Зайцев, Алексей Николаевич

На острие красных стрел

Глава первая. Первые шаги в разведке

В 48-й полк 38-й стрелковой дивизии я прибыл в начале сентября 1943 года. Командный пункт находился в лесу, на окраине хутора Педоричков, недалеко от села Московский Бобрик. В наспех оборудованной полутемной землянке, где еще пахло сырой землей и свежесрубленной древесиной, представился невысокому плечистому майору, в котором по выправке и по манере держаться сразу же угадал кадрового военного. Это был только что назначенный командиром полка Михаил Яковлевич Кузминов, впоследствии Герой Советского Союза. Он задал несколько вопросов и, пока я отвечал, рассматривал меня пристально, прямым открытым взглядом, словно делал прикидку, на что способен стоящий перед ним юнец лейтенант.

А ведь я был не таким уж и юнцом: к тому времени уже успел пройти фронтовую закалку. Во второй половине октября 1941 года на можайском направлении принял боевое крещение, а 14 ноября был сильно контужен и надолго оказался в госпитале. После излечения получил направление в Саранское пехотное училище, которое закончил весной 1943 года. Командиром пулеметного взвода участвовал в Курской битве. Затем попал в резервный офицерский полк, откуда и прибыл сюда.

По доброму взгляду командира полка я догадался, что осмотром он остался доволен.

— Идите на кухню, подкрепитесь, а потом ко мне.

Я был назначен на должность командира пулеметного взвода и, конечно, не думал, что действовать придется в совершенно другой роли. Кузминов не случайно уделил мне столько внимания, хотя, наверное, времени у него было в обрез — сам всего лишь несколько часов назад вступил в должность, а подразделения полка вели тяжелый бой. Много лет спустя, уже после войны, когда посчастливилось встретиться, нам вспомнился этот эпизод, и Михаил Яковлевич сказал:

— Да, в те минуты я тебя изучал, оценивал, прикидывал, справишься ли с обязанностями командира взвода разведки. Поверил своей интуиции. И, как видишь, не ошибся: из тебя получился хороший разведчик.

Эти слова своего бывшего командира я слушал, будучи уже генерал-лейтенантом, заместителем командующего войсками военного округа, но они вызвали во мне чувство гордости. Нередко вспоминаю их и теперь, размышляю над ними. О том, как тогда, на фронте, в ходе боя, беседовал со мной командир полка, как потом изучал и испытывал меня, я при случае рассказываю подчиненным офицерам. На фронте очень часто обстановка складывалась так, что на изучение поступавшего пополнения выпадали считанные часы. К примеру, прибывали люди поздно вечером, а на рассвете — в бой. И командиры стремились в кратчайшее время приглядеться к новым своим подчиненным, определить, на что они способны, что можно им доверить и как вернее расставить их в бою. Очень часто все решала интуиция, которая, безусловно, основывалась на опыте. В часы затишья между боями командиры беседовали с людьми в землянках и окопах, в самой непринужденной обстановке, интересовались их довоенной жизнью, родными и близкими, рассказывали и о себе. Это сближало, позволяло лучше узнать друг друга. А стоит ли говорить, как важно командиру знать, что можно ожидать от людей, которых он поведет завтра в бой или в разведку, с которыми локоть к локтю пойдет в атаку или в трудный поиск... Не менее важно и бойцам верить в того, кому они вверяют свои жизни.

В мирное время положение иное — можно сказать, имеются почти идеальные условия для изучения и воспитания подчиненных. Тем печальнее бывает, когда иной командир в течение года, а то и двух лет не успевает изучить того или иного солдата, сержанта, не знает, чего от него можно ожидать. По опыту знаю — подобное не случается с теми командирами, которые внимательны к людям, относятся к ним душевно, всегда находят время для общения, заботятся о подчиненных, влияют на них личным примером. И опыт этот, знания эти пришли ко мне не сразу. Я и мои сверстники приобретали их с потом и кровью на дымных полях войны.

Однако вернемся в тот осенний день сорок третьего года, когда я готовился стать на первую ступеньку долгой и нелегкой командирской дороги.

Наспех пообедав, я вернулся на командный пункт, полагая, что сейчас на поле боя очень нужен командир пулеметного взвода и, возможно, немедленно получу задачу. Снова предстал перед майором Кузминовым. Тот, еще раз взглянув на меня пристально, вкратце обрисовал обстановку. Полк медленно продвигался к населенному пункту Московский Бобрик. Первая траншея тянулась по кукурузной посадке, через огороды, в сотне метров от околицы села, а перед наступавшими лежало чисто убранное поле, насквозь простреливаемое противником. Преодолеть его было трудно, каждый метр продвижения вперед не обходился без потерь. На левом фланге батальон даже залег, и связь с комбатом прервалась.

— Отправляйтесь туда, разберитесь, в чем дело, и доложите мне, — приказал командир полка. Затем добавил: — Возьмите двух связных. Если сумеете, повлияйте на ход боя...

Я бодро ответил «Есть!», хотя, признаюсь, был немного огорчен: задача показалась мне не слишком важной. Хотелось скорее приступить к обязанностям командира пулеметного взвода. Однако приказ есть приказ, и я поспешил выполнять его, понимая, что командиру полка виднее, куда меня послать. Да и обстановка действительно сложная, а потому кто-то должен разобраться, что происходит на левом фланге. В душе же надеялся, что, выполнив задание, останусь на передовой и займусь пулеметчиками.

От КП полка до левофлангового батальона оказалось километра полтора, причем идти пришлось по открытой местности. Двигались мы где перебежками, а где и ползком. Дважды попадали под огонь врага. Связных ранило. У меня же лишь сбило головной убор, но по пути я подобрал чью-то пилотку.

Комбата разыскал на свекольном поле. Вокруг рвались мины. Он был ранен в голову. Лежал в борозде и что-то кричал в телефонную трубку. Видимо, пока мы добирались, связь была восстановлена. Доложил капитану, кто я и с какой целью прибыл. Посмотрев на меня удивленно, со злой иронией в голосе комбат сказал:

— Вот и хорошо. Ползи прямо по борозде — сто пятьдесят метров. Там залегла рота. Подними ее в атаку...

Я связался по телефону с командиром полка, доложил обстановку. В ответ услышал:

— Когда проберетесь в цепь, внимательно наблюдайте за противником, постарайтесь все запомнить.

Я пополз вперед. И сразу же понял, в каком невыгодном положении оказался батальон, особенно его правофланговая рота. Малейшее передвижение видно противнику. По боевому порядку враг вел непрерывный минометный и пулеметный огонь. Из воронки в воронку, где ползком, а где броском, я пробрался в цепь наших стрелков. Когда солнце уже касалось вершин деревьев, подполз к расчету станкового пулемета.

— Почему не стреляете? — спросил у сержанта. Тот не ответил, виновато потупив взгляд.

— Между крайними хатами, у стожка сена, пулемет видите?

Сержант кивнул.

— Подавить!

— Товарищ лейтенант, — с мольбой в голосе проговорил он, — сразу же минами нас накроют...

Я огляделся, оценивая местность. Метрах в тридцати справа у небольшого бугорка была воронка, будто специально приготовленная для пулемета. Показал расчету:

— Это ваша запасная позиция. Я сейчас открою огонь. Закончу стрельбу — вы с пулеметом сразу туда. Как можно быстрее.

Сам лег за пулемет, тщательно прицелился, дал длинную очередь. Затем еще одну. Немецкий пулемет умолк, на одной из хат вспыхнула соломенная крыша. Цепь наших солдат смелее двинулась вперед, а я с расчетом быстро сменил позицию. И в ту же минуту там, где мы только что были, земля вздыбилась фонтанами от разрывов мин.

— Вот видите, — сказал я сержанту. — Думать надо! Тогда и противник вас не возьмет.

— Будем думать, — повеселев, обещал тот.

Через некоторое время поступил приказ — закрепиться на занятом рубеже, а вскоре командир полка вызвал меня к себе. Как выяснилось, он уже понял, что дальнейшие попытки ворваться в первую траншею противника приведут лишь к неоправданным потерям. Враг успел занять оборону, создал хорошо организованную систему огня, пристрелял каждый метр перед передним краем. Для того чтобы достичь успеха, необходима серьезная подготовка, и прежде всего — обстоятельная разведка огневых средств на переднем крае и в ближайшей глубине обороны противника.

Командир полка решил организовать поиск о целью захвата «языка». Причем без промедления, в ту же ночь... Командовать группой разведчиков поручил мне.

Конечно, такое назначение было полнейшей неожиданностью, потому что прежде бывать в разведке не приходилось. Признаюсь, растерялся, но и виду не подал. Да и как иначе?! Такое доверие!

А между тем до выхода в поиск оставались считанные часы. Надо было получить инструктаж у начальника разведки или начальника штаба полка, подобрать людей и хорошо подготовиться к выполнению задания.

И вот в землянке собрались шесть бойцов, назначенные в поиск. При тусклом свете коптилки, сделанной из гильзы малокалиберного снаряда, они готовили оружие и снаряжение, а я присматривался к разведчикам, стараясь угадать, кто и как будет действовать в поиске. Надо сказать, что я не был брошен один в пучину волн — лейтенант Марков, временно исполнявший обязанности командира взвода пешей разведки, и его заместитель старшина Бугаев почти все хлопоты по подготовке людей к поиску взяли на себя, многое успели подсказать и посоветовать. Мы познакомились, как говорится, между делом, всего за два часа до выхода к вражеским позициям, познакомились, лишь представившись друг другу, но за это время и за те часы, что вместе были в разведке, успели особенно сблизиться и сродниться. Марков — такой же юный лейтенант, как и я, невысокий, русоволосый, запомнился воспаленными от постоянного недосыпания глазами и добрым, немного виноватым взглядом. До того дня он временно исполнял обязанности командира взвода разведки, не все у него получалось как надо, наверное поэтому и терзался чувством вины. По отношению ко мне Марков проявил трогательную предупредительность и заботу. За считанные часы до выхода в поиск успел передать весь, пусть и небогатый, но свой, личный опыт разведчика.

Бугаев, степенный в движениях, широкоплечий, крепкий мужчина с волевым лицом, был старше нас. Уверенный в успешном исходе поиска, он, успокаивая меня, говорил:

— Не волнуйся, лейтенант, все будет как надо: и фрица возьмем, и задачу выполним.

Готовность к поиску проверял заместитель начальника штаба полка старший лейтенант А. Лебединцев. Совсем недавно он еще был начальником разведки, должность эта оставалась вакантной, и Лебединцеву приходилось «шефствовать» над полковыми разведчиками. С тех пор между нами завязалась дружба, окрепшая и закалившаяся в боях.

Чуткость и забота Маркова, уверенность Бугаева, подробный инструктаж и теплое напутствие командира полка сделали свое дело: я проникся уверенностью в успехе поиска, командовал твердо и решительно, хотя, безусловно, отсутствие опыта, дефицит времени при подготовке и очень сложная обстановка, в которой пришлось действовать, продолжали тревожить...

В 23.00 мы вышли на нейтральную полосу. Двигались цепью, по-пластунски. Я — в центре, справа от меня — рядовой Жиленко и старшина Бугаев, слева — Марков и двое других разведчиков. В черном небе то и дело загорались осветительные ракеты, заставляя нас останавливаться и вжиматься в землю. Нейтральную полосу шириной примерно 400 метров преодолевали около двух часов, зато до первой траншеи немцев добрались незамеченными.

Перед последним броском рядом со мной оказался Жиленко. Внезапно впереди над траншеей появился какой-то силуэт... Жиленко спросил шепотом:

— Що цэ? Чугун на колу чи фриц в каске?

«Чугун» покачивался, затем на некоторое время застыл на месте, потом приподнялся. Видимо, это был часовой или наблюдатель. Он положил автомат на бруствер, направил ствол в нашу сторону... Стало ясно: фриц что-то заподозрил и, стоит нам только шевельнуться, сразу же откроет огонь.

— Що робыть, товарищ лейтенант? — снова прошептал Жиленко.

— Стреляй, — ответил я не раздумывая, потому что другого выхода не видел, а медлить было нельзя.

Жиленко выстрелил — «чугун» качнулся и скрылся... Я прыгнул в траншею, склонился над фрицем: он был убит. Не успел выпрямиться, как на меня навалился другой немец, оказавшийся здоровенным детиной. Ударив фрица в живот, я вывернулся из его «объятий», но тот успел рассечь мне ножом левую бровь и ранить в правую руку. Я изловчился, прижал его к стенке траншеи и выстрелил из пистолета. Освободившись от тяжеленного трупа, скомандовал:

— Изъять документы, отходить!

Слышал, как Жилевко торопил кого-то из разведчиков. И тут из-за поворота траншеи прямо на меня выскочили пять гитлеровцев. Ударил по ним из автомата... Еще двое свалились сверху, чуть ли не на голову. Еле успел отскочить и дал очередь. Выбравшись из траншеи, покатился куда-то вниз, по склону, потом пола по стерне. Позволил себе отдышаться только тогда, когда забрался в какой-то густой кустарник. Прислушался, огляделся и... понял, что нахожусь в глубине обороны врага. Значит, отбиваясь, выскочил из траншеи не в ту сторону. Впереди меня, немного левее, догорали зажженные еще вечером хаты. Сзади ухали минометы, слышалась немецкая речь — там была огневая позиция минометной батареи, располагавшейся в пятистах метрах от траншеи. Паника в обороне врага продолжалась более часа. В сторону наших позиций тянулись сплошные огненные трассы, стреляли минометы и пушки. Гитлеровцы вели огонь из всех видов оружия. Им, наверное, показалось, что мы решили наступать ночью. Конечно, в это время наши наблюдатели не спали, засекая огневые средства противника. Да и я, оказавшись в глубине обороны врага, многое успел заметить.

Правее села Московский Бобрик царила тишина. Лишь изредка там вспыхивали осветительные ракеты. Туда, на участок соседнего, 343-го стрелкового полка, я и направился.

Удалось благополучно обойти охранение противника. К счастью, ни окопов, ни траншей на этом участке не было. Первыми меня заметили свои и открыли огонь. Опомнились только тогда, когда стали стрелять по мне и гитлеровцы.

На рассвете я добрался до своего полка, доложил майору Кузминову. Встретил он меня с радостью и удивлением, как воскресшего, потому что уже считал погибшим... Не вернулись из разведки Марков и Бугаев. Жиленко видел, как Марков, будучи раненным, дрался в траншее с четырьмя гитлеровцами. Бугаева ранили в момент броска на немецкий пулемет. Вскрикнув, старшина упал в траншею, там на него навалились трое фашистов. Гитлеровцы были настороже, нам не удалось застать их врасплох, поэтому каждому из разведчиков пришлось отбиваться от нескольких врагов.

Конечно, если говорить честно, поиск не удался. Но пользу он все-таки принес, потому что вышло у нас что-то вроде разведки боем. Мы заставили противника привести в действие основные огневые средства, а это дало возможность засечь их и затем уничтожить в ходе дальнейших действий.

Однако, как бы там ни было, все это нисколько меня не утешало. Гибель Маркова и Бугаева камнем лежала на душе. Тогда же я впервые услышал о том, что существует в разведке неписаный закон: сколько уходит в поиск, столько и вернуться должно — живыми, ранеными или мертвыми. Мы же, готовясь в поиск, об этом почему-то не подумали, наверное, уверовали, что все обойдется благополучно.

Много раз бывал я потом в разведке, но очень часто в мыслях своих возвращался к первому поиску, анализировал его и обнаруживал все больше ошибок.

К примеру, главная из них состоит в том, что мы ив смогли добиться внезапности, А ведь зная обстановку, следовало предполагать, что гитлеровцы на ночь не ушли в укрытия, оставив в траншеях усиленные посты. До сих пор корю себя за то, что не догадались мы тогда вслед за выстрелом Жиленко по наблюдателю бросить в траншею врага несколько гранат. Возможно, и не погибли бы в таком случае Марков и Бугаев. Наверняка удалось бы взять и «языка». Впоследствии, набираясь опыта ведения войсковой разведки, я убедился, что самым трудным является поиск в ходе наступления. Здесь всегда ощущался дефицит времени, а отсюда вытекало недостаточное изучение противника и местности, где предстояло действовать, объекта нападения, подходов к нему. Исключалась в подобной обстановке и возможность проведения тренировок, отработки техники захвата и доставки пленного. Редко удавалось и отдохнуть перед выходом на задание. Поиск в ходе наступления — это фактически экспромт, требующий от всех разведчиков, а от командира в особенности, максимального напряжения ума и воли, физических сил, умения мгновенно и правильно оценить обстановку, интуитивно, в считанные доли секунды принять наиболее целесообразные решения.

* * *

Еще не успел я подробно доложить командиру полка обо всем, что видел в расположении врага, как на КП появился офицер из штаба дивизии и спросил у Кузминова:

— Почему на месте топчетесь? Докладываете, что полк наступает, а на самом деле продвижения вперед почти никакого. Командир дивизии интересуется, в чем дело?

Кузминов на меня показал:

— А вот он, лейтенант Зайцев, командир взвода разведки, может ответить на этот вопрос. Сегодня ночью был в поиске. Передний край немцев прошел по всему участку. Фашисты сильно укрепились, создали мощную систему огня. Мы перед ними как на ладони.

Майор из штаба дивизии повернулся ко мне:

— Докладывайте.

Я подробно рассказал о том, что и где видел.

Выслушав меня очень внимательно, майор задумался. Затем спросил у Кузминова:

— Ваши выводы, предложения?

— Нужна артподготовка. Короткая, но эффективная. В противном случае — только людей погубим.

— Хорошо. Доложу комдиву... — Майор повернулся ко мне, строго спросил: — Как же вы могли оставить там раненых Маркова и Бугаева?

Мне показалось, что майор посмотрел на меня с презрением, отчего на душе стало еще больнее. Оправдываться я не собирался, потому что понимал: отвечаю за все.

Потом я поинтересовался у Кузминова, кто этот майор?

— Начальник оперативного отделения Петров Василий Иванович, — сказал командир полка с уважением в голосе. — Умный, очень грамотный в военном отношении офицер. Отличный тактик, великолепный оператор. Человек железной выдержки. Жив останется — далеко пойдет...

Кузминов хорошо разбирался в людях: впоследствии Василий Иванович Петров стал Маршалом Советского Союза.

Кузминов и Петров служили в 38-й дивизии с первого дня ее существования, хорошо знали друг друга. Кузминов глубоко уважал Василия Ивановича.

— Когда Петров у меня в полку, — говорил он, — я спокоен и действую без оглядки. Знаю: вмешается только в крайнем случае, если почувствует, что могу совершить ошибку. И сделает это деликатно, верное решение подскажет так, как будто я сам его придумал. В самой сложной обстановке остается хладнокровным, никогда не повышает голоса. Одно только его присутствие вселяет в меня уверенность.

От Кузминова я узнал, что майор Петров в начале войны командовал взводом конной разведки. Затем, когда сформировалась 40-я отдельная мотострелковая бригада, его назначили начальником оперативного отделения, В сражении за Кавказ, особенно в самый трудный период, когда бригада, выходя из окружения, с боями пробивалась через Главный Кавказский хребет на Туапсе, проявились его лучшие морально-боевые качества. Сослуживцы удивлялись физической выносливости, железной выдержке: в ожесточенных боях, на изнурительных маршах Василий Иванович был образцом отваги и храбрости, мужества и самоотверженности. Вместе с комбригом Н. Ф. Цепляевым, офицерами штаба бригады он многое сделал для того, чтобы сохранить ее боеспособность, переправить через перевал минометы, орудия, раненых. На высшей точке перевала (четыре тысячи метров над уровнем моря!), где буйствовал свирепый ветер, у людей уже, казалось, совсем не было сил, и они, голодные, измученные непрерывными боями, падали на снег и тут же засыпали. Появилась опасность больших потерь личного состава от отморожения и переохлаждения. Тогда Петров и предложил создать специальные группы спасателей из наиболее выносливых бойцов. Он и сам принял непосредственное участие в спасении людей.

«Двадцать три дня пробивались из окружения пластуны полковника Цепляева, — писал в своих «Кавказских записках», писатель Виталий Закруткин, — с боями прошли по тылам противника 250 километров, построяли лесную дорогу и, прорвав кольцо окружения, преодолели бездорожный хребет. За время боев они уничтожили 1700 вражеских солдат и офицеров, 27 танкеток, свыше 10 самолетов, 21 автомашину, 9 бронемашин, 7 орудий, взорвали 3 моста и склад боеприпасов»[1].

В ходе боевых действий Василий Иванович большую часть времени находился в подразделениях, на тех участках, где обстановка была наиболее сложной и напряженной, помогая командирам конкретными, тактически грамотными советами. Твердо придерживался принципа; там, где находится представитель штаба, должен быть обеспечен боевой успех.

В. И. Петров удивлял своих сослуживцев отличным знанием обстановки не только там, где он сам находился, но и на всем черноморском участке и даже на других фронтах, поражал способностью предвидеть дальнейший ход событий. Кузминову запомнился такой эпизод. Комбриг приказал его батальону занять оборону на высотах, расположенных между Перевальным и Котловиной, а Петрову поручил лично проследить за оборудованием оборонительного рубежа. Выполнив всю необходимую работу, уже поздней ночью Кузминов и Петров прилегли отдохнуть на камнях, еще хранивших дневное тепло. Разговорились о положении на фронтах. Василий Иванович сказал:

— Важнейшие события сейчас происходят. Немцы завязли на Кавказе, уперлись в стойкую оборону под Сталинградом. Там, на Волге, видимо, разыграется решающая битва. Конечно, под Сталинградом наши войска не допустят форсирования немцами Волги. А здесь, на Кавказе, главное в том, чтобы не дать им прорваться к Черному морю через Туапсе. Конечно, к морю мы их тоже не пустим. Значит, комбат, можем сделать с тобой такой вывод: нынешняя осень будет решающей, поворотной во всей войне.

Что ж, Василий Иванович, можно сказать, как в воду глядел. Ну а что касается обстановки на только что занятом оборонительном рубеже, то уж «предсказать» утреннюю атаку гитлеровцев особого труда не представляло. На рассвете, после мощного артналета, под прикрытием танков густой цепью двинулись они на высоты, похоже, абсолютно уверенные в своей победе. Но ни первая атака, ни вторая, ни третья и даже ни шестая, самая яростная и отчаянная, не принесли фашистам успеха. Потому что Петровым и Кузминовым была заранее создана активная и прочная оборона, организована хорошо продуманная и гибкая система огня, предусмотрен добрый десяток вариантов действий противника и столько же вариантов противодействия.

Впоследствии мне довелось и самому видеть Василия Ивановича на командных пунктах полков и батальонов, наблюдать его стиль работы в войсках, на переднем крае, в сложнейшей боевой обстановке. И младшим, и старшим офицерам было чему у него поучиться.

* * *

На следующий день нага полк выбил фашистов из населенного пункта Московский Бобрик. А спустя десятки лет память снова привела меня к этому месту. По едва заметным морщинам и вмятинам на земле я угадал, где тогда, в начале сентября сорок третьего, гремел кровавый бой, где проходила бывшая немецкая траншея. Вездесущие мальчишки очень скоро обнаружили бродившего по полю генерала, взяли меня в «окружение» и засыпали вопросами. Собралось немало народу. Пришли и свидетели тех давних событий. Мне показали село, разросшееся, ставшее неузнаваемым, красивым и богатым, с асфальтированными улицами, новой школой, роскошным клубом, похожим на Дворец культуры. Показали величественный обелиск, воздвигнутый в честь павших. Я прочитал высеченные на мраморе фамилии, но не нашел среди них Маркова и Бугаева... Спросил у сельчан, где же те две хаты, что тогда сгорели? И меня привели к двум красивым домам, крытым уже не соломой, а добротным шифером. У одного из них вышла из калитки женщина моих лет, вспомнила ту сентябрьскую ночь, когда пряталась в погребе, и переполох, поднявшийся среди фашистов. Она видела, как во двор соседней хаты привезли гитлеровцы двух наших раненых... Как ни пытали их палачи, ни одного слова разведчики не проронили, ни на один вопрос палачей не ответили.

...Вскоре после того памятного поиска вызвали меня в штаб дивизии. Высокий худой капитан провел в подвальное помещение, представил какому-то генералу.

Тот сидел за грубо сколоченным столом на такой же наспех сделанной скамейке и что-то быстро дописывал. Слева от него стояла миска с ароматно пахнущими краснобокими яблоками. Запах яблок показался очень знакомым, даже родным. Память мгновенно вернула меня в совсем еще недалекое детство и отрочество, в густые яблоневые сады, на которые мы, мальчишки, ради потехи совершали лихие набеги. В тех садах воздух был пропитан вот таким же пьянящим ароматом.

Видя, что генерал поднимается из-за стола, я вытянулся.

— Значит, лейтенант Зайцев? — Генерал положил руки мне на плечи, пристально посмотрел в глаза, будто в душу хотел заглянуть, и почему-то затаенно вздохнул.

Генерал мне понравился: седоватый, брови черные, густые, хотя и нахмуренные, но из-под них смотрели добрые, ласковые глаза. И все лицо в сетке мелких, тоже добрых морщинок. Как у моего отца. Генерал почему-то не торопился говорить, наконец произнес хрипловатым голосом:

— Трудное дело поручаем тебе, сынок, надо сопроводить двух товарищей за линию фронта.

— Постараюсь задание выполнить, — ответил я.

Генерал пригласил к карте:

— Вот река Псёл... В километре от нее бахча. На ней курень. Сегодня вечером скрытно проберешься к тому куреню. Там тебя будут ждать двое. Ничего у них не спрашивай. С собой — автомат, побольше патронов, гранаты, нож. Никаких документов. В условленном месте на берегу реки, в камышах, приготовлена лодка. Те товарищи знают, где... Перевезешь их на ту сторону и проводишь километров на пять в глубь обороны. Делай все, что они тебе скажут. За их жизнь головой отвечать будешь. Вернуться постарайся до рассвета тем же маршрутом.

Генерал прошелся по комнате и снова остановился возле меня:

— Все ясно?

— Так точно.

— Ну... — снова вздохнул он, — желаю удачи! — И пожал мне руку.

Когда я уже был на пороге, генерал остановил меня!

— Погоди, лейтенант, минуточку...

Я повернулся кругом и увидел перед собой три красивейших яблока. А память высветила в прошлом мгновение, которое раньше казалось самым обыденным. Мама после обеда подавала на стол точно в такой же миске точно такие же краснобокие яблоки. Отец выбирал среди них самое красивое, самое крупное и протягивал мне: «Съешь, сынок, вот это...»

— Бери, бери, не стесняйся, — услышал я будто издалека голос генерала. Смотрел на его руку и видел отцовскую, натруженную, в мозолях и ссадинах. — Ну что же ты, лейтенант?

Я наконец очнулся, бережно взял яблоки, сдавленным от волнения голосом сказал:

— Спасибо...

Вечером, когда стемнело, я уже был в курене и знакомился с теми, кого должен был сопровождать. Оба заметно старше меня, в смешанной, гражданской и военной, одежде. Собранные, сосредоточенные. Назвали только свои имена.

В полночь двинулись в путь. В камышах отыскали лодку, вместо весла — длинный шест. Благополучно переправились через Псёл, прошли сквозь заросли камыша, выбрались на сушу. Дальше двигались по кукурузному полю. Мне то и дело вспоминались слова генерала: «За их жизнь головой отвечать будешь...» Напряженно вслушивался в тишину, до боли в глазах всматривался в темноту. В любую минуту можно было нарваться на засаду или боевое охранение немцев.

Парни, которых я сопровождал, тоже вели себя настороженно, готовы были к любой неожиданности. Чернявый, назвавшийся Андреем, нес тяжелый фибровый чемодан, наверное, с радиостанцией.

Когда прошли километров пять, остановились. Посидели молча несколько минут перед дальней и опасной дорогой. Затем крепко пожали друг другу руки. Я вспомнил, что у меня есть яблоки, и протянул парням по одному.

— На удачу!

Конечно, я не думал, что обратный путь будет таким же благополучным, и все же, видимо, расслабился, поэтому с маршрута сбился.

Когда впереди показалась зеркальная гладь реки, до меня вдруг донесся стук металла. Присел, вгляделся в темноту и увидел на своем пути в нескольких метрах от берега силуэт пулеметчика. Что делать? Стрелять нельзя. Обойти? Можно напороться на другое охранение. Вплавь преодолеть реку незамеченным вряд ди удастся: вода как зеркало. Я еще не принял окончательного решения, но уже сорвался с места, в три прыжка достиг пулеметчика, оглушил его ударом приклада по голове и нырнул в воду. Сначала, у берега, было мелко, и, упираясь ногами в дно, я взял левее. На глубине холодом сковало тело. Сапоги, автомат и гранаты так и тянули ко дну, замедляя движение. Дальше — хуже: судорогой свело правую ногу. Я достал рукой до голени, ущипнул ее и почувствовал, что задыхаюсь. Между тем, судя по глубине, до берега оставалось далеко. В глазах поплыли разноцветные круги.

От автомата и гранат мне все-таки пришлось избавиться. Но теперь неудержимо потянуло вверх... На какие-то секунды все стало безразлично — только бы глоточек воздуха! Последним усилием воли заставил себя держаться под водой. К счастью, скоро стал упираться ногами в дно и наконец ткнулся головой в травянистый берег. В изнеможении перевернулся на спину, судорожно хватил ртом воздух, отчего легкие пронзила страшная боль. В следующее мгновение провалился в черную бездну...

Не знаю, сколько времени был без сознания. Очнулся в том же положении и не сразу понял, почему нахожусь в воде. Не сразу вернулся к реальной действительности. Наконец, окончательно придя в себя, посмотрел на реку, на противоположный берег. Сколько же метров я плыл и шел под водой? Пожалуй, не менее пятидесяти.

На вражеском берегу время от времени раздавались пулеметные очереди, и разноцветные трассы взбивали воду фонтанами. Видимо, перепуганный пулеметчик для самоуспокоения продолжал стрелять в ту сторону, куда я нырнул. Я понял, что опасность еще не миновала, что этот берег мог быть заминирован, что здесь могли находиться и немцы. Не лучше нарваться и на свою засаду, ведь могут в темноте принять за чужого.

Немного отдохнув, набравшись сил, я осторожно пополз вверх по берегу. Снова всем своим существом, каждой клеточкой тела настроился на встречу с опасностью.

И вдруг мне показалось, что навстречу, прямо на меня, кто-то ползет. И не один. Насчитал пять человек. Один уже изготовился к прыжку. Я первым бросился на него. Но едва коснулся плеча, едва ощутил под пальцами мягкие погоны, понял: «Это же свой! Это наш!» Я упал рядом, и мне стало невыносимо стыдно за свой страх. Я ждал: сейчас он развернется, врежет мне по уху и будет прав, и я ему это прощу. Но, как ни странно, он даже не шелохнулся... И остальные тоже продолжали лежать. Только тогда до меня дошло, что они все мертвы. Я переползал от одного к другому, вглядывался в лица, тормошил, надеясь обнаружить хотя бы малейшие признаки жизни. Увы, напрасно... Ощупал их карманы, но документов не нашел. Это были разведчики, такие же, как я, молодые ребята. Сердце защемило, я не мог сдержать слез. Глотая их, горькие и соленые, скрипя зубами от ненависти к врагу, пополз дальше...

На рассвете разыскал бахчу, залез в курень, обессиленный упал на сено и уснул. Проснулся от голода. Вспомнил, что у меня должно быть яблоко. Достал из кармана, полюбовался, втянул в себя его аромат — даже голова закружилась. Надкусил — и мне показалось, что никогда ничего более вкусного не пробовал! Вспомнил седого генерала с добрым лицом, и отца, и мать, и детство, и вообще всю трудную, но прекрасную довоенную жизнь. И вдруг именно в эти минуты с уверенностью подумал, что непременно доживу до победы, а когда вернусь домой, соберемся мы всей семьей, и мать, как бывало, поставит на стол миску с такими же ароматными, сочными яблоками. Конечно, я тогда не представлял себе, как много еще придется пройти до той счастливой минуты, как много придется пережить...

Когда я вернулся в полк, майор Кузминов, знавший о моем задании, сказал:

— Мы мало надеялись, что ты вернешься так скоро...

А я подумал о том, что не то он хотел сказать, — вряд ли надеялись, что вернусь вообще. Что ж, у разведчиков бывают и такие задания, вернуться из которых шансов почти нет.

В тот раз мне помогли закалка и выносливость. Не раз они и потом выручали меня.

Вспоминается такой эпизод.

Дело было уже в Румынии, в сентябре 1944 года. Наш полк вел бой в городе Георгени. Штаб находился на окраине. Во второй половине дня гитлеровцы контратаковали и прорвались к штабу. Разведчикам и группе автоматчиков было приказано прикрыть отход штаба и вынос Боевого Знамени.

Отбиваясь от фашистов, я видел, как вместе с надежной охраной капитан Желтухин вынес Боевое Знамя. Двор штаба я покинул последним, убедившись, что никого там не осталось. Отстреливаясь, стал уходить огородами и садами, а в одном из соседних дворов оказался в ловушке. Несколько фашистов окружили меня, прижав к трехметровому забору. Деваться было некуда. Попытаться перепрыгнуть через забор — пристрелят... Да и там, за забором, уже слышалась немецкая речь — можно было и в плен угодить. Сначала по мне били неприцельно, потом стали брать на испуг: пули вспахивали землю то впереди, то справа, то слева. Гитлеровцы не давали мне двинуться с места, прижимали к земле, а сами осторожно приближались.

«Хотят взять живьем, — понял я и решил: — Нет, только не плен! Что угодно — только не плен».

Я лихорадочно искал выход из создавшегося положения, оглядываясь вокруг.

И вдруг метрах в двадцати в том направлении, куда мне надо было прорваться, увидел недалеко от забора колодец. Потянуло меня к нему как магнитом, будто в нем — единственное мое спасение.

Когда немцы стали между собой перекликаться, видимо договариваясь, что делать дальше, я в один бросок, стреляя на ходу, оказался у колодца. Укрывшись за бревенчатым срубом, короткими очередями сразил двух гитлеровцев. Остальные открыли по мне огонь. Я не отвечал — оставалось совсем мало патронов. В голове была только одна мысль: «Только не плен... Только не плен». Однако никакого выхода не было.

Прорываться дальше по саду было бессмысленно: там, вдали, я видел двигавшуюся густую цепь немецких солдат.

Сообразив, что патроны у меня на исходе, несколько фашистов поднялись в рост и, непрерывно стреляя, пошли на меня...

Раздумывать было некогда — дальше я действовал интуитивно: вскочил на сруб и, будто собираясь переступить колодец и. двинуться навстречу врагам, дал по ним последнюю очередь. В эту секунду пуля фашиста смахнула с меня головной убор, я сделал вид, что убит, развернулся и... полетел в колодец. К счастью, воды в нем оказалось много: метра три-четыре. Вынырнув, я посмотрел вверх и глазам своим не поверил: увидел крупные яркие звезды. Средь бела дня — звезды! Словно в планетарии, в огромной трубе телескопа. Но вот на звездном фоне неба появился черный силуэт гитлеровца в каске... В тот самый миг, когда загремела очередь из автомата, я скрылся под водой и прижался к стенке, чтобы не всплыть, слышал, как кипела вода от пуль. Но ни одна из них меня не задела. Потом стало тихо, и я подумал: «Теперь он бросит пару гранат — и все...» Но у фашиста или не было гранат, или он посчитал, что со мной все кончено. Его силуэт исчез, и снова открылась прекрасная картина звездного неба, пробудившая во мне огромную жажду жизни.

Не знаю, сколько времени я сидел в ледяной воде, совершенно не чувствуя холода. Наконец звуки боя удалились. Упершись плечами и ногами в противоположные стенки колодца, медленно стал подниматься. Стенки из деревянных брусьев — мокрые и скользкие, покрытые плесенью — руками за них никак не возьмешься. Не так просто оказалось выбраться из десятиметровой шахты: каждый мускул и каждый нерв были напряжены до предела. Трижды чуть было не сорвался вниз.

Вылез из колодца и упал возле сруба, совершенно обессиленный. Всякие движения руками вызывали острую боль в лопатках (эту боль я чувствовал потом лет десять). Ползти я тоже не мог. Но от колодца надо было уходить, и чем быстрее, тем лучше. Тогда я покатился, медленно и осторожно. В огороде нашел свеклу и стал ее с жадностью грызть. Силы постепенно возвращались.

Когда поведал разведчикам, как спасся в колодце, кто-то из них не без доброй зависти сказал:

— Везучий ты, Зайцев...

На фронте частенько приходилось слышать разговоры о везении, об удачливой судьбе, когда речь заходила об отличившихся в боях, о тех, кто выходил живым из невероятных переделок. Что я думаю на этот счет? Наверное, в таких случаях и в самом деле бывает какая-то доля везения. Недаром А. В. Суворов говорил: «Везение, везение, а когда и умение!» Всякое везение имеет под собой определенную основу. И прежде всего оно зиждется на силе духа, на силе воли, на физической закалке. Наверное, и еще на каких-то других факторах.

Что же касается судьбы, то я уверен, что заведомо заданных судеб не существует. Думаю, что каждый человек сам пишет свою судьбу. Каков характер, такова и судьба. Сильный выходит победителем, не робея в самых сложных обстоятельствах, слабый — подчиняется обстоятельствам.

Глава вторая. Через Псёл

Освободив в ожесточенном бою Московский Бобрик, полк продолжал наступать. Мы с ходу форсировали речку Грунь и 9 сентября 1943 года вплотную подошли к городу Гадяч, располагавшемуся на высоком берегу реки Псёл. Здесь, на выгодном рубеже, противник и попытался задержать наше наступление.

Полк прорывался в город с севера по труднопроходимой, заболоченной местности. Помнится короткое совещание офицеров штаба полка на командном пункте. Майор Кузминов обратился ко всем присутствующим:

— Каждый должен подумать, каким образом преодолеть реку. Здесь может пригодиться опыт старшего лейтенанта Лебединцева. Вспомните, как он брал Васильевку...

После совещания я сразу же отправился к А. З. Лебединцеву. Попросил:

— Саша, расскажи, как это было.

Васильевку брали 19 августа 1943 года, когда меня в полку еще не было. Село это — юго-восточнее города Сумы. Гитлеровцы сильно укрепили его, и с ходу овладеть им не удалось. Выход из положения нашел начальник разведки полка старший лейтенант Лебединцев. Изучая оборону противника, он заметил, что ее левый фланг упирается в болото. Послал туда трех разведчиков. Они пробрались в тыл фашистов и благополучно вернулись. Тогда Лебединцев и предложил: отрядом человек в тридцать перейти ночью через болото и ударить по противнику с тыла.

Об удачном бое за Васильевку я уже слышал от разведчиков, но мне хотелось знать подробности.

Саша долго сопротивлялся, но потом все-таки рассказал. Суть замысла сводилась к тому, чтобы одновременно с атакой с тыла ударить на Васильевку двумя батальонами с фронта. Иначе два ослабленных предыдущими боями батальона, оставшиеся в полку, не смогли бы преодолеть подготовленную оборону противника — траншеи полного профиля и дзоты встали на их пути. Вот тогда и было решено воспользоваться предложением Лебединцева. Командир полка майор И. М. Бунтин собрал ординарцев, связистов, саперов, химиков и усилил ими взвод пешей разведки. Всего набралось 35 человек.

Ранним утром отряд перешел болото, под прикрытием тумана выбрался на торфяник. Противник заметил его, когда уже совсем рассвело. Стал обстреливать из минометов, затем заговорили пулеметы. Бойцы отряда залегли на краю торфяника за пирамидами, сложенными из брикетов торфа. Перед ними была большая поляна, за нею поднималась возвышенность, на которой и раскинулась Васильевка. Вдоль крутых скатов тянулась траншея, хорошо виден был дзот с пулеметом. Это он своим огнем прижимал к земле, не давая поднять головы. Без артиллерийской поддержки Лебединцев не решался атаковать.

Направил он связных в штаб полка с донесением, в котором просил командира поддержать артогнем. Одному из связных приказал на обратном пути прихватить обед. Вернулись связные во второй половине дня, ближе к вечеру, принесли термос пшенной каши. И главное, доложили, что артналет будет проведен в 19.00. Лебединцев собрал сержантов, поставил задачу.

Артналет продолжался минут десять. Бойцы отряда за это время стремительным броском достигли гряды и, как только артиллеристы перенесли огонь дальше, забросали траншею гранатами.

После боя у одного из убитых обнаружили рабочую карту с нанесенной обстановкой. Гитлеровцы, оставив траншею, отходили от хаты к хате, огрызаясь автоматным огнем.

Нашим досталось немало трофеев: минометы, два автомобиля с велосипедами в кузовах, несколько мотоциклов, три пулемета. В единственном на все село кирпичном здании, где, по-видимому, размещался штаб батальона, остались телефонные аппараты, оружие, боеприпасы, термосы с макаронами, фляги с еще теплым кофе...

Закончив рассказ, Лебединцев взглянул на часы. Времени для разговора у нас уже не оставалось. А мне так хотелось задать Александру еще один вопрос: за что в 42-м году его поощрили двухнедельной путевкой в дом отдыха? Меня удивило, что в то трудное время, оказывается, существовали для офицеров дома отдыха и там можно было фронтовику отмыться, отоспаться, вообще отдохнуть и даже с девушками потанцевать. Невероятно! Разведчики мне говорили, что Лебединцев отличился где-то на реке Миус, командуя разведотрядом. Но на фронте у него так и не нашлось времени, чтобы подробно рассказать мне об этом. О том, за что его поощрили путевкой в дом отдыха, Александр обстоятельно поведал мне лет через двадцать пять после Победы.

Ну а тогда, в один из сентябрьских дней 43-го года, прощаясь со мной, он сказал:

— Майор Кузминов — командир толковый. Не зря намекнул, что естественные преграды могут нас и выручить... Поэтому ищи, Алексей, броды через реку.

Я крепко пожал ему руку:

— Спасибо, Саша! Буду искать броды.

* * *

В тот же день вместе с тремя разведчиками я тщательно обследовал наш берег, внимательно изучил противоположный, стараясь найти наиболее подходящий участок для форсирования. Поздним вечером, наблюдая за рекой, мы заметили, как двое переходят ее вброд. Подумали, что в поиск идут фашистские разведчики, и приготовились их захватить. Оказалось, это мальчишки, пробравшиеся из города. Невтерпеж было ребятам скорее увидеть краснозвездных бойцов, хоть чем-нибудь помочь наступающим. Словно сейчас вижу старшего из них, шустрого малого, в видавшей виды кепчонке с поломанным козырьком, из-под которого выбивался непокорный русый чуб.

— Мы тут все внаем, — говорил он торопливо. — Мы с Петькой можем провести вас через броды.

Все вместе направились на командный пункт полки. Кузминов обрадовался:

— Вот и выход из положения! Молодцы, ребята! Кука, покажите на карте ваши броды.

— Не, на карте не сумеем... — смутился вихрастый, — а вот на речке покажем. И там, на той стороне, где и что у немцев, — все знаем. Правда, Петька?

Петька солидно кивнул головой.

— Хорошо. Тогда идемте к реке, — сказал полковой инженер лейтенант Ф. Чирва.

Вскоре он доложил Кузминову о том, что обнаружено три брода. Командир полка приказал ознакомить с подходами к бродам командиров рот и взводов, выделить проводников. Перенес КП ближе к берегу. Под покровом темноты артиллеристы заняли огневые позиции.

На рассвете, пока шла артподготовка, роты перешли вброд реку, преодолели заболоченный участок, начали атаку и к восьми утра уже достигли вокзала. Одновременно с юго-востока в город ворвался 29-й стрелковый полк. Завязались ожесточенные уличные бои.

Противник явно надеялся, что река и заболоченная местность станут для нас большой помехой, и не думал, конечно, что мы так быстро их преодолеем. Поэтому основные силы гитлеровцев были сосредоточены на юго-восточной окраине города. Когда же наш полк прорвался к вокзалу, фашисты заметались. Но сопротивлялись упорно, стараясь не допустить соединения полков. Борьба шла за каждый дом, некоторые улицы по два-три раза переходили из рук в руки.

Во второй половине дня разведчики заметили, что в одном из кварталов фашисты накапливают силы для контратаки, и подтянули туда минометную батарею. Я доложил об этом командиру полка, и он тут же отдал необходимые распоряжения. Когда гитлеровцы перешли в контратаку, батарея старшего лейтенанта Ф. Костомахи ударила по ним осколочными. Его поддержала батарея капитана Г. Косенкова. Вражеская контратака захлебнулась. Тут же подоспели пехотинцы 3-го батальона, вытеснили неприятеля на западную окраину города и там соединились с 29-м полком. К вечеру город был полностью очищен от фашистов.

Ранним утром следующего дня я с разведчиками был уже вблизи села Петровка и наблюдал, как немцы спешно закрепляются на гряде высот, протянувшейся недалёко от железной дороги. Тщательно обследовав железнодорожное полотно, мы обнаружили под ним большую трубу и решили, что лучшего места для командного пункта не найдешь. Я послал связного к майору Кузминову, и к середине дня он был уже здесь. Место для КП одобрил. Труба была надежным укрытием от бомб и снарядов, а со стороны противника не просматривалась. Не мог видеть враг и то, что делалось у нас за высокой насыпью. Батальоны расположились перед железной дорогой, как можно ближе к передовым позициям фашистов, в течение ночи окопались и замаскировались, используя пересеченную местность.

Мы не спускали глаз с гитлеровцев ни днем ни ночью, тщательно следили за ходом инженерных работ на их позициях, Старались определить, где и какие огневые точки оборудуются. И каждую ночь совершали вылазки к вражескому переднему краю, а затем, используя вымоины и овражки, проникали и на позиции врага. Работа разведчиков облегчилась тем, что немцы до глубокой ночи копались в земле, суетились, разговаривали, и все это, естественно, снижало их бдительность. Однажды удалось обойти одну из высот, пробраться в тыл противника, Там мы заметили, что гитлеровцы подтягивают резервы. Наши разведданные очень скоро подтвердились: через пару дней немцы крупными силами контратаковали нашу дивизию, стремясь вернуть утраченные позиции и снова захватить Гадяч. В районе высоты 171,9 им удалось потеснить подразделения 48-го полка.

Я находился на участке 1-го батальона, когда фашисты прорвались к командному пункту. В критическую минуту Лебединцев обратился к полковым разведчикам:

— Ребята, настал и ваш час! За мной, братья-славяне! — И первым поднялся навстречу пулям.

Вместе с нами пошел в атаку и начальник разведки дивизии майор М. Ф. Чередник. Рукопашная схватка была жестокой и кровавой, но противника мы все же одолели и положение восстановили.

В тот день немцы дважды прорывались и к штабу полка. Не выдержав натиска превосходящих сил, рота лейтенанта О. Дурды-Бердиева стала отходить к железнодорожному полотну, за которым размещались штаб и полковые службы. Тогда начальник штаба полка майор В. Ершов собрал группу, в которую вошли штабные офицеры и связисты, и повел ее в контратаку. Внезапной и стремительной атакой во фланг гитлеровцы были отброшены.

Потерпев неудачу в первой атаке, противник перегруппировался и после сильного минометного налета снова попытался прорваться к железной дороге. Майор М. Кузминов и начальник артиллерии полка майор И. Бикетов в это время находились на наблюдательном пункте. Бикетов первым заметил быстро выдвигавшихся по лощине немецких автоматчиков. Где они просочились, разбираться было поздно. Бикетов крикнул Кузминову:

— Ну держись, командир!

Противотанковая пушка, стоявшая недалеко от НП на позициях для стрельбы прямой наводкой, вела огонь почему-то с перелетом: наводчик то ли растерялся, то ли был контужен. Майор Бикетов бросился туда, заменил наводчика и открыл меткий огонь по наступающей цепи. На некоторое время враг был остановлен, но скоро начал атаку на другом фланге. И тут замолчал станковый пулемет, прикрывавший НП. Майор Кузминов послал связиста узнать, в чем дело. Тот вскоре вернулся и доложил, что первый номер ранен, а помощник никак не может устранить неисправность. Надо было что-то предпринимать, потому что с каждой минутой вражеская цепь подходила все ближе. До нее оставалось не более двухсот метров. Майор Кузминов выскочил из траншеи я бросился к пулемету. Осмотрев пулемет, он быстро устранил неисправность и приказал молодому бойцу:

— Ленту!

Вражеская цепь была уже в сотне метров... И тут оживший пулемет ударил длинными очередями. Вражеская цепь дрогнула. Фашисты повернули. Однако возле позиции, с которой вел огонь из пулемета командир полка, грянул взрыв. Кузминова засыпало землей. Майор Бикетов бросился на помощь, отрыл командира полка и вынес его в безопасное место. Кузминов пришел в себя, с трудом поднялся и, сообщив, что произошло, снова рванулся к пулемету. Но Бикетов его удержал.

Безусловно, в обязанности командира полка и начальника артиллерии не входило личное участие в отражении атак противника, никто от них не требовал ложиться к пулемету или становиться к прицелу орудия. Но обстановка в боях складывалась по-разному, случалось иногда, что успех решали личная храбрость и отвага старших командиров и начальников, их бесстрашие и уверенность, умение мастерски владеть штатным вооружением и боевой техникой. В такие моменты Кузминов и Бикетов действовали решительно и отважно.

Ожесточенные бои в районе Петровки продолжались. Перед полком стояла та же задача: овладеть господствующими высотами, которые цепочкой тянулись вдоль железной дороги. Гитлеровцы успели занять очень выгодную позицию, создали мощный укрепленный узел обороны и защищались с особой ожесточенностью.

В тяжелом положении оказался батальон лейтенанта Т. Ламко. Он попытался атаковать врага внезапно, через заболоченный участок местности. Но фашисты, видимо наученные горьким опытом, учли, что русские могут прорваться там, где это почти невозможно... Несколько атак батальона были отбиты. Люди залегли в заболоченной низине, где окопы отрывать бесполезно. Только ночь могла их спасти от губительного пулеметного огня. Но до ночи было еще далеко. Очень долгим показался тот день даже для нас, наблюдавших за ходом боя с железнодорожной насыпи. Бесконечно долгим он был для тех, кто лежал под огнем противника на болоте.

Чтобы облегчить положение батальона, полк прикрывал его огнем из всех видов оружия. Майор Кузминов приказал стрелять по врагу даже офицерам штаба. Создалось впечатление, что весь полк вот-вот поднимется в атаку на выручку попавшему в беду батальону. Немцы не выдержали — стали отвечать и «открыли» свои до этого нам неизвестные огневые точки. Полковые разведчики тут же засекли их.

Анализ полученных разведданных подсказывал, что гитлеровцы готовятся к новым контратакам. Нашему командованию стало ясно, что надо торопиться с занятием гряды высот.

Во второй половине дня майор Кузминов направил Лебединцева в батальон Ламко с приказом: ночью вывести подразделения с заболоченного участка и окопаться.

Командир полка не случайно избрал для выполнения этого трудного поручения именно Лебединцева. Кузминов знал, что тот дружит с Ламко, и видел, как переживает Лебединцев неудачу батальона.

Лебединцев добрался до командно-наблюдательного пункта батальона, когда наступили сумерки. Комбат внимательно выслушал устный приказ командира полка. Подумав, сказал:

— У меня есть другой план. Ближе к рассвету подползти к позиции немцев на минимальное расстояние, забросать траншею гранатами, ворваться в нее и выбить фрицев рукопашным боем...

Лебединцев одобрил этот замысел. Поддержали комбата и командиры рот. Когда проводная связь была восстановлена, Ламко доложил командиру полка о своем «встречном» плане. Посоветовавшись с начальником штаба, майор Кузминов разрешил комбату действовать по его усмотрению. Лебединцеву сказал:

— Вы можете возвращаться в штаб...

Тот взмолился:

— Товарищ майор, разрешите остаться здесь? В такой ответственный момент не могу отсюда уйти...

Командир полка разрешил потому, что уважал Лебединцева, верил в него, нередко и прежде посылал туда, где создавалась критическая обстановка. Лебединцев никогда не ограничивался ролью представителя штаба, он обязательно участвовал в бою, мог заменить вышедшего из строя командира, поднять людей в атаку.

Под покровом темноты в батальон Ламко был привезен ужин, доставлены гранаты и патроны. И вот в два часа ночи две роты, вытянувшись в цепь, поползли к траншее гитлеровцев, а третья двигалась следом на некотором расстоянии. Через час батальон уже был на склонах одной из высот. Здесь стояли снопы скошенной ржи. Прячась за ними, бойцы все ближе и ближе подкрадывались к траншее. Когда до нее можно было достать гранатой, Ламко подал сигнал, и батальон рванулся вперед.

Удар получился внезапным, гитлеровцы не выдержали и побежали, бросив пулеметы и противотанковые пушки. Преследовать их в полной темноте было рискованно, и Ламко с Лебединцевым решили закрепиться во вражеской траншее, которая позволяла вести огонь по скатам соседних высот.

Утром гитлеровцы предприняли несколько яростных атак, пытаясь выбить батальон из захваченной им траншеи. Но тщетно. Бойцы лейтенанта Ламко стояли твердо, проявляя в обороне упорство и мужество. А в это время за железнодорожным полотном, в штабе полка шла кропотливая и напряженная работа по подготовке к наступательным действиям. Сюда прибыли офицеры штаба дивизии и даже представитель от авиаторов.

Ровно в 14.00 загрохотала артиллерия, над высотами появились наши самолеты. Гитлеровские позиции подверглись мощной огневой обработке. Затем из укрытий вышли танки и двинулись на вражеские позиции, следом за ними с громким «ура!» поднялась в атаку пехота.

Это был красивый бой! И я не без гордости могу сказать, что значительный вклад в успех внесли и мы, полковые разведчики. Как потом выяснилось, 95 процентов важнейших целей и объектов на передовых позициях и в глубине обороны противника были вскрыты нами заранее, а потому надежно подавлены и уничтожены.

Сопротивление гитлеровцев было сломлено. Отчаянно огрызаясь, они стали отходить на запад, к Днепру. Началось преследование — горячая пора для разведчиков. Мы шли следом за противником, не спуская с него глаз, наступая на пятки его арьергардам, иногда двигались параллельным маршрутом, нападая и сея панику, захватывая пленных, причем не кого попало, а на выбор! Нам очень важно было вовремя узнать, на каком рубеже противник намерен остановиться, где он станет закрепляться для обороны.

Я командовал взводом пешей разведки, но это не означало, что мы двигались только пешком... Использовали трофейные мотоциклы, велосипеды, а иногда и автомобили. Предпочитали же лошадей — самое в то время надежное средство, не требовавшее ремонта и горючего, с которым разведчикам приходилось трудно.

Однажды на подходе к населенному пункту Нижняя Будакивка я заметил немецкий батальон, занимавший оборону, на наших глазах он подвергся удару с воздуха, и гитлеровцы бросились искать спасения в большой балке, изрезанной оврагами. Когда самолеты улетели и фашисты стали выбираться из низины, мы ударили по ним с двух сторон, стремясь наделать больше шума и создать впечатление, что нас здесь много. Били фашистов из автоматов и гранатами. В панике, почти не сопротивляясь, оставив несколько машин, они бежали в направлении Нижней Будакивки. В балке почему-то замешкался штабной бронетранспортер. Он попытался было по крутому склону выскочить на полевую дорогу, но его подстерегли разведчики и подорвали гранатами. Я сразу же кинулся туда, надеясь, что удастся захватить командира батальона, но тот успел улизнуть. В машине остался лишь мундир с орденами. Обнаруженные документы мы направили в штаб полка.

* * *

А через некоторое время население города Лубны радостно встречало своих освободителей. Мы же спешили вперед. Каждым из нас владело горячее стремление быстрее выйти к берегу Днепра, с ходу форсировать мощную водную преграду и гнать фашистов дальше.

21 сентября полковые разведчики увидели Днепр! Аллюром выскочили мы на его пологий песчаный берег, резко осадили лошадей и замерли, очарованные величественной картиной. Вот она — голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину!

Спешились, подошли к берегу, опустились на колени, припали к днепровской воде...

Утром следующего дня я прибыл к командиру полка для доклада.

— Ну что, разведчик? О чем доложить можешь?

Я протянул ему флягу с водой.

— Днепровская?!

— Так точно.

— Наконец-то! — взволнованно сказал Михаил Яковлевич, бережно принимая из моих рук фляжку.

С наслаждением отпив несколько глотков, крякнул:

— Хороша водица! Ох и хороша! Спасибо, Зайцев! Завидую тебе: из нас ты первым увидел Днепр. Желаю тебе первым его и перешагнуть. Готовься: на тот берег пойдешь сегодня ночью. Подбери участок, где можно переправиться незаметно, где легче высадиться. Хорошо бы к началу общего форсирования захватить хотя бы самый маленький плацдарм. Ну а если скрытно переправиться не удастся, цепляйся на правом берегу за любой клочок земли и держись, пока не придет подмога.

— Есть!

