Пио Бароха

Алая заря

ПРОЛОГ

О том, как Хуан перестал быть семинаристом

Двое молодых людей прогуливались в окрестностях небольшого городка. На обратном пути, присев на обочине дороги, они завели неспешный разговор, изредка обмениваясь малозначащими фразами.

Один из них был рослый и сильный юноша с живыми серыми глазами; другой — низенький, тщедушный, рябой, с печальным, даже несколько мрачным взглядом.

Оба были одеты во все черное; щеки одного из них еще не знали бритвы, другой уже брился; оба имели вид семинаристов. Высокий юноша орудовал перочинным ножом, вырезывая на палке замысловатые узоры, его товарищ просто сидел, положив руки на колени, печально смотрел вдаль каким–то рассеянно–отсутствующим взором.

Был осенний день, сырой и скучный. Вдали, на холме, серыми пятнами домишек и черными силуэтами смотрел городок. В серо–стальном матовом небе медленно вились тоненькие струи дыма из домашних очагов. Было тихо; едва слышное журчание реки, скрыто, сом, сливалось с тишиной.

До слуха доносились перезвон колокольчиков бродившего неподалеку стада и дальние удары церковного колокола.

Неожиданно тишину прорезал резкий свисток паровоза; сквозь деревья пробились белые клубы пара и тут же нежным облаком растеклись над землей.

— Пора идти, — сказал высокий юноша.

— Пойдем, — согласился его товарищ.

Они поднялись и направились в сторону городка. Вечерний туман медленно заволакивал печальные поля своим легким покрывалом. Фиолетовая лента дороги, пестрея желтыми и красными осенними листьями, причудливо вилась меж голых деревьев, вытягивалась ровной дугой вдали и, наконец, терялась у горизонта. Порывы ветра срывали с деревьев последние листья и гнали их по дороге.

— Послезавтра мы снова будем там, — весело сказал один из юношей.

— Как знать? — возразил другой.

— Что значит «как знать»? Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— Ты твердо знаешь, что будешь там, а я твердо знаю, что меня там не будет.

— Не вернешься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу быть священником.

Высокий юноша бросил палку, которую он вырезывал, и с удивлением уставился на своего товарища.

— Ты с ума сошел, Хуан.

— Нет, Мартин, совсем нет.

— Значит, в семинарию ты не вернешься?

— Нет.

— Что же ты собираешься делать?

— Что придется, но священником я не буду. У меня нет призвания.

— Вот выдумал! Призвание! Да у меня тоже нет никакого призвания!

— Все дело в том, что я ни во что не верю.

При этом юноша пожал плечами, как бы сам себе удивляясь.

— Но ведь нужно как–то жить. Будь у меня деньги, разве я стал бы попом? Нет, конечно. Я бы в деревню уехал, завел бы хозяйство и пахал бы на своих волах землю. Как это у Горация? Paterna rura bobus, exercet suis [Отеческую пашню обрабатывает своими волами (лат.)][1]. Но у меня за душой ни гроша, а мать и сестры ждут не дождутся, когда я кончу семинарию. Что же мне прикажешь делать? Вот я и обретаюсь там же, где и ты.

— Со мною будет иначе. Я твердо решил не возвращаться в семинарию.

— Как же ты будешь жить?

— Не знаю. Свет велик.

— Глупости. Ты неплохо устроен, получаешь стипендию. Родных у тебя нет. Учителя к тебе благоволят… Ты можешь получить степень доктора… станешь читать проповеди, заделаешься каноником, а там, гляди, и епископом.

— Даже если бы мне пообещали сан папы, я все равно не вернулся бы в семинарию.

— Это почему же?

— Потому что я не верю, потому что во мне не осталось веры, потому что я никогда не смогу верить.

Хуан умолк. Умолк и его товарищ, и они продолжали свой: путь, шествуя рядом.

Ночь быстро спускалась. Молодые люди ускорили шаг. Наконец старший нарушил молчание:

— Тебе придется все же изменить свое решение.

— Ни за что.

— Бьюсь об заклад, ты надумал это из–за отца Пульпона. Помнишь, ты рассказывал?

— Нет, мне было на это ровным счетом наплевать.

— Ты сам не знаешь, что говоришь, Хуан.

— Не веришь — не надо.

— Ты меня удивляешь. Я верил в тебя, как в святого. Подумать только: и это говорит лучший ученик курса! Единственный человек, обладавший истинной верой, как говорил о тебе отец Модесто!

— Отец Модесто человек доброго сердца, но он блаженный.

— Значит, в него ты тоже не веришь? Отчего ты так изменился?

— Оттого, что я много размышлял, дружище. Сам не знаю, как это все получилось. Когда я перешел на четвертый курс, моим учителем стал дон Тирсо Пульпон, но я учился не только у дона Тирсо, мне пришлось учиться и у отца Бельды, а он, как выражается наш наставник, дал обет невежества. Отец Бельда ненавидит отца Пульпона за то, что тот слишком много о нем знает. Потом я стал читать книги, много думал, много страдал и теперь ни во что не верю.

— Читал запрещенные книги?

— Да. В довершение всего как–то раз во время экзаменов я нарисовал очень грубую, очень обидную карикатуру на отца Пульпона, и кто–то из его друзей–приятелей показал ему рисунок. Однажды мы стояли у ворот семинарии, мирно разговаривали, и вдруг появился он. «Кто это сделал?» — спросил он, показывая мне рисунок. Все притихли. Я так и обмер. «Это ты сделал?» — спросил он меня. «Да, сеньор». — «Отлично, мы еще поговорим об этом». Признаюсь, от страха первое время я не мог спать, раздумывая над тем, как бы избежать возмездия. А потом мне пришла в голову самая простая мысль: не возвращаться в семинарию.

— Ну, о чем же говорится в твоих книгах?

— В них говорится о том, что такое жизнь, настоящая жизнь, та, которую мы не знаем.

— Чертовски интересно. И что же это за книги?

— Сначала я прочел «Парижские тайны», потом «Вечный жид», «Отверженные»…

— Это Вольтера?

— Нет.

Мартину не терпелось побольше узнать об этих книгах.

— Небось что–нибудь непристойное?

— Вовсе нет.

— Ну, расскажи, пожалуйста.

На Хуана книги произвели сильное впечатление, и он помнил все до мельчайших подробностей. Он начал с «Парижских тайн» и старался ничего не пропустить. Казалось, он сам пережил то, что переживали Сова и Латук, школьный учитель, князь Рудольф и Флор де Мари, и он подробно рассказал о каждом из них.

Мартин слушал как завороженный. От одного сознания, что книга была запрещена, рассказ приобретал еще большую привлекательность. К тому же Хуану удалось хорошо передать весь пафос велеречивых призывов автора к милосердию.

Ночь сошла на землю. Семинаристы вступили на мост. Под мощными аркадами шумела река, быстрая, мутная, грязно–желтая. Чуть поодаль она с грохотом низвергалась с плотины, щетинясь связками тростника и сухими ветками.

И когда молодые люди шли уже по улицам городка, Хуан все еще продолжал свой рассказ.

В окнах ветхих домишек, под пузатыми балконами бельэтажа, под кривыми карнизами горели электрические лампочки, и свет их отражался в черной воде сточных канав. Один шел и рассказывал, другой шел и слушал. Так они и шли кривыми улочками, минуя ненадежные мостики и неосвещенные перекрестки.

Вслед за героями Сю потянулась вереница персонажей Виктора Гюго: монсеньер Бьенвеню, Жан Вальжан, Жавер, Гаврош, Фантина, студенты и разбойники из кабачка дядюшки Минетта.

Все это людское сонмище закружилось перед глазами Мартина в каком–то диком шабаше.

— Кроме того, — сказал Хуан, — я прочел сочинения Марка Аврелия, «Записки» Цезаря и вообще узнал, что такое жизнь. А у нас никакой настоящей жизни. Словно мы и не живем вовсе.

Однако в нем снова заговорил бурсак, и он прибавил:

— Ну хорошо, скажи мне: ты веришь, что в наше время могут объявиться мыслители вроде святого Фомы Аквинского?

— Конечно! — убежденно сказал Хуан.

— И такой поэт, как Гораций?

— Разумеется.

— Тогда почему же мы о них ничего не знаем?

— Потому что нашим наставникам не угодно, чтобы мы о них знали. Сколько времени прошло с тех пор, Как писал Гораций? Почти две тысячи лет. Так вот, о Горациях нашего с тобой времени в семинариях узнают через две тысячи лет, хотя через две тысячи лет, наверное, не будет уже никаких семинарий.

Это несколько неожиданное заключение заставило Мартина призадуматься. Похоже, что Хуан говорил правду: перемены и превратности мира сего могли привести и к этому. Друзья ненадолго задержались на площади перед церковью. Мощенная булыжником площадь зеленела островками пробивающейся травы. Бледный электрический свет освещал почерневшие каменные стены, калитки, ламбрекены, ленты и завитки гербов, высеченных на входных дверях домов.

— Ты смелый парень, Хуан, — тихо сказал Мартин,

— Какое там смелый!

— Да, да, смелый.

Послышался бой церковных часов.

— Восемь, — сказал Хуан, — я иду домой. А ты вернешься в семинарию, не так ли?

— Да. Что–нибудь передать? не

— Нет, ничего. Если спросят про меня, скажи, что видел.

— Ты окончательно решил?

— Окончательно.

— Значит, не ждать тебя?

— Нет. Я уже решил и от этого не отступлю.

— Когда же мы увидимся?

— Не знаю. Когда–нибудь увидимся. Прощай!

— Прощай! Будь счастлив, желаю удачи!

Они пожали друг другу руки. Хуан, обогнув церковь, вышел на окраину и, пройдя мимо высокого креста, направился к мосту. Мартин свернул в узкий кривой проулок. Ему было грустно: мимолетное видение чужой яркой жизни смутило спокойствие его духа.

Хуан, напротив, шагал весело и решительно. Путь его лежал к станции. Глубокая тишина обволакивала окрестные поля; сияла луна в небе; над влажной землей поднимался голубоватый туман; только шум бурливой реки, падавшей с высокой плотины, нарушал покой мирной ночи.

Скоро вдали, сквозь пелену тумана, Хуан увидел свет электрического фонаря. Это была станция. На платформе — ни живой души. Он вошел в плохо освещенный зал, заваленный тюками и кожами. Между ними пробирался какой–то человек с фонарем в руках.

— Это ты? — окликнул он Хуана.

— Я.

— Что так поздно? Где ты запропал?

— Прощался с товарищами.

— Ладно. Багаж твой готов. Когда собираешься ехать?

— Сейчас.

— Хорошо.

Хуан вошел в дом дяди, добрался до своей комнаты, взял дорожный мешок и сумку и снова вышел на платформу.

Раздался звонок, извещавший о том, что поезд отправился с ближайшей станции, потом послышался свисток паровоза. Выбрасывая клубы дыма, показался поезд. Хуан поднялся в вагон третьего класса.

— Прощай, дядя.

— Прощай и не забывай нас.

Поезд робко пустился по темным полям, словно не надеясь добраться до места; через полчаса он остановился на каком–то безлюдном полустанке. Кроме навеса, крытого оцинкованным железом, скамейки и фонаря, здесь ничего не было. Хуан подхватил свои пожитки и вышел из вагона. Поезд тут же тронулся. Ночь была холодная; луна скрылась за далеким горизонтом, и только в высоком небе мерцали дрожащим светом звезды; где–то совсем близко шумела река.

Хуан подошел к берегу и развязал дорожный мешок. Ощупью он нашел свою рясу, семинарскую шапочку, перевязь, учебные книги и тетради. Все это, кроме смены белья, он снова сунул в мешок, вложил туда камень, потом размахнулся и бросил узел в воду. И ряса, и шапочка, и перевязь, и тетради, и вся семинарская премудрость пошли на дно. Сделав это, Хуан покинул берег и вышел на проезжую дорогу.

— Всегда вперед! — прошептал он. — Ни шагу назад!

Он шел всю ночь напролет, и только на рассвете ему повстречалась вереница повозок, груженных доскам хворостом и связками дрока; впереди каждой воловьей упряжки шли женщины, повязанные платками, с мешками на плечах.

Хуан расспросил их о дороге; когда солнце стадо сильно припекать, он укрылся в расселине огромного камня и прилег на сухие листья. Проснулся он в полдень, поел немного хлеба, напился воды из ручья и, прежде чем отправиться в путь, прочел отрывок из «Записок» Цезаря. Подбодрив себя чтением, он поднялся и пошел вперед. Одиночество обостряло его чувства, и окрестные поля возбуждали в нем живой, интерес. Какое обилие форм! Сколько разнообразных оттенков являла собой листва деревьев! Одни деревья — высокие, сильные, гордые, другие — низкорослые, раскидистые; одни медно–красные или еще совсем зеленые, другие уже пожелтели им стояли голые, похожие на скелеты. Каждое из них, смотря по породе, по–своему встречало порывы ветра: одни дрожали всеми своими ветвями, словно паралитики, у которого трясутся все члены, другие медленно склоняли стволы, будто в торжественном реверансе, и только самые крепкие и сильные с пышными зелеными кронами едва заметно вздрагивали. В листве играли солнечные лучи, бросая на землю то белые, то красные блики, а местами прорезывали в кроне огромные отверстия. Какое изумительное разнообразие! И Хуан чувствовал, как от слияния с природой в душе у него просыпается неизъяснимая нежность.

