завтрашнее празднование должно быть не столько приятным, сколько памятным для каждого бойца и командира, мобилизующим их на новые подвиги.

— Об этом мы уже позаботились, — вступил я в разговор. И тут же доложил представителю штаба армии о нашем плане проведения этого знаменательного в истории полка дня. Он был обширным, включал и митинг по случаю Указа о награждении полка, и чествование отличившихся в последних боях, и принятие гвардейской клятвы, и праздничный обед.

…Вот полк уже замер в торжественном строю. На трибуну поднялся подполковник Балыков. И едва он закончил радостное для нас зачтение Указа Президиума Верховного Совета СССР, как над плацем грянуло дружное «Ура!». Раз, другой, третий…

Наконец все стихло. Слово взял командир полка подполковник В. И. Краснов. Он выразил сердечную благодарность партии, Советскому правительству за столь высокую оценку ратного труда наших танкистов-гвардейцев, заверил командование армии в том, что в ответ на эту награду личный состав полка будет еще беспощаднее громить фашистов, всеми силами приближать долгожданную победу.

Мысль своего командира дружно поддержали и другие выступающие. Они единодушно заявили о своей готовности и впредь неустанно множить боевую славу полка, отдавать все силы делу разгрома ненавистного врага.

Затем на этом же митинге состоялось вручение боевых наград бойцам и командирам, отличившимся в предыдущих боях. Среди награжденных я вижу гвардии старшего сержанта А. Н. Андрианова. Вспоминаю: сегодня утром Краснов сказал мне, что старший сержант все-таки дал согласие поехать на учебу. Что ж, он будет хорошим пополнением офицерской семьи!

Вот медали «За отвагу» вручаются Дмитрию Зикункову и Алексею Кочеткову. Я знаю этих гвардейцев, не раз видел их в бою. Это храбрые и мужественные бойцы. Награда Родины — достойная дань их ратному труду.

И снова полк застыл по команде «Смирно!». Над плацем торжественно зазвучали слова гвардейской клятвы. Первым ее произносит подполковник В. И. Краснов. Как многократно умноженное эхо, ему вторит весь полк: «Клянемся под алым гвардейским знаменем нашей Отчизне, нашим отцам, матерям, детям всегда побеждать врага, не знать в бою невозможного и непреодолимого, не щадить своих сил в борьбе за окончательный разгром врага…»

А потом мы вручали бойцам и командирам последних двух пополнений почетные знаки «Гвардия». Знаю, что некоторые из них уже успели побывать в боях, другим же еще только предстоит подтвердить гвардейскую клятву делом, пройти испытание в схватках с врагом. И верится: они выдержат его с честью!

С того торжественного дня прошла всего неделя. И вот полк снова выстроен на плацу. А на левом фланге этого строя грохочут моторы танков. Майор А. К. Кочуров дает сигнал, и машины идут мимо нас. В открытом верхнем люке первой из них — старший лейтенант Г. В. Харитонов. Он выделяется поистине гвардейской выправкой: грудь вперед, голова слегка откинута назад, взгляд из-под руки, застывшей у танкошлема, устремлен на ряды однополчан. Над башнями других боевых машин возвышаются гвардии старшие лейтенанты П. Е. Сторожук, А. С. Головачев…

Когда машина Харитонова уже поравнялась с правым флангом, майор Кочуров, не сдержавшись, выбегает из строя вперед, кричит:

— Счастливого вам пути, друзья! Бейте фашистов по-гвардейски!

Он машет рукой вслед удаляющимся танкам. И тут же весь полк, поломав строй, вскидывает вверх руки в прощальном приветствии.

Происходило это на окраине небольшого венгерского городка Хатван. Сюда мы недавно передислоцировались из Ротавельды. Не успели даже мало-мальски устроиться на новом месте, как получили приказ из штаба 6-й гвардейской танковой армии. От нас требовалось срочно выделить роту ИС-3 для усиления 46-й танковой бригады.

— Что будем делать? Кого пошлем? — с этими вопросами пришел ко мне гвардии майор А. К. Кочуров, прочитав приказ. Он тогда временно замещал только что убывшего от нас на повышение гвардии подполковника В. И. Краснова и, конечно, чувствовал себя в новой роли не совсем уверенно.

— Что ж, давайте посоветуемся, Алексей Касьянович, предлагаю я. — Пригласим парторга полка, начальника штаба. Вместе и подумаем.

Тот согласно кивает головой, посылает за капитаном Беличенко и майором Крыманом. Когда те приходят, доводит до них приказ командарма.

— Нам надо, — поясняет Кочуров, — назначить туда лучшую роту с толковым и авторитетным командиром.

— И не только с толковым командиром, — дополняю я его, глядя на Беличенко. — Не менее важно подобрать в эту роту и хорошего парторга.

Вместе мы обсудили несколько кандидатур командиров рот. Остановились на старшем лейтенанте Г. В. Харитонове.

Выбор этот был далеко не случайным. Харитонов рассудительнее, спокойнее по характеру, чем другие командиры рот, умеет строить правильно взаимоотношения как с подчиненными, так и с начальством.

Не вызвала споров и предложенная Беличенко кандидатура парторга для этой роты. Все единодушно сошлись на Сторожуке: с ним Харитонов будет работать в унисон. Сторожук может и личный пример подать, и словом людей зажечь.

Роту ИС-3 в 46-ю танковую бригаду мы проводили и стали ждать, когда кончится период неопределенности для основного состава полка.

А все говорило за то, что наступившее на будапештском направлении затишье вот-вот подойдет к концу и начнутся решающие схватки с врагом.

Так оно и произошло. 5 декабря где-то к полудню в наш полк докатились вести о начале нового крупного наступления советских войск. А к вечеру Кочуров узнал и некоторые подробности. Оказалось, что на направлении главного удара действуют 6-я танковая и 7-я гвардейские армии, а также конно-механизированная группа генерала И. А. Плиева.

«Значит, харитоновцы тоже воюют», — заключили мы. И тут же в душу закралось вполне понятное беспокойство: как они там? Какие у них сложились отношения с командованием бригады? Правильно ли их используют?

Но что гадать? От этого толку мало. 6 декабря мы вдвоем с Кочуровым решили-таки заскочить в 46-ю бригаду, на месте ознакомиться с состоянием дел в роте старшего лейтенанта Харитонова.

* * *

К вечеру удалось отыскать штаб 46-й танковой бригады, поговорить с ее командиром, начальником политотдела. Они довольно лестно отозвались о действиях приданной им роты тяжелых танков. Рассказали, что харитоновцы в течение двух последних дней буквально не выходят из боев. И всякий раз отличаются.

А часа через два мы уже беседовали с гвардейцами роты старшего лейтенанта Г. В. Харитонова. Они-то и поведали нам во всех подробностях о событиях минувших дней.

…Только что закончилась артиллерийская подготовка. По сигналу танки 46-й бригады пошли в атаку на вражеские позиции. На самом острие ее двигались наши тяжелые ИС-3.

Поначалу все шло спокойно, лишь постреливали несколько фашистских пулеметов да вели беглый огонь четыре легкие вражеские пушчонки. Но что они могли сделать тяжелым танкам? Ведь им даже в упор было не под силу пробить броню ИС-3. Поэтому они тут же захрустели под танковыми гусеницами.

Но вот перед головным, командирским, танком взметнулся султан разрыва. По броне забарабанили крупные осколки.

— Вот это уже не шуточки, — прокомментировал Сторожук. — Бьет тяжелая… Стопятидесятипятимиллиметровая. Теперь гляди в оба.

И в то же мгновение в наушниках прозвучал голос командира роты старшего лейтенанта Харитонова:

— Спокойно, товарищи. Прибавить скорость!

Сторожук понял намерение ротного. Тот хотел побыстрее вывести подразделение с явно пристрелянной тяжелой артиллерией противника площади. Приказал механику-водителю прибавить скорость. За машиной парторга ринулись и остальные танки роты. Разрывы тяжелых снарядов остались позади. Проскочили!

Но только вздохнули облегченно, как попали под огонь 120-миллиметровых фашистских гаубиц. И снова в наушниках слышался удивительно спокойный голос Харитонова. Ротный командовал так, будто на поле боя до сих пор ничего существенного не происходило:

— Вперед, вперед, товарищи, быстрее! По мелкоте не стрелять, беречь снаряды!

Для танкистов роты это означало, что надо сосредоточить всю силу своего мощного огня на тяжелых орудиях и гаубицах. А все остальные огневые точки — пулеметы, минометы, легкие орудия — оставить на долю идущих сзади средних танков. Они с ними смогут и сами разделаться.

Вот выплеснулось пламя из ствола танковой пушки Харитонова. Снаряд разорвался рядом со стопятидесятипятимиллиметровкой, разметал ее прислугу. На какое-то время это тяжелое орудие замолкло. Но второе, еще не обнаруженное нашими танкистами, выстрелило. Его снаряд угодил в танк старшего лейтенанта Харитонова, высек из брони сноп искр. Видимо, рикошет. Но и от этого удара тяжелая машина вздрогнула и, пройдя еще несколько метров, остановилась.

Сторожук не знал, что с машиной ротного, жив ли ее экипаж. Понял лишь, что случилась беда. Ведь при столь мощном вражеском огне вряд ли танк Харитонова маячил бы на поле боя неподвижной мишенью от простого рикошета. Значит, там дело намного хуже.

Собрался было связаться по рации с командиром роты, уточнить обстановку в его танке, но не успел. В наушниках, опередив Сторожука, раздался слабеющий голос Харитонова:

— Павел Ефимович… Паша…

Ротный не договорил: видимо, потерял сознание. Вместо него с волнением и болью доложил механик-водитель харитоновского танка:

— Ранили нашего командира. Тяжело ранили.

Вот оно что! Значит, нужно принимать командование ротой на себя.