Через несколько минут взвод разведки уже продвигался лесом к Днепру. Всюду кипела работа: стучали топоры, визжали пилы. Бойцы делали плоты из бревен и пустых бочек, вязали маты. То тут, то там слышался веселый смех — настроение у людей было приподнятым. Пехотинцам помогали местные жители и партизаны. Вот из Городища прибыл целый обоз — десять подвод на волах и коровах: доски, бревна. Несколько сараев разобрали крестьяне, не пожалели и других построек...

Всеми работами руководил лейтенант Ф. Чирва. Он обещал майору Кузминову, что к вечеру плавсредства для переправы первого эшелона будут готовы.

Мы пришпорили коней и легким аллюром вынеслись из леса на простор. Чем ближе к реке, тем мягче грунт. Вскоре он превратился в сыпучий, вязкий песок, и мы невольно замедлили движение. Долго рассматривали в бинокли противоположный берег. Серой, мрачной громадой нависал он над водой, отражаясь в ней как в зеркале. Кое-где его разрывали выходящие к реке овраги.

Каждый из нас понимал, как нелегко будет под массированным огнем преодолеть Днепр и зацепиться за тот берег. Разведчики размышляли, обменивались мнениями.

— Над нами «рама»! — тревожно выкрикнул наблюдатель за воздухом.

Я посмотрел в небо и в голубой выси увидел желтую точку немецкого самолета-разведчика. Тут же скомандовал: «За мной!» — и быстро повел взвод по берегу, чтобы отвлечь внимание врага от леса, где располагался полк. Дали лошадям отдохнуть только тогда, когда на противоположном берегу показалось село Зарубинцы.

«Рама» скрылась, и вскоре появились «юнкерсы». Их было восемнадцать штук.

— Надо уходить, товарищ лейтенант, — сказал наблюдатель.

Я возразил:

— Уходить нельзя. Покурсируем здесь.

Мы удалились от берега метров на 200–300, скрылись в лозняке, затем вернулись обратно и поскакали на север. Остановились среди песчаных дюн, спешились, рассредоточились, положили лошадей, а сами зарылись в песок. «Юнкерсы» построились в круг и, пикируя, с воем понеслись к земле. На нас посыпались бомбы. Не выдержали лошади, вскочили, заметались в лозняке.

«Пропали наши лошадки, — подумал я, — придется пешком ходить».

Фашистские стервятники высыпали на нас еще одну серию бомб. Когда взрывы затихли, я поднял голову, огляделся вокруг: разведчиков не видно и не слышно, зато лошади целехонькие, сбились в плотный круг, головы спрятали, даже грив не видно, только хвостами нервно помахивают. Почему-то весело подумал: «Отмахиваются хвостами от фашистских самолетов, как от назойливых мух...» Еще несколько заходов сделали «юнкерсы». Кажется, они метили в лошадиный круг, но так ни разу и не попали. Израсходовав бомбовый запас, ушли ни с чем.

А разведчики, оглушенные разрывами бомб, пошатываясь, медленно подходили ко мне. Каждого из них я ждал с нетерпением и надеждой. Когда появился последний, я облегченно вздохнул и радостно воскликнул:

— Все живы!

Оказалось, что ни у кого даже нет ни одной царапины! А говорят — чудес не бывает! Лошади отвлекли на себя внимание летчиков, а мягкие и вязкие приднепровские дюны, видимо, намного снизили ударную силу фашистских бомб.

Мы еще долго удивлялись поведению лошадей и тому, что они тоже уцелели. Лишь одна была ранена.

К вечеру вернулись в полк. Не успели спешиться, как мне сообщили, что прибыл комдив и собирает всех офицеров.

Полковник А. В. Богданов уточнил ранее поставленную 48-му стрелковому полку задачу. Предстояло форсировать Днепр, захватить высоту севернее села Григоровка, закрепиться и удерживать плацдарм до подхода главных сил дивизии.

— Еще раз обращаю ваше внимание, — сказал комдив. — Командование требует творческого подхода к организации форсирования, применения неожиданных для врага действий. В данном случае внезапность первого удара может обеспечить успех, удвоить наши силы, парализовать волю противника к сопротивлению. Вот почему мы не можем ждать прибытия штатных переправочных средств. Мы не имеем права допустить, чтобы противник успел подтянуть оперативные резервы...

Комдив сделал паузу и с воодушевлением закончил:

— Итак, сегодня ночью — через Днепр! Желаю успеха!

Глава третья. На букринском плацдарме

Ровно в час ночи 23 сентября 1943 года на шести небольших лодках мы отчалили от левого берега Днепра и, преодолевая течение, направились к противоположному берегу, где затаился враг. Мы — это взвод разведки, усиленный саперами и автоматчиками, всего тридцать человек. У нас два пулемета, у каждого — автомат, нож, дюжина гранат, максимально возможный запас патронов.

Ночь была удивительно теплая. От реки поднимался седой туман, словно Днепр хотел прикрыть от вражьих глаз своих освободителей. Противник мог обнаружить нас только на слух, и мы молили судьбу, чтобы туман не рассеялся, пока не достигнем правого берега.

Изредка над нами вспыхивали ракеты, но толщу тумана они не пробивали и, померцав в небе бледными звездочками, гасли и падали в воду. А вода казалась черной, тяжелой и вязкой, как застывающий битум.

С юга и севера доносился гул боев. Потом уже я узнал подробности. Севернее нас, в районе населенного пункта Великий Букрин, на сутки раньше преодолели Днепр 12 бойцов во главе с командиром роты лейтенантом А. Алексеевым из 69-й механизированной бригады 3-й гвардейской танковой армии генерала П. С. Рыбалко, Партизаны отряда имели В. И. Чапаева, которым командовал И. К. Примак, помогли танкистам высадиться на участок берега, где гитлеровцев не было. 22 сентября с раннего утра там разгорелся жестокий бой с подошедшими туда войсками противника.

Слева, немного южнее села Григоровка, на полсутки раньше высадилась четверка отважных бойцов из 51-й гвардейской танковой бригады — комсомольцы-автоматчики гвардии рядовые Н. Петухов, В. Сысолятин, И. Семенов и В. Иванов. Сопровождал их партизан А. Шаповалов. Смельчаки захватили маленький плацдарм и геройски защищали его, пока не подоспела помощь.

А на нашем участке стояла тишина, тревожная и напряженная, таящая в себе множество неожиданностей, Кто-то нечаянно стукнул веслом о борт лодки, и я невольно вздрогнул. Кто-то неумело опустил весло в воду — раздался всплеск, будто рыбина, резвясь, ударила хвостом по волне. Тут же, прошипев по-змеиному, зажглась над нами ракета. Я ждал и думал: «Вот-вот обрушится на реку шквал огня. Закипит вода от пуль и снарядов. И кто-то из нас не доплывет до того берега. Хорошо, если только кто-то. А если всех накроют? Тогда не будет плацдарма, не будет выполнена задача. И снова первыми придется идти другим. И будут новые жертвы. Нет, уж лучше пусть кто-то из нас не доплывет. Пусть даже я... В случае чего меня заменит сержант Николай Новиков, храбрый, смелый разведчик».

Отогнал назойливые мысли, но все еще было беспокойно: вдруг фашисты ловушку готовят? Только ступим ногой на берег — ударят в упор.

Пересекли середину реки. Ребята нажали на весла, и они слегка заскрипели. Так и захотелось крикнуть: «Да тише вы, черти!»

На веслах были местные жители, хозяева лодок, добровольно вызвавшиеся помочь в форсировании Днепра. Одним из них был Иван Дмитриевич Боровик. Ему предстояло принять боевое крещение на родной реке, а потом уже стать бойцом саперного подразделения. Впоследствии опыт, полученный на Днепре, пригодился ему также при форсировании Молдовы в Румынии и Тисы в Венгрии. Иван Дмитриевич храбро сражался до светлого Дня Победы и вернулся домой, в село Городище, с орденами Красного Знамени и Красной Звезды. А в ту ночь он еще не был бойцом Красной Армии, но шел вместе с нами в пекло.

...У берега шапка тумана оказалась тоньше. Сквозь нее виднелись темные мрачные кручи.

От резкого толчка мы чуть не вылетели из лодки. Оказалось, что ткнулись в песчаный нанос. Вышли точно — к устью широкого и глубокого оврага, с северной стороны господствующей над всей окружающей местностью высоты. Это место мы выбрали для высадки накануне, когда вели наблюдение за вражеским берегом.

Одна за другой подошли остальные лодки. Осторожно, стараясь как можно меньше шуметь, я ступил в воду. Разведчики поспешили за мной. Так и хотелось крикнуть: «Вперед, ребята, за мной, ура!», взорвать зловещую тишину и сразу покончить с гнетущей неясностью... Но надо было продвигаться вперед осторожно, как можно дольше оставаясь незамеченными.

Вот и берег. Меня опередили саперы. Показал им направление движения — вверх по оврагу, по самой кромке ручья. Обернулся к Новикову, шепнул:

— Передай: идти гуськом, интервал десять шагов. Стали медленно продвигаться следом за саперами.

У ног бурлил ручей.

Подумал: «Будь наверху мы, а здесь фрицы — устроил бы я им в этом овраге западню...»

Саперы остановились и, когда я подошел, шепотом доложили: впереди обнаружена тропа. Значит, совсем близко и траншея гитлеровцев. Она находится в сотне метров от уреза воды и флангом выходит в овраг. Накануне со своего берега мы видели здесь над оврагом дежурного немецкого пулеметчика...

Я положил руку на плечо Новикову и шепнул:

— Давай!

Он исчез в темноте. За ним скрылся и рядовой Сулимов. Через минуту и мы, низко пригнувшись к земле, двинулись к траншее. А там уже шла горячая схватка. Помог Новикову справиться с дюжим гитлеровцем.

— Товарищ лейтенант, он нам еще пригодится, — сказал Новиков.

И не ошибся: пленный сообщил важные сведения.

Между тем мой отряд выбрался из оврага и залег плотной цепью, ожидая дальнейших указаний. Я оставил на месте схватки одного разведчика с пулеметом, остальным приказал обойти траншею с тыла и по сигналу забросать врага гранатами. Сам же, взяв с собой Новикова, стал продвигаться, прошел несколько шагов, выбирая позицию, с которой удобнее вести огонь вдоль траншеи.

Минуты через три или четыре впереди, куда направились разведчики, раздался чей-то вопль. В тот же миг тишину разорвали разрывы гранат и треск автоматов и пулеметов.

Уже потом выяснилось, что моих ребят обнаружил вражеский офицер. Его хотели взять тихо, но он закричал и всполошил всех.

Мы с Новиковым бросились на помощь завязавшим бой разведчикам. За изгибом траншеи услышали чужую речь. Новиков бросил туда гранату, а я, едва прогремел взрыв и просвистели осколки, открыл огонь из автомата.

Кто-то из фашистов тоже бросил гранату, но Новиков поймал ее на лету и метнул назад. Я бросил гранату туда же. Два взрыва прогремели почти одновременно. Мы пробежали еще немного вперед и увидели на пулеметной площадке клубок тел. Два гитлеровца напали на нашего автоматчика. В руке одного из них мелькнул нож. И опять Новиков продемонстрировал свою блестящую реакцию: удар ноги — и нож отлетел в сторону. Я схватил одного из гитлеровцев за воротник, приподнял и ударил финкой. Наш боец вскочил, воскликнул:

— Спасибо, братцы!

И тут же перезарядил автомат.

— Сейчас я им покажу! — прибавил он и побежал по траншее.

Минут через пятнадцать бой кончился. Только осветительные ракеты все время взвивались над нашими головами. Видимо, противник пытался определить наши силы.

Пользуясь затишьем, я проверил личный состав. Убитых нет. Двое легко ранены.

Достал ракетницу и подал сигнал командиру полка о том, что все в порядке — плацдарм на правом берегу Днепра захвачен.

Примерно через час гитлеровцы обрушили на нас интенсивный огонь из всех видов оружия. Затем предприняли контратаку, которую мы легко отбили, хотя, к сожалению, потеряли двух человек.

Поняв, что просто так нас не взять, враг произвел еще один сильный огневой налет, а потом бросил большую группу пехоты, стремясь во что бы то ни стало сбросить нас в реку. За этой атакой последовала другая, но мы уже крепко вгрызлись в землю.

Наверное, мысли каждого выразил Николай Новиков. Когда была отбита очередная атака, он, вытирая рукавом пот с лица, сказал:

— Нет, сволочуги фашистские, и не надейтесь: теперь нас отсюда не вышибить! Лично для меня земли за Днепром нет. Пусть уж лучше здесь будет моя могила.

Солдаты и сержанты дрались геройски. Смертью храбрых погибли Иван Смолокуренко, Василий Бойко, Григорий Шевяков, Степан Звонарев. Раненые оставались, сражаясь, пока были силы.

После каждой вражеской атаки нас оставалось меньше и меньше... Я переходил по траншее, от одного к другому, заставляя как можно чаще менять позиции. Да и сам вел огонь из пулемета с разных позиций, чтобы фашисты думали, будто нас больше, чем на самом деле.

Дважды фашистам удавалось ворваться в траншею. И тогда завязывались жестокие рукопашные схватки. На войне, пожалуй, нет ничего страшнее рукопашной, когда ты в самой гуще неприятеля, когда мелькают бешеные глаза, оскаленные рты, перекошенные злобой и болью лица врагов, когда с хрустом вонзаются в тела штыки, а на головы обрушиваются приклады...

Но труднее всего драться врукопашную в узкой тесноте траншей... В один из ожесточенных моментов схватки я едва успел увернуться от удара прикладом, чуть оступился — и тут же сверху всей тяжестью навалился на меня здоровенный фашист. Я упал на дно траншеи, лицом вниз. Автомат подо мной. Фриц стал выкручивать мне левую руку, но правую с ножом я вытянул вперед. Фашист пытался дотянуться до ножа. Щекой почувствовал его потную противную морду. Он сопел, дышал на меня чем-то до тошноты вонючим. Я изловчился, собрал все силы и вонзил в горло врага нож. А вокруг продолжалась яростная схватка. Выбраться из-под груды убитых уже не было сил. Будто издалека услышал отчаянный крик Новикова:

— Зайцев! Где Зайцев? Лейтенант, вы где?

— Я здесь... Здесь я... Здесь... — еле выдавил из себя.

Новиков разбросал трупы, склонился надо мной и тут же испуганно отшатнулся, увидев, что все лицо в крови.

— Лейтенант, что с вами?

— Помоги подняться, — попросил я.

Он помог стереть кровь и долго всматривался в лицо, все еще не веря, что я жив и стою на собственных ногах, совершенно целехонький, без единой царапины.

— Зайцев! Ты живой, живой! — закричал он радостно.

Немного погодя произошла еще одна схватка. Я увидел, как в сотне метров от меня четверо гитлеровцев ворвались в траншею. По лязгу металла, по крикам определил — началась рукопашная. Побежал туда. Новиков, как всегда, следом, одного меня не оставлял. И все началось снова... Вот где особенно ярко проявилось правило — сам погибай, но товарища выручай. Впрочем, с одной очень важной добавкой — самому-то надо не погибнуть, а победить! В какой-то момент мы оказались перед наведенным на нас автоматом. Тут же кто-то из разведчиков с бруствера прыгнул на врага и этим спас нам жизнь.

Я побежал по траншее туда, где скрылись враги, и столкнулся с одним из них на повороте, да так, что переносицей сильно ударился о его каску. У меня искры из глаз посыпались, а гитлеровец, воспользовавшись этим, успел навести свой автомат... Вынуть пистолет из кобуры, выдернуть нож из чехла или гранату из кармана я уже не мог. Но фашист почему-то медлил, наверное, ждал, когда я выпрямлюсь, чтобы с наслаждением прошить очередью сверху донизу. Поднялся я во весь рост, крикнул:

— Ну, стреляй же, гад!..

И тут очередь сзади, у самого уха, оглушила меня и обожгла щеку. Фашист рухнул как подкошенный, успев нажать на спусковой крючок. Его автомат прогрохотал, выпустив трассу в ночное небо. Я обернулся и увидел разгоряченное лицо Новикова. Обнял его без слов и снова побежал вперед...

Из тридцати воинов полка, первыми форсировавших Днепр, в живых осталось двенадцать — двенадцать иссеченных осколками, насквозь прокопченных порохом, обожженных и контуженных, но не отдавших врагу ни одного из девятисот метров захваченной траншеи.

И вот наконец подошла большая группа пехотинцев из батальона старшего лейтенанта Тихона Ламко. Перед ней стояла задача: расширить плацдарм, захватить господствующую высоту. Не случайно это нелегкое дело Кузминов доверил именно Ламко, опытному командиру, беспредельно храброму, но расчетливому, хладнокровному, всегда действовавшему с умом.

Когда пехотинцы влились в нашу траншею, мы встретили их криком «ура!». А они наше «ура» подхватили, и этот боевой клич мощно прозвучал над высотой как предупреждение гитлеровцам о том, что пора убираться восвояси, ибо очень скоро последует суровая расплата.

Вскоре прибыл комбат. Мы посоветовались, как действовать дальше. Выслушали предложения сержантов, учли данные, полученные нами от пленных. Выходило, что наиболее слабое место в обороне гитлеровцев было на южных склонах, спускающихся к окраине Григоровки. Фашистам, сидевшим на высоте, никакая опасность со стороны села не грозила. Все внимание они сосредоточили на нашей траншее.

— Вот оттуда мы и начнем их теребить, — сказал Ламко. — Один взвод пойдет по оврагу в обход высоты справа, наделает шуму — пусть фрицы думают, что основной удар мы нанесем оттуда. А на вершину пойдем в лоб.

Я предложил комбату остатками моего отряда попытаться с левого фланга обойти высоту и ударить по обороняющимся с тыла. Он согласился, дал на усиление нескольких бойцов, поделился боеприпасами. Договорились о сигналах и взаимодействии. Затем я собрал свой пополненный отряд, разъяснил задачу, и мы отправились по траншее на левый фланг.

К тому времени небо на востоке уже начинало светлеть, но над землей еще висела густая тьма, а в овражках и лощинах, в распадках и низинах клубился серый туман. Мы передвигались то по-пластунски, то на четвереньках, а где можно было — короткими бросками, используя естественные укрытия на местности.

У северной стороны высоты уже вовсю «шумел» один из взводов 1-го батальона. Видимо, все силы противник сосредоточил на ее гребне, на восточных и северных скатах. Это обстоятельство значительно облегчило наши действия. Скрытно, ничем себя не обнаруживая, бесшумно ликвидируя встречающихся на пути фашистских солдат, нам удалось по ходам сообщения и траншеям подняться почти до половины высоты. Конечно, времени на подобное «восхождение» ушло немало, и у Ламко, видимо, не хватило терпения. Он поднял подразделение в лобовую атаку. Минут на пять позже и мы с криком «ура!», пустив в ход гранаты, стреляя из автоматов и пулеметов, бросились на врага. Внезапный удар с тыла был для гитлеровцев неожиданным и ошеломляющим...

Восход солнца мы встретили на вершине высоты. Перед нами открылась величественная картина общего форсирования Днепра. К сожалению, полюбоваться ею как следует не пришлось — из глубины обороны гитлеровцы открыли массированный артиллерийский и минометный огонь по реке и по нашей теперь уже высоте.

— Стреляйте, гады, стреляйте, — приговаривал Новиков, засекая огневые средства противника и нанося их на схему. — Насыпят вам перцу наши артиллеристы.

Захватив высоту, мы лишили гитлеровцев возможности визуально наблюдать за рекой примерно на пятикилометровом участке, а к полудню была освобождена Григоровка.

Скоро весь полк переправился на правый берег, а вслед за ним подразделения 51-й гвардейской танковой и 69-й гвардейской механизированной бригад. Началось создание знаменитого букринского плацдарма, сыгравшего значительную роль в сокрушении пресловутого Восточного вала.

Во второй половине дня майор Кузминов обосновался со своим командным пунктом на западных скатах захваченной нами высоты, чуть ниже ее вершины. Я кратко доложил ему о выполнении задачи.

— Спасибо, Зайцев! — взволнованно сказал командир полка. — Ты большое дело сделал! Ну а сейчас — разведка, разведка, разведка! Непрерывная, самая достоверная и точная. — И добавил: — Я должен знать, что думает и замышляет противник...

Уходя с командного пункта, я мысленно повторял слова: «Разведка, разведка, разведка! Знать, что думает и замышляет противник». Собрал свой взвод, рассказал о задаче, попросил высказать каждого свои предложения.

Сейчас я уже не могу припомнить, с каких пор моим законом стало: прежде чем приступить к выполнению какого-либо трудного задания, непременно посоветоваться с подчиненными.

Одно могу сказать твердо: привычку эту я перенял у, лучших своих командиров, умудренных боевым опытом. Такими были и мой командир отделения, который вел меня в первый бой на Можайском шоссе, и командир роты на Курской дуге, и майор Кузминов, и командиры дивизий Богданов и Тимошков, и командарм Жмаченко.

С первых дней пребывания на фронте я замечал, что иные командиры, считавшие себя умнее подчиненных, воспринимавшие малейшую подсказку младшего как посягательство на свой авторитет, очень часто в сложной обстановке не могли найти выход из трудного положения. К сожалению, приводило это не только к крушению авторитетов, но и к неоправданным жертвам. И наоборот: опытные командиры, грамотные в военном отношении, обладавшие незаурядным умом, никогда не стеснялись спросить совета у людей, прежде чем повести их в бой. А уж мне, лейтенанту, молодому командиру-разведчику, как говорится, сам бог велел прислушиваться к голосу подчиненных, к их мнениям и мыслям, использовать их опыт и навыки, сноровку и находчивость, боевую инициативу. Конечно, окончательное решение принимал я, и оно облекалось в силу приказа, становилось законом независимо от того, какие и чьи предложения в нем воплощались.

Вот и на этот раз собрал я разведчиков в окопе на вершине высоты. Больше всего нас волновал один вопрос: как сегодняшней ночью взять «языка»? Когда пришел черед сержанта Новикова, он сказал:

— Я бы устроил засаду за передним краем немцев, правее высотки, что перед нами, там есть овражек. Он, видать, глубокий. Немцы через него мостик перекинули. В две доски шириной и метров пять длиной. И шастают все время по этому мостику туда-сюда. Весь он не наблюдается — только его правый край чуть-чуть заметен. По-моему, ночью там можно кого-нибудь прихватить...

— Зачем ждать ночи? — возразил рядовой Сулимов. — Наверняка сегодня атака будет. Послать кого-нибудь из нас в цепь. Возьмем «языка» прямо в траншее.

Я одобрил оба варианта, но подчеркнул, что предложение Новикова более подходит. Нам было очень важно знать, что делается за высотой, в глубине обороны противника, ведь там наверняка есть какие-то резервы.

Разрешил Новикову отдыхать, готовиться к ночному поиску. Выход назначил на 22.00. Сержант попросил дать ему всего двух человек. Обосновал это тем, что большой группой пробраться через передний край противника в такой сложной обстановке будет очень трудно. Я с ним согласился еще и потому, что людей во взводе осталось мало.

Назначив постоянного наблюдателя на высоте, доложив командиру полка о своих планах и получив «добро», я с группой разведчиков направился в роту осуществлять вариант, предложенный Сулимовым.

Ротный был бы рад атаковать, но иссякли боеприпасы, да и в людях — чувствительные потери. Личный состав торопливо окапывался, закрепляясь на захваченном рубеже, — в любую минуту могла быть контратака противника.

— Не раньше, как на рассвете, пойдем вперед, — сказал старший лейтенант.

Меня это не устраивало. Попросил ротного подразнить фрицев на правом фланге, когда наступят сумерки, сообщив, что в это время собираемся совершить налет на левом. Ротный согласился.

С нетерпением ждали вечера. Пока не стемнело, наблюдали за первой траншеей врага — до нее было рукой подать — метров 250–300. Высматривали для себя естественные укрытия на местности, используя которые, можно было бы скрытно добраться до цели.

Когда сгустились сумерки, одно из отделений роты на правом фланге и мы, четверо разведчиков на левом, выбрались из своих окопов и осторожно поползли вперед. Вскоре отделение стрелков было замечено противником, гитлеровцы открыли по нему огонь, а мы, пользуясь шумом, вплотную подобрались к немецкой траншее в том месте, где она заканчивалась пулеметной площадкой. Однако пулеметчика там не оказалось, а траншея была набита гитлеровцами. О том, чтобы в эту минуту совершить налет, не могло быть и речи.

И вдруг из-за высоты послышались выстрелы пушек и минометов, заскрежетали «ванюши», на ее гребне застучали крупнокалиберные пулеметы. Снаряды и мины рвались на позициях нашей роты. Под интенсивным огневым прикрытием гитлеровцы выбрались из окопов и, подгоняемые приглушенными командами, быстро поползли вперед. Я с разведчиками заторопился им вдогонку.

Когда огневой налет закончился, немцы поднялись и бросились вперед. Вот тут мы и ударили по ним с тыла. С криками «ура!» забросали цепь гранатами, ударили из автоматов. Это послужило сигналом роте. В едином порыве поднялась она в контратаку и на плечах отходящих гитлеровцев ворвалась в их траншею.

Два раненых немецких солдата были взяты в плен. В 22.00 вышел в поиск со своей группой сержант Новиков. Разведчики благополучно пробрались в глубь обороны противника, затаились в овражке под мостиком. Наверху прохаживался солдат с автоматом. Можно было, конечно, в качестве «языка» взять и его, но разведчикам очень хотелось, как выразился Новиков, поймать зверя покрупнее. Поэтому они не торопились, внимательно наблюдали вокруг и прежде всего за движением через мостик. Обнаружили, что прибыли подкрепления, и определили местонахождение командного пункта немецкого полка.

Через некоторое время произошла смена часовых. Разведчики обрадовались: теперь можно было действовать. Новиков искусно снял часового (тот даже пикнуть не успел), переоделся в его обмундирование и стал прохаживаться возле мостика. Два других разведчика укрылись поблизости. Решили брать только офицера. Выбор должен был сделать Новиков. Но все осложнялось тем, что офицеры в одиночку не ходили. И дольше двух часов стоять «на посту» тоже было нельзя — разведчики не знали, через какое время производится смена часовых. Время шло, а одиночки не появлялись. Тогда Новиков решил напасть на группу.

Примерно в 3 часа ночи со стороны высоты показались два офицера в сопровождении автоматчика. Сержант шепнул разведчикам:

— Первого беру я. Те двое — ваши.

Едва успели фашисты перейти мостик, Новиков остановил их тихим окриком: «Хальт!» — и ослепил ярким лучом фонарика. В тот же миг разведчики набросились сзади на автоматчика и унтер-офицера. Не забыв забрать документы, трупы спихнули в овраг. Правда, без лишнего шума не обошлось. Офицер, которого брал Новиков, успел закричать. Пока его связывали, пока опускали в овраг, к мостику приблизились трое караульных, на ходу что-то спрашивая у неуспевшего скрыться Новикова. Сержант подпустил их поближе и всех троих наповал сразил одной очередью. У противника поднялся переполох. Пока немцы разбирались, что произошло у мостика, разведчики успели уйти. Но в полк они вернулись лишь через два дня. Я уже было приуныл: думал, что ребята погибли. А произошло вот что. Уходя от преследования, разведчики вынуждены были укрыться в овраге, поросшем густым колючим кустарником и нашпигованном противопехотными минами. В следующую ночь, когда стали оттуда выбираться, пленный фашист подорвался на мине и был смертельно ранен. Его пришлось оставить.

Но даже без пленного разведчикам едва удалось пробиться к своим. Ранним утром следующего дня немцы так плотно их обложили, что, казалось, нет уже никакого выхода. Хорошо, что в этот момент соседний полк перешел в наступление.

— Эх, надо было все-таки часового брать, — сетовал потом Новиков. — Ради офицера лишнего шума наделали.

Однако неудача ненадолго обескуражила сержанта. В следующих поисках он, как всегда, старался брать «добычу» покрупнее, хотя это и требовало большего риска.

К исходу следующего дня почти вся наша дивизия была уже на правом берегу Днепра. Бои за расширение плацдарма продолжались.

Однажды командир дивизии полковник Богданов вызвал к себе на командный пункт группу наиболее отличившихся офицеров. Тепло поблагодарив за мужество, проявленное при форсировании, он сказал:

— Вы совершили подвиг. Но впереди бои не менее жестокие. Враг будет пытаться сбросить нас в Днепр. Мы не должны допустить этого. Под фашистским сапогом еще стонет древний Киев — столица Украины. Освободить его, очистить от оккупантов — наша с вами святая и почетнейшая задача.

Командир дивизии зачитал представления к награждению орденами на некоторых из присутствовавших офицеров. Я не думал, что совершил что-либо особенное, поэтому для меня были неожиданностью слова комдива:

— Вас, лейтенант Зайцев, представляю к ордену Красного Знамени!

— Служу Советскому Союзу! — ответил я взволнованно.

Недолго длилась встреча. Времени я тогда не засекал, но, наверное, заняла она не более десяти минут. А запомнилась на всю жизнь. Я и теперь не перестаю удивляться, как могли и как умели наши командиры в сложнейшей боевой обстановке выкраивать время для того, чтобы встретиться с отличившимися, вызвать их к себе или найти их в окопе, в блиндаже, на самой передовой линии сражения, побеседовать по-отечески, сказать теплое командирское спасибо. Конечно, сражаясь с врагом, мы не думали о наградах и славе, не ради них проливали кровь и совершали подвиги. Нет. Беспредельная, горячая любовь к Родине и святая, жгучая ненависть к врагу — вот два главных великих чувства, которые поднимали и вели нас в бой. И все-таки кому же не хочется, чтобы старший товарищ, командир или начальник, отметил успех в ратном труде? Душевная благодарность, а те,м более награда придают воину сил, вдохновляют, зовут к новым боевым свершениям.

На встрече у командира дивизии присутствовало всего лишь пятнадцать — двадцать солдат, сержантов и офицеров из различных подразделений.. Однако это не означало, что, кроме них, никто не заслуживал такого почета. В намять мою врезались слова полковника Богданова:

— Чтобы встретиться со всеми отличившимися и лично поблагодарить их за проявленные отвагу и мужество, я должен был бы пригласить сюда всех без исключения воинов дивизии. Но, к сожалению, сделать так не позволяет обстановка. Я должен был бы назвать здесь всех, кто действовал храбро и умело, кто пролил кровь и не пощадил в бою своей жизни, но для этого потребуется очень много времени.

Затем он попросил нас передать его сердечное спасибо своим сослуживцам.

Хотя и краткой была встреча, но я услышал немало имен героев Днепра, узнал о многих подвигах, совершенных ими.

Командир дивизии очень тепло говорил о замечательных боевых делах командира роты 29-го стрелкового полка лейтенанта Н. Медина, командира пулеметного взвода того же полка старшины Г. Шмаровоза, наводчика орудия 214-го артполка рядового А. Калугина, помощника командира взвода 343-го стрелкового полка старшего сержанта П. Гусакова, саперов-красноармейцев П. Журбы, Г. Бердашвили и многих других.

Помню, присутствовал на этой встрече стрелок 29-го полка рядовой Иван Обуховский, парнишка лет девятнадцати, с приятным лицом и живым, открытым взглядом. Он мне понравился, и я подумал, что неплохо бы взять его в разведчики. Чувствовалось, что боец подготовлен к этой службе.

Он с небольшой группой бойцов первым в полку переправился ночью на правый берег Днепра, с ходу вступил в бой с противником и захватил крохотный плацдарм в несколько десятков квадратных метров... А потом несколько часов, с небольшими передышками, длилась кровавая рукопашная схватка. Ни на шаг не отступили пехотинцы. Наоборот — еще и потеснили гитлеровцев. Иван Обуховский до прихода своего взвода лично уничтожил огнем и штыком 32 фашиста!

Забегая вперед, скажу, что в октябре Обуховский вновь отличился. В бою за высоту 209,7 в районе села Григоровка он заменил выбывшего из строя командира взвода и с призывом «За Родину! За украинскую землю!» поднял бойцов в атаку. Первым во главе взвода ворвался во вражескую траншею, уничтожил 12 солдат и двух офицеров противника.

Под ураганным огнем с двенадцатью бойцами своего взвода форсировал реку старший сержант Петр Русаков. Захватив указанный командиром рубеж, прикрыл переправу всего полка. Три немецких танка с десантом автоматчиков пошли в атаку на горстку смельчаков. Но те не дрогнули. Старший сержант Русаков бросился навстречу переднему танку и подбил его гранатой. Остальные повернули обратно, а десант был уничтожен метким ружейно-пулеметным огнем красноармейцев.

Бесстрашным воином показал себя командир отделения 132-го саперного батальона рядовой Г. Бердашвили. В течение семи суток, не зная сна и отдыха, вместе с расчетом в составе шести человек он переправил на правый берег Днепра 20 полковых орудий, 35 тяжелых минометов, 900 ящиков боеприпасов, 1500 бойцов с оружием, включая станковые пулеметы и ротные минометы. Георгий Бердашвили ни на минуту не прекращал свою героическую работу даже тогда, когда переправа подвергалась интенсивному обстрелу артиллерией противника или бомбежке с воздуха. Однажды рядом с паромом разорвался снаряд. Осколками были повреждены лодки, в них хлынула вода. Находчивый солдат снял с себя обмундирование, разорвал его на куски, заделал пробоины и спас паром. Затем, не обращая внимания на ожесточенный обстрел, продолжал переправлять груз. Глядя на Бердашвили, так же умело и бесстрашно действовали другие бойцы.

Беспредельной храбростью, высоким боевым мастерством удивил всех наводчик орудия Александр Калугин. В один из сентябрьских дней в районе села Григоровка после сильной артиллерийской подготовки противник перешел в наступление. Калугин вел огонь прямой наводкой. Осколочными уничтожил целый взвод немецкой пехоты. «Каждый снаряд — в цель!» — таков был его девиз. Выстрел — и разбит взрывом вражеский миномет, еще выстрел — уничтожен второй. Затем поражены три пулемета!

При повторной атаке гитлеровцев были тяжело ранены командир орудия и заряжающий. Калугин не растерялся, принял командование расчетом на себя. Орудие продолжало разить врага. И вторая атака фашистов была отбита.

Через некоторое время началась третья по счету атака. В этот раз впереди пехоты пошли танки и штурмовые орудия. Снаряды рвались рядом с расчетом. Но неустрашимый наводчик, казалось, не замечал, что делалось вокруг. Прильнув к прицелу, он подпускал ближе вражеские бронированные машины, чтобы бить наверняка. Две из них остались гореть на поле, остальные отошли назад.

После этого Калугин перенес огонь на немецкую минометную батарею и заставил ее замолчать. Потом снова осколочные по пехоте — и еще 35 вражеских трупов!

Мужество, храбрость и самоотверженность продемонстрировали саперы 48-го полка под командованием начальника инженерной службы Федора Чирвы. Стоя по горло в холодной воде, они грузили на плоты и лодки людей, технику, боеприпасы, под огнем врага переправляли на правый берег. Оттуда перевозили раненых. И так — день и ночь, круглыми сутками, под снарядами, минами и бомбами... Несмотря ни на что Чирва сумел обеспечить бесперебойную переброску через Днепр пополнения и боеприпасов, эвакуацию раненых.

К сожалению, на плацдарме с Федором Чирвой нам пришлось расстаться. Он получил тяжелейшее ранение в живот. Осмотрев рану, врач Людмила Безродная пришла к выводу, что без наркоза обрабатывать ее нельзя — человек не выдержит... Но Федя возразил:

— А если бы меня вот такого взяли фашисты? Они искали бы наркоз для облегчения боли? Делайте, что надо!

Даже видавшие виды фронтовые медработники удивлялись его силе воли. Стиснув зубы, терпя неимоверную боль, он не издал ни одного стона, пока врачи очищали рану от земли и осколков. Старший лейтенант был спасен, и его отправили в госпиталь. Мы долго его вспоминали как мужественного и храброго, обладавшего железной волей командира, отличного организатора и мастера своего дела. Это был человек жизнерадостный, никогда не унывающий, остроумный.

* * *

Между тем события на плацдарме развивались драматически. Гитлеровцы и в самом деле предприняли все возможное, чтобы сбросить нас в Днепр. И были в ходе сражения такие критические моменты, когда они незначительными силами — отдельными танками или группами, — но все-таки прорывались к реке. Некоторые высоты по нескольку раз переходили из рук в руки. Схватки были ожесточеннейшие, нередко переходящие в рукопашную.

День 26 сентября 1943 года, наверное, запомнился многим моим однополчанам. С раннего утра вражеская авиация группами по 15–20 самолетов нанесла несколько бомбовых ударов по нашим боевым порядкам. Земля вздрагивала, стонала от взрывов. Снова вспыхнула Григоровка. Всходившее солнце долго не могло пробиться сквозь тучи пыли и дыма.

В тот день гитлеровцы восемь раз пытались вернуть Григоровку, выбить наш полк с приднепровских высот и сбросить в реку. Бой был ожесточенным, силы неравными — не хватало гранат, снарядов, патронов. Доставка пополнения и боеприпасов на плацдарм шла с перебоями — Днепр постоянно находился под прицелом артиллерии противника. И вот в критическую минуту в окопы пришли полковые политработники.

— Товарищи! — обратился к воинам заместитель командира полка по политической части Н. Гордатий. — Отступать некуда, позади Днепр, позади земля, истерзанная гитлеровскими палачами, там наши люди, только что освобожденные из-под фашистского ига. Мы не можем, не имеем права допустить, чтобы они снова оказались в фашистском рабстве! Лучше смерть, чем позорное отступление за Днепр!

От бойца к бойцу, от окопа к окопу, от ячейки к ячейке, по траншее передавался призыв политработника. С этими словами на устах бойцы и командиры дрались за каждый клочок правобережной земли, бросались в контратаки, в рукопашную...

От команд охрип комроты,

Бинт кровавый на виске...

Трудно матушке-пехоте

Удержаться на песке.

Волн холодный серый омут

За солдатскою спиной.

И вторые сутки скоро

Здесь кипит смертельный бой.

Много кровушки пролито

На днепровском берегу.

Сколько там атак отбито —

Я и вспомнить не могу.

Ничего ты не забудешь,

Сколько ни прошло бы лет.

И всю жизнь ты помнить будешь

Пламенеющий рассвет.

Но забудешь тех, кто рядом

Толом грел песок сырой,

Кто не кланялся снарядам —

Командир ли, рядовой...

Тех, кому — навеки слава,

А могилою — вода.

Мы с тобой сентябрь кровавый

Не забудем никогда.

Эти стихи написала о тех памятных днях поэтесса дивизии, санинструктор 29-го стрелкового полка Таня Барабаш. Конечно, ее поэзия была далека от совершенства, но мы, первые читатели и ценители ее творчества, не замечали этого. Таня писала о нас, о конкретных людях и конкретных событиях, писала с душой и сердцем. Нередко ее стихи печатались в дивизионке, а также в армейской газете, и Таня получала много откликов на них. А надо сказать, наши газеты — армейская «Мужество» и дивизионная «Красное знамя» — пользовались у бойцов и командиров большим авторитетом. Их ждали, читали, передавали по цепи, из окопа в окоп, по траншеям, блиндажам и дзотам. В каждом номере печатались заметки, корреспонденции, статьи, посвященные отличившимся в боях воинам, рассказывающие об их боевом опыте, что особенно нас интересовало.

«Красное знамя» редактировал тогда Поздняев Константин Иванович, будущий писатель, в послевоенное время — заместитель редактора журнала «Советский воин», затем редактор газеты «Литературная Россия». Ответственным редактором армейской газеты был писатель Е. Поповкин. В «Мужестве» печатал свои первые заметки ныне известный писатель Иван Фотиевич Стаднюк.

* * *

Да, очень правильно писала Таня Барабаш: позабыть то, что было в боях за Днепр, невозможно.

На одной из безымянных высот держал оборону батальон Тихона Ламко, волевого, инициативного, бесстрашного командира. В тот самый момент, когда гитлеровцы крупными силами пошли в атаку, Ламко был контужен разрывом мины и потерял слух, но продолжал руководить боем. На случай если противнику удастся зайти с тыла, организовал круговую оборону. Атакующие попытались это сделать, но напоролись на плотный и меткий огонь наших пехотинцев. Весь черный от дыма, Ламко сам расстреливал гитлеровцев из станкового пулемета.

Атака противника захлебнулась, но через несколько минут на высоту обрушился ураганный артиллерийский и минометный огонь. Комбат укрылся в полуразрушенном блиндаже. Когда закончился обстрел, он выбрался оттуда и увидел, что враги почти рядом. Заметив советского офицера, они бросились к нему, но на помощь командиру заторопились бойцы. Вспыхнула ожесточенная рукопашная. Пробивая себе путь к оврагу, Ламко сшиб с ног одного гитлеровца, затем другого. И все же какой-то фриц изловчился, повис у старшего лейтенанта на плечах, пытаясь свалить его, чтобы взять в плен. Выручил рядовой Алексей Нестеренко: оглушил немца прикладом. Тогда другой фашист уже у самого обрыва схватил Ламко за плащ-палатку. Комбат, прыгнув в овраг, потащил за собой гитлеровца, где и разделался с ним. Спустя несколько минут он снова вернулся к руководству боем. Его батальон удержал высоту.

Конечно, в непрерывных жестоких боях обе стороны несли большие потери. К 4 октября, например, в нашем 48-м полку осталось 20 активных штыков, но и они сумели отбить несколько ночных контратак противника 5 октября. В последующие три дня, к счастью, стояло относительное затишье, а 9 октября полк был выведен в резерв. Двух дней хватило, чтобы принять пополнение, довооружиться, получить боеприпасы и 11 октября снова вернуться на свои прежние позиции.

12 октября утром после сорокаминутной артиллерийской подготовки и штурмового удара авиации частя дивизии продолжили расширение плацдарма. Наш полк продвинулся на 200 метров и был остановлен. Огневой бой продолжался до 14.00. Повторная атака оказалась успешнее, полк продвинулся на 500 метров, до оврага, что севернее Иваньково. 13 октября он отбил у врага еще 200 метров.

Эта хроника всего лишь нескольких дней сражения на букринском плацдарме убедительно свидетельствует, как тяжелы были бои и как упорно сопротивлялись гитлеровцы.

Фашисты не уступали без боя ни одного метра правобережной земли. Еще бы: ведь Гитлер приказал им удерживать позицию по Днепру «до последнего человека». Правда, надо заметить, что солдаты фюрера, хотя и слыли весьма исполнительными, драться до последнего человека не умели. Не та у них была выдержка, не та духовная закалка и, главное, не те цели войны. Сражаться до последнего вздоха, до последней капли крови умели и умеем только мы, советские люди.

Глава четвертая. «Не сдай высоту, лейтенант!»

В один из дней конца сентября командир полка приказал разведчикам находиться рядом с командным пунктом.

— Вы мой самый надежный резерв, — сказал майор Кузминов с улыбкой, то ли шутя, то ли всерьез.

Нескольким разведчикам я поставил задачу — наблюдать за противником, с остальными укрылся в тесном, полузасыпанном землей блиндаже. Вдруг почувствовал недомогание, тошноту и сильную боль в правой стороне живота. А тут, как назло, кто-то крикнул:

— Лейтенанта Зайцева к командиру полка!

Спохватился было, но сразу упал, перед глазами поплыли разноцветные круги. Разведчики ко мне подскочили: что, мол, случилось? Я им сквозь зубы с трудом говорю:

— Доложите что-нибудь... Ну, ушел Зайцев... Скоро будет. Может, пройдет у меня. Желудок, наверное.

Но боли не проходили, наоборот, стали еще сильнее, и я подумал, что это, скорее всего, аппендицит. Через некоторое время прибежал связной, выпалил:

— Вас немедленно требует командир!

А я не мог разогнуться. Что связной доложил Кузминову, не знаю, но вскоре появилась врач Людмила Безродная.

— Что с вами, товарищ лейтенант? — Голос официальный, сухой.

Склонилась надо мной, осмотрела, взгляд стал колючим и холодным.

— Что с вами? — спросила строго.

Я показал, где болит.

— Все ясно. Это аппендицит. Вас надо отправить на ту сторону, здесь операцию сделать невозможно, — определила она.

Для меня не было ничего страшнее такого приговора. Превозмогая боль, я старался распрямиться, чтобы увидеть ее лицо. Мне хотелось что-нибудь сказать, но я боялся расцепить зубы и застонать.

Тогда я приложил к своим запекшимся губам два пальца и, умоляюще глядя на Людмилу, попытался дать ей понять, чтоб молчала. Я считал, что это позор: с какой-то ерундой — с аппендицитом — в такой час, когда решается судьба плацдарма, оставить своих смельчаков, свой полк! Что они подумают обо мне?!

Я отнял пальцы от губ, и моя рука невольно сжалась в кулак. Боль немного отпустила, я закрутил головой, чтобы снова найти лицо врача и получить ответ. Солнце заглянуло через дыру в перекрытии блиндажа, стало светлее, и я заметил, какие красивые глаза у Людмилы. В них отразилась тревога. В самом деле, оставляя меня, она должна была взять на себя огромную ответственность — ведь мог развиться перитонит... Она еще колебалась, еще не приняла окончательного решения, но но ее прекрасным глазам я уже догадался: поняла меня!

Поняла! Да разве могла не понять меня эта отважная дивчина, так же, как и я, ушедшая на фронт добровольно, несколько дней назад солгавшая командиру полка, что она прекрасно плавает, что Днепр перемахнуть для нее — сущий пустяк! А на самом деле воды боялась пуще огня и в жизни своей ни разу в речку выше колен не входила. Но когда решался вопрос, кому из полковых медиков первым форсировать Днепр и на правом берегу возглавить передовой медицинский пункт, она сказала твердо: «Пойду я».

Майору Кузминову все же доложили, что Безродная плавать совершенно не умеет. Он хотел было заменить ее, но Людмила взмолилась:

— Товарищ командир, это неправда, плавать я умею! Не оставляйте меня на левом берегу. Со мною переправятся Фатима Додоева, Поля Гетман, Тося Таран. Вы их хорошо знаете, это смелые девушки, и мне с ними будет легче. Оставаться же здесь страшно, ей-богу!

Кузминов посмотрел на Безродную и подумал: «А ведь плавать она действительно не умеет». Но промолчал. А когда она ушла, приказал старшему врачу, чтобы лично проверил плоты и лодки, на которых будут переправляться санитары, и чтобы с Безродней не спускали глаз те, кто хорошо плавает.

К Людмиле Ивановне Безродной мы питали глубокое уважение за ее душевную чуткость и доброту, самостоятельность и серьезность, за то, что, спасая раненых, не оглядывалась на разрывы мин и снарядов.

Между нами, разведчиками, и Людмилой Ивановной установились самые дружеские отношения. Не однажды она шла нам навстречу: соглашалась не отправлять в тыл раненого бойца, тайком долечивая его в санроте. Понимала, как жалко нам было терять отважного, опытного разведчика и как тому не хотелось расставаться с родным взводом, полковой семьей, с товарищами по оружию, ставшими роднее родных.

В канун нового 1944 года разведчики преподнесли Людмиле Ивановне «подарок» от Деда Мороза: небольшую пушистую елочку с трофейными шоколадками, завернутыми в серебряную и золотистую фольгу. Она была тронута до слез.

Всю войну, до последнего дня, пробыла в санроте Людмила Ивановна. Тысячи раненых — без малейшего преувеличения! — прошли через ее трудолюбивые, добрые, нежные руки.

Прошел и я... В тот памятный раз она оставила меня на плацдарме. Приступ прошел, боль отпустила, и мне удалось заснуть в блиндаже. На рассвете я собрался посмотреть, что делается у нас на стыке с участком обороны соседнего полка.

В половине пятого меня будто кто-то толкнул. Я мгновенно проснулся, сел. Несильная боль в правой стороне живота напомнила о приступе аппендицита. Осторожно поднялся. Ноги казались ватными и плохо слушались. Выглянул из блиндажа. Все было окутано густым, плотным туманом. Прислушался... Стояла гнетущая, тревожная тишина. Слышны были только глухие шаги часового, ходившего вокруг блиндажа. «Устали и мы, и фашисты», — подумал я, но тут же мелькнула мысль: «Может, это тишина перед взрывом?» А ведь так нужна была бы передышка — в предыдущих боях мы понесли немалые потери: в подразделениях осталось до трети личного состава, а кое-где и меньше. Не хватало боеприпасов.

Я поднял шестерых разведчиков, и мы, прислушиваясь к тишине, направились на левый фланг полка. Через некоторое время услышали внизу нечастые короткие очереди немецких «шмайссеров» и одиночные выстрелы наших винтовок.

— Прорвались, гады... — сказал один из разведчиков.

— Да, прорвались, — повторил я, напряженно соображая, что же теперь делать. Решил прежде всего доложить о случившемся в штаб и собрать в кулак всех своих разведчиков. С этим распоряжением направил в штаб рядового Сулимова.

Сулимов мгновенно исчез, а я повел разведчиков навстречу выстрелам. Туман редел. Скоро впереди я увидел быстро движущуюся массу людей.

— Гранатами! — скомандовал полушепотом и сжал ребристую сталь лимонки.

Прогремели взрывы гранат. Гитлеровцы, опомнившись, обрушили на нас шквал огня, пули роем понеслись над нашими головами.

Взрывная волна в клочья разорвала туман, и стало видно, как группа фашистов разделилась — большая часть продолжала двигаться в сторону Днепра, а другая осталась на месте, рассыпаясь и прижимаясь к обрыву.

В эту минуту появился Сулимов с остальными разведчиками взвода. Я показал рукой на удаляющуюся группу врага.

— Догоните их... Чтоб ни один до Днепра не дошел!

Ну а те, что остались под кручей, начали вылезать наверх, подсаживая друг друга. То там, то здесь появлялись их каски. Мы открыли огонь в упор, тех, кто вылезал, сшибали вниз ногами и прикладами. А потом сошлись в рукопашной.

Когда Новиков добил последнего фашиста, мы все почти без сил повалились на землю и долго не могли отдышаться. Тогда лишь до меня дошло, что надо было хотя бы одного фрица взять живым. В пылу боя забыл, что мы разведчики!

Четверо из нас были ранены, правда, легко. Мы с Новиковым перевязали их.

— Ну что же, ребята, имеете право уйти в санроту... — сказал им.

— Вы нас оскорбляете, товарищ лейтенант, — за всех ответил Кузовкин.

— Простите, ребята...

Уйди они тогда в санроту, наверное, остались бы живы... Но они были настоящими патриотами, а поэтому не смогли так поступить.

— Надо бы посчитать, сколько мы их тут наколошматили, — сказал я Новикову.

Но считать не пришлось... Мы услышали яростную перестрелку теперь уже где-то выше нас. Прислушались и поняли: бой идет на западных скатах высоты, ближе к ее вершине.

— Значит, и туда пролезли, гады!

— Ребята, берем у немцев оружие и — вперед! — решил я.

Вооружились трофейными автоматами и гранатами, набрали патронов, сколько взять можно, и поспешили на высоту. Невелика сила — шестеро, из числа которых четверо уже ранены, а все же подмога. На скатах высоты туман был реже, да и заря уже занималась, поэтому я еще издалека увидел возле НП рукопашную схватку. Фашистов оказалось значительно больше. Кто-то из окопов отстреливался одиночными. «Так стреляют последними патронами...» — подумал я и, насколько сил хватало, поспешил туда. Из-за бугорка поднялся навстречу фашист — я выстрелил в него на ходу и, кажется, попал, но он успел бросить гранату в окоп, из которого доносились редкие выстрелы...

Мы с Новиковым длинными очередями скосили цепь гитлеровцев, поднявшихся во весь рост. Я прыгнул в окоп и попал на расстеленную бурку... Ее густая шерсти еще хранила чье-то тепло. Неужели все убиты? Поднял глаза и увидел возле телефона связиста. Он сидел, прислонившись спиной к стенке окопа, запрокинув вверх стриженую голову. По щеке от виска сочилась кровь. Мне стало не по себе, я отвернулся и только тогда услышал, как надрывно зуммерит телефон. Поднял трубку. Откуда-то издалека донесся плачущий голос связистки:

— «Сосна», миленькая, ну ответь, что с тобой...

— «Сосна» слушает, — с трудом хриплю в ответ.

Голос сразу зазвенел серебряным колокольчиком.

— Ответьте Десятому!..

Как же не вовремя этот звонок... Новиков меня прикрывал, еле успевая отбиваться от наседавших гитлеровцев. Вот рядом с ним упала граната с длинной ручкой и медленно закрутилась на месте...

— Колька, граната!.. — крикнул я, падая на дно окопа. Взрыва не последовало. Снова застучал автомат — это стрелял Новиков. Значит, успел отбросить гранату обратно.

Я по-прежнему левой рукой держал телефонную трубку возле уха, в правой у меня был автомат наготове.

— Кто на проводе? Где Первый?

Ответить не успел, прямо надо мной на бруствере окопа выросла фигура фашиста. Ударил по нему короткой очередью, и он с грохотом, звеня всей своей амуницией, врезался головой в дно окопа. Я огляделся. Рядом Новиков стрелял с колена, чуть выше бил по врагу Кузовкин. Комдив нетерпеливо напомнил о себе:

— Кто на проводе, спрашиваю? Где Первый? Что у вас там творится? Можете ответить или нет?

— Могу... теперь могу... — отвечаю, вертя головой. — Это я, лейтенант Зайцев. Я тут случайно. Первого не вижу.

Докладываю обстановку сбивчиво, почему-то слегка заикаясь. И, наверное, слишком длинно и подробно. Поэтому комдив перебивает:

— Все ясно! Направляю тебе подкрепление — человек пятнадцать. Постарайся продержаться, лейтенант. Не сдай высоту. Через Днепр идет пополнение... Только продержись минут сорок... — И немного помолчав, добавил совсем тихо, но внятно: — Очень тебя прошу, лейтенант...

— Есть, продержаться, товарищ полковник! — крикнул в ответ так громко, что, наверное, даже гитлеровцы услышали. — Вы только, товарищ полковник, на правый фланг к Днепру подмогу пошлите. Там мои разведчики дерутся — ефрейтор Сулимов старший...

Что еще сказал комдив, я не успел услышать — пуля выбила из рук трубку. Огляделся. Серое покрывало тумана медленно спадало с вершины высоты. В сотне метров от нас, в траншее, слегка прикрываемой туманной дымкой, как мыши, копошились гитлеровцы. Наверное, затевали новую атаку. Новиков ползал вокруг НП, обшаривал убитых гитлеровцев, забирая у них патроны и гранаты. Кто-то перевязывал голову Кузовкину — его ранило еще раз.

И вдруг до меня со всей остротой дошел смысл сказанного комдивом. Он ведь не приказывал, а просил удержать высоту. Почему? Да потому, что понимал, что сделать это почти невозможно. А как же приказывать сделать невозможное? Это значит обрекать заранее на невыполнение приказа? Правильно ли это? Нет. И он попросил. Но просьба оказалась для меня сильнее приказа.

Я передал ее своим боевым товарищам. И для них она оказалась в данный момент и в данной обстановке сильнее самых жестких и суровых требований. И мы решили стоять насмерть. И стояли, пока не подошло подкрепление — небольшое, всего в несколько человек, но решившее дело.

Заметив бегущих к нам бойцов, я крикнул им:

— Ложись! В окопы, быстро!

Предупредил своевременно. Снизу ударила очередь, кто-то из группы бойцов вскрикнул, но остальные успели укрыться в окопе.

Комдив прислал всех, кого только мог, — связистов, саперов... Они были вооружены винтовками, но у каждого лишь по одной обойме патронов и по одной гранате. В ответ на это сообщение старшего я сказал:

— Штыки против фрицев тоже оружие. А гранат мы у них же одолжим.

Посмотрел на лица прибывших. Простые русские ребята, смелые, готовые на все ради победы. Может, стрелки они не ахти какие, но люди не из робкого десятка.

Пользуясь затишьем, короткой паузой между вражескими атаками, вкратце передал бойцам просьбу командира дивизии. Мне показалось, что ими овладели такие же чувства, как и мной, как и теми, кто был до сих пор рядом, что и они готовы сделать все, чтобы оправдать доверие командира.

Сержант Новиков, неусыпно наблюдавший за поведением противника, доложил, что немцы, прикрываясь еще не совсем рассеявшимся туманом, обходят вершину высоты слева, видимо намереваясь ударить нам во фланг или зайти с тыла. На западных скатах высоты фашисты затаились и, скорее всего, ждали, когда начнет атаку обходящий отряд, чтобы тоже ударить.

— Ну нет, господа, — сказал я, — не будем мы ждать, когда вы свою передислокацию закончите...

— Точно, товарищ лейтенант, — вставил Новиков. — Упредить их надо. Они нам слева заходят, а мы по ним — справа. — И изложил план.

— Новиков, ты не даешь мне отличиться, — сказал ему шутя. — Согласен с тобой. Бери четверых разведчиков и действуй. Ударишь по ним, когда на высоту полезут. Понял?

— Понял.