Но он не хотел поддаваться наплыву чувств и в течение дня несколько раз принимался за чтение «Записок» Цезаря, желая укрепить свою волю.

Однажды утром он торопливо пробирался сквозь влажный кустарник, как вдруг увидел впереди двух лесничих с ружьями в сопровождении собак и целой ватаги ребятишек. Собаки с лаем обнюхивали траву, но, видимо, ничего не находили. Тут один из мальчиков крикнул.

— Смотрите! Пятна крови!

— Значит, кто–то успел забрать дичь! — воскликнул один из лесничих.

— Наверное, этот! — и, подбежав к Хуану, он крепко схватил его за руку, — Ты подобрал зайца?

— Я ничего не брал.

— Ты, ты его взял. Давай его сюда! — И лесничий больно ухватил Хуана за ухо.

— Говорю вам — не брал! Пустите!

— А ну–ка обыщи его!

Второй лесничий отобрал у Хуана мешок и обыскал его.

Там ничего не было.

— Значит, ты где–нибудь его спрятал, — сказал первый лесничий и схватил Хуана за ворот. — Скажешь, где заяц?

— Я же говорю, что ничего не брал! — воскликнул Хуан, задыхаясь от ярости.

— Сейчас ты у нас заговоришь! — пробормотал лесничий, сняв с себя пояс и потрясая им.

Мальчишки, которые увязались за лесничим, тесным кольцом окружили Хуана, громко смеялись, откровенно потешаясь над ним. Юноша приготовился к отпору. Лесничий опешил от неожиданности и остановился. В этот самый момент к месту происшествия подошел какой–то господин в бархатной куртке, в коротких панталонах, гетрах и в белой шляпе с широкими полями.

— Что здесь происходит? — сердито крикнул он. — Почему остановились? Почему прекратили погоню?

Лесничий объяснил, в чем дело.

— Всыпьте ему хорошенько, — приказал господин.

Еще немного, и приказание было бы исполнено, как вдруг прибежал какой–то мальчуган и сказал, что по полю прошел незнакомый человек с ружьем и что в руках у него был заяц.

— Значит, не этот украл. Пошли!

— Клянусь богом, при первом же случае, — крикнул Хуан лесничему, — я тебе все припомню!

И он бросился бежать прямо через заросли, глотая от бешенства слезы, и наконец выбрался на дорогу. Не прошел он и ста шагов, как увидел человека в охотничьем костюме с ружьем в руках.

— Не ходи здесь! — крикнул ему охотник.

— Дорога никому не заказана, — ответил Хуан и продолжал идти.

— Тебе говорят — нельзя!

Хуан, не обращая внимания, шел вперед с поднятой головой и даже не оглянулся. Раздался выстрел, и сразу же он почувствовал легкую боль в плече; поднес руку — и увидел кровь.

— Сволочь! Бандит!

— Я тебя предупреждал. В другой раз будешь слушаться, — ответил охотник.

Хуан продолжал идти. Плечо болело все сильнее и сильнее. У него оставалась еще кое–какая мелочь, и он решил зайти на постоялый двор. Он постучал, вошел в харчевню и рассказал, что с ним случилось. Хозяйка дала ему немного воды, чтобы промыть рану, и проводила в сарай. Там уже лежал какой–то человек. Услышав, что Хуан стонет, незнакомец спросил, что с ним. Хуан рассказал.

— Посмотрим, что там у тебя.

Он взял фонарь, который хозяйка оставила на притолоке двери, и осмотрел рану.

— Пустяки. Царапина. Передохни пару дней, и все пройдет.

От боли Хуан не мог заснуть всю ночь. Наутро, едва рассвело, он встал и направился к выходу.

Незнакомец окликнул его:

— Куда же ты?

— Ухожу. Не оставаться же из–за пустяков.

— Ты, видно, храбрый малый. Пойдем вместе.

Плечо у Хуана распухло и при ходьбе сильно болело, но после двух–трех часов пути боль прошла. Его спутник оказался самым обыкновенным нищим бродягой.

Когда они прошли вместе уже порядочный кусок пути, он сказал Хуану:

— Сожалею, что из–за меня тебе так влетело.

— Из–за вас? — переспросил Хуан.

— Да, из–за меня. Это я унес зайца. Но сегодня мы им закусим по–братски.

И действительно, когда они дошли до русла реки, бродяга зажарил зайца. Они поели и снова отправились в путь.

Около недели Хуан провел с бродягой. Это был грубый человек, полунищий, полувор, не очень умный, но ловкий. Им владело только одно сильное чувство: ненависть к трудящемуся человеку, в основе которой лежал врожденный антиобщественный инстинкт. В одном из селений, где в то время происходила ярмарка, бродяга пристал к компании цыган и исчез вместе с ними…

Однажды Хуан присел на обочине дороги и принялся за чтение, как вдруг перед ним выросли два жандарма.

Что вы здесь делаете? — спросил один из них,

— Ничего. Просто иду своей дорогой.

— У вас есть документы?

— Нет, сеньор.

— Тогда следуйте за нами.

— Идемте.

Хуан сунул книжку в карман, встал, и все трое двинулись в путь. У одного из жандармов были длинные, устрашающего вида усы и густые, кустистые брови, другой был похож на самого обыкновенного крестьянина. Усатый жандарм угрюмо посмотрел на Хуана и вдруг спросил:

— Видать, из дому сбежал?

— Что вы, сеньор?

— Куда путь держишь?

— В Барселону.

— Пешком?

— У меня нет денег.

— Смотри, парень, скажешь правду — отпустим.

— Если говорить правду, то я был слушателем семинарии, но сбросил рясу и покончил с этим делом.

— И хорошо сделал! — воскликнул усатый.

— Почему же ты не захотел быть священником? — сказал другой. — Должность вполне подходящая.

— У меня нет к этому призвания.

— Может, тебе девчонки нравятся? — спросил усатый. — И что же сказали твои родители?

— У меня нет родителей.

— Ну, тогда… другое дело.

Сказав это, усатый жандарм улыбнулся. С виду он казался суровым, но когда начинал говорить, то глаза и улыбка светились добродушием.

— Что же ты собираешься делать в Барселоне?

— Хочу учиться рисовать.

— А ты смыслишь в этом деле?

— Кое–что смыслю.

За этими разговорами они миновали сосновый лесок и незаметно подошли к маленькой деревушке, приютившейся на склоне горы. Хуан тоже задавал жандармам вопросы, все больше насчет названий деревьев и растений, и видел, как сразу солдатская суровость и грубость сменялась в них ясным раздумчивым спокойствием и степенностью сельских жителей.

Когда они выбрались на дорогу, которая, извиваясь по склону горы, вела в деревню, к ним подъехал верхом на лошади какой–то пожилой человек в берете.

— Приветствую вас, господа! Добрый день! — сказал он.

— Здравствуйте, господин доктор.

— Кто этот парень?

— Встретился на дороге. Сидел и книжку читал.

— Арестовали?

— Нет.

Доктор стал расспрашивать Хуана, кто он, откуда идет, что собирается делать, тот подробно отвечал, и так все четверо вошли в деревню.

— Посмотрим, на что ты годишься, — сказал доктор. Зайдем сюда, к алькальду.

Дом алькальда представлял собой обычную деревенскую лавчонку, где торгуют всякой всячиной, а кроме того, здесь же помещались гостиница и харчевня.

— Дай–ка нам листок чистой бумаги, — обратился доктор к девушке за прилавком.

— У нас нету, — растерянно ответила та.

— Может, найдется тарелка? — попросил Хуан.

— Это есть.

Принесли тарелку, и Хуан закоптил ее на пламени свечи. Потом взял палочку, зачинил ее с одного конца и начал рисовать. Врач, оба жандарма и еще несколько человек, только что вошедших в харчевню, окружили юношу и с нескрываемым любопытством стали смотреть на его работу. Хуан нарисовал луну в облаках море с лунной дорожкой и несколько лодочек с надутыми парусами.

Рисунок вызвал у присутствующих настоящий восторг.

— Это еще пустяки. Пока я плохо умею.

— Вот так плохо! Отлично сделано. Беру себе. Приходи ко мне завтра с утра. Разрисуешь еще пару тарелок, а кроме того, сделаешь мне большую картину.

Жандармы тоже захотели, чтобы Хуан разрисовал для них тарелки и непременно сохранил тот же рисунок: чтобы и луна была, и облака, и точно такие же лодочки.

Хуан переночевал в гостинице, а утром отправился к доктору. Тот дал ему фотографию и велел сделать с нее большой портрет. Работа над портретом заняла несколько дней. Все это время Хуан столовался у доктора. Тот был вдовцом и имел семерых детей. Старшую дочь, ровесницу Хуана, девушку с толстой русой косой, звали Маргаритой. Она была за хозяйку. Через неделю, прощаясь со всеми, Хуан обратился к Маргарите и сказал с некоторой торжественностью:

— Если мне когда–нибудь удастся достигнуть чего я хочу, я напишу вам.

— Ладно, — со смехом отвечала девушка.

Когда пришло время покинуть деревню, Хуан зашел проститься с жандармами.

— Ты пойдешь прямиком через гору или по дороге?

— Право, не знаю.

— Если хочешь напрямик, мы тебя проводим.

— Тогда лучше прямо через гору.

Хуан встал на рассвете, проведя бессонную ночь на туго набитом соломой тюфяке. На кухне его уже поджидали оба жандарма. Все трое отправились в путь. Рассвет чуть брезжил, а они уже поднимались по белой каменистой дороге, которая причудливо вилась между толстыми дубами с красноватой листвой. Взошло солнце. Сверху на самом дне узкой долины была видна деревня. Хуан отыскал глазами дом доктора и заметил в одном из окон женскую фигуру. Он вынул платок, помахал им и украдкой вытер набежавшую слезу. Снова двинулись в путь. Теперь они шли по крутому, заросшему травой склону, на котором вольно паслись черно–белые коровы; скоро дорога разделилась на две тропинки, которые чуть подальше снова соединялись в одну. Здесь им повстречался старик с длинными всклокоченными волосами и густой бородой. Он шел босиком, жалкие лохмотья едва прикрывали его тело, на плече он нес камень. Жандармы окликнули его. Старик искоса посмотрел куда–то мимо, но не остановился.

— Это дурачок, — сказал усатый. — Он живет внизу, со своей собакой, — и указал на пастушью хижину с небольшим садом, обнесенным низкой оградой крупных каменных плит.

В конце тропинки, пересекавшей склон, дорога круто поворачивала, шла через сосновый лес и обрывалась у пересохшего горного ручья, заваленного сухими сучьями. Теперь нужно было идти вверх по руслу. Подъем был изнурительным; Хуан выбился из сил, часто останавливался, и тогда усатый жандарм покрикивал:

— А ну, вперед! Кто остановится, тому вот эта палка! — при этом он смеялся, грозя палкой, которую только что срезал. — Вперед, парень!

Подъем по руслу кончился, и они, выбрав удобное место, сели передохнуть. Отсюда взору открывались бескрайние просторы: вдали, у горизонта, дыбились голубые горы, громоздились друг на друга скалы. Солнце спряталось, по лазурному небу поползли лиловые тучи.

— Придется тебе, парень, вернуться с нами, — сказал усатый — Будет гроза.

— Я пойду дальше, — сказал Хуан.

— Что так торопишься?

— Просто не хочу возвращаться.

— Тогда не мешкай. Постарайся быстрее добраться до того ущелья. Минуешь его — увидишь хижину, там можешь укрыться.

— Ясно. Прощайте.

— Прощай, парень.

Не обращая внимания на усталость, Хуан подняло и начал взбираться по неровному каменистому склону на последние отроги горы.

— Только не отступать! — упрямо твердил он.

Темные тучи заволокли небо; подул сильный ветер, влажный, напоенный запахами земли; его порывы уже теребили пожелтевшую траву на склонах гор, а высокие купы деревьев с красноватыми листьями еще едва шевелились. Вскоре склоны горы скрылись за пеленой тумана; небо еще больше потемнело; с тревожным криком пролетела стая птиц.