— Не стоять! — это было первое, что выкрикнул Сторожук механику-водителю харитоновской машины. — Вперед, только вперед! — Вслед за этим до командиров остальных экипажей донеслись его твердо прозвучавшие слова: — Первый, Третий, Четвертый — слушать меня!

Это означало, что парторг Сторожук, как не раз бывало в подобных ситуациях, брал командование ротой на себя. И никто не удивился этому. Да и чему удивляться? Это же вполне естественно: комиссар — в данном случае парторг — заменил раненного в бою командира. Так было, так есть, так будет всегда! И командиры машин приготовились выполнить любой приказ нового ротного.

А Сторожук тем временем торопливо искал нужное в сложившейся обстановке решение. Как быть? Продолжать движение вперед всей ротой или же огнем части танков с места сковать расчеты тяжелых вражеских орудий и под этим прикрытием хотя бы одной машиной ворваться в расположение фашистов, посеять там панику? А в это время остальные танки…

Нет, это не выход. Одна машина есть одна машина. Пусть она даже в первые минуты и нагонит страху на врага. А потом? Потом фашисты опомнятся, сосредоточат на ней весь огонь, и… Значит, всей ротой? И — маневр, скорость… В этом залог успеха.

Мысли Сторожука метались лишь мгновение. Уже в следующую секунду в наушниках раздалось его всесторонне взвешенное приказание:

— Всем — вперед! Ускорить движение! И маневр, маневр!

Скорость достигла предельной. Несмотря на это, тяжелые машины успевали маневрировать на поле боя, кидаясь то вправо, то влево, сбивая прицел у гитлеровских артиллеристов. Потому-то тяжелые вражеские снаряды и не находили больше своих целей — рвались то сзади наступающих танков, то сбоку. Правда, вот только легкие орудия, находившиеся теперь от нас совсем близко, били более точно. Их снаряды то и дело попадали в лобовую броню. Но что они могли сделать нашим стальным гигантам?!

Вот Сторсжук увидел, как метнулась в сторону от одного из таких легких вражеских орудий прислуга. И в тот же момент он не почувствовал, а скорее услышал, как заскрежетал под гусеницами ело танка металл. Хотел было раздавить и вторую такую же пушку, но вовремя спохватился: а что, если другие танкисты, следуя его примеру, увлекутся уничтожением мелких целей? Нет, у тяжелых танков задача другая.

Подал команду:

— Вперед! Не задерживаться! Делай, как я!

Он первым ворвался на позицию гаубичников. За ним ринулись остальные ИС-3, подоспевшие тридцатьчетверки 1-го батальона 46-й гвардейской танковой бригады.

Стало значительно легче: гаубицы прекратили свое существование. Но оставались еще 155-миллиметровые орудия, их нужно было уничтожить во что бы то ни стало. И как можно скорее, потому что к их позициям уже спешат тягачи. Не иначе, фашисты хотят увезти орудия. Нет, этого допустить нельзя!

И снова в эфир несется команда Сторожука:

— Вперед! Не дадим фашистам увезти стопятидесятипятки! Больше скорость!

И снова несутся на врага грозные ИС-3. Завидя их, фашисты разбегаются, а тягачи танкисты крушат таранными ударами. Тяжелые вражеские орудия достаются нам вполне исправными.

— Первый! Первый! — запрашивает теперь уже Сторожук харитоновский танк.

— Я — Первый! — отвечает ему все тот же голос механика-водителя.

— Как командир?

— Плохо. Очень плохо…

— Выходите из боя. Сдадите командира в медсанбат, догоняйте нас.

…А на следующий день танкисты нашей роты снова отличились. Преследуя отходящего противника, они в районе Ерда-Тарга наткнулись на вражескую колонну. С ходу обрушили на нее всю силу своего удара. В результате было уничтожено до двадцати автомашин, семь минометов, шесть орудий, десятки повозок, много живой силы противника.

Как уже говорилось выше, мы с Кочуровым в свое время беседовали о нашей роте с начальником политотдела 46-й гвардейской Днестровской танковой бригады подполковником В. Д. Якимовым. Плечистый, очень крепкий, он, по рассказам его сослуживцев, был человеком геройским, подчас даже лихим, признававшим одно лишь место в бою — самое пекло. Вот почему его оценка действий наших танкистов была особенно дорога. И он дал ее.

— Не зря вас называют полком прорыва! — Это были первые слова, которые мы услышали от подполковника Якимова. — Ваши танки ничто не берет. Да и люди у вас под стать своей технике — отважные, геройские. Спасибо им.

В общем, нам с Кочуровым стало ясно, что командование бригады довольно действиями наших танкистов. С этим радостным известием мы и уехали в свой полк. Но едва успели добраться до места, как от Сторожука вновь поступили хорошие вести. В очередном бою танкисты его роты полностью уничтожили две батареи тяжелых орудий и гаубиц и этим обеспечили успешное продвижение вперед тридцатьчетверок из 1-го танкового батальона, которыми командовал капитан И. И. Якушкин.

Получив это сообщение, агитатор полка старший лейтенант Гришко, сменивший на этой должности убывшего от нас капитана Миркурбанова, сразу же засел за подготовку листовки-приветствия. Как только она была написана, мы зачитали ее всему личному составу полка, а затем направили в 46-ю танковую бригаду. Адресовали ее, естественно, командиру роты танков ИС-3 гвардии старшему лейтенанту Сторожуку. «Гордимся вашими боевыми успехами, — говорилось в ней. — Радостно сознавать, что в вашем лице полк принимает непосредственное участие в боях за столицу последнего вассала гитлеровской Германии — город Будапешт, приближая час уничтожения фашистского зверя, приближая час победы.

Будьте и дальше такими же бесстрашными и дерзкими в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Этим самым Вы еще выше поднимете честь нашего полка, умножите боевые традиции гвардейцев.

Лучшие из вас представлены к государственным наградам».

* * *

Вскоре к нам прибыл новый командир полка — подполковник З. Н. Середа. И не просто командир полка, а депутат Верховного Совета СССР! Видимо, именно это-то и наложило определенный отпечаток на стиль его работы. В отношениях с людьми он был мягок, сердечен, умел, не перебивая, выслушать каждого, оценить мнение других.

Но это — в отношениях с людьми. Когда же дело касалось проведения в жизнь принятых решений, Захар Назарович становился неумолимым, проявлял исключительную твердость. Между прочим, это тоже, по нашему общему мнению, соответствовало стилю работы депутата как представителя высшего органа государственной власти.

При первой же встрече с новым командиром полка все мы сразу почувствовали, что Середа прекрасно знает военное дело, досконально освоил боевую технику. Он исключительно строго спрашивал с тех, кто допускал хотя бы малейшую халатность при обслуживании вверенного ему танка. А когда кто-либо пытался оправдываться перед ним, говоря, что здесь, дескать, вина не его, а просто нет запчастей или недосмотрел механик-водитель, Захар Назарович спокойно, но веско ронял:

— Нет уж, товарищ лейтенант, извольте брать ответственность на себя. Вы — командир, вам доверены и люди, и техника. И именно вы за все в ответе!

И это не были просто красивые слова о долге, об ответственности. Подполковник З. Н. Середа и к своим служебным обязанностям относился с исключительной добросовестностью.

А между тем наступление на будапештском направлении продолжалось. И по-прежнему без нас. Вот почему мы с особой жадностью ловили любое известие об успехе роты старшего лейтенанта П. Е. Сторожука.

В одном сообщении из бригады говорилось, например, о том, что в бою особенно отличился командир орудия гвардии старшина Н. И. Пивоваров. Да-да, тот самый Николай Иванович, который жаловался еще Краснову на то, что от него почему-то бегают «тигры» и он никак не может взять их на прицел. А вот теперь его боевой счет пополнился сразу несколькими подбитыми вражескими танками.

Более того, он сумел завоевать славу мастера меткого огня среди танкистов не только своей роты, но и всей 46-й бригады. А помог ему в этом вот какой интереснейший случай.

Как-то разведчики доложили подполковнику Н. М. Михно, командиру 46-й танковой бригады, о том, что в заводской трубе, возвышавшейся над населенным пунктом, за который вела бой бригада, засел вражеский корректировщик. Оттуда им хорошо просматриваются наши позиции, а результатом этого был довольно точный огонь фашистских батарей.

Начали ломать голову, как избавиться от этого корректировщика. Послать туда разведчиков? Дело безнадежное: окружающая завод территория наверняка охраняется. Вызвать авиацию? Это сделать не так-то просто, а время не ждет.

Выход предложил старшина Пивоваров. Прикинув на глазок расстояние до трубы, он вызвался уничтожить ее огнем… из танковой пушки.

В это трудно было поверить. Поэтому от предложения старшины вначале отказались.

— Лучше дать огонь по площади, — заявил один из артиллеристов. — Снаряды попадут под основание трубы, и она рухнет.

Но Н. И. Пивоваров стоял на своем. И ему наконец разрешили попробовать сбить трубу из танковой пушки, не питая, конечно, особых иллюзий на этот счет.

Старшина направился к своему ИС-3.

— Ну смотри, Николай Иванович, не оконфузь тяжелый танковый, — напутствовал его командир роты П. Е. Сторожук.

— Будьте спокойны, товарищ старший лейтенант, собью, — уверенно ответил Пивоваров, залезая в люк. Он долго что-то высчитывал в танке, медленно наводил орудие. Кое у кого даже стало лопаться терпение. Посыпались довольно язвительные реплики в адрес «разного рода хвастунов».

И тут раздался выстрел. За ним — второй. Все, кто следил за стрельбой, увидели, как труба вдруг медленно осела до середины и, побыв с секунду в таком положении, рухнула набок. А Пивоваров спокойно, как ни в чем не бывало, уже вылезал из машины. Естественно, он тут же попал в восторженные объятия товарищей.

Так наш мастер танкового огня дал фашистам урок того, как небезопасно устраивать в трубах наблюдательные пункты.