Николая Новикова я любил и уважал. Мы были с ним одногодками, сходились характерами, легко понимали друг друга в самой сложной обстановке и не однажды выручали в бою.

Николай со своей группой ушел по траншее на правый фланг, а я подозвал прибывших с подкреплением младшего сержанта, симпатичного русоволосого, крепкого парня, и чернявого, смуглого бойца, показавшегося мпе самым шустрым.

— Ваши фамилии?

— Младший сержант Снитко, — назвался один.

— Рядовой Хашимов, — ответил другой.

— Вот что, сержант Снитко и рядовой Хашимов: назначаю вас командирами групп. Задача такова...

И растолковал, как лучше упредить гитлеровцев и ввести их в заблуждение:

— Берите по пять человек и как можно быстрее на левый фланг. Приблизитесь, погромче и дружно «ура!», а потом по одной гранате. Как только немцы очухаются — еще раз! И в штыковую!

— Есть, товарищ лейтенант!

— Ну давайте, ребята. И смелее. Еще с полчаса нам продержаться надо, пока придет пополнение.

Насчет пополнения я, конечно, и сам не был уверен. По Днепру вовсю била артиллерия противника, то и дело переправу бомбили фашистские самолеты. Река, казалось, кипела от разрывов бомб и снарядов. Можно ли было надеяться, что через полчаса или час придет пополнение? Говоря же о скорой помощи Снитко и Хашимову, я вселял надежду не только в них, но и в себя...

Больше всего в тот момент рассчитывал на контратаку, которая позволит отбросить немцев вниз еще хотя бы метров на сто. А потом, пока они соберутся с новыми силами, глядишь, и придет к нам обещанное подкрепление.

Гитлеровцы, заходившие во фланг, заметили, что против них выдвигаются группы наших бойцов. Внезапности мы тут не достигли. И все же гранатный залп фашистов ошеломил. Не ожидали они, что после этого наши бойцы бросятся в штыковую атаку. Не выдержали фрицы, дрогнули, попятились вниз...

Стрельбу и взрывы гранат у нас на фланге те гитлеровцы, что затаились на западных скатах, восприняли как сигнал и полезли на высоту. Я с тремя оставшимися со мной бойцами не торопился открывать огонь — пусть подойдут поближе! И еще я ждал, когда ударит по ним с фланга или с тыла Новиков со своей группой. Волновался: где он, почему медлит?

Разведчики атаковали с тыла. Тут уж внезапность получилась полная. Недолгим, но жарким был бой. Сбросили мы фашистов с высоты, лишь на подступах к ней удалось им закрепиться. Дальше гнать противника было уже некому. Способных держать оружие и драться оставалось семеро. Восемь человек погибло. Смертью храбрых пали сержант Снитко и рядовой Кузовкин. Зато и мы уничтожили больше роты фашистов, с честью выполнив просьбу командира дивизии — восстановили положение. И к Днепру немцы не прорвались: их там выбили мои разведчики во главе с ефрейтором Сулимовым вместе со взводом соседнего полка.

Вечером того же дня меня вызвал комдив. На командном пункте полковник Богданов и еще несколько штабных офицеров, склонившись над картой, о чем-то тихо разговаривали. Я доложил о своем прибытии. Комдив бросил карандаш на карту, резко повернулся. Вид у него всегда был суровый, даже мрачноватый, но тут, увидев меня, посветлел лицом, добрая улыбка скользнула по губам. Положил руку мне на плечо, представил офицерам:

— Вот это и есть лейтенант Зайцев, командир взвода пешей разведки 48-го полка. Сегодня он с горсткой своих разведчиков совершил невозможное... Рад, что ты жив остался. — Крепко пожал мне руку. И немного подумав, добавил: — Представляю тебя к высокой награде.

Возвращаясь в полк, я не шел, а летел как на крыльях. Хотелось совершить что-то невероятное! Поднять, к примеру, какую-нибудь роту в атаку. Или батальон. И бить, гнать фашистов до следующей высоты... И с той высоты вышибить их, и на вершине ее Красное знамя поднять. А потом с Красным знаменем — дальше. Дальше и дальше гнать гадов! Бить и гнать, гнать и бить! До самой нашей границы. А потом? Тут мои мысли словно споткнулись, я даже шагу приубавил. Потом, наверное, еще дальше. Не наверное, а точно! А то ведь не добьешь фашистского змея — очухается, снова будет жалить. Нет, гнать его надо до самого змеиного логова — до Берлина! И там раздавить. Раз и навсегда!

Разорвавшаяся поблизости мина вернула меня к реальной действительности. «Размечтался, нашел время, — упрекнул я сам себя. — Герой... Вот уже несколько дней «языка» раздобыть не могу...»

Действительно, добыть «языка» из глубины обороны противника стало почти невозможно. Овраги, лощины, всякие малейшие щелочки в земле были заполнены немцами и постоянно контролировались ими, простреливались, перекрывались. Мы с противником находились в постоянном, самом тесном соприкосновении. Нейтральная полоса перестала быть нейтральной, очень часто она суживалась чуть ли не до шестидесяти метров, каждый из которых просматривался. По такой полосе ужом не проползешь.

Однако через пару дней стало немного легче. Гитлеровцев удалось потеснить, плацдарм расширился, подразделения нашего полка закрепились на подступах к двум небольшим высотам: Безымянной и Правой. Теперь надо было взять хотя бы одну из них, чтобы создать условия для дальнейшего продвижения. Но надо знать, какие силы врага закрепились на тех высотах и какие резервы есть там, за ними. Словом, дело теперь за нами, разведчиками.

Времени, к сожалению, в обрез. Батальонам на подготовку к штурму высот дали двенадцать часов, а нам — и того меньше. От нас требовалось прежде всего нащупать слабые места в обороне противника.

Предварительно рота Михеева нацеливалась на атаку высоты Безымянной с левого фланга, но командир полка окончательного решения еще не принял: — Подождем, что скажут разведчики.

Кое-что мы уже могли сказать, но свои предположения надо было проверить. Несколько часов пристального наблюдения за левым флангом противника подсказывали, что немцы ждут нашего удара именно оттуда, поскольку левее высоты местность была относительно ровной и нашему наступающему подразделению, казалось, ничто существенно помешать не могло, если не считать, что скаты высоты и подступы к ней могли быть тщательно заминированы. Никакого движения там не наблюдалось, блиндажей и дзотов не было, только ближе к вершине находилось два пулемета. Заметили мы там и ложную траншею глубиною всего-навсего по колено. Стоило пробежать по ней неосторожному фрицу, и мои разведчики сразу же засекли обман. Кто-то из них высказал мысль: а что, если немцы специально показывают свой оголенный фланг и этим самым готовят для нас ловушку? Не могли фашисты допустить такую беспечность, тем более что позиции готовили заранее.

А вот атаки между высотами они наверняка не ждали. Попробуй сунься туда — окажешься под фланговым огнем с двух сторон. Между высотами — неширокая балка, изрезанная овражками и поросшая кустарником. По ней протоптаны тропинки, но наблюдалось передвижение одиночек и по балке напрямик. Похоже, что мин там не было. Метрах в ста пятидесяти от высот, ближе к нам, балка пересекалась траншеей, в которой затаилось около взвода гитлеровцев. Видимо, они прикрывали промежуток между опорными пунктами двух подразделений, располагавшихся на соседних высотах. Перед траншеей тянулась проволока в два кола и минное поле. Правее позиций траншея метров на десять прерывалась неглубоким ручьем. Вот на том участке мы и решили проникнуть через передний край врага и пробраться в глубь его обороны.

Поздним вечером саперы проделали проход в минном поле и подняли на колышки нижние нитки колючей проволоки, чтобы можно было под ними пролезть. В 22.30 я с тремя разведчиками уже пробирался вдоль ручья по балке между высотами. В жиденьком лесочке, раскинувшемся на юго-западных скатах высоты, наткнулись на минометную батарею. Была возможность взять в плен офицера, но я удержался от соблазна. С трудом, а удержался ради того, чтобы шума не наделать. Ведь сразу определили бы фашисты, каким путем мы проникли к ним в тыл, и, конечно же, усилили бы прикрытие на стыках флангов. А тут — теперь не было никакого сомнения — можно ударить ротой и сравнительно легко прорваться через передний край. Конечно, при условии, если удар будет нанесен внезапно.

В три часа ночи мы вернулись. В штабе полка узнали, что майор Кузминов отдал приказ роте Михеева утром атаковать восточнее высот Безымянной. Михеев же просил разрешения на атаку между высотами. Он чутьем улавливал, где его ждет удача, а мы его интуицию подкрепили достоверными разведданными.

Не колеблясь, я разбудил только что прилегшего вздремнуть командира полка, доложил о результатах разведки. Кузминов свой приказ Михееву отменил.

Под утро, когда было еще темно, саперы проделали в заграждениях два прохода. По ним на рассвете, под прикрытием густого тумана, рота Михеева ворвалась в траншею противника и беззвучно, в рукопашной схватке, уничтожила двадцать пять гитлеровцев, а пятерых взяла в плен. Затем по балке между высотами рота устремилась к лесочку, где стояла минометная батарея. Пяти минут хватило, чтобы ее уничтожить. Минометы, одна пушка и обоз с боеприпасами стали трофеями. Все было сделано тихо, без единого выстрела.

После этого Михеев повернул роту на высоту, что высилась справа. В полный рост поднимались бойцы по обратным ее скатам. Разве могли ожидать фашисты, что ранним утром у них в тылу окажутся русские! Они опомнились, когда наши были уже в десяти метрах и с могучим «ура» бросились в атаку. Враг не успел даже повернуть пулеметы.

И вот майор Кузьминов поднял в атаку весь полк. Михеев, передав захваченную высоту подошедшему соседнему подразделению, атаковал с фланга Безымянную.

Развивая успех, достигнутый ротой Михеева, полк гнал врага вплоть до села Иваньково. Плацдарм был значительно расширен.

Глава пятая. Находчивость. Хитрость. Риск

В один из первых дней октября, когда я, обосновавшись с двумя разведчиками в окопе неподалеку от НП командира полка, вел наблюдение за передним краем противника, к нам подошел коренастый, среднего роста человек в кожаной куртке без знаков различия. Его доброе лицо с пышными усами показалось знакомым. «Из штаба дивизии», — мелькнула догадка.

— Майор Чередник, начальник разведки дивизии, — представился он.

М. Ф. Чередник задал мне с десяток вопросов о переднем крае противника, попросил показать на карте его огневые средства. Затем сказал:

— Передний край вы изучили отлично, но почему нет пленных?

Я почувствовал, что краснею.

— Немцы все время бодрствуют, глаз не смыкают ни днем ни ночью. Все пути перекрыли, по которым к ним проникнуть можно было бы, в каждом поиске разведчиков теряем.

— Никаких оправданий быть не может, — строго сказал майор. — Нужны пленные. Наше наступление приостановилось. К противнику все время подходят резервы, а мы ничего о том не знаем.

Я задумался. Давно вынашивал один замысел, но он мне казался несбыточным. Однажды ночью довелось наблюдать, в какой панике разбегались гитлеровцы, когда их бомбили «кукурузники». Наши У-2 летели очень низко, бомбы и гранаты сбрасывали прямо в траншеи. Тогда мне и пришла в голову мысль: в такой момент хватай любого фашиста и волоки к себе. Но как договориться с летчиками? В полку, к сожалению, самолетов нет.

— Если поможете, товарищ майор, «язык» будет, — сказал я.

— Чем надо помочь? — оживился он. — Давай выкладывай.

Вкратце изложил свой замысел.

— Надо, чтобы самолеты два захода сделали. Во время первого мы преодолеем заграждения и подберемся вплотную к траншее. При втором заходе возьмем пленного.

Чередник долго не раздумывал. Расправив усы, сказал:

— Идея неплохая. И пожалуй, вполне осуществимая. Участок поиска выберите в двух-трех километрах северо-западнее Иваньково. Кажется, там занимает позиции новая немецкая часть: оборудуют дополнительные проволочные заграждения, что-то сгружают в больших черных ящиках. Установите круглосуточное наблюдение. Время готовности к выходу в поиск сообщу вам завтра.

Не знаю, у кого и каким образом, но майору Череднику удалось «выбить» авиационную поддержку для проведения разведки.

На следующий день в 22 часа мы уже находились на исходном рубеже — в тридцати метрах от проволочного заграждения. Мы — это я и еще шестеро разведчиков.

В 23 часа появились У-2. При выключенных моторах почти неслышно они снижались, сбрасывая смертоносный груз прямо в траншею. Гитлеровцы разбегались от места работы в разные стороны. Мы в этот момент цепью подползли к проволочному заграждению. Двое разведчиков ножницами перерезали нижние нити колючей проволоки, подгруппа захвата бросилась в проход, за ней пошла группа прикрытия. Мы с Сугаком и Новиковым залегли на краю большой воронки, совсем близко от траншеи. Прикрытие — левее и чуть впереди, метрах в пятнадцати от нас.

У-2, отбомбившись, набрали высоту, развернулись и снова в непроглядной темноте зашли к месту первого сброса бомб. В этот раз они забросали траншеи гранатами.

Вдруг прямо перед нами, в двух или трех шагах, поднялся на корточки немец и, оглядываясь по сторонам, стал прислушиваться. Я слегка толкнул локтем Новикова: дескать, замри. А он понял меня иначе — в один прыжок достал гитлеровца, железной хваткой сдавил ему горло и прижал к земле. На помощь Новикову бросился Сугак.

— Кляп! — прошептал Новиков. — Быстро!

Но Сугак почему-то замешкался, а Новиков раньше времени отпустил горло фашисту, и у того вырвался сдавленный крик. Почти тут же над нами зажглась осветительная ракета и мы оказались перед гитлеровцами как на ладони. Новиков и Сугак на виду у немцев связывали барахтавшегося пленного. Как ни странно, никто не бросился ему на выручку. Бойцы из прикрытия повели меткий огонь по появлявшимся то тут, то там фигурам фашистов. Я швырнул в траншею одну за другой две гранаты.

Трудно сказать, чем бы все кончилось, не вернись в те минуты наши самолеты на третий заход. Они спасли нас от верной гибели. Когда новая серия гранат посыпалась с воздуха на немцев, я крикнул:

— Сулимов, отходи!

— Не могу, ранен... — ответил он срывающимся от боли голосом.

Я рванулся к нему, взял на руки и, спотыкаясь на кочках, быстро понёс к проволочным заграждениям. Немцы в нашу сторону не стреляли и осветительных ракет не вывешивали — им было не до этого. Наши ночные бомбардировщики продолжали налет до тех пор, пока я не выпустил красную ракету.

Однако все кончилось, можно считать, благополучно. Пули, хотя и прошили Сулимову обе голени, к счастью, кость не задели. Мы вовремя доставили его медикам и договорились, чтобы лечили разведчика «дома» и никуда не отправляли. «Язык», добытый нами, как сказал потом майор Михаил Филиппович Чередник, дал очень важные сведения.

Что же касается Новикова, то это был единственный случай, когда он понял меня неправильно и допустил ошибку. Он очень переживал, что Сулимов был ранен, считая себя в этом виновным.

Однако радоваться успеху долго не пришлось — снова пошла полоса невезения: целую неделю — ни одного «языка». Три попытки кончились тем, что один разведчик был убит, два — тяжело ранены. Немцы были злые, ночью не спали, глядели в оба, держали под прицелом каждый метр перед передним краем. Словом, максимально повысили бдительность. Целыми днями вели мы самое тщательное наблюдение за вражескими позициями из подбитого «фердинанда», застывшего над нашей траншеей. Для нас он оказался очень удобным НП. С него мы наметили надежный маршрут в глубь немецкой обороны, где можно было взять «языка». Теперь надо было продумать, как проникнуть через передний край.

И вот однажды ко мне подошел помощник начальника штаба полка старший лейтенант А. Лебединцев.

— Сегодня будьте готовы. Возможно, удастся вам помочь. — И он коротко изложил свой план...

Под вечер мы заняли исходные позиции. Ровно в 20 часов стрельба прекратилась. У гитлеровцев начался ужин. Затем из их траншеи донеслись звуки губной гармошки и кто-то запел арию из «Роз-Мари». Кто-то подхватил песню в нашей траншее. Фрицы заиграли громче, уже в две гармошки. Наш певец тоже запел во весь голос, а когда закончил арию, из траншей противника донеслись аплодисменты и восторженные восклицания с просьбой продолжать «концерт». Спустя минуту зазвучала скрипка. Наш певец смело подхватил новую арию. Пел он так здорово, что поначалу и мы заслушались, потом спохватились — ведь уже оголилась вражеская траншея, даже дежурные автоматчики потянулись ближе к месту «концерта». Другого такого момента могло и не быть! Едва успела погаснуть очередная осветительная ракета, как я скомандовал разведгруппе: «Вперед!» В три броска, по-пластунски, от воронки к воронке, благополучно преодолели «нейтралку», удачно проскочили через немецкую траншею, ну а дальше — давно уже намеченным маршрутом — в глубь вражеской обороны. Были мы уже относительно далеко, но все еще слышали тот импровизированный «совместный» концерт, бурные аплодисменты и возгласы восхищения.

Взяв «языка», вместе с ним целый день отсиживались потом в овраге, заросшем густым и колючим кустарником терна. Вокруг было полно гитлеровцев, и мы не могли даже пошевельнуться. Тот день показался нам очень длинным... Пробиться к своим удалось лишь на рассвете следующего дня в полосе наступления соседней дивизии.

Вернувшись в полк, поинтересовались, кто же это своим пением помог нам незаметно просочиться через вражескую траншею? Оказалось, что в тот вечер помощник начальника штаба полка старший лейтенант А. Лебединцев вышел на передовую для уточнения переднего края. С собой он взял только что прибывшего на фронт лейтенанта, до войны являвшегося опереточным артистом где-то в Татарии. К сожалению, его фамилия ни мне, ни Лебединцеву не запомнилась. А тогда Саша рассказал мне, что пока тот лейтенант пел под аккомпанемент немецких музыкантов, сам он спокойно навес на карту вражеские огневые точки, обнаруженные наблюдателями, и систему огня, потом проверил службу дежурных пулеметчиков.

Правда, у Лебединцева были потом неприятности... Пришлось ему держать ответ за тот «концерт» перед уполномоченным особого отдела и заместителем командира полка по политчасти. Сашу оставили в покое лишь тогда, когда я доложил начальству, что этот случай очень кстати пришелся и нам, разведчикам, иначе бы вряд ля прорвались в тыл и принесли стоящего «языка».

* * *

В ходе боев на букринском плацдарме действовала, конечно, не только наша разведка. Максимально повысив бдительность, усилил свою разведывательную деятельность и противник. Все чаще вражеские разведчики пытались проникнуть через наш передний край. Были случаи, когда им даже удавалось взять у нас «языка»... Однажды ранним утром, когда рассвет еще только занимался, группой в пять человек мы направились на нейтральную полосу, чтобы из облюбованного укромного места понаблюдать за передним краем противника. И вдруг на гребне небольшой каменистой возвышенности, которая на карте напоминала длинный огурец, совершенно неожиданно, лоб в лоб, столкнулись с немецкой разведгруппой... Нас пятеро — их столько же. Мы в одну шеренгу, почти локоть к локтю — и они так же. Расстояние между нами — не более десяти шагов. Замерли и мы, и они. Автоматы — ствол в ствол. Глаза в глаза. Сверлили друг друга ненавидящими взглядами. Лихорадочно подсчитывали шансы на возможность первыми открыть огонь, напасть, одолеть. Но практически ни одного шанса не было... И мы это прекрасно понимали: и я, и застывший каменным изваянием бледнолицый немецкий офицер.

«Только переколошматим друг друга... — мелькнула мысль. — А разведчиков во взводе — раз, два — и обчелся...» Не знаю, что думал в те секунды офицер-фашист. Наверное, почти то же самое. Во всяком случае, и он не решался пойти на риск.

Не знаю, сколько времени длилось противостояние. Первым не выдержал немецкий офицер.

— Цурюк, — сказал он вполголоса, и его солдаты вместе с ним, не опуская автоматов и не спуская с нас глаз, сделали осторожный полушаг назад.

— Цурюк, — сказал я тоже, и мы всей шеренгой чуть-чуть попятились. Потом одновременно — и мы, и они — шаг назад... Еще шаг... Нервы как натянутая струна. Еще шаг... Теперь мы видели только головы немцев. Наверное, они видели нас точно так же. Снова замерли. Снова взвесили шансы. Я чувствовал, как пальцы помимо моей воли нащупывали холодную ребристую сталь гранаты.

Вдруг гитлеровский офицер что-то крикнул, и вся его группа мгновенно скрылась за каменистым гребнем. Мы без команды бросились вправо и влево, чтобы рассредоточиться. Затем поползли к гребню. Выбравшись на него, увидели, как торопливо удалялись немецкие разведчики к своему переднему краю.

Мы тоже вернулись обратно. После подобной встречи на этом участке делать было нечего. О происшедшем я доложил командиру полка.

— Правильно поступили, — сказал майор Кузминов. — Ввязались бы в драку — только людей потеряли.

В художественной литературе приходится иногда встречаться с утверждениями, будто между нашими и немецкими разведчиками существовало негласное, как-то само собой сложившееся «джентльменское» правило — не мешать друг другу работать... Это неверно! Разведгруппы противников, случайно встретившись, расходились мирно только в тех случаях, когда не было никаких шансов удачно напасть, уничтожить, взять пленных. Как правило, разведчики противоборствующих сторон охотились друг за другом и всячески пресекали действия друг друга. Когда участились попытки вражеских разведгрупп проникнуть в наш тыл, командир 38-й стрелковой дивизии полковник Богданов приказал дивизионным и полковым разведчикам тоже включиться в борьбу с ними и предпринять все возможное, чтобы полностью исключить деятельность войсковой разведки противника. Для этого была усилена охрана командных пунктов и штабов, других объектов, которые могли заинтересовать вражескую разведку. На передовой увеличили число постоянных наблюдателей, на вероятных путях действия неприятеля организовывали засады.

В одну из темных октябрьских ночей наш полк получил приказ немедленно сдать участок обороны другой части и перейти на южный фланг плацдарма в направлении населенного пункта Бучак.

Перемещение частей на плацдарме производилось часто, и нам, разведчикам, это было всегда некстати. Только изучишь на своем участке передний край противника, а тут на тебе — меняйся местами. Фашисты к таким сменам не были равнодушны: десятки наблюдателей зорко всматривались в происходящее.

Поначалу я не понимал смысла столь частых перемещений полков и даже дивизий, лишь несколько позже понял: таким способом нередко создавалась видимость прибытия свежих частей.

На южном участке плацдарма в те дни стояло относительное затишье. Наши войска рвались на запад и на север, к Киеву — там бои достигали наибольшего ожесточения.

Однако затишье на нашем участке было настораживающим. Попытка в первую же ночь скрытно подобраться к траншее немцев кончилась неудачно, хотя, к счастью, обошлось без потерь. Стало ясно, что и на этом участке гитлеровцы настороже.

В течение трех последующих дней мы изучали передний край противника и подступы к нему. На левом фланге полка обнаружили, что нейтральная полоса расширяется там до полутора километров и упирается одним своим краем в неширокий, но довольно глубокий днепровский заливчик. В том месте, где к нему выходит небольшой овраг, один раз в день, в одно и то же время, пятеро немецких солдат под охраной группы автоматчиков приходили с термосами брать воду.

Там мы и решили устроить засаду. Резкопересеченная местность облегчала задачу: всей группой мы могли скрытно добраться до места захвата. Но возвращаться с «языком» тем же путем, напрямик, через овраги и балки, было слишком опасно. И мы решили пройти под кручей, береговой кромкой, прямо в расположение левофланговой роты полка. Маршрут заранее проверили, убедились, нет ли наблюдателей или боевого охранения на берегу. Для полной безопасности я назначил специальную подгруппу из разведчиков в составе пяти человек, перед которой поставил задачу прикрывать наш отход сверху, с кручи. Эта подгруппа вышла на свои позиции одновременно с нами, рассредоточилась и замаскировалась.

В 6 часов утра разведгруппа была уже на месте засады. В группе нападения — я, Новиков и Сугак. Две подгруппы обеспечения, в каждой по три человека, прикрывали нас с двух сторон, замаскировавшись сверху над оврагом у самого заливчика.

Ровно в 8 часов утра появились немцы. Они стали спускаться к воде до узкой тропинке гуськом: впереди автоматчики, за ними солдаты с термосами. Рядовой Яремчук с двумя разведчиками оказался теперь у них за спиной. Гитлеровцы вели себя беспечно, спокойно разговаривали, курили. Один из автоматчиков поднялся на кручу оврага с другой стороны, видимо для наблюдения за окружающей местностью. Остановился в нескольких метрах от окопа, в котором затаилась подгруппа Шилова. Заметить ее было невозможно — разведчики прикрылись прошлогодней травой и кустарником. Правда, маскировка и им самим затрудняла наблюдение. Я, Новиков и Сугак заняли позицию за каменистым выступом метрах в двадцати от места, где немцы брали воду. Рядом о выступом прилепилось небольшое деревце с несколькими побегами от самого корня; его мелкие багряные листочки еще не все опали и трепетали под легким ветерком. Сквозь это кустистое деревце наблюдать было очень удобно.

Действовать мы решили так — дождаться, пока гитлеровцы наберут воды и станут уходить, тогда и напасть на них. Уходить они должны были опять же гуськом, вверх по тропе. Охрану мы намеревались уничтожить, а солдат-водоносов взять в плен. Первой должна была открыть огонь по охране подгруппа Шилова. Мы же с Новиковым и Сугаком предполагали в этот момент взять пленных...

Но все вышло несколько иначе. Набрав воды в термосы, немцы не спешили уходить. Один из солдат извлек из кустарника надувную резиновую лодку и стал ее накачивать насосом. Еще двое разыскали в траве небольшое весло и какие-то рыболовные снасти.

Увидев это, мы с Новиковым переглянулись.

— Вот гады, — прошептал он, — порыбачить вздумали...

Надо было ждать. Сугак рассудил:

— Хай воны нам рыбкы наловлять — така уха будэ, що хлопци пальци пооблызують...

Глухо ухнули в воде взрывы гранат. На поверхности затоки засеребрилась глушеная рыба. Фрицы собирали ее подсачками и высыпали на дно лодки.

Сугак, увлекшись наблюдением за рыбалкой, снова зашептал:

— Ловить, хрицы, рыбку. Ловить — малу и вэлыку. Вона нам пригодыться...

Новиков цыкнул на него. В этот момент наверху послышались тяжелые шаги. Это автоматчику вздумалось пройтись над кручей. «Вот тебе и рыбка...» — подумал я с досадой.

Мы прижались к обрыву и замерли. Замерли и шаги, но теперь вверху что-то шуршало. Потом на нас посыпалась земля. Мы как по команде подняли головы вверх и увидели над собой фашиста. Какое-то мгновение он смотрел вниз на нас, а мы снизу вверх на него... Оттуда, где укрылась подгруппа Шилова, грянула короткая очередь. Фашист наверху качнулся, взмахнул руками, будто хотел взлететь, и рухнул головой вниз, прямо на нас. Я и Новиков успели отскочить. Сугак замешкался, и гитлеровец врезался в его спину головой, облаченной в стальную каску.

Загрохотали наши автоматы. Вооруженные гитлеровцы были убиты сразу, а водоносы бросились бежать по оврагу. По ним открыл огонь Шилов. Двух уничтожил, одного взял в плен. Забавно выглядели рыболовы: оставив весло и подсачки, сидя в лодке, они тоже подняли руки. Течением их крутило, и они поворачивались перед нами, как живые манекены.

А Сугак — уже тут как тут, хотя и согнувшийся в три погибели.

— Хлопцы! — закричал он. — Та рыба ж пропадэ, та хиба ж можна!

Разведчики смотрели на меня: что я скажу? Хотелось скомандовать: «Отставить!» Времени терять нельзя — уходить надо. Но не оставлять же рыбаков?! Застрелить их с поднятыми руками совесть не позволяла. Бросить на воде нельзя — увидят, куда мы идем, своим покажут, а те, чего доброго, погоню устроят. Да и рыбу все-таки жалко. Голодновато на плацдарме, и ушица будет как праздник.

— Ладно, — говорю, — давайте, хлопцы, сюда рыбаков с рыбой! Только быстрее!

Весьма выразительной жестикуляцией Новиков разъяснил тем двум в лодке, что надо делать. Яремчук автоматной очередью вспорол рядом с лодкой водную гладь, чтобы были шустрее. Рыбаки поняли, что от них требуется, дрожа от страха, вылавливали рыбу и бросали ее в лодку.

Вдруг один из рыбаков прыгнул из лодки и скрылся под водой. Метров через 20 вынырнул, хватил ртом воздуха и снова исчез. Вскоре он появился у противоположного берега заводи. Но и его Шилов «достал» меткой очередью.

Сугак вылил воду из термосов, «навьючил» их на пленных — не пропадать же добру. Лодку, весло и «подхваты» тоже, конечно, оставить не мог. У одного из фрицев нашелся специальный мешок для рыбы. Минут через десять, вытянувшись длинной цепочкой, мы уже двигались узкой береговой кромкой, под высокими, отвесными днепровскими кручами. Впереди шел Новиков с тремя разведчиками, затем двое пленных с термосами, свернутой надувной лодкой, снастями и веслом. Мешок с рыбой Сугак не доверил никому...

Посты прикрытия, заранее выставленные мною на днепровской круче, зорко наблюдали за местностью, прилегающей к берегу реки. По мере нашего продвижения они сворачивались, оставляли свои позиции и скрытно перемещались параллельно нашему маршруту.

Мы уже прошли больше половины пути, когда наверху застрочили автоматы. На подгруппу прикрытия нарвался немецкий патруль из четырех человек, прочесывавший овраг и густые прибрежные кустарники, еще не совсем сбросившие с себя золотистую листву. На окрик разведчиков «Хенде хох!» гитлеровцы ответили огнем и поплатились за это жизнями. А я с удовлетворением отметил, что не зря назначил подгруппу для прикрытия нашего отхода. Не будь ее, немецкий патруль вполне мог обнаружить нас на полпути, и тогда бы без жертв не обошлось.

В тот день обед у разведчиков был поистине праздничным: с густой наваристой ухой! Хватило ее не только нам — всех офицеров штаба полка накормили и солдат-связистов тоже. Впервые за долгое время обедали спокойно — на нашем участке стояло затишье. И впервые за последний месяц, кажется, наелись досыта. После Курской дуги редко приходилось останавливаться. А когда войска все время движутся вперед, да еще и с боями, само собой, с горячей пищей дело обстоит неважно. То тылы отстали и продукты получить негде, то кухню разбило.

В первую неделю боев за плацдарм о горячей пище вообще разговора быть не могло. Не то что горячую — сухой паек не всегда доставляли. Ясное дело: в первую очередь переправлялись через Днепр люди, техника, боеприпасы. И те, кто шел с левого берега на правый, меньше всего думали, а точнее, вовсе не думали о пище. Каждый заботился о том, чтобы побольше набрать гранат и патронов.

Но и без пищи воевать нельзя. Когда становилось совсем голодно и позволяла обстановка, мы собирали в лесу орехи и желуди, опавшие на землю дикие яблоки и груши, из сахарной свеклы делали сладкий чай, иногда вылавливали в Днепре глушеную рыбу. При этом на проплывавшие мимо трупы, на ржавую от крови воду особого внимания не обращали.

Сухари, правда, были у нас почти всегда. Крепкие и пахучие, вобравшие в себя энергию земли и солнца, они выручали нас здорово! Если есть в твоем кармане хотя бы несколько кусочков черного сухаря, чувствуешь себя бодрее. Уже не пропадешь, голодом не истомишься. Если даже один кусочек остался, последний, и то полсуток, а то и сутки можно как-нибудь протянуть... Понюхаешь его, втянешь в себя питательный дух хлеба — и уже легче становится, а когда крошку в рот бросишь и наслаждаешься, пока она растает на языке, — считай, что сыт наполовину.

* * *

Однажды поздней ночью примостился я в окопе, чтобы прикорнуть часок, достал из кармана сухарик и, прежде чем положить в рот, долго нюхал его, представляя, как мать вынимала из жаркой русской печи белый с розовой корочкой огромнейший каравай, испеченный на листьях капусты, источающий удивительный аромат. Мысленно переносился домой, в родное село Сутупово, в детство и отрочество, видел себя шустрым огольцом-четвероклассником, бегущим следом за плугом по глубокой борозде маслянисто-жирного придонского чернозема. Трактор, молотилка и комбайн были нашей мальчишеской страстью. Поначалу мечтали хотя бы только рукой прикоснуться к стальному коню, потом взобраться на сиденье, вообразить себя на месте тракториста, потрогать рычаги. Если эти мечты сбывались, начинали просить, чтобы позволили покрутить заводную рукоятку. Вершина счастья — это когда отец брал на молотилку, ставил к барабану, позволял подержаться за его обжигающие, нагретые солнцем, железом окованные бортики. Гудела чудо-машина, легкий ветер бросал золотые волны соломы, а воображение рисовало меня, по меньшей мере, капитаном дальнего плавания.

Как мне хотелось скорее подрасти, шестой класс закончить! После шестого председатель колхоза Дмитрий Александрович Нестеров брал подростков на работу прицепщиками. Обязанности у прицепщика не ахти какие: следить за сцепкой, за плугом и за боронами, очищать их от травы. Зато была возможность изучить трактор и научиться им управлять.

Но ждать, пока шестой класс закончу, мне терпения не хватило. Председатель колхоза вместе с бригадиром тракторной бригады Марком Васильевичем Гальченко отбирали подростков в прицепщики — я тоже пришел и, как ни в чем не бывало, стал с ними в одну шеренгу. Правда, все-таки на левый фланг, хотя ростом был ничуть не меньше других.

Увидев меня, Нестеров и Гальченко переглянулись, что-то негромко сказали друг другу. Нестеров кивнул и насупился, а Гальченко стрельнул на меня сощуренными хитроватыми глазами. Сердечко мое екнуло: ну, думаю, сейчас прогонит с позором. Да нет — обошлось. Пожалели меня, наверное, самолюбие пощадили. Правда, к трактористу определили, который мне не нравился: вялым каким-то был, да и к делу относился недобросовестно. Зато, как говорится, нет худа без добра, сразу посадил меня на трактор, стал обучать вождению. А когда ночь наступила, сказал: «Давай работай, а я пойду подремлю... Если мотор заглохнет, прибежишь скажешь». Я и рад стараться! Сидел за рулем — неописуемая гордость сердце распирала. Фары золотистую дорожку передо мной высвечивали, с неба луна мне улыбалась, весело звезды подмигивали. Правда, спина с непривычки онемела, но я терпел, делал по полю круг за кругом — пахал и пахал. В конце концов трактор заглох от перегрева.

Наутро вернулся домой весь промасленный, небрежно перебросив через плечо старенький пиджачишко. Шел по своей улице как можно медленнее, чтобы все знакомые успели меня увидеть, вразвалочку — отцовской походкой, степенной, неторопливой походкой рабочего человека.

А потом началась жатва — самая прекрасная пора в сельской жизни. Но и самая горячая... Все — от мала до велика — от зари и до зари находились в поле. Подросткам работы сколько угодно: рожь или овес косили, снопы вязали, а затем в копны их составляли, воду носили.

После седьмого класса мне уже доверили работу на косилке.

А какое это неповторимое удовольствие после трудов праведных, когда все косточки гудели от работы и спина уже не сгибалась, не разгибалась, похлебать борща из свежих овощей, растянуться на краю не сжатого еще пшеничного поля и смотреть в бездонное светло-голубое небо, в котором высоко над тобой, кажется у самого солнца, звенит и звенит серебряным колокольчиком неутомимый жаворонок!

Что там и говорить: мы, сельские ребятишки, любили и уважали хлеборобский труд своих отцов и матерей, горели желанием трудиться рядом с ними и считали это за великую честь. Проблемы трудового воспитания у нас не было. Потом, когда я учился в Данкове в педагогическом училище, даже в расписании были занятия по изучению трактора и комбайна, другой сельскохозяйственной техники. Зимой два раза в неделю ходили мы на МТС, которая располагалась недалеко, на берегу Дона, и вместе с ремонтниками готовили тракторы к посевной.

В первое военное лето, когда многие трактористы и комбайнеры ушли на фронт, мы смогли их заменить. Ни единого зернышка из богатейшего урожая 1941 года не оставили на земле. И на тракторах работали, и на комбайнах — было их, правда, совсем немного. Косили вручную, молотили хлеб конными молотилками. Складывали солому в скирды. И с нетерпением ждали газет, ждали вестей с фронта.

Знание сельской техники, умение водить трактор и вообще трудовая закалка очень скоро нам пригодились. Многие из моих друзей — молодых сельчан — в грозное лето 1941 года после короткой подготовки сели за рычаги танков. Механиками-водителями стали Харламов и Лаптев. Мой однофамилец Дима Зайцев дошел на танке до самого Берлина, вернулся в родное село с орденами Отечественной войны и Красной Звезды.

Я не стал танкистом, но технические навыки не однажды выручали меня и как разведчика: они помогли быстро осваивать трофейную технику — мотоциклы, грузовые и легковые автомобили разных марок. Были случаи, когда приходилось на вражеской технике колесить по его тылам.

Что касается фронтового быта, то сельским людям он не очень в тягость. Земли не чурались, воды не боялись. Земля, кормилица наша, на войне от пуль и снарядов укрывала, от стужи и холода спасала, а в зной давала прохладу. Земля и вода кормили в голодное время.

Вести разведку на плацдарме с каждым днем становилось труднее. Ночью немцы, как говорится, держали ушки на макушке, поэтому мы все чаще стали совершать поиски, засады и налеты днем. В светлое время суток бдительность противника снижалась, и это облегчало наши действия.

В один из пасмурных октябрьских дней я с группой разведчиков направился на позиции второго батальона для наблюдения за противником и выбора объекта для нападения. В 10 утра мы уже были в траншее и приступили к делу. Внимательно всматриваясь в передний край врага, я фиксировал пулеметные площадки, дзоты, другие огневые точки, разного рода укрепления. Засекал и наблюдателей. В своем секторе насчитал их восемь. Многовато! Это только те, которые не очень маскировались. Чем же вызвано такое повышенное любопытство? Посмотрел в стереотрубу, пригляделся к немецким солдатам, сновавшим по траншее, и заметил, что обмундирование на них еще свежее, не измятое и не перепачканное окопной землей и глиной. Сделал вывод: наверняка ночью пришла и заняла позиции новая часть. Мои разведчики подтвердили это предположение. Надо было срочно брать «языка». Но как? Если немцы уставились на нас всей своей цейсовской оптикой и прощупывают, изучают каждый метр земли, разве днем подберешься к ним незаметно? Ночью они тоже глаз не сомкнут, дежурить будут. А время не ждет. Кто знает, что они на завтра замышляют. Может, в наступление пойдут. Об этом в самый раз сейчас бы узнать, до ночи.

— Как? — спрашивал я то у одного, то у другого разведчика.

Думали бойцы, напряженно соображали, а мне вдруг пришло в голову, что, если выманить из траншеи пару-тройку фрицев, можно взять «языка». Им ведь тоже «язык» нужен. Вот и послать поближе к ним одного из разведчиков, пусть помаячит — авось и клюнут.

Вынес свою идею разведчикам на обсуждение. Покачали головами, дескать, рискованно — могут и подстрелить в два счета.

— Это, конечно, им труда не составит, — сказал Новиков. — Но лишний убитый русский им сейчас не нужен. Им нужен сейчас живой!

Между разведчиками шел неторопливый разговор: одно мнение, другое, просто реплика, предположение, контрдовод, легкий спор — и вот уже вырисовывается план действий.

Ширина нейтральной полосы составляла до пятисот метров. Наискосок через нее тянулся овраг. До оврага от нашей траншеи было метров триста. Вот и решил я направить к оврагу одного из разведчиков. Он сделает перебежку и скроется в овраге. Немцы наверняка полюбопытствуют, куда делся, и направят пару-тройку солдат. А там — засада!

Встал вопрос, кому поручить самую трудную роль. Без раздумий вызвался Новиков. Нашлись и другие добровольцы. А я размышлял: идея моя, мне и подставлять голову. Сказал твердо:

— Сам пойду.

Новиков пытался отговорить — пришлось оборвать довольно резко. Кажется, обиделся, хотя понимал прекрасно: иначе сделать я не мог.

После обеда мы приступили к операции. На участке обороны третьего батальона Новиков с одним разведчиком скрытно добрался до оврага чуть ниже того места, где он начинался. Я за ними наблюдал, чтобы убедиться, что они заняли позицию и немцы ничего не заметили. Потом вернулся в траншею второго батальона. С комбатом предварительно договорился об огневом прикрытии. Выход наметил на 16 часов.

И вот мое время подошло. Носком сапога выбил ступеньку в стенке траншеи, чтобы удобнее было выскочить. Поймал себя на том, что делал это слишком сосредоточенно и долго...

— Может, передумаете, товарищ лейтенант? Может, не пойдете? — спросил один из разведчиков.

Он словно подстегнул меня. И я с величайшим трудом выбрался из траншеи — никогда прежде не чувствовал в себе такую огромную, почти непреодолимую тяжесть — будто залили тело свинцом. Пошел вперед, хотя очень хотелось повернуться к своим и хотя бы помахать им рукой. С немецкой стороны донесся выстрел, и тут же над моей головой, коротко свистнув, пронеслась пуля. Она и вывела меня из оцепенения. Словно спохватившись, побежал к оврагу.

На мне была плащ-палатка, под нею автомат, руки свободны. Я бежал, слегка пригибаясь, на ходу подавая противнику какие-то неопределенные знаки: что-то вроде того, что, мол, погодите, не стреляйте...

Вот и овраг. Прыгнул в него, скатился на дно и замаскировался в кустарнике. До фашистов рукой подать. Как суслики, торчат из окопов, ждут, когда же я появлюсь из оврага. А я уже волнуюсь, переживаю: клюнут или не клюнут фрицы? пошлют или не пошлют сюда кого-нибудь?

Наконец заметил, как двое крадутся кустарником к оврагу. На душе стало легче: значит, клюнули!

Они вышли к оврагу между мной и засадой, осмотрелись, начали спускаться. Новиков, не показываясь из укрытия, крикнул: «Хенде хох!» Немцы резко повернулись в его сторону, а я дал по ним очередь, стараясь попасть по ногам. Один, вскрикнув, упал и покатился на дно оврага. Другой, отстреливаясь, пытался выбраться наверх. Новиков уже ранил его, но тот оружие не бросил, продолжал изредка стрелять короткими очередями. Пришлось добить его гранатой.

Раненого немца быстро перевязали и понесли на плащ-палатке. Едва успели выбраться из оврага, как гитлеровцы открыли огонь из минометов. В ответ наши начали обстрел переднего края противника. Мы же ползком благополучно добрались до своей траншеи. А там нас уже ждал майор Кузминов. Таким сердитым я никогда еще его не видел. Оказывается, кто-то позвонил ему из батальона и сообщил, что лейтенант Зайцев перебежал к немцам... Сгоряча он даже трибуналом мне пригрозил за то, что я, никому ничего не доложив, самовольно предпринял такую «операцию».

— Мальчишеством занимаешься, лейтенант! — кричал командир полка. — Тебе что — жить надоело? Придумал: «выманивание»!

Успокоился майор Кузминов только тогда, когда раненый пленный дал ценные сведения. Наши предположения подтвердились: действительно, прибыла свежая немецкая часть и готовилась к наступлению.

Часто потом вспоминал этот эпизод. Конечно, прав был Кузминов, ругая за то, что я без разрешения пошел на такой риск. А ведь сделал это умышленно, потому что знал — командир полка не позволит. А риск-то все-таки оправдался!

В октябре 40-я и 27-я армии дважды пытались прорвать оборону противника из района букринского плацдарма, чтобы развить наступление в обход Киева с юго-запада. Однако достичь успеха не удалось. Слишком сильны были здесь укрепления, созданные гитлеровцами заблаговременно. Помогала им и пересеченная местность, не допускавшая возможности массированного применения танков.

После двух неудачных попыток перейти в наступление перемещения частей на плацдарме участились. Мы называли это «чехардой». Однако вскоре заметили, что войск на плацдарме поубавилось, что многие части ушли совсем. Выходило, что «чехардой» прикрывался какой-то маневр, какая-то перегруппировка.

Все чаще стали создаваться ложные артиллерийские и минометные позиции. А потом и макеты пулеметов появились. А вместо живой пехоты в окопах — манекены: старые солдатские гимнастерки, набитые соломой. Специально созданные команды в темное время суток перемещали макеты, имитирующие огневые средства и технику, а манекены переносили с одного места на другое, то увеличивали, то уменьшали их количество, чтобы ввести в заблуждение наземную и воздушную разведку противника, создать видимость реальных изменений на нашем переднем крае. Все это делалось настолько искусно, что гитлеровцы не замечали обмана. Захваченные разведчиками документы убеждали в том, что противник воспринимал наши ложные позиции как настоящие и держал против них соответствующие силы.

Что за всем этим скрывалось, мы узнали позже, когда был взят Киев, когда стадо известно, какие дивизии и армии освобождали столицу Советской Украины. Как оказалось, с лютежского плацдарма наступали на Киев многие части из тех, которые в сентябре — октябре сражались на нашем, букринском... Целая танковая армия ушла с нашего плацдарма, а гитлеровцы этого и не заметили. Да что там гитлеровцы! Мы, разведчики, и то не знали, когда она исчезла.

1 ноября, за два дня до начала наступления советских войск с лютежского плацдарма, части 27-й и 40-й армий, находившиеся на букринском плацдарме, нанесли решительный удар по врагу, с тем чтобы отвлечь на себя его крупные силы. Хотя удар не сопровождался большим продвижением вперед, гитлеровское командование, считавшее, что на плацдарме по-прежнему находится и танковая армия генерала Рыбалко, приняло его за основной и спешно перебросило сюда дополнительные силы. Помню, наши дивизионные разведчики в первых числах ноября взяли «языка» из только что прибывшей дивизии.

К сожалению, участвовать в этом наступлении мне уже не довелось. Нашу дивизию вывели в резерв командующего 27-й армией, и мы сосредоточились на западной окраине Григоровки.

3 ноября мы провожали командира полка майора Кузминова, отбывавшего в распоряжение штаба 27-й армии. Прощались тепло и душевно, потому что уважали Михаила Яковлевича как опытного и храброго командира, душевно, бережно относившегося к людям.

А через два дня, передав почти весь рядовой и сержантский состав остающейся на месте дивизии, ночью мы покинули плацдарм. У села Зарубинцы перешли через Днепр по низководному мосту и дальше — маршем в пешем порядке на север по левому берегу реки. В ходе марша, на привалах, переобмундировывались по-зимнему. Поговаривали, что пойдем на доукомплектование, поэтому предвкушали отдых, мечтали о баньке... Ранним утром 6 ноября миновали Переяслав и остановились в Ерковцах. Здесь узнали о взятии Киева. Нашему ликованию не было предела! Хотя непосредственного участия в освобождении столицы Советской Украины нам и не удалось принять — свой вклад в это дело мы безусловно внесли.

Глава шестая. Есть такое село — Долина...

Еще на букринском плацдарме, в самый разгар боев, когда мне довелось однажды заменить выбывшего из строя командира роты автоматчиков, майор Кузминов сказал:

— Продолжай командовать и автоматчиками, и разведчиками — по совместительству, пока не подберем командира роты...

В тот день оставшихся в строю автоматчиков и разведчиков, вместе взятых, едва набралось на два отделения.

Почти месяц командовал я этим сводным подразделением; соответственно и функции выполнять приходилось самые различные: и разведку вести, и штаб полка охранять, и командный пункт прикрывать, и в контратаки ходить, и последним резервом быть.

В конце октября, перед тем как убыть из полка, меня вызвал майор Кузминов.

— Ну вот что, Зайцев, — сказал он, — назначаем тебя командиром роты автоматчиков. Другой, более подходящей кандидатуры нет. А ты справишься — я в этом уверен.

Заметив, как пробежала по моему лицу тень (с разведкой расставаться мне все же не хотелось), командир полка успокоил:

— Рота автоматчиков — авангардное подразделение. Оно всегда впереди. Если надо, разведку ведет, выгодный рубеж захватывает и удерживает до подхода главных сил. Наступает как стрелковая рота, обороняется... Обороняется за батальон...

Честно признаться, больше всего меня прельщала возможность драться с врагом в открытом бою. В разведке главным образом действуешь скрытно, в схватку вступаешь в крайнем случае, от боя, как правило, уклоняешься.

— Есть, принять роту автоматчиков! — твердо ответил я командиру полка.

— Ну вот и хорошо. Поздравляю тебя. Желаю успехов!

Роту автоматчиков я принял буквально в течение двух минут... Насчитывалось в ней тогда до десятка человек.

Когда же после вывода в резерв вернулись на передовую и сосредоточились в Козиевке, людей прибавилось. Численность роты довели до 20 человек.

Нашему полку предстояло взять небольшое село, раскинувшееся двумя рядами аккуратных белых хат по сторонам неширокой долины. Видимо, по своему расположению оно и название получило — Долина...

К счастью, немцев там было немного и сопротивлялись они недолго. С группой автоматчиков я прочесывал дворы и огороды, выбивая гитлеровцев, засевших на чердаках. В одном из дворов трое фашистов пытались нас задержать, видимо прикрывая отходивших. Прижали огнем к земле. Пришлось пустить в ход гранаты. Еще дым от взрывов не развеялся, как вдруг прямо перед нами, словно из-под земли, появилась девчушка...

— Ой, ридни наши! Та як же долго мы вас ждалы! Ой, ридни...

Не успел я опомниться, как она уже кинулась ко мне, повисла на шее, прижалась своей щекой к моему небритому, колючему лицу и, надрывно всхлипывая, заплакала горячими слезами радости.

— Ой, ридни...

Струйка пуль просвистела рядом с нами.

— Ты что, малышка, ошалела?! Убьют...

Попытался оторвать ее от себя, да где там: наверное, от страха еще сильнее уцепилась за меня. Тогда я свободной рукой подхватил ее, почти невесомую, и скорее в хату. В сенях поставил ее на ноги.

— Ну вот, малышка, теперь ты в безопасности...

— Та яка ж я малышка?! — выкрикнула она с обидой сквозь смех и слезы.

Я отступил от нее на шаг, пригляделся. Передо мной стояла девушка, худющая, правда, и тоненькая, как былиночка, в какой-то непонятной одежде. Лицо бледное, землистого цвета. Взрослыми были глаза — красивые, большие, голубые глаза, в которых вместе с половодьем слез плескались и печаль, и радость, и восхищение. Наверное, смутилась от моего взгляда, и на щеках ее сквозь бледность едва пробился девичий румянец.

Где-то совсем рядом вспыхнула автоматная перестрелка, и я бросился туда.

Вскоре мы очистили село Долина от гитлеровцев и продолжали наступать дальше, в направлении села Жуковцы. На следующий день там сложилась трудная обстановка. Сквозь оборону 29-го полка нашей дивизии прорвались немецкие танки и автоматчики. В тот момент мы оказались недалеко и конечно же помогли соседям. Но положение исправил главным образом командир роты автоматчиков 29-го полка старший лейтенант О. Мягков. Своей ротой он сумел остановить прорвавшихся гитлеровцев, затем организовал контратаку и отбил у немцев захваченный ими рубеж.

Ну а я повел свою роту в направлении населенного пункта Черняхов. Здесь застали немцев врасплох — они явно не ожидали, что мы так скоро появимся, и почти без боя оставили на произвол судьбы артиллерийскую батарею из четырех 75-миллиметровых орудий и больше сотни снарядов к ним. Потом они пытались отбить свою батарею, дважды яростно контратаковали нас.

«Ну нет, голубчики, такие трофеи мы вам не отдадим», — решил я и послал четверых бойцов в Долину, чтобы добыли там какую-нибудь «тягловую силу». Долго их пришлось ждать, но вот наконец к вечеру бойцы привели нескольких волов, и ночью мы перетащили орудия ближе к юго-восточной окраине села Долина. Тащить их довелось с разведенными станинами — как ни мучились бойцы, свести их не сумели, наверное, заклинило. Зато на новом месте не надо было со станинами возиться — сразу установили орудия и стволы навели в сторону немцев. Утром следующего дня на подходе к позиции появилась колонна вражеских автомашин. К сожалению, артиллеристов среди нас не оказалось, и мы задумались, как использовать трофейные орудия.

Между нами и автоколонной противника находилось несколько высоких деревьев.

— А что, если навести стволы орудий на макушки деревьев? Куда полетят снаряды? — подумал я вслух.

— А давайте попробуем, товарищ лейтенант! — подхватил мысль стоявший рядом один из сержантов.

— Правым орудием — контрольный выстрел! — скомандовал я.

Открыли автоматчики затвор, через ствол прицелились, зарядили орудие.

— Огонь!

Орудие подскочило, выплюнув из казенника пустую гильзу. Снаряд разорвался в хвосте колонны, не нанеся ей вреда. Перелет, значит. Но теперь можно было прикинуть хотя бы приблизительно траекторию. Прикинул и тут же скомандовал:

— Все четыре орудия навести в середину деревьев!

Подождал, пока наведут и зарядят.

— Залпом — огонь!

Снаряды разорвались прямо в колонне. Немцы горохом высыпались из кузовов и бросились в разные стороны. Две машины загорелись.

— Теперь — беглым! — скомандовал я. — Быстрее!

Колонна повернула назад, фашисты отошли километра на три и больше в нашу сторону не совались.

Рота автоматчиков расположилась потом на юго-западной окраине села Долина, недалеко от штаба полка. Здесь мы стали пополняться людьми. Прибыло сто человек из Киева, сорок — из Сумской области. Шестьдесят военнообязанных были призваны из села Долина. Наконец-то моя рота была доведена почти до штатного количества. Комбаты Кошелев и Лысынчук получили возможность укомплектовать свои батальоны. Вновь прибывшие пороху еще, конечно, не нюхали, стрелять не умели, и мы сразу же приступили к их обучению.

Одновременно с приемом и обучением пополнения полк укреплял оборонительный рубеж Триполье, Долина, Гусачевка. Работы, как правило, велись ночью.

Рота автоматчиков большую часть времени проводила на занятиях в поле. Дела в общем-то шли неплохо. Но я тосковал. Наверное, потому, что душа моя осталась с разведчиками. Иногда захаживал к ним, интересовался успехами, кое-что подсказывал из своего боевого опыта. Радовался, когда младший лейтенант Гордович удачно провел ночной поиск, когда в дерзком налете отличился старшина Логинов. Однако не этим врезалось в мою память живописное село Долина. Здесь совершилось важное событие в моей жизни.

Еще на букринском плацдарме во время ожесточенных боев я написал заявление в партийную организацию с просьбой принять меня кандидатом в члены ВКП(б), Написал не сразу. Долго думал. Мне все казалось, что еще рано, что я слишком молод, что еще не достоин высокого звания коммуниста. Я внимательно приглядывался к членам партии со стажем, как говорится, примерялся к ним.

Однажды заместитель командира полка по политчасти майор Гордатий сказал:

— Пора бы тебе, Зайцев, подумать о вступлении в партию. Воюешь отлично, себя не жалеешь. Такие люди партии нужны.

— Спасибо, товарищ майор, — ответил я. — Надо подумать.

— Подумать надо. Это верно. Шаг в жизни очень серьезный. Если надумаешь, я готов дать тебе рекомендацию.

В одном из поисков я раздобыл у немцев пачку хорошей бумаги. Но надо было еще иметь и ручку, чернила. А у меня, кроме карандаша, ничего... Пришлось пойти в штабную землянку к Саше Лебединцеву и там написать заявление.

И вот меня пригласили на партийное собрание. Проходило оно на окраине села Долина. Был пасмурный ноябрьский день, крепнущий морозец щипал за уши, заставлял всех собравшихся дышать на руки и притопывать ногами. Легкие пушистые снежинки изредка опускались на землю. Однако холода я не замечал. Наоборот, мне почему-то было жарко. Чувствовал, как горят щеки. Стали задавать вопросы. Правда, не успел я ответить даже на второй, как начался обстрел. Поступило распоряжение — всем занять свои места. Собрание продолжилось, когда прекратили рваться вокруг вражеские снаряды. Думал, больше спрашивать не станут, но не тут-то было, пожилой боец, не спеша сворачивая цигарку, попросил:

— Расскажите про свою жизнь... О родителях, других родственниках.

Я пожал плечами: казалось, о себе и рассказывать нечего... Поэтому и начал с деда Кремнева по матери, который двадцать лет в лесах прятался от преследования царских властей. Было что и про отца поведать: в 1905 служил на флоте, с войны вернулся полным георгиевским кавалером, затем работал на Обуховском заводе в Питере. На родную Воронежчину возвратился незадолго до революции, устанавливал советскую власть на Дону, создавал колхозы.

Слушали меня внимательно, с интересом, задавали уточняющие вопросы. Да и я разговорился. Рассказал о детстве, о том, как едва выжил в голодные годы...