Послышались дальние раскаты грома; крупные капли дождя забарабанили по листве; сухие листья бешено метались из стороны в сторону, сбивались над травой целыми табунами и, влекомые ветром, неслись через заросли бурьяна, взлетали вверх по стволам деревьев, и снова падали на землю, и снова неслись по тропинкам… Вдруг ослепительная молния разорвала воздух, и с неба обрушился настоящий водопад. Ветер в безумной ярости встряхнул деревья, словно хотел свалить их на землю.

Хуан уже добрался почти до самой вершины и теперь очутился в узком проходе между двумя рядами скал. Ветер, с силой прорывавшийся в каменный коридор, не давал ему двигаться вперед. Молнии сверкали беспрерывно. Яркий свет все время освещал гору, и при каждом ударе грома она вздрагивала, трепетала, и казалось, вот–вот развалится на куски.

Величественная красота картины вызывала у Хуана чувство восхищения, а не страха; по обеим сторонам ущелья молнии, словно огненные стрелы, пролетали над верхушками скал.

Хуан шел вдоль ущелья при вспышках молний и наконец добрался до выхода. Здесь он остановился, чтобы немного отдохнуть. Сердце бешено колотилось, он едва переводил дух.

Буря удалялась; по ту сторону ущелья солнце уже золотило зеленые верхушки сосен… прозрачные струйки воды искали старые русла и сливались в пенистые потоки… среди черных туч появились голубые оконца.

— Всегда вперед, — прошептал Хуан.

И продолжал свой путь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Кладбищенский квартал. — Отступления философского характера. — Электромастерская и парикмахерский салон. — Забавные типы, добрые люди

Дом стоял на безыменной площади, которую перетекала улица Магеллана, проходившая неподалеку от старых заброшенных кладбищ.

С одной стороны на площадь полукругом выходило несколько невзрачных домов, с другой — желтое низкое строение, словно вмазанное в глинобитную стену.

Здание это со входом в виде арки и с колоколом под железным козырьком было, если верить полустертой надписи, приходской церковью Скорбящей богоматери.

По обе стороны церкви тянулась полуразрушенная стена. Слева, недалеко от церкви, в стене была маленькая калитка, сквозь щели которой можно было видеть кладбище с пустыми нишами и развалявшимися аркадами; справа стена обегала часть площади, поворачивала от нее под тупым углом и, перемежаясь с кладбищенскими решетками, оградами и сторожками, образовывала одну из сторон улицы Магеллана. Здесь было несколько кладбищ: главное Северное, Братств св. Людовика и св. Хинеса и Патриаршее.

Стена обрывалась уже за чертой города, в полях; отсюда можно было отчетливо видеть островерхие кипарисы кладбища св. Мартина, расположенного на небольшом холме.

Из сказанного явствует, что вряд ли какая–нибудь другая улица могла столь заслуженно и бесспорно претендовать на почетное название кладбищенской и погребальной.

В Мадриде, где вообще не существует так называемых профессиональных улиц, где все перемешано и обезличено, улица Магеллана была счастливым исключением: она несла на себе печать бесспорной специализации, являясь кладбищенской по преимуществу и отличаясь, так сказать, особой замогильностью.

Своим профессиональным характером с нею могла бы сравниться какая–нибудь из улочек самого подозрительного квартала города или же улица Хусты, ныне известная под названием улицы Цереры. Пожалуй, особенно эта улица, нареченная именем богини плодородия, со своими низенькими домами–лачугами, куда по вечерам охотно заглядывали солдаты. Здесь все, не оставляя никаких сомнений, говорило о прежней специализации жителей. Здесь обитало много бойких женщин, которые, стоя в дверях с непременной сигаретой в уголке рта, судачили о разных разностях, утирали носы своим чадам, вздыхали и пускали слезу, слушая трогательные песни о каторге или о бедной несчастной маме, и щедро одаривали медяками бродячего шарманщика. Именно эта улица единством своего облика могла бы соперничать с улицей Магеллана, только называлась бы она, без сомнения, улицей Любви, подобно тому как кладбищенская могла бы с полным правом претендовать на название улицы Смерти.

Как это ни парадоксально, но у обеих этих улиц было еще одно роднившее их свойство, и заключалось оно в том, что если улица Цереры, благодаря атмосфере преступной любви, заставляла прежде всего думать о ее печальных последствиях, а следовательно, не только о едкой сулеме, но даже о смерти, то улица Магеллана несмотря на всю свою замогильность, порою казалась жизнерадостной и веселой: нередко случалось, что какой–нибудь подвыпивший мастеровой нарушит ее кладбищенскую тишину, а иногда в поисках уединения забредет сюда парочка влюбленных, усядется на поросшую травой мостовую и заставит обывателя забыть о мрачном характере улицы.

Улица Магеллана пересекала безыменную площадь в нижней ее части, а верхняя представляла собой, нечто вроде церковной площадки. На этой площадке с большим каменным крестом перед церковью затевали свои игры мальчишки из соседних дворов.

Все дома на площади и на улице Магеллана являли собой жалкий вид; по большей части это были двухэтажные здания с просторными внутренними дворами; почти все они были выстроены недавно, тянулись сплошной линией и отличались только порядковыми номерами. Исключение составлял один дом, тоже двухэтажный, но старой постройки, окрашенный в красноватый цвет.

Крыша этого дома сильно выдавалась вперед и заметно прогнулась; по одну сторону от парадного входа помещалась цирюльня, по другую можно было видеть окно, забранное железной решеткой.

Некоторые дома, подобно людям, имеют собственное лицо; домик, о котором идет речь, не был исключением: фасад его чем–то напоминал физиономию веселого молодящегося старика; балконы с белыми занавесками и горшочками красной герани и зеленых настурций смотрели из–под навеса точь–в–точь как два бойких глаза из–под полей помятой широкополой шляпы.

Дверь цирюльни была выкрашена в синюю краску и белая надпись гласила:

«АНТИСЕПТИЧЕСКАЯ

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПАРИКМАХЕРСКАЯ»

На вывесках по обе стороны витрины изображались аллегорические сюжеты; на той, что висела слева, был запечатлен момент кровопускания: из разреза, сделанного на руке, вытекала красная струйка, которая с математической точностью попадала на дно чаши; на правой вывеске был изображен сосуд, наполненный какими–то темными ленточками.

Всмотревшись внимательно, человек, обладавший смелой фантазией, решался сделать предположение, что художник хотел изобразить не что иное, как садок с кольчатыми червями, которые в народе называются просто пиявками.

Кровопускание! Пиявки! Трудно передать, сколько ассоциаций медико–хирургического свойства вызывали эти тонко исполненные картины.

По другую сторону входной двери прямо на стекле черными буквами была выведена следующая надпись:

«РЕБОЛЬЕДО,

ЭЛЕКТРОМЕХАНИК

Установка и ремонт электропроводки,

звонков, электромоторов, динамомашин.

Вход с парадного».

И, чтобы у заказчика не оставалось места для сомнений, нарисованная рука повелительным жестом указывала на дверь — предусмотрительность несколько излишняя, ибо в доме была одна–единственная входная дверь.

Все три балкона этого дома, расположенные очень низко, имели форму почти правильных квадратов и были сплошь заставлены цветами. На среднем балконе перекинутое из окна зеленое жалюзи, еще не доходя до перил, натыкалось на доску, положенную перпендикулярно фасаду; край жалюзи, таким образом, неплотно прилегая к балконной решетке, оттопыривался, что давало возможность увидеть прилаженную там вывеску, гласившую:

«ДАЮ УРОКИ ВЫШИВАНИЯ»

Вход в дом начинался довольно широким коридором; в глубине его была дверь, через которую можно было попасть во внутренний двор, а сбоку виднелась грубо сработанная лестница из сосновых досок, звучавшая гулким эхом, стоило только коснуться ее ступенек.

Обычно в этой части улицы было безлюдно; только по утрам здесь проезжало несколько колымаг, груженных огромными каменными плитами, да повозок со строительным мусором; затем улица снова затихала. В дневные часы тут изредка можно было увидеть двух–трех прохожих весьма подозрительного вида; иногда забредал сюда старьевщик, пристраивался у подножия каменного креста и принимался с невозмутимым спокойствием разбирать свои трофеи; проходили женщины с кошелками в руках; случалось, выходил в эту часть города охотник, промышлявший с ружьем по окрестным полям и пустошам.

С наступлением вечера на площадь высыпали мальчишки, закончившие уроки в местной школе, возвращались домой рабочие из Третьего склада, и уже совсем в сумерки, когда угасал красный свет заката, а в небе зажигались блестящие звезды, улица наполнялась печальным и нежным перезвоном колокольчиков бредущего с поля козьего стада.

Однажды, в один из апрельских вечеров, в мастерской Ребольедо между механиком Перико и Мануэлем происходил такой разговор.

— Ты сегодня никуда не пойдешь? — обратился Перико к Мануэлю.

— Кто же выходит в такую погоду? Видишь, опять дождь собирается.

— И то правда,

Мануэль подошел к окну. Небо заволокло тучами, кругом было серо. Дым, валивший из высокой фабричной трубы, почти сплошь окутал красную кирпичную башню и аспидный купол церкви.

Площадка перед церковью Скорбящей богоматери была покрыта грязью, проезжая часть улицы Магеллана, размытая дождем и изрезанная колесами, поблескивала водой, заполнявшей глубокие колеи.

— Как поживает Сальвадора? — спросил Перико.

— Хорошо.

— Ей лучше стало?

— Да. Пустяки… теперь все прошло… просто был обморок.

— Слишком много работает,

— Да. Слишком. Я ей говорил — не слушает.

— Скоро вы разбогатеете, Зарабатываете много, тратите мало.

— Какое там! Это еще не известно.

— Будто уж не известно.

— Правду говорю. Конечно, кое–какие деньжата у моих женщин припрятаны, но сколько — я не знаю точно. Чтобы завести какое–нибудь дело, вряд ли хватит.

— Ну, а что бы ты сделал, если бы у тебя были деньги?

— Если бы у меня они были! Я снял бы типографию.

— А как Сальвадора к этому относится?

— Одобряет. Она женщина энергичная и верит, что всего можно достигнуть — было бы желание да терпение. Стоит ей узнать, что где–то продается машина или сдается помещение, она тут же посылает меня смотреть. Но до этого пока еще далеко. Со временем, может быть, обзаведемся.

Мануэль продолжал рассеянно смотреть в окно, а. Перико с любопытством разглядывал товарища. Начался дождь; первые крупные капли запрыгали по черным лужам словно рассыпавшиеся светлые стальные бусины; скоро сильный порыв ветра разорвал облака, выглянуло солнце, и в комнате посветлело, потом тучи снова заволокли небо, и в мастерской Перико Ребольедо стало совсем темно.

Мануэль следил взглядом, как меняются очертания густого дыма, выдыхаемого фабричной трубой; иногда он вырывался клубами и, вытягиваясь в длинную ленту, прочерчивал на сером небе косую черную линию; иногда слабая струя его едва сочилась, словно вода из потерявшего силу источника, и стекала вниз по стенкам трубы; иногда он столбом взмывал в небо, пока яростный порыв ветра не разрывал его в клочья, далеко разбрасывая их по всему необъятному пространству.

Мастерская, где происходил разговор между Перико и Мануэлем, представляла собой маленькое тесное помещение с низким потолком и была похожа на корабельную каюту. На подоконнике стоял деревянный ящик с землей; в нем была высажена виноградная лоза, ростки и усики которой лезли из всех щелей между досками. Посредине комнаты находился стол с прилаженным к нему токарным станком и скамейкой. По одну сторону от окна висели стенные часы с раскрашенными деревянными гирями, другую сторону занимал высокий книжный шкаф, в котором можно было видеть несколько томов, а с верхней полки, из–под самого потолка с каким–то поистине олимпийским безразличием взирал на окружающий мир гипсовый бюст.

Кроме того, к одной из стен был прилажен щиток для проверки электрических лампочек, рядом висело несколько географических карт и мотки провода, а в самой глубине комнаты стоял огромный старый платяной шкаф. На этом малоизящном сооружении в ворохе металлических и фарфоровых выключателей стоял странного вида аппарат, назначение которого трудно было определить не только с первого, но и со второго взгляда.

Это была механическая игрушка; она приводилась в движение электричеством, и Перико долгое время держал ее в витрине в качестве своеобразной рекламы. Небольшой моторчик приводил в движение насос; насос выкачивал воду из цинкового куба и гнал ее в стеклянный резервуар, расположенный наверху; отсюда вода стекала по желобку, двигала колесо и снова падала в тот самый куб, откуда она начинала свое путешествие. Работа этого хитрого приспособления постоянно привлекала толпу мальчишек и зевак прохожих. В конце концов, Перико все это надоело: зрителей было так много, что они постоянно заслоняли свет.

— Да, парень, — сказал Перико после долгой паузы. — поскорее устраивайся и женись.

— Жениться? На ком же?