8 декабря 1944 года, когда части 6-й гвардейской танковой армии освободили город Вац — крупный узел обороны противника в излучине Дуная, 46-я гвардейская танковая бригада с боем взяла Шахи, тоже довольно важный опорный пункт врага. И тут снова отличился гвардии старшина Н. И. Пивоваров, меткими выстрелами уничтоживший фашистский танк и два тяжелых орудия. За этот подвиг он был представлен к ордену Славы I степени.

В тот период высокие государственные награды получили и многие другие танкисты роты, приданной 46-й бригаде. И среди них — Сторожук, Головачев, Хальзов…

Во второй половине декабря 2-й Украинский фронт готовился нанести удар из района Шахи в общем направлении на Солдины, чтобы выйти в последующем на северный берег Дуная на участке Эстергом, Несней. И уже отсюда во взаимодействии с 3-м Украинским фронтом развить наступление дальше, чтобы завершить окончательное окружение будапештской группировки противника.

В первом эшелоне наступающих войск предстояло действовать и нашей, 6-й гвардейской танковой армии. И снова в одну из бригад армии от нас потребовали выделить семь ИСов. Возглавили эту группу заместитель командира полка майор Кочуров и парторг полка капитан Беличенко.

Утром 20 декабря после короткой артиллерийской подготовки войска 2-го Украинского фронта перешли в наступление. 6-я гвардейская танковая армия, прорвав оборону противника, начала стремительно продвигаться в северо-западном направлении. К вечеру ее части продвинулись вперед на 32 километра!

Но на следующий день гитлеровцы попытались восстановить положение. Они бросили в общем направлении на Шахи три свои танковые дивизии. К исходу 22? декабря эти вражеские соединения вышли уже в район Томпы, откуда два дня назад начинала наступление 6-я гвардейская танковая! Армия.

Словом, создалась критическая ситуация. Вырвавшаяся вперед армия оказалась отрезанной от главных сил фронта.

Для отражения удара противника со стороны Томпы от армии были срочно выделены истребительно-противотанковый артиллерийский полк и от нашей частя группа из семи танков, которой командовал майор Кочуров. Артиллеристы и танкисты заняли позиции и в довольно широкой полосе между рекой Ипель и горами. Получилось, что на каждом из шести километров их обороны врагу противостояли всего лишь две пушки и один танк.

— Да, нас немного, — говорил танкистам майор Кочуров, — но мы все-таки должны выстоять!

— Выстоим, товарищ майор. Можете на нас надеяться! — заверяли своего командира гвардейцы. — Не побежим. Пусть фашисты от нас бегают.

— Другого ответа я от вас и не ожидал, друзья, — благодарно улыбался Кочуров.

В полку Кочурова все любили, с уважением называли в своих разговорах Касьянычем. Небольшого роста, чуть лысоватый, он был старше по возрасту многих из нас. Возможно, поэтому его отношение к бойцам и командирам полка было прямо-таки отцовским. Он о каждом проявлял заботу, вникал в вопросы не только боевой подготовки, но и питания, быта.

В неменьшей мере майора Кочурова уважали и за храбрость. Он всегда ходил в бой с какой-нибудь из рот, и даже одно его присутствие вселяло в танкистов уверенность. Под командованием Кочурова они не раз совершали дерзкие рейды по тылам противника, добывали победу малой кровью. За все это гвардейцы платили ему искренней признательностью. Я не помню ни одного случая, чтобы кто-то из танкистов не бросался тут же выполнять приказание майора А. К. Кочурова.

И вот сейчас семь экипажей под его командованием готовились встретить во много раз превосходящего их по силе врага…

Рано утром 23 декабря майор Кочуров вместе с парторгом капитаном Беличенко еще раз обошли все экипажи, побеседовали с людьми, разъяснили им обстановку, призвали стоять насмерть.

И почти сразу же началась вражеская атака. Фашистские танки шли густо. Их экипажи явно верили в то, что в этом месте ничто серьезное им не противостоит. Но, встреченный меткими выстрелами гвардейцев, враг сразу замедлил темп движения, растерялся. Потом, потеряв с десяток танков, попятился назад.

Во вторую атаку гитлеровцы пойми уже осмотрительнее. Вначале даже завязали артиллерийскую дуэль с нашими противотанкистами. Но проиграли в ней, пожалуй, сами, ибо новые 100-миллиметровые пушки, поступившие на вооружение армейских истребительно-противотанковых полков, отличались большой точностью попадания. Их снаряды на расстоянии до полутора километров пробивали любую броню. А вот приземистые «сотки» поразить было не так-то просто: они легко укрывались в складках местности.

В тот день был отбит ряд ожесточеннейших вражеских атак. Армейский заслон потерял при их отражении несколько орудий и два танка. Но фашисты понесли несравненно больший урон. А главное — они здесь не прошли.

Угроза окружения 6-й гвардейской танковой армии была ликвидирована. Воспользовавшись этим, она, совершив крутой поворот, вышла 26 декабря к Дунаю в районе Эстергома и соединилась здесь с войсками 3-го Украинского фронта.

К 27 декабря прорывавшаяся в район Томпы группировка врага была уничтожена полностью. Наши войска разгромили и те фашистские части, что действовали в междуречье Ипель — Грона. После этого 6-я танковая армия была выведена в резерв фронта, а наш полк передислоцировался в город Вац.

Здесь под Новый год у нас состоялось вручение наград отличившимся в последних боях танкистам. Ордена Отечественной войны I степени удостоились гвардии лейтенанты Г. Ф. Стрелков, В. П. Дьяконенко, гвардии младшие лейтенанты А. А. Архангельский и В. Е. Полянин. Это были, несмотря на молодость, уже опытные, храбрые командиры, имевшие на личном счету по нескольку подбитых фашистских танков.

Стал кавалером ордена Краевого Знамени и А. К. Кочуров. Кстати, одновременно ему было присвоено звание подполковника. По этому случаю мы собрались на квартире, где я жил вдвоем с Середой. И здесь несколько слов хочется сказать о хозяине нашего дама Ласло Лайоше. Когда мы с Середой впервые появились у него, он встретил нас очень сдержанно, с явной настороженностью. Уже на второй день наши ординарцы доложили, что на каждой своей вещи хозяин сделал пометки. Вечерами, когда мы возвращались со службы, Лайош, как правило, исчезал куда-либо, а чаще всего уединялся в своей комнате.

Так прошло несколько дней. Хозяин видел, что никто ничего в доме не трогает, а наши ординарцы еще и подкармливают его семью. Вот тогда-то наметились сдвиги в его отношении к нам.

И вот сейчас, собравшись на чествование нашего Касьяныча, мы пригласили к столу и хозяина. Он был заметно польщен. А вскоре разговорился, стал откровенно делиться своими мыслями. В частности, рассказал о том, как дурачила венгров фашистская пропаганда, пугая «красной опасностью», «коллективизацией жен», о своем неудовольствии при первой встрече с нами и о том, что у него теперь с каждым днем меняется к лучшему мнение о русских солдатах и офицерах.

А первым слово взял Середа. Захар Назарович говорил о том, что мы думаем о стране Лайоша, о ее народе, о симпатиях, которые питаем к славному революционному прошлому Венгрии. Наш командир полка, как оказалось, прекрасно знал историю этой страны: так и сыпал в своей речи именами революционных деятелей, венгерских интернационалистов.

Потом подполковник З. Н. Середа предоставил слово мне. Поднимаюсь с места, начинаю говорить о нашем общем враге — германском фашизме. И тут на память приходят поэтические строки о Венгрии. Не сдержав себя, читаю их, а сам нет-вет да и посматриваю на Ласло Лайоша. Лицо у того словно переменилось, светится радостью. И глядит он на меня восторженно. А как только кончаю читать, Ласло Лайош неистово аплодирует, приговаривая при этом:

— Шандор Петефи, Шандор Петефи…

Потом он подходит ко мне и, улыбаясь, с нескрываемой сердечностью говорит:

— Спасибо, комиссар.

13 февраля 1945 года после длительных и тяжелых боев нашими войсками была освобождена столица Венгрии — город Будапешт. А спустя несколько дней нам вместе с подполковником Середой довелось побывать в нем. Комендант города, узнав, что Захар Назарович — депутат Верховного Совета СССР, любезно предоставил возможность представителю советской власти ознакомиться с положением дел в венгерской столице.

Всюду, где мы бывали, в глаза в первую очередь бросались ужаснейшие разрушения. Да это и понятно. Ведь бои в городе шли буквально за каждый дом, за каждый этаж. Все, вплоть до подвалов, было превращено гитлеровцами и их приспешниками в огневые точки. Разумеется, отовсюду приходилось выбивать фашистов не без потерь с нашей стороны.

На улицах мы видели и наши армейские походные кухни, из которых повара раздавали горячую пищу горожанам. Население Будапешта в то время очень голодало. Нам рассказали, что за 52-дневную осаду здесь были съедены даже кошки. Запасы же продовольствия, хранившиеся специально для гитлеровской элиты, фашисты перед сдачей города полностью уничтожили. И вот теперь советскому военному командованию приходилась принимать самые срочные меры для того, чтобы прокормить жителей этого многомиллионного города.

На прощание комендант, вздохнув, заметил:

— Было бы здесь столько хлеба, сколько есть вина. Тогда бы нам гораздо легче приходилось. А то… Не могу я в голодные глаза венгров смотреть.

И в словах коменданта, и во всем его поведении чувствовалась неподдельная озабоченность тем, как все-таки прокормить голодное мирное население. И мне тогда подумалось: вот уж поистине наш — русский, советский — характер. Гитлеровцы и их венгерские сателлиты грабили в наших селах и городах все, что попадало им под руку. И их ни в какой мере не беспокоило то, что они обрекают на голод детей, женщин и стариков. «Чем больше передохнет славян, тем лучше: не надо будет тратить патроны» — такова была звериная логика фашизма.