Вспомнилось, как в школу ходил в соседнее село, что в 6–7 километрах от нашей деревни. В любую погоду — пешком. Причем напрямик, кратчайшим путем, через лес и овраги. Случалось, в половодье — по колено в воде, зимой — в снегу по пояс. Дорога в школу и обратно, как правило, в непрерывной игре, почти бегом, то наперегонки, то в пятнашки, то в прятки, то в казаков-разбойников, то в войну... Сколько километров наматывали за день, сосчитать трудно.

После семилетки поступил в Данковское педагогическое училище. Там меня в комсомол приняли. На бюро райкома кроме нескольких теоретических вопросов один практический задали: «Прошлым летом сколько в колхозе трудодней заработал?» Отвечая, краснеть не пришлось, потому что трудился вместе с родителями на совесть.

А потом война...

На следующий же день я направился в военкомат.

— Погоди, парень, твой черед еще не пришел, — сказал военком.

До того момента, когда сочли возможным взять меня в армию, успел 33 дня проработать в Перехвальской средней школе.

Рассказал и о первых своих боевых делах. Честно признался, как страшно было в первом бою под Можайском, как преодолел этот страх и бил фашистов. Как открыл личный счет, срезав со второго выстрела долговязого гитлеровца.

Ровно через месяц боев под Москвой я был сильно контужен близким разрывом авиабомбы. Лежал в госпитале. И совсем было пал духом, потому что очень долго не возвращались ко мне ни слух, ни речь. Не мог себе представить: как это я, Алешка Зайцев, вернусь в родное село вот в таком состоянии? Ведь, уходя на фронт, говорил сельчанам: «Со мной только так будет: или грудь в орденах, или голова в кустах!» А вышло, что ни то и ни другое. «Нет, — решил я твердо, — таким домой не вернусь, ни за что!» Пришла спасительная мысль: написать письмо Верховному Главнокомандующему и попросить, чтобы разрешил мне воевать — ведь руки-ноги целы, сила есть, а что слуха нет, так это ничего, я и так догадаюсь, что надо в бою делать... К счастью, делать этого не потребовалось — стал слышать и научился заново говорить. Не только медкомиссию прошел, но и оказался годным для учебы в военном училище!

Закончил Саранское пехотное — и снова на фронт.

— Вот и вся моя жизнь... — закончил я свой рассказ.

Около часа продолжалось собрание. Каких только вопросов не задавали, каких только добрых и нужных советов не услышал!

А вскоре начальник политотдела дивизии вручал мне кандидатскую карточку. Поздравив, сказал:

— Как вы посмотрите, Зайцев, если назначим вас командиром отдельной роты разведки? По-моему, скучновато вам автоматчиками командовать...

Я так и встрепенулся от такого неожиданного предложения. Угадал начальник политотдела, о чем думал я и мечтал. Действительно, хотя и считалась рота автоматчиков авангардным подразделением, а меня все-таки душой и сердцем тянуло к разведчикам. Так и ответил.

И вот в морозный декабрьский день 1943 года я принял отдельную разведывательную роту дивизии. Под лучами пробивавшегося сквозь туманную дымку солнца все вокруг торжественно искрилось, под ногами звонко скрипел снег. Настроение было приподнятым. Я рад был новому назначению, потому что снова возвращался к разведчикам, к полюбившейся мне романтичной, полной опасностей и риска работе. И вместе с тем на душе было чуточку тревожно, наверное, от мыслей о том, как встретят меня люди. Об этой роте я был наслышан и раньше, к тому же подробную общую характеристику дал начальник разведки дивизии майор Чередник.

Больше всего я думал о том, удастся ли найти подход к подчиненным. Было среди них около десятка ранее осужденных за различные уголовные преступления. Некоторые кадровики, к сожалению, считали, что эта категория людей больше всего подходит в разведчики своей смелостью, находчивостью и ловкостью. Бесспорно, этими качествами они обладали, но не все были честными. А честность — одно из тех важнейших и решающих качеств, без которых разведчика вообще быть не может.

Майор Чередник предупредил, что в роте каждого нового командира проверяют каким-либо «сюрпризом» или устраивают ему какой-нибудь подвох. Проверяют на выдержку и хладнокровие. Заметив в моих глазах беспокойство, сказал:

— Не волнуйся. Ты ведь тоже стреляный воробей. Вряд ли тебя выбьешь из седла. Но будь настороже.

Я понял, что у новых подчиненных не так просто будет завоевать авторитет, что для этого необходимо показать себя в деле.

— Надо сразу же готовить серьезный поиск, — сказал я майору. — В поиск поведу разведчиков сам.

Чередник сдержанно улыбнулся в свои пышные черные усы, глаза его озорно сверкнули. Он меня понял.

— Одобряю, — сказал коротко. — Но запомни: любой поиск требует серьезной подготовки.

Майор дал несколько советов, пожелал успехов и высказал сожаление, что не может лично представить меня роте. Какие-то срочные дела мешали этому. Я тоже сожалел, потому что хотелось, чтобы кто-нибудь из старших товарищей сказал людям несколько добрых слов обо мне. Пусть узнают разведчики, что командовать ими будет офицер, уже опытный в делах разведки.

Спустя десять минут я уже был в роте и приказал старшине построить личный состав. Разведчики проходили мимо меня, с откровенным любопытством заглядывая в лицо. Некоторые при этом как-то загадочно улыбались. А у меня не проходила тревога...

На небольшой поляне вблизи от штаба дивизии старшина строил личный состав. Собиралась рота, как мне показалось, долго и вяло. Я терпеливо ждал, сдерживая в себе злость, думая о том, что не сладко мне здесь придется, дисциплина явно ослаблена.

Наконец старшина доложил, что рота построена. На мое приветствие разведчики ответили недружным хором, в некоторых голосах я даже разочарование уловил. Видимо, слишком молодым показался им новый командир. Я и в самом деле был моложе большинства своих подчиненных. Может быть, поэтому смотрели они на меня кто с иронией, а кто и с недоверием.

Прошелся перед строем. Разговоры в шеренгах притихли. Тревожно скрипел снег под сапогами, мешая собраться с мыслями. С чего же начать? Рассказать о себе, где воевал и как, о наградах? Снова пожалел о том, что никто меня не представляет на новой должности, подосадовал, что зима сейчас, не расстегнешься, награды напоказ не выставишь. Увидала бы рота мои боевые ордена и медали — и не надо много слов, все и так ясно...

Но о себе я не стал рассказывать. Понял: думать и говорить надо о деле.

— Я ваш новый командир, — начал как можно тверже, стараясь не выдавать волнения. — Через несколько дней проведем поиск. Завтра выберем объект, назначу тех, кто будет выполнять задачу.

После построения ко мне подошел сержант Н. Воробьев.

— Товарищ лейтенант, разрешите нам самим подобрать кандидатов на участие в поиске. А вы потом окончательно решите, кого брать в разведку.

Посоветовавшись с парторгом роты рядовым Михаилом Федоровичем Сурминым, я согласился. Кое-что уточнил: группу захвата надо подобрать сразу, чтобы завтра же приступила к наблюдению за объектом, остальных назначу позднее, когда определим оптимальное число участников поиска. Их количество будет зависеть от обстановки вокруг объекта, от того, как он охраняется, от характера заграждений, которые, возможно, придется преодолевать.

В первый день своего пребывания на новой должности я успел многое: принял роту, познакомился с командирами, еще раз встретился с начальником разведки дивизии, уяснил задачу на поиск. Нам предстояло добыть «языка», уточнить, какие вражеские части занимают и удерживают оборону в полосе предстоящего наступления дивизии, и, главное, выяснить, не появились ли новые части. На подготовку к поиску отводилось трое суток.

Утром перед строем роты я объявил состав подгруппы захвата. Включил в нее себя, сержанта Воробьева и рядового Салтыкова. В подгруппы разграждения и прикрытия назначил по пять разведчиков.

Желающих принять участие в поиске было хоть отбавляй. Многие подходили ко мне с просьбой взять в разведку, высказывали предложения и советы. Это меня радовало.

Подготовка к поиску шла полным ходом. Объектом для наблюдения наметили блиндаж боевого охранения немцев, находившийся приблизительно в полутора километрах от нашего переднего края. Он давно уже был на примете у разведчиков и постоянных наблюдателей, назначаемых в подразделениях.

Прежде всего мы тщательно изучили обстановку на участке избранного объекта. Ради этого пришлось пройти по всей первой траншее 48-го полка, побеседовать с солдатами и сержантами. Нас интересовало буквально все: кто и что видел на переднем крае противника? как ведет он себя в разное время суток? где и какие находятся огневые точки? есть ли минные поля, другие заграждения?

За объектом нападения и прилегающей к нему местностью наблюдали круглосуточно. Основными наблюдателями по неписаному закону были те, кто входил в подгруппу захвата. Местом для своего НП облюбовали подбитый танк, находившийся на нейтральной полосе. Оттуда до блиндажа было метров 500, а до первой немецкой траншеи — немногим более километра.

Сначала я назначил подгруппу захвата в составе трех человек. Результаты наблюдения в первые сутки подсказали, что ее надо увеличить, и я добавил еще трех разведчиков. Дело в том, что в блиндаже на ночь собиралось около пятнадцати гитлеровцев. Примерно часам к двум ночи двое оставались дежурить возле блиндажа, причем один из них готовил топливо для печи, а второй относил дрова в блиндаж. Это время мы взяли исходным для расчета своих действий в поиске.

Пришлось внести и другие изменения. Раньше я намечал одну подгруппу прикрытия в количестве четырех разведчиков. Обстановка потребовала создания двух таких подгрупп по пять человек в каждой, потому что справа в нескольких сотнях метров от объекта нападения и немного ближе к первой немецкой траншее обнаружился еще один блиндаж. Слева, приблизительно на таком же расстоянии, была замечена землянка. Блиндаж опоясан траншеей, от нее к переднему краю шел ход сообщения. Стало быть, во время действий подгруппу захвата следовало прикрывать с двух сторон, причем силами более значительными.

Назначил я и подгруппу разграждения, в составе четырех человек. Это было необходимо, потому что метрах в ста от позиции боевого охранения врага тянулось двухрядное проволочное заграждение, за которым могли быть и мины.

Таким образом, определился наиболее оптимальный количественный состав группы поиска — девятнадцать человек.

Я давно взял себе за правило: не сразу определять, сколько разведчиков пойдет в поиск, а исходить прежде всего из необходимости, учитывая характер объекта, его охрану и оборону, местность и все другие условия выполнения задачи.

Постепенно сложился план действий. В его предварительном обсуждении участвовали все разведчики, даже те, кто не входил в состав поисковой группы. Обсуждение принесло большую пользу. Не обошлось без яростного спора, зато были высказаны интересные предложения, и мне удалось выявить наиболее активных и смекалистых разведчиков.

Следующий этап — тренировочные занятия на местности, сходной с районом разведки. Учились днем и ночью, привлекали и командиров поддерживающих средств.

На занятиях присутствовал майор Чередник. Сначала мы отрабатывали лишь один вариант действий у намеченного объекта. Это ему не понравилось. Он заставил подумать, как поведут себя фашисты, если обнаружат нас на близких подступах к блиндажу или у заграждения.

— Сколько им потребуется времени, чтобы покинуть блиндаж, занять свои места в траншее? — спросил майор. — Надо отработать этот вариант: одни действуют за «противника» — покидают укрытие и занимают оборону, а подгруппа захвата в этот момент осуществляет рывок к блиндажу. Сколько времени затратят те и другие? И еще. Как вы собираетесь отходить? Кратчайшим путем? Теми же проходами в заграждении? — Майор сделал паузу, ожидая ответа.

— Так точно, — сказал я.

— Вот и накроют вас минометным огнем. Не лучше ли будет отойти левее или правее заграждения?

Подумали. В результате появились еще три варианта. Отрабатывали их до седьмого пота. Только после соответствующей корректировки план поиска был утвержден. Конечно, это не значит, что план писался от руки или печатался на машинке и на нем ставилась соответствующая резолюция. План был устный, усвоенный каждым через практические тренировки. Каждый разведчик твердо знал, что должен делать.

Подготовкой к поиску интересовался не только майор Чередник. Вызвал меня к себе и начальник штаба дивизии подполковник П. Ф. Хамов. Он вник буквально во все детали предстоящего поиска, дал несколько советов, предостерег от ошибок.

Разговаривать с ним было приятно. Петра Филипповича отличала высокая культура в общении с людьми, он никогда не повышал голоса на подчиненных, что бы ни случилось, какой бы сложной ни была обстановка. Обязательность, безукоризненная исполнительность и самоотверженность в работе — вот что он более всего уважал в людях, и сам был достойным примером.

Не обошел меня вниманием и начальник оперативного отделения дивизии майор Василий Иванович Петров. Как-то случайно в штабе я попался ему на глаза. Отдал честь, уступая дорогу, невольно остановился перед ним, стройным и подтянутым.

— А, Зайцев, здравствуй! Ну, как дела в твоей роте? Мне Чередник о тебе говорил, а теперь сам расскажи. Когда «языка» приведешь?

Разговор пошел непринужденный. Сначала Василий Иванович подробно расспросил о подготовке к поиску. Потом я поведал ему о своей довоенной жизни, об участии в боях под Москвой и на Курской дуге. И хотя рассказывал слишком подробно, он слушал внимательно, не перебивал.

В заключение Василий Иванович сказал:

— Я знаю, ты парень рисковый, поэтому запомни: храбрость не должна быть безрассудной. В разведке не зарывайся, а то и людей, и себя погубишь.

Вставая, спросил:

— Когда в поиск?

— Завтра.

— Ни пуха ни пера. — И крепко пожал мне руку.

Тогда я не знал, да и не мог знать, какую огромную роль сыграет в моей судьбе Василий Иванович Петров...

* * *

В ночь на 7 декабря 1943 года поисковая группа вышла на участок 48-го полка. Разведчики — словно белые призраки: натянули поверх одежды маскхалаты, автоматы обмотали бинтами. На фоне снега даже с близкого расстояния разведчики стали почти неразличимы. Мороз крепчал, руки прилипали к металлу.

В час ночи выдвинулись из первой траншеи к подбитому танку. Прислушались, понаблюдали за блиндажом, за тем, что делалось вокруг него на переднем крае противника. Прошло полчаса. Приказал группе:

— Вперед!

Томительно потянулось время. Но вот наконец саперы возвратились, доложили о готовности проходов. Туда направились подгруппы прикрытия, заняли свои позиции справа и слева. Затем под проволокой проползли мы — подгруппа захвата. По-пластунски подкрались к блиндажу. Когда до него осталось метров 100, остановились. Ровно в два часа услышали стук топора. Как всегда, один из дежурных автоматчиков колол дрова, а другой собирался их относить.

Воспользовавшись шумом, подползли вплотную к траншее, опоясывавшей блиндаж. Подал знак Ясыреву — он осторожно опустился в траншею, чтобы, как только один из автоматчиков уйдет с дровами, взять второго. Но увы... Когда один из гитлеровцев с охапкой дров скрылся в блиндаже, другой оставил топор, распрямился и стал настороженно оглядываться по сторонам. Нам и ему, наверное, отчетливо было слышно, как предательски скрипел снег под ногами Ясырева, крадущегося по траншее. .. Фашист пока стоял к нему спиной, но мы, не сговариваясь, на всякий случай взяли его на мушку. А меня грызла досада оттого, что отработанный нами на тренировке первый вариант мог вот-вот лопнуть как мыльный пузырь.

Фашист резко повернулся в сторону Ясырева, но дать очередь не успел — в то же мгновение мы скосили его сразу из трех автоматов. Иван Колесников бросился к входу в блиндаж. Я в два прыжка оказался на его крыше. Слышал, как подо мной, в блиндаже, надрываясь, кричал радист: «Рус! Рус!» Одной рукой я сломал антенну, другой опустил в трубу гранату.

Едва успел отскочить в сторону, как внутри глухо ухнул взрыв, из трубы вырвался сноп искр. В ту же секунду Колесников открыл дверь в блиндаж, но один из недобитых гитлеровцев дал по нему очередь из автомата. К счастью, мимо.

Слишком много собралось в блиндаже фашистов — одной гранаты оказалось мало, и. Колесников, падая, бросил в черный проем двери вторую, а подоспевший Ясырев — третью, явно уже лишнюю. Почти одновременно прогремело два взрыва. Сквозь звон в ушах я услышал стоны и нарастающий «лай» немецких команд в глубине обороны.

Ясырев и Кузнецов в блиндаже, в дыму и угарном чаде, быстро забирали документы, вытаскивали раненых, но ни один из них в качестве «языка» не годился... С последней надеждой Ясырев тряхнул унтер-офицера. Тот пришел в себя, что-то крикнул, хватаясь за автомат. Его тут же обезоружили, перевязали и уложили на носилки.

Я приказал взять радиостанцию и отходить. Забрал вражеские пулеметы, полагая, что они еще понадобятся. И действительно, к нам уже приближалась черная цепь гитлеровцев. Они пока не стреляли, двигаясь молча, как в психической атаке. «Не меньше роты», — отметил я.

При вспышках осветительных ракет фигуры фашистов казались высокими и прыгающими. Взял один из трофейных пулеметов, кто-то подхватил второй.

— Подпустить ближе, без команды огонь не открывать.

Цепь приближалась. Вот до нее осталось метров 150, не более. Скрипел снег под сапогами гитлеровцев... «Пора!..» Заработали сразу два пулемета.

С обеих сторон — шквальный огонь. Но мы оказались в более выгодном положении, в траншее, враг же — перед нами как на ладони. Мы буквально косили фашистов из их же пулеметов и автоматов. Они не выдержали, повернули назад. Расстреляв остатки патронов, я выбрался из траншеи и подал команду:

— Всем отходить! Быстро!

Мы возвращались так, как советовал нам майор Чередник, — правее заграждений. Когда они остались позади, я дал красную ракету — сигнал открытия огня артиллеристам и минометчикам. Немцы ответили интенсивным обстрелом участка, где стоял подбитый танк. Но мы уже были вне обстрела. Когда огонь затих, бросками преодолели нейтралку. Еще раз осмотрел группу — все были целы и невредимы, хотя сами уничтожили, наверное, около сотни фашистов, захватили документы, трофеи.

Одно тревожило: выжил бы пленный.

* * *

Ранним утром, отправив пленного в медсанбат, я доложил майору Череднику о результатах поиска, вручил добытые документы и трофеи. Во второй половине дня он прибыл в роту для подведения итогов. Поздравил с успехом, выразил удовлетворение, что вернулись без потерь. Похвалил за то, что задачу выполнили полностью. Показания пленного, а также захваченные документы подтвердили, что в полосе действий нашей дивизии обороняются прежние немецкие части.

Вместе с тем майор Чередник поругал нас за недостаточную выдержку и расчетливость, за то, что переусердствовали с гранатами.

— В такой обстановке могли бы взять двух-трех пленных, причем живыми-здоровыми, — сказал он с упреком.

Уходя, майор приказал мне вечером зайти к нему в штаб дивизии.

Когда я в назначенное время прибыл по вызову, вместе с Чередником в небольшой комнатке сельской хаты находился и майор Петров.

— Ну что, лейтенант? — встретил меня вопросом Василий Иванович. — Первый блин получился не комом — это уже хорошо! И своим подчиненным ты понравился: начальнику разведки доложили, что такой командир, отважный и решительный, как Зайцев, им подходит... Так что держи теперь марку!

— Начало хорошее, — прибавил Чередник, — но это только начало. Впереди очень много работы. Вот вы нам и доложите, товарищ лейтенант, свои планы: какие поиски намечаете провести, где и когда, с какой целью? Я растерялся — никакого такого плана у меня и в помине не было...

— А вы теперь должны мыслить в масштабах дивизии! — сказал Василий Иванович.

— Совершенно верно! — оживленно подхватил мысль Чередник. — Поэтому и разведку необходимо вести соответственно тем задачам, которые перед дивизией поставлены. Мы собираемся наступать — ты это знаешь...

— И должны знать все о противнике в полосе наступления нашей дивизии, — мягко продолжил Петров.

— Мы должны знать, — снова подключился к разговору Чередник, — не только то, что делается на переднем крае противника, но и чем он занимается в глубине своего расположения. Если пойдем в наступление, как он будет обороняться? Чем? Какими силами? Какими резервами? Имеет ли он промежуточные оборонительные рубежи? Вопросов много. Поэтому надо, чтобы разведгруппы, чередуясь, постоянно находились в ближайшем тылу врага. Под неусыпным наблюдением держите штабы противника, пункты управления, дороги. Ну и здесь, на переднем крае, тоже — непрерывное наблюдение, поиски, засады, налеты, всевозможные способы разведки.

Тот разговор запомнился мне надолго. Безусловно, был он весьма полезным и поучительным. Я получил задачу: разработать на очередную неделю план ведения разведки в полосе действий дивизии и в тактической глубине противника. Прежде чем это сделать, я посоветовался в роте с офицерами и сержантами, наиболее опытными разведчиками. К поискам в ближайшем вражеском тылу стали готовить сразу три разведгруппы с таким расчетом, чтобы выслать их на задания поочередно, с разных участков. Один поиск решили провести на переднем крае противника.

Припоминая удачные поиски, я убеждаюсь, что успех каждого из них в решающей мере зависел от тщательной подготовки, от того, насколько правильно был выбран объект для нападения, насколько точно изучены режим его охраны, весь видимый участок обороны или наступления, окружающая местность. Очень важно было изучить наиболее скрытые и безопасные пути выдвижения к объекту и отхода, организовать взаимодействие с командирами средств огневой поддержки и прикрытия, учесть буквально все: и морально-психологическое состояние противника, и опытность разведчиков, время года и суток и конечно же погоду. Большим подспорьем были тренировки на местности, сходной с той, где предстояло выполнить задачу. Здесь корректировался и шлифовался план поиска, отрабатывалось взаимодействие между подгруппами.

К сожалению, боевая обстановка не всегда позволяла тщательно подготовить каждый поиск, не всякий раз удавалось провести тренировки накануне. В таких случаях от разведчиков требовалось высочайшее напряжение ума и воли, предельный риск, максимальное проявление отваги и мужества, смелости и находчивости, дерзости и смекалки. Большую роль играли стремительные и внезапные действия, применение неповторяемых, новых способов, неожиданных для противника.

Помнится, холодным декабрьским вечером вызвал меня только что вступивший в должность новый командир дивизии полковник Коротков.

— Лейтенант Зайцев, какое сегодня число?

Я ответил, недоумевая, к чему клонит полковник.

— А времени сколько?

— Двадцать два часа.

— Так вот, лейтенант... — Комдив остановился возле меня, пристально глядя в глаза. — В двадцать четыре часа чтобы здесь у меня был «язык», ясно?

— Ясно, — ответил автоматически, еще не осознав, какая трудная задача ставится передо мной.

— Мне говорили, что вы настоящий разведчик, — продолжал комдив. — Докажите, что это так, порадуйте нас ценным «языком». А мы штаб армии убедим, что имеем отличную разведку.

— Есть! — ответил я.

— Ну вот и хорошо. Желаю успеха.

— Разрешите идти?

Комдив кивнул, а я опрометью выскочил из дома, ведь дорога была каждая минута. Возвращаясь в роту, лихорадочно соображал, как и где добыть «языка», каким способом?

Построил личный состав, объявил полученную от комдива задачу, затем сказал:

— Беру с собой семерых добровольцев. Кто пойдет, выйти из строя.

Все разведчики одновременно сделали шаг вперед.

— Спасибо, ребята! Не сомневался, что так и будет.

Обвел взглядом роту, раздумывая, кого же взять. Я еще не всех хорошо знал и не видел некоторых в настоящем деле. Но вот ко мне подошел командир конного полуэскадрона старший лейтенант Иван Волобуев и твердо сказал:

— Я пойду.

— Хорошо. Подбирай на свое усмотрение еще шестерых. На сборы — десять минут. С собой автоматы, ножи, побольше гранат, веревки.

Через десять минут мы уже скакали на передовую к позициям 343-го полка. Там, на участке девятой роты, затихал огневой бой.

Конников во главе с Волобуевым я оставил на окраине хутора, вблизи позиции девятой роты. Сказал им:

— Ждите меня здесь, пока выясню обстановку.

Погода вдруг резко ухудшилась: усилившийся ветер обжигал лицо морозом, хлестал по глазам снегом.

С ротным я уже был знаком. Он охотно ответил на мои вопросы.

— Вот уже часа три-четыре, как немцы притихли — ни звука. Даже наобум не стреляют. Не затевают ли чего-нибудь?

— Может, и затевают, — ответил я. — Сейчас узнаем, но без твоей помощи не обойтись. Прошу тебя, наблюдай всей ротой за передним краем немцев, пока мы не вернемся. По сигналу красной ракеты стреляйте из всего, что есть в роте.

— А как же вы? Ведь и в вас ненароком угодить можем.

— А мы как-нибудь, — пытаюсь шутить, — авось свои пули в нас не попадут.

Ударило в лица снежным зарядом, залепило глаза. Завыла, забесновалась вьюга.

— Ни черта не видно, — сказал мне ротный почти в ухо. — Ракету твою ветром унесет, ее и не заметишь.

— Все равно наблюдайте. Вьюга может внезапно стихнуть.

— Вряд ли...

Я поспешил к разведчикам, чтобы успеть использовать подходящую погоду. В сплошной снежной круговерти узнал фигуру Ясырева, спешащего мне навстречу.

— Где остальные?

— Там, — махнул он рукой в сторону крайнего хуторского дома.

— Быстрее по коням!

— Не надо, товарищ лейтенант... — говорит он как-то загадочно. Вид у него торжественный и вместе с тем виноватый.

— Что случилось?

— Порядок, товарищ лейтенант, взяли...

— Кого взяли? — Я приближаюсь к нему почти вплотную, заметив, как тает снег на его разгоряченном лице и стекает ручейками. Впечатление было такое, будто он плакал от радости. — Что же произошло?

А он мне на ухо громко и торжествующе, стараясь перекричать неистовый ветер:

— Товарищ лейтенант! Пленный уже есть!

Я не поверил услышанному:

— Как есть? Откуда? Сам пришел или заблудился?

— Потом расскажем. Идемте, посмотрите.

В самом деле, за домом в кругу разведчиков заботливо и бережно прикрытый двумя плащ-палатками, согнувшись, стоял немец.

— Откуда? — спросил разведчиков. — С неба, что ли, со снегом свалился?

— Товарищ лейтенант, — ответил за всех Ясырев, — пока вы ходили, выясняли обстановку, мы на конях галопом к немцам. Ну вот и... — Он выразительно показал кивком на пленного.

Буря чувств пронеслась в моей душе: «Как же так, без меня, без моей команды? Самовольно! А если бы... если бы все иначе?» Разведчики насторожились, но радость свою им сдержать было трудно, так и вспыхивали счастливые улыбки. И таял во мне гнев, как лед под весенним солнышком. «Так ведь все хорошо кончилось, — успокаивал сам себя, — задача выполнена! И вообще риск оправдался, а коль так, за что ругать разведчиков?»

— Ладно. Поехали в штаб дивизии. Потом разберемся, — сказал примирительно.

По пути на КП дивизии разведчики рассказали, как все было.

Когда вьюга усилилась, Ясырев забеспокоился:

— Долго лейтенант обстановку выясняет... Интересно, как он собирается «языка» брать? Сейчас бы в самый раз, за пять метров ни зги не видать. На коней — и вперед!

Ясырев ходил вокруг лошадей туда-сюда, хлопал руками, стучал сапогом о сапог, стараясь согреться. Затем к Волобуеву обратился:

— Товарищ старший лейтенант, давайте налетим на них, пока вьюга злобствует.

Тот решился:

— Слушай приказ. Я и Ясырев в подгруппе захвата. Колесников и Волков, Гудов и Кузнецов — на флангах. Щербина — следом за нами...

Подгоняемые ветром, конники стремительно поскакали к позициям немцев. Через 3–4 минуты пронеслись над вражеской траншеей, никого в ней не заметив. Быстро развернулись и тихим шагом пошли обратно, всматриваясь в снежную круговерть. Лишь метров с восьми Ясырев заметил темный силуэт на бруствере. Пришпорил коня и на ходу, низко наклонившись влево, схватил фрица за ворот, бросил поперек седла, крикнул:

— Есть! Уходим!

Галопом вернулись разведчики к хутору.

Поисковый налет длился всего-навсего около десяти минут. На участке, где действовали разведчики, не прозвучал ни один выстрел.

В штаб дивизии мы прибыли ровно в назначенное время. В хате вместе с комдивом находились Хамов, Петров, Чередник, а также начальник инженерной службы майор Эшенбах. Как же удивились они, когда мы, облепленные снегом, ввели немецкого офицера. Нетерпеливо стали расспрашивать, как удалось в такое короткое время взять «языка». Командир дивизии отказывался верить:

— Признайся, Зайцев, ведь наверняка раньше его поймали и приберегли на всякий случай?

Мне, наверное, раз десять пришлось повторить:

— Никак нет, товарищ полковник!

Вскоре прибыл переводчик лейтенант Изар Городинский. Адъютант комдива поставил перед пленным миску горячей, ароматно пахнущей гречневой каши и полстакана водки. Городинский весьма вежливо пригласил немца отужинать. Тот громко сглотнул слюну, но к пище не притронулся.

Переводчик повторил приглашение.

— Прежде чем убить меня, — сказал пленный дрожащим голосом, — разрешите написать письмо матери. Мне известно, что русские разрешают перед казнью писать родным письма.

Городинский перевел его просьбу.

— Во-первых, — сказал комдив, — разъясни ему, что мы пленных не убиваем. Во-вторых, каким образом можно передать матери письмо? Где находится его мать?

— В Берлине, — ответил немец.

— Далековато, — заметил комдив.

— А что, — нашелся Чередник, — пусть ответит на все наши вопросы и пишет письмо своей матери. Дойдем до Берлина, доставим его письмо, если, конечно, сохранится улица, дом и будет жива мать.

После подробных разъяснений переводчика о том, как мы относимся к пленным, немец успокоился, с удовольствием съел гречневую кашу, весьма учтиво поблагодарил за ужин и попросил разрешения закурить. Жадно затягивался, наслаждаясь дымом и о чем-то напряженно думая, затем, погасив окурок, решительно поднялся и сказал:

— Я готов отвечать на все ваши вопросы.

Оказалось, этот лейтенант в 23 часа должен был с разведгруппой выйти в поиск на наш передний край, чтобы взять в плен русского. Его группа уже прибыла на исходное положение и ждала команды на выход. А мы опередили!

— О эта дьявольская русская зима! — сокрушался немец. — Это она заставила меня опуститься ниже бруствера, натянуть на голову капюшон и не позволила подняться, чтобы посмотреть в сторону русских позиций... Потом я, наверное, задумался... вспомнил дом, мать... И вдруг все исчезло, темно стало. Кто-то рванул за воротник — показалось, что сам черт тянет меня через трубу куда-то в небо...

Немец рассказывал вполне серьезно, с печалью, будто оправдывался перед собой.

Он поведал не только о своем состоянии в момент пленения, а сообщил и ценные данные о планах и намерениях своего командования.

Когда пленного увели, комдив подошел ко мне:

— Ну вот, теперь и я буду считать тебя настоящим разведчиком.

— В моей роте, товарищ полковник, все — настоящие разведчики! — ответил я с гордостью.

* * *

Когда принял роту разведки, она была укомплектована почти полностью, недоставало лишь 2–3 человек, в том числе фельдшера. Поначалу меня это особенно не беспокоило, в первую очередь я занялся заменой некоторых бойцов и младших командиров, которые своими качествами не в полной мере соответствовали высоким требованиям, предъявляемым к разведчикам. Но вот начались регулярные поиски, и сразу почувствовалась необходимость иметь свою медицину. По моей просьбе из медсанбата в роту был временно прикомандирован фельдшер Степан Степанович Щербина, месяц назад призванный в армию из села Долина. В роте он быстро прижился да так и остался до конца войны. Тоже ходил в разведку, проявил себя хорошим специалистом, храбрым и мужественным человеком.

Забегая вперед, скажу, что Степан Щербина с честью выполнил свой долг, вернулся с фронта с боевыми наградами. После войны работал фельдшером в Долине. Там проживает и сейчас.

Когда позволяла обстановка, я отпускал Степана к семье. Иногда захаживал к нему в гости. Аня, жена Степана, симпатичная украинка с нежным певучим голосом, была очень радушной, гостеприимной хозяйкой. Казалось, из ничего могла приготовить необыкновенно вкусные блюда.

Однажды, прощаясь с нами, робко попросила мужа:

— Степа, познакомь своего начальника с Галей. Ой, така дивчина! Така дивчина!

— Ну что ж, — говорю, — коль такая лестная рекомендация, зайдем, познакомимся с этой прелестной Галей...

По пути заглянул в санроту 48-го полка, чтобы проведать лечившихся там бывших моих подчиненных — автоматчиков. Санрота занимала только часть школьного здания. В другой расположилась... церковь. Потом мне рассказали, как начальник медслужбы 48-го полка капитан Шлома пытался вытеснить батюшку, чтобы занять санротой все здание, но тот оказался несговорчивым. Более того, пожаловался начальнику политотдела. А тот еще и отчитал медика за нетактичность, напомнил, что в нашей стране принято уважать людей верующих и бороться с религией убеждением, а не грубостью. Прихожане-то в церкви молились за нашу победу над проклятым Гитлером, за скорейшее выздоровление раненых... А те посмеивались: дескать, лечимся не только лекарствами, лаской и милосердием медиков, но и молитвами, оттого и выздоравливаем в два раза быстрее.

Проведать своих бывших однополчан мне тогда так и не довелось — на деревянном крылечке школы появилась Людмила Ивановна Безродная, строгая, неприступная, и не позволила перешагнуть порог санитарной роты. Я не стал настаивать, опасаясь, что она вспомнит о моем аппендиците. Ведь тогда, на букринском плацдарме, строго-настрого наказывала мне при первой же возможности обратиться к медикам, чтобы сделали операцию. Но, кажется, на этот раз Людмила Ивановна меня не узнала. Я пригляделся к ней и про себя отметил, что после боев на Днепре она намного посвежела и стала еще обаятельнее и женственнее. А строгость у нее была явно напускной, для виду. На самом деле Людмила Ивановна — беспредельно добрый человек.

Так и не попав в санроту, мы пошли вдоль села и очень скоро оказались на той самой улице, по которой рота автоматчиков ворвалась в село, освобождая его от гитлеровцев.

— Степан, — спросил я взволнованно, — Галя во-он в том доме живет, верно? — и показал на хату с покосившейся соломенной крышей.

— Верно, — удивленно ответил Щербина. — А вы откуда знаете?

— Так ей же лет четырнадцать, Степан!.. Ты что, шутишь со мной? — сказал я возмущенно.

Щербина даже отступил от меня на шаг.

— Да вы что, товарищ лейтенант! Это она при немцах такой казалась, чтобы в Германию не забрали. А ей уже почти девятнадцать! Правда, я вас не обманываю! Она еще до войны фельдшерско-акушерскую школу вместе со мной закончила.

В нерешительности я постоял еще немного, потом махнул рукой:

— Хорошо... Интересно будет повидать ее еще раз. Ведь она первая из освобожденных нами в этом село...

Галя, увидев нас, растерялась, всплеснула руками:

— Ой, яки гости до нас! Ой, дядя Степан, вас нэ опизнаты! Вам вийськова форма дужэ пидходыть! Вы в ний такый гарный...

Щербина, смущенный ее комплиментами, поторопился представить меня:

— Галя, познакомься — это лейтенант Зайцев.

Галя торопливо вытерла руки о фуфайку, стрельнув на меня голубыми глазами, и решительно вложила свою маленькую теплую ладошку в мою большую заскорузлую фронтовую ладонь.

— А мы уже знакомы! — сказала вдруг на чистейшем русском языке.

— Да, знакомы, — повторил я как-то машинально, не в силах отвести от нее своего взгляда. Теперь передо мной была не чумазая малышка, а совсем взрослая, удивительно красивая девушка. Что-то горячее обожгло меня изнутри, кровь прихлынула к лицу, и мне почему-то стало жарко. И никак не хотелось отпускать ее нежную маленькую ладошку. — Да, знакомы, — повторил я еще раз, с трудом справляясь с охватившим меня смущением. — Пули свистят, гранаты рвутся, а она как из-под земли перед нами выросла. Откуда появилась, даже не заметили.

— А я из ямы вылезла... — Галя повела нас в огород и показала ту самую яму, в которой пряталась со своими маленькими братьями целых полгода, с тех пор как отца угнали в Германию.

Потом мы зашли в хату. А в хате, как говорится, хоть шаром покати — и холодно и голодно. На едва теплой печи сидели Галины братья — мал мала меньше — и кутались в какие-то лохмотья. Один из них, кажется младшенький, тоненьким, жалобным голосочком пропищал:

— А у вас хлибця нэмае?

Галя зарделась от стыда, всплеснула руками:

— Та хиба ж так можна — просыты... Та як же тоби нэ соромно! — Она, когда волновалась и возмущалась, переходила на украинский.

А нам всем, особенно мне, стало вдруг так неудобно — хоть сквозь землю провались. Мы торопливо зашарили по карманам, насобирали горсть сухарей, кусочек сахара. Я не мог видеть и слышать, как с жадностью, причмокивая от удовольствия, грызли ребятишки сухари. Щемящее чувство вины и стыда вдруг захлестнуло мою душу. Мне казалось, что это я виноват во всем: и в том, что эти дети остались сиротами, и в том, что этой замечательной девушке, достойной самой красивой жизни, довелось вместе с малыми братьями прятаться от фашистов в сырой, холодной яме. И в том, что им сейчас нечего есть и не во что одеться...

Пытался успокоить себя: у Гали и ее братьев хотя бы крыша над головой есть — хата цела, не сгорела. А у других... Но разве от этого может быть легче? Сколько еще наших советских людей стонут и страдают под фашистским игом! А мы топчемся здесь, вокруг села Долина, медлим почему-то, не наступаем. Даже вот нашли время с девушкой познакомиться. А ей-то до того ли? Я рассердился тогда на Щербину и на его жену за то, что толкнули меня на это нелепое знакомство.

— Ну все! — бросил резко. — У нас мало времени, пойдемте. Прощайте, — сказал Гале, боясь на нее взглянуть, и первым вышел из хаты.

После войны Галя мне рассказала, что проплакала тогда всю ночь от обиды на своих братишек, что так подвели ее. И еще от безысходности: на завтра не было для них ни крошки... И вдруг ранним утром, как в сказке, у порога хаты своей обнаружила полмешка картошки, полбуханки хлеба, банку консервов. Догадалась, конечно, кто прислал. Корила потом ребятишек и снова плакала от чувства благодарности — ведь с таким запасом продуктов можно было продержаться не одну неделю...

Работы в роте было немало, чуть ли не каждый день уходили в поиск две-три разведгруппы, но Галю и ее маленьких братьев мы не забывали. И я, и Щербина, и старшина Белых, и другие разведчики помогали им чем могли. В последнюю неделю декабря, чувствуя, что дивизия вот-вот пойдет в наступление, мы зашли к Гале попрощаться. Она расстроилась, благодарила нас за все доброе, желала счастья и скорой победы. И все время прятала свои красивые, голубые, в половодье слез глаза...

Попросила адрес.

— Алеша, я буду тебе писать, ладно? А ты отвечай, хотя бы иногда, если будет возможность.

— Хорошо, Галя... — пообещал я.

Уже на пороге я сказал ей как можно бодрее:

— Запомни, Галя, такие, как мы, не погибают, такие возвращаются!

— Запомню, — прошептала она.

Уходя, я еще долго чувствовал на себе ее взгляд...

Глава седьмая. Окружение в окружении

24 декабря 1-й Украинский фронт приступил к осуществлению Житомирско-Бердпчевской операции, цель которой, как известно, состояла в том, чтобы разгромить противостоящую вражескую группировку, выйти к реке Южный Буг и сорвать попытки противника вновь захватить Киев.

Участвуя в этой операции, 38-я стрелковая дивизия перешла в наступление 27 декабря 1943 года. Двое суток прогрызала вражескую оборону. Сопротивление было ожесточенным, поэтому удалось овладеть только первой траншеей. Полки несли большие потери.

30 декабря, передав занятый рубеж другому соединению, дивизия наступала на Вильшанку, Новоселище.

В канун нового 1944 года отличился 1-й стрелковый батальон 48-го полка, которым командовал старший лейтенант А. Кошелев. Ночью он неожиданно ворвался в село Петривка, и гитлеровцы едва унесли ноги, оставив богатейшие трофеи.

1 января после огневого налета «катюш» батальон А. Кошелева продолжал стремительно наступать. Дрогнула и сломалась оборона противника во всей полосе наступления дивизии. Началось преследование.

В те дни у меня была особенно горячая пора: начальник штаба дивизии подполковник П. Ф. Хамов, начальник оперативного отделения майор В. И. Петров, начальник разведки майор М. Ф. Чередник ежечасно требовали разведданных о противнике. В каком направлении отходят его главные силы? На каком рубеже собирается нас остановить? Какие подтягивает резервы? Чтобы ответить на эти нелегкие вопросы, каждые сутки несколько разведгрупп отправлялись во вражеский тыл.

12 января утром я доложил командованию о том, что противник закрепляется на рубеже Хлипновка, Смельчинцы. В Лысянке сосредоточилось 15 танков и батальон пехоты. В Погибляке — много пехоты и танков, в Боярке пехота производит окопные работы.

— Вот что, Зайцев, — сказал майор В. И. Петров. — Копни тылы немцев поглубже. Не готовят ли они нам какой-нибудь «сюрприз»?

— Да, это нам очень важно знать, — подтвердил П. Ф. Хамов.

— Тогда разрешите сейчас отправить три разведгруппы и самому пойти в поиск? — обратился я к начальнику штаба.

Хамов, подумав, согласился.

— Завтра к утру постараемся быть здесь, — пообещал я.

— Завтра утром нас здесь уже не будет, — сказал майор В. И. Петров. — Сегодня ночью дивизия выступит в направлении Виноград, Толстые Роги. Завтра к 20 часам мы должны занять исходное положение в районе села Босовка. 14 января — снова в наступление. Звенигородка — вот наша цель.

Я взглянул на карту, прикинул расстояние: от Босовки до Звенигородки всего лишь 26 километров...

Через час три конных разведгруппы вышли на задание. Одну из них возглавил я сам. Сравнительно легко удалось пробраться через немецкие боевые порядки. Дальше продолжили движение на максимальной скорости. Миновали Лысянку. А вечером километрах в десяти севернее этого районного села, в небольшом лесочке обнаружили до батальона вражеских танков. Невдалеке еще лес — там тоже два батальона. Даже укрыться нам негде было. Хорошо, что сумерки уже плотно окутали землю.

С наступлением темноты танковые подразделения противника вышли из укрытий, вытянулись в колонны и двинулись параллельными маршрутами в направлении Бужанки.

Ранним утром 13 января мы разыскали штаб нашей дивизии в хуторе на подходе к Репкам. Я доложил Череднику о результатах разведки. Из добытых разведданных было видно, что противник готовится нанести мощный танковый контрудар...

— Вот вам и «сюрприз»... — мрачно сказал майор В. И. Петров, склонившись над картой.

— Да... — протянул озабоченно подполковник П. Ф. Хамов, — положение — хуже не придумаешь.

Действительно, дивизия в ходе наступления понесла большие потери, людей осталось 25–30 процентов штатного состава, боеприпасы и горючее на исходе, противотанковых средств крайне мало. Как назло, к тому времени не успел перевооружиться 134-й отдельный истребительно-противотанковый дивизион. В ноябре 45-мм пушки были переданы в стрелковые полки, а взамен их новые 76-мм ЗИС-3 еще не поступили. Остались в дивизионе 10 противотанковых ружей да стрелковое оружие.

В. И. Петров произвел какие-то расчеты по карте и сказал:

— Немецкие танковые колонны могут выйти в район Босовки утром четырнадцатого января. За сутки мы успеем кое-что сделать.

— Кое-что, конечно, — поддержал М. Ф. Чередник. — Но, по-моему, ситуация предельно ясна: своими силами такую танковую армаду не сдержать.

— Надо просить у командира корпуса противотанковый резерв, — согласился В. И. Петров.

К 20 часам 13 января 1944 года части дивизии, как и планировалось, сосредоточились в районе Босовки. А утром 14 января гитлеровцы нанесли контрудар и прорвались к околице села. Подполковник П. Ф. Хамов приказал начальнику инженерной службы майору Р. Р. Эшенбаху организовать прикрытие штаба дивизии. Мне на ходу бросил:

— Зайцев, со своими разведчиками — в распоряжение майора!

Как сейчас помню холодное снежное поле, простиравшееся от крайних хат села, и немецкие танки, неторопливо выползавшие из утренней морозной мглы, а за ними — густую цепь пехоты. И перед всей этой зловеще движущейся черной стеной, изрыгающей шквал огня, виднелись на снегу серые пятнышки. По мере приближения врага они медленно откатывались назад. Некоторые оставались на месте, словно растворяясь в снегу... То были бойцы одного из полков нашей дивизии. Мы бежали к ним на помощь. Четверо разведчиков держались кучкой возле меня. Совсем рядом — Володя Седых с автоматом на груди и бутылками с зажигательной смесью в руках.

— Приберег для особого случая, — сказал он, показывая их.

Впереди бежал рядовой Тюска, низкорослый, очень подвижный разведчик. Он маячил перед глазами, мешал мне наблюдать за противником.

— Возьми левее! — крикнул я ему, слова потонули в грохоте боя.

Я упал на снег, длинными очередями стал отсекать пехоту от танков. Цепь гитлеровцев сломалась. Кто-то из наших смельчаков там, впереди, бросился навстречу танку, нырнул в черную воронку и оттуда перебил его гусеницу гранатой. Танк повернулся бортом к нам, будто специально показывая жирно намалеванный крест. В ту же секунду где-то слева от нас хлопнула «сорокапятка» и влепила снаряд прямо в этот крест! Танк вспыхнул огромным огненным факелом. Вдохновленные этой картиной, мы снова рванулись вперед. Еще раз хлопнула «сорокапятка», и еще один танк, клюнув носом, остановился и зачадил. Из горящей машины выскакивали гитлеровцы и тут же мешками падали, скошенные нашими пулями.

Остальные танки замедлили свое движение, вражеская пехота залегла. И мы тоже залегли, ожидая выстрелов нашей «сорокапятки». Но пушка молчала. Гитлеровцы, наверное, раньше нас поняли, что с противотанковой пушкой что-то случилось, и резко прибавили скорость. Один из танков вырвался вперед и стремительно помчался прямо на нас. Седых, скрипнув зубами, прохрипел:

— Товарищ лейтенант, прикройте меня... — вскочил и бросился навстречу бронированной махине.

— Ты куда? Назад! — крикнул я, но было поздно.

Зайцем петляя по снегу, бросаясь то вправо, то влево, то вдруг замирая на месте, Седых чудом увертывался от пулеметных очередей. Я понял его замысел: скорее достичь «мертвой зоны» и поджечь машину. Я стрелял из пулемета короткими очередями, целясь в смотровые щели. Только так мог помочь отважному и дерзкому воину. Пули, высекая искры из брони, с визгом рикошетили. Но вот танковый пулемет на какое-то мгновение умолк — то ли я на него «повлиял», то ли стрелявший по какой-то причине замешкался, то ли что-то в оружии не ладилось, но этих считанных секунд разведчику хватило, чтобы стремительно сблизиться с танком, швырнуть на его лобовую броню бутылку с зажигательной смесью, потом забежать сбоку и другую бутылку разбить на моторной части.

— Ну молодец! — кричал я. — Какой же ты молодец!

Еще через минуту-две мы были уже возле подбитых танков и, укрывшись за ними, хлестали очередями по пехоте, не давая фашистам поднять головы.

Но вот умолк мой пулемет, превратившись сразу в ненужный металлолом, — кончились патроны. Эх, какая досада!

— Товарищ лейтенант! — крикнул Седых, показывая рукой вправо.

А там нам во фланг заходили вражеские танки. Сколько их? Три, четыре, шесть...

— Надо отходить, — сказал Седых, — передавят они нас здесь.

Да, против танков с голыми руками не пойдешь.

— Отходи, ребята! — скомандовал я.

Растянувшись жиденькой цепью, откатывались к селу.

Танки били по цепи из пулеметов и пушек, пехота — из автоматов. У крайней хаты к нам присоединился Ясырев. Вместе с Тюской он бежал последним, стреляя по гитлеровцам длинными очередями из пулемета.

Вдруг позади меня разорвался снаряд. Оглянулся — там, где только что был Тюска, дымилась небольшая воронка, а снег вокруг нее — в кроваво-красных пятнах... Почувствовал, как мурашки пробежали по спине, все поледенело внутри. Тем же разрывом был отброшен далеко в сторону Ясырев.

«Неужели убит?» Я поспешил к нему.

Гулко хлопали танковые выстрелы, вздрагивала земля. Следующий снаряд разорвался рядом со мной, ослепив ярким пламенем. Ощутил сильнейший удар и провалился в страшный огненный ад...

* * *

В тот же день на рассвете командир 1-го батальона 48-го стрелкового полка старший лейтенант Алексей Кошелев с группой солдат выдвинулся вперед на небольшую высотку. Там, в рощице, обнаружилось боевое охранение противника. Двух гитлеровцев стрелки взяли в плен, остальных перебили.

Невероятная картина открылась перед комбатом и его бойцами за высоткой, в широкой низине. В исходном положении для наступления двумя линиями стояли десятки вражеских танков, пехота, артиллерия. А за ними, километрах в трех, в предбоевых порядках двигался второй эшелон.

Кошелев немедленно доложил командиру дивизии обо всем увиденном (у комдива с батальонами была прямая связь).

— Продолжайте наблюдение. Будьте готовы к действиям, — сказал полковник.

— Есть, — ответил комбат.

Видимо, комдив все же надеялся, что придет корпусной противотанковый резерв...

Кошелев скрытно вывел свой батальон на высотку и приказал самым тщательным образом замаскироваться.

Алексей Кошелев был в полном смысле самородком. Он даже полковой школы не кончал. Его лучшей школой стали ожесточенные бои с гитлеровцами. Пять раз был ранен и трижды сильно контужен. Его ратные подвиги отмечены шестью боевыми орденами.

В армию Кошелев был призван в 1938 году, службу проходил в 48-м кавалерийском полку 6-й Чонгарской трижды орденоносной имени С. М. Буденного дивизии 6-го корпуса. Полком командовал И. А. Плиев, корпусом — А. И. Еременко.

В 1939 году красноармеец Кошелев участвовал в освободительном походе в Западную Белоруссию.

Трудолюбивый, крестьянский парень, он в службе отличался старанием, в боевой учебе — прилежностью, на учениях — сноровкой и находчивостью и скоро стал в полку лучшим из лучших. Однажды комкор Еременко собрал отличников боевой учебы и в заключение беседы спросил:

— Кто из вас желает отправиться на помощь штурмующим линию Маннергейма?

Желающими оказались все.

В начале 1940 года на Карельском перешейке Кошелев принял боевое крещение, получил первое ранение и первую государственную награду — медаль «За отвагу».

Свою довоенную службу он заканчивал в только что созданном Прибалтийском военном округе. Домой, в родной Георгиевск, вернулся поздней осенью 1940 года сержантом запаса.

Но недолго довелось ему заниматься мирным трудом. Грянула Великая Отечественная война. Не стал Алексей дожидаться, когда начнется мобилизация людей его возраста, и 23 июня 1941 года уже был в военкомате.

С декабря 41-го — на Крымском фронте, в составе 72-й кавалерийской дивизии по льду форсировал Керченский пролив, освобождал города Керчь и Феодосию.

В мае 1942 года Крым пришлось оставить. На Тамани на базе 72-й кавдивизии была сформирована 40-я отдельная мотострелковая бригада. Командиром был назначен генерал Н. Ф. Цепляев, начальником штаба — полковник Балдынов, начальником оперативного отделения — капитан В. И. Петров.

В составе только что рожденной бригады Алексей Кошелев участвовал в жарких боях в районе Краснодара, вскоре был назначен командиром пулеметной роты.

Как-то на одной из скалистых высот близ Туапсе закрепились два стрелковых взвода и пулеметчики лейтенанта Кошелева.

Четверо суток почти непрерывно шли бои за ту высоту. В промежутках между яростными атаками фашисты бомбили ее с воздуха, обстреливали артиллерией и минометами. Около тридцати раз пытались они сбросить наших воинов с вершины, но бесполезно. Защитники высоты не отступили ни на шаг.

Когда вышли из строя все офицеры оборонявшейся стрелковой роты, лейтенант Кошелев принял командование на себя, ввел в бой пулеметный резерв и снова обратил фашистов в бегство.

На четвертый день гитлеровцы, собравшись с новыми силами, полезли в решающую атаку.

Кошелев сам лег за пулемет, уничтожил несколько десятков гитлеровцев, рядом с ним разорвалась мина, но, и раненный, он продолжал стрелять. Не прекратил огонь и тогда, когда разрывная пуля попала в бедро. К Алексею подбежала санинструктор Фатима Додоева и ужаснулась: он был весь в крови. Пыталась сделать перевязку, да где там — лейтенанта от пулемета было не оторвать...

Осталось в роте восемь человек, четверо из них — ранены, в том числе и Кошелев. Радист старший сержант А. Шелест оставил рацию ротному, а сам с тремя солдатами перебегал по траншее, с места на место, и вел огонь с разных позиций — пусть думают фашисты, что людей на высоте еще много... Но вражеские атаки не ослабевали.

Фатима рассказывала потом, что видела, как лейтенант положил рядом с собой последнюю гранату. Догадалась, зачем.

И вдруг с левого фланга донеслось родное, русское «ура!». Это пришел на выручку комсорг батальона старший сержант Тихон Ламко с группой бойцов. И снова гитлеровцы вынуждены были бежать.

Увидел это Кошелев и упал без сознания. Только тогда Фатима Додоева вместе с бойцами смогла вынести Алексея в укрытие. Фатима... Будущая его любовь, верная и беззаветная, на всю жизнь.

Через некоторое время снова вернулся Кошелев в свою бригаду, освобождал Краснодар.

За мужество и героизм Кошелев был награжден орденом Красного Знамени. И вручил лейтенанту орден командующий армией генерал А. А. Гречко, навестив храброго и умелого командира в госпитале.

В апреле 1943 года 40-я бригада эшелонами была переброшена в район города Россошь Воронежской области и там переформирована в 38-ю стрелковую дивизию...

Почему я так подробно излагаю боевую биографию Алексея Варламовича Кошелева? Потому что он — один из немногих ветеранов дивизии, прошедших ее многотрудный боевой путь от начала до конца, от пункта формирования до места расформирования.

Рассказывая о боевом пути Алексея Варламовича, нельзя не говорить о боевом пути дивизии. Говоря о дивизии, нельзя не вспомнить Кошелева.

Он был из тех командиров, которые свято соблюдают принцип: «Без разведки — ни шагу». Он сам лично и постоянно вел наблюдение за противником. Штатных разведчиков в батальоне не было, но нештатных — сколько угодно. Навыки разведки командир прививал всем своим подчиненным. Всегда был в контакте с дивизионными и полковыми разведчиками. И я нередко получал от него самую обстоятельную информацию о противнике.

Однако вернемся к событиям 14 января 1944 года.

В 12 часов гитлеровцы после сильного артналета пошли в наступление. На высотку, где закрепилось подразделение Кошелева, двинулся батальон вражеской пехоты при поддержке семи танков. Бойцы Кошелева отбили атаку и подожгли два фашистских танка.

Гитлеровцы во второй раз лезть на высоту не решились и отошли.

Как потом рассказал мне Кошелев, он видел в бинокль отходящие под натиском противника подразделения 29-го стрелкового полка, как повернула на Босовку танковая лавина врага.

Наступила ночь. Связь со своими прервалась. Посланные в разведку бойцы доложили, что разрозненные подразделения дивизии в отдельные группы бойцов отходят полем на юго-запад.

Что делать? Кошелев решил посоветоваться с замполитом капитаном Александром Степановичем Воробьевым, человеком спокойным, рассудительным, имевшим большой опыт политработы во фронтовых условиях. В батальоне его любили и уважали.

Он предложил выслать по намеченному для отхода маршруту санную разведку — человек десять, — которую взялся возглавить.

Когда разведка ушла вперед, следом за ней двумя большими группами двинулся батальон. Первая группа — на санях, вторая — пешим порядком. Затем менялись. Таким образом за ночь преодолели немалое расстояние и рано утром вышли к небольшому населенному пункту. Вскоре Кошелеву доложили, что вокруг села — враг, а в лесу, ощетинившись круговой обороной, стоит дивизия генерала И. М. Пузикова. Кошелев направился туда.