— Вот тебе раз! Ясно на ком. На Сальвадоре. Сестра, мальчонка, ты и она… прекрасно заживете.

— Сальвадора женщина необыкновенная, — продолжал Мануэль. — Ты можешь ее понять? Вот то–то и оно. Я думаю, она ко мне привязана, но это только потому, что я живу здесь же в доме, ну вроде как к кошке привязываются… Что касается прочего…

— Ну, а ты–то сам?

— Я, сказать тебе по правде, и сам не знаю, люблю ее или нет.

— Все еще не можешь забыть ту, другую?

— Та хоть любила меня.

— Что не помешало ей бросить тебя. А Сальвадор тебя любит.

— Этого я не знаю.

— Прекрасно знаешь. Если бы не она, кем бы ты сейчас был?

— Бродягой.

— Вот именно.

— Да, я в этом не сомневаюсь… Но чувство благодарности одно дело, а любовь — другое.

— У тебя к ней ничего нет, кроме чувства благодарности?

— Сказать по правде, не знаю. Ради нее я готов сделать все, что угодно, но она для меня все равно как старшая сестра или мать.

Мануэль замолчал, так как в этот момент в мастерскую вошел отец механика, Ребольедо–горбун, со своим приятелем.

Это была прелюбопытная пара. Ребольедо–старший носил широкополую шляпу цвета беж, украшенную черной газовой лентой, почти лилового цвета пиджак и почти желтые панталоны, цветом своим напоминавшие флаг, который выбрасывают зачумленные корабли; в руках у него была трость с роговой ручкой.

Приятель его — старичок с маленькими блестящими глазками на лисьей мордочке, с фиолетовым носом в венозных прожилках и с короткими седыми усами. Одевался он франтовато. На нем был пиджак из твердого как камень сукна, суконные брюки, в руках он держал палку из дорогого дерева с набалдашником, а на жилетке висела цепочка от часов с брелоками. Звали этого господина Кануто, сеньор Кануто, и жил он в одном из домов неподалеку от Патриаршего кладбища.

— А сестры твоей здесь нет? — обратился цирюльник Ребольедо к Мануэлю.

— Нет, как видите.

— Но она сойдет к нам?

— Вероятно.

Горбун вышел в прихожую и оттуда стал звать Игнасию:

— Сенья́ Игнасия! Сенья́ Игнасия!

— Сию минуту идем, — откликнулась та сверху.

— Ты сыграешь с нами? — предложил цирюльник Мануэлю.

— Да нет, по правде сказать, не хочется.

— А ты? — обратился он к сыну.

— Нет, отец. Я не буду.

— Этим молодым людям ручные забавы не по вкусу, — серьезно промолвил сеньор Кануто.

— Ну их! Если нас трое, то мы будем играть в туте, — проворчал цирюльник.

Вошла Игнасия, женщина лет тридцати–сорока, тощая как щепка, несколько позже появилась Сальвадора.

— А где Энрике? — спросил Мануэль девушку.

— Играет в соседнем дворе…

— Не желаешь ли составить партию? — обратил к ней Ребольедо.

— Пожалуй.

— Итак, две пары есть.

— Попались на удочку, — сказал Перико Сальвадоре, — сочувствую вам.

— А ты бы помолчал, — прикрикнул на него цирюльник. — Что за скучный народ нынешняя молодежь. Подсаживайся к нам, Сальвадора. Увидишь, как мы их сейчас разделаем, хотя они и сами порядочные доки. Вам сдавать, сенья́ Игнасия… Прошу.

Оба приятеля и Игнасия играли с большой старательностью. Сальвадора же была рассеянна, но часто выигрывала.

Между тем Перико и Мануэль, стоя у окна, продолжали разговор. На улице шумел дождь. Перико рассказывал, над чем он трудится. С одним делом, как ему казалось, он благополучно справился: это было упрощение вольтовых дуг. В скором времени он собирался взять патент на свое изобретение.

Электрик хотя и разговаривал с Мануэлем, но не спускал глаз с Сальвадоры, и взгляд его был полон почтительной нежности и восхищения. Неожиданно перед самым окном выросла чья–то голова. Какой–то незнакомец заглядывал внутрь.

— Кто это за нами подсматривает? — спросил Ребольедо.

Мануэль выглянул в окно. Там стоял юноша в черном, стройный, бледный, в островерхой шляпе, из–под которой выбивались длинные волосы. Молодой человек отступил на середину улицы и стал рассматривать дом.

— Кажется, он что–то ищет, — сказал Мануэль.

— Кто бы это мог быть? — промолвила Сальвадора.

— Смотрите, грива какая длинная. Чудак какой–то: расхаживает под окнами и мокнет под дождем, — отозвался Перико.

Сальвадора встала и посмотрела в окно.

— Наверное, художник — заключила она.

— Он выбрал не самое лучшее время для рисования, — заметил сеньор Кануто.

Юноша, оглядев дом со всех сторон, решился наконец войти.

— Узнаем, что ему надо, — сказал Мануэль и, отворив дверь мастерской вышел в коридор. Там стоял длинноволосый юноша, а рядом с ним — черный пес с мягкой длинной шерстью.

— Здесь живет Мануэль Алькасар? — спросил длинноволосый с легким иностранным акцентом,

— Мануэль Алькасар?! Это я.

— Ты?.. Неужели это ты?.. Ты не узнаешь меня? Я — Хуан.

— Какой Хуан?

— Хуан… твой брат.

— Хуан? Где ты пропадал? Откуда ты явился?

— Из Парижа; дай мне хорошенько рассмотреть тебя. — И Хуан увлек Мануэля на улицу. — Вот теперь вижу, что ты, — проговорил он и обхватил его обеими руками за шею, — но ты сильно изменился, стал совсем другим.

— Зато ты все такой же: как пятнадцать лет назад.

— А где сестры?

— Одна живет со мною. Войдем в дом.

Мануэль, смущенный неожиданным появлением брата, повел его к себе наверх.

Ребольедо, сеньор Кануто и все остальные в крайней растерянности наблюдали из дверей мастерской сцену встречи двух братьев,

II

Жизнь Мануэля. — Вечер в доме Карлика. — Сеньор Кануто и его манера выражаться

Жизнь Мануэля вошла наконец в обычную колею, с работой теперь тоже обстояло неплохо. Дружба с Хесусом стоила ему многих неприятностей, но потом они расстались. Возлюбленная Мануэля Феа вышла замуж, Игнасия, его сестра, так и осталась вдовой. Заработать на жизнь она не могла, зато сумела разжалобить брата своими причитаниями, и он взял ее к себе.

Сальвадора поехала было вместе с Феа, которую она любила, как родную сестру, но скоро ушла из дому, дабы пресечь настойчивые домогательства Хесуса, требовавшего от нее взаимности. Именно тогда Сальвадора перебралась к Мануэлю и Игнасии.

Они условились, что часть заработка девушка будет отдавать на общие расходы. Стали искать подходящее жилье и нашли квартиру на улице Магеллана, очень недорогую, расположенную рядом с мастерской, где работал Мануэль.

Вскоре они перестали вести отдельный счет. Деньгами распоряжалась Сальвадора, а на плечи Игнасии легло все хозяйство и стряпня, что дало ей новый повод для жалоб на свою горькую судьбу.

Чтобы избавиться от поставщиков, скупавших швейные изделия, Сальвадора и Феа решили открыть свою мастерскую готового детского платья на Рыбьей улице. С утра Сальвадора работала в мастерской, а по вечерам — дома. Потом ей пришла мысль более рационально использовать вечерние часы, и она стала давать уроки рукоделия. На балконе появилась вывеска, и уже через несколько месяцев по вечерам у нее собиралось десятка два девочек–учениц, приходивших со своими пяльцами брать уроки вышивания.

Работа в мастерской, на дому, да еще уроки совсем изнурили девушку, она мало спала, сильно похудела, а под глазами у нее появились темные круги. От прежней девочки ничего не осталось, исчезла угловатость, и только страсть к труду владела ею, как и раньше. К двадцати годам Сальвадора превратилась в высокую стройную девушку с изящной головкой и осиной талией.

У нее был маленький носик, огромные темные глаза, правильный профиль и несколько выдающийся вперед подбородок, что придавало ей вид гордый и своенравный. Причесываясь, она оставляла спереди прядь, которая доходила до самых бровей и закрывала часть лба, что делало ее лицо очень решительным.

Когда она одна шла по улице, выражение лица у нее было сосредоточенно–хмурое, но стоило ей заговорить или рассмеяться — и оно преображалось самым чудесным образом. Смесь доброты, затаенной печали и робости придавали ее лицу необычайную прелесть, а улыбка, казалось, озаряла ее всю изнутри. Впрочем, иногда губы ее кривились так язвительно и зло, что улыбка становилась острой, как бритва.

Ее выразительное лицо, дышавшее то иронией, то лукавством, то неизъяснимой печалью, возбуждало у всякого желание узнать, что же происходило в этой своенравной головке. Сальвадора, как все деятельные, но склонные к романтике женщины, обожала животных, и вскоре после ее появления у Мануэля дом стал напоминать Ноев ковчег. В птичнике было полно кур и голубей, во дворе шныряли кролики, в комнате висела клетка с канарейками, и повсюду разгуливал рыжий котенок по имени Роч.

Иногда Мануэль, покончив с делами в типографии, спускался вниз по широкой улице и поджидал там Сальвадору. Мимо, весело болтая, проходили стайки девушек- белошвеек, модно одетых и тщательно причесанных. Все они были тоненькие, хрупкие, с бледными, малокровными лицами, но глаза — темные, серые, зеленые — смотрели озорно и задорно. Одни шли в мантильях, другие — в пальто и с непокрытой головой. В одной из таких групп шествовала обычно Сальвадора, зимой в пальто, летом в своем светлом костюме с откинутой на плечи мантильей и с подвешенными на шнурке ножницами. Увидев Мануэля, она покидала своих товарок, и они вместе поднимались вверх по улице, болтали о всяких пустяках или просто молчали.

Мануэля переполняло горделивое чувство всякий раз, когда Сальвадора подходила к нему и они шли рядом, словно жених с невестой, а девушки бросали на них многозначительные взгляды.

Через два года после переезда Мануэля на улицу Магеллана отец и сын Ребольедо сняли первый этаж того же самого дома. Горбун не только открыл там свою цирюльню, но и устроил мастерскую для сына. Оба они благоденствовали; цирюльник превратился в парикмахера, а помещавшуюся в одном из закоулков мадридского рынка цирюльню со времени переезда на улицу Магеллана стали величать «Антисептической художественной парикмахерской». Перико Ребольедо за последнее время очень возмужал. После трехлетней работы в мастерской инженера–электрика его познания так пополнились, что Ребольедо–отец не осмеливался вступать с ним в споры из боязни быть уличенным в невежестве.

Горбун испытывал к сыну двойственное чувство гордости и зависти; когда он беседовал с ним один на один, зависть подавляла все остальные чувства, но на людях стоило одному из присутствующих похвально отозваться о сыне, как им овладевали гордость и радость.

Ребольедо–старший пользовался любым случаем, чтобы зайти в мастерскую, оставив все дела в парикмахерской на попечение круглолицего парня, похожего на камбалу, с низким обезьяньим лбом и густо напомаженными волосами.

— Ах, если бы не нужно было брить бороды, — вздыхал горбун.

Он чувствовал себя свободно и привольно только тогда, когда закрывал цирюльню. Зайдя в мастерскую, он придирчиво следил за всем, что делает Перико, и во всем находил недостатки. Из–за явного пробела в математических познаниях он никак не мог поверить в возможность решить техническую задачу на бумаге и, желая доказать свое превосходство, сразу переводил разговор на конкретные детали, требующие сноровки и терпения.

— Э, братец, тут плохо запилено. Дай–ка сюда напильник. Ничего–то ты толком не умеешь.

Перико не спорил с ним.

Горбун наладил электросчетчик так хитро, что колесо его либо вертелось в обратную сторону, либо совсем не показывало расход энергии, поэтому электричество тратилось безвозмездно.

Очень часто Игнасия, Сальвадора и Мануэль, уложив спать братишку Сальвадоры, спускались в мастерскую Мануэль обычно заводил разговор о делах типографии и о борьбе рабочих; Сальвадора рассказывала о свое мастерской и об ученицах; Перико излагал присутствующим свои технические планы; горбун играл с Игнасией в туте или отдавался полету фантазии.

Если зима была суровая, то горбун или Игнасия наполняли жаровню углем, и вся компания рассаживалась поближе к теплу.

Иногда, услышав легкий стук в окно, Игнасия шла открывать дверь, раздавались шаги в передней, и появлялся сеньор Кануто, закутанный в свой бурый плащ, в мохнатой шапке, надвинутой на самые уши, и с непременной трубкой в зубах.

— Холодненько, холодненько, — говорил он, потирая руки, — привет присутствующим.