А вот наш воин, прошедший через горнило тяжелейшей войны, видевший бедствия советских людей, кровь и муки своих близких, — совсем другого склада, другой души человек. Да, он горел жгучей ненавистью к фашистам, беспощадно мстил им. Но это — в бою, сражаясь против вооруженного врага. А когда же дело коснулось ни в чем не повинного мирного населения, тут уж он проявил подлинный гуманизм, болел болью других…

Дороги войны… Пройдет четверть века с того дня, когда мы бродили с подполковником З. Н. Середой по разрушенным улицам венгерской столицы, и мне доведется вновь побывать и в Будапеште, и в Ваце. Я поеду туда в числе пяти ветеранов, приглашенных Пештским обкомом ВСРП на празднование 25-летия освобождения Венгрии. Это будет в начале апреля 1970 гада.

Первый секретарь Пештского обкома ВСРП, член ЦК ВСРП товарищ Ференце Червенка примет нас тогда с исключительным вниманием. В дружественной беседе она проинформирует нас, каких огромных успехов добилась за это время Венгрия, расскажет о Будапеште.

А на следующий день состоится поездка по столице Венгрии. Город будет выглядеть прекрасно. В нем мы не найдем ничего даже отдаленно похожего на то, что запечатлелось в памяти с февральских дней сорок пятого года.

С горы Геллефт вечером перед нами откроется изумительная картина. Вначале кажется, что перед тобой — море огней. Но вот присмотришься и начинаешь четче различать кварталы, улицы, переулки, дома. А по беспрерывным цепочкам огней, отраженных в воде, будет легко понять, что это мосты через Дунай. Они тоже поразят нас своим великолепием. А ведь мне они будут помниться взорванными гитлеровцами.

В течение недели мы будем ездить по различным районам страны, побываем на промышленных предприятиях и в кооперативах. И всюду нас будут принимать с исключительным радушием.

Особенно теплую встречу устроят нам в городе Ван, где в декабре 1944 года стоял наш полк. Вместе с товарищем Тюренковым, одним из пяти приглашенных, мы проедем по всем его улицам, познакомимся с предприятиями и памятными местами, захотим заглянуть в гости и к Ласло Лайшну. Но от местных руководителей узнаем, что вместе с семьей он, к сожалению, к тому времени уже переехал в другой город.

А на следующий день посланцы районов Пештской области соберутся на главной площади Ваца. К тому времени она будет обрамлена зеленью деревьев и газонов. И в центре ее вскинется в небо обелиск с пятиконечной красной звездой. Внизу будет надпись — посвящение советским воинам, павшим за свободу Венгрии.

Здесь и начнется митинг по случаю 25-летия освобождения Венгрии от фашистского ига. Его откроет первый секретарь Вацского горкома партии товарищ Иожеф Папп. Он предоставит потом слово и мне. И в те минуты, как никогда раньше, я испытаю необычайное волнение.

— Спустя четверть века, — скажу я, обращаясь к участникам митинга, — нам вновь довелось побывать в местах, где мы прошли с оружием в руках, где навсегда остались наши боевые товарищи. И мы счастливы заявить здесь, что кровь их пролита не зря. Сегодня Вац неузнаваем: залечил свои раны, разросся, похорошел, возросла его индустриальная мощь. И так повсюду в Венгрии. Ваша страна Успешно строит социалистическое общество. Пусть же и дальше множатся наши успехи на этом славном пути! Пусть и впредь крепнет братское единство советского и венгерского народов!

Последние мои слова будут встречены аплодисментами и здравицами в честь двух наших народов.

А летом 1971 года на этой же главной площади Ваца появится дорогой сувенир из Сибири. Делегация омичей доставит сюда в сосуде священную землю с могилы венгерских интернационалистов, павших в годы гражданской войны на просторах Сибири, сражаясь за торжество дела Великого Октября. Этот сосуд будет установлен в нише обелиска. А рядом прикрепят мемориальною доску. На ней сделают надпись: «Пусть земля, привезенная с могилы венгерских интернационалистов, павших смертью героев в Омске, и помещенная здесь, возвещает о нерушимой, вечной венгеро-советской дружбе».

* * *

Но все это будет, повторяю, через четверть века. А сейчас советские войска уже вели бои за Братиславу. Мы вновь послали на усиление бригад средних танков наши тяжелые. Кстати, их в полку осталось всего лишь несколько. Из них мы отобрали лучшие, полностью исправные, скомплектовали опытные, обстрелянные экипажи. Во главе отправляющейся в бой группы вновь стали Кочуров и парторг полка Беличенко.

А в полку остались только требующие серьезного ремонта ИС-3, бронетранспортеры да автомашины. Ну и конечно же стрелковое оружие — автомаы и пулеметы. Поэтому-то нам временно, до получения боевой техники, поручили нести службу по охране коммуникаций.

В Словакии к нам относились очень хорошо. Оно и понятно. Братский словацкий народ связан с русским народом многовековыми родственными узами. Он исстрадался под гнетом гитлеровцев. Фашисты вели себя здесь как самые отпетые бандиты, уничтожали всех и вся, грабили, измывались над словаками. Как же, ведь это тоже славяне! По людоедской фашистской градации — «недочеловеки».

А фронт тем временем все дальше уходил на северо-запад. Постепенно продвигались вслед за ним и мы. А вокруг уже вовсю бушевала весна: цвели сады, зеленели поля.

Большинство наших бойцов и командиров — сельские жители. За годы войны их руки истосковались по крестьянскому труду. Душа воет, в поле просится. По до этого ли сейчас? Каждый понимает — не до этого. Война еще не кончилась. Вот после победы…

Но говорить-то о том, что близко и дорого, ведь не запрещено. Вот и течет обмен житейскими мнениями. В основном он сводится к сравнениям.

— Видал, дороги-то здесь какие, — начинает, например, новосибирец старший сержант Л. Г. Егоров. — Прямые да ровные как стрелы.

— Да-а, дороги что надо, — немедленно соглашается о ним омич старшина К. С. Бурмакин. И, видимо предоставив свои деревенские проселки, мечтательно добавляет: — Нам бы в Сибири такие.

— А фруктовые деревья заметим? — вступает в разговор курянин старшина В. Я. Котенев. — По всей дороге, от села до села. Это ж здорово! Вот приеду домой, сразу же поставлю этот вопрос на правлении. У нас ведь на Курщине земля для садов в самый раз.

— Насчет садов вы правильно подметили, — вступает в разговор агитатор полка старший лейтенант Г. Л. Гришко. — Но все ли здесь так уж и хорошо? Дороги, сады — понятно. А остальное?

— Да мы ж и не говорим, что все здесь распрекрасно, — откликается старшина Бурмакин. — Конечно, куда им еще до нашей-то жизни! Земля вон клочками нарезана. Техники и вовсе не видно. Если, может, и есть какой тракторишко, так только у кулака-мироеда.

— Вот тут ты прав, Костя, — поддерживает земляка Егоров. — Поля здесь действительно лоскутками. То ни дело у нас. Выйдешь, бывало, на колхозное поле — дух от простора захватывает! Петь от простора хочется.

— Да-а, — вздохнул механик-водитель старшина Котенев. Кивнув в сторону тягача, обронил грустно: — Скорей бы сменить эту махину на трактор. — И, уже оживляясь, добавил: — Что же касаемо дорог да садов, то после победы и у вас не хуже будут. Токо б войну поскорее сломать, а там…

Да, люди устали от войны, мечтали как можно скорее вернуться к мирному труду. Не случайно сейчас буквально до дыр зачитывались «Правда», «Известия» и другие газеты. А вокруг сообщений о работе в колхозах и на заводах, о ходе восстановления разрушенных городов и сел разгорались целые дискуссии.

Шли об этом же разговоры и со словаками. И вот тут-то наши бойцы проявили свою политическую зрелость.

Помнится, задержались мы однажды в одном большом, селении дня на три. За это время успели сойтись с местными жителями, познакомиться. Даже на сельские гуляния нас стали приглашать.

И вот как-то на одном из таких гуляний к нам с Середой подошла группа крестьян. Самый старший из них, прекрасно говоривший по-русски, обратился ко мне:

— Мы слышали, что вы политкомиссар. Просим вас, расскажите нам о колхозах.

Оглядываюсь вокруг, отыскиваю взглядом в толпе нескольких наших бойцов, приглашаю их к себе.

— Вот их спросите, — говорю крестьянам. — Они в колхозе работали, знают, что такое.

— Неужели из колхоза? — удивляется старший, глядя на рослого старшину Котенева. — Такой крепкий да сильный…

— А что тут особенного? — в свою очередь удивляется Котенев. — У нас в селе всё такие.

— А нам говорили, что у вас колхозников город обирает. Все подчистую гребет. Даже на питание ничего не оставляет.

— Так это ж фашистская брехня! Они ведь очень боятся, как бы и вы по нашему пути не пошли.

— Неужели обманывали? — с заметным сомнением говорит самый молодой из крестьян.

— А то как же! — отзывается Котенев. — Вам, наверное, говорили, что у нас все общее, все спят вместе, чуть ли не под одним одеялом…

— Говорили. А разве это не так?

И тут наши парни, не выдержав, расхохотались. А потом начали самым подробнейшим образом разъяснять крестьянам, как же на самом деле живут в колхозах.

…Уже освобождена и Братислава. Чувствуется, что финал войны не за горами. Наши войска прорвали оборону врага на Одере, взяли Зееловские высоты, ведут бои в Берлине.

Но вот прошли и майские праздники. Пал Берлин. Мир ликует. А гитлеровцы все еще продолжают сопротивляться. И где?! Здесь, недалеко от нас, в Чехословакии. Прага по-прежнему в их руках.