Генерал сообщил ему печальную весть: Боевое Знамя 48-го полка утеряно, неизвестно где находятся командир полка майор Бунтин (в октябре его снова назначили вместо убывшего майора Кузминова) и начальник штаба майор Ершов. Затем добавил:

— Временно будете в составе моей дивизии. Поручено охранять тылы. Если вам что-либо станет известно о Боевом Знамени полка или о командире, немедленно докладывайте мне.

Со своим батальоном Кошелев добросовестно выполнил поставленную генералом задачу, уничтожив при этом 2 вражеских танка, 6 пулеметов и более сотни гитлеровцев, а одновременно предпринимал все возможное для розыска Боевого Знамени и командира полка.

К счастью, Боевое Знамя не было утеряно. Его спас полковой знаменосец старший сержант Е. Тарасенко. Когда фашистам удалось отрезать штаб полка от основных сил, Евдоким Пантелеевич бросился к знамени, снял его с древка и спрятал под гимнастеркой. Вместе с часовым рядовым Елизаркиным, отстреливаясь, стал уходить, к лесу. Елизаркина ранило в ногу — он упал и не мог подняться. Тарасенко взвалил его на спину и унес в лес. Был Евдоким Пантелеевич высоким, сильным и крепким, сильным не только физически, но и духом. Полковой агитатор, он вдохновлял однополчан не только пламенным словом, но и личным примером.

В лесу не удалось найти ни своих, ни партизан. На следующее утро, выбравшись из лесу, они увидели село, но приблизиться к нему не решились. День пересидели в рощице, постоянно наблюдая за окружающей местностью. Вечером добрались до села. Тарасенко тихо постучался в дверь крайней хаты. Вышла пожилая женщина и ахнула, увидев измученных бойцов. После недолгих переговоров согласилась оставить раненого Елизаркина у себя, пообещала надежно спрятать его и вылечить.

Я уже говорил, что в тот день, когда немцы нанесли по нашей дивизии контрудар, семь разведгрупп из моей роты находились в тылу врага. Три из них едва успели вернуться, остальным ничего не оставалось делать, как действовать самостоятельно, в зависимости от создавшейся обстановки. Разведчики продолжали свою работу, совершали нападения на важные объекты противника, брали «языков» и упорно искали свою дивизию. Одна из этих групп встретила в лесу Тарасенко и проводила его к своим.

В те дни все сильнее разгоралась Корсунъ-Шевченковская операция, все уже становился выход из мешка, в котором оказался враг, поэтому сопротивление гитлеровцев нарастало, они буквально зверели, свирепо бросаясь в отчаянные контратаки. И нередко бывало так, что в образовавшемся котле, в этом огненном пекле вперемешку с немецкими частями «варились» и наши батальоны, полки, в ожесточенных схватках отрезанные или отсеченные врагом от основных сил ила же сами прорвавшиеся в глубину обороны противника, чтобы бить его с флангов и с тыла, крошить его силы, тоже рассекая и отрезая. Называли тогда такую мешанину «слоеным пирогом» или «окружением в окружении».

Один из полков дивизии генерала Пузикова тоже оказался отрезанным от основных сил. А вместе с ним и батальон Кошелева. С боями пробивались они в направлении Медвин и вскоре встретились с частями, которые окончательно перекрыли немцам выход из мешка и образовали внутренний фронт наших войск в Корсунь-Шевченковской операции.

1 февраля 1944 года во второй половине дня в расположение дивизии после боев в тылу противника прибыли командир полка подполковник Бунтин, начальник штаба майор Ершов, комбат старший лейтенант Кошелев, его заместитель по политчасти капитан Воробьев и 14 человек личного состава с Боевым Знаменем полка.

Все это я узнал позже, а в тот день, придя в сознание посло ранения, увидел над собой небо, верхушки деревьев. И не сразу понял, где нахожусь. Попытался шелохнуться — острая боль пронзила все тело, заставила вскрикнуть.

— Лейтенант очнулся, — сказал кто-то.

Теперь я понял, что разведчики несут меня на плащ-палатке. Огнем жгло голень правой ноги и бедро левой.

— Его бы перевязать, крови много потеряет, — услышал чей-то голос.

— Давайте здесь, — распорядился Ясырев.

Мне наложили жгут. Стали переворачивать, чтобы перевязать бедро. Разрезали ножом штанину, нижнее белье.

— Гляди! — воскликнул кто-то. — Осколок торчит! Может, выдернуть его, а?

— Сейчас не надо, — сказал Ясырев. — А то кровь еще сильнее хлынет. Перевязывайте быстрее.

— Так нечем...

— Черт побери!.. — Ясырев стал расстегивать телогрейку. Но его опередил Володя Седых. Мгновенно сбросил с себя верхнюю одежду, снял нижнюю рубаху, разорвал ее на широкие полосы.

Седых был ранен в ногу: в голени застряла пуля, но кое-как мог передвигаться с помощью палки. Я смотрел, как он, поеживаясь от холода, быстро снова одевался, и теплое чувство к этому доброму, симпатичному парню разливалось в моей груди.

Володю Седых любили в роте все. Человек неиссякаемой доброты, он первым приходил на помощь товарищу, первым оказывался рядом, если кто-то грустил. Он понимал каждого и ко всем находил подход. Володя любил поэзию, знал на память Есенина и, когда выпадал подходящий момент, читал наизусть товарищам. Читал негромко, мягко, душевно, так, что каждое слово надолго западало в сердце. Рядом с Володей было как-то надежно, тепло, уютно. С ним делились бедой и радостью, ему доверяли самое сокровенное. Многие просились идти в разведку вместе с Володей. И я, когда отправлялся в поиск, тоже непременно брал его с собой.

Заметив, что облизываю пересохшие губы, Седых приковылял ко мне поближе, протянул флягу:

— Глотните чайку, товарищ лейтенант...

После перевязки и нескольких глотков чая мне полегчало.

— Куда ж вы меня затащили? — спросил я, обращаясь сразу ко всем. — Куда штаб дивизии отошел? Где мы находимся?

Первым отозвался Ясырев:

— Где находимся, надо разобраться.

В этот момент послышался нарастающий гул. Мы прислушались.

— Снова танки... — тихо сказал Володя Седых, побледнев.

Ясырев присвистнул:

— Туча! Раз, два, три... пять, восемь, двенадцать, — считал он.

Я приподнялся.

— Кажется, по этому оврагу мы сможем до села добраться. Вот только немцы, наверное, нас опередят.

Забухали танковые пушки. От каждого выстрела земля вздрагивала, словно били ее огромной кувалдой. Затем где-то недалеко словно взвыли короткие сирены.

— «Катюши»! — сразу определил Ясырев.

Еще через несколько мгновений земля под ногами и вовсе ходуном заходила...

— Ага! — кричал наверху Ясырев. — Вот так поджарили их «катюши»!

На дне оврага остались только я да Володя Седых — остальные тоже полезли наверх.

— Танки горят, как факелы, товарищ лейтенант! — радостно докладывал Ясырев. — Девять штук!.. Остальные драпают...

Еще немного понаблюдав, он скомандовал:

— Все, братва! Спускаемся вниз, в самый раз нам в село прорываться.

Двинулись дальше, по оврагу. Четверо несли меня, Володя Седых ковылял сзади, опираясь на палку. Вокруг шла стрельба, и, если она приближалась или вспыхивала с новой силой, разведчики укладывали меня на снег, делали передышку, а Ясырев поднимался на кручу оврага и выяснял обстановку.

Под вечер, когда уже сгущались сумерки, он скомандовал:

— Стой! Товарищ лейтенант, наблюдаю большую группу людей. Похоже свои. Кажется, офицеры. Человек десять. По-моему, из штаба дивизии.

Я поднялся на локоть, попросил у Ясырева бинокль. Один раз достаточно было взглянуть, чтобы узнать сначала комдива, затем майора Петрова.

— Ребята, давайте ближе, метров за тридцать я поднимусь и пойду докладывать.

Трудно, ох как трудно дались мне те тридцать метров! Земля подо мной шаталась, палка с железным наконечником глубоко вонзалась в снег, и я ее то и дело выдергивал, хотелось швырнуть куда-нибудь подальше, но без нее я не смог бы передвигаться совсем. Каждый шаг, каждое резкое движение обостряли боль в ранах, и мне казалось, что осколки еще глубже впивались в мое тело.

И чем ближе я подходил к группе дивизионных офицеров, тем сильнее овладевала мною какая-то неясная тревога, она с каждым шагом нарастала, тормозила мое движение, и я даже подумал было, что, наверное, совсем не кстати лезу пряма в лоб, с фронта, со своим докладом. Да и о чем, собственно, докладывать? Я даже приостановился с этой мыслью.

Сделав очередной шаг, оступился, и сразу же острая боль прострелила мое тело. Поплыли перед глазами разноцветные круги. Вот-вот потеряю сознание. Оттуда, где стояла группа наших офицеров, донеслись выстрелы, крики, ругань... Неужели снова немцы? Я сделал еще несколько шагов вперед и, когда в моих глазах наконец прояснилось, увидел перед собой чье-то перекошенное злобой лицо. Прямо на меня, в упор, зловеще смотрел черный зрачок дула пистолета. «Вот и все, Алешка... А говорил, что такие, как ты, не умирают...» В тот миг, когда грянул выстрел и, казалось, прямо в лицо полыхнуло горячее пламя, я инстинктивно отбросил голову назад так, что шапка слетела. Но не это спасло меня. Майор Петров успел выбить пистолет из руки врага...

Быстро подбежали разведчики, помогли мне отойти подальше в сторону. От пережитого меня всего колотило так, что зубы стучали. Однако, увидев приближавшегося майора Петрова, я попросил разведчиков помочь мне подняться. Василий Иванович был внешне спокоен, как будто бы и не произошло ничего особенного.

— Зайцев, ты сильно ранен?

В ответ я отрицательно покрутил головой.

— Ты сможешь работать?

— Да, — сказал я твердо, едва справившись с собой.

— Надо проверить маршрут на Марьяновку. Вон там, у крайней хаты, возьми сани с лошадьми и езжай.

— Есть.

Только потом, когда подогнали разведчики сани и мы уселись в них и поехали по разбитой танками дороге, я опомнился и подумал: как же это я, растяпа, не догадался поблагодарить Василия Ивановича за то, что спас меня от верной смерти.

По дороге на Марьяновку мы наткнулись на танковую колонну противника, были обстреляны, потеряли лошадей, оставили сани. К счастью, гитлеровцы недолго нас преследовали; будь они настойчивее — наверняка бы настигли, произошел бы тогда последний в нашей жизни бой. Но, видимо, нам было суждено еще пожить и повоевать. Ребята снова, выбиваясь из сил, тащили меня на плащ-палатке. Всю ночь мы блуждали по балкам и оврагам, негустым лесочкам, то тут, то там натыкаясь на немцев, отстреливались от них или, если удавалось, уходили тихо и скрытно. Когда забрезжил рассвет, вышли к Ульяновке, постучали в крайнюю хату. Не скоро, правда, но все же хозяйка открыла дверь и, впустив нас, со страхом зашептала:

— Господи, в селе немцев полно, злые как звери, не дай бог заметят — спалят и хату, и нас живьем.

— Нам бы только согреться самую малость да кипяточку попить, — успокаивал хозяйку Володя Седых.

Я сильно замерз, рапы разбередились, горели огнем, лихорадило так, что зубы выстукивали дробь... Поэтому кипяток пришелся очень кстати.

Согревшись, я то ли задремал, то ли впал в забытье. Очнулся от крика: «Немцы!» Схватил палку, поскакал к двери, на пороге столкнулся с перепуганной насмерть хозяйкой. Словно онемев, она показывала пальцем в потолок. Я понял, что мне надо прятаться на чердаке. Но разве мог я туда залезть? Пришлось ползком перебраться из хаты в сарай. «Если немцы здесь меня обнаружат, — думал я, — хозяйка сможет оправдаться: дескать, не видела, когда сюда забрался». Приготовив пистолет, наблюдал за гитлеровцами в дверную щель. Они вошли в соседний двор и стали там проверять все углы. Тогда я выполз из сарая, пробрался через огород, пролез под забором, прячась за ним, — скорее-скорее к речушке. По льду ее не преодолеешь — посередине проталины. Увидев поблизости мостик, направился к нему. Следом за мной ковылял Седых Володя. На шатком мостике я не удержался и упал в речку. К счастью, она была неглубокой, мне всего лишь по грудь, но такая купель, да еще среди зимы, была очень опасной. Когда появились остальные разведчики, с помощью Володи Седых я уже выбрался на берег. Мое «купание» еще больше осложнило положение. Я видел, какая безмерная досада была написана на лицах разведчиков.

— Лейтенанта — на плащ-палатку, — скомандовал Ясырев, — и к той хате, что на отшибе. Кажется, немцы там уже побывали с проверкой.

Там я даже не успел снять мокрую одежду, как снова появились немцы. Хозяева предложили спрятаться в погребе. Просидели мы там почти до вечера. Гитлеровцы протянули через двор проводную связь и все время находились поблизости.

Я чувствовал себя очень плохо, снова колотила лихорадка, временами терял сознание, бредил.

Когда стемнело, перебрались в хату. Не помню, как меня вытащили из погреба, как потом в хате раздели, чтобы высушить одежду, растерли тело самогонкой, уложили на теплую печь.

В полночь Ясырев решил двигаться дальше. Меня одели в еще не совсем высохшую одежду, снова уложили на плащ-палатку. Очень скоро мне показалось, что я закован в ледяной панцирь. Над собой видел холодные, безразличные звезды. «Вот и все, Алешка, — думал я, — а говорил, что такие, как ты, не умирают...» Затем надолго потерял сознание, даже не бредил. Когда добрались до Черной Каменки, не подавал уже никаких признаков жизни. Хозяева даже попросили разведчиков вынести «труп» на улицу...

Очнулся я от страшной боли. В галлюцинациях явилась ко мне Галя, злющая-презлющая, и каким-то железным прутом стала тыкать в мои раны. «Вставай! — кричит. — Вставай! Ишь ты какой, умирать собрался. А говорил, что такие не умирают...» И снова — железным прутом в рану! Старается осколки шевелить, чтобы больнее было...

То ли положили меня на бок, то ли сам я потом перевернулся и лег раненым бедром на сколотый у порога лед, — не знаю. Боль усилилась — от этого и пришел в сознание. А Галя все еще стоит перед глазами, как живая, и смотрит на меня с укором. Тогда и забилась, запульсировала мысль: «Вот если сейчас не заставишь себя подняться, не возьмешь себя в руки, не увидят тебя никогда ни мать, ни отец, ни сестра, ни Галя. И ты никого не увидишь». И я пополз. Взобрался на порог. Стал царапаться в дверь. Услышав шорох, вышла хозяйкина дочка, девчушка лет пяти. Увидев меня, закричала на своим голосом:

— Ой, мамочко, мертвый дядечка ожил!

Прибежали разведчики, подняли меня, занесли в хату, на лавку положили. Стоят возле меня растерянные, до крайности удивленные, будто с того света я вернулся. По их лицам вижу: и рады очень, и стыдно им беспредельно за свою ошибку, чуть ли не ставшую роковой, за то, что живым меня «похоронили».

Первым нашелся Артамонов:

— Ну, товарищ лейтенант, жить вам сто лет, честное слово!

Меня раздели, промыли раны, перевязали чистыми тряпками. Хозяйка сама накормила, потому что даже ложку держать не мог.

К вечеру нашли врача. Это был Александр Флакей, капитан медслужбы, в 42-м вышедший из окружения и укрывшийся у верных людей.

Не теряя времени, доктор принялся за работу. «Хирургическими» инструментами у него были кухонный нож и спицы. Начал с Володи Седых. Пуля пробила ему голень почти насквозь, застряла с другой стороны. Флакей чуточку разрезал ножом кожу и вытолкнул пулю спицей.

Со мной дело обстояло гораздо хуже: осколки и в самом деле углубились в тело, и Флакей не решился их удалять. Обработал раны как мог и чем мог — и к утру мне стало лучше.

Разведчики доложили обстановку: немцы из Черной Каменки ушли. Где-то недалеко, километрах в восьми от села, есть лес — там наши войска держат круговую оборону. Решили пробираться к тому лесу. Однако без транспорта это было невозможно.

— В селе полиция есть? — спросил я у Флакея.

— Есть.

— Значит так, — говорю Ясыреву, — бери с собой Артамонова и Воробьева, поймайте полицаев и — к стенке: или жизнь из них вон, или пусть дают сани, пару хороших лошадей, пулемет, гранат и патронов побольше.

Часа через три разведчики вернулись на вместительных санях с парой вороных в упряжке. Привезли оружие, боеприпасы. Воробьев где-то раздобыл костыль. Теперь я мог передвигаться самостоятельно на костыле и палке с крюком.

В лесу находилась дивизия И. М. Пузикова. Генерал сообщил, что в его временном подчинении находится батальон старшего лейтенанта А. Кошелева и что принимаются меры к розыску Боевого Знамени 48-го полка, что П. Ф. Хамов, В. И. Петров, М. Ф. Чередник, другие офицеры штаба дивизии сделали все возможное и невозможное для того, чтобы дивизия смогла если не отразить, то хотя бы погасить атаку танков врага и отойти на выгодные рубежи. Это им удалось. Паники среди личного состава не было. Боевая техника и вооружение сохранены почти полностью. Солдаты, сержанты и офицеры сражались стойко, до последнего снаряда, последнего патрона.

Героизм и высокое боевое мастерство проявили воины 214-го артполка, которым командовал майор Кобзаренко. Смело и мужественно приняли артиллеристы бой с фашистскими танками, уничтожив их более двух десятков. Множество бронированных машин врага вывели из строя гранатами и бутылками с горючей смесью бойцы и офицеры других частей и подразделений.

Горстка воинов во главе с начальником разведки 134-го отдельного истребительно-противотанкового дивизиона лейтенантом Романом Ростовым храбро встретила вражескую танковую колонну с десантом на броне. Меткими автоматными очередями артиллеристы «смели» десант на землю и разогнали его, наполовину уничтожив. А храбрецов было... всего лишь семеро! Среди них — сержант М. П. Непрокин, рядовой Б. В. Педенко, прошедшие потом всю войну до победного конца.

Ветераны дивизии и сейчас еще вспоминают подвиг неизвестного лейтенанта-артиллериста, подбившего из «сорокапятки» четыре фашистских танка и одну самоходку. Танковая лавина врага дрогнула и изменила направление движения...

18 января разрозненные части 38-й дивизии с боями вышли из окружения и сосредоточились на рубеже Скибин — Ставище, немного севернее г. Жашков. Узнав об этом, я с разведчиками решил пробиваться на северо-запад к своим.

В дивизии И. М. Пузикова мы пробыли недолго. Генерал предлагал мне остаться в его подчинении, но я поблагодарил его и сказал, что буду пробираться к своему командованию. Он заметил:

— Вряд ли удастся. Кругом такая каша. Кольцо вокруг Корсуня сжимается. Слишком тесно в этом котле, на каждом шагу немцы.

Генерал оказался прав: действительно, вырваться из вражеского тыла к своим было очень трудно. В одном котле вместе с немцами с каждым днем становилось все теснее и жарче. Запросто можно было угодить и под удары своей авиации или артиллерии.

Подчиненных у меня с каждым днем прибавлялось. Сначала присоединились несколько стрелков во главе с сержантом, потом израненные и обожженные танкисты, на третий день — артиллерийский расчет с «сорокапяткой» без единого снаряда. Через неделю в отряде уже насчитывалось несколько сот человек. Однако наша попытка пробиться в северо-западном направлении не увенчалась успехом. Западнее Ризино гитлеровцы накапливали большие силы, ввязавшись в бой, мы понесли потери и укрылись в Пеховском лесу.

Посоветовавшись, мы отказались от попыток выбраться из тыла врага. Решили, что потеряем своих людей меньше, а врагу нанесем вреда больше, если будем громить его здесь, нанося внезапные удары. На некоторое время отряд перекрыл дорогу Ризино — Багва, разгромив несколько вражеских колонн. В шести небольших селах и хуторах были уничтожены немецкие гарнизоны и штабы, захвачено множество документов.

Постоянно наблюдая за противником, допрашивая пленных, мы убедились, что немцы готовятся нанести мощный удар по нашему внешнему фронту окружения с целью прорыва к своей группировке войск, оказавшейся в Корсунь-Шевченковском котле. Тогда я и решил направить через фронт группу наиболее отважных бойцов с задачей: доставить разведданные командованию любой из наших частей. К сожалению, судьба этой группы осталась неизвестной.

11 февраля гитлеровцы попытались восемью танковыми дивизиями из района западнее Ризино и Ерки прорвать внешний фронт окружения в направлении Лысянки. Навстречу им нанесли удар войска окруженной группировки. Но соединиться они не смогли...

17 февраля Корсунь-Шевченковская операция была успешно завершена, а 18-го я со своим отрядом с боем прорвался через линию фронта с юга и вышел к Рыжановке, где находился штаб одного из наших соединений.

Со мной долго беседовал высокий, худощавый полковник. Крутил в руках мое удостоверение личности, внимательно рассматривал каждую страничку. Глядел то на фотографию, то на меня, сравнивая, похож ли, и все время удивленно хмыкал. Дело в том, что документ был самодельным: еще на букринском плацдарме мне его «оформил» Саша Лебединцев. Конечно, печать и подпись командира были подлинные. Но вот беда: удостоверение оказалось с дыркой — еще одной отметиной того боя у села Босовка: маленький осколок снаряда ударил в грудь, отбил кусочек эмали на ордене Красного Знамени и насквозь прошил документы.

По требованию полковника я написал обстоятельный рапорт о действиях отряда в тылу противника. Затем сдал людей представителю штаба соединения, а сам отправился в медсанбат. Надеялся, что после перевязки возвращусь в свою дивизию. Однако не вышло. Увидев мои раны, медики ужаснулись. И никуда не отпустили, как я ни рвался. На следующий день в сопровождении Александра Флакея отправили в Киев, в госпиталь, располагавшийся на Куреневке.

Глава восьмая. Рейд по тылам врага

Невозможно передать всю глубину чувств, овладевших мною при возвращении в родную дивизию...

Что-то подобное случилось со мной потом только раз в 1946 году, когда впервые за все долгое время службы, начиная с 41-го, приехал в родное Сутупово и подошел к родительскому дому. У калитки остановился, почему-то не решаясь ее открыть. Сердце колотилось в груди оттого, что я, живой-здоровый, прошедший через тысячу смертей, через огненный ад войны, наконец-то здесь, у отчего порога. И вот сейчас через мгновения наступит та святая минута, о которой столько мечталось, минута, когда окажусь в крепких и ласковых объятиях отца, матери, сестер, братьев. Но... почему-то никто не выходил мне навстречу, непривычная тишина стояла во дворе, да и в хате никого не было слышно. И сразу мое торжественно-радостное настроение сменилось тревожным беспокойством: а все ли дома в порядке? все ли живы-здоровы? как мать, как отец? Нетерпеливо открыл калитку, бросил во дворе чемодан и помчался в хату...

* * *

Так в конце апреля 1944 года, добираясь всеми видами транспорта сначала по Украине, затем по Молдавии, а потом уже и по земле Румынии в родную свою дивизию, я все больше и больше волновался, все чаще думал о том, как встретят меня, живы ли мои командиры, увижу ли снова своих боевых друзей, не однажды спасавших меня от верной смерти. Сотни километров прошла дивизия с боями от места переформирования после Корсунь-Шевченковской операции до предгорий Карпат! В жестоких схватках с врагом, конечно же, не обходилось без потерь...

Я уже знал, что дивизии присвоено наименование Днестровской. Радовался от души и попутчикам своим с гордостью говорил: вот в каком соединении буду теперь служить! Правда, примешивалось еще и чувство неловкости неизвестно перед кем, скорее всего, перед своей собственной совестью. Не мог я не думать о том, сколько боевых дел, сколько славных подвигов совершили однополчане, пока я лечился в госпитале, пока выздоравливал, отсыпался и отъедался, нежился в белоснежных постелях, наслаждался чуть ли не сказочной жизнью. За это время дивизия освободила множество городов и сел, форсировала Южный Буг, Днестр и Прут, а главное — достигла государственной границы, пересекла ее, ступила на вражескую территорию и пошла дальше! И все это без меня, без моего участия. Досадно!

В штабе корпуса, расположенном в небольшом румынском городке Ботошани, я не надеялся встретиться с кем-либо из сослуживцев. Но именно там увидел вдруг Петра Филипповича Хамова, который, прихрамывая и опираясь на тросточку, шел навстречу. Он узнал меня сразу:

— Зайцев?! Какой же ты молодец!

Обнял меня одной рукой, ласково похлопал ладонью по спине. Он все такой же, с доброй улыбкой на лице. Вот только седина на висках да глубокая борозда на переносице напоминали о недавно пережитой им трагедии. С моего языка готовы были сорваться десятки вопросов к Петру Филипповичу о том, что произошло тогда... Но чувство такта взяло верх над любопытством. Да и надо ли что-то спрашивать, если на все вопросы уже есть ответ, причем в прекрасном наглядном виде: вот же он, Петр Филиппович, всеми глубоко уважаемый, честнейший человек, живехонький, при своем звании, при всех своих боевых наградах да и при должности, как я уже догадываюсь, более высокой!

Пока я раздумывал, он упредил меня своими вопросами о том, что случилось тогда со мной, где я так долго отсутствовал. И слушал, как всегда, очень внимательно, не перебивая.

— Куда же теперь? Еще не определился? Кажется, твоя прежняя должность занята... — Петр Филиппович на минуту задумался. — Тебе, пожалуй, пора бы выдвигаться дальше: начальником штаба батальона, к примеру.

Я испугался, позабыв о всяком такте, замахал руками...

— Нет, что вы, товарищ подполковник! Ни в коем случае! Я из разведки — никуда!

Петр Филиппович улыбался. По его глазам я догадался, что моим настроем он доволен. Прощаясь, сказал:

— Желаю тебе удачи! Очень хочу встретиться с тобой после войны.

Не сомневаюсь, Петр Филиппович искренне желал этого. Да и я тоже...

Штаб дивизии я разыскал во второй половине дня. Оперативный дежурный обрадовал:

— Петров и Чередник живы-здоровы, продолжают служить на прежних должностях! — сказал он. — Однако никого из офицеров штаба на месте нет.

— Где же они?

— На занятиях по физподготовке. Здесь рядом, в саду, есть спортплощадка.

Я поспешил туда. Издали услышал удары по мячу, возгласы вошедших в азарт спортсменов. В огромном цветущем саду разыскал игравших в волейбол офицеров. Василий Иванович Петров, узнав меня, бросил мяч:

— Зайцев, ты ли это?! Здравствуй, Алеша! А мы уж и не чаяли увидеть тебя...

Действительно, родители мои еще в феврале получили извещение о том, что я пропал без вести. А когда от меня из госпиталя письмо получили, послали «в разведку» тетку, сестру матери, чтобы разыскала меня и убедилась, что я и в самом деле живой.

Волейбольная игра прекратилась, нас обступили офицеры/ Подошел Чередник. Тепло, душевно поздравил с выздоровлением и возвращением в родную, теперь уже Днестровскую дивизию. И еще с присвоением мне очередного воинского звания «старший лейтенант». Тут же без всяких бюрократических и служебных условностей решили и вопрос о назначении.

Майор Чередник развел руками:

— Ротой разведки капитан Артемьев сейчас командует. А ты, наверное, хотел бы на свою должность вернуться?

— Да нет, что вы, товарищ майор! На любую должность согласен, но только в разведке.

Капитан Соловьев, новый начальник штаба дивизии, спросил:

— А в полк начальником разведки пойдешь?

— В 48-й? — спросил я с надеждой.

— Нет, Алексей, в 29-й, — сказал Чередник. — Там вакансия.

— Есть, в 29-й полк! — сказал я, не раздумывая.

Пока оформляли документы, кинулся разыскивать друзей. В первую очередь направился в роту разведки.

Но среди тех, кто был на месте, никого из знакомых на оказалось. Зато узнал, что жив-здоров фельдшер Степан Щербина! 14 января, когда немцы нанесли контрудар и разведчикам пришлось прикрывать штаб дивизии, Степан Щербина, выполняя свой долг, спас жизнь тринадцати раненым бойцам. Укрыл их в низине, в густом кустарнике, а когда наступила ночь, раздобыл две подводы и доставил их в медсанбат.

Изар Городинский разыскал меня сам. Обнялись, расцеловались. За какие-нибудь 10–15 минут рассказали друг другу, что было с каждым из нас в последние месяцы. Изар сообщил мне, что Володя Седых и Дима Кириллов служат в 29-м стрелковом полку. Живы-здоровы разведчики Петр Ясырев, Иван Колесников, Иван Волобуев, Николай Гудов, Александр Жеребцов, Пасюта, Леханов, Лоскутов, Кузнецов! Из мертвых воскрес и вернулся в свой полк Федя Чирва! А ведь тогда, на букринском плацдарме, мы попрощались с ним навсегда... Ну богатырь!

— Ну а теперь — пляша! — сказал Городинский под конец разговора, показывая мне два треугольничка.

— От кого? — спросил нетерпеливо. — Стоит ли плясать?

— Еще как стоит! — подзадоривал меня Городинский. — От девушки, конечно! — Он взглянул на обратный адрес: — От какой-то Г. Чёрной...

Пришлось мне плясать...

Потом я забрался в самый дальний угол того самого цветущего сада, где офицеры штаба играли в волейбол, уселся на зеленой лужайке и с нетерпением раскрыл один из треугольничков. Сверху на пожелтевшем листке конторской бумаги прочитал крупно выведенные мои же слова: «Такие не умирают, такие — возвращаются!» А далее: «Здравствуй, Алешенька! Я пишу тебе, потому что уверена, знаю, чувствую, что ты живой. Может быть, только раненый... Мне кажется, что ты где-то здесь, рядом, совсем близко. Я три раза ездила с девчонками в Киев, в военный госпиталь, который на Куреневке. Сердце так и шептало мне, что там с тобой встречусь. Только обмануло оно меня в этот раз: все палаты я обошла и нигде тебя не было.

Мы раненым подарки приготовили, какие могли. Я платочки вышила. Девчонки сказали, что очень красиво получилось. Наверное, правда. Потому что вышивала я их для тебя, Алешенька.

Подарила я те платочки самому молоденькому раненому, который без обеих ног остался. Смотрела на него, а видела тебя, Алешенька, и в душе молитву читала, нет, не подумай плохого, не смейся — не церковную молитву, а свою собственную, девичью, чтобы не случилось с тобой такого, как с тем солдатиком.

Мы вспоминаем тебя, Алеша, каждый день — и я, и мои братики. Никогда не забудем, как ты со своими ребятами-разведчиками спас нас от голода. И тебе, и ребятам — спасибо огромное и поклон низкий, до самой земли!

Желаю тебе, Алеша, крепкого здоровья, удачи во всем и всегда, чтобы до самого Берлина дошел и самого Гитлера проклятого в плен взял и как «языка» приволок.

Я верю: мы с тобой встретимся. Ведь ты же сам сказал, что такие, как ты, не умирают, такие возвращаются!»

Сколько раз я перечитал тогда Галины письма, не помню. Не однажды перечитывал потом наедине, читал товарищам перед тем, как идти в поиск, перед той минутой, когда старшина принимал от разведчиков на хранение документы, награды, фотографии, письма родных и близких.

Галины письма были уже зачитаны до дыр, даже букв не угадать, но я все равно читал, когда меня просили. Читал без запинки, потому что давно уже знал их наизусть. Они, так же как и письма других солдатских невест, матерей и отцов, сестер и братьев, остававшихся в тылу, были для нас мощнейшим духовным зарядом, добрым напутствием на ратные подвиги, вселяли в нас новые силы, веру в удачу, в боевой успех, в победу.

В тот же день я написал Гале ответ. Раздобыл в штабе отличной трофейной бумаги, половину химического карандаша и снова забрался в сад, чтобы никто не мешал.

А на следующий день пришла еще одна радостная весть: Указом Президиума Верховного Совета СССР наша дивизия награждена орденом Красного Знамени! В связи с этим замечательным событием состоялся митинг, на котором присутствовали представители всех подразделений. С пламенной речью выступил командир дивизии генерал-майор С. П. Тимошков.

— Сыны мои! — обратился комдив. — Родина высоко оценила ваши боевые дела, вашу отвагу и мужество в борьбе с немецкими захватчиками. По глубоким снегам, но непролазной грязи и болотам гнали вы с нашей священной земли полчища румынских захватчиков. Горы трупов, кладбища разбитой техники оставил враг под нашими ударами на украинской земле, в Бессарабии и Румынии.

Никакие преграды не могли и не смогут остановить нашего победоносного движения вперед...

Да здравствует наша славная советская Отчизна! Да здравствует победоносная Красная Армия!

В ответ грянуло могучее «ура!».

* * *

В 29-м полку меня приняли радушно. Командир полка подполковник Владимир Самсонович Накаидзе встретил доброй улыбкой и, положив обе руки мне на плечи, с сильным грузинским акцентом сказал:

— Слышал о тебе, брат, слышал. Хорошо, что ты к нам прибыл. — И глаза его заискрились.

Потом уже я заметил, что даже в самые трудные дни у Владимира Самсоновича никогда не были грустными глаза. Общительный и веселый по характеру, он легко снимал напряжение в отношениях людей, вселял в них веру и надежду. Обладая неисчерпаемым чувством юмора, Накаидзе умел разогнать грусть, поднять настроение подчиненных.

В беседе со мной Накаидзе кратко охарактеризовал командный состав, разведчиков. По тому, с какой теплотой он рассказывал, я понял, что командир любит свой полк, уверен в нем, гордится им. Уважительно отозвался о своем заместителе по политчасти майоре Акиме Федоровиче Тутове. О комсорге полка старшем лейтенанте Алексее Кучмасове сказал кратко:

— Лихой комсорг. Такой как надо!

О капитане Романове еще короче:

— Геройский комбат!

Упомянул он и о капитане Мягкове, с которым я был знаком еще раньше.

Во время одного из боев в ноябре 1943 года, когда я командовал ротой автоматчиков 48-го полка, вдруг поступил приказ: немедленно выдвинуться к населенному пункту Жуковцы и помочь соседу, попавшему в очень трудное положение. Соседом оказался старший лейтенант О. Мягков, командир роты автоматчиков 29-го стрелкового полка. Помогать ему особо не пришлось, потому что, пока я со своей ротой добрался в указанный район, Мягков уже успел изменить обстановку и почти полностью восстановить положение. Тогда он показал себя твердым и решительным командиром, хотя ситуация была очень сложная. Не успел 29-й полк занять оборонительный рубеж на окраине Черняхов, еще не прибыли пулеметчики, минометчики и артиллеристы, а гитлеровцы превосходящими силами пехоты при поддержке танков перешли в наступление.

Командир полка сменил свой НП, отошел к Жуковцам. А на НП осталось Боевое Знамя... Знаменосец во время артобстрела погиб. Его заменил лейтенант Н. Езус, который вскоре был тяжело ранен. Знамя спас О. Мягков. Под прикрытием своих автоматчиков он отходил не по дороге, где наверняка был бы настигнут немцами, а по глубокому оврагу наперерез фашистским танкам с десантом на борту. Успел в Жуковцах застать командира полка, передать ему Боевое Знамя, предупредить о надвигающейся опасности. Через 15 или 20 минут гитлеровцы ворвались в Жуковцы и расправились с неуспевшими уйти тыловыми подразделениями.

Старший лейтенант О. Мягков с ротой автоматчиков занял оборону на господствующих высотах между Трипольем и Жуковцами. Ночью к нему присоединился отряд местных партизан. Плюс к этому Мягков подчинил себе отступавшие группы бойцов из других подразделений полка и рано утром всеми наличными силами предпринял внезапную и решительную контратаку на Жуковцы. Возможно, что и я со своей ротой успел ему немного помочь, поджав противника с фланга.

К тому времени О. Мягков был уже опытным командиром, закаленным фронтовиком. Войну он начал, будучи лейтенантом, командиром стрелкового взвода. Боевое крещение принял 22 июля 1941 года, на восточном берегу реки Сож, где в контратаке, пытаясь выбить гитлеровцев с занимаемых ими позиций, был впервые ранен. Потом на протяжении войны он получил еще восемь ран... В двух боях осколки и пули настигали его дважды. И дважды, несмотря на это, он не оставлял поля боя.

Будучи командиром роты ПТР, Мягков сражался на Клухорском и Марухском перевалах, командуя пулеметной ротой, участвовал в боях за города Сумы и Гадяч, освобождал Левобережную Украину.

Не однажды приходилось ему в ожесточенных боях заменять выбывших из строя комбатов. После того памятного боя за Жуковцы его назначили заместителем командира батальона, а еще через месяц ему приказали вести в разведку боем батальон. Разведка получилась успешной, с минимальными потерями удалось захватить первую траншею противника, взять около десятка пленных. Определив и оценив наличные силы врага в глубине обороны, Мягков не посчитал их слишком большими и, не теряя времени, по собственной инициативе ворвался с батальоном и во вторую траншею гитлеровцев. Командир полка поддержал его инициативу, двинул вперед остальные батальоны, и наступление получило дальнейшее успешное развитие.

Знал я и комбата Федора Романова. В 38-ю дивизию он прибыл в конце октября 1943 года, когда шли ожесточенные бои на букринском плацдарме. Сначала командовал 3-м батальоном в 48-м полку. Тогда мы и познакомились. Новый комбат понравился тем, что понимал меня как разведчика с полуслова, знал, что мне надо, всегда имел свежие сведения о противнике.

— Я в душе разведчик, — часто говорил он.

И действительно, разведка была для него делом первостепенным. Умел всегда видеть и слышать, что делается вокруг его батальона — в тылу, на флангах и перед фронтом, знал, как действуют соседи. На изменения в обстановке реагировал мгновенно. Организуя разведку, не ограничивался лишь наблюдением — проводил с разрешения командования поиски и засады. В командирской деятельности Романову пригодился тот богатый опыт, который он приобрел, будучи начальником разведки полка на Ленинградском фронте, а затем в сражении на Курской дуге.

Вызывал к себе симпатии Федор Романов еще и тем, что в бою не кланялся пулям.

3-м батальоном командовал Сергей Ефремович Макаревич, отважный и опытный офицер, принявший боевое крещение во время советско-финляндской войны. За проявленные мужество и героизм он был награжден орденом Красной Звезды. Отличился Макаревич и в Уманско-Ботошанской операции: в критический момент боя за село Рубаный Мост первым поднялся в атаку и увлек за собой весь батальон. Этот его подвиг отмечен орденом Богдана Хмельницкого.

...Командир полка подробно охарактеризовал разведчиков. Меня порадовало, что знал он их чуть ли не всех по именам и фамилиям. «Значит, любит командир разведчиков», — подумал я. И, к счастью, не ошибся. Особенно хорошо Накаидзе отозвался о сержанте Шеховцове и Седых. Когда подполковник назвал Седых, я не мог сдержать радости.

— Ты и этого знаешь? — спросил Накаидзе. — Это хорошо. Это очень хорошо, когда много знакомых, боевых друзей. Служить легко. Они тебе как братья, а ты вместе с ними — как в семье родной.

Далее, беседуя со мной, Накаидзе сообщил, что по директиве командующего 40-й армией в дивизии на базе первого батальона 343-го полка создан специальный горный отряд, который со дня на день должен начать рейд по тылам врага. Его задача — изучить характер перевалов, горных троп и выгодных мест для прохождения войск. Командовал батальоном майор Есин.

Кроме этого, генерал-майор С. П. Тимошков решил для поддержки и прикрытия действий отряда направить по его маршруту первые батальоны 48-го и 29-го стрелковых полков. К выполнению этого особого задания батальоны капитана Романова и старшего лейтенанта Кошелева готовились в ходе боевых действий. Батальон майора Есина сосредоточился в Богдэнешти, где всесторонне проверялась его готовность к выходу в тыл врага, причем он был передан в подчинение командира 29-го полка. Не случайно Накаидзе с таким беспокойством говорил о предстоящем рейде, просил меня оказывать всемерную помощь комбатам в ходе выполнения задания.

Командир полка сам представил меня разведчикам, вкратце, но тепло сказал о моей боевой биографии. Я оглядел строй и с удовлетворением отметил подтянутость людей, аккуратность в одежде. Чувствовалось, что здесь крепкая дисциплина. А когда в строю увидел Седых, чуть было не сорвался с места, чтобы скорее обнять боевого товарища, с которым столько пройдено и пережито. Наверное, такое чувство было и у него. Потому что, едва прозвучала команда «разойдись», как он тут же повис на моих плечах... Мы долго обнимались, ласково похлопывая друг друга по спине, восклицая что-то не совсем внятное и пряча от всех наполнившиеся слезами радости глаза.

Выполнение своих служебных обязанностей я начал с заслушивания командиров взводов. Конным взводом разведки командовал старшина В. Мишуков. Он отлично знал передний край противника, его оборону чуть ли не на всю глубину. Сразу же выдал мне несколько интересных идей по дальнейшему ведению разведки.

Очень хорошее впечатление оставил временно исполнявший обязанности командира взвода пешей разведки сержант Алексей Шеховцов. Орден Славы III степени, две медали «За отвагу» говорили о многом.

* * *

В ночь на 1 мая специальный горный отряд, которым командовал майор Г. Есин, успешно совершил прорыв через передний край противника. Под прикрытием темноты пять групп автоматчиков — самых смелых и ловких бойцов отряда, незаметно просочились через передний край и углубились в оборону противника. В условленное время они с тыла нанесли удар по вражеским огневым точкам. В тот же час основные силы отряда атаковали с фронта. Румыны, обороняющиеся на этом участке, некоторое время даже не открывали огня, не понимая, что происходит. А когда опомнились, было поздно: отряд в полном составе находился уже в их тылу. На рассвете разведдозор обнаружил шедших навстречу, к линии фронта, два резервных вражеских батальона. Майор Г. Есин принял решение — устроить засаду. Когда румынские батальоны втянулись в лесную просеку, по ним ударили пулеметы и автоматы. Просека была завалена трупами врагов.

Отряд продолжал стремительное движение по заранее намеченному маршруту. По его следу двинулись несколько немецко-фашистских подразделений, снятых с передовых позиций. Но и они были своевременно обнаружены разведчиками. Отряд успел занять выгодный рубеж на одной из высот и внезапно открыл по приближающимся гитлеровцам дружный меткий огонь. Две колонны противника, неся большие потери, пытались развернуться для боя, но не выдержали перекрестного огня наших пехотинцев и рассыпались, укрываясь в складках местности.

К 7 часам утра 1 мая специальный горный отряд достиг высоты 610, выбил оттуда почти две роты противника, уничтожив более четырех десятков гитлеровцев. К 10.00 он уже углубился в оборону врага километров на 10, вышел на опушку леса северо-восточнее Немцишору и завязал бой за этот населенный пункт.

С минимальными потерями прорвался через передний край врага и первый батальон 48-го стрелкового полка. Часом позже он вышел к высоте 610. Комбат старший лейтенант А. Кошелев, оценив обстановку, оставил там одну роту с задачей — прочно оседлать высоту, а с двумя остальными двинулся дальше.

Первый батальон нашего 29-го стрелкового полка получил конкретную задачу за сутки до выхода в рейд. Ему предстояло, прорвав оборону противника, углубиться в его тыл на 12–15 километров, захватить небольшую станцию Лунка, перерезать железную и шоссейную дороги, чем лишить противника возможности подбрасывать резервы, технику и боеприпасы на свой передний край.

К прорыву и рейду готовились тщательно, можно сказать, всем полком. С помощью разведчиков, которые провели несколько поисков, был намечен наиболее безопасный маршрут движения до станции Лунка. Романов получил у разведчиков самые подробные разведданные о местности, где предстояло действовать, о тропах, которыми можно было обойти опорные пункты и основные огневые средства противника, чтобы скрытно проникнуть в тыл. После рассмотрения и обсуждения маршрут был утвержден командиром полка.

Чтобы ввести противника в заблуждение, во всей полосе обороны дивизии в ночь на 1 мая демонстрировались попытки перейти в наступление. Батальон Ф. Романова прорывался на своем направлении, а на направлении его соседа — третьего батальона — полковая артиллерия вела интенсивный огонь, чтобы ввести в заблуждение противника. Пока продолжался артобстрел, 1-й батальон по сильно пересеченной местности, поросшей кустарником, ползком выдвинулся вплотную к первой траншее врага и, забросав ее гранатами, рванулся вперед. Рота старшего лейтенанта Макарова стремительно вышла в тыл противника и оттуда прикрывала прорыв основных сил батальона. Роты капитана Ефимчука и младшего лейтенанта Соколова несколькими взводами расширяли проход и держали фланги с тем, чтобы обеспечить прорыв приданных подразделений. Воины дрались смело и решительно. Особенно отличился рядовой второй роты Молчанов. Он уничтожил гранатами дзот, затем ворвался в блиндаж и заколол там около десятка гитлеровцев. Более двадцати фашистов уничтожил метким огнем автоматчик Шипков.

Прорыв был осуществлен с минимальными потерями и в кратчайшее время. Преодолев передний край врага, роты устремились заранее намеченным маршрутом в его тыл. Горными тропами шли всю ночь, держась за шнур, чтобы никто не отстал и не потерялся.

На рассвете батальон скрытно выдвинулся к железнодорожной станции Лунка и, окружив ее с трех сторон, пошел в решительную атаку. Располагавшийся там вражеский гарнизон был почти полностью уничтожен, оставшиеся в живых сложили оружие. Среди пленных оказался и командир румынского батальона.

Оставив один взвод на станции, Романов основными силами занял очень выгодный рубеж на трех небольших высотах. С вершин хорошо просматривалась окружающая местность, на несколько километров вдаль видна была железная дорога, а у подножия высот извивалась шоссейная. Подходы к станции и к высотам со всех сторон были сразу пристреляны, железнодорожное полотно заминировано. Комбат хорошо понимал, что враг непременно будет атаковать намного превосходящими силами. К этому и готовил свой батальон. Но от пассивного ожидания отказался, решил искать противника на дальних подступах к станции.

Предполагая, что враг скорее всего может появиться со стороны Вынэтори-Нямц, Романов выслал в том направлении разведку. Было в батальоне отделение, которое он специально обучал действиям в войсковой разведке, умению наблюдать, организовывать поиски и засады, брать «языков». Командовал отделением сержант Черкасов, опытный младший командир, храбрый, находчивый и дерзкий воин.

На полпути между населенным пунктом Лунка и Вынэтори-Нямц разведчики заметили двигавшуюся по дороге роту вражеской пехоты. Решили напасть с двух сторон. Налет получился настолько неожиданным, что противник не успел развернуться и принять боевой порядок. Оставшиеся в живых солдаты-румыны разбежались по лесу, а их командир спрятался в канаву, откуда и вытащил его сержант Черкасов. Пленный офицер тут же рассказал, что направлялся он со своей ротой на станцию Лунка, на которую, по предположению его начальства, напала советская диверсионная группа. И еще он сообщил, что следом за его подразделением на расстоянии полутора километров движется много пехоты...

С двумя бойцами сержант Черкасов отправил пленного в батальон, послал он и записку комбату с кратким докладом. Сам же продолжал вести разведку. Прежде всего он решил проверить сведения, полученные при допросе пленного.

Действительно, очень скоро разведчики увидели усиленный батальон, двигавшийся по шоссе в направлении станции Лунка. Впереди колонны шла рота немецко-фашистских автоматчиков. Немедленно отправив связного к командиру батальона, сержант Черкасов с группой бойцов продолжал наблюдение за противником.

Своевременно получив ценные разведданные, Романов решил устроить засаду на дальних подступах к станции, на участке дороги, хорошо наблюдаемом и уже пристрелянном минометчиками. Рассчитывая на внезапность, в засаду послал два взвода во главе со старшиной Сауриным.

Старшина разделил взводы на четыре группы. Одна встречала голову колонны, другая зашла ей в хвост, остальные две расположились в лесу по сторонам дороги метрах в 30–40 от нее. Когда показалась колонна, открыли огонь минометчики старшего лейтенанта Моргуна. Мины рвались прямо в центре колонны. Немцы и румыны бросились врассыпную. Но спасения им не было нигде... На дороге и обочинах осталось более сотни трупов убитых вражеских солдат и офицеров, несколько пулеметов, много автоматов и винтовок, а также боеприпасы к ним.

Пока на шоссе шел бой, наблюдатели заметили вдали между сопками дым от паровоза, идущего в сторону станции Лунка. Можно было догадаться, что противник направил по железной дороге подкрепление. Навстречу поезду Романов послал одну из рот. Она заняла позиции по обе стороны заминированного участка железной дороги. Вскоре показался паровоз с несколькими платформами, на которых ехали, укрывшись за мешками с песком, гитлеровцы. Их было около двух рот. Эшелон двигался медленно, словно чувствуя, что путь впереди заминирован. Но вот наконец прогрохотал взрыв, паровоз подорвался на мине, свалился набок. На платформы полетели гранаты. Забравшись на деревья, автоматчики расстреливали гитлеровцев сверху. Через пятнадцать минут и с этими двумя ротами было покончено.

К полудню стрельба затихла. Романов выделил, личному составу один час на обед. Кухню, конечно, прихватить с собой не удалось, поэтому разожгли небольшие костры и пищу готовили в котелках. Настроение у всех было праздничное. Еще бы: удачно прорвались через передний край противника и здесь уничтожили около трехсот вражеских солдат, двух офицеров взяли в плен, в качестве трофеев захватили 6 пулеметов, множество автоматов, винтовок и различных боеприпасов. У нас же все обошлось без потерь, лишь несколько человек были ранены, да и то легко.

Во второй половине дня разведчики доложили Романову о том, что в направлении Лунка с юга выдвигаются большие силы противника: до полка румын. Что ж, комбат к этому был готов, и его батальон тоже. Оценив обстановку и местность, он пришел к выводу, что со стороны станции немцы и румыны не сунутся — слишком открытое место, поэтому приказал взводу, оборонявшему станцию с запада, оставить позиции, станционные постройки и пути взорвать и вернуться в расположение батальона. Романов предполагал, что противник, скорее всего, будет атаковать его батальон с востока, с обратных скатов занимаемых высот или с правого фланга. В соответствии с этим предположением он и построил оборону, расположил огневые точки, в полной мере использовав трофейное оружие. Два взвода из роты младшего лейтенанта Соколова разместил в густом кустарнике на подходе к высотам с правого фланга. Если противник решит атаковать с фронта и обороняющимся придется туго, эти два взвода по сигналу ударят наступающим во фланг. Ну а если румыны справа полезут, то наши хорошо замаскированные взводы неожиданно встанут на их пути. Так планировал бой капитан Романов.

Действительно, один из румынских батальонов с ходу бросился в лобовую атаку на обратные скаты высоты. Однако боевой порядок наступавших был рассеян метким огнем минометной роты старшего лейтенанта Моргуна и пулеметчиков лейтенанта Баулина. Уцелевшие румыны бежали в лес.

На некоторое время наступило затишье. Но Романов понимал, что противник готовится к новым атакам. И вот поступил доклад от наблюдателей о том, что румынская рота выдвигается с правого фланга. Комбат по телефону поставил задачу Соколову:

— Не жди, когда румыны на тебя наткнутся. Одним взводом упреди их выдвижение, ударь по ним внезапно и тоже с фланга.

С этой задачей успешно справился взвод старшины Саурина. Ползком по кустарнику, по вымоинам и овражкам вывел он своих автоматчиков в тыл вражеской роте, ударил по ней настолько внезапно, что румыны поспешно бежали, оставляя убитых и раненых. Взвод Саурина захватил в плен несколько вражеских солдат, еще три пулемета и сотни патронов к ним. Наши потерь не имели.

Шесть яростных атак отбил батальон Романова в тот первомайский день. Выстоял с минимальными потерями, нанеся врагу огромный урон в живой силе, захватив у него 12 пулеметов, сотни автоматов и винтовок, тысячи единиц боеприпасов.

На следующий день враг провел еще шесть жестоких атак, каждой из которых предшествовали огневые налеты. 3 мая бой длился беспрерывно весь день. Комбат умело маневрировал огневыми средствами и подразделениями, оборону держал активно, контратакуя румын и нанося им чувствительные удары с флангов. Каждый воин батальона дрался геройски. Отбивая одну из атак, пулеметчик рядовой Макар Подолей меткими очередями уничтожил несколько десятков вражеских солдат и двух офицеров. Мужественно и стойко дрались пулеметчики рядовые Ежов и Дега. До последнего патрона отбивался от наседавших врагов и пал смертью храбрых рядовой Шевчук. Командиры рот капитан Ефимчук, старший лейтенант Макаров и младший лейтенант Соколов были ранены, но продолжали командовать. Ординарец комбата рядовой Андрей Фоменко погиб, заслонив собой командира батальона, в которого целился враг. В последующих боях, не однажды рискуя собственной жизнью, бойцы прикрывали собой комбата от вражеских пуль и осколков. Романова в батальоне любили и берегли. Потому что близок был к людям, понимал душу солдата, в бою себя не щадил, в сложной обстановке не однажды выручал своих подчиненных.

Когда закончился этот трудный рейд в тылу врага, командир полка подполковник В. С. Накаидзе, представляя к награде комбата, написал: «Капитан Ф. Романов из станкового пулемета уничтожил 120 румынских солдат и 2-х офицеров. Когда отдельная группа румынских солдат-автоматчиков прорвалась на КП батальона, комбат Ф. Романов 4-х румынских солдат убил брошенной гранатой, 2-х застрелил из пистолета и взял в плен одного офицера».

Вскоре семь вражеских батальонов обложили станцию и прилегающие к ней высоты. Бойцы Ф. Романова оказались в критическом положении: боеприпасы на исходе, продукты кончились, с командованием прервалась связь, многим раненым требовалась срочная медицинская помощь. Комбат принял решение выйти из окружения. На рассвете он соединился с отрядом майора Г. Есина и занял оборону километрах в двух севернее Немцишору. Там его и разыскали полковые разведчики, доставив батареи для радиостанции и медикаменты.

Перед дивизионной разведкой, а также перед разведкой стрелковых полков в тот период стояла задача: проникать в тыл противника дальше, выявлять в горах его тактические резервы, гарнизоны и новые укрепрайоны, наиболее удобные, но скрытые пути подхода к ним. Дивизионные и полковые разведчики помогали нашим батальонам избегать внезапных ударов противника, раскрывали его замыслы, сосредоточение сил. 4 мая разведгруппа 343-го полка взяла «языка» из только что прибывшей пехотной дивизии румын. Днем позже между населенными пунктами Немцишору и Лунка разведгруппа старшины В. Мишукова взяла двух «языков» из другой уже пехотной дивизии румын, срочно прибывшей форсированным маршем из Трансильвании. Пленные показали, что в районе населенного пункта Грашь сосредоточено более 20 танков «тигр».

5 мая несколько полков и батальонов этих двух румынских дивизий обрушились на рейдовые батальоны нашей дивизии. Однако комбаты Г. Есин, Ф. Романов и А. Кошелев уже успели подготовиться к обороне. Пять часов шел ожесточенный, кровопролитный бой с превосходящими силами противника — тремя пехотными и двумя артиллерийскими полками румын. В том бою проявили героизм многие воины. Большой урон нанесла врагу минометная рота лейтенанта Н. Первова, бесстрашно и умело действовал наводчик рядовой А. Божедомов. Сержант Н. Бровченко вел огонь поочередно из двух пулеметов и уничтожил в неравной схватке до 300 вражеских солдат и офицеров. Саперная рота лейтенанта Кольцова сдержала натиск, а затем и рассеяла метким огнем два батальона вражеской пехоты. Отвагу и высокое мастерство проявил командир пулеметной роты лейтенант С. Миронычев.

Однако под ударами намного превосходящих сил противника рейдовым батальонам пришлось отойти и занять оборону в районе высоты 610. Несколько дней шли здесь жаркие бои. На помощь батальонам были направлены шестая стрелковая рота и рота автоматчиков 48-го полка, один взвод девятой стрелковой роты и рота автоматчиков 29-го полка. И все же этих сил оказалось недостаточно. 9 мая кольцо окружения сомкнулось, противнику удалось перекрыть все коммуникации, по которым нашим подразделениям доставлялись боеприпасы и продукты питания, обеспечивалась связь и поддержка резервами. Специально сформированному отряду под командованием начальника штаба 48-го полка майора Никифорова прорвать извне кольцо окружения не удалось.

11 мая генерал-майор С. П. Тимошков принял решение: батальоны, ведущие бои с превосходящими силами противника в его тылу, вывести на основной оборонительный рубеж. В ночь на 12 мая во всей полосе дивизии группы стрелков и автоматчиков, чтобы ввести противника в заблуждение, имитировали попытки перейти в наступление. А на том участке, где намечался выход батальона Ф. Романова, решением командующего армией была предпринята разведка боем, в которой участвовал и взвод разведки старшины Мишукова. Наши пехотинцы ворвались в первую траншею врага, взяли нескольких пленных. Выявленные огневые точки были подавлены минометчиками и артиллеристами.