— Добрый вечер, сеньор Кануто, — отвечали ему,

— Подсаживайтесь к нам играть, — приглашал его горбун.

Старик садился, и игра продолжалась.

Затем всякий раз следовал один и тот же вопрос, который задавался не без умысла:

— Какие новости на свете, сеньор Кануто?

— Ничего особенного. Все больше слухи, — отвечал он. — Шуши… шуша… шушукаются.

Все улыбались, а Сальвадора часто не могла удержаться и громко смеялась.

Сеньор Кануто, ветеринар по профессии и мизантроп, был прелюбопытным типом. Жил он в домике на Патриаршем кладбище. Когда–то он был ярым анархистом и бродячим музыкантом, но теперь оставил и то и другое. Он ничего не читал — ни книг, ни газет — и, несмотря на это, знал кучу всякой всячины; это была ходячая энциклопедия по части разных практических знаний; будучи наделен живым умом и любознательностью, он впитывал в себя все, что ему доводилось слышать, потом это слышанное подвергалось всестороннему обдумыванию и затем уже делались определенные выводы. Во время своих одиноких прогулок ему удавалось решать человеческие проблемы самого головоломного и отвлеченного свойства.

Его индивидуализм был настолько силен, что даже общечеловеческий язык он приспособил к своему личному пользованию.

Когда он бормотал себе под нос: «Теории, аллегории, фантасмагории», — это означало, что чьи–то рассуждения кажутся ему чепухой и абсурдом.

Напротив, если он утверждал: «Это объемлет… очень даже объемлет», — значит, он был доволен.

Но когда он выражался так: «Ну, братец, припечатал, ну, приклеил — не оторвешь», — это означало высшую похвалу.

Он не только изменял смысл и значение слов, но, желая сделать их еще более непонятными, часто их усекал наполовину. Например, он говорил «служ» вместо «служащий», «куш» вместо «кушанье», «кур» вместо «курица», но этого ему было мало, и он к обычным корням прибавлял суффиксы по своему вкусу, и тогда у него получалось: «служ–арь», «кур–енция», «куш–ня» — и «буржак» вместо «буржуа».

Ребольедо считал сеньора Кануто своим ближайшим другом и отзывался о нем так: «Это один из немногих выдающихся умов Испании».

Летом обычно вся компания выходила подышать свежим воздухом.

В жаркие июльские и августовские вечера они отправлялись на бульвар Карранса, угощались там оршадом или лимонадом на льду и примерно в одиннадцать — в половине двенадцатого были уже дома.

Жизнь этих двух семейств и зимой и летом шла тихо и мирно, без особых радостей, но и без печалей.

III

Два брата. — Хуан рассказывает о себе. — Воспоминания о голодных годах и богеме

Мануэль провел брата вверх по лестнице, отпер дверь, и они вошли в столовую. Мануэлю было не по себе: приезд Хуана очень смутил его. Зачем он явился?

— У тебя здесь очень мило, — сказал Хуан, оглядывая опрятную комнатку с круглым столом посредине и стенным шкафом, уставленным бутылками.

— Да, неплохо.

— А где сестра?

— Сейчас придет. Не знаю, что она там делает. Игнасия! — позвал он из дверей.

Вошла Игнасия. Похоже было, что встреча с братом не только не обрадовала ее, но, наоборот, сильно взволновала. Игнасия привыкла к определенному укладу жизни, и теперь, когда в доме появился новый человек, смутная тревога овладела ею.

— А чья же это собака? — спросила она обеспокоенно.

— Собака моя, — сказал Хуан.

Когда вошла Сальвадора, он не мог скрыть удивления.

— Это наша приятельница. Она нам все равно как родная сестра. Живет с нами.

Сказав это, Мануэль заметно смутился. Сальвадора тоже казалась смущенной. Хуан поздоровался. Начался общий разговор, однако все чувствовали себя неловко, В этот момент в столовую шумно ворвался брат Сальвадоры. Хуан привлек мальчика к себе, не спрашивая, чей он. Мальчуган тут же стал играть с собакой. Скромность, проявленная Хуаном, смутила всех еще больше; щеки Сальвадоры зарделись так ярко что казалось, вот- вот вспыхнут огнем. Сказавшись занятой, она вышла.

— Ну, как же ты жил все это время? Чем занимался? — рассеянно спрашивал Мануэль.

Хуан заговорил о том, как он бросил семинарию, но Мануэль, обеспокоенный поведением Сальвадоры, плохо его слушал.

Потом он рассказал о своей трудовой жизни в Париже, где приходилось промышлять изготовлением всякого рода безделушек, вроде брелоков и колечек, заниматься в Лувре, в Люксембургском музее и лихорадочно работать дома.

Повествуя о жизни, он много говорил об искусстве; с восторгом отзывался о Родене и Менье. Однако Игнасия и Мануэль равнодушно слушали его излияния. Затем Хуан стал излагать свои эстетические взгляды: он хотел служить новому искусству, полнокровному, жизнеутверждающему. Гениальный француз и великий бельгиец уже создали своими собственными руками современную скульптуру; ему тоже хотелось отрешиться в искусстве ваяния от величавой сухости классических образцов, согреть его страстью, наполнить общественным содержанием — создать искусство для масс, искусство, доступное всем, а не только кучке избранных.

С жаром излагая свои идеи, Хуан не замечал, что разговаривает с родными на непонятном им языке.

— Ты уже где–нибудь остановился? — спросил Мануэль, воспользовавшись паузой.

— Да.

— Может быть, поужинаешь с нами?

— Спасибо. Сегодня не могу. Завтра. Который теперь час?

— Уже шесть.

— Тогда мне пора идти.

— Как же все–таки ты меня разыскал?

— Чистая случайность. Разговорился с одним приятелем скульптором. Его зовут Алекс.

— Я его знаю. Но откуда ему известно, где я живу?

— Сам он этого не знал, но посоветовал обратиться к одному англичанину, некоему Роберту, и тот дал мне адрес твоей типографии. Кстати, он просил передать, чтобы ты навестил его.

— А где он живет?

— В отеле «Париж».

— Я зайду к нему. Никак ты уже уходишь?

— Ухожу, но приду завтра.

Хуан ушел, а Игнасия, Сальвадора и Мануэль еще долго обсуждали его неожиданное появление. Больше всех была взбудоражена его приездом Игнасия. Она боялась, что он сядет им на шею. Сальвадора находила его очень милым. Мануэль больше молчал.

«Сказать по правде, приехал он чудак чудаком, — думал про себя Мануэль. — Посмотрим, каким ветром его сюда занесло».

На следующий день, возвратись с работы, Мануэль застал брата в столовой, мирно беседовавшего с Игнасией и Сальвадором.

— Привет! Поужинаешь с нами?

— Да.

— Посмотрим, чем ты нас угостишь сегодня, — сказал Мануэль, обращаясь к сестре, — Он, наверное, привык к хорошей пище.

— Оставь, пожалуйста.

Мануэль заметил, что Хуан успел уже расположить к себе обеих женщин, а брат Сальвадоры болтал с ним как со своим давнишним приятелем.

Зажгли свет, накрыли на стол и сели ужинать.

— Как здесь уютно, — сказал Хуан. — Сразу видно, что вы славно устроились.

— Да, — как–то вяло отозвался Мануэль. — Живем неплохо.

— Никогда не скажет, что хорошо живем, — вставила Игнасия. — Выходит, что у других всегда лучше. Господи помилуй, люди вечно чем–то недовольны.

— Почему недоволен? Я этого не сказал, — возразил Мануэль.

— Но очень часто говоришь, — вступила в разговор Сальвадора.

— Ну, ладно, ладно. Вот как женщины обходятся с нашим братом. Примечай, Хуан. Никогда не связывайся с женщинами.

— Не связывайтесь с порядочными женщинами, хочет он сказать, — насмешливо перебила Сальвадора. — Если с уличной девицей — то пожалуйста. По его словам, у них добрая душа.

— Разве это не правда? — парировал Мануэль.

— Смотри, Мануэль, не обожгись! — воскликнула Игнасия.

— Все это пустяки, Хуан, он этого не думает, — сказала Сальвадора. — Просто так болтает.

Мануэль рассмеялся так заразительно, что остальные тоже не выдержали.

— Я обязательно должен сделать ваш портрет, — неожиданно сказал скульптор, обращаясь к Сальвадоре.

— Мой?

— Да, только голову, не пугайтесь. Когда у вас будет свободное время, сразу и начнем. Если бы удалось справиться за месяц, я бы повез его на выставку.

— Что же в моем лице особенного?

— Ровным счетом ничего, — шутливо заметил Мануэль.

— Я тоже так считаю.

— У вас в лице много особенного, очень много. Трудно будет схватить выражение лица.

— Вот именно: очень трудно, — подхватил Мануэль.

— Это отчего же трудно? — спросила Сальвадора, заливаясь краской.

— Оттого, что у тебя свое, особенное лицо. Ты не похожа на нас. Посмотришь на нас — мы всегда красивы, милы, привлекательны, а ты совсем не такая: сегодня ты можешь выглядеть совсем дурнушкой, кожа да кости, а завтра, смотришь, и цвет лица у тебя отличный, и вообще чуть ли не красавица.

— Глупости ты болтаешь!

Должно быть, вы очень нервная? — спросил Хуан.

— Вот уж нет, — возразила Игнасия. — Просто paботает как вол, оттого и выглядит неважно. Сеньор Кануто правильно говорит: у всякой болезни своя причина…

— Подумаешь, специалист нашелся, — сказала, смеясь, Сальвадора. — Он же ветеринар. Вот с него можно вылепить портрет. У него действительно редкостное лицо.

— Меня совсем не интересуют ветеринары. Серьезно, может быть, у вас найдется часок свободного времени, чтобы попозировать мне?

— Ну, конечно, найдется, — сказал Мануэль.

— Но ведь нужно сидеть не шелохнувшись. Я этого не сумею.

— Вы можете разговаривать. Как только устанете, сделаем передышку.

— Из чего же вы будете лепить?

— Сначала из глины, потом сделаю в гипсе или в мраморе.

— Ну, что же! Решено. Начнем завтра.

Они уже заканчивали ужин, когда в дверь постучали и в столовую вошли оба Ребольедо и сеньор Кануто. Мануэль представил их Хуану, и за кофе они разговорились. Хуан, уступая просьбам цирюльника, рассказал о Париже, Брюсселе и Лондоне. Перико задал несколько вопросов, касающихся его специальности; Ребольедо–старший и сеньор Кануто внимательно слушали, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Похоже, там можно жить, — сказал сеньор Кануто.

— Туда только трудно добраться, — ответил Хуан, — но с талантом там можно многого добиться. Тамошнее общество стремится в каждом развить индивидуальные способности… есть много так называемых свободных школ…

— Вот именно — школ! А у нас этого нет и в помине, — сказал Ребольедо. — Думаю, если мне попасть в хорошую школу, я стал бы неплохим механиком, а сеньор Кануто, например, неплохим медиком.

— Куда уж мне, — возразил старик.

— Именно вам.

— Может быть. Но это должно было произойти значительно раньше. Когда я сюда прибыл и машина завертелась, то сначала, должно быть, силой первоначального расширения газов меня стало мало–помалу возносить. Так я возносился и возносился, пока не грохнулся оземь. Не знаю, то ли мозг мой спрятался в раковину, то ли сам я превратился в нечто ракообразное, но я теперь только и делаю, что пячусь назад.

Этот странный монолог сопровождался не менее странными жестами. И то и другое произвело на Хуана удручающее впечатление.

— Почему вы, сеньор Кануто, не разговариваете как все люди? — шепотом спросила его Сальвадора, сделав при этом серьезное лицо.

— Если бы мне было лет двадцать, — и старик лукаво подмигнул, — то словеса мои очень бы тебе понравились. Очень. Я отлично тебя знаю, дорогая моя Сальвадорсита. Ты прекрасно понимаешь, что я говорю. Не шуши, не шуша, не шушукайся.

Все рассмеялись.

— Когда же вы попали в Париж? — спросил Перико. — Сразу как сбежали из семинарии?

— Э, нет. Сначала я прошел через каиновы муки.

— Расскажи нам все подробно.

— А что рассказывать? Почти месяц я скитался по деревням, пока наконец не пристал в Тарасоне к труппе бродячих комедиантов. Это была целая актерская семья. Директора и премьера труппы звали дон Теофило Гарсия, его брата, первого любовника, Максимилиано Гарсия, а их папашу, который играл благородных отцов, — Симако Гарсия. В общем, там все были Гарсии. Семья была самая что ни на есть добропорядочная, практичная — словом, идеальная буржуазная семья. Характерные роли исполняла донья Сельса, жена дона Симако а текст разучивала она во время варки обеда. Теофило приторговывал галстуками и пуговицами, сам дон Симако — книгами; Максимилиано немного подрабатывал игрой на бильярде, а девушки — их было четверо, одна безобразнее другой, Теодолинда, Беренгуэла, Менсия и Соль — занимались плетением кружев. Меня наняли суфлером, и мы колесили по деревням и городишкам Арагона и Каталонии. Однажды — это было, помнится, в Реусе — мы давали пьесу «Крест брака» Я по окончании спектакля отправились вместе с Максимилиано в казино. Пока Максимилиано играл на бильярде, я засмотрелся на одного совсем молодого парня. Он пристроился неподалеку от меня и рисовал карандашом портрет сидевшего за столиком господина. Я стал делать то же самое на обороте какого–то проспекта.