На что надеются фашисты? На чудо? Но его же не будет. Может быть, верят в то, что союзники передерутся? Напрасные надежды! Мы ведь уже встретились с ними на Эльбе…

Так рассуждали мы с З. Н. Середой поздно вечером 8 мая. Но наши размышления прервал приход начальника патруля. Он доложил Захару Назаровичу о том, что чехословацкие товарищи, выделенные для охраны общественного порядка, задержали в лесу двух гитлеровцев. Командир полка попросил передать чехам благодарность, а пленных приказал немедленно отправить в штаб армии.

Не успели мы подумать, что это, может быть, наши последние пленные, как на улице поднялась стрельба. Заухали зенитки, зачастила дробь пулемета, в какофонию звуков влился сухой треск автоматов.

— Вот и накаркали! — Захар Назарович метнулся к телефону. Связь работала, и он тут же приказал поднять полк по боевой тревоге.

Мы бросились со второго этажа вниз, к выходу. Мой ординарец первым делом схватил автомат, вещмешок и батарейный приемник, который мы давно возили с собой для прослушивания последних известий. И вот, сбегая вниз по лестнице, он совершенно случайно включил его. Раздался знакомый голос Левитана:

— …С победой вас, дорогие товарищи!..

— Захар Назарович! — кричу командиру полка. — Отставить тревогу. Победа, Захар Назарович, победа!!!

С разлета бросаюсь к нему в объятия. Целуемся, затем выхватываем свои пистолеты и выпускаем по обойме в небо. А рядом, приплясывая от радости, салютуют из автоматов бойцы.

Так пришел к нам день, которого мы ждали четыре долгих, казавшихся нескончаемыми года.

Вскоре 49-й отдельный гвардейский тяжелый Красносельский Краснознаменный, ордена Кутузова полк прорыва своим ходом отправился на Родину. В его славной истории это был самый радостный, самый счастливый марш! На всем пути следования нас забрасывали цветами, одаривали улыбками, сжимали в крепких объятиях.

Так благодарная Родина отдавала должное своим сыновьям. Так она встречала победителей.

Глава двенадцатая. Память наших сердец

Итак, война закончилась. Мы добили фашистского зверя в его собственном логове. В ночь на 1 мая над куполом рейхстага в Берлине взвилось Знамя Победы.

Вот уже более четырех десятилетий прошло с той поры. Над нашей социалистической Родиной — мирное небо. Казалось бы, череда прожитых послевоенных лет должна была бы как-то сгладить остроту пережитого в грозовые годы.

Но нет, память сердца жива! К нам, фронтовикам, она приходит довольно часто. Приходит подчас мучительной бессонницей, когда ноют к непогоде старые раны. Приходит, когда вчитываешься в чьи-либо воспоминания о войне. И тогда, вместе с автором идя по пройденным им дорогам, узнавая о подвигах незнакомых, но таких близких тебе по духу и судьбе людей, видишь и своих боевых друзей-товарищей, с которыми поровну делил и боль отступления, и радость побед.

Видишь живых и павших. Видишь людей и обелиски. Видишь, наконец, безымянные холмики, затерявшиеся в лесных чащобах или на изрытых воронками, обожженных войной полях. Ох, как много же их на земле России!

Да и только ли России? Ведь советский воин-освободитель прошагал чуть ли не через всю Европу, неся народам свет после непроглядной ночи гитлеровской оккупации. Терял боевых побратимов, ставил на братских могилах памятные обелиски.

А подчас лишь пробитая осколком каска на земляном холмике была памятником павшему герою. Потому что редки и скоротечны выдавались передышки между жестокими боями.

Но война есть война. Случалось, и холмики не вырастали над телами погибших воинов. Но память о них ложилась рубцом вечной боли на наши сердца.

Выше ужо упоминалось о том, что в тяжелейшем бою у деревни Крутицы без вести пропал комиссар нашего полка старший политрук Алексей Лазаревич Иванов. Нам долго не удавалось узнать что-либо о нем. Но однажды в наше расположение явился боец-пехотинец, бежавший из фашистского плена. Он-то и рассказал нам о последних минутах жизни старшего политрука А. Л. Иванова.

Дело было так. В самый разгар боя у деревни Крутицы, когда наш батальон оказался в исключительно трудном положении, комиссар полка решил во что бы то ни стало пробраться к нам, личным примером воодушевить бойцов и командиров батальона на новые ратные подвиги. Он, конечно, даже и не предполагал, что в тыл полка уже просочились группы вражеских автоматчиков. На одну из таких групп Алексей Лазаревич и натолкнулся при подходе к Крутицам.

Гитлеровцы решили взять его живым. Не ведая, что перед ними не рядовой боец, а комиссар — один из тех людей, которых они особенно люто ненавидели, а еще сильнее боялись, фашисты еще издали стали кричать ему:

— Эй, рус! Москва капут, сдавайсь!

Но в ответ старший политрук Иванов полоснул но гитлеровцам из автомата. Те тоже открыли огонь.

Пули щелкали по кустарнику, хлюпали по грязи. Алексей Лазаревич отполз от дороги, втиснулся в неглубокую канавку и оттуда вновь послал очередь в фашистов. И так на все их предложения: «Рус, сдавайсь! Москва капут» — комиссар полка отвечал свинцом.

Но вот опустели диски, в пистолетной обойме остались всего лишь два патрона.

— Один вам, другой — мне, — сказал вслух старший политрук А. Л. Иванов, тщательно целясь в долговязого эсэсовца, который был к нему ближе других.

Резким хлопком прозвучал выстрел — и фашист с маху рухнул на дорогу.

Теперь — последний патрон…

Комиссар полка уже поднес было пистолет к виску, но в этот момент раздалась близкая автоматная очередь…

Очнулся Алексей Лазаревич в каком-то сарае. Первое, что услышал, были стоны. С трудом разлепил веки и увидел лежавших вповалку на грязном полу наших бойцов. Многие из них были ранены.

Из-за неплотно прикрытой двери сарая доносились чужая гортанная речь, громкий самодовольный смех, пиликанье губных гармошек.

Значит, плен…

Попробовал встать, но острая боль опять опрокинула навзничь, и комиссар полка впал в забытье.

Сколько пролежал так, не помнил. Очнулся оттого, что в сарай вошел здоровенный, краснорожий эсэсовец. Равнодушным взглядом окинув раненых советских бойцов, он, выставив перед собой толстый указательный палец, сказал:

— Пук, пук! Стреляйт! — И загоготал утробным, екающим смехом.

— Сволочь! — послышался в ответ чей-то выкрик.

— Вас? — насторожился эсэсовец. Он, конечно, не понял смысла сказанного, но догадался, что бросили ему что-то оскорбительное.

— Показал бы я тебе, рыло фашистское, если бы не осколок в ноге, — снова прозвучал тот же голос.

Эсэсовец теперь, видимо, заметил говорившего и направился в угол сарая. Он не счел даже нужным обходить лежащих на его пути раненых, пер напролом, наступая коваными сапогами на людей.

— Не смей! — собрав в себе все силы, крикнул ему старший политрук А. Л. Иванов. — Не смей, мразь!

Крик получился тихим — во рту все спеклось от жажды. Но эсэсовец его услышал. Изобразив на свекольном лице удивление, он подошел к Иванову, постоял над ним, наблюдая, как тот в отчаянной ярости пытается встать, затем с силой ударил его ногой в живот.

Комиссар опрокинулся, но тут же сделал еще одно усилие подняться. Второй удар швырнул его навзничь. Затем эсэсовец в бешенстве рванул комиссара за ватник. Тот треснул, и на открывшемся рукаве гимнастерки фашист увидел пятиконечную звезду.

— О, комиссар! — опешил гитлеровец и кинулся к выходу, успев, видимо, заметить, как к нему сразу же угрожающе придвинулись раненые — все, кто мог еще хотя бы ползти.

Через несколько минут в сарай ввалилась целая толпа эсэсовцев. Во главе их был уже офицер. Они кинулись на старшего политрука Иванова, стали бить его прикладами, пинать сапогами. Потом сорвали с него одежду, выволокли на улицу и бросили в стылую дорожную грязь. Офицер взял документы комиссара, брезгливо морщась, открыл партийный билет, прочитал по слогам:

— Ифанофф…

Он, этот выкормыш гитлеровского рейха, не мог, конечно, знать, что на таких вот Ивановых вся наша Россия держится. Потому высокомерно глядел на зверски избитого, раненого комиссара, ожидая прочитать в его глазах мольбу о пощаде, смирение, страх.

Но увидел там только жгучую ненависть. А потом его слух резанул громкий комиссарский выкрик:

— Вы подохнете, подохнете как собаки! Красная Армия раздавит вас, смешает с землей!

— Что это он говорит? — спросил офицер у стоявшего рядом переводчика.

Тот несколько замешкался, боясь перевести слова этого распластанного посреди дороги человека.

И тут гитлеровский офицер увидел, что комиссар встает.

— Что он сказал?! — снова закричал эсэсовец, лихорадочно расстегивая кобуру пистолета.

— Он сказал… — переводчик опять запнулся. Но потом повторил только последние слова комиссара: — Он сказал, что Красная Армия раздавит нас, смешает с землей…

И тогда, выхватив из кобуры парабеллум, фашист торопливо разрядил его в комиссара А. Л. Иванова…

В этот момент на дороге показалась танковая колонна гитлеровцев. Эсэсовский офицер побежал навстречу ей и, размахивая руками, стал направлять головной танк на то место, где лежало тело комиссара.

…По дороге, грохоча гусеницами, прополз последний танк. Эсэсовский офицер направился прочь. Но нет-нет да и оглядывался назад — туда, где, как ему, видимо, казалось, мог восстать из праха комиссар Иванов.

Так погиб всеми нами любимый Алексей Лазаревич Иванов — коммунист и комиссар.

Удивительные все-таки бывают встречи! Об одной из них мне хочется рассказать особо.