Под грохот боя на переднем крае Ф. Романов знакомыми тропами удачно вырвался со своим батальоном из кольца окружения и скрытно приблизился с тыла к третьей траншее противника. Перед тем, как пойти на прорыв, комбат попросил командира полка дать заградительный огонь по флангам участка. В создавшийся огненный коридор и устремился его батальон. Румыны хватились лишь тогда, когда наши бойцы уже оказались в их траншеях.

Выходящих из окружения встречал сам комдив. Были с ним начальник политотдела и командир полка, несколько офицеров из штаба дивизии. Присутствовал там и я со своими разведчиками. Все заметно волновались.

Капитан Ф. Романов с одним из взводов прорвался через передний край первым. Разыскал комдива, хриплым, осевшим голосом стал докладывать и... пошатнулся. Совершенно обессиленный, он, наверное, рухнул бы на землю, не подхвати его в свои объятия командир дивизии. Генерал расцеловал своего любимца, тепло поздравил с боевыми успехами.

Вскоре весь батальон был уже дома.

В газете «Правда» за 18 июня 1944 года, в оперативной сводке Совинформбюро за 17 июня, мы прочитали:

«На 2-м Украинском фронте подразделение под командованием капитана Ф. Романова прорвалось в тыл противника. В течение 12 дней наши бойцы действовали в тылу врага. За это время они разбили румынский батальон и взяли в плен командира батальона капитана Михалеску. Захватив трофеи, в т. ч. 12 пулеметов, подразделение вернулось в свою часть».

О том, как выходил из окружения батальон старшего лейтенанта А. Кошелева, писала «Комсомольская правда» 10 июня 1944 года в большой корреспонденции под рубрикой «По ту сторону»:

«...В овражке, в свежевыкопанных блиндажах, разместилось командование полка. Здесь оказался и командир дивизии. Несколько дальше, в горах, наши солдаты и офицеры вели трудный и смелый бой. Забравшись в тыл к немцам, они укрепились там, на вершинах, и, отражая одну контратаку за другой, уничтожая батальон за батальоном, вызвали большой переполох в стане врага.

...Об успехе этой операции можно было судить хотя бы по тому, что с поля боя генералу переправили целую коллекцию немецких и румынских наградных знаков тринадцати различных образцов.

...На наблюдательном пункте ждали с гор героя этих дней старшего лейтенанта Кошелева.

Командир дивизии сидел под кроной бука, на патронном ящике и рассматривал карту. Вдруг он, не молодой уже человек, проворно поднялся и быстро пошел навстречу группе усталых воинов. Он обнял того, кто шел первым, растроганно проговорил:

— Таких офицеров люблю. Таких офицеров ценю.

И обнял еще раз.

Это был Кошелев. Тут же генерал вручил ему именные часы и поздравительное письмо от военного совета армии. Накануне вечером было подписано представление к награждению Кошелева вторым орденом Красного Знамени.

Задав несколько самых неотложных вопросов, генерал приказал подать Кошелеву и всей его группе завтрак и на время отпустил его.

Вид у Кошелева был усталый и изголодавшийся. Глаза покраснели — он провел несколько ночей без сна, впалые щеки покрывала иссиня-черная щетина.

Короток отдых Кошелева. Ему дают свежую группу, и он вновь уходит в горы. Его задача теперь — вывести весь отряд на основные позиции.

Кошелев уходит. Ночью и на следующий день все думают о нем...

И вот около полудня бежит запыхавшийся боец:

— Вышли! Вышли!

В самом деле, отряд уже перешел наш передний край, но не в том месте, где его ждали. С боями отряд совершил обходной маневр. На носилках из ветвей граба несут Кошелева. Он ранен. Глаза его еще больше ввалились, и кажется, что щетина на щеках стала еще черней. Врач бежит навстречу и тут же, положив раненого на сухие листья, осматривает его.

Шумит лес на ветру.

Все следят за врачом. Вот он разгибается, и, глянув в его посветлевшее лицо, товарищи верят, что Кошелев будет жить».

Удалось вырваться из вражеского окружения и отряду майора Г. Есина. Не обошлось без потерь, несколько раненых и сильно контуженных бойцов оказались в плену. В их числе и рядовой А. Божедомов. 100 дней провел Саша в концлагере. Когда наши перешли в наступление и румыны стали эвакуировать лагерь, он с двумя товарищами бежал. Но в свою дивизию уже не попал. Штурмовал потом Будапешт, Вену, освобождал Белград и Прагу, а осенью 45-го участвовал во взятии Порт-Артура.

Мужественно и самоотверженно, проявляя высокое боевое мастерство, решительность и дерзость, находчивость и смекалку, сражались в тылу врага рейдовые батальоны. Воевали, можно сказать, не числом, а умением, нанесли врагу огромный урон в живой силе. По показаниям пленных, за время боев лишь с 1 по 5 мая противник потерял убитыми и ранеными до 3,5 тысячи человек. Были убиты один генерал-майор, командир пехотной дивизии румын и один полковник, взято множество трофейного оружия и боеприпасов. Три наших батальона наголову разгромили несколько румынских и немецких подразделений, основательно потрепали две свежие румынские дивизии.

Почти все участники дерзкого прорыва в тыл врага награждены боевыми орденами и медалями. Майор Григорий Яковлевич Есин, капитан Федор Артамонович Романов, старший лейтенант Алексей Варламович Кошелев, заместитель командира 343-го полка капитан Владимир Данилович Концевой, парторг первого батальона 48-го полка лейтенант Николай Федорович Михеев, заменивший в бою вышедшего из строя командира роты, были удостоены ордена Красного Знамени.

Бесспорно: смелый прорыв батальонами обороны противника, их героические боевые действия во вражеском тылу — еще одна замечательная, яркая страница в истории 38-й дивизии.

Конечно, теперь, с высоты прожитых лет, с вершин знаний, полученных в академиях, а также опыта боевой подготовки войск в послевоенное время, проводимой в условиях, реально приближенных к современной войне, нам, бывшим фронтовикам, особенно отчетливо видны те просчеты и недостатки, которые были допущены тогда в организации и проведении рейда тремя батальонами. Во-первых, специальный горный отряд, созданный на базе первого батальона 343-го полка, по задачам, перед ним поставленным, скорее всего напоминал разведотряд, предназначенный для действий в горно-лесистой местности. Хотя тогда уже хорошо было известно, что разведотряды находили свое наилучшее применение в процессе развития успеха наступления и особенно в ходе преследования противника. Во-вторых, когда для поддержки специального горного отряда были выделены еще два обычно укомплектованных батальона, их совместные действия стали напоминать действия передового отряда дивизии, созданного из подразделений различных полков. Ясно, что с этой ролью лучше всего справился бы отдельно взятый полк. В-третьих, эффективному управлению батальонами, их взаимодействию вряд ли способствовало, а скорее даже мешало слишком частое их переподчинение то командиру 29-го стрелкового полка, то 48-го, а то заместителю командира дивизии.

За первые трое суток рейдовые батальоны, действуя разрозненно, достигли значительных успехов, и следовало ожидать, что для его развития командование введет в прорыв соответствующие войсковые силы. Как теперь известно, в прорыв должен был войти кавалерийский корпус, но он запоздал, вовремя прибыла лишь одна его дивизия, да и та сильно обескровленная в предыдущих боях. Ее полки, по численности людей едва соответствовавшие эскадронам, не способны были повлиять на ход событий. И наша дивизия не могла ввести в прорыв значительные силы, для того чтобы развить или хотя бы закрепить достигнутый успех. Корпусу это тоже оказалось не под силу. Об этом через 27 лет после событий писал Ф. Романову бывший командир 104-го стрелкового корпуса, а затем и командующий армией Герой Советского Союза генерал-полковник в отставке А. В. Петрушевский. «Хорошо помню прорыв ваш в тыл румынского УРа в Карпатах и упорные бои, которые вел тогда ваш батальон... Этот ваш прорыв наделал много шума и переполоха у румын и у немцев. Ведь вы захватили тогда целый район в тылу УРа. Но, к сожалению, сил было недостаточно и развить успех еще дальше мы не смогли...»

Вряд ли было бы правильно винить кого-либо в том, что и в корпусе, и в дивизии не оказалось необходимых сил для того, чтобы довести до логического завершения действия батальонов в тактическом тылу обороны противника. Отсутствие таких сил — закономерное следствие непрерывного тяжелейшего наступления наших войск в неимоверных условиях распутицы от Корсунь-Шевченковского через всю Правобережную Украину, до границы и далее, с преодолением целого ряда крупных водных преград — Днестра, Прута, Молдовы, Сучавы... Наша дивизия, к примеру, в первой половине мая 44-го года имела боеприпасов вместо положенных двух боекомплектов — 0,2–0,3 б/к. Не хватало горючего и смазочных материалов.

Однако, как бы там ни было, рейд батальонов в тыл врага принес большую пользу. Опыт автономных боевых действий подразделений за линией фронта на трудной горно-лесистой местности в условиях почти полного отрыва от своих основных сил и пунктов снабжения вскоре пригодился в Ясско-Кишиневской операции, при наступлении в Восточных Карпатах и Трансильвании. Этот опыт тщательно изучался, обобщался, анализировался и затем распространялся. Особенно большая работа в этом отношении велась оперативным отделением штаба дивизии.

Вскоре после возвращения батальона Ф. Романова из рейда меня срочно вызвал к себе майор В. И. Петров. Находился штаб в небольшом городке Богдэнешти, километрах в пятнадцати. Добирался я туда на коне, наверное, часа полтора, потому что темень вокруг стояла непроглядная — хоть глаз выколи, да еще и вброд несколько горных речек пришлось преодолевать. Ехал и гадал, с чего это вдруг так срочно, среди темной ночи, вызвал меня начальник оперативного отделения. Вроде бы и не провинился ничем... Значит, решил я, будет какое-нибудь очень важное задание.

Часа в два ночи доложил майору Петрову о прибытии. И с удивлением узнал, что все же провинился — неправильно написал донесение. Накануне, в связи с тем, что начальник штаба где-то отсутствовал, мне со старшиной Чуевым довелось писать этот документ. Страницы две или три мы посвятили подробному описанию местности, погоды и вообще природы на участке, где совершался выход батальона Ф. Романова из тыла противника. Кажется, даже луна присутствовала в том донесении...

— Для рассказа такое начало, может быть, и не плохое, — сказал Петров, — для боевого донесения — не годится. Здесь лаконичность должна быть, краткость и полнейшая ясность. А у тебя что? Названия населенных пунктов написаны неразборчиво, по всем падежам склоняются. Впредь названия городов, сел, хуторов, рек писать печатными буквами и не склонять ни в коем случае! Ясно?

— Так точно, — проговорил я в ответ, чувствуя, как горит лицо от стыда.

Василий Иванович подошел к столу, на котором была расстелена карта, долго о чем-то над ней раздумывал. А я и еще несколько младших и старших офицеров, находившихся в помещении, молча ожидали, что будет дальше. Еще немного подождав, я решил, что разговор со мной закончен и, приложив руку к головному убору, попросил разрешения быть свободным.

— Нет, Зайцев, не торопись, — сказал Петров, — есть у меня к тебе еще дело.

И стал подробно расспрашивать о том, как совершался выход 1-го батальона, насколько глубоко проникали полковые разведчики в тыл противника, что там видели, какие войска находятся в дальних румынских и немецких гарнизонах, как мы туда добирались, смогут ли по тропам разведчиков пройти стрелковые, артиллерийские, минометные подразделения, какое для этого необходимо снаряжение...

До меня наконец дошло, что вызван я сюда средь темной ночи не только ради того, чтобы получить нагоняй за плохо составленное донесение... Поэтому повеселел, оживился и обстоятельно, охотно отвечал на все вопросы.

— А какие выводы подсказывают действия батальонов в тылу противника? — спросил в заключение Петров. — Как ты считаешь, Зайцев? Как воевать будем дальше, если придется через Трансильванию пойти, к примеру?

Признаться честно, над этим я еще не задумывался и отвечать, конечно, не был готов.

— Подумай, — сказал Василий Иванович.

Видимо, Петрову необходимо было срочно подготовить какой-то документ, обобщающий результаты рейда батальонов с соответствующими выводами и предложениями, поэтому и не дремал «мозговой центр» штаба дивизии, напряженно работал всю ночь.

Как будем воевать дальше? Сначала мне показалось, что вопрос задан не по адресу, что над ним должны думать прежде всего большие начальники, полководцы. Тут я должен напомнить читателю, что шел мне в ту пору всего лишь 21-й год. Вспомнив тогда о своем возрасте и лейтенантском звании, я даже чуточку загордился от мысли о том, что, коль спрашивают старшие товарищи мое мнение по такому важному вопросу, значит, надеются на меня. В общем, задумался всерьез.

С точки зрения войскового разведчика, проведенное мероприятие (прорыв подразделений через передний край и бои в тылу врага) воспринималось мною, прежде всего, как разведка боем, которую осуществили одновременно три полка силами своих первых батальонов. И результаты виделись мне превосходными! Огромный урон, нанесенный живой силе противника, — само собой. Но, кроме этого, боями, разведкой, наблюдением, с помощью показаний большого числа пленных вскрыты новые узлы обороны, обнаружены тактические резервы противника, места сосредоточения, пути их выхода к переднему краю. Разве мало?!

Благодаря дерзкому рейду батальонов дивизионные и полковые разведчики получили возможность проникать в глубь Карпат до 20–30 километров, в результате чего на картах командования появились обозначения вражеских тыловых гарнизонов, мест расположения штабов соединений противника, неизвестных ранее троп через перевалы, проходов в горах, по которым могут пройти роты и батальоны, если, конечно, вооружение и боеприпасы и все другое, что для боя необходимо, понесут на себе или повезут на вьючных животных. Наглядным примером может послужить батальон Ф. Романова. Прорвавшись с боем через передний край противника, он ускользнул потом от преследования по заранее разведанным нами тропам и через несколько часов, как снег на голову, абсолютно неожиданно свалился на гарнизон станции Лунка... А что, если и дальше так действовать? Идут разведчики впереди, прокладывают путь в обход вражеских укреплений, выводят за собой в тыл противника, вглубь, примерно километров на тридцать — сорок специальные отряды, роты, батальоны, а то и целые полки, и сваливаются они с гор, громят вражеские гарнизоны, уничтожают резервы, захватывают штабы, дезорганизуют управление, сеют панику. А те войска противника, которые на фронте, на переднем крае, узнав, что мы уже далеко в их тылу, бросают позиции и бегут... Но бежать им некуда, потому что дороги и перевалы уже перекрыты нашими разведгруппами и небольшими разведотрядами.

Или, к примеру, наши основные силы с фронта врага поджимают, а разведотряд в это время вышел в тыл и обосновался на какой-нибудь скале над единственной горной дорогой, что к переднему краю ведет. Одна половина отряда на занятой позиции остается, другая (по численности может быть два взвода или рота) движется по дороге к фронту и наносит удар с тыла по отступающим. На помощь им подкрепление торопится — рота или батальон в колонне, — а по ней со скалы бьют противотанковые ружья — по передней и по задней машинам, и все — пробка, смертельная ловушка! Сверху — свинцовый дождь из автоматов и пулеметов, деться некуда — или смерть, или, в лучшем случае, в плен!

Все, что мне думалось тогда, пересказал я майору Петрову. Когда рассказывал, заметил, что некоторые офицеры улыбались — наверное, я слишком фантазировал... Но Василий Иванович, выслушав внимательно до конца, без тени улыбки сказал:

— Пожалуй, мыслишь в верном направлении. Война в горах — это прежде всего борьба за дороги и перевалы, за господствующие вершины и ущелья. В горах даже отделение автоматчиков может оказаться грозной силой, если нападет внезапно с выгодной позиции и будет иметь запас боеприпасов. На Кавказе, случалось, стрелковый взвод надолго останавливал усиленный немецкий батальон.

Из опыта двенадцатидневных боев в тылу врага начальник оперативного отделения штаба дивизии сделал тогда следующий главный вывод: чтобы наступать в глубь Восточных Карпат и далее в Трансильванские Альпы, необходима серьезная, очень тщательная всесторонняя подготовка. Подразделения должны быть в полной мере обеспечены специальным горным снаряжением, вьючным транспортом. Каждое подразделение в полку должно быть обучено и готово к действиям в горах. Незаменимое оружие в горно-лесистой местности — автоматы, минометы, противотанковые ружья. В ходе боевых действий в горах значительно повысится роль разведки. Разведотряды и разведгруппы выявят кратчайшие пути проникновения в тыл врага, перекроют дороги, захватят перевалы, дерзкими налетами на штабы и узлы связи дезорганизуют управление противника.

Рейд батальонов подсказывал следующую тактику действий: передовые горно-стрелковые отряды полков и дивизий, обходя УРы, скрытно проникают в тыл противника, внезапными ударами громят его резервы, перекрывают пути отхода главных сил, чем обеспечивают успешное продвижение своих полков и дивизий с фронта.

* * *

Командование дивизии, а также корпуса и армии высоко оценило результаты двенадцатидневного рейда во вражеский тыл.

Тот срочный вызов в майскую ночь 1944 года, поучительный разговор с анализом и размышлениями, состоявшийся в оперативном отделении штаба дивизии, запомнился на всю жизнь. А замечания и внушения Василия Ивановича Петрова, сделанные мне по поводу неудачно составленного донесения, стали предметным уроком штабной культуры на годы армейской службы.

Глава девятая. Подкоп

Это было в середине июля 1944 года. Наш 29-й стрелковый полк занимал участок обороны в двух-трех километрах северо-западнее румынского населенного пункта Поана. Впереди в синей дымке таинственно высились громадные горы. Они постоянно привлекали внимание, потому что мы знали: рано или поздно перейдем в наступление и придется преодолевать не только ожесточенное сопротивление врага, но и головокружительные перевалы, глубокие ущелья, бурные холодные реки. Разведчики и наблюдатели не спускали глаз с противника, с помощью оптических приборов тщательно «прощупывали» каждый квадратный метр вражеской обороны. А она, надо сказать, была мощной. В предгорье располагался укрепрайон, насыщенный немалым количеством железобетонных сооружений, деревоземляных огневых точек, прикрытый противотанковым рвом, минными полями, колючей проволокой.

Первые две траншеи вражеской обороны занимал румынский пограничный полк, дальше сидели немцы. Позиции румын уже давно были изучены детально, здесь что-либо скрыть от нас было трудно. С разведкой немецких позиций дело обстояло хуже. Общее представление мы имели, однако командованию этого было мало. Задача состояла в том, чтобы изучить самым тщательным образом оборону противника на глубину 8–15 километров, зафиксировать каждый дот и дзот, каждую пулеметную площадку, «нащупать» менее укрепленные места, где легче было бы потом просочиться, прорваться, зайти обороняющимся во фланг или тыл... Нас интересовало все: какова, например, толщина стен дотов, сколько в них пулеметных амбразур, каков сектор обстрела, где находятся минные поля, их границы и какие там поставлены мины.

Нейтральная полоса между нашей и вражеской позициями была сведена до минимума: как правило, составляла 50–100 и лишь кое-где доходила до 200–300 метров. «Нейтралку» мы суживали сознательно по двум причинам: во-первых, чтобы избавить свою первую траншею от артобстрелов противника и ударов с воздуха; во-вторых, чтобы на случай наступления сократить расстояние для броска. С этой целью от траншеи еще и «усы» отводились в сторону румынских позиций. Правда, такая зауженная нейтральная полоса создавала максимальные неудобства для нас, разведчиков. Преодолеть ее, напичканную минами, перегороженную тремя рядами проволочного заграждения, было почти невозможно.

Однажды подполковник В. Накаидзе решил осмотреть позиции полка, пройтись по ним от фланга до фланга. Взял с собой нескольких офицеров, в том числе и меня. На участке седьмой роты один из столбов первого ряда проволочного заграждения противника стоял буквально возле нашей траншеи. Командиру полка это особенно понравилось. Восхищаясь, он заговорил приятным, мягким голосом, с сильным грузинским акцентом:

— О! Уже один ряд проволочных заграждений противника почти преодолели! — А потом повернулся к комбату и добавил: — Ваш успех превзошел все ожидания! Скоро мы с вами еще лучше поработаем...

Увидев подошедших солдат и сержантов, Накаидзе обратился к ним:

— Ну что? Не надоело вам в обороне жить без дела?

— Надоело! — ответили они хором. И тут же спросили: — Когда вперед пойдем? Почему на сутки только пять патронов дают?

Глаза Владимира Самсоновича весело заблестели:

— Есть еще жалобы?

— Так точно, есть! — пробрался к командиру шустрый симпатичный молодой сержант.

— А ты кто такой?

— Сержант Коротенко, помощник командира первого взвода роты.

— Ну давай, жалуйся...

— Да я не жаловаться... Я просто так, товарищ подполковник, доложить хочу. У нас тут неудобства получаются. Траншея эта в низине находится. Когда дождь идет, вся вода от румын к нам стекает — купаться приходится, за двое суток потом не высыхаем. В общем, мы внизу, а они выше нас, все у нас наблюдают. Хорошо бы нам ихнюю траншею занять... А то они нас уже гранатами достают. А с пятью патронами, товарищ подполковник, совсем скучища в обороне.

Накаидзе улыбался, видимо очень довольный услышанным.

— Благодарю, сынок. Как исключение, вашей роте лимит на патроны увеличу в три раза.

Слева недалеко от нас кто-то из автоматчиков дал вдруг длинную очередь в сторону противника. Завязалась перестрелка, из траншеи в траншею полетели гранаты, подключились вражеские минометы. Всем, кто был с командиром полка, и ему самому пришлось пригнуть головы.

— Да, и вправду, нехорошо румыны ведут себя, — сказал Накаидзе, когда перестрелка утихла. — Вы им спасибо не сказали за то, что они подарили вам проволочное заграждение, вот и злятся.

— Боевые ребята в девятой роте, — сказал я командиру полка, когда мы шли уже по траншее следующего батальона. — Сержант идею подал отличную: отобрать у румын первую траншею. Может, осуществим эту идею, товарищ подполковник?

Накаидзе резко остановился, так, что я чуть не налетел на него, круто обернулся ко мне, снисходительно улыбаясь.

— Идея хорошая, но... — поднял вверх указательный палец. — Еще рано. Понимаешь, рано.

— Почему рано, товарищ подполковник?! — вырвалось у меня. — Эта узкая «нейтралка», понимаете, нам, разведчикам, поперек горла стоит, ужом ее не переползешь...

Черные, густые брови на лице Владимира Самсоновича вскинулись вверх. Он смотрел на меня удивленно, будто видел впервые. Затем сказал, медленно выговаривая слова:

— Зайцев, голубчик, нехорошо: ты — разведчик — нервничаешь... Разведчик — человек самый хитрый, находчивый... — Накаидзе вдруг изменил строгий тон на дружелюбный, положил мне руку на плечо. — Я верю: ты — лихой разведчик, до румын под землей доберешься! — Добродушно улыбнулся, лукаво подмигнул, повернулся и быстро пошел дальше.

Тогда я так и не понял, пошутил командир полка или подсказал, как надо действовать. Переспросить же постеснялся. Шел следом за ним и размышлял: «А почему бы и в самом деле не добраться до румын под землей?

Подкоп сделать от нашей траншеи до их...» Попросив разрешения у командира заняться своими делами, я помчался разыскивать начальника инженерной службы полка капитана Ю. Купчика. Рассказал ему о поданной командиром полка идее. Купчик вызвал командира саперного взвода лейтенанта Тилинина. Стали советоваться. Пришли к выводу, что идея вполне осуществима. На позициях третьего батальона подобрали подходящий участок для подкопа. С учетом характеристики грунта рассчитали, на какой глубине рыть подземный ход, его ширину и высоту.

О подготовке поиска с использованием подкопа я доложил заместителю командира полка капитану Долидзе. Наш план действий он одобрил, и мы сразу же приступили к делу. Отрывку грунта начали с траншеи. Землю относили на плащ-палатках.

Через трое суток подземный ход длиной 55 метров, шириной — 60 см, высотой — 80 см был готов. Выходил он в глубокую воронку от бомбы, зиявшую совсем рядом с траншеей противника. По нему можно было свободно передвигаться на четвереньках.

В поисковую группу я назначил сержанта Шеховцова, рядовых Кириллова и Мазурука. План был таков: ночью все трое по подземному ходу добираются до воронки, оттуда ведут наблюдение. Если в траншее окажутся спящие, одного из них оглушают ударом приклада, связывают, и Мазурук тащит его на плащ-палатке по подземному ходу в свою траншею, а Кириллов и Шеховцов прикрывают его. Было предусмотрено и несколько других «если», но мы, главным образом, надеялись на первый вариант.

Предусмотрели и огневую поддержку поисковой группы. За ее действиями следили шестеро наиболее зорких разведчиков. Двое из них были специально натренированы метко и далеко бросать гранаты. В случае чего мы были готовы прикрыть огнем из своей траншеи отход поисковой группы.

Шеховцов, Кириллов и Мазурук действовали, как было намечено. Преодолев «нейтралку» под землей, прежде чем выйти на поверхность, прислушались. Не обнаружив ничего подозрительного, осторожно выбрались в воронку. Внимательно огляделись по сторонам. Вокруг тишина. Опустились в траншею, а там на два десятка метров в одну и другую сторону пусто... Наконец в щели, отходящей от траншеи, нашли сладко похрапывавшего капрала. Сунули ему кляп в рот, стали связывать. Тот спросонья не понял, конечно, в чем дело, забился, замычал. Мазурук, молдаванин по национальности, отлично знавший румынский язык, шепнул капралу на ухо:

— Тихо! Ты в плену у русских.

Он закивал: дескать, повял. И не издал больше ни звука. А когда его тащили, даже помогал, отталкиваясь связанными ногами.

В траншее капрала развязали, вынули кляп изо рта. Он оказался не лишенным юмора: глубоко вздохнув, произнес с улыбкой:

— Спасибо за доставку.

Потом порылся за пазухой и извлек оттуда нашу листовку с призывом к румынским солдатам сдаваться в плен.

— Давно хотел к вам перейти, да все не было подходящего случая. Ну вот теперь, спасибо, вы сами меня принесли...

Капрал поведал о том, что родом из Бессарабии, где живут его родные. Сам крестьянин, бедняк, ненавидит фашизм и воевать не хочет. В его роте многие солдаты хотели бы сдаться в плен, но боятся, что русские их расстреляют или отправят в Сибирь.

Капрал понравился нам своей откровенностью и непосредственностью. Накормили его чем могли, долго беседовали. А перед рассветом я сказал:

— Вот что, товарищ, возвращайся обратно. Следующей ночью приведи еще пятерых.

Капралу возвращаться никак не хотелось. Но мы его все же уговорили. Дали хлеба и кусок сала, попросили хорошо замаскировать выход из тоннеля.

В следующую ночь капрал привел по подземному ходу целое отделение! И снова мы долго беседовали с румынскими солдатами, убеждали их, что к пленным у нас самое гуманное отношение, что никакая Сибирь, тем более расстрел им не угрожают, что вообще к румынскому народу питаем самые добрые братские чувства. Затем двух перебежчиков оставили, как говорится, для отчета, чтобы передать их в штаб дивизии, а остальным, к огромнейшему их удивлению, предложили вернуться, с тем, чтобы сагитировали свой взвод или роту, а если удастся, то и весь батальон перейти на сторону русских. Наш друг капрал надеялся, что в этот раз мы все же примем его в плен, но ошибся... Его мы задержали лишь на десяток минут, попросили нарисовать по памяти схему немецких позиций. Капрал сделать это не смог, но понял, что нас очень интересует, пообещал понаблюдать и через двое суток доставить нам все необходимые данные.

С нетерпением ждали мы назначенного времени, когда капрал снова должен был прийти. Но он не появился ни через двое суток, ни через трое... Только на пятые сутки, когда мы уже потеряли всякую надежду, доставил подробнейшую схему обороны. Оказывается, румынские офицеры, обнаружив исчезновение двух солдат, пытались разобраться, куда те девались. Решили, что они дезертировали. По этой причине установили на несколько дней жесткий контроль. Однако капрал сумел отлучиться, чтобы понаблюдать за боевым порядком немецких подразделений с чердака женского монастыря, находившегося на нейтральной полосе, правее от нас примерно в полутора километрах.

Мы конечно были очень рады, от души благодарили капрала, но теперь встал перед нами вопрос: как подтвердить достоверность представленной им схемы. Для этого надо было самим пробраться в глубину вражеской обороны. И помочь нам в этом мог только капрал. Пришлось снова отправить его обратно. Зато он и несколько его надежных товарищей оказали нам неоценимую помощь. При их содействии и активном участии удалось организовать наблюдение прямо с минного поля, находившегося между первой и второй траншеями противника. Ночью наши саперы проделали тропу и отрыли там окоп, в котором остались на несколько суток двое разведчиков. Окоп тщательно замаскировали под фон местности, лишнюю землю вынесли в мешках. Наблюдали разведчики днем в перископ. Все, что обнаружили, нанесли на схему. Высмотрели удобный маршрут в расположении укрепрайона, засекли там офицерский блиндаж. Появилась идея проникнуть туда и взять крупного, хорошо осведомленного «языка». Совершить этот дерзкий рискованный поиск я поручил сержанту А. Шеховцову. Для верности, чтобы своими глазами осмотреть маршрут на территории укрепрайона, он тоже в течение дня вел наблюдение из окопа на минном поле.

Затем я собрал разведчиков на совещание. Обсуждали, как лучше добраться до офицерского блиндажа. Долго спорили, привлекать капрала к участию в этом деле или не привлекать. Все же решили и здесь воспользоваться его помощью. По нашей просьбе капрал попытался проверить намеченный маршрут. Пройти его удалось лишь наполовину. Когда капрал приблизился к дотам, его остановил немецкий патруль. К счастью, все обошлось. Капрал сделал вид, что разыскивает приятеля — унтер-офицера. Дальше его, конечно, не пустили, однако рекогносцировка принесла большую пользу.

Через двое суток глубокой ночью группа во главе с Шеховцовым вышла в поиск. В ее составе было четверо разведчиков, переодетых в немецкую форму. В нападении двое — Шеховцов и Седых. Кириллов и еще один разведчик — в прикрытии. До половины пути их провел румынский капрал. Дальше двигались сами. Шли под видом патруля. До намеченного объекта добрались благополучно. Бесшумно сняли часового. Шеховцов заглянул в блиндаж. Офицеры спали. Их было трое. Разведчики вошли туда тоже втроем. Двух гитлеровцев уничтожили ножами, а третьего связали прямо в нижнем белье, не позволив ему издать ни звука. Кинули на плащ-палатку и потащили. Предусмотрительно взяли и его обмундирование. Прихватили также полевые сумки, личные документы убитых офицеров, оружие.

В румынской траншее группу Шеховцова встретили трое наших разведчиков и капрал с несколькими своими самыми надежными солдатами. Все они по «тоннелю» перебрались в нашу траншею. Как же велико было разочарование румынских товарищей, когда мы их снова не приняли в плен...

— Возвращайтесь, друзья, — сказал я им, — и приводите с собой весь взвод! Еще лучше — всю роту!

«Язык», которого мы взяли в блиндаже, дал ценные, подробные сведения о своей обороне. Разведчики, участвовавшие в поиске, были награждены, а Шеховцов даже удостоен ордена Славы II степени.

За два месяца интенсивной и непрерывной разведывательной работы мы детально изучили вражескую оборону на участке действий своего полка на глубину не менее 10 километров. Там не осталось ни одной огневой точки, ни одного укрытия, нами не обнаруженного и не зафиксированного затем на картах командования.

Спустя много лет, в 1965 году, я прочитал очень интересную книгу «Ясско-Кишиневские Канны», написанную группой авторов под общей редакцией Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского и выпущенную издательством «Наука». В ней нашел такие слова: «Накануне операции мы располагали настолько обширными данными о противнике, что захваченные позже в плен немецкие и румынские штабные офицеры принимали показанные им карты с нанесенными на них вражескими позициями за копии карт, составленных собственными руками». И далее: «...нельзя было не восхититься деятельностью наших разведчиков». Прочитал я эти строки, и сердце мое наполнилось гордостью от мысли, что в замечательных результатах той огромной разведработы был немалый вклад и разведчиков 29-го полка 38-й Днестровской Краснознаменной дивизии. Вспомнил я с благодарностью и того румынского капрала, оказавшего нам немалую помощь в разведке обороны противника.

Кстати сказать, капрал вместе со своими надежными людьми продолжал вести в Своем подразделении активную агитацию и каждые сутки информировал нас, сколько еще солдат согласились перейти на нашу сторону. Количество желающих с каждым днем возрастало. И многие действительно добровольно сдавались в плен, пробираясь к нам по подземному ходу...

А однажды разведчиков по тревоге вызвали на КП дивизии. Когда мы туда прибыли, там находились командующий 40-й армией генерал-лейтенант Ф. Ф. Жмаченко, наш комдив генерал-майор С. П. Тимошков, а также разведчики 29-го стрелкового полка. Командующий расспросил о нашем подкопе, о действиях румын, похвалил за находчивость. А потом направился на передний край. Проходя по первой траншее, спросил:

— Ну так где же это ваше уникальное сооружение? Покажите.

Разведчики быстренько откопали вход. Командарм заглянул в него, поинтересовался, как отрывали, какова длина его, ширина и высота, каким образом перетаскивали под землей «языков»? На вопросы отвечал В. С. Накаидзе со свойственным ему юмором. Слушая его, командарм смеялся. А в заключение сказал:

— Всех разведчиков, участников этого подкопа, представьте к наградам.

А в начале августа до нас дошла приятная весть о том, что румынский батальон, в котором служил наш друг капрал, в полном составе перешел на сторону советских войск.

Глава десятая. Накануне

Несколько месяцев стояли мы в обороне у подножия Карпат. Готовились к наступлению. Батальоны и полки поочередно снимались с передовых позиций, отводились в ближайший тыл, где на местности, сходной с той, на которой предстояло прорывать сильно укрепленную оборону противника, проводились тактические учения. Причем в тылу, на полигонах вражеская оборона воспроизводилась точно такой, какой была на самом деле: обозначались все обнаруженные проволочные и другие заграждения, минные поля, доты и дзоты, различные огневые средства. По нескольку раз в сутки подразделения отрабатывали действия по прорыву оборонительных рубежей и развитию успеха.

На некоторые занятия привлекались и разведчики. Нашему взводу пешей разведки выпала большая честь: продемонстрировать участникам дивизионного сбора действия разведгруппы в глубине обороны «противника» и захват «языка».

Тренировались трое суток. Трудились самоотверженно. Еще бы — такое доверие! Ведь и в других полках было немало хороших разведчиков, настоящих мастеров своего дела, а выбрал комдив именно нас!

Занятия проводились ночью. Начальник разведки дивизии майор М. Ф. Чередник представил нас участникам сборов, рассказал о поставленной задаче, о составе разведгруппы и порядке ее действий. По его команде разведчики заняли исходную позицию, в специально вырытой глубокой траншее. Затем майор дал сигнал ракетой, и работа началась.

До объекта нападения было немногим более километра пересеченной местности с проволочными и другими заграждениями, «минными» полями, позициями боевого охранения, различными постами, наблюдателями, перед которыми стояла своя задача: не пропустить разведчиков.

Дзот — намеченный объект нападения — поочередно охраняли трое «часовых», у которых вместо оружия были ракетницы. Они знали, что ночью разведгруппа «противника» попытается выкрасть из дзота чучела, поэтому смотрели в оба.

Разведчиков, исчезнувших в траншее на исходном рубеже, никто из участников сборов больше не видел, пока они сами на рассвете не появились, положив у ног комдива взятых «языков».

Мне пришлось доложить о том, как выполнялась задача. Конечно, ничего необычного в действиях разведчиков не было. Просто «группа отвлечения», которую мы утаили даже от майора М. Ф. Чередника, выйдя с исходной позиции вместе со всеми, отклонилась затем влево от основного направления движения и в заранее определенное время сама себя обнаружила: зазвенела консервными банками, навешанными на проволочном заграждении. Группу стали преследовать. «Отстреливаясь» холостыми патронами, отбиваясь «гранатами», прячась в складках местности, она отходила обратно, к исходной позиции, в результате чего создалось впечатление, что разведчики задачу не выполнили.

«Часовые», охранявшие объект нападения, услышав стрельбу, стали смотреть в ту сторону, откуда доносился шум и где одна за другой загорались осветительные ракеты. Оживленно и с облегчением заговорили о том, что разведчики, видимо, обнаружены боевым охранением и наверняка если не выловлены, то «уничтожены» или отброшены назад. О том, чтобы хоть один из разведчиков пробрался в глубь обороны, они даже и мысли не допускали. Вот тут-то и «накрыла» их группа нападения... Ни один из «часовых» не успел выпустить ракету.

Докладывая о действиях разведчиков, я с удовольствием наблюдал, как реагируют на мой рассказ участники сборов. Внимательно слушал командир дивизии, иногда одобрительно кивая. Доволен был майор Чередник, не скрывал радости и В. С. Накаидзе. Кому-то стоявшему сзади он говорил:

— Ну что? Я же говорил, что самые лучшие разведчики у меня в полку!

Командир дивизии объявил нам благодарность, затем, обращаясь к участникам сбора, сказал:

— Товарищи офицеры! Вот так, как эти ловкие смельчаки, должны быть обучены в каждом полку все разведчики! Не забывайте: это наши глаза и уши. В штабах, больших и малых, мы рисуем красные стрелы! Так вот на острие этих стрел всегда идут наши славные разведчики! Стрелы меняют направление, увереннее и точнее нащупывают наиболее уязвимые места в обороне врага, глубже и яростнее вонзаются в нее, если разведчики действуют смело и отважно, проявляют смекалку и находчивость, умело раскрывают самые тайные замыслы противника.

Довелось мне участвовать и в армейском сборе разведчиков. Там был организован практический обмен опытом, демонстрировались новые способы и методы ведения войсковой разведки. Особенно много внимания уделялось действиям в горах.

Итоги сбора подвел командарм генерал-лейтенант Ф. Ф. Жмаченко. В заключение он вручил боевые награды. Я получил второй орден Красного Знамени.

Командующий произвел на нас хорошее впечатление. Был он энергичен, беседовал просто, высоко отозвался о нашей работе, ее роли и значении, о многом расспрашивал, интересовался, как оснащены необходимым снаряжением, как организован наш быт.

После сбора его участникам предоставили возможность в течение двух-недель отдохнуть в специальном профилактории.

Такое по-отечески теплое, заботливое отношение командования к разведчикам окрыляло нас и вдохновляло на новые свершения.

Конечно, участие в тактических учениях и сборах, а тем более отдых в профилактории — события для разведчиков исключительные. Если пехотинцы, танкисты и артиллеристы, воины других родов войск, находясь в длительной обороне, можно сказать, отдыхали, то у нас опасная, боевая работа продолжалась, мы по-прежнему совершали поиски, проникали в тыл врага, брали «языков». Перед нами стояла задача: выявить все огневые средства в обороне противника, засечь вновь сооружаемые укрепления и различного рода заграждения, своевременно обнаружить прибытие новых вражеских частей и подразделений. Правда, состояние обороны давало нам возможность более тщательно готовиться к каждому поиску. Избрав объект нападения, мы могли наблюдать за ним несколько суток, затем много тренировались, отрабатывая и выбирая самые оптимальные варианты действий. Детальная, вдумчивая, интенсивная подготовка обеспечивала более успешное выполнение разведзаданий с минимальными потерями в людях.

В тот период у нас сложился надежный, сплоченный коллектив разведчиков. Во многом способствовало этому и то, что кандидатов в разведчики мы подбирали сами. Как правило, брали тех, кто уже, как говорят, понюхал пороху, отличился. Избегали брать курящих и особенно тех, кто увлекался спиртным. Шеховцов, Кириллов и Седых выдвинули принцип: разведчик не курит и не пьет!

— Куряка выдаст себя и товарищей кашлем, — говорил А. Шеховцов. — У пьющего в трудную минуту не хватит выдержки.

Не терпели разведчики и любителей трофеев, называли их барахольщиками. Видимо, не случайно таких среди нас не было.

Словом, подбор в разведчики был строгим.

В одном из батальонов А. Шеховцов приметил молодого бойца Михаила Соловья. Понравился он ему хладнокровием и смекалкой, наблюдательностью. Но взяли солдата в разведчики не сразу, а лишь через пару месяцев, когда тот заслужил медаль «За отвагу» и звание «младший сержант». М. Соловей оправдал доверие: во время боев в Трансильвании уже командовал отделением разведчиков.

Некоторое время не было в полку командира взвода пешей разведки. К началу наступления на эту должность прибыл после излечения в госпитале лейтенант В. Батаев, разведчик с немалым опытом. Осетин по национальности, он родился и вырос на Кавказе, горы для него — родная стихия, поэтому сразу же стал у нас признанным «горным инструктором».

Полковые разведчики жили дружно, без каких-либо малейших недомолвок и натянутостей во взаимоотношениях. Антипатий не существовало. Личных тайн друг от друга, по-моему, тоже не было. Делились между собой самыми сокровенными мыслями и чувствами. Ни разу не слышал я злой иронии или грубого слова. Подтрунивать кое над кем подтрунивали — такое случалось, но исключительно добродушно. Но правду-матку в глаза говорить умели, особенно, когда кто-нибудь допускал оплошность в разведке.

Разборы поисков проходили у нас на самом высоком принципиальном уровне. Припоминали, обсуждали, анализировали действия каждого разведчика, прикидывали, как можно или нужно было поступить в той или иной ситуации, строго осуждали того, кто, по общему мнению, мог сработать лучше, но почему-то подкачал. Все это делалось доброжелательно, без унижения личного достоинства, без обид, хотя порой и на повышенных тонах.

На разборах иногда присутствовал майор М. Ф. Чередник. Внимательно слушал, затем делал выводы, давал советы и рекомендации, рассказывал о наиболее поучительных поисках разведчиков других полков.

Нередко приходили к нам и политработники: заместитель командира полка по политчасти майор Тутов, парторг полка капитан Гаврилов, комсорг старший лейтенант Кучмасов. Непринужденно беседовали, интересовались жизнью, боевыми делами, нуждами, настроением, рассказывали о Румынии, разъясняли политику нашего правительства в отношении этой страны, нормы и правила поведения советских воинов за пределами Родины. Постоянно информировали нас о положении на фронтах. В июне началось наступление советских войск в Белоруссии, а в начале августа наши уже вышли к границам Восточной Пруссии, форсировали южнее Варшавы Вислу и захватили на ее левом берегу плацдарм. Открылось варшавско-берлинское направление! Это нас особенно радовало. И вместе с тем беспокоило: а почему мы стоим? Пора бы и нам вперед! А то, чего доброго, к Берлину не поспеем...

Бывали у нас, как говорил Володя Седых, и «минуты лирических отступлений». Оборона есть оборона. Это не наступление, когда все время в движении, дух перевести некогда, нервы — как натянутая струна и ты все время лицом к лицу с опасностью. В обороне, что ни говори, хотя и в разведку ходили регулярно и поиски были, конечно, очень трудными, все же легче в том смысле, что потом денек на отдых давали, и вообще какой-то резерв времени оставался и для учебы, и для «лирики с юмором», без чего жить на фронте, как мне кажется, просто невозможно...

Чаще всего «на лирику» нас тянуло чудными летними вечерами, напоенными ароматом зреющих садов и пьянящим горным воздухом, когда о вовне напоминали лишь изредка доносившиеся с передовой автоматные очереди или ракеты, разноцветно чертившие небо и угасавшие где-то в бледно-золотистом свете луны. В такие вечера как-то сами собой рождались строчки частушек:

Растяну гармошку шире,

А девчата подпоют,

Пусть узнают во всем мире,

Как разведчики живут.

Не помню уже, откуда появилась старенькая, с поржавевшими клавишами гармошка, на которой я как мог аккомпанировал, а иногда под настроение исполнял «Рязанские страдания»... Был еще у нас патефон с единственной пластинкой — «Румба». Крутили ее бесконечно, а танцевали кому что нравилось и что умели, даже вальсировать умудрялись, взбивая сапогами тучи пыли. Ну а если в нашем кругу вдруг появлялась какая-нибудь дивчина — свободная от дежурства связистка или санинструктор, или сестричка из медсанбата, — то тогда и вовсе наступал сплошной праздник!..

Заводилами таких вечеров были всегда Шеховцов и Тилинин, неутомимые весельчаки и юмористы, так и сыпавшие всякими шутками-прибаутками да анекдотами, злыми сатирическими куплетами, высмеивавшими Гитлера и фашистов.

Ну а когда спать ложились, долго балагурили. Чаще всего вспоминали довоенную жизнь, счастливее и прекраснее которой, как нам тогда казалось, и быть не могло. Вспоминали родных и близких, рассказывали о мечтах и планах, сбыться которым помешала война, вслух представляли, какая жизнь настанет потом, после войны, после Победы.

Я часто оставался с разведчиками на ночь и в те часы душевных откровений внимательно слушал, познавая прошлое своих подчиненных, чаяния и помыслы этих славных, замечательных ребят, большинство из которых были моими сверстниками. Но не всегда удавалось только слушать — нередко разведчики, особенно молодые, просили что-либо рассказать о себе. Я замечал, что парни, пришедшие в армию в конце 43-го и в 44-м годах, очень интересовались боями под Москвой и Сталинградом, на Курской дуге, при форсировании Днепра. Расспрашивали до мелочей, словно хотели постигнуть все, что мы тогда пережили, хотя бы мысленно пройти тот трудный огненный путь, перенять у нас хотя бы частичку фронтового опыта.

* * *

В первой половине августа 1944 года меня приняли в члены ВКП(б) и вскоре, спустя, наверное, неделю, вызвали в политотдел дивизии для вручения партийного билета. Наконец-то свершилась мечта! Мой кандидатский стаж явно затянулся, и хотя были на то объективные причины: то лечение в госпитале, то бои в тылу противника в районе высоты 610, то учения, сборы, регулярные поиски, я все же беспокоился, думая о том, что обо мне или забыли, или считают, что испытательный срок не выдерживаю, как положено... Когда выпадали свободные от разведки ночи, я нередко перебирал в памяти день за днем, начиная с того, студеного декабрьского дня 1943 года, когда получил кандидатскую карточку, и судом своей совести оценивал каждый свой поступок, каждый бой, в котором участвовал.

Одним из первых взял слово замполит полка Аким Федорович Тутов. Он сказал, что полковые разведчики выполняют свои задачи, что кандидат в члены партии старший лейтенант Зайцев умело ими руководит, сам возглавляет наиболее трудные поиски, проявляя мастерство, отвагу и мужество.

Проголосовали за меня единогласно.

И вот я, при всех боевых наградах, в праздничном настроении, прибыл на верном своем коне Карько в штаб дивизии.

Для получения партийных билетов собралась целая группа бойцов и командиров, но начальник политотдела Павел Петрович Лебедев вручал документы каждому в отдельности, с каждым душевно беседовал, тепло поздравлял, каждого напутствовал добрыми пожеланиями. От него я вышел окрыленный и бесконечно счастливый, то и дело нащупывая в левом нагрудном кармане заветную книжечку. Из политотдела направился к майору М. Ф. Череднику. Такой он порядок завел: кто из командиров-разведчиков по каким-либо причинам окажется в штабе дивизии, непременно должен был зайти в разведотделение.

— Что это ты такой сияющий? — спросил у меня М. Ф. Чередник не без удивления. — Немецкого генерала взял в плен?

Вместо ответа я с гордостью показал партийный билет.

— Молодец! — сказал майор, светясь своей доброй улыбкой сквозь пышные усы. — Поздравляю! Теперь оправдывай доверие. Большой работой оправдывай!

— Есть! — сказал я привычно, а майор перешел к делу, задав мне несколько вопросов о последнем поиске и его результатах.

В заключение сказал:

— Когда пойдем в наступление, организуя разведку, помни не только полковые задачи, но и задачу дивизии.

По возможности проникай в оборону противника как можно глубже. Не разменивайся на мелочь — бери «языков» покрупнее. Ищи вражеские резервы и, главное, штабы! В удобном случае производи налет на штабы! Документам и штабному «языку» цены нет. Диверсии тоже очень нужное дело. Взрывай мосты, устраивай на горных дорогах обвалы. Самое важное докладывай лично мне. Не забывай о быстроте! Результаты тактической разведки иногда приобретают оперативное и даже стратегическое значение!

Это была новая мысль, и я попросил ее разъяснить.

— Примеров немало. Но самый интересный — Курская дуга. Почему мы упредили немцев в артподготовке? Потому, что в ночь накануне битвы на нескольких участках фронта разведчики взяли «языков», а те назвали точное время начала наступления. Об этом доложили в Ставку. Было принято решение на десять минут раньше провести контрартподготовку. В результате противник потерял внезапность, его передовые части понесли большие потери.

Выйдя от Чередника, я только теперь заметил не совсем обычную обстановку в штабе: суетливую оживленность, озабоченные лица.

«Значит, скоро! — подумал с радостью. — Скоро двинемся вперед!»

Встретил майора В. И. Петрова. Увидев меня, он остановился, сказал:

— Здравствуй, Алексей! — И, оглядев меня с ног до головы, прибавил: — Догадываюсь, что надо тебя поздравить, но не знаю, с чем...

— С получением партбилета, товарищ майор!

Василий Иванович крепко пожал мне руку.

— Это хорошо, Алексей! Но ты не зазнавайся, нос не задирай. Звание коммуниста очень высокое звание. Надо быть кристально чистым, чтобы его оправдать. Запомни это...

Эти слова Василия Ивановича остались в моей памяти на всю жизнь. Прощаясь, он сказал:

— Напомни командиру еще раз: опыт действий рейдовых отрядов в районе высоты 610 не забывать и наращивать! Когда пойдем в наступление, нужно использовать любые возможности для прорыва в тыл противника, обходящими горными отрядами пробиваться дальше и глубже в его оборону! От разведчиков в этом деле многое будет зависеть. Прокладывайте маршруты подразделениям в обход укреплений, опорных пунктов, узлов сопротивления, наводите их на резервы врага, громите штабы, захватывайте командные высоты, перекрывайте дороги через перевалы... Вот так, Алексей. Победа, хотя и за горами, но уже близка!

В полк я возвращался в настроении, какое передать невозможно. Теперь я — коммунист! Полноправный! А права мои в том, чтобы первым в огонь, в самый трудный поиск, навстречу неизведанному. «Ничего, не сробею... Все пройду — и огонь, и воды, и эти горы. И до Берлина дойду. Должен дойти!..»

Глава одиннадцатая. Через Карпаты и Альпы

Ясско-Кишиневская операция началась 20 августа 1944 года. В 6 часов 10 минут откуда-то слева донесся до нас страшный грохот. Казалось, что рушатся и двигаются с места горы. Полтора часа слушали мы «музыку» мощнейшей артиллерийской подготовки. Однако в полосе действий 38-й дивизии стояла прежняя тишина: приказа наступать нам не было. 40-й армии, а в ее составе и нашей дивизии выпала задача прикрывать правый фланг основной группировки фронта, наносившей главный удар на участке между Тыргу-Фрумосским и Ясским укрепленными районами. 40-й же армии предписывалось с ходу преодолеть Восточные Карпаты и выйти в Трансильванию.

В наступление мы перешли 23 августа во второй половине дня. Сотни орудий и минометов различных калибров обрушили уничтожающий огонь на первую линию вражеской обороны. От взрывов поднялась огромная бурая завеса из дыма и пыли, закрыв собой очертания даже самых высоких гор. Десятки краснозвездных штурмовиков, атакуя врага, на какое-то время исчезали в облаках дыма и пыли, сбрасывали смертоносный груз и снова стремительно взмывали в небо.

На направлении действий нашего полка проходы в минных полях и проволочных заграждениях были проделаны с помощью пушек и минометов. Как только огневой вал стал перемещаться в глубь обороны врага, в те проходы рванулся штурмовой отряд, саперы на специальных волокушах потащили взрывчатку. Под прикрытием автоматчиков они подобрались к дотам и заложили под них взрывчатку. Вскоре прогрохотали два сильнейших взрыва, известившие о том, что брешь во вражеской обороне пробита. Пехота грянула «ура», и горы отозвались эхом.

Гитлеровцы сопротивлялись ожесточенно. Однако союзники их подводили: румынские солдаты и офицеры не хотели рисковать жизнью, в бою вели себя пассивно, кое-как отстреливаясь, спасались бегством, а при случае в одиночку и группами сдавались в плен.

Через несколько часов оборона противника была сломлена. Наступление развивалось быстро. В тот же день мы достигли Валя-Сякэ и продолжали движение к Пьятра-Нямц. В горы еще не входили, хребты оставались справа, а мы шли на юг по нешироким долинам многочисленных рек и речушек, вдоль шоссейных дорог. Конечно, нашему успеху способствовало быстрое наступление войск 2-го Украинского фронта, быстрое продвижение соседей.

24 августа в нашей полосе боевых действий завязались бои за Пьятра-Нямц. В этот же день войска 2-го и 3-го Украинских фронтов завершили окружение ясско-кишиневской группировки противника.

38-я стрелковая дивизия вместе с другими соединениями 40-й армии обеспечивала внешний фронт окружения. Теперь мы, круто развернувшись, пошли на запад, в Восточные Карпаты в направлении Георгени, Регин. Однако здесь наше продвижение замедлилось. Используя очень выгодные для обороны условия горно-лесистой местности, вражеские войска оказывали упорное сопротивление. Пленные сообщали, что гитлеровское командование требовало от своих войск как можно дольше держаться в этих районах, рассчитывая на возможность прорыва туда окруженной группировки. Противник занимал дороги и перевалы, активными действиями авиации задерживал наши части в горных дефиле. Каждое селение представляло собой хорошо оборудованный для круговой обороны опорный пункт. Подступы прикрывались минами и проволочными заграждениями. На многих высотах, обрамлявших неширокие долины, устраивались огневые точки в два-три яруса. Сунешься туда — и сразу же сверху обрушивается на тебя свинцовый дождь.

Воевать в горах очень трудно и сложно. Горы ограничивают наблюдение, усложняют управление подразделениями, затрудняют ориентирование, здесь ничего не стоит сбиться с заданного маршрута. Множество так называемых «мертвых зон» снижали эффективность стрельбы. Разобщенные хребтами, подразделения лишаются возможности тесно взаимодействовать. А сколь огромно физическое напряжение людей, действующих в горном бою! Нам же, разведчикам, приходилось выдерживать физические нагрузки во много крат больше, чем любому пехотинцу. Разведгруппы удалялись от полка максимум на 10–12 км с таким расчетом, чтобы можно было, вернувшись, своевременно доставить командиру добытые сведения. Радиостанций нам по штату не полагалось.

Было очень трудно. Неимоверно трудно. Но бойцы и командиры проявляли смекалку и, обращая в свою пользу все особенности горно-лесистой местности, настойчиво, метр за метром, упорно прогрызали и пробивали вражескую оборону. Вдохновляло воинов пламенное обращение Военного совета 2-го Украинского фронта: «Солдат Родины! Ты сражаешься в сердце Карпатских гор. Тебя окружают седые вершины-великаны. Нелегко здесь воевать. Узкие ущелья, бурные горные реки встают на твоем пути. Но ты везде пройдешь. На то ты русский солдат...»

26 августа ночью третий батальон нашего полка, совершив маневр по маршруту, проложенному разведчиками в горах, вышел к безымянному разъезду и перекрыл узкоколейную железную дорогу Пьятра-Нямц — Биказ. Появление здесь советских воинов было настолько внезапным и так ошеломляюще повлияло на фашистов, что они оказались неспособными к сопротивлению. Пехотинцы разгромили штаб, уничтожили около сотни гитлеровцев, взяли в плен 296 человек.

На рассвете к разъезду подкатил небольшой поезд: два вагона с вооружением и две платформы, битком набитые солдатами. И этот поезд пехотинцы тоже разгромили. Батальон, взяв с собой пленных, направился дальше, в тыл противника.

На следующий день замкомдива полковник М. Н. Сажин вызвал меня на НП дивизии и в присутствии В. С. Накаидзе поставил задачу:

— Километрах в десяти — двенадцати западнее Пьятра-Нямц, возможно, в Пынгэрэчор или Стежару находится штаб румынской дивизии. Необходимо пробраться туда и спросить у комдива, знает ли он о Заявлении Советского правительства от 25 августа и как собирается на него реагировать...

Я не сразу уловил нотки юмора в последних словах полковника, машинально ответил:

— Есть!

— Значит, зайдешь к румынскому комдиву и спросишь? — Сажин расхохотался.

— А что ему стоит! — рассмеялся и Накаидзе.

Только теперь до меня дошла, если можно так выразиться, необычная обыденность, с какой ставил задачу заместитель командира дивизии: зайти к командиру вражеской дивизии словно к доброму соседу и спросить, что он думает делать дальше.

— Ну так что — зайдешь? — переспросил Сажин.

— Попробую, — ответил я, немного смущаясь. — Но я еще не знаю, о чем это Заявление.