Закончив портрет, парень отдал его господину и получил дуро. Потом он подошел ко мне и посмотрел мой рисунок. «Недурно, — сказал он. — Учился где–нибудь «Нет». — «А рисуешь хорошо, ей–богу!» Мы разговорились. Он рассказал мне, что ходит по деревням и рисует портреты, а теперь держит путь в Барселону. Я ему сказал о себе, мы как–то сразу сблизились, а в конце разговора он вдруг обращается ко мне с предложением: «Почему бы тебе не пойти со мной?» Не долго думая, я бросил труппу и отправился с ним.

Странный он был тип, этот малый. Будучи бродягой по призванию, он не мог сидеть на месте: ему нравилась кочевая жизнь. За спиной он носил сумку, а в сумке сковороду. В деревнях он добывал провизию, сам разводил костер, сам готовил пищу. Многого мы с ним навидались и хорошего и плохого. Иногда спали прямо под открытым небом, иногда — в сараях. В иных деревнях нас только что не били, вероятно из–за наших длинных шевелюр, в других все обходилось благополучно. Однажды, на полпути к деревне, куда мы плелись, едва волоча ноги от голода, нам повстречался господин в изрядно потрепанном платье и со скрипкой под мышкой. Он был итальянец. «Вы художники?» — спросил он нас. «Да», — ответил мой товарищ. «Живописцы?» — «Да, сеньор, живописцы», — «О, это замечательно! Вы спасли мне жизнь. Я тут взялся реставрировать две картины в местной церкви по пятьдесят дуро за каждую, а рисовать не умею; я представлю вас священнику и алькальду и скажу им, что мне нужны специальные парижские краски, которые имеются у вас. Если вы согласны, то можете приступать хоть сейчас, а барыш мы поделим поровну».

Мы приняли предложение и поселились с товарищ в гостинице. Взялись за дело и, худо ли, хорошо ли, реставрировали одну из картин. Наша работа понравилась прихожанам. Мы получили обещанные пятьдесят дуро, но когда стали делить, мой товарищ заспорил с итальянцем. Тот требовал себе половину, а мой товарищ не давал ему и одной трети. Наконец итальянец согласился. Однако на другой день — как мы позже узнали — он отправился к алькальду и сказал ему: «Мне нужно поехать в Барселону за красками, поэтому прошу вас дать мне деньги вперед». Алькальд поверил и вручил ему пятьдесят дуро авансом за вторую реставрацию. Днем мы не видели итальянца; вечером, как обычно, мы отправились посидеть в местную аптеку, и тут алькальд нам говорит: «Значит, итальянец отбыл в Барселону?» Я собрался было возразить, но мой напарник толкнул меня ногой, и я осекся. Когда мы вышли из аптеки, товарищ и говорит: «Итальянец загреб все денежки, нам нечем платить за постой. Если мы тут застрянем, нам несдобровать, надо смываться».

Мы пустились в путь и двое суток не заходили ни в одну деревню. Через неделю добрались до Барселоны, но работы там не нашли и все лето перебивались с хлеба на воду, а спать приходилось на скамейках. Наконец подвернулся заказ. Я сделал портрет, и мне заплатили за него пятьдесят песет. Деньги пришлись как нельзя кстати. Мы наняли мансарду за тридцать реалов в месяц, приобрели два старых тюфяка, по паре ботинок, а на остальные купили чугунок для варки пищи, угля, да еще мешок картофеля и все это на своем горбу притащили с рынка в нашу мансарду.

Так прошел год. Жили мы впроголодь и учились. Однако мой компаньон не любил длительных стоянок и в один прекрасный день ушел. Я остался в одиночестве. Прошло какое–то время — мои рисунки стали покупать. Я начал лепить с моделей. Беру глину и леплю себе, пока что–нибудь не получится. Несколько статуэток я отдал на выставку. Их купили. И тут вышло любопытное дело: первый мало–мальски стоящий заказ я получил из семинарии. Я сделал несколько бюстов семинарских профессоров, скопил деньги и поехал в Париж. Поначалу дела шли плохо. Я жил на чердаке, под самой крышей, и, когда шел дождь, комнату мою заливало. Потом я нашел работу в ювелирной мастерской. Делал брелоки и колечки и одновременно продолжал учиться. Открылся салон, я выставил скульптурную группу «Бунтари», парижские газеты меня заметили, появились заказы, а с ними и некоторый достаток вот и вся моя жизнь.

— Вы настоящий человек, — сказал сеньор Кануто, поднимаясь с места, — и я счастлив пожать вам руку. Так–то.

— Парень что надо, — сказал Ребольедо.

Было около одиннадцати часов, и настала пора расходиться. —

— Не хочешь ли пройтись? — обратился Xyaн к брату.

— Он у нас не выходит по вечерам, — сказала Игнасия.

— Ему приходится рано вставать, — прибавила Сальвадора.

— Видишь теперь? — воскликнул Мануэль. — вот она, женская тирания. Ты думаешь, они о моем здоровье пекутся? Как бы не так. О заработке моем беспокоятся, о денежках.

— Когда же начнем сеанс? — спросил Хуан.

— Может быть, в пять?

— Отлично, я приду ровно в пять.

Оба Ребольедо, сеньор Кануто и Хуан вышли вместе и в прихожей распрощались.

IV

Портрет Сальвадоры. — Впечатления Киса. — Дурные вести. — Виолета. — Не все в жизни печально

Портрет Сальвадоры, над которым Хуан работал в течение месяца, был целым событием в доме. Каждый день он выглядел по–новому. Иногда Сальвадора получалась печальной, иногда веселой, то казалась умиротворенной, то властной, иной день смотрела на вас тусклым взглядом, другой — глаза ее пронзали вас и метали молнии. Мнения домашних критиков разделились.

— Вот теперь хорошо, — скажет, бывало, сеньор Кануто.

— Нет, вчера было лучше, — возразит ему Ребольедо.

Хуан работал целыми днями, не зная отдыха, а Сальвадора сидела с рыжим котенком на коленях и шила. Пес, которого привел с собой Хуан, успел подружиться с Сальвадорой, ластился к ней или мирно спал у ее ног

— В Вы покорили моего пса.

— Да, он очень симпатичный.

— Можете оставить его у себя.

— Нет, зачем же?

— А почему бы и нет? Мне несподручно все время таскать его с собой, приходится запирать дома. Здесь ему будет лучше.

— Ну, тогда пусть остается. Как его зовут?

— Кис.

— Кис?

— Да. По–английски это значит «поцелуй».

— Это английская собака?

— Видимо, да. Мне подарила его одна англичанка, горбатенькая художница, с которой я познакомился в Лувре.

— Дареное не дарят.

— Но у вас ему будет лучше.

И Кис остался в доме к великой радости Энрике, маленького брата Сальвадоры. Трудно сказать, какие чувства испытал английский пес, обретя новое жилище. Известно только, что его сильно занимал рыжий котенок Роч, у которого задние лапы были значительно длиннее передних, чем он очень походил на кролика.

Кис не раз громким веселым лаем приглашал котенка поиграть, но тот, будучи от природы существом малообщительным, несколько склонным к ипохондрии, отвечал на эти призывы грозным шипеньем, затем пускался наутек, вскакивал на колени Сальвадоре, сворачивался клубочком и тут же начинал мурлыкать.

Котенок со своей остроносой мордочкой был существом загадочным и непонятным. Когда Сальвадора шила на машине, он устраивался подле нее. Ему нравилось в упор смотреть на электрическую лампочку, но потом свет утомлял его, он закрывал глаза и засыпал.

Из–за необщительности Роча Кис один пускался на разведку; во время своих путешествий он познакомился с Ребольедо и его сыном, которые показалась ему существами, достойными всякого уважения; во дворе он с любопытством наблюдал за курами и петухами, но они не внушали ему особого доверия: вряд ли с ними стоило затевать игру. Голуби со своим надоедливым воркованием выглядели и вовсе глупыми, а прочих птиц он даже не заметил.

Во внутреннем дворике дома он попытался завязать знакомство с беленькими котятами, гревшимися на солнце, но те, едва завидев его, пускались наутек; зато он познакомился с осликом, существом меланхолического склада, не очень ловким в обращении, хотя его и звали Кавалером.

Но ничто в этом странном доме не произвело на пса такого сильного впечатления, как знакомство с черепахой, которая внимательно смотрела на него, моргая своими маленькими глазками.

Потом Кис присоединился к компании собак–дворняжек, рыскавших по улице Магеллана и в окрестностях города, и, несмотря на свое аристократическое происхождение, очень скоро с ними подружился.

Однажды Сальвадора и Хуан заговорили о Мануэле.

— Похоже, что в прошлом он бродяжничал. Правда? — спросил Хуан, разминая пальцами глину.

— Правда. Но теперь с этим покончено. Даже из дому его не вытащишь.

— Когда я здесь появился в первый раз, я принял вас за мужа и жену.

— Ну вот еще! — отмахнулась Сальвадора, густо покраснев.

— Кончится тем, что вы поженитесь.

— Не знаю, право.

— Я в этом уверен. Мануэль не может жить без вас. Он очень изменился, стал совсем тихоня. Мальчишкой он был по–настоящему смелым, даже отчаянным, и я восхищался им. Помню, однажды какой–то старшеклассник принес в школу бабочку, насаженную на булавку. Большая была бабочка, как птица. «Сними с булавки», — сказал Мануэль. «Это еще зачем?» — «Затем, что ты делаешь ей больно». Тогда это меня поразило. Но еще больше меня поразило то, что за этим последовало: Мануэль подбегал к окну, распахнул его, выхватил бабочку, снял с булавки и пустил на волю. Парень пришел в ярость и вызвал его драться. После школы они дрались с таким ожесточением, что пришлось их разнимать тумаками, не то они перегрызли бы друг другу горло.

— Да, с Мануэлем случается такое.

— Когда мы жили у дяди, то играли обычно с нашим двоюродным братишкой, которому в ту пору был годик или два. Это был болезненный мальчик, он плохо держался на ножках, был бледненький, но очень милый и смотрел всегда так печально. Мануэль надумал соорудить для него карету. Мы усаживали его на перевернутую ножками вверх скамейку и, взявшись за веревку, катали его таким манером по комнате.

— Что же сталось с тем мальчиком?

— Умер, бедняга.

Во время разговора Хуан не прекращал работу. Когда стало уже совсем темно, он воткнул палочки в глину и накрыл бюст мокрой парусиной.

Вернулся Мануэль из типографии.

— А мы тут говорили о прошлом, — сказал Хуан.

— Зачем же вспоминать прошлое? Что успел сегодня сделать?

Хуан откинул парусину. Мануэль зажег свет и стал рассматривать бюст.

— Ну, дружище, — пробормотал он. — Больше тут ничего не надо делать. Это же вылитая Сальвадора.

— Ты так считаешь? — озабоченно спросил Хуан.

— Да.

— Завтра посмотрим.

Мануэль был прав. После многих поисков скульптор схватил наконец нужное выражение. Лицо Сальвадоры казалось в одно и то же время и смеющимся и опечаленным. Посмотришь из одной точки — впечатление такое, что оно смеется, чуть отойдешь в сторону — и оно уже печалится. И хотя в портрете не было того, что называется абсолютным сходством, это была настоящая Сальвадора.

— Мануэль прав, — сказал Хуан на другой день, — портрет готов. Посадкой головы он чем–то напоминает римскую матрону, не правда ли? Об этом портрете будут говорить, — прибавил он и, очень довольный, попросил снять бюст со шпунтов. У него еще было время, чтобы послать скульптуру на выставку.

Однажды, в один из субботних вечеров, Хуан предложил пойти всем семейством в театр. Но Сальвадора и Игнасия не захотели, Мануэль тоже не выразил большого желания.

— Не люблю ходить в театр, — сказал он. — Предпочитаю посидеть дома.

— Но это случается не так часто…

— Мне становится не по себе от одной мысли, что нужно ночью тащиться в центр города. Мне даже как–то страшно.

— Страшно? Чего же тут бояться?

— Вообще я какой–то безвольный, меня ни на что не хватает, и я плыву по течению.

— Надо иметь волю.

— Правильно, все это говорят. Но что же делать, если ее у меня нет?