В период работы членом Военного совета — начальником политуправления Сибирского военного округа довелось мне участвовать в одном совещании. Присутствовал на нем и председатель Новосибирского областного Совета народных депутатов Виктор Андреевич Филатов. Выдался перерыв, и мы заговорили с ним о предстоящей поездке в Москву на очередную сессию Верховного Совета РСФСР.

— Люблю бывать в столице, — признался Виктор Андреевич. — Я там вроде душой молодею. И память будто яснее становится. Нет-нет, — перехватив мой вопросительный взгляд, поспешил пояснить он. — В Сибири я живу уже почти три десятка лет. К ней прирос накрепко. Для меня, москвича, она уже родным краем стала. А Москву люблю не только как столицу нашей Родины, но еще и как город, который в трудную военную годину пришлось защищать с оружием в руках.

Я сказал Виктору Андреевичу, что и мне тоже пришлось защищать Москву.

— На каком направлении? — живо поинтересовался В. А. Филатов.

— На можайском.

— Случайно, не под Бородино?

— Именно там. Вместе с тридцать второй дивизией и батальоном курсантов Московского военно-политического училища.

— Вон как! Выходит, мы воевали с вами бок о бок. Я ведь был в составе батальона из военно-политического…

Перерыв короткий, и мы с Виктором Андреевичем в тот день так ни о чем конкретно не поговорили. Прерванный разговор состоялся несколько позже.

Вот что рассказал В. А. Филатов.

В 1941-м он, оказывается, был курсантом Московского Краснознаменного военно-политического училища.

— Мы тогда, — вспоминал Виктор Андреевич, — были молоды, энергия у нас била через край. Нам, например, казалось, что без нас врага никак не одолеть, поэтому-то и писали начальству рапорт за рапортом. Но всякий раз нам вполне резонно отвечали: «Учитесь. Всему свое время».

Но вот наступил такой момент, когда надо было отложить учебу и стать на защиту Москвы. В училище был срочно сформирован курсантский батальон. Меня зачислили во взвод связи.

Батальоном командовал майор Малыгин — кадровый военный, очень мужественный человек. Военкомом был назначен старший батальонный комиссар Черных — один из тех политработников, которые умеют повести за собой людей, вдохновить их на разгром врага.

Нас подняли по тревоге в ночь на 6 октября, вооружили легким стрелковым оружием и срочно отправили на можайское направление, где в то время положение было особенно критическим.

В бою юго-восточнее Гжатска я не участвовал. Там с танкистами восемнадцатой танковой бригады действовала лишь группа курсантов, входившая в отряд прикрытия. А вот близ Бородинского поля мы встретили врага, так сказать, лицом к лицу…

Помню, накануне боя, вечером, в батальоне состоялось партийное собрание. Повестка дня звучала кратко: «Не пропустить врага к Москве!» Смысл выступлений всех коммунистов тоже сводился к одному: «Будем драться с врагом до последней капли крови!»

На рассвете следующего дня на наши позиции обрушился удар вражеских бомбардировщиков. Вслед за ним начался сильный обстрел из пушек и пулеметов.

Нам, связистам, в тот момент досталось крепко. Только, бывало, устраним на линии одно повреждение, как майор Малыгин снова сердится: «Я опять без связи».

Что делать? Известно что: вылезай, связист, из траншеи — и вперед. Бомбы ли, снаряды ли — ползи вдоль нитки, ищи обрыв. Некоторые из моих товарищей-связистов полегли уже в то утро…

Но вот после бомбежки и артобстрела гитлеровцы пошли в атаку. Их было значительно больше, чем нас, к тому же они имели танки. Курсанты не дрогнули, встретили врага как положено, однако фашисты, несмотря на потери, продолжали наседать. Кое-где уже дело дошло до рукопашного боя. А в танки полетели бутылки с горючей смесью.

Кстати, гитлеровцы знали, что на их пути встали именно курсанты военно-политического училища, будущие комиссары, потому-то и не надеялись на легкую победу. И в самом деле, бой в районе Бородинского поля был жестоким, наши ряды таяли, но все же фашистам здесь пришлось на некоторое время задержаться. А тогда, сами понимаете, каждый час был дорог…

Потом были еще бои. До самого конца октября. Многие тогда из нашего курсантского батальона пали смертью храбрых.

Помню, с какой душевной болью встретили мы весть о гибели нашего любимого командира майора Михаила Тимофеевича Малыгина. Он тогда остался у деревни Сивково со взводом прикрытия, чтобы дать возможность другим курсантам выйти из-под удара врага. Конечно, он мог бы и не оставаться, а поручить кому-нибудь другому командовать отрядом прикрытия. Но остался. Видимо, поступить так ему подсказали совесть и долг коммуниста.

Много лет прошло с той поры. Многое уже выпало из памяти. Но события тех грозных дней под Москвой помнятся отчетливо. Я даже ясно вижу лица тех людей, с которыми в одной траншее отражал атаки разъяренного врага. Разве можно забыть, например, парторга нашего батальона Шнегина, который обычно находился в самом пекле боя? Или комиссара объединенного отряда Ефимова, который вместе с комиссаром семнадцатого полка имели Фрунзе полковым комиссаром Михайловым личным мужеством, страстным словом политработника воодушевлял на дерзкий прорыв вражеского кольца окружения? Нет, их нельзя забыть! Это были настоящие бойцы нашей партии.

Закончив рассказ, Виктор Андреевич Филатов на некоторое время замолчал, видимо все еще переживая минувшие события. Затем, улыбнувшись, продолжил:

— Ну а позднее мне пришлось уже в качестве комиссара батальона участвовать в боях под Москвой в составе триста двенадцатой стрелковой дивизии, сформированной на Алтае. Но те дни были уже радостными, потому что мы погнали фашистов от нашей столицы.

Виктор Андреевич прав. Когда началось наше контрнаступление под Москвой, нам было уже и веселее, и легче. Как же! Ведь мы гнали врага, освобождали советские города и села!

А вот до этого, в сентябре — октябре сорок первого…

Тогда мы отступали. С тяжелыми боями, изматывая фашистов на каждом рубеже. В те дни делалось все возможное, чтобы остановить врага. Например, на самых танкоопасных направлениях вкапывались вдоль дорог наряду с вполне исправными танками и такие, которые были способны вести огонь, но не могли двигаться.

Вот что по этому поводу писал впоследствии генерал армии Д. Д. Лелюшенко: «Размышляя над сложившейся обстановкой, вспомнил, что невдалеке отсюда до войны имелся танковый полигон, где я не раз был на учебных стрельбах, и что там, возможно, остались какие-нибудь танки. Для выяснения этого был послан офицер штаба армии майор Ефимов. Часа через два он возвратился с приятной вестью: на полигоне имеются 16 танков Т-28, вооруженных 76-мм пушками. Они хотя и без моторов, но с исправным вооружением. Немедленно был отдан приказ: тракторами буксировать танки с полигона, установить их в специальных окопах и использовать как неподвижные огневые точки на наиболее танкоопасных направлениях — на Бородинском поле и в районе Можайска, каждый танк обеспечить тремя боекомплектами снарядов…»

Сразу скажу, что эти танки доставили в те дни фашистам немало хлопот. Наши бойцы в шутку называли их «танковые корпуса», подразумевая под словом «корпус», естественно, не войсковое соединение, а броневую коробку с вооружением, но без мотора.

Кстати, это приводило подчас к забавным случаям. Расскажу об одном из них.

Во время работы над этой книгой я получил из Ленинграда бандероль с двумя магнитофонными пленками. Генерал-лейтенант в отставке В. Ф. Котов, бывший командир 18-й танковой бригады, сменивший на этой должности полковника А. С. Дружинина в марте 1942 года, записал на пленку любопытный случай, связанный как раз с использованием упомянутых «танковых корпусов».

«В октябре сорок первого года, — вспоминал В. Ф. Котов, — под Москвой сложилась крайне тяжелая обстановка. Враг сильными танковыми ударами таранил нашу оборону и, несмотря на отчаянное сопротивление советских войск, продвинулся вперед. Надо было во что бы то ни стало остановить его.

Советские воины дрались самоотверженно, не щадя жизни. Но им многого не хватало, в том числе и танков. И вот тогда я по приказу командующего армией занялся доставкой при помощи тягачей танков, которые были без моторов, но с вполне исправным вооружением. Мы подтаскивали их к передовой, где и вкапывали в землю вдоль дорог.

На каждый такой танк был сформирован экипаж из артиллеристов. И следует сказать, что во время осеннего наступления гитлеровцев эти экипажи уничтожили немало вражеской техники и живой силы.

Но вот в декабре началось контрнаступление советских войск. Мы продвинулись вперед. И как-то так получилось, что про вкопанные танки без моторов, оставшиеся теперь у нас в тылу, командование забыло.

Но вот прибегает ко мне однажды посыльный и докладывает, что меня ждет командир танкового корпуса.

— Давно? — спрашиваю посыльного.

— Наверное, с полчаса, — отвечает тот.

Бегу и чувствую неловкость оттого, что меня столько времени ждет старший начальник. Прибегаю в штаб, ищу глазами генерала, командира танкового корпуса. Но нигде его не вижу. А ко мне уже печатает шаг молоденький, совсем еще мальчишка, сержант и спрашивает, что делать с безмоторным, танком, вкопанным в землю и оставшимся теперь в тылу наших войск.

— А вы кто такой? — спрашиваю сержанта.

Тот улыбается и отвечает:

— Да я командир того танкового корпуса. Ну, этой самой коробки без мотора.

Здорово мы тогда смеялись. Долго потом об этом веселые разговоры ходили.

А если серьезно, то эти «танковые корпуса» в трудные октябрьские и ноябрьские дни сослужили нам хорошую службу…»

* * *

Героями не рождаются, ими становятся. Когда я слышу эти слова, то сразу же вспоминаю лейтенанта Козлова, его подвиг, совершенный на подступах к Кривому Рогу — у деревни Даниловка.