Полковник рассказал мне, что в ночь на 25 августа Советское правительство передало по радио Заявление, в котором вновь подтверждалось, что Советский Союз не имеет намерения приобрести какую-либо часть румынской территории, или изменить существующий социальный строй в Румынии, или ущемить каким-либо образом независимость страны. Наоборот, Советское правительство считало необходимым восстановить совместно с румынами независимость Румынии путем освобождения от немецко-фашистского ига... В Заявлении также указывалось, что если румынские войска прекратят военные действия против Красной Армии и если они обяжутся рука об руку с Красной Армией вести освободительную войну против немцев за свою независимость, то Красная Армия не будет их разоружать и всеми мерами поможет выполнить эту почетную задачу.

В заключение М. Н. Сажин абсолютно серьезно уточнил:

— Надо не позже чем завтра к утру доставить сюда живым и здоровым командира румынской дивизии. По возможности, постарайтесь быть с ним вежливыми и обходительными. Будьте осторожнее: не нарвитесь на немцев.

Временная «резиденция» разведчиков находилась в добротном немецком блиндаже. Туда я и направился. Обрадовался, когда увидел Шеховцова, Кириллова, Седых, братьев Мазуруков.

— Вот хорошо, что вы все на месте! Есть особое задание!

Минут пятнадцать советовались. Еще час ушел на подготовку: переоделись в румынское обмундирование, придирчиво оглядели друг друга и стали седлать лошадей.

Первый этап поиска прошел благополучно. Сплошной линии фронта не было, и мы удачно миновали немецкие охранения. Некоторое время скакали параллельно дороге, по которой двигался сплошной поток отступающих румын. Выбрав удобный момент, тоже влились в этот поток и растворились в ном.

Братья Мазуруки напряженно прислушивались к разговорам румынских солдат, в подходящих случаях, будто между прочим, подключались к ним. Через пару часов мы уже знали, в каком селе находится вражеский штаб.

Выбрались из потока отступающих и наметили кратчайший путь дальнейшего движения. Во второй половине дня вместе с толпой отступающих мы вступили в большое село, в котором находился штаб дивизии противника. Возле него часовые: один — у ворот, другой — у двери. Во дворе — легковая машина, два мотоцикла, со стороны улицы к плетню привязаны несколько лошадей, в огороде зелено-желтым бугорком и зияющим черным выходом было легкое, в один накат, укрытие, у края сада связисты сматывали на катушку телефонный провод.

«А что в глубине сада? Где находится караул, охраняющий штаб? Почему не видно офицеров? Да и здесь ли командир дивизии? Легковая машина во дворе — значит, должен быть здесь». Эти вопросы чередой проносились в голове и почти все оставались без ответа. Наблюдать же за объектом нападения было некогда и неоткуда. Проехать дважды или трижды мимо этого дома — значит обратить на себя внимание. Причем ехать можно только в одну сторону, движение навстречу потоку отступающих сразу всех насторожит.

Решение могло быть только одно: ворваться в дом и действовать по обстановке.

Решительно направили лошадей к штабу, наблюдая за тем, что происходит вокруг него. Часовые, пригретые солнышком, стояли понурив головы, не обращая никакого внимания на то, что делалось на улице. Оружие держали небрежно, как давно надоевшие предметы, стволом вниз. Их заморенный вид немного меня успокоил. «Можно рискнуть», — подумал я и вполголоса распорядился:

— Спешиваемся у ворот. Седых и Мишуков, останетесь возле лошадей. Шеховцов и Кириллов — во дворе. Со мной — братья Мазуруки... Если шум поднимается, всех уничтожаем, забираем документы и уходим садами и огородами в горы. Мишуков и Седых, вы нас прикрываете.

Спешились молча у самых ворот, рядом с часовыми. Привязали лошадей к плетню, отряхнулись.

— Жарко, черт побери, — сказал Иван Мазурук часовому очень спокойно, как давно знакомому.

Тот, щурясь от солнца, с сочувствием в голосе спросил:

— С передовой?

Иван кивнул:

— Пакет привезли.

Не обращая внимания на часового, я прошел через ворота, следом за мной, вроде как нехотя, поплелись Мазуруки, Кириллов и Шеховцов. Во взгляде часового, который стоял у входа в штаб, лишь на мгновение загорелось и тут же угасло любопытство. Видимо, ему не хотелось отдавать честь какому-то зачуханному унтер-офицеру, и он, демонстративно повернувшись ко мне спиной, медленно побрел вдоль дома.

Переступая порог, почувствовал, как учащенно бьется сердце. В больших сенях было темновато, сильно накурено. Несколько солдат возились с телефоном. В углу у входа на массивном табурете стоял бак с водой, кружка. Не торопясь, набирал воды, пил медленно, маленькими глотками. Вода была холодной, вкусной, наверное, родниковой. Незаметно осмотрелся. Несколько дверей в коридоре, которая нам нужна? Поставил кружку на место и чуть было не сказал вслух: «Эх, хороша водица!» Вовремя спохватился.

Обратил внимание, что правая дверь приоткрыта, из комнаты доносился напряженный разговор. Там штабные офицеры. Иван Мазурук показал взглядом на дверь с табличкой. Я понял, кивнул ему. Иван открыл дверь, и мы увидели прямо перед собой сидящего за столом лицом к нам крупноголового седого полковника, нервно перебирающего какие-то бумаги. Он даже не заметил, что дверь открылась.

Я вошел первым, за мной Степан Мазурук. Он плотно закрыл за собою дверь. Иван остался в сенях — для страховки.

Полковник медленно поднял на нас недоуменный взгляд. Я направил на него пистолет.

— Господин полковник, — сказал я, — мы — разведчики, прибыли с заданием: немедленно доставить вас советскому командованию.

Мазурук перевел четко и внятно.

У полковника расширились глаза, он с трудом приподнялся, опираясь руками на стол, глядя то на меня, то на телефон...

Мазурук вынул из его кобуры оружие.

— Господин полковник, советское командование гарантирует вам безопасность. В противном случае...

Мазурук достал из кармана гранату и добавил для убедительности:

— Взорвемся вместе.

Полковник хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова.

— Пойдемте, — сказал я нетерпеливо.

— Можно на своей машине? — спросил наконец полковник.

— Да, можно.

— Я хотел бы взять с собой охрану, — осмелел румын.

— У нас есть охрана.

— Хотя бы одного солдата, — попросил он.

— Одного можно, — согласился я, — без оружия, на лошади. Быстрее, господин полковник! Документы — с собой!

Пленный румынский комдив стал дрожащими руками собирать на столе бумаги, я помог ему сложить их в папку. По-стариковски шаркая ногами, сгорбившись, он медленно вышел во двор, каким-то загробным голосом позвал водителя и солдата для охраны. Иван Мазурук услужливо открыл полковнику заднюю дверцу машины. Тот растерянно поглядывал на окна штаба. Ему было очень стыдно и чувствовал он себя неловко. Будь у него сейчас в руках оружие — наверное, застрелился бы.

Я сел на заднее сиденье. Рядом со мной — румынский полковник, справа — Иван Мазурук. Впереди — Шеховцов. Выехали из двора, повернули направо, некоторое время двигались вместе с отступающими, за окраиной села повернули к горам, объезжая населенные пункты и направляясь к линии фронта. Метрах в трехстах впереди нас скакали Степан Мазурук и Кириллов. Немного сзади следом за машиной — Седых и Мишуков. На коне Ивана Мазурука — безоружный «охранник» румынского комдива. Мой Карько самостоятельно бежал рядом с машиной.

Наш пленник вдруг начал ерзать на месте, зачем-то полез в карман.

— Сидите спокойно, господин полковник, — сказал я.

Он поспешно выдернул руку из кармана, не зная, куда ее деть. По щекам крупными горошинами покатились слезы.

— Не плачьте, господин полковник, сильно не переживайте, все будет хорошо. Достаньте платок, вытрите слезы.

Румынский комдив любезно меня поблагодарил...

Поздним вечером я доложил командиру полка о выполнении задания. Накаидзе распорядился доставить пленного полковнику Сажину. Замкомдива мы разыскали в одной из хат, где он остановился на ночевку. Полковник приветливо встретил румынского комдива, пригласил к скромно накрытому столу.

К сожалению, о дальнейшей судьбе нашего самого крупного за всю войну «языка» мне так и не удалось узнать.

Еще через день или два 29-му полку удалось пленить целый румынский корпус. На КП командира полка был доставлен пленный румынский генерал на его же «мерседесе».

Румынская королевская армия прекращала свое существование.

Однако чем глубже мы пробивались в Карпаты, тем больше ощущали сопротивление противника. И тем труднее становилось нам, разведчикам. Командир полка буквально не давал мне покоя, то и дело вызывал к себе и спрашивал, что нового докладывают «смельчаки-разведчики». В один из последних августовских дней пригласил меня к карте, показал на ней в полосе действий полка какой-то рубеж и сказал:

— Вот сюда, товарищ Зайцев, завтра к вечеру мы должны добраться. Что ты мне скажешь?

Я развернул свою карту со своими, пожалуй, только мне одному понятными знаками и пометками и стал докладывать, что на указанном участке вдоль реки Биказ и основной шоссейной дороги, ведущей на Георгени, не менее десятка опорных пунктов... Накаидзе, нервно махнув рукой, остановил меня:

— Пойдем не здесь. Мне нравится вот эта дорога.

— Она мне тоже нравится, товарищ подполковник! Мы ее уже разведали, — вставил я.

— И что там?

— Грунтовая дорога нормальной ширины. Через каждый километр — пулеметные дзоты. Населенных пунктов нет. Движение слабое. Видать, у немцев она второстепенная.

— Вот и прекрасно!

Накаидзе поставил задачу: ночью разведгруппой выйти на 10-й километр дороги, перекрыть ее и держать позицию до подхода передового отряда полка. Возглавить разведгруппу поручил начальнику штаба майору Рябинину.

На подготовку к выполнению задания оставалось два часа. Особое внимание уделили самому тщательному изучению по карте маршрута движения, а также прилегающей к нему местности. Не было, пожалуй, ни одного разведчика, который не приник хотя бы на минуту к карте, не попытался представить зримо те места, где ему предстояло действовать.

Взяли с собой максимально возможное количество боеприпасов. И даже противотанковое ружье — по настоянию Шеховцова. Он давно загорелся этой идеей: брать в поиск ПТР.

— Это же для засады в горах незаменимая вещь! — убежденно говорил он. — Занял позицию метров за 300–400 от дороги так, чтобы наибольший ее участок просматривался, и жди, когда какой-нибудь транспорт появится. А группу захвата в условленном месте над дорогой в скалах расположить. Появился, к примеру, броневик — шарахнули по нему, а как фашисты выскочат, разведчики тут как тут: выбирают «языка» — и в горы... Следом за броневиком может и целая колонна появиться. Поджечь ее из ПТР ничего не составляет: переднюю машину, заднюю — и все. Пробка, причем надолго. Так что две пользы сразу получается: и «языки» есть, и дорога перекрыта!

* * *

В период подготовки к наступлению Шеховцов раздобыл противотанковое ружье, научился из него стрелять и даже помощника себе подготовил. К его идее все разведчики отнеслись одобрительно. Единственное, что «смущало», — вес и громоздкость ружья, да еще боеприпасы...

Позже Шеховцов организовал в тылу противника несколько удачных засад с применением ПТР, за что был представлен к награде. Но в этот раз мы впервые брали с собой противотанковое ружье.

С наступлением темноты разведгруппе удалось незаметно просочиться через передний край противника. Забираясь как можно выше в горы, мы направились по заранее намеченному маршруту. Вел нас лейтенант В. Батаев. В то время он уже слыл мастером по «проводке» людей в горах. Василий обладал неиссякаемой выносливостью, отлично ориентировался в горной местности, предпочитал ходить там, где еще никто не ходил.

Ночью хлынул сильнейший ливень. Батаев предложил переждать, чтобы не нарваться на мины. Да и двигаться невозможно было: вода неслась сплошным потоком, катила камни, сбивала с ног. Мы надеялись, что ливень скоро перестанет и сумеем наверстать упущенное время. Однако укрывшись плащ-палатками, простояли на месте часа три.

Где-то внизу время от времени гремели взрывы. Мы не сразу поняли, в чем дело. Догадался Батаев:

— Дождь нам помогает... Водой вымывает мины, катит их, бьет о камни — они и взрываются.

На зорьке, изрядно промокшие и продрогшие, снова двинулись в путь. Увеличив темп движения, к 10 часам достигли указанного рубежа.

Для засады выбрали участок, где дорога, прижатая скалами к обрыву, делала крутой поворот. Одна группа разведчиков во главе с Рябининым расположилась на противоположной стороне неширокого ущелья, как раз перед поворотом, чтобы можно было наблюдать и простреливать дорогу в оба конца метров на 300–400. Шеховцов с ружьем занял позицию там же. Я с другой группой замаскировался в скалах над дорогой.

Вскоре донесся до нас цокот копыт. Чуткое утреннее эхо приумножило его, и можно было подумать, что движется в нашу сторону по крайней мере целый эскадрон. Но мы уже были опытными и хорошо знали причуды горного эха.

На дороге появилась небольшая колонна конной артиллерии. Когда середина ее достигла поворота, грянули выстрелы из противотанкового ружья. Шеховцов ударил по первой, затем по последней упряжке. Заметались в панике гитлеровцы, обезумевшие лошади рванули в сторону, потащив за собой одну из пушек в обрыв. Следующий меткий выстрел из ПТР пришелся по повозке с боеприпасами. Снаряды рвались со страшным грохотом — получилась настоящая артиллерийская канонада. Через несколько минут, будто откликнувшись ей, со стороны переднего края донесся грохот орудийных и минометных выстрелов. Это наша артиллерия совершала огневой налет по противнику.

— Сейчас полк пойдет в атаку, — сказал лежавший рядом со мной Бычков. — И побегут фашисты прямо на нас по этой дорожке — вот тут мы их расколошматим!

Бычков угадал. Но не сразу, как выяснилось потом, пошел наш полк в атаку. Владимир Самсонович Накаидзе берег людей. Он решил «подразнить» немцев. Не поднимаясь из укрытий, по его команде пехотинцы грянули могучее «ура!». Противник не выдержал, открыл огонь уцелевшими средствами, которые сразу же были засечены и уничтожены артиллеристами. Кроме того, до немцев, находившихся на передовой, донеслась и наша «канонада». А они очень плохо чувствовали себя, когда за спиной оказывались русские. Угроза окружения приводила гитлеровцев в ужас. Видимо, это обстоятельство и заставило их оставить позиции и, прикрываясь небольшими заслонами, отступить. А другого пути для отхода, кроме дороги, которую мы наглухо забили «пробкой», у них не было.

Через каких-нибудь полчаса после того, как мы разгромили колонну конной артиллерии, разведчик, наблюдавший на правом фланге, доложил удивленно-радостным голосом:

— Приближается полевая кухня!

Я поднялся и увидел двигавшуюся повозку с прицепленной к ней полевой кухней, из трубы которой вился легкий сизый дымок. Наверное, тогда не только у меня потекли слюнки... Я поднял руки вверх, предупредив Рябинина и Шеховцова, чтобы не стреляли.

Повозка с кухней приближалась медленно, ездовой и повар пугливо озирались по сторонам. Увидев опрокинутую пушку, попытались было развернуться в обратную, да где там — слишком узка дорога, И тут раздался голос Бычкова:

— Хальт! Хенде хох!

Повар покорно поднял руки вверх, а ездовой, бросив вожжи, успел шарахнуть в сторону Бычкова очередью, за что тут же поплатился жизнью. С моего разрешения Бычков спустился вниз, разоружил повара и кое-как втолковал ему, чтобы тот продолжал готовить обед. Немец понял и с вымученной от страха улыбкой бесконечно повторял:

— Я, я, я...

Бычков не преминул проверить груз в повозке, набрал, сколько мог, галет, консервов, кое-каких других продуктов и, вежливо сказав «данке шен», вернулся наверх.

Эпизод с кухней развеселил разведчиков.

— Эй, Бычков, а ты не забыл повару меню заказать? — кричал с другой стороны ущелья Шеховцов. — Имей в виду — немецкие блюда жрать не будем!

Бычков в ответ развел руками: дескать не сообразил... И сразу ко мне с просьбой:

— Товарищ командир, разрешите исправить оплошность?

Едва успел Бычков «проинструктировать» повара, послышался гул моторов.

Со своей группой я быстро переместился за поворот дороги, прикинув, откуда отступающие смогут увидеть разбитую колонну. Замаскировались среди камней и стали ждать.

Появились мотоциклисты. Не ехали — крались. Увидев разбитые пушки и повозки, валявшиеся трупы, остановились. Стали советоваться, озираясь, как затравленные волки. Наконец двинулись дальше. Дымящая кухня, повар в белом халате с огромным черпаком в руках, видимо, повергли их в изумление.

— О, майн гот! — восклицает кто-то из мотоциклистов.

Повара окликнули. Спросили о чем-то.

Тот, растерявшись, боясь взглянуть наверх, зная, что его держат на мушке, с дрожью в голосе ответил:

— Господа, обед почти готов...

— Он с ума спятил, — заключил кто-то из немцев. Мотоциклисты стали смелее, загалдели, что-то передали по радио.

Минут через десять появился грузовик, битком набитый солдатами. Подъехал потихоньку ближе к мотоциклистам. Из кабины вышел обер-лейтенант. В этот момент я дал сигнал Шеховцову. Прогремел выстрел, и тут же вспыхнула факелом машина, в ее кузове, в самой гуще гитлеровцев, стали рваться гранаты. Крики и стоны. Ошалевшие от страха немцы стреляли из автоматов куда попало.

Нам очень хотелось взять в плен обер-лейтенанта. Поэтому мы его «берегли». Но он в горячке боя, в грохоте автоматов и гранат не слышал наше предупреждение и требования сдаться. Заметив кухню, почему-то рвался к ней... А повар в это время, вроде как ни в чем не бывало, повернувшись к нам спиной, стоял на подмостке у котла и помешивал в нем какое-то варево. Правда, спина его то и дело вздрагивала, голова все сильнее вжималась в туловище.

Бычков побежал за офицером, крича:

— Стой, гад!

Дважды дал предупреждающие очереди, но тот не обратил на них внимания. Тогда Бычков выстрелил по ногам. Обер-лейтенант с диким стоном упал, но тут же приподнялся на колени и навскидку дал очередь по.повару. Тот слабо взмахнул руками и навалился грудью на котел, уронив в него голову. Вдоль его спины на белом халате медленно расплылись кровавые пятна.

Взбешенный обер, перевернувшись на спину, продолжал стрелять по скалам, пока не кончились патроны.

Наступила звенящая тишина.

Больше гитлеровцы не осмелились сунуться на этот участок дороги. Их отступавшие подразделения, бросая технику и тяжелое вооружение, отошли в горы.

Во второй половине дня, еще засветло, передовой отряд полка достиг занятого нами рубежа

* * *

В последних числах августа 38-я дивизия получила задачу: продолжать решительное наступление и к исходу 4 сентября овладеть городом Георгени. 48-й стрелковый полк, совершив глубокий маневр в горах, в первых числах сентября оказался в тылу противника на подступах к этому городу. Остальные полки увязли в боях с крупными силами врага и продвигались вперед очень медленно. Комдив нервничал, то и дело поторапливал, подгонял свои войска. По его приказу наш полк пытался с ходу прорваться через пятикилометровое ущелье реки Биказ, по которому проходила асфальтированная шоссейная дорога на Георгени.

Ущелье представляло собой каменный мешок, попав в который, выбраться потом без больших потерь было бы невозможно. С правой стороны над дорогой нависали отвесные скалы высотой до сотни метров. Левая сторона была не столь крута, но именно там гнездились огневые точки, простреливавшие каждый метр и речки, и ее берегов, и шоссейной дороги. Выход из ущелья (пехотинцы назвали это место «горловиной смерти») сужался и наглухо перекрывался огнем замаскированных наверху вражеских минометов я пулеметов. Не исключалось, что гитлеровцы, пропустив нас в ущелье, могли устроить завалы на его входе и выходе и таким образом сделать западню. Поэтому лучше всего было сначала уничтожить огневое прикрытие ущелья, заслоны на его входе и выходе, очистить от мин, обезопасить движение войск по шоссейной дороге. Конечно, для этого потребовалось бы определенное время.

Не исключался другой вариант: прорываться через горы параллельно ущелью и, обойдя его, продолжать движение по шоссейной дороге на Георгени. Подполковник В. С. Накаидзе доложил свои соображения комдиву, однако тот посчитал наиболее целесообразным немедленный прорыв по ущелью.

В передовой отряд полка назначили третий батальон, которым тогда временно командовал капитан В. Мирошников, храбрый и решительный командир. В походное охранение он выделил роту старшего лейтенанта И. Завьялова, в боевой разведдозор послал взвод сержанта Г. Шолохова, почти полностью состоявший из курсантов 1-го Орджоникидзевского Краснознаменного пехотного училища. Помощником у Шолохова был сержант Ф. Коротенко. Оба они проявили себя умелыми, волевыми, отважными командирами. Сумели сплотить во взводе крепкий, хорошо управляемый коллектив. Не случайно командование полка и батальона поручало им самые сложные задачи.

Под усиливающимся огнем противника, короткими перебежками от расщелины к расщелине, от выступа к выступу в отвесной каменной степе, цепочкой друг за другом все дальше и дальше пробивался по ущелью взвод Шолохова. За ним — рота. Затем весь батальон. Другие подразделения полка постепенно втягивались в каменный мешок, уже накалявшийся огнем.

Половина пути была пройдена, когда на идущих впереди обрушился шквал огня. Пули, рикошетя о камни, свистя и жужжа на все тона, роями носились по ущелью и даже, потеряв убойную силу, рвали и прожигали на людях одежду, больно хлестали по телу... Сверху на головы пехотинцев падали гранаты, будто их высыпали прямо из ящика. Спастись можно было только под огромным каменным карнизом, нависшим над речкой. Туда и бросился Григорий Шолохов со своими людьми. Но и там долго продержаться невозможно — бурное течение сбивало бойцов с ног, тонули раненые... Молодого бойца рядового Дуду, мертвого уже, вынесло водой прямо к ногам командира полка, находившегося на берегу речки примерно в километре от того места, где рота подверглась шквальному огню противника.

Из Биказа вылавливали убитых. Накаидзе не мог на это смотреть, Владимир Самсонович любил людей, старался беречь в бою, поэтому не выдержал — по радио стал просить разрешения вернуть полк обратно, чтобы продвигаться затем над ущельем. Получил отказ.

— Исправляй свою ошибку! — сказал ему Тимошков.

Сердит был комдив на командира 29-го полка, очень сердит. Еще бы: накануне подполковник Накаидзе по ошибке доложил комдиву неверные координаты местонахождения полка. Пытались мы убедить Владимира Самсоновича в его ошибке, но он стоял на своем. Впервые не прислушался к голосу подчиненных. Того рубежа, который он указал в докладе комдиву, полк достиг лишь через двое суток. А командир дивизии, естественно, строил свои планы и с учетом того, где находился 29-й стрелковый полк. И тоже ошибался.

Пока Накаидзе разговаривал по радио с комдивом, начальник штаба батальона старший лейтенант В. И. Курочкин организовал артналет по огневым точкам противника, расположенным над ущельем. Это помогло. 3-й батальон продвинулся еще немного вперед. Первым шел теперь взвод младшего лейтенанта Андрияша.

Комбат В. Мирошников, начштаба В. Курочкин, комроты И. Завьялов, находясь в самом пекле, предпринимали все возможное для продвижения вперед. Курочкин с минометчиками то и дело менял позиции, но все равно не доставали мины до вражеских огневых точек, разместившихся в скалах над горловиной. Из-за поворота ущелья не выглянуть — сразу же били снайперы.

Убитых и раненых становилось все больше. Нет, не желал Накаидзе исправлять свою ошибку кровью и жизнями людей. Снова по радио доложил комдиву об обстановке, попросил разрешения вывести полк из каменного мешка.

У Тимошкова, видимо, терпение иссякло:

— Ты вот что, Накаидзе, садись на коня и галопом ко мне!

Это означало отстранение от должности...

Вести полк дальше комдив приказал капитану В. Мирошникову. Дал понять, что на КП дивизии находится командарм и требует немедленного продвижения вперед.

На свой страх и риск Мирошников через «горловину смерти» все же не пошел. Отведя свой батальон на километр, направил его вверх по устью небольшого узкого оврага, выходящего в ущелье. Овраг был заминирован. Все остановились. Никто не решался сделать хотя бы шаг. И тогда первым пошел комбат. Он шел, а за ним шаг в шаг — весь батальон, вплотную прижимаясь к отвесному берегу оврага.

Выбрались из ущелья, поднялись выше и увидели внизу, на плато, возле горловины ущелья, гитлеровцев, устанавливавших минометы. Мирошников связался с артиллеристами, и через несколько минут на плато загремели взрывы снарядов. Роту И. Завьялова направил к горловине ущелья с задачей — уничтожить там вражеские огневые «гнезда».

В то время, пока полк пытался пробиться через ущелье, лейтенант В. Батаев со взводом пешей разведки находился в тылу противника. Возвращаясь с задания, разведчики услышали грохот боя, а вскоре увидели, как поднимаются из ущелья тучи пыли и дыма. Догадались, что полк, пытаясь прорваться, оказался в западне. Они хорошо знали, насколько сильно укреплена горловина ущелья, и отлично представляли, чем может кончиться такая попытка.

— Товарищ лейтенант, — дрогнувшим голосом обратился В. Седых к В. Батаеву, — надо выручать полк...

— Надо, — сказал Батаев, — как можно быстрее надо!

Разведчики вышли к ущелью в тот момент, когда батальон В. Мирошникова выбрался наверх и комбат уже давал координаты артиллеристам. Одновременно с разрывами снарядов на плато, занятом фашистами, загрохотали автоматы разведчиков на противоположной стороне ущелья. Подкравшись на близкое расстояние, они почти в упор расстреливали засевших над горловиной немцев.

Вскоре путь по ущелью был открыт.

4 сентября 1944 года 48-й стрелковый полк, преодолев Восточные Карпаты, вышел к окрестностям Георгени. Перед командованием полка встал вопрос, что делать дальше: закрепиться на достигнутом рубеже или попытаться взять город? Основные силы дивизии еще далеко, в 20–30 км, радиосвязь с комдивом прервалась. А вражеских войск в городе и вокруг него полным полно...

Начальник оперативного отделения штаба дивизии майор В. И. Петров предложил комдиву послать приказ 48-му полку о дальнейших его действиях с самым надежным офицером связи. Выбор пал на лейтенанта Н. Ф. Медведева. С небольшой группой автоматчиков, преодолевая неимоверные трудности, Медведев в короткий срок доставил пакет по назначению. А еще через сутки он уже вернулся в штаб дивизии с боевым донесением командира 48-го полка.

Автоматчики, сопровождавшие Медведева, рассказали майору В. И. Петрову, как благодаря мужеству и отваге офицера, его храбрости и находчивости выполнили очень трудное задание.

У Василия Ивановича было и осталось потом на все годы армейской службы замечательное качество: видеть и обязательно поощрять людей, проявляющих самоотверженность в работе. Старшего лейтенанта Медведева он представил к награде.

За внимательность к людям Василия Ивановича очень уважали и в штабе, и в частях дивизии. Да и не только за это. Многие знали его как офицера волевого и храброго. Вот строчки из письма Н. Ф. Медведева:

«В районе Тыргу-Нямц попал в окружение второй батальон 29-го полка, куда майор В. И. Петров прибыл для уточнения обстановки. Немцы и венгры так плотно обложили его, что казалось, вырваться из созданного кольца нет ни единого шанса. Но В. И. Петров обманул их: ночью одним взводом имитировал попытку прорваться на правом фланге, спустился с батальоном почти по отвесным скалам и увел его дальше в тыл противника.

Мне не однажды приходилось выполнять задания майора В. И. Петрова по доставке боевых документов. В оперативной работе он был точен и безупречно исполнителен. Этого требовал и от подчиненных.

Эрудиция, отличная память, умение четко излагать боевые приказы и распоряжения выделяли его среди офицеров штаба. И еще мы любовались его выправкой... Для нас он был образцом, которому, признаюсь, хотелось подражать. Я и теперь горжусь, что тогда, в 1944 году, представил меня к высокой награде именно Василий Иванович Петров, впоследствии Маршал Советского Союза, долгое время занимавший чрезвычайно ответственный пост заместителя Министра обороны СССР».

48-й полк получил приказ: к исходу 7 сентября овладеть городом Георгени. Завязался ожесточенный бой, который длился почти трое суток. Город был взят, но удержать его не удалось. Слишком неравными оказались силы, а другие полки дивизии не успевали на подмогу: дрались на перевале. Вечером 8 сентября остатки 48-го полка заняли круговую оборону у восточной окраины Георгени. 12 сентября наш 29-й стрелковый наконец-то прорвался к городу и окружил его с трех сторон. Бой был тяжелый и напряженный, шел с переменным успехом. Улицы, кварталы по несколько раз переходили из рук в руки. Вот тогда мне и довелось спасаться от плена в глубоком колодце...

* * *

Полностью очистить город от гитлеровцев и прочно закрепиться в нем удалось лишь тогда, когда подошла остальные части дивизии. Мы все очень надеялись получить здесь хотя бы пару суток на отдых, но напрасно: дивизия имела задачу — к исходу 14 сентября овладеть городом Регин и в указанный срок явно не укладывалась.

Однако части продвигались вперед очень медленно. Беда была в том, что немецко-фашистское командование сумело создать в Трансильвании сплошной фронт, перебросив туда дополнительно восемь дивизий, в том числе две танковые и одну моторизованную. К тому же расположение вражеских войск, система его обороны в Трансильвании не были как следует разведаны. Разведчикам приходилось действовать с утроенной энергией, чтобы в максимально короткие сроки устранить этот пробел.

В ходе одного из поисков мы облюбовали в тылу противника высоту 1100. С ее вершин открывался широкий круговой обзор, а на одном из участков она нависала над основной дорогой и выходящей к ней караванной тропой, позволяя контролировать вход в ущелье и мост через речку.

Доложив новому командиру полка подполковнику Ивану Федоровичу Исаеву о результатах поиска, я предложил:

— Дайте мне роту — оседлаем эту высоту и будем держать ее, пока вы с полком подойдете.

Исаев засмеялся:

— Ты что же, на этой красивой высоте отсидеться хочешь? А кто же разведкой заниматься будет?

— Отсиживаться не собираюсь, — сказал я с обидой. — Идею предлагаю.

— Ну не обижайся. Знаю, слышал уже, что ты не из тех, которые отсиживаются. Но... Считай, что эта «тысяча сто» уже наша. И давай-ка подыскивай следующую, такую же или подобную...

На высоту 1100 командир послал роту старшего лейтенанта И. Завьялова. Шесть суток до подхода полка, из них четверо почти без воды и пищи отбивали пехотинцы яростные атаки противника, наглухо перекрыв путь его подразделениям из тыла на передовую и обратно.

Несколько суток держала потом другую господствующую высоту в глубине обороны врага рота старшего лейтенанта Г. Васильева. Дерзкий рейд в тыл противника совершил батальон, которым командовал майор А. Швец. Самоотверженно, проявляя героизм и мужество, действовали в изнурительных горных боях все без исключения бойцы и командиры. И все же потребовалось почти двадцать дней для того, чтобы пройти семидесятикилометровый путь от Георгени до Регин. Особенно яростным было сопротивление гитлеровцев на подходах к этому городу, — в боях за населенные пункты Глэжэрье, Идичел, Брынковенешти. Нашим подразделениям непрерывно приходилось отбивать отчаянные контратаки врага. Здесь вышли из строя почти все командиры рот и батальонов полка.

Не менее жестокими и кровопролитными были бои за населенные пункты Герла, Дэж, Ардузел, Сэкуени. В конце октября наконец-то остались позади горы, и мы, облегченно вздохнув, вышли на Венгерскую равнину.

14 ноября 1944 года приказом Верховного Главнокомандующего за мужество и героизм, проявленные в боях за Трансильванские Альпы, 48-му стрелковому и 214-му артиллерийскому полкам присвоено почетное наименование — «Трансильванских». Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 ноября 1944 года 29-й стрелковый полк награжден орденом Суворова III степени.

Глава двенадцатая. На венгерской равнине

И вот наконец кончились изрядно надоевшие горы. Мы спустились на зеленую Венгерскую равнину. После Трансильванских Альп она показалась нам ровной, как стол.

— Теперь будет легче, — говорили разведчики. Но ошиблись: легче не стало. Наоборот, очень скоро почувствовали себя на равнине неуютно. Ощущение такое, будто все время на виду у противника: мы его не видим, а он за нами наблюдает... Оказывается, в горах в этом отношении все-таки легче. Там, в расщелинах между скалами, можно даже в десятке метров от врага проползти, а здесь, в степи, на несколько километров вокруг все как на ладони просматривается.

Особенно плохо чувствовал себя В. Батаев.

— Не люблю равнину, — говорил он, вздыхая. — Я на ней — как не в своей тарелке. По самым высоким горам до Берлина дошел бы, а здесь мне несдобровать...

На последнем для нас этапе войны — в Будапештской операции — разведчики полка понесли самые тяжелые потери. Сказался, видимо, целый ряд факторов. Во-первых, спустившись с гор на равнину, мы вольно или невольно расслабились, потребовалось некоторое время, чтобы снова привыкнуть и приспособиться к степи. Во-вторых, нас одолевала невероятная усталость. Разведчики засыпали на ходу. Но передышки не было и не предвиделось. Войска шли и шли вперед, не останавливаясь ни на час. В-третьих, Венгерская равнина являла собой предполье фашистской Германии, поэтому немецко-венгерские войска сопротивлялись ожесточенно. Большая насыщенность вражеских войск на равнинной местности очень затрудняла наши действия. Хотя противник и отступал, все же порой невозможно было пробиться сквозь многочисленные засады, заслоны, охранения, промежуточные рубежи, чтобы «нащупать» его основные силы, проникнуть в их расположение.

В один из последних октябрьских дней 1944 года после тяжелого трехчасового боя противник, не выдержав натиска наших пехотинцев, стал отходить в направлении Надькалло. Разведчики шли следом всю ночь, стараясь не оторваться от его арьергардов. Шли, можно сказать, наощупь, опасаясь нарваться на засаду или охранение противника. Видимо, где-то мы промедлили, и к утру противник будто растаял в этой красивой изумрудно-янтарной степи, слегка подернутой легкой кисеей утреннего тумана. Мирная картина и стоявшая вокруг оглушающая тишина буквально разоружали нас: единственное, чего хотелось в те минуты, — скорее слезть с коня, растянуться здесь же, на еще не остывшей земле, и под ласковыми лучами солнышка сладко вздремнуть.

Назначив наблюдателей, я приказал всем спешиться, размяться, чтобы отогнать сон и усталость.

После короткого привала двинулись дальше, растянувшись группами по фронту на расстоянии зрительной связи. Справа, в полутора километрах, таким же образом шел взвод конной разведки во главе со старшиной Н. Мишуковым.

Лейтенант В. Батаев со своей группой не спеша двигался по шоссейной дороге. Я — в сотне метров сзади, чтобы видеть всех разведчиков. Так мы прошли километров пять, на ходу всматриваясь в лежащую впереди местность. Однако никаких признаков противника не обнаруживалось. Прямая серая лента асфальтированной дороги была пуста до самого горизонта. И вокруг — мертвая тишина. Я забеспокоился: неужели противник так далеко от нас оторвался? Остановил коня, встал ногами на седло, поднял к глазам бинокль... Не сразу обнаружил впереди, почти в двух километрах, хорошо замаскированную траншею. Никакого движения по ней не наблюдалось. Может, она пуста? Еще и еще осматривал в бинокль каждый метр траншеи. Наконец что-то там сверкнуло под лучом солнца. Не что-то, а самая настоящая оптика!

Умиротворявшая и убаюкивавшая раньше тишина казалась мне теперь зловещей и тревожной, таящей в себе коварные неожиданности. Мне хотелось чем-то ее нарушить, разогнать, всколыхнуть. Потому что для других разведчиков она, может быть, по-прежнему была обманчиво мирной.

Убедившись, что противник нас видит и за нами наблюдает, я дважды свистнул, подав таким образом сигнал: «Внимание! Впереди опасность!» Разведгруппы остановились, зорче всмотрелись вперед. Вскоре командиры один за другим подняли правую руку: «Опасность видим!»

Примерно на середине расстояния между обнаруженной траншеей противника и нами местность едва заметно возвышалась, то тут, то там выделялись бугры, покрытые густым кустарником, с еще не опавшей зелено-золотистой листвой. «Подходящее место для засады», — подумал я и свистнул еще раз, показывая разведчикам рукой на эти кустарники. Но никто ничего подозрительного не заметил.

То ли зоркости не хватило нам в тот раз, то ли фашисты очень умело замаскировались... Дозорные миновали кустарники, и разведгруппы следом за ними ускорили движение.

Гитлеровцы ударили из пулеметов по обоим взводам одновременно. В бинокль я успел увидеть, как вздыбился конь Мишукова и как он сам выпал из седла... Группа Шеховцова исчезла. Наверное, на мгновение раньше первого выстрела его разведчики спешились и положили коней на землю. Затем я перевел взгляд на группу Батаева и увидел, как медленно заваливается на бок его лошадь. Трое гитлеровцев выскочили из кустарника и бегом направились к нему. Я, не раздумывая, каблуками ударил своего Карько и галопом, на ходу строча из автомата по тем троим, помчался на выручку Василию. Успел. Соскочил с коня, упал рядом с Батаевым. Василий, раненный в ногу, был без сознания, но живой! Я взвалил его себе на спину и пополз по кювету. Пули, посвистывая над нами, совсем рядышком клевали асфальт.

Обливаясь потом, я все дальше и дальше уползал по кювету от опасного места, неся на себе товарища.

Вскоре Батаев пришел в сознание и произнес слабым голосом:

— Алеша, ты оставь меня, ты иди командуй...

Подбежали двое разведчиков.

— Перевяжите лейтенанта, — сказал я им, а сам направился туда, где гремел бой.

Забрасывая кустарники гранатами, поливая их шквальным огнем, разведчики выгнали немцев из засады на чистое поле. А там их уже поджидала развернувшаяся цепью группа Шеховцова. Какой же молодец, Алеша! И здесь он не растерялся, сообразил, что делать надо, проявил инициативу.

Из тех, кто устроил засаду, живыми остались только сдавшиеся в плен — трое солдат и один унтер-офицер. Около тридцати немцев были убиты. Но и наших двое погибло, трое были ранены, а Мишуков — смертельно: четыре пули в грудь навылет. Рану средней тяжести получил Бычков.

Первым долгом я позаботился о том, чтобы как можно скорее отправить раненых в медсанбат. С болью в сердце попрощался с Мишуковым и Батаевым, понимая, что вижу их в последний раз. Пожелал скорейшего выздоровления Бычкову.

Погибших бойцов похоронили у дороги. Жаль, невыносимо жаль было храбрых разведчиков, славных молодых ребят, которым еще жить бы да жить... Но что делать — война есть война. Долго оплакивать павших боевых товарищей, грустить и тосковать мы просто не имели времени. Надо было выполнять задачу, делать наше важное дело теперь уже и за тех, кто навсегда выбыл из боевого строя.

Прежде чем вести разведку дальше, накоротке допросили пленных. За переводчика был Алексей Шеховцов. Он настойчиво продолжал совершенствовать «словарное» знание немецкого языка.

Особое внимание уделили унтер-офицеру. От страха он дрожал как осиновый лист, говорил очень быстро, непонятно, поэтому Шеховцов нервничал и очень злился. Помог другой пленный, знавший русский точно так же, как Шеховцов немецкий. С большим трудом, кое-как выпытали мы у немцев, что в обнаруженной нами траншее находится не больше роты, а основные силы полка закрепляются на окраинах Надькалло и в самом населенном пункте.

Безусловно, полученные данные надо было проверить, и я послал группы А. Шеховцова и Н. Самкова в обход окопавшейся вражеской роты с задачей уточнить расположение основных сил противника.

Вскоре подошел передовой отряд полка и, получив от нас разведданные, одной ротой ударил по траншее, а остальными силами устремился к Надькалло и завязал бой на его окраине. Вечером населенный пункт был взят, и снова ночь мы провели в разведке. На этот раз удалось обогнать отступавшие немецко-венгерские части. К рассвету разведгруппы Н. Самкова и М. Соловей замаскировались за небольших возвышенностях в глубине вражеской обороны на подступах к Ньиредьхаза и весь день вели наблюдение за передвижением частей противника. Группа А. Шеховцова обошла город с юга, берегом мелководной безымянной речушки проникла к западной окраине и, устроившись на чердаке одинокого сарая, наносила на схему все, что удавалось заметить.

Ночью А. Шеховцов прислал с обстоятельным донесением В. Седых и еще одного разведчика. Устно Седых передал предложение Шеховцова: направить по разведанному его группой маршруту роту или батальон с тем, чтобы к рассвету они зашли немцам и венграм в тыл. О донесении и предложении Шеховцова я немедленно доложил командиру полка. Подполковник Исаев внимательно и быстро изучил по карте указанный маршрут и, долго не раздумывая, приказал В. Мирошникову своим батальоном совершить обходной маневр. Правда, в батальоне людей тогда насчитывалось роты полторы, не больше. Проводником пошел Володя Седых, хотя от усталости еле на ногах стоял.

К сожалению, замысел выйти противнику в тыл полностью не удался. Где-то на половине маршрута пехотинцы были замечены гитлеровцами. Однако внезапное появление нашего подразделения на фланге посеяло панику в обороне врага.

Город Ньиредьхаза был взят нашим полком совместно с другими частями дивизии. Здесь мы наконец получили долгожданную, хотя и короткую передышку. Полк пополнился людьми, вооружением и боеприпасами. Была организована баня. Разведчикам удалось одну ночь нормально поспать. А в следующую я уже отправил две разведгруппы на задание. На переднем крае пробыл долго, пока не взошло солнце — все прислушивался, что делается в глубине обороны противника... Нет ничего хуже — отправить людей в тыл врага, а самому ждать их возвращения, волноваться за них, переживать.

В полуразрушенный дом на юго-западной окраине города, где разместились разведчики, я вернулся, когда они уже позавтракали и приводили в порядок свое снаряжение, чистили оружие. После бессонной, довольно прохладной ноябрьской ночи очень хотелось есть, и я обратился к присутствующим:

— Ребята, угостите кто-нибудь сухариком...

Сразу же протянулось несколько рук. А Володя Седых быстро подхватился, надел гимнастерку, взял котелок...

— Товарищ старший лейтенант, я сейчас, я мигом на кухню сбегаю, принесу вам завтрак. Расход заказан.

— Володя, не надо, потерплю до обеда, — сказал я.

— Я быстро, командир, — ответил он мне уже за дверью.

Сколько живу — каюсь, корю себя за то, что не остановил его тогда, не приказал вернуться... Но ведь не было, казалось, никакой опасности, только с передовой иногда доносился стрекот автоматов.

Еще не затихли торопливые шаги Седых, как где-то рядом с домом хлопнула мина... От недоброго предчувствия до боли сжалось сердце, и я тут же выскочил на улицу. Володя лежал навзничь, над ним еще плавало темное облако, образовавшееся от разрыва мины. Осколок попал ему в голову, русые волосы обагрились кровью.

Я опустился возле него на колени. Плотно сомкнув веки, он тихо стонал. Лицо его становилось бело-мраморным.

— Володя... — окликнул я.

Он с трудом открыл глаза.

— Вот и все, — прошептал еле слышно. — Командир... Жаль, не успел дойти...

Я плакал навзрыд. И не один я плакал. Но больнее всех, наверное, было мне. Потому что из-за меня попал Володя Седых под осколки этой проклятой, единственной в тот день вражеской мины.

Нелепая смерть товарища буквально потрясла всех разведчиков. Когда хоронили Володю, не удержал слез и Алеша Шеховцов. Я слышал, как сказал он вполголоса, будто сам себе:

— Вот и не стало нашего «Есенина»...

Володя Седых действительно чертами лица своего да, наверное, и характера напоминал великого поэта. Еще и сейчас, иногда ночами я будто наяву слышу его мягкий грудной голос, читающий есенинские строки:

О Русь — малиновое поле

И синь, упавшая в реку, —

Люблю до радости и боли

Твою озерную тоску.

Утром 31 октября севернее населенного пункта Тисалёк разведгруппа Михаила Соловья вышла к бурной реке Тисе. Попыталась переправиться на восточный берег, но была сразу же обстреляна противником. Пришлось вести разведку наблюдением.

Несколько часов спустя добрался до реки и Алексей Шеховцов со своей группой.

Получив донесения от разведчиков, я доложил командиру полка о наличии сил противника и обстановке на маршруте Ньиредьхаза — Тисалёк. Прикрываясь небольшими арьергардами, немецко-венгерские подразделения поспешно откатывались к Тисе и занимали на ее восточном берегу заранее подготовленный рубеж обороны.

В первой половине следующего дня наш полк, достигнув Тисалёк, занял позиции у реки. Подразделения немедленно стали готовиться к форсированию. А меня вызвали к себе командир полка и начальник штаба.

— Что скажет нам разведка? — спросил И. Исаев, не поднимая своего взора от карты. — Какие силы на том берегу? Где у противника слабые места? Где легче будет форсировать?

Я доложил, что нам не удалось перебраться через реку и провести разведку в глубине обороны противника, что плотность его войск на том берегу очень высокая, слабых и вообще подходящих мест для форсирования нет.

— Ну и что ты предлагаешь? — Подполковник заметно сердился. — Может быть, попроситься к соседу и на его участке форсировать?

— Не знаю... — вырвалось у меня.

Исаев бросил карандаш на карту.

— Не ожидал от тебя... Плохо работаешь! У хорошего разведчика не может быть в лексиконе таких слов — «не знаю».

Кажется, командир полка умышленно бил по моему самолюбию.

— Ну, так что?

Подполковник ждал ответа. Наступила неприятная пауза.

Я был убежден, что любая попытка форсировать Тису в полосе нашего полка будет безуспешной и может привести лишь к неоправданным потерям. Но я знал и другое: что командир полка уже получил приказ преодолеть ночью водную преграду и первым это должен сделать батальон Мягкова.

— Возьму группу разведчиков и вместе с ротой Турышева переправлюсь на тот берег, — сказал я и не совсем уверенно добавил: — Попытаемся зацепиться...

— Нет! — повысил вдруг голос Исаев. — Сам не ходи! А то, чего доброго, останусь я совсем без глаз и ушей... И вообще брось эту привычку — самому везде лезть!

Я задумался: кого послать? Младший лейтенант В. Исаев недавно прибыл на должность командира конного взвода разведки. Хотя и храбрый человек, орден Славы имеет, но опыта у него еще маловато. Из самых надежных остался Шеховцов, но разве могу я его послать на верную гибель, чтобы и его смерть потом всю жизнь была камнем на моей совести... Нет, хватит с меня Володи Седых — Шеховцова не пошлю. Лучше сам...

— Все ясно? — спросил командир полка тем же высоким тоном.

Я ничего не ответил.

— Иди выполняй. И помни: за Тису с тебя тоже спрошу, головой ответишь...

Ушел я от командира полка с тяжелым сердцем. Недоброе предчувствие томило душу. Такого со мной еще никогда не было. Вышел из штаба и увидел, как мадьярка белье в корыте стирает, а пара диких голубей с удовольствием купается в лужице. «К теплу, значит...» Пока смотрел на этот мирный пейзаж, решил: буду набирать добровольцев на ночное форсирование! С ними пойду сам. И вдруг почему-то подумал: «Неужели убьют меня сегодня? И никогда больше не увижу купающихся в лужице голубей, ни голубого неба, ни своей далекой Родины?» Вспомнился Володя Седых.

Подозвав своего разведчика Дмитрия Кириллова, оказал:

— Отдай старшине. Я ночью с Турышевым на форсирование пойду. — И протянул ему свои документы.

Кириллов смотрел на меня непонимающе.

— А кто с вами?

— Со мной никто. Я один.

Брови на лице Димы вскинулись вверх.

— Все. Иди! — сказал я как можно строже.

Кириллов хотел возразить, но помешал ему быстро въехавший во двор «виллис». У самого порога машина резко остановилась, и из нее вышел генерал Тимошков. Увидев меня, он снова сел на сиденье, оставив дверцу открытой.

— Зайцев? Вот хорошо! Ты нам сейчас и нужен. Садись — поедем.

На заднем сиденьи три полковника немного потеснились, освобождая для меня место. Не успел я дверь закрыть — машина рванула вперед, выехала на улицу и помчалась на всей скорости.

«Куда едем?» — думаю. Но молчу, ничего не спрашиваю. Не положено подчиненному любопытствовать, тем более у высокого начальства. Между тем вижу: выскакиваем мы из местечка, съезжаем с основной дороги и но чистому, голому полю, не снижая скорости, направляемся прямо к берегу Тисы... Дальше я уже ничего не думаю, действую, подчиняясь чувству опасности и ответственности за жизнь начальников.

— Стой, шофер! — кричу не своим голосом. — Стой! Дальше нельзя!

Шофер резко затормозил — генерал фуражкой ткнулся в ветровое стекло. Медленно повернув ко мне побледневшее лицо, спросил сердито:

— Кто сказал — нельзя?

— Товарищ генерал! Здесь они все пристреляли. Здесь опасно! Для вашей жизни опасно!

— Понятно, — сказал Тимошков. — Но надо немного ближе. Вон к тому дереву.

Одинокое дерево в еще не совсем опавших багряно-красных листьях, будто в пятнах крови, стояло на пологом берегу метрах в двадцати от уреза воды и, конечно, было прекрасным ориентиром для противника.

Я все же уговорил комдива оставить машину хотя бы в сотне метров от берега, но убедить его в опасности не сумел. Мы подошли к реке в полный рост, не таясь, — все равно укрыться для наблюдения было негде: место абсолютно ровное. Генерал развернул карту, а я, опершись плечом о ствол дерева, стал всматриваться в противоположный берег. И очень скоро простым глазом увидел, как немцы выкатывают из укрытия пушку и ставят ее на прямую наводку.

— Товарищ генерал, сейчас они ударят из пушки...

Комдив то ли не слышал меня, то ли не захотел услышать, что-то показывая полковникам на вражеском берегу. Я уже видел, как подносчик подал заряжающему снаряд.

— Сейчас выстрелят! — крикнул я. — Ложись!

Но никто не успел среагировать на мой крик. Снаряд взорвался рядом, всех нас расшвыряв по земле. Один из полковников был убит, два других тяжело ранены. Дерево, под которым я стоял, как ножом срезало, а мне, можно сказать, повезло: посекло осколками пальцы рук, да еще несколько царапин на голове осталось. Легко ранен был и генерал Тимошков.

После той неудачной «рекогносцировки» довелось мне и комдиву почти неделю лечиться в медсанбате. Утром следующего дня в палату, где я лежал, буквально влетел до предела разгневанный начальник штаба дивизии полковник Чернов, поднял меня, сплошь перебинтованного, поставил по стойке «смирно» и начал отчитывать за то, что не уберег командира дивизии. Еще и трибуналом пригрозил...

Как же горько и обидно мне стало. Не знаю, что могло бы еще произойти, если бы не врач медсанбата Антонина Карловна Зеленюк, сопровождавшая полковника.

— Как вы смеете! — крикнула она, и слезы брызнули из ее глаз.

От обиды я и сам готов был расплакаться, но моим слезам помешали ее слезы...

— Ложись, миленький, — сказала она ласково. — Ложись, родненький, и не вставай. Тебе лежать надо.

Антонина Карловна была на 5–6 лет старте основного контингента раненых, но это обстоятельство ничуть не мешало многим из нас тайно в нее влюбляться... Красивой, привлекательной женщиной была старший лейтенант медслужбы. Но любили и уважали ее больше всего за то, что трудилась день и ночь, все силы свои и душевное тепло отдавала раненым. Мы обращались к ней уважительно, по имени-отчеству, а за глаза называли ласково — Тонечкой. Некоторые бойцы говорили, что она исцеляла раны одним своим присутствием...

Три дня после визита Чернова я ходил сам не свой, пока не проведал меня генерал Тимошков.

— Ну как вы себя чувствуете? — спросил оп, виновато улыбаясь.

— Да ничего, товарищ генерал, нормально. Одно только плохо...

— Что же плохо, сынок? — Комдив осторожно присел рядом со мной на кровати.

— Да вот...

— Ну-ну, не стесняйся, говори.

— Полковник Чернов грозился меня под трибунал отдать за то, что не уберег я вас...

Генерал помрачнел.

— Ну, это он напрасно. Это мы ему не позволим. Зайцев здесь ни при чем. Это меня наказывать надо. Захотелось мне самому, своими глазами оборону противника посмотреть. А вот что вышло...

Конечно, неприятным был для комдива этот разговор. Он уже поднялся было, чтобы уйти, но ребята в один голос стали его просить:

— Товарищ генерал, посидите у нас еще немного. Не уходите. Расскажите, где вы раньше воевали. Говорят, вы в гражданской участвовали...

Генерал задержался еще на пару минут. Но в этот раз ничего нам не рассказал. Видимо, для воспоминаний не подходящее было настроение. Извинившись, ушел. Зато пообещал заглянуть к нам еще раз и рассказать все, что интересует.

— Вот это генерал! — воскликнул кто-то из раненых, когда комдив вышел. — Вот это человек!

Ребят до глубины души тронуло то, что генерал искренне признал свою вину за ту злополучную «рекогносцировку», закончившуюся трагически.

Комдив слово сдержал: еще через пару дней, перед тем как уйти из медсанбата, зашел к нам. Сначала он обошел всех раненых, каждого поздравил с наступающим праздником — 27-й годовщиной Великого Октября, каждому сказал доброе слово. Затем уже направился в нашу палату. И пробыл у нас часа полтора. Тогда мы и узнали всю его боевую биографию.

Сергей Прокофьевич родился в 1895 году на Смоленщине, в семье крестьянина. Рано приобщился к труду. Благодаря своей настойчивости и тяге к знаниям стал народным учителем. В 1915 г. был призван в армию. С первых дней Великого Октября он в рядах ее вооруженных защитников. Будучи начальником пулеметной команды, сражался за Советскую власть на Украине. Затем громил банды Дутова на Оренбургском фронте. Командовал головным разведывательным бронепоездом, сводным отрядом, освободившим Кушку. В 23 года был уже командиром 1-й Туркестанской дивизии, в 24 — командующим Закаспийским фронтом. В 1919 году вступил в партию большевиков.

Ему посчастливилось стать одним из первых советских генералов. В 1940 году получил это звание вместе с Г. К. Жуковым. В марте 1944 года с должности заместителя начальника Военной академии им. М. В. Фрунзе был назначен командиром 38-й стрелковой дивизии.

Биография богатая, что и говорить. Не случайно Сергей Прокофьевич был человеком, о котором не скажешь однозначно, каков он. В разных ситуациях был разным... Знали его и добрым, и крутым, и мягким, и крайне жестким. Однако всегда вызывал к себе симпатию и уважение. Комдив частенько бывал на передовой, в траншеях и окопах, блиндажах и дзотах, с людьми беседовал просто, по-отечески, и вообще к бойцам и младшим командирам относился заботливо, любил смелых, отважных людей, не скупился на награды.

Сергей Прокофьевич часто выступал перед воинами, говорил без шпаргалки, и почти каждая его речь начиналась обращением: «Сыны мои! Богатыри русские!» Бойцы и командиры слушали его с большим интересом.

Поступок Чернова и признание комдивом своей вины долго еще обсуждались ранеными... А мне этот случай запал в душу на всю жизнь. Потом, когда довелось командовать полком, дивизией, армией, занимать и более высокие должности, я нередко вспоминал тот случай и больше всего боялся поступить несправедливо по отношению к кому-либо из подчиненных. Два противоположных поступка моих старших начальников фронтового времени стали для меня хорошим уроком на все долгие годы армейской службы.

В ночь на 2 ноября батальону капитана О. Мягкова так и не удалось форсировать Тису. Рота Турышева достигла на плотах и лодках середины реки и тут же подверглась ожесточенному обстрелу. Наша батальонная и полковая артиллерия, прикрывавшая форсирование, вскоре была подавлена вражескими огневыми средствами.

Видя, что рота несет большие потери и может быть уничтожена полностью, даже не добравшись до берега, комбату ничего не оставалось, как вернуть ее обратно. К счастью, догадался все переправочные средства держать на канатах, благодаря чему оставшихся в живых удалось спасти.

Да, видимо, не спали немцы и венгры, разведку вели умело, по соответствующим признакам точно определили участок, намеченный нами для форсирования, засекли почти все наши огневые средства.

На рассвете батальону было приказано в роли передового отряда полка совершить марш к населенному пункту Тисадада и попытаться с ходу взять его. Но и здесь постигла неудача. Походное охранение нарвалось на минное поле и одновременно было обстреляно немецкими автоматчиками.

Населенный пункт Тисадада оказался крепким орешком, с ходу взять его пехотинцы не сумели, и пришлось полку стоять на подступах к нему целую неделю.