Они вышли из дому и направились в театр Аполло. У театрального подъезда к Мануэлю подошла какая–то женщина.

— Черт возьми! Никак Флора!

— Лопни мои глаза, если это не Мануэль, — сказала она. — Как жизнь?

— Работаю.

— Живешь в Мадриде?

— Да.

— Тысячу лет не видела тебя, парень.

— Я в этих краях не бываю.

— С Хустой не видишься?

— Нет. Что она поделывает?

— Все в том же заведении.

— В каком таком заведении?

— Будто не знаешь!

— Нет.

— Не знаешь, что она попала в это самое заведение?

— Я не знал. После случая с Видалем я не встречался с нею. Как она поживает?

— Развезло ее. Стала совсем как свинья. Да еще зашибает.

— Вот как?

— Представь себе. Черт знает что такое. Дает жизни. Пьет и толстеет.

— А ты все такая же.

— Постарела.

— А что поделываешь?

— Ничего особенного. Промышляю здесь понемногу. Разговелась я, веселюсь, а живется плохо. Будь у меня деньги, завела бы какую–нибудь лавочку. Я не могу работать, как Хуста, — кишка тонка. Правду говорю, парень, лучше подохнуть с голоду, чем жить с этими свиньями. Коли одна живешь, так будь ты такая–рассякая, а все–таки самостоятельная и любому капризу своему можешь потрафить. Противен мужчина — ну и гони его в три шеи. А уж попала в заведение — фига! — надо терпеть.

— А как Арагонка?

— Арагонка! А чего ей? Подцепила какого–то богача и разъезжает себе в карете.

— А Маркос Хромой?

— В тюрьме. Не знал?

— Нет. А за что?

— Так, пустяковое дело. Пришел как–то раз в ресторан «Круг» один военный, шалопутный такой, сел играть и обчистил всех до нитки. Тогда Маркос и еще один тип решили подкараулить его при выходе, но тот скумекал, в чем дело, и удрал от них. На другой день этот самый военный, который вчера драпал от них, снова заявился в ресторан, позвал официанта, заказал кофе и говорит ему: «Пусть ко мне подойдут те два типа. Я хочу им что–то сказать». Хромой, и который был с ним, подошли, тут военный и начал клепать им; поднялась заваруха, и все трое угодили в каталажку.

— А Маэстро? Помнишь его?

— Конечно. Этот давно смылся, и никто не знает, где он теперь.

— А Полковница?

— Держит танцевальный салон.

Публика начала выходить после сеанса, а те, кто хотели войти, стояли у входа, дожидаясь звонка. Толпа уже двинулась, когда Флора вдруг спросила:

— Ты помнишь Виолету?

— Это какую?

— Толстая такая, высоченная, подружка Видаля. Жила на улице Свиданий.

— Это которая знает по–французски?

— Она самая.

— Что с ней?

— Хватил паралич. Вечером можно увидеть ее на улице Ареналь. Подожди меня у выхода.

— Ладно.

Поглощенный своими мыслями, Мануэль не мог сосредоточиться и едва понимал, что происходит на сцене. Представление окончилось, и они вышли из театра. Около Пуэрта–дель–Соль Хуан повстречал своего приятеля, скульптора, и завел с ним длинный разговор об искусстве. Мануэлю наскучило слушать про Родена, Менье и Пювисс де Шаванна, о которых он не имел ни малейшего понятия, он сказал, что ему пора идти, и простился братом.

В одном из подъездов неподалеку от улицы Ареналь Мануэль увидел нищую. На ней было светлое пальто в дырах, рваная юбка, на голове платок, а в руках она держала палку.

Мануэль подошел поближе, чтобы лучше ее рассмотреть. Это была Виолета.

— Господин хороший, подайте, Христа ради, несчастной больной, — проблеяла она жалобно.

Мануэль подал ей монетку в десять сантимов.

— Почему вы не идете домой? — спросил он ее.

— У меня нет дома. Я сплю на улице, — плаксиво отвечала нищая. — Все сторожа такие грубые — куска хлеба не выпросишь, гонят отовсюду, грозят отвести в участок. Больше всего зимы боюсь. Боюсь умереть на улице.

— Почему же вы не пойдете в какой–нибудь приют?

— Была я и в приюте. Нет там житья от бродяг и жуликов: всю еду отбирают. Видно, придется все же в Сан—Хинес пойти. В Мадриде, спасибо еще, не перевелись добрые люди. Да, да, сеньор. Подают.

В это время к ним подошли две проститутки. Одна из них была толстая и усатая.

— Как же вы дошли до этого? — продолжал спрашивать Мануэль.

— Застудилась.

— Слушай ее больше, — сказала усатая хриплым голосом. — Она сифон подцепила.

— И зубы у меня повыпадали, — жаловалась нищенка, показывая пустые десны. — И глаза ничего не видят.

— Сифон у нее был. В сильной форме, — добавила усатая.

— Видите, сеньор, что со мной сталось. Едва волочу ноги, а мне всего только тридцать пять лет.

— Уж очень она распутничала, — сказала усатая, поворачиваясь к Мануэлю. — Ну как, не пройдешься с мной?

— Нет.

— Когда–то и я… и я, когда–то жила этим, — сказала Виолета, — и зарабатывала… много зарабатывала.

Мануэль почувствовал, как его охватывает ужас, он поспешно извлек из карманов несколько песет — все, что у него было, — и подал ей. Дрожа всем телом, она поднялась и, опираясь на палку, поплелась вдоль домов, то и дело останавливаясь, прошла по улице Пресьядос, затем по Тетуанской, пока не скрылась в дверях таверны.

Мануэль, поглощенный тяжелыми думами, понурив голову, направился к дому.

В столовой горел свет, Игнасия шила, а Сальвадора трудилась над какой–то выкройкой. В доме было удивительно чисто и светло.

— Что смотрели? — спросила Сальвадора.

И Мануэль стал рассказывать. Но говорил он не о том, что показывали в театре, а о том, что видел на улице.

V

«Наслаждения Венеры». — Трактирщик–поэт. — Прочь тоску. — Женщины ненавидят друг друга. — Мужчины тоже

Хуан представил на выставку скульптурную группу «Бунтари», статуэтку старьевщицы, которую он сделал еще в Париже, и бюст Сальвадоры. Он мог быть доволен: вещи его вызывали оживленные толки.

Одни говорили, что «Бунтари» слишком напоминают Менье, другие утверждали, что в «Старьевщице» он подражает Родену, но все сходились на одном: портрет Сальвадоры — произведение настоящего мастера, ясное по форме, без всяких модных выкрутасов.

Еще до открытия выставки он получил несколько заказов.

Довольный успехом и желая отметить его, он предложил отобедать всем семейством в каком–нибудь загородном ресторанчике.

Был чудесный майский день — воскресенье.

— Пойдемте в Бомбилью, — сказал Хуан. — Там должно быть недурно.

— Да, но там слишком много народу, — возрази Мануэль. — Лучше в один из загородных ресторанов Партидора.

— Можно и туда, тем более что я ни одного из них не знаю.

Игнасия, Сальвадора, Хуан, Мануэль и малыш направились по улице Магеллана; они шли вдоль глухих глинобитных стен, затем свернули в старый проулок Асейтерос и очутились прямо перед кладбищем Сан—Мартин. Стройные кроны черных кипарисов, возвышавшиеся над стеной, четко вырисовывались на светлом небе. Компания двинулась вдоль решетчатой ограды. Выбрав подходящее место, скрытое от солнца, они уселись подле самой стены, чтобы лучше рассмотреть внутренние дворы кладбища.

— Как здесь хорошо! — сказал Хуан.

Кладбище, украшенное колоннадой в греческом стиле и высокими строгими тополями, имело величественный вид. На аллеях и площадках, обсаженных миртами, высились попорченные временем каменные саркофаги, а в укромных уголках виднелись могильные холмики, которые своей таинственностью настраивали на грустно–поэтический лад.

Пока они сидели и рассматривали кладбище, появились отец и сын Ребольедо и сеньор Кануто.

— Ну что, прогуливаемся? — спросил горбун.

— Да, идем куда–нибудь закусить, — отвечал Хуан. — Не хотите ли с нами?

— Разумеется, хотим.

Все общество двинулось вдоль маленького канала. Затем, повернув, они пошли прямо через поле по направлению к Аманьелю. Дорога проходила по склону холма, откуда взору открывалась широкая равнина, залитая потоками золотого света; вдали, у самого горизонта, высились темно–синие хребты Гвадаррамских гор с блестящими, словно полированное серебро, вершинами; яркими красками полевых цветов пестрел зеленый луг; словно капли крови, упавшие на траву, пылали головки мака; в садах между ровными рядами плодовых деревьев алели розы, виднелись яркие ирисы, бледно светились чашечки лилий и золотом горели пышные шапки подсолнечников на удивительно длинных стеблях.

В центре одного из садов блестел прямоугольный пруд: по его гладкой темно–зеленой поверхности плыли утки, белые, словно комья чистого снега, и оставляли за собой дрожащий след, искрящийся ослепительными блестками.

— Но ведь это необыкновенно красиво, — сказал Хуан, обращаясь к Сальвадоре, — а мне говорили, что Мадрид отвратителен.

— Не знаю, я мало чего видела, — смеясь, отвечала она.

С холма было видно несколько загородных ресторанов, утопавших в зелени. До слуха доносилась музыка.

— Вот в одно из этих заведений мы и зайдем, — сказал Хуан.

Они спустились с холма и дошли до арки, на которой красовалась следующая надпись:

«НАСЛАЖДЕНИЯ ВЕНЕРЫ. ИМЕЕТСЯ ПИАНИНО.

ВСЕГДА ОЧЕНЬ ВЕСЕЛО».

— Наверное, сюда набивается всякий сброд, — сказал Мануэль брату.

— Не думаю.

Они двинулись по пологой, обсаженной кустами дорожке, спустились к деревянному павильону, окна которого были закрыты зелеными жалюзи. В зале стояли некрашеные столы, по стенам висели зеркала, а сбоку помещался прилавок, какие можно увидеть в любой таверне. В центре зала находилась пианола на колесиках. Заняты были только три или четыре столика; за прилавком стоял старик хозяин, по залу сновало несколько официантов.

— Напоминает морской курорт, — сказал Хуан, — кажется, выглянешь в окно и увидишь море. Не правда ли?

К ним подошел официант и спросил, что им угодно заказать.

— Ничего особенного. Мы хотели бы пообедать.

— Придется немного подождать.

— Хорошо, подождем.

В это самое время из–за прилавка вышел хозяин, подошел к их столику, отвесил почтительный поклон и, комично размахивая шапочкой, с улыбкой произнес:

— Господа, я хозяин сего заведения, которое вы почтили своим появлением, ваше любезное одолжение будет отмечено достойным угощением, и хотя у нас мало украшения, зато веселятся здесь без стеснения; если мучает вас жажды жжение, извольте напитки для освежения, вот вам наше удостоверение, — и он протянул им ресторанную карту, — и пусть начнется всеобщее увеселение.

Выслушав эту более чем странную речь, все оторопели; старик улыбнулся и закончил свою пышную тираду восклицанием:

— Прочь тоску! Даешь веселье!

Посмотрели карту, позвали официанта; тот предложил им перейти в соседний небольшой зал, где можно было занять отдельный кабинет.

Компания поднялась по ступенькам и очутилась в длинном, разбитом на отделения бараке, по обе стороны которого тянулись узкие коридоры.

Двое парней в коротких пиджаках и штанах чуть ниже колен выволокли на террасу пианолу. Стал собираться народ, и уже несколько пар задвигались в танце.

Подали еду с вином и пивом, и все принялись было отдавать ей должное, как вдруг к ним снова подошел хозяин и снова приветствовал их.

— Господа, — сказал он. — Если вам хорошо в нашем заведении и вы чувствуете головы кружение, то рассчитывайте на наше попечение, гоните прочь всякое огорчение и омрачение; залог тому, — говорю вам в поучение, — будет наилучшее обеспечение. Пусть начнется всеобщее увеселение.

Горбун, который не мог без смеха смотреть на старика, но сидел в своем углу тихо, словно мышонок, поспешил опередить оратора и неожиданно громко выкрикнул:

— Прочь тоску! Даешь веселье!

Хозяин улыбнулся, протянул руку горбуну, и тот церемонно ее пожал. Все покатились со смеху, а старик, довольный успехом, двинулся дальше по коридору.

— Что хочет от нас этот буржак со своими теориями?

— Какими теориями? — спросил Хуан, несколько не ; доумевая. не

— Все эти глупости, которые он городит. Ведь это что иное, как теории… аллегории… фантасмагории.

— На языке сеньора Кануто это значит «всякая ерунда», «чепуха», — шепнул Мануэль брату.

— Ах вот как!..