Но вначале о самом Козлове. К великому сожалению, память не сохранила ни его имени, ни отчества, ни биографических данных, даже коротких. Но вот закрою глаза и вижу его как живого — молодого, с простым, ничем не примечательным лицом.

Да и вел он себя как-то неприметно. Тихий, очень застенчивый, старавшийся не попадаться на глаза начальству, при встрече с которым он почему-то всякий раз терялся. Помнится, Лунев даже как-то сказал о нем с досадой:

— Ну и тюху-матюху прислали. Не командир, а красная девица. О чем ни спросишь — мямлит, краснеет, ничего толком не поймешь. Ох и хлебнет же с ним горя экипаж!

Как порой мы торопливы в оценках человеческих качеств!

Да, героем лейтенант Козлов не выглядел. Он обладал очень тонкой, легкоранимой натурой. И именно это — я уверен! — толкнуло его в бою у деревни Даниловка на подвиг, о котором потом долго говорили в нашем 1446-м самоходном артиллерийском полку.

А дело было так.

В те дни полк, как это случалось уже не раз, дрался с врагом у Даниловки в сокращенном составе. Буквально накануне три наших батареи по распоряжению комкора были отданы на усиление танковым бригадам.

Не ведаю, узнали ли фашисты о том, что им противостоял теперь значительно ослабленный самоходный артиллерийский полк, или это было простым стечением обстоятельств, но именно в тот день они предприняли против нас особенно ожесточенную танковую атаку. Больше того, в отличие от предыдущих атак противник бросил на этот раз в бой не только T-IV, но и несколько «тигров». А против них наши самоходки были тогда практически бессильны. Пробить толстую броню «тигра» они могли или с очень близкого расстояния, или ударив по уязвимому месту — в борт, в корму.

Зная это, мы начали выбивать из рядов атакующих в первую очередь средние танки. «Тигров» же подпускали поближе. А те, напротив, используя лучшие, чем у нас, качества своих орудий, открывали огонь по самоходкам еще издали.

Все ближе и ближе стальные боевые порядки врага… Но каждый пройденный метр все-таки дорого достается фашистам. Вот уже на поле боя пылает около десятка их средних танков. И наступает момент, когда кажется, что нервы у гитлеровцев не выдержат и они повернут назад. Некоторые их машины уже заметно сбавили скорость.

Но вот вперед вырываются «тигры». Под их прикрытием уже смелее ведут себя и T-IV. Мы усиливаем огонь. Но наши снаряды, попадая в «тигров», лишь высекают из их брони снопы искр.

Смотрю на Лунева. Тот заметно нервничает. Переводит взгляд на левый фланг и так вцепляется в край крышки люка, что белеют костяшки пальцев.

Тоже смотрю туда. На левом фланге горят сразу две наши самоходно-артиллерийские установки.

Фашисты, конечно, тоже заметили образовавшуюся в нашей обороне брешь. Вырвавшись из общей линии, на горящие самоходки сразу же пошел «тигр». Следом за ним — средний Т-IV…

Я не знаю, какие в тот момент мысли промелькнули в голове у лейтенанта Козлова, чья самоходка тоже занимала оборону на левом фланге полка. По словам членов экипажа, их командир, заметив, как вспыхнули от прямых попаданий стоявшие в соседних укрытиях две наши машины, сначала страшно побледнел. Но потом, заметив, что прямо на его самоходку на полной скорости несутся «тигр» и средний танк врага, взял себя в руки, весь как-то подобрался и приник к прицелу. Целился долго и тщательно. Потом выстрелил. И первым же снарядом поджег шедший за «тигром» T-IV.

Ударил и по тяжелому фашистскому танку. Попал. Но снаряд не пробил его толстой брони. Выстрелил еще раз. Результат тот же…

В боевом отделении самоходки на несколько секунд установилась гнетущая тишина. А «тигр» все ближе и ближе. Идет в лоб, борта не подставляет. Опытный, видать, механик-водитель сидит за его рычагами управления.

Но что-то все-таки делать надо. Иначе «тигр», уничтожив и их самоходку, прорвется через нашу оборону, увлечет за собой и другие танки. Они вон уже и так меняют направление движения, нацеливаясь на левый фланг…

— Ну уж нет! — вдруг вскрикивает лейтенант Козлов.

В его голосе звучит такая злая решимость, что все члены экипажа невольно оборачиваются к своему командиру. Они еще не слышали от него подобного тона. И лица такого не видели. Оно сейчас у лейтенанта будто окаменело, на скулах вздулись буграми желваки. И он уже не кричит, а цедит сквозь зубы:

— Не прорветесь, сволочи! За смерть наших товарищей!.. — Командует механику-водителю: — Запускай мотор! Выводи машину из укрытия! — И поясняет остальным вопросительно смотрящим на него членам экипажа: — Пойдем с «тигром» на сближение… Не сможем зайти с борта — тараним! — И снова — механику-водителю: — Слушать мои команды! Выполнять мгновенно! Вперед!

Самоходка выползает из укрытия и уже через несколько секунд, набирая скорость, несется на сближение с «тигром»…

— Нет, что он делает, что он делает?! — почти стонет Лунев, не отрывая взгляда от левого фланга. — Зачем покинул укрытие?! Да на чистом месте его «тигр» в два счета сожжет! — Кричит по рации: — Козлов! Козлов!!!

Ответа нет. Может быть, у Козлова рация вышла из строя? Или так увлекся, что…

«Тигр» и самоходка сближаются. Фашистский танк уже повел своим длинным стволом, выстрелил. Но не так-то легко попасть в советскую машину. Она мчится по полю зигзагами, заметно забирая влево.

— Не иначе с борта к «тигру» хочет зайти, — роняет, уже заметно остывая, командир полка. — Ишь, как маневрирует… Ловко, ловко у него получается… Вот тебе и тюха-матюха… Орел! Вон ведь зашел!

Самоходка лейтенанта Козлова и в самом деле уже зашла в борт «тигру». Тот растерянно поводит башней, но наводчик, видимо, никак не может поймать в прицел советскую машину. «Тигр» останавливается, потом начинает медленно разворачиваться. Самоходка тоже резко тормозит, одна из ее гусениц бешено рвет землю. Она разворачивается для прицельного выстрела. Ну, кто быстрее?

…Вот он, борт ненавистного «тигра»! Лейтенант Козлов наводит орудие чуть выше верхней части его гусеницы.

Увлекшись, он не видит, что орудие из развернутой башни «тигра» нацелено прямо на его машину.

Слившись воедино, гремят два выстрела. Что-то горячее толкает Козлова в грудь. Сраженный осколком, он падает на днище своей машины. И уже не видит, как через люки задымившего «тигра» в панике выскакивает экипаж, как остальные танки врага после гибели своего, казалось бы неуязвимого, стального собрата начинают пятиться, а затем и вообще поворачивают назад. Вслед им уже несутся самоходки родного полка, в чью героическую летопись его, Козлова, последний в жизни выстрел уже лег золотой строкой вечной памяти…

* * *

Начиная работу над этой книгой, я, естественно, задался целью как можно больше рассказать о танкистах и самоходчиках — тех людях, с кем рядом, подчас даже в одном экипаже, прошел по тяжелым дорогам войны.

Но уже в процессе работы пришло сомнение: а будут ли достаточно полными мои воспоминания, если я умолчу о бойцах и командирах других воинских специальностей? Например, о нашей славной «царице полей» — пехоте? Ведь мы поддерживали ее буквально в каждом бою, были свидетелями беспримерного мужества и героизма ее бойцов и командиров, особенно на полях Подмосковья в тяжелейшую осень сорок первого года.

Вспоминается хотя бы такой эпизод.

…В одну из ноябрьских ночей стрелковому батальону нашей бригады было приказано в самые короткие сроки совершить двадцатикилометровый марш и к рассвету выйти на исходный рубеж для атаки деревни Фомкино.

— Эту деревню фашисты превратили в очень сильный укрепленный пункт, — сказал комбриг, ставя задачу комбату капитану Г. М. Матисону и комиссару батальона политруку П. Н. Шерстову. — Там почти каждая изба — дзот. До нас эту деревню неоднократно пытался взять стрелковый батальон соседей. Но все его попытки оказывались безрезультатными. И вот если мы ее не возьмем сейчас, то в дальнейшем, когда будем наступать… — Тут подполковник Дружинин решительно взмахнул рукой, воскликнув: — А мы все-таки будем наступать, черт возьми!.. Так вот, когда мы будем наступать, Фомкино нам доставит немало хлопот. К тому времени фашисты постараются сделать из нее вообще неприступную крепость.

Провожая командира и комиссара батальона, А. С. Дружинин заметил:

— Нелегко вам будет. Но бригада верит в вас.

На рассвете стрелковый батальон, как и было приказано, занял исходный рубеж.

Комбат доложил подполковнику Дружинину о готовности к атаке.

— После артподготовки — вперед! — ответил комбриг.

Артподготовка длилась недолго. Когда она закончилась, капитан Г. М. Матисон повел батальон в атаку.

Едва наши цепи приблизились к деревне, как фашисты открыли по ним шквальный артиллерийский, минометный и пулеметный огонь. Сразу же появились раненые, убитые. Пришлось залечь.

Но вскоре бойцы, ведомые комбатом, комиссаром батальона и представителем штаба бригады майором М. А. Власовым, вновь устремились вперед. И опять их встретила непроницаемая стена огня.

Четыре раза батальон бросался в атаку на Фомкино и к исходу дня все же выбил гитлеровцев из деревни. После этого комбриг приказал стрелкам занять оборону вдоль опушки леса в полукилометре от Фомкино.

Фашисты, взбешенные потерей столь важного для них опорного пункта, поставили перед собой цель во что бы то ни стало уничтожить оказавшийся по существу в их тылу советский батальон. Они повели на его позиции атаку за атакой. Так длилось целых две недели.