Первым в дивизии преодолел Тису батальон капитана А. Кошелева из 48-го стрелкового полка.

6 ноября командир дивизии собрал командиров полков и батальонов, поздравил с наступающим праздником. Затем с горечью упрекнул за то, что долго топчутся на берегу Тисы и никак не могут ее «перешагнуть». Тогда и попросил слово комбат А. Кошелев.

— Разрешите мне сегодня ночью форсировать реку?

Комдив не сразу ответил. Подумав, сказал:

— Ну что же, говорят, вы везучий... Не мешало бы сделать хороший подарок к 27-й годовщине Великого Октября. Необходимую помощь в подготовке к форсированию вам окажет начальник разведки дивизии майор Чередник.

Вернувшись в расположение батальона, А. Кошелев построил роту старшего лейтенанта Меренгуляна.

— Нужны добровольцы: сегодня ночью в честь праздника Великого Октября форсировать Тису. Один доброволец уже есть — это я. Кто желает пойти со мной, два шага вперед — шагом марш!

Вся рота без промедления отчеканила два шага. За своим отважным комбатом пехотинцы всегда готовы были и в огонь и в воду.

Кошелев отобрал шестнадцать человек наиболее крепких, умеющих плавать.

Для форсирования выбрали участок, где наших подразделений непосредственно у берега не было и никакие приготовления к преодолению реки не велись. В 0 часов 10 минут А. Кошелев вывел отряд к берегу и приказал раздеться до нижнего белья, чтобы легче было плыть... Обмундирование и боеприпасы сложили в лодки. Каждый воин получил конкретную задачу и четко уяснил, что должен делать.

Погода пришлась в самый раз: мелкий дождь сеял как сквозь сито, тучи плыли низко над землей. Темнота вокруг непроглядная.

Группируясь возле двух лодок, смельчаки вошли в воду. Ширина реки — метров 170, глубина — поначалу до метра, на середине — до двух. Скорость течения большая: до метра в секунду.

Автоматы держали над головами. На середине реки пришлось метров тридцать проплыть.

Преодолели Тису без единого выстрела.

Противоположный берег обрывистый, метров 6–8 высотой. Пехотинцы поднялись наверх и, растянувшись цепью, пошли вперед. Вскоре заметили траншею, а в ней отблески костра. Боевое охранение противника, по удивительному совпадению тоже в количестве 16 человек, не заметив ничего опасного на пашем берегу, собралось погреться. Увидев белые привидения, они обмерли от страха и тут же все как один подняли руки.

К утру Кошелев успел без боя переправить через Тису две стрелковые, пулеметную и минометную роты. На рассвете, когда немцы приступили к завтраку, повел батальон в атаку. Она была для гитлеровцев столь неожиданной, что те бежали без оглядки километра три. А в это время через реку переправились остальные подразделения 48-го полка. За ним пошел 29-й.

Далее наш путь лежал на северо-запад. В упорных, ожесточенных боях продвигались мы к границе Чехословакии. Противник непрерывно и яростно контратаковал пехотой при поддержке танками и самоходными установками «фердинанд». Особенно отчаянно обороняли гитлеровцы один из крупнейших городов Венгрии Мишкольц, населенные пункты Онга, Сиксо, Шайовамош. В бою за Онга смертью храбрых пали комбат В. Мирошников и командир курсантского взвода сержант Г. Шолохов, многие другие однополчане.

Я хорошо знал Виктора Мирошникова. Это был исключительно храбрый офицер. Когда ему предложили должность начальника АХЧ в штабе корпуса, он предпочел передовую. Он прекрасно знал, что такое бой и как коротка фронтовая судьба комбата, но наотрез отказался от такой, казалось бы, счастливой возможности уцелеть. Он предпочел быть там, потому что «видел победу как восходящее солнце...».

Храброму комбату и своему другу Изар Городинский посвятил стихи:

Застыли ряды, плотно стиснуты зубы,

Зимнего солнца негреющий луч.

Мрамор лица, посиневшие губы.

Тень пробегающих сереньких туч.

День тот наступит — лавиною мести

В логово вражье с боем придем.

И на штыках с незапятнанной честью

Имя комбата о собой принесем.

На могилах павших однополчан мы поклялись сполна отомстить врагу за их смерть, громить фашистов неустанно, довести наше правое дело до Победы.

После боев за Мишкольц 38-я стрелковая дивизия, обескровленная в ожесточенных схватках с врагом, была выведена в резерв командующего 40-й армией. Наконец-то мы получили долгожданную передышку, привели себя в порядок, помылись в баньке, нормально поспали, написали письма родным и близким. В те дни послал весточку своим родителям и Алеша Шеховцов. Он сообщал, что жив-здоров, служба идет нормально, фашистов бьет как надо, за что и представлен к награде. К сожалению, та добрая весточка отцу и матери от единственного сына оказалась последней...

13 декабря, наступая в направлении Боршодсирак, Оделень, 29-й полк взял местечко Зилис, расположенное у подножья небольшой возвышенности. На куполе уцелевшей церкви разведчики устроили наблюдательный пост. Оттуда на 5–6 км вокруг очень хорошо просматривалась местность. В двух километрах северо-западнее виднелся Боршодсирак с небольшой железнодорожной станцией, церковью, ровными узкими улочками. К нему возле юго-западной окраины Зилис параллельно тянулись железная и улучшенная грунтовая дороги. А вдоль них на удалении от одного до двух километров несла свои быстрые воды неширокая (до 15 метров) и неглубокая (до 2 метров) речка Бодва. Строго на запад примерно в 3-х километрах виднелся остров, огибаемый рукавом Бодвы. На нем несколько строений, похожих на сараи» От острова через Бодву в сторону Боршодсирак был перекинут недавно построенный крепкий деревянный мост, выдерживающий танки. С другой стороны острова рукав Бодвы по высокой насыпи пересекала улучшенная грунтовая дорога, выходившая километрах в двух западнее на основную шоссейную дорогу Шайосентнетер — Эделень. От юго-восточной стороны острова до южной окраины Боршодсирак тянулся заранее подготовленный рубеж обороны. Он и не давал возможности нашему полку двигаться дальше.

Не надо было долго наблюдать, чтобы убедиться, что на острове находится какой-то штаб.

— Вот бы его расколошматить! — сказал я стоявшему рядом Шеховцову.

У того загорелись глаза.

— Ночью перейти Бодву, — горячо заговорил Алексей, — переодеться в мадьярское обмундирование и — налет с тыла!

Посовещавшись, мы выработали план ночного налета на штаб противника, и я сразу же направился к командиру. Подполковник И. Исаев, внимательно выслушав, покачал головой:

— Но это же авантюра, Зайцев, которая может очень дорого обойтись.

— Нормальный риск, товарищ подполковник.

— Вы же суете голову в капкан. Уходить вам придется в светлое время, а вокруг голая местность, ни единого деревца. Вас перебьют, как куропаток. Спрятаться негде.

— А зачем прятаться? Мы вот по этой полевой дороге двинем на Боршодсирак, а вы в это время поднимете полк в атаку. Такой вариант уже не раз применяли. Шуму наделаем — немцам и мадьярам покажется, что к ним в тыл целый батальон прорвался.

Исаев не сразу согласился с моим предложением. Дал «добро» лишь тогда, когда внимательно понаблюдал за противником с купола церкви. Вызвал туда начальника артиллерии полка, командиров батальонов, поставил задачу: атака — завтра на рассвете, сигнал к началу атаки — серия красных ракет в тылу противника, против левого фланга полка.

Глубокой ночью я повел в тыл пятнадцать разведчиков. Преодолели быструю Бодву, мокрым лугом пробрались подальше, у ручья переоделись и, когда небо на востоке стало светлеть, строем направились по дороге к острову.

Над землей клубился густой туман. «И хорошо, и плохо, — думал я. — Он прикрывает нас, но артиллеристам нашим ничего не будет видно».

То ли после холодной купели, то ли от волнения бил легкий озноб...

Вскоре позади нас послышался гул мотора.

— Грузовик едет, — определил Михаил Соловей.

— Остановим? Проверим? — спросил у меня Самков.

В знак согласия я кивнул головой. Разведчики цепью перегородили дорогу. Машина остановилась. Водитель из кабины что-то спрашивал. Его обезоружили, выволокли, забили ему тряпкой рот, связали и бросили в кузов на какие-то мешки и ящики. Я не подавал никаких команд, разведчики действовали молча и быстро, — словно этот вариант был предусмотрен. Шеховцов сел за руль, я рядом с ним. Поехали.

Минут через пять мы уже были на насыпи через рукав Бодвы. Впереди сквозь туман виднелся полосатый шлагбаум. Шеховцов прибавил газу.

— Не надо, — сказал я ему. — Пусть сами откроют.

Из будки неторопливо вышел сонный мадьяр-солдат, кто-то выглядывал из окошка. Шлагбаум приподнялся, но не настолько, чтобы можно было проехать машине. Это значило, что у дежурных появилось какое-то сомнение. Наверняка эту машину они знали, ее водителя тоже, но видели теперь на его месте совсем другого человека.

— Надо их убрать, — шепнул я Шеховцову, выскочил из кабины и быстро направился к будке.

Через несколько минут с дежурными было покончено, трупы сброшены в густую траву около берега.

— Ну, ребята, держись! — сказал я разведчикам и выстрелил в хмурое небо три красных ракеты.

Прошла секунда, другая. Еще несколько очень долгих секунд. Наконец донеслось до нас «ура». Значит, принял полк наш сигнал и пошел в атаку. Теперь дело за нами.

На большой скорости промчались по острову прямо к строению, в котором находился штаб. Шеховцов резко остановил машину, разведчики мгновенно спешились, я из кабины выстрелил по часовому, дав сигнал к действиям. Подгруппа огневого прикрытия кольцом окружила штаб. И все мы как можно громче закричали «ура!».

Из дома выскочили несколько вражеских солдат — кто-то из разведчиков скосил их очередью. Самков бросил гранату в открытую дверь штаба, Шеховцов — в окно...

Шеховцов выбил прикладом раму, вскочил на подоконник, кто-то оттуда стрелял по нему из пистолета, пулей сбил шапку... Я поспешил Алексею на помощь. В помещении полно дыма, что-то горело, глаза слезились, и я не сразу увидел катающихся по полу Шеховцова и немецкого гауптмана. Немец был крупный и крепкий, пришлось его слегка оглушить прикладом, чтобы сильно не брыкался. Михаил Соловей тут как тут с веревкой — и вот гауптман уже связан по рукам и ногам.

— Тащите его в машину! — приказал я, а сам решил осмотреть другие комнаты. В одной из них Самков, ликвидировав яростно сопротивлявшегося офицера, набивал документами солидный кожаный портфель. Я проверил карманы убитого.

— Все! Уходим!

На пороге чуть ли не столкнулся с Кирилловым. В руках у него была канистра. Молодец, догадался, что надо делать.

— Поджигай и быстро в машину!

Еще минута — и все разведчики в кузове. Там же и пленные. Надо ехать, но, как назло, не заводился мотор. Шеховцов метался, лицо в испарине...

— Водителя сюда давайте! — крикнул он.

Разведчики сняли с кузова водителя — мадьяра, развязали его, объяснили, что надо делать. А у того от страха колени ходуном ходили и руки тряслись.

Машину завел Кириллов. Оказывается, Шеховцов «перегазовал», и мотор «захлебнулся» бензином.

Все это время разведчики стреляют по сторонам, главным образом, для создания шума — большая часть роты, охранявшей штаб, перебита, остальные разбежались.

Наконец-то мы помчались к мосту через Бодву. Позади с треском и гулом догорал штаб и одиноко стоял посреди дороги забытый нами мадьяр-водитель.

Однако долго ехать не пришлось. Из придорожного кустарника полетели под машину две гранаты. К счастью, никто из разведчиков не пострадал. Фашист, бросивший гранаты, сразу же был настигнут меткой очередью. По заднее колесо машины оказалось сильно поврежденным, и нам ничего не оставалось, как двигаться дальше пешком. А тут еще гауптман заартачился: идти отказался, сел на дорогу и ни с места. Пришлось нести здоровенного гитлеровца на плащ-палатке.

Выйдя к реке, мы увидели, что несколько вражеских саперов спешно готовят мост к взрыву. Я дал команду залечь. Шеховцов, Самков и Кириллов поползли вперед. Приблизившись к мосту на бросок гранаты, крикнули: «Хонде хох!» Однако саперы стали отстреливаться и их пришлось уничтожить.

Заняв оборону с обеих сторон моста, мы решили ждать подхода наших подразделений. Первой сюда пробилась рота старшего лейтенанта Г. Васильева.

Благодаря дерзкому налету разведчиков на вражеский штаб в тылу противника наш полк сравнительно легко захватил первую траншею его обороны. Правда, дальше продвинуться пехотинцы не смогли — подверглись шквальному обстрелу артиллерией и минометами. Весь день шел огневой бой.

К вечеру 1-й батальон, перейдя реку по захваченному нами мосту, западным берегом устремился на север, в обход населенного пункта Боршодсирак, к городу Эделень. Противник должен был позаботиться о своем правом фланге, а нам, разведчикам, следовало узнать, что он для этого предпримет.

Утром следующего дня наблюдательный пост разведчиков, располагавшийся на возвышенности северо-восточнее Зилиз, доложил: на участке обороны противника, против нашего правого фланга, не наблюдается обычного движения, завтрак туда не подвозили, дежурные пулеметчики даже изредка не стреляли и вообще в траншее словно все вымерли... Не теряя времени, я сразу же с двумя разведгруппами скрытно выдвинулся к вражеской траншее. Там она действительно оказалась пустой. Приблизительно две роты противник вынужден был перебросить отсюда для укрепления своего правого фланга, где наш первый батальон упорно продвигался вперед. Понаблюдав, мы установили возможность проникнуть в глубь обороны немцев и ударить с тыла по их второй траншее. Послав двух связных к командиру полка с донесением и просьбой выслать в мое распоряжение стрелковую роту, я с разведчиками продолжал вести наблюдение.

Рота пришла часа через полтора. Точнее сказать — приползла по-пластунски следом за связными. Наверное, еще час потребовался для того, чтобы по небольшой лощине незаметно пробраться параллельно траншее ближе к ее середине. Вытянувшись в цепь, мы затем молча пошли к ней с тыла. Приблизившись к траншее на полсотню метров, забросали гранатами. Метавшихся в панике гитлеровцев расстреливали в упор.

Великое дело — внезапность! Мы захватили траншею без малейших потерь: даже легко раненных не оказалось среди разведчиков и пехотинцев действовавшей с нами роты.

Об этих двух очень удачных эпизодах мне напоминает третий по счету орден Красного Знамени.

В тот же день Боршодсирак был взят и полк устремился к городу Эделень. Спустя еще два дня, батальон О. Мягкова, совершив рейд в тыл противника, внезапно обрушился на город Рудабанья и двумя яростными атаками — поздним вечером и на рассвете — выбил оттуда свирепо оборонявшихся эсэсовцев.

Далее нам снова пришлось идти по горам, покрытым древними дубовыми лесами и грабовыми рощами. Впереди на северо-западе виднелись вершины Словенского кряжа.

Последним небольшим населенным пунктом на территории Венгрии был Триж. Отсюда до Южной Словакии — три-четыре километра. Холодной декабрьской ночью, когда еще гремел бой за Триж, взвод А. Шеховцова уже вышел на границу и захватил высоту 379. Отсюда в разные стороны расходились две улучшенные грунтовые, проселочная и лесная дороги. Разведчики удерживали высоту и перекресток дорог, пока не подошла рота Г. Васильева.

В это время взвод конной разведки младшего лейтенанта В. Исаева сначала вдоль горной речки Лапша, затем напрямик, через лес, по горному плато, пробрался на подступы Гемерска Паница и стал изучать оборону противника.

Крепким орешком оказалось это небольшое местечко, превращенное гитлеровцами в крупный узел сопротивления. Гемерска Паница располагалась между рекой Слана с западной стороны, шоссейной и железной дорогами — с восточной. Северная окраина местечка и станция прикрывались бурной горной речкой Сэограги, впадающей в Слану, и господствующей высотой 225. Подступы к местечку с востока были открытые, безлесные, отлично просматривались и простреливались с обеих высот. За рекой Слана войск противника не было, однако резервы могли подойти с юга или севера по шоссейной и железной дорогам. Поэтому и направил командир полка по одной роте на фланги с задачей наглухо их перекрыть. Седьмая рота с юга, по речке Лапша, вышла к разъезду Гемер (в 2-х км южнее Гемерска Паница) и захватила его. Однако первой роте задачу выполнить не удалось. Попытка взять небольшую станцию Чольтово (2 км севернее Гемерска Паница) кончилась неудачей. Понеся потери, рота вынуждена была отойти.

То, что не смогли сделать днем пехотинцы, с наступлением темноты сделали разведчики. По речке Сэограги, протекавшей у северного склона высоты 225, занятой немцами, группа Самкова проникла к мостам через шоссейную и железную дороги и взорвала их.

Батальон О. Мягкова и здесь оказался первым: прорвавшись на подступы к Гемерска Паница, с марша вступил в бой, но атака с ходу успеха не принесла. Нужна была поддержка с фланга, но первый батальон, которому предстояло взять высоту отстал и подошел только с наступлением сумерек.

Поздно вечером в подразделения прибыло надежное пополнение: главным образом люди, уже имевшие фронтовой опыт. Тогда и увидел О. Мягков возможность ночной атакой выбросить гитлеровцев из Гемерска Паница. Но для этого нужна была активная поддержка соседа. Поставить командира первого батальона в известность о своем решении по радио нельзя было — немцы, вполне вероятно, прослушивали эфир. Мягков послал связного, но тот подорвался на мине. Не зная об этом и надеясь на своевременную поддержку соседа слева, он повел батальон в ночную атаку. Две роты преодолели железнодорожную насыпь, шоссейную дорогу, ворвались на окраину местечка и там закрепились. Ударь батальон в этот момент по высоте — Гемерска Паница была бы сразу взята. Однако сосед бездействовал. Пользуясь этим, немцы контратаковали подразделения О. Мягкова во фланг пехотой с высоты и подвижным танковым резервом из центра населенного пункта. С немалыми потерями батальону пришлось отойти.

Ночью меня вызвал командир полка. Он заметно нервничал. Минуту назад по радио Мягков ему доложил о том, что несет большие потери и вынужден отойти. Что-то еще очень важное хотел сказать комбат, но не успел — связь прервалась... Не было связи и с первым батальоном.

— Зайцев, в чем дело? Почему не можем взять эту деревню? Откуда появился танковый резерв?

— Я вам докладывал о группе танков...

— Что-то вы, разведчики, недоглядели. Надо срочно послать группу, проверить... Сейчас же! Взвод Шеховцова. Пусть зайдет с тыла, возьмет «языка». В крайнем случае, наделает шуму, а мы этим воспользуемся... Как в тот раз, когда брали Боршодсирак. Тогда здорово получилось!

Да... Но тогда была совсем другая обстановка. Тогда мы заранее наметили объект нападения, обсудили план действий. А сейчас предстояло, можно сказать, проводить поиск вслепую...

Как же не хотелось мне посылать Шеховцова и его разведчиков в эту черную непроглядную ночь! Надо бы и самому с ними пойти, но командир предупредил:

— Будь здесь. Ты мне нужен.

Получая задачу, Шеховцов хмурился. Даже для него, лихого разведчика, всегда готового на самое трудное дело, хуже «слепого» поиска ничего не было...

Посветив на карту фонариком, я посоветовал Алексею:

— Попытайся пройти вот здесь, на правом фланге, по речке Сэограги, за высотой 225. Может быть, лугом удастся выйти к западной окраине...

Отправляя Шеховцова в разведку, хотелось мне ласково, как брата родного, обнять его на прощанье... Но подобное для нас, разведчиков, перед заданием просто недопустимо. И я лишь сказал ему хриплым, вдруг осевшим голосом:

— Будь осторожнее, Алеша...

Проникнуть в тыл противника взводу Шеховцова не удалось.

Как это было, мне напомнил в своем письме участник того поиска Михаил Григорьевич Соловей: «Мы медленно и осторожно продвигались между шоссейной дорогой и железнодорожным полотном? Затем бросками по одному пересекли шоссейку и оказались на нейтральном кукурузном поле. Впереди нас загорелись две большие кучи соломы. Наверное, немцы специально их подожгли, чтобы все вокруг освещалось. Нам пришлось долго лежать на месте, ожидая, когда сгорит солома. Затем мы проползли по-пластунски еще метров двести, все дальше пробираясь во фланг противнику.

Рассвет наступил как-то незаметно и быстро и застал нас на совершенно ровном поле. Укрыться было негде. Немцы нас заметили, огнем из автоматов и пулеметов прижали к земле так, что головы не поднять.

Мы оказались в очень трудном положении. Отходить нельзя — на ровном поле всех перебьют. Единственный выход — атака. Мы уверены были, что старший сержант А. Шеховцов примет самое верное решение. И он его принял. «Внимание, взвод, приготовиться к атаке! — услышали его голос. — Всем огонь по фашистам!» Мы открыли огонь из автоматов. Шеховцов стрелял по немцам из их же трофейного ручного пулемета. Затем он поднялся во весь рост: «Взвод, за мной, в атаку! Ура!» И рванулся вперед, поливая фашистов свинцом. Немцы не выдержали нашего яростного натиска и бросились бежать. Мы гнали их, наверное, с полкилометра, как вдруг из-за скирды выскочил немецкий пулеметчик и полоснул по нам огнем в упор. Мгновенно среагировав, Шеховцов успел выпустить по нему очередь и тут же упал сраженный насмерть.

С еще большей ненавистью набросились мы на фашистских гадов. Тогда они накрыли нас огнем из минометов. Мины рвались чуть ли не на каждом квадратном метре земли. Пришлось залечь в воронках. Пользуясь этим, гитлеровцы перешли в контратаку и немного нас потеснили. Пытались было унести тело нашего командира, но мы им не дали совершить такую подлость...»

Так погиб Алеша Шеховцов, наш замечательный боевой товарищ, бесстрашный, умелый разведчик, полный кавалер ордена Славы.

Когда взвод Шеховцова, выйдя во фланг противнику, завязал бой, Мягков немедленно поднял свой батальон в решительную атаку. Через час Гемерска Паница была освобождена. А первый батальон, как ни странно, по-прежнему оставался на исходной позиции, будто рядом вовсе ничего не происходило. Оставались на месте и немцы, закрепившиеся на высоте. Бездействие соседа вывело Мягкова из себя. Докладывая по радио командиру полка о взятии Гемерской Паницы, он доложил и о том, что командир первого батальона не счел нужным оказать ему поддержку в сложной обстановке, в результате чего понесены лишние потери и остается серьезная угроза со стороны гитлеровцев, закрепившихся на высоте. Командир первого батальона, тоже слышавший этот доклад, вклинился в разговор и объяснил командиру полка, что никаких сигналов от соседа не получал и просьб о помощи тоже никаких не поступало. Мягков взорвался: «Какие сигналы? Какие еще нужны сигналы!» Узнав о том, что его связной, будучи тяжело раненным, до соседнего батальона не дошел, Мягков нисколько не успокоился, потому что даже и это обстоятельство, по его мнению, не могло быть оправданием бездействию соседа.

В полку многие считали, что характер у Мягкова соответствует его фамилии. В какой-то мере это было верно. Во взаимоотношениях с сослуживцами Олег Николаевич и в самом деле был мягок, к подчиненным относился чутко и заботливо. Однако в бою преображался, проявлял твердость и решительность, инициативу, постоянно вел своими силами активную разведку противника, немедленно учитывал полученные данные, в ходе боя помнил не только свою задачу, но и общую задачу полка, не упускал ни малейшей возможности нанести врагу как можно больший урон, не забывал о соседях, внимательно следил за их действиями; если кому-то бывало туго, приходил на помощь, а если сосед при его активной поддержке мог получить успех, действовал не раздумывая. Естественно, и сам рассчитывал на такое же умное, тактически грамотное отношение и к себе со стороны соседей. И когда случалось наоборот, то вопреки мягкому своему характеру возмущался беспредельно.

Этот поучительный эпизод не только высветил высокие морально-боевые качества комбата О, Мягкова, но и подтвердил еще раз железное правило: всякий командир, какого бы ранга он ни был, обязан вести постоянную активную разведку, в любую минуту знать положение не только противника, но и своих войск, в любое время суток наблюдать не только за действиями врага, но и за своими соседями, особенно теми, с которыми взаимодействует. Получив какие-либо сведения об изменениях в обстановке, нельзя довольствоваться констатацией фактов, надо сразу же принимать соответствующие решения и, не теряя ни минуты, действовать. Малейшее пренебрежение этим правилом приводило к тяжким последствиям: к невыполнению задачи, напрасно пролитой крови.

Я умышленно не назвал фамилию офицера, командовавшего тогда первым батальоном. В полку он был не на плохом счету. В предыдущих боях не раз проявлял храбрость и решительность. Но здесь допустил необъяснимую оплошность, которая дорого обошлась и батальону О. Мягкова, и полковым разведчикам.

В Южной Словакии мы вели бои до 20 января 1945 года, затем по приказу командующего 2-м Украинским фронтом, совершив стокилометровый марш, в составе дивизии заняли оборону южнее Будапешта на острове Чепель. Еще через месяц дивизия была выведена в район станции Фот, что у северной окраины Будапешта, где занималась боевой и политической подготовкой, завершившейся батальонными тактическими учениями с боевой стрельбой.

5 марта она в полном составе прибыла по железной дороге в район Бухареста для несения службы на сторожевых заставах вокруг столицы Румынии. Там и застала нас радостная весть о Великой Победе над фашистской Германией.

Глава тринадцатая. После войны

В начале лета 1945 года 38-я стрелковая дивизия совершила свой последний марш: в столицу Болгарии — прекрасный город Софию, где и была расформирована.

Честно признаться, свои дальнейшие жизненные планы я тогда нисколько не связывал с армией. В мечтах о будущем чаще всего видел себя учителем сельской школы, и, случалось, в ушах моих будто наяву звенели жизнерадостные ребячьи голоса. Наверное, мне, как и всем другим фронтовикам, изрядно надоела война, поэтому и тянуло к мирной жизни. Но кадровики сказали: ты, старший лейтенант, молод, здоров, имеешь большой боевой опыт — такие офицеры нашей армии еще пригодятся. «Ну что же, — думал я, — коль так, послужу еще немного, пока старшие возрасты демобилизуются, а там через год-два и до меня очередь дойдет...»

В последних числах августа я прибыл в полк офицерского состава, располагавшийся в городе Белая Церковь. Здесь офицеры получали назначение и убывали отсюда в различные концы страны. Мне было предложено учиться «по своему профилю»... Я охотно согласился, потому что после учебы предполагалась работа, хотя и трудная, зато романтичная.

Однако когда все уже, казалось, было решено окончательно, в мою судьбу вдруг вмешалось большое начальство... Ничего не объясняя, четверых младших офицеров (в том числе и меня) представили начальнику штаба Киевского военного округа генерал-майору Г. А. Тер-Гаспаряну, Оглядев нас очень внимательно, генерал сказал мне:

— Вы будете работать за этим столом.

На том столе я увидел около десятка телефонов...

— А кем? — вырвалось у меня. — Дежурным?

Генерал хитровато улыбнулся, лукаво сверкнули его черные, как смоль, глаза.

— Вот посидите возле телефонов, тогда и узнаете, кем...

Так я оказался адъютантом.

Летом 1946 года мне удалось наконец вырваться в долгожданный отпуск. Сколько думалось, сколько мечталось о встрече с родными и близкими! И вот я в родном доме — живой, здоровый, какое счастье! Мама припала к моей груди, слезами радости окропила ордена и медали, затем, отпрянув, теплыми ладонями нежно и ласково стала гладить по щекам, словно убеждаясь, что сын перед нею наяву, а не во сне.

— Алешатка, кровинушка моя, — шептала мама, и я не мог сдержать своих слез.

А отец... Отец стоял немного в стороне, терпеливо ожидая своей очереди обняться с сыном. Он расправлял пышные усы, и глаза его блестели молодо, с озорством.

И вот я уже в железных объятиях отца. Долго и осторожно он похлопывал меня своими ручищами-кувалдами по спине, по плечам. Затем внимательно рассмотрел ордена. Довольно крякнув, сказал:

— Молодец, Алексей, и голова у тебя цела, и вся грудь в орденах! Правильно, значит, воевал, с умом...

— Не без ума, конечно. Это ты, батя, верно заметил. Но я бы, наверное, сто раз погиб, если бы не мои разведчики... И еще майор — Василий Иванович Петров однажды от верной смерти спас.

— Но и ты небось людей из беды выручал?

— Конечно, батя. Они — меня, я — их. Без этого нельзя. Взаимовыручка — большое дело!

— Вот-вот! Так и у меня было, когда воевал... — Отец умолк на некоторое время, вспоминая что-то свое. Затем заговорщически подмигнул мне: — Ну-ка, сынку, дай-ка я твой мундир примерю...

Мать, услышав, запротестовала:

— Чего это ты, старый, надумал? Не по тебе этот парад.

Отец не стал надевать мундир, только на плечи его набросил, но возле зеркала все же покрасовался, лихо подкручивая усы.

— Эх, жаль: не те у меня годы, а то и я бы с удовольствием повоевал!

Затем вышел во двор, взял лопату и стал копать под старой яблоней. На небольшой глубине извлек из земля консервную банку, тщательно завернутую в промасленную тряпку, и протянул мне.

— Разверни, Алешатка, осторожно только, не измажься. Вынь из банки, что там есть.

В банке я обнаружил три Георгиевских креста...

— Батюшки мои! — всплеснула руками мать. — Я думала, что клад ищет, а он кресты закопал.

— Это, старая, подороже всяких кладов. Это не за абы что дано, а за кровь пролитую, за храбрость.

Вернулись в хату, отец достал из шкафа выходной пиджак, прицепил к нему свои награды, посмотрелся в зеркало и только тогда объяснил:

— В тридцать седьмом вызвали меня вдруг в район в одно учреждение, стали допытываться до седьмого колена, кто мои родственники да чем я до революции занимался. Потом последний вопрос задали: это, мол, правда, что вы за царя воевали и он лично вас большими наградами жаловал?

Я ответил так: за царя, мол, не приходилось, а вот за Отечество воевал, за революцию тоже дрался со всякой сволочью, а царя и в глаза не видел, кроме как на портретах, будь он богом проклят; Георгиевские кресты, правда, имел, да где их теперь найдешь — дети, наверное, заиграли куда-нибудь. Сказали мне тогда, мол, если кресты найдешь, в сельсовет сдай. А я взял да закопал их. Думаю: сыновья вырастут — чем я перед ними похвалюсь... Ну вот, а теперь, слава богу, люди образумились: и кресты Георгиевские в почете, и ордена появились — Александра Невского, Богдана Хмельницкого, Кутузова и Суворова, Нахимова да Ушакова! Всех, когда-то забытых, честных полководцев на битву с Гитлером позвали!

Закончив рассказ, отец обнял меня за плечи, подвел к зеркалу.

— Нам бы, сынку, сфотографироваться вместе!

Затем к матери:

— Вот что, старуха, давай-ка стол накрывай да гостей созывай!

Гости и сами вскоре нагрянули — чуть ли не все село. Пришлось столы во двор выносить.

Тогда среди жителей Сутупово всего лишь две фамилии было: Зайцевы да Нестеровы. Причем, как те, так и другие — между собой родственники, если не ближние, то дальние. Конечно, почти все мужчины призывного возраста на фронт уходили и лишь немногие оттуда вернулись. Только нашей семье война сделала редкое исключение: ни одного не унесла в свою пучину. Еще два брата моих благополучно отвоевались и продолжали служить: Василий — старший лейтенант и Дмитрий — подполковник.

По понятным причинам среди гостей большинство женщин было. Разговоров, слез, песен веселых и грустных на всю ночь хватило. Никого из сельчан, погибших и без вести пропавших, не забыли — всех помянули и вспомнили.

Отец доволен был, что оставили меня служить в кадровой. Правда, свою должность я от него утаил...

Когда отпуск закончился и пришло время уезжать, отец меня напутствовал:

— Служи, сынку, покуда надо и покуда доверяют. Отечеству служить во все времена почетно было.

Конечно, ни отец, ни я не могли тогда предполагать, что служить мне доведется всю жизнь.

Немного раньше, осенью 1945 года, разыскал Галю. Она училась в Киеве в медицинском институте. Отношения между нами были дружеские, самые чистые.

В ноябре 1946 года мы с Галей расстались. Я все же убедил генерала, что настоящий адъютант из меня не получится, и отпросился на службу в войска. Получил назначение в древний город Глухов, что на Сумщине. Галя продолжала учебу, мы регулярно переписывались. Летом 1947 года она закончила мединститут и по распределению была направлена в Енакиево. Не знаю, что произошло, но вскоре перестала отвечать на мои письма. Наверное, судьба нас развела. А может быть, я уступил судьбе...

Как бы там ни было, всегда вспоминаю Галю самым добрым словом и всю жизнь благодарен ей за то, что встретилась на моем фронтовом пути, за ее душевные, нежные письма, вселявшие в меня новые силы и вдохновлявшие на подвиг.

Осенью 47-го шел я однажды окраинной улочкой городка и вдруг увидел: во дворе женщина колет дрова. «Надо помочь», — подумал и решительно открыл калитку.

— Позвольте мне побаловаться...

Женщина вытерла платком вспотевшее лицо, протянула топор.

— Пожалуйста! Заранее вам благодарна.

Вскоре возле меня выросла гора колотых дров. Из хаты вышла девушка, стала заносить их в сарай. Пригляделся к ней: худенькая, стройненькая, круглолицая. Добрая, стеснительная улыбка. Стрельнула в меня карими глазами и будто приворожила... Через неделю сыграли скромную офицерскую свадьбу. И вот уже сорок лет идем мы с Валентиной Григорьевной рука об руку по тернистому жизненному пути.

В октябре 1947 года в моей военной судьбе случился еще один небольшой поворот. Шла итоговая проверка нашей бригады за год. Комиссию возглавлял командующий войсками Киевского военного округа генерал-полковник А. А. Гречко. По тактической, огневой, технической подготовке бригада добилась высоких результатов, а по физической... получила двойку. Командующий был разгневан. Приказал построить весь офицерский состав. У полковника, проверявшего физподготовку, спросил, есть ли хотя бы один офицер, выполнивший упражнения на «отлично» и «хорошо». Тот посмотрел в список и назвал мою фамилию. Я вышел из строя.

— Вот вам начальник физической подготовки и спорта бригады, — сказал командующий комбригу.

У меня сердце словно оборвалось... Попытался возразить: дескать, нет у меня организаторских способностей. Но в ответ услышал резкий окрик:

— Прекратить разговоры! Юноша всю войну прошел, орденов больше, чем у любого полковника, — и не организатор? Вытянешь физподготовку — на учебу пошлю! Не справишься — накажу...

Что мне оставалось делать? Душа не лежала к этой работе, но старался выполнять свой долг, как и в годы войны. Физподготовку в бригаде удалось наладить. Затем меня направили в Ленинград на учебу, после окончания которой в конце 1948 года я получил назначение на новую должность. А еще через полгода успешно выдержал предварительные конкурсные экзамены для поступления в Военно-педагогический институт Советской Армии. Здесь-то мне и пришлось преодолеть не только конкурсный барьер: более серьезным препятствием стала медицинская комиссия, обнаружившая у меня последствия контузии, полученной в 1941 году. Но я не сдался, попросился на прием к Министру Вооруженных Сил СССР Маршалу Советского Союза А. М. Василевскому. Рассказал ему о своей беде. Александр Михайлович подробно расспросил, откуда я родом, кто мои родители, где воевал, какие и за что получил награды. Наверное, более часа со мной беседовал — очень душевно, по-отечески. Когда я о своем участии в боях на Курской дуге рассказал, маршал оживился, припомнил некоторые эпизоды. На прощанье Александр Михайлович высказал надежду, что все у меня будет хорошо, пожелал больших успехов в учебе и службе.

На следующий день я благополучно прошел медкомиссию, но не в институте, а в военном госпитале, где получил заключение: «Практически здоров». И вот уже 46 лет служу в армии и каждый год, проходя диспансеризацию, получаю точно такое же заключение...

Военно-педагогический институт готовил преподавателей для военных училищ и воспитателей для суворовских. Руководил институтом известный военачальник генерал-полковник Михаил Семенович Хозин. Среди командиров и преподавателей было немало интересных людей.

В октябре 1953 года, закончив факультет тактики, я получил назначение в Благовещенск. В Москве, на Казанском вокзале, при посадке в поезд дальнего следования встретился с Василием Батаевым. Демобилизовавшись из армии, он уезжал с женой на Дальний Восток, на какой-то промысел. Семь суток ехали вместе, в одном вагоне, и воспоминаниям нашим не было конца. Благодаря стараниям Василия вскоре, наверное, весь поезд знал, что я его фронтовой друг, спасший ему жизнь в разведке. Прощаясь, Батаевы горячо приглашали обязательно приехать в гости в их родной кавказский аул.

Благовещенск встретил нас двадцатиградусным моровом. Дочь в пути сильно простудилась, и пришлось ее прямо с вокзала отправить в больницу. В училище дела с жильем обстояли очень плохо, поэтому жить поначалу довелось в помещении клуба. Вместе с нами там обитали еще три семьи: Иван Климок с супругой и двумя детьми, Анатолий Петров с таким же составом и Виктор Лисицын с молодой женой.

Жила паша «коммуна» дружно. Никаких ссор не было. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Вскоре я узнал, что в одном из гарнизонов округа командует полком Василий Иванович Петров. Очень хотелось как можно скорее с ним встретиться, но удалось это не сразу. Наверное, через год или полтора, будучи в отпуске, разыскал его в учебном центре. Принял меня Василий Иванович как фронтового побратима тепло и радушно. Конечно, нашлось, что вспомнить! Но не менее интересно было послушать Василия Ивановича о полковых делах и проблемах, понаблюдать, как он командовал, руководил людьми. Без малейшего преувеличения скажу, что те две недели, проведенные рядом с Петровым, вполне можно считать равнозначными каким-нибудь многомесячным курсам по усовершенствованию педагогических навыков.

Боевая учеба в полку Петрова была отлажена, как часы... Каждый день подразделениями достигался какой-то, пусть небольшой, но успех. Каждый день делалось что-то конкретное по улучшению учебно-материальной базы. Я только удивлялся неукротимой целеустремленности и твердой настойчивости командира полка. И убеждался, что те лучшие качества, которыми обладал Василий Иванович на фронте, закрепились в его характере еще прочнее и получили дальнейшее развитие.

Я так увлекся делами и заботами Петрова, что иногда забывал, кто я есть, и вместе с ним начинал вникать в различные трудноразрешимые проблемы, высказывал свои предложения, помогал командирам батальонов в организации и проведении учений с боевой стрельбой. Василий Иванович относился к этому одобрительно. Однажды сказал:

— Слушай, Алеша... По-моему, надо тебе переходить в войска. Конечно, очень важное это дело — преподавать, учить курсантов. Но ведь ты командир до мозга костей! Ты подумай, не ошибся ли в выборе. Боеспособность армии, в конечном счете, куется здесь — в войсках, на полигонах, в учебных центрах. Эта работа как раз по твоему характеру. Сам видишь: здесь у нас — как в кратере вулкана...

Совет Петрова разбередил душу, я часто думал об этом и все больше укреплялся в мысли, что Василий Иванович прав. Наверное, он знал меня лучше, чем я сам себя.

Однажды за ужином Петров спросил:

— Это правда, Алексей, что на одном из тактических занятий тебе довелось нырять в ледяную воду, спасая самоходку?

Я поразился: откуда он мог знать?

— Земля слухом полнится, — улыбнулся Василий Иванович. — Расскажи подробнее.

Пришлось рассказывать.

Это было зимой. Я проводил с курсантами 3-го курса показное тактическое занятие на тему: «Танковый взвод в головном дозоре». На занятиях присутствовала комиссия из Министерства обороны. Возглавлял ее генерал-майор Апакидзе.

Сначала, как обычно, ввел курсантов в тактическую обстановку. Она складывалась так, что головному дозору необходимо было следовать через замерзшее озеро. Эхо позволяло выйти на указанный рубеж с упреждением «противника» минут на тридцать. Движение в обход озера сулило встречу с ним на невыгодном рубеже. Действовавший в роли командира головного дозора курсант Мазняк принял верное решение: идти напрямик, через озеро. Особого риска тут, конечно, не было — морозы стояли крепкие, все хорошо знали, что вода в реках и озерах промерзла достаточно глубоко, лед мог выдержать любую тяжеловесную машину.

Головной танк Т-34 уверенно перешел озеро, следом за ним, с интервалом до 50 метров, преодолели препятствие еще два танка. А вот САУ-100, отойдя от берега метров 15, стала вдруг оседать. Лед проломился, и самоходка по самую кромку башни оказалась в воде. Экипаж успел выскочить из машины.

Я в это время находился на противоположном берегу с тремя танками и курсантской аудиторией. Увидев, как тонет САУ, все ахнули. Затем наступила напряженная пауза и все уставились на меня... Опомнившись, я обратился к Мазняку:

— Ваше решение?

Слегка заикаясь от волнения, курсант доложил:

— Один танк оставляю здесь на случай, если появится «противник». Два танка возвращаю обратно, буксиром вытаскиваю самоходку и продолжаю выполнение задачи.

— Молодец! — похвалил я курсанта. Мне особенно понравился его оптимизм: «Продолжаю выполнение задачи». Эта фраза придала и мне уверенности.

Быстро вернулся на тот берег. Ко мне подбежал промокший до нитки механик-водитель САУ старшина сверхсрочной службы Алтухов. Выстукивая зубами, доложил:

— Товарищ майор, с двигателем все в порядке — успел заглушить до погружения в воду.

У меня от сердца немного отлегло: все живы, машина в порядке, а уж вытащить ее оттуда — это, как говорится, дело техники.

— Спасибо, Алтухов! — сказал я, крепко обнял его и ощутил, что обмундирование на нем уже покрывается ледяной коркой. — Садись на легковую машину и немедленно в казарму!

Ну а сам, не теряя времени, распорядился поставить танки в сцепку колонной, подготовить трос. Разделся до нижнего белья, взял в руки «серьгу» и быстро погрузился в воду. Сначала показалось, что тысячи ледяных иголок вонзились в тело, а потом будто огнем обожгло. К счастью, крюк обнаружил сразу же, набросил на него серьгу и тут же вынырнул. Снял нижнее белье, надел обмундирование. Минут через пять — семь самоходку вытащили на берег, и я доложил председателю комиссии:

— Товарищ генерал-майор, в результате внезапного налета авиации «противника» САУ-100 серьезно повреждена. Приняты меры по ее эвакуации. Разрешите головному дозору продолжать выполнение поставленной задачи.

Апакидзе улыбался...

— Как чувствуете себя? — спросил у меня.

— Нормально, товарищ генерал-майор.

— Тогда продолжайте.

Занятие я провел до конца, ни в одном пункте не отступив от плана. Тактическая выучка курсантов получила высокую оценку.

Однако после отъезда комиссии мои ближайшие начальники по-разному отнеслись к происшедшему. Одни одобряли мои действия, другие... даже грозились привлечь к ответственности. В общем, всяких разговоров было много, не обошлось и без официального разбирательства. Но постепенно страсти улеглись. Правда, недели две курсанты и офицеры с беспокойством поглядывали на меня: «Не заболеет ли Зайцев?» А я каждый день интересовался, как чувствует себя Алтухов. Да Валентина Григорьевна, узнав о случившемся, всплакнула: «Ты что же — дочку сиротой, а меня вдовой оставить хочешь?» Однако все окончилось хорошо.

С того времени все чаще стали мне поручать проведение показных занятий и открытых уроков.

23 февраля, как всегда, в клубе училища состоялось торжественное собрание. Присутствовал весь личный состав и члены семей военнослужащих. В заключение некоторым офицерам были вручены награды за выслугу лет, ценные подарки за успехи в боевой учебе. Моя фамилия в приказе была названа последней, в числе тех, кому объявлялась благодарность. Но зал вдруг взорвался бурей аплодисментов... Мне даже неудобно стало: поощрение заслужил самое малое, а отреагировали на него люди так неожиданно. Кое-кто из старших начальников, сидевших в президиуме, почему-то смутился. А моя Валентина Григорьевна от радости и гордости даже слезу уронила...

Те аплодисменты были для меня самой большой наградой, потому что звучали в них и признание моего авторитета как преподавателя и воспитателя, и уважение людей просто как к человеку.

Когда я закончил рассказывать, Василий Иванович спросил:

— Почему же самоходка провалилась?

— САУ-100 почти на 10 тонн тяжелее танка. Прошедшие впереди машины нарушили структуру льда...

— Ледовую разведку не проводил?

— Нет. Надобности не было. Уверен был, что толщина льда вполне достаточная.

— А самоходка провалилась...

— Надо было пустить ее одну и немного в стороне.

— Почему же так не сделал?

— Тогда об этом не подумал, — признался я честно.

— И курсантам не предложил над этим подумать?

— Нет.

— Почему?

— Торопился. Время берег.

— Гнался за эффектом?

— Было немного...

Василий Иванович с укоризной покачал головой. Немного помолчав, сказал:

— Малейший риск должен быть основан на точном расчете. Ты помнишь, я на фронте не однажды говорил...

— А как же, помню, Василий Иванович! Риск меньше необходимого — перестраховка; риск необходимый, обоснованный — это настоящий риск; риск больше необходимого — авантюра...

Петров улыбался, довольный тем, что помню его фронтовые наставления. И вдруг улыбка исчезла с его лица. Насупился и строго спросил:

— А если помнишь, так почему же?..

Мне стало неловко.

Так еще один урок преподал мне Василий Иванович, И все-таки... Года четыре спустя я снова позволил себе рискнуть. Тогда я уже полком командовал, а Петров — дивизией. В марте это было. На командно-штабных учения. Стояла оттепель. Штаб полка вышел к берегу реки. А лед на реке уже потемнел... Чтобы преодолеть ее по мосту, надо было сделать крюк километров на 10–15 вправо, что почти на нет сводило возможность достижения успеха. И я решился... махнуть через реку. Приказал всем вырезать длинные палкл. Если провалишься, палку поперек полыньи клади и держись, пока помощь подоспеет... Назначил спасательную команду из нескольких человек.

Через реку первым сам пошел. Рядом — начальник связи полка майор Н. Давыдов и начальник химслужбы майор В. Вишневский. За ними — остальные. Ну а потом подчиненные, глядя на нас, осмелели, проявили «инициативу» и немного правее провели по льду радийную машину.

Вскоре я с победной интонацией в голосе доложил комдиву: нахожусь там-то, вышел в тыл «противнику»!

— Каким образом?

— Через реку, в районе...

— Снова по льду?

— С минимальным риском, товарищ генерал. На железном расчете...

— Дальнейшие действия?

Я доложил.

— Добро, — сухо сказал Петров и по его голосу я понял, что он остался недоволен.

«Однако победителей не судят», — успокаивал себя. На деле же оказалось, что все-таки и победителям иногда достается крепко... На разборе влетело мне от Петрова, как говорится, по первое число.

— Учить людей надо в условиях, максимально приближенных к реальной боевой действительности, — это верно, но нельзя забывать о том, что учения — это все же не реальная война. Сегодня мы не имеем никакого права даже самую малость рисковать здоровьем, а тем более жизнью своих подчиненных.

Я попросил слова, пытался доказать, что риск был оправдан и гарантирован благополучным исходом на 100 процентов, но комдив резко оборвал меня и приказал сесть на место. Подобное он редко допускал и только в отношении самых нерадивых. Поэтому очень было обидно. Петров меня так отчитал, будто и не воевали мы с ним вместе ни единого дня...

Одна со со временем обида прошла. Потому что невозможно долго обижаться на человека, которого глубоко уважаешь и которому обязан жизнью. Даже если он иногда бывает неправ.

* * *

Однако вернемся к той встрече с Василием Ивановичем на полигоне, когда я еще был преподавателем в училище. Очень часто я размышлял над его советом и в конце концов подал по команде рапорт с просьбой перевести меня в войска. Просьбу удовлетворили, и я получил назначение на должность начштаба мотострелкового полка, входившего в состав дивизии, начальником штаба которой был тогда полковник В. И. Петров.

Прошло еще некоторое время — Петров принял дивизию, а я стал командиром полка. Хозяйство мне досталось не из лучших, дисциплина в некоторых подразделениях «хромала». Естественно, это беспокоило командование дивизии. Однажды, внимательно и спокойно выслушав по телефону доклад об очередном грубом нарушении дисциплины моими подчиненными, комдив сказал:

— Завтра в 19.00 собери весь личный состав полка, приеду побеседую, разберусь...

Чего можно было ожидать, в таком случае, кроме неприятностей? Вполне закономерными были бы и разнос, и самое серьезное внушение, и даже взыскание. Словом, готовились мы к самому худшему. Прибыл на следующий день комдив — встретил я его, доложил. Вижу, оп не в себе... «Ну что ж, — думаю, — придется не одну горькую пилюлю проглотить».

Пришли в клуб. Петров поздоровался с людьми. Ответили дружно и четко, на одном выдохе. Немного посветлело лицо комдива, но все равно недоволен, хмурится. Выйдя на трибуну, долго и пристально оглядывал присутствующих, думая, наверное, с чего начать неприятный разговор...

— Товарищи солдаты, сержанты и офицеры! — обратился сухо и очень официально. И вдруг совсем другим тоном: — Интересно, знаете ли вы своего командира полка? Как он воевал? Какие подвиги совершил? Какие боевые награды имеет? Мне кажется, вы ничего о нем не знаете. Так вот я вам сейчас расскажу.

И стал рассказывать, да так красочно и образно, что я, знавший Петрова всегда предельно кратким и немногословным, только диву давался. Еще больше был поражен тем, что Василий Иванович знал каждый мой фронтовой шаг и четко воспроизводил эпизоды боевых разведывательных засад, внезапных налетов и поисков. Он рассказывал около часа, не жалел добрых слов в мой адрес. А мне почему-то было неловко. Я чувствовал, как горит мое лицо...

Комдив взглянул на часы, на какие-то секунды умолк. Закончил неожиданно:

— Ну а теперь, Алеша, ты сам продолжай. Расскажи им, как в колодец прыгнул, чтобы плена избежать, как румынского командира дивизии выкрал и привез на его же автомашине.

Василий Иванович стал уходить, попрощался с личным составом, махнул мне рукой, чтобы не провожал его, а у порога остановился и негромко сказал, вроде бы доверительно и так, чтобы я не слышал:

— Я прошу вас, товарищи, подумайте, можно ли такого командира подводить...

Полк ответил ему бурей аплодисментов.

Василий Иванович Петров, учитель по образованию, в практической деятельности по воспитанию подчиненных всегда был мудрым и тонким педагогом. Немало уроков военной и жизненной мудрости преподал он мне за годы службы. На фронте не однажды охлаждал горячность, предостерегал от лишнего риска. У него я учился выдержке и хладнокровию, оперативности и штабной культуре, педагогическому мастерству и самому главному — глубочайшей порядочности, доброму и душевному отношению к людям.

Василию Ивановичу Петрову я обязан жизнью. Наверное, отсюда чувство вечного долга перед этим замечательным человеком. Вот уж сколько лет мучаюсь мыслью, как и чем отблагодарить его за то, что тогда на фронте он, рискуя собой, отвел от меня верную смерть. Пока шла война, я горячо надеялся, что подвернется когда-нибудь случай и мне в свою очередь доведется заслонить собой Петрова, спасти его от гибели... Но такого случая на фронте не произошло, а в годы мирной жизни ждать его и вовсе наивно. Поэтому отблагодарить своего командира и начальника я мог лишь самым добросовестным отношением к службе, самоотверженностью в работе.

Но вот однажды... Зимой, в самую злую непогодь, в трескучий мороз и непроглядную пургу шли тактические учения. В 21 час мне передали по радио: «Первый выехал к вам, встречайте. Я, естественно, распорядился, чтобы к приезду комдива был горячий ужин, а сам стал готовиться к докладу. Но шло время, а Петров не появлялся. Поначалу я не беспокоился: комдив мог изменить свой маршрут, заехать к кому-нибудь другому. Однако часа через три штаб дивизии запросил: когда прибыл Первый, как себя чувствует, чем занимается? Мне сразу стало ясно: что-то произошло в пути... И я ответил: Первый не прибыл. Беру ЗИЛ, БТР, группу разведчиков и лично выхожу по маршруту на поиск».

Пурга неистовствовала, ветер завывал десятками волчьих голосов. Видимость — ноль. Дорогу перекрыло огромными снежными заносами. Солдатам то и дело приходилось спешиваться и работать лопатами. Часа через два наткнулись на огромный сугроб посреди дорога. По торчавшей сверху антенне догадались: это и есть машина комдива. Быстро откопали газик. Оказывается, двигатель заглох — завести невозможно, аккумуляторы радиостанции сели. Петров и ехавшие с ним полковник, радист и водитель была в таком состоянии, что зубы расцепить не могли.

Сравнительно скоро прибыли в штаб полка. Петров ужинать не захотел, но чаем отогревался, наверное, минут тридцать. Полковник, разомлевший в тепле, стал дремать за столом. Глядя на него и на комдива, я думал о том, что учениям, наверное, будет дан длительный частный отбой, пока не утихнет разбушевавшаяся стихия. Поэтому смело предложил:

— Вам надо отдохнуть, Василий Иванович. Спальный автобус подготовлен.

Брови на лице Петрова вопросительно вскинулись вверх:

— Отдохнуть, говоришь? А кто же за нас с тобой о людях думать будет? Кто воевать будет?

Я молчал.

— Ну-ка, передай по радио всем командирам: проверить личный состав, технику, через час доложить мне о готовности к маршу.

Когда я выполнил указание комдива, он сказал дремавшему полковнику:

— Ну а теперь послушаем командира полка...

Вот уж этого я совсем не ожидал! И конечно, растерялся. Докладывал сбивчиво и сумбурно, а Петров все подбрасывал и подбрасывал вопросы... Настоящий экзамен устроил. И даже внушение сделал за то, что я к докладу как следует не подготовился, в своем решении упустил некоторые важные моменты. На этот раз я на него не обижался. Нисколько. Наоборот: чем тверже, требовательнее становился его голос, тем больше радовался. Радовался своей ошибке: ведь думал, что приостановит комдив учения да еще, чего доброго, немедленно в госпиталь отправится, а он — ничего подобного — очень быстро в себя пришел и теперь, будто и не случилось ничего в эту вьюжную ночь, как всегда, требует четкого доклада да еще и стружку с меня снимает. Радовался я еще и потому, что убеждался: не убавилось в нем фронтовой закалки и железной воли! И главное, все обошлось благополучно! От этой радости я невольно заулыбался, сам того не замечая. И конечно же моя улыбка показалась Василию Ивановичу неуместной.

— Не понимаю, чему ты улыбаешься? Ни черта но знаешь, а улыбаешься... Я еще не видел тебя таким, Зайцев. Что с тобой?

Мне пришлось извиниться.

После того случая уважение к Василию Ивановичу залегло в моем сердце еще глубже. И думаю, что среди тех, кому доводилось служить рядом с ним или быть в его подчинении, вряд ли найдется человек, который но питал бы к нему уважения и симпатии. Вот что писал мне Чередник Михаил Филиппович, которого связывала с Петровым крепкая фронтовая дружба: «Узнал, что ты собираешься писать мемуары и горячо одобряю, Алексей Николаевич, это благородное дело. И очень прошу тебя: не забудь рассказать о нашем маршале, бывшем начальнике оперативного отделения 38-й стрелковой. Ведь был Василий Иванович во всей дивизии самой светлой личностью. Его выдержке и хладнокровию, его беспредельной храбрости можно было завидовать».

Трудно представить и невозможно переоценить все, что вынесло на своих плечах поколение советских людей, родившееся после революции и в 20-е годы. На его долю выпало защитить завоевания Октября, свободу и независимость Родины, спасти весь мир от фашистской чумы, из руин и пепла возродить народное хозяйство своей страны. И я безмерно горжусь, что принадлежу к этому славному героическому поколению, что разделил его судьбу без остатка, от начала и до конца.

Примечания

1

Закруткин В. Кавказские записки. М., 1962, с. 127.

Content

Зайцев, Алексей Николаевич
На острие красных стрел

Глава первая. Первые шаги в разведке

Глава вторая. Через Псёл

Глава третья. На букринском плацдарме

Глава четвертая. «Не сдай высоту, лейтенант!»

Глава пятая. Находчивость. Хитрость. Риск

Глава шестая. Есть такое село — Долина...

Глава седьмая. Окружение в окружении

Глава восьмая. Рейд по тылам врага

Глава девятая. Подкоп

Глава десятая. Накануне

Глава одиннадцатая. Через Карпаты и Альпы

Глава двенадцатая. На венгерской равнине

Глава тринадцатая. После войны

Примечания