Наконец, чтобы все-таки сломить упорство батальона, гитлеровцы бросили в бой силы, вдвое превышавшие наши по численности, предварительно пустив в ход авиацию и артиллерию.

Это был самый жестокий бой, не раз переходящий в рукопашные схватки.

Особенно тяжелая обстановка вскоре сложилась на правом фланге батальона, где оборонялась рота лейтенанта С. М. Усольцева. Большая группа фашистских автоматчиков оказалась в тылу этого подразделения.

Тогда, отобрав с десяток бойцов, политрук роты З. X. Незаметдинов повел их в контратаку на прорвавшихся в тыл фашистов.

Но эти силы были слишком малы. И неизвестно, чем бы все кончилось, не приди этой горстке на помощь комиссар батальона П. Н. Шерстов, на свой страх и риск снявший с левого фланга взвод сержанта А. П. Барамурдинова…

Снова атака фашистов была отбита. Но и ряды нашего батальона сильно поредели. И тогда по приказу комбрига он оставил свои позиции, пробился и вышел к селу Шеино.

* * *

Юрьево…

Когда я встречаю в книгах или газетах название этого небольшого населенного пункта, расположенного северо-восточнее Звенигорода, перед глазами снова и снова встает образ комиссара стрелкового батальона политрука Петра Николаевича Шерстова, человека поразительного бесстрашия.

…Никто тогда не ожидал атаки противника из Воронине. Больше того, наша разведка доносила, что там все спокойно.

И вот во второй половине дня большие силы фашистов внезапно атаковали Юрьево. А там, как назло, оставался только штаб стрелкового батальона. Роты же согласно приказу командира 22-й танковой бригады, в чьем временном подчинении находился тогда батальон, уже покинули Юрьево и вышли в исходное положение для атаки противника в районе деревни Писково.

Первым фашистов, атаковавших без предварительной артподготовки, заметил политрук П. Н. Шерстов.

— Быстрее грузите штабные документы и рацию! — крикнул он красноармейцам вывода управления. А сам, заскочив в штаб, схватил висевший у двери свой верный ППШ и уже с порога позвал заместителя командира батальона Тисленко.

Младший лейтенант Ф. М. Тисленко, тоже, как и политрук, бийчанин, в этот момент хлопотал у саней, укладывая в них штабное имущество. Заслышав оклик комиссара батальона, поспешил к нему.

— Вот что, земляк, — сказал младшему лейтенанту Шерстов. — К батальону нам теперь дороги нет. Перерезана. Так что поскорее заканчивай погрузку и двигайся в сторону Павловской слободы. И никуда иначе, понял?! А мы постараемся, сколько можно, задержать здесь фашистов.

— С кем? — удивленно поднял брови замкомбата.

— С ними! — Комиссар кивнул на красноармейцев взвода управления.

Их было всего девять человек, девять бойцов, оставленных специально для погрузки имущества штаба. Он, политрук Шерстов, десятый. А гитлеровцев, даже по предварительным подсчетам, около сотни.

Выходит, один к десяти. Что и говорить, соотношение — хуже не бывает.

Ох, как же не хотелось младшему лейтенанту Тисленко оставлять в такой опасной ситуации своего комиссара! Поэтому-то он и попросил Шерстова:

— Разрешите и мне остаться, Петр Николаевич…

— Сейчас не время торговаться. Выполняйте приказ, товарищ младший лейтенант! — сухо отрезал политрук. И, обращаясь к красноармейцам взвода управления, скомандовал: — Товарищи бойцы, за мной!

От избы к избе, чтобы не быть преждевременно замеченными, группа политрука П. Н. Шерстова вышла к околице деревни, рассредоточилась. Бойцы залегли и стали ждать команды комиссара.

А политрук Шерстов не спешил. Он лежал за высокой поленницей и считал приближавшихся фашистов:

— …Сорок восемь… пятьдесят… пятьдесят три… Многовато, однако.

Гитлеровцы шли быстро. Метрах в трехстах от деревни они развернулись в цепь и только тогда застрочили из автоматов. Били наугад — вероятно, для собственного приободрения.

— А жидковаты господа фашисты на выдержку, — усмехнулся Петр Николаевич, поудобнее прилаживая свой автомат.

Тут к нему подполз один из бойцов группы, попросил:

— Товарищ политрук, можно, я рядом с вами буду?

Посмотрел на него Шерстов и понял: новичок, для него, может, это первый бой. Робеет, вот и жмется к нему, командиру. Что ж, на войне это естественно.

— Добро! — кивнул комиссар батальона. — Занимай позицию слева от меня.

Боец обрадовался, подполз к другому краю поленницы, выставил из-за дров винтовку и замер в ожидании.

А фашисты все ближе, ближе… Уже можно даже различить их лица.

Пора!

— Огонь! — скомандовал Шерстов и первым полоснул по вражеской цепи длинной очередью.

Вслед за комиссаром батальона открыли стрельбу и бойцы группы. Гитлеровцы сразу же залегли. Но вскоре, поняв, что перед ними лишь горстка советских воинов, которую можно уничтожить одним ударом, поднялись и вновь пошли в атаку, на ходу ведя сильный автоматный огонь.

Пули щелкали по бревенчатым стенам, откалывались и разлетались в стороны щепки. Одна из бань загорелась.

— Бить по флангам! — сквозь треск автоматных очередей прокричал бойцам политрук Шерстов. — Не давать им растекаться в стороны.

Он видел, что фашисты пытаются разделиться на две группы и обойти оборонявшихся. Огонь по флангам не позволял им сделать это. Они начали жаться к середине и продвигаться вперед, нарываясь на наши пули.

На выпавшем ночью снегу уже темнело с десяток вражеских трупов. Но фашисты все лезли и лезли…

— Отходить по одному! Быстрее! — приказал наконец Шерстов бойцам. Теперь он был уже уверен, что Тисленко успел вывезти имущество штаба.

Все бойцы группы по этой команде отошли. Рядом с Шерстовым остался только один — тот, что просился быть рядом с ним. Он лежал у другого края поленницы, деловито целился и посылал в сторону врагов пулю за пулей.

— Я приказал отходить! — повысил на него голос политрук Шерстов. — Или не ясно?!

Боец в ответ кивнул, неторопливо прицелился и сделал еще один выстрел. Потом вновь стал целиться…

— Отходи! Я приказываю! — крикнул комиссар батальона.

Только после этого боец стал отползать к избам, беспрестанно оглядываясь и повторяя:

— А вы, товарищ политрук? А вы?

Шерстов еще несколько минут вел бой в одиночестве, прикрывая отход своей группы. Только когда опустели диски, он, приготовив гранаты, тоже начал отходить в сторону Павловской слободы.

* * *

Потерей Юрьево наше командование осталось очень недовольно. А тут еще противник занял Абушково. Одновременно завязался бой в районе Писково, и батальон оказался в невыгодном положении.

Вечером того же дня политрука Шерстова вызвали к начальству. Там ему была поставлена задача во что бы то ни стало восстановить прежнее положение.

Восстановить положение… Но какими силами, если роты и все огневые средства поддержки батальона связаны тяжелым беем под Писково? Силой вот этих девяти бойцов из взвода управления? Правда, есть еще младший лейтенант Тисленко да начальник связи батальона старший лейтенант Лапшин. И все!

Но ведь сказано: «Во что бы то ни стало!» Значит, этими.

Одиннадцать человек. Ты, политрук, двенадцатый. Ты оставлял Юрьево, тебе и брать его.

Шерстов связался со штабом бригады. Попросил поддержки танками. Оттуда ответили:

— Высылаем вам два танка и два бронеавтомобиля. И чтобы к утру Юрьево было возвращено!

Атаку на деревню группа во главе с комиссаром батальона начала ночью.

Было темно, но противник все же довольно быстро обнаружил атакующих и открыл по ним пулеметный огонь. А вскоре из-за крайних изб ударили и две противотанковые пушки.

Конечно, сейчас трудно поверить, что столь малочисленной группе советских бойцов во главе с политруком П. Н. Шерстовым удалось отбить у врага деревню. Но это факт. После двухчасового напряженного боя она ворвалась в Юрьево.

Фашисты, пораженные мужеством атакующих, дрогнули и обратились в бегство.

В этом бою комиссар батальона Шерстов лично уничтожил пять гитлеровцев. Его героизм и бесстрашие вдохновляли и бойцов на подвиги.

А тем временем стрелковая рота под командованием лейтенанта В. Д. Демешенко атаковала противника в Абушково, но, встреченная сильным огнем, залегла. Тогда ей на помощь пришла разбившая фашистов под Писково рота С. М. Усольцева. Она скрытно обошла село с юга и ударила по гитлеровцам оттуда, откуда они меньше всего ожидали.

Абушково тоже стало нашим…

Я и сейчас помню их, героев тех ожесточеннейших боев. Среди них были и коммунисты, и комсомольцы, и беспартийные. Но все они сражались одинаково мужественно, горя одним желанием: защитить от врага Москву — нашу древнюю столицу. И они ее защитили!

Я вижу их живыми. Но многие из них, молодых, полных сил, падут потом в боях, «не долюбив, не докурив последней папиросы». Отдадут за Родину самое дорогое, что имели, — жизнь. Во имя жизни других!

Вот почему память о них не меркнет в ваших сердцах.

Примечания

1

См.: Советская Военная Энциклопедия. М., 1977, т. 4, с. 539.

Content

Лыков, Иван Семенович
В грозный час

От автора

Глава первая. Неожиданный приказ

Глава вторая. Боевое крещение

Глава третья. Огнем и броней

Глава четвертая. На поле русской славы

Глава пятая. Батальоны идут на запад

Глава шестая. Вдали от передовой

Глава седьмая. Жаркие дни под Прохоровкой

Глава восьмая. Перелом

Глава девятая. По знакомым местам

Глава десятая. Снова на румынской земле

Глава одиннадцатая. На пути к Победе

Глава двенадцатая. Память наших сердец

Примечания