Обед проходил под музыку. Все чувствовали себя весело и непринужденно. Танго сменялись пасодоблем и польками. Террасу заполнили танцующие.

— Может быть, и мы потанцуем, сеньора Игнасия? — обратился Перико к сестре Мануэля.

— Это вы мне? Господи помилуй! Что за вздор!

— А вы не танцуете? — спросил Хуан Сальвадору.

— Очень редко.

— Я бы пригласил вас, если бы умел. Ну а ты, Мануэль, что зеваешь? Приглашай даму.

— Если вы не против, пойдемте.

Пианола заиграла пасодобль, молодые люди поднялись и по коридору прошли на террасу. Сальвадора, придерживая кончиками пальцев юбку, танцевала с подлинным изяществом, без тех непристойных движений, которые делали остальные женщины. Когда начался следующий танец, Перико Ребольедо, несколько смущаясь, пригласил Сальвадору, а Мануэль направился к своим. Проходя по коридору, он едва не столкнулся с двумя парами. Одна из женщин обернулась и пристально на него посмотрела. Это была Хуста.

Мануэль сделал вид, что не узнал ее, прошел к столику и сел рядом с сеньором Кануто.

Кончился танец; вернулась Сальвадора, раскрасневшаяся, с блестящими глазами; она села на место и стала обмахиваться веером.

— Здесь есть прехорошенькие девочки! — сказал горбун. — Вот, например, Сальвадора: румяная, глазки веселые — смотреть любо–дорого. Обратите внимание, господин скульптор, и запечатлейте это.

— Я уже обратил внимание, — отвечал Хуан.

Сальвадора еще больше покраснела, рассмеялась и, взглянув на Мануэля, вдруг заметила, что он чем–то сильно взволнован. Стараясь найти причину такой перемены в настроении, она неожиданно перехватила взгляд Хусты, колючий, жесткий, полный ненависти.

«Наверное, одна из его прежних подруг», — подумала Сальвадора, скользнув по ней равнодушным взглядом.

В этот момент подошел официант и, наклонясь к Мануэлю, сказал:

— По поручению вот той дамы: не хотите ли вы подойти к ее столику?

— Благодарю. Скажите этой даме, что друзьями.

Выслушав ответ, Хуста поднялась и направилась по коридору прямо к тому месту, где сидел Мануэль.

— Эта проститутка идет к нам, — сказала Игнасия.

— Может быть, ты узнаешь, что ей угодно, — насмешливо добавила Сальвадора.

Мануэль встал и пошел ей навстречу.

— Чего тебе? — резко спросил он. — В чем дело?

— Ничего особенного, — ответила она — Раз твои дамы тебя не пускают…

— Я сам не хотел.

— Кто эта, что сидит рядом с тобой? Возлюбленная? — И она указала на Сальвадору.

— Нет.

— Невеста? Парень, у тебя плохой вкус: она похожа на обломанную макаронину.

— Что еще скажешь?

— А этот волосатый?

— Мой брат.

— Очень мил. Художник?

— Скульптор.

— Все равно — художник. Он мне нравится. Познакомь меня с ним.

Мануэль смотрел на нее и не мог скрыть отвращения. Хуста стала похожа на отвратительное животное; лицо се сильно изменилось и приобрело тупое выражение, верхняя губа покрылась темным пушком, грудь и бедра очень раздались; все тело обросло толстым слоем жира, и даже взгляд, прежде живой и быстрый, казалось, заплыл салом и потух. Словом, у нее был вид самой заурядной девицы из того заведения, где обязанности исполняются без малейшего проблеска человеческого сознания.

— Где ты теперь живешь? — спросил Мануэль.

— На Королевской, в доме Андалузки. Цены умеренные. Пойдем?

— Нет, — сухо отрезал Мануэль и, повернувшись спиной, направился к своим.

— Настоящий цыганский тип, роскошная девица, — сказал горбун.

Мануэль только пожал плечами,

— Что ты ей сказал? — спросил Перико. — Она застыла как вкопанная.

Музыка не умолкала ни на минуту. Хуста, ее подруга и оба кавалера совсем разбушевались: они кричали, громко смеялись, швырялись оливковыми косточками.

Хуста не спускала глаз с Сальвадоры, буквально пожирая ее взглядом.

— Почему она на меня так смотрит? — со смехом в голосе спросила Сальвадора, обращаясь к Мануэлю.

— Откуда я знаю? — печально ответил он. — Уйдем отсюда.

— А по–моему, здесь неплохо.

— Вам было неприятно видеть, как я разговаривал с этой женщиной? — спросил Мануэль Сальвадору.

— Кому это «вам»? Нам с Игнасией? Вовсе нет, — живо повернулась к нему Сальвадора, и при этом глаза ее сверкнули.

Один из кавалеров увел Хусту танцевать и, когда они проходили мимо столика, за которым сидел Мануэль и его компания, позволил себе отпустить какую–то грубую шутку насчет шевелюры Хуана.

— Уйдем отсюда, — снова сказал Мануэль.

Уступая его настояниям, все поднялись, Хуан расплатился, и компания направилась к выходу.

— Смотрите, этот почтенный господин спрятал остатки обеда себе под сюртук, — громко сказал партнер Хусты, показывая на горбуна.

Перико уже готов был начать драку с обидчиком, но Мануэль схватил его за руку и потащил к выходу.

— За границей вряд ли можно встретить такое хамство, — сказал Хуан. — А здесь тебя оскорбляют запросто и делают все возможное, чтобы досадить.

— Темнота! — равнодушно отозвался горбун.

— И полная безнаказанность, — подхватил Перико. — Стоит припугнуть одного такого нахала, он живо умолкнет. Они любят побахвалиться, а как дойдет до дела — на попятный!

— Чертовски неприятно, — заметил Хуан. — Куда ни пойдешь, всюду рискуешь нарваться на оскорбления. Причина тому, — продолжал он насмешливо, — невытравимый провинциальный дух. В Лондоне мне запомнилась одна пара. Это были два англичанина, которые ежедневно приходили играть в теннис в один из тамошних огромных парков. Один из них был коротенький, толстый в маленькой каскетке, а другой — высокий, сухопарый, что называется кожа да кости, в широкополой соломенной шляпе. Однажды я прогуливался по парку в компании с одним испанцем и англичанином. Испанец, как полагается, напускал на себя вид этакого остроумца. Завидев эти две фигуры — действительно комичные — в окружении зрителей, которые очень серьезно следили за игрой, испанец сказал: «В Мадриде вы не увидите ничего подобного; над ними тотчас стали бы смеяться, и им пришлось бы прекратить игру». — «Да, — отвечал англичанин — это дух провинциализма, свойственный малому народу, но англичанина, да еще лондонца, нельзя удивить ни величием, ни комизмом».

— Здорово он нас поддел, — сказал сеньор Кануто, хитро подмигнув.

— А я бы просто не обращала на них внимания, — сказала Сальвадора, не слышавшая рассказа Хуана.

— Я тоже, — присоединилась к ней Игнасия. — Боже праведный! Что это за женщины! Какой стыд! Надо же, до чего докатились!

— Вот именно, потому–то я и предлагал уйти, чтобы не нарываться на скандал, — подхватил Мануэль. — А вам, видно, такие штуки нравятся, но случись какая–нибудь неприятность — и пошли жалобы.

— Если у тебя от этой встречи испортилось настроение, то мы–то тут при чем? — возразила Сальвадора.

Мануэль умолк. Компания повернула к городу. Сначала пошли по дороге Монклоа, миновали улицу Росалес и наконец вышли на проспект Аренерос.

Пока они добирались, стало совсем темно. Звенели трамваи, битком набитые народом. Одни приближались, другие быстро удалялись, пока их красные и зеленые глаза–фонарики не исчезали из виду, теряясь в пыльном городском воздухе. Смутно белели высокие стены госпиталя Принцессы, тянувшиеся до самых полей; из открытых окон четырехэтажных зданий Вальеэрмосо лился желтый электрический свет. Вдали неясной красноватой полосой светился горизонт, и горные склоны, позолоченные последними лучами солнца, вычерчивали на небе непрерывную светлую линию.

— Все это производит грустное впечатление. Не правда ли? — сказал Хуан.

Никто ему не ответил. Сумерки сгустились еще больше. Ночь осыпала город пригоршнями пепла. Небо приобрело зловещий оттенок и стало грязно–серым. Только кое–где его пересекали мутные красноватые полосы. В пыльном воздухе дрожало неверное пламя уличных фонарей.

В конце бульвара Хуан распрощался со своими спутниками. Оставшись один, он постоял некоторое время, чтобы еще раз окинуть взором пейзаж. Прямо перед ним высилась кирпичная башня Церковного госпиталя, а за нею, вдали, на фоне неба, четко вырисовывались свинцово–серый купол часовни и черные кроны кипарисов кладбища Сан—Мартин. Из фабричной трубы вырывались клубы густого дыма и метались в душном сумеречном воздухе, словно табун обезумевших лошадей.

Скудная природа, убогие человеческие жилища, людской гомон, придавленный тяжелым воздухом душной ночи, рисовали в воображении картины жалкой, неустроенной жизни, полной забот и печалей.

VI

Смутные надежды Мануэля. — Женщины повелевают. — Роберт. — Устраивается типография

В дни, предшествовавшие выставке, Хуан не появлялся в доме Мануэля. Живописцы и скульпторы буквально не вылезали из кафе, много спорили, но, главным образом, строили козни друг другу. Хуану чертовски надоели их жалкие склоки, подсиживания и мелкие интриги. Скульптурную группу «Бунтари» нарочно плохо экспонировали, и она едва смотрелась. Бюст Сальвадоры поставили более удачно; он понравился, и газеты заговорили о Хуане. Один из членов жюри сказал, что готов голосовать за присуждение Хуану серебряной медали, но все заранее было расписано, и, вероятнее всего, он получит третью премию. Хуан ответил, что тот может поступать так, как ему подсказывает совесть. Однако член жюри требовал прямого ответа: примет он бронзовую медаль или нет. Если нет — ее отдадут другому.

У Хуана было сильное желание отказаться, но тогда могли подумать, что он обиделся, и награду пришлось принять.

— Сколько же тебе заплатят? — спросил его Мануэль.

— Тысячу песет.

— Правильно сделаешь, если согласишься. Газеты пишут, что твоя скульптура — лучшая на выставке. Публика в восторге. Дают деньги — надо брать.

— Все это пустяки.

— Если тебе не нужны деньги, отдай их мне: мне они придутся очень кстати.

— Тебе? Зачем же они тебе?

— Видишь ли, я давно задумал арендовать типографию.

— Разве тебе плохо живется?

— Не в этом дело.

— Очень хочется стать собственником?

— Все хотят стать собственниками.

— Я, например, не хочу.

— А я хочу. Я мечтаю о клочке земли. Даже если он не принесет мне никакого дохода. Просто я хочу любоваться им и иметь право сказать: «Это моя земля».

— Подумай, что ты говоришь, — возмутился Хуан, — мне кажется, в мире нет ничего более отвратительного, чем инстинкт собственности. Все должно быть общим.

— Вот пусть другие и отдают в общий котел все, что у них есть, — вмешалась в разговор Игнасия.

— Нам не следует кивать на других: нужно согласовать собственное поведение с велением совести.

— Разве совесть запрещает быть собственником? — спросил Мануэль.

— Конечно.

— Тебе запрещает, а мне — нет. Если встает вопрос, кем быть — эксплуатируемым или эксплуататором, я выбираю положение эксплуататора: кому же интересно гнуть спину всю жизнь, терпеть лишения, подыхать с голоду…

— Человек живет настоящим. Жизнь, какой бы ой ни была, есть жизнь, и насиловать ее законы бессмысленно.

— Ну хорошо, хорошо. Что ты хочешь этим сказать? Что не дашь мне денег?

— Почему же нет? Деньги ты получишь, если, конечно, мне присудят премию. Я только хочу сказать, что твое стремление стать собственником мне не по нутру. Сейчас ты живешь неплохо…

— А могу жить еще лучше.

— Ладно, поступай как знаешь.

Сальвадора и Игнасия, у которых инстинкт собственности был сильно развит, не разделяли, разумеется, взглядов Хуана.

Честолюбивые планы Мануэля, подогретые спором с Хуаном, пробудились с новой силой. Обе женщины твердили ему в один голос, чтобы он не упустил возможности снять в аренду типографию, и буквально через несколько дней показали ему газету с объявлением.

Мануэль отправился по объявлению, но хозяин сказал, что он уже передумал. Однако вскоре Мануэль узнал, что один иллюстрированный журнал продает новую печатную машину и новые литеры за пятнадцать тысяч песет.

Даже думать о такой покупке было безумием, но женщины настояли, чтобы Мануэль пошел и уговорил хозяина продать ему в рассрочку. Он послушался совета. Машина была в полном порядке: работала от электромотора новой конструкции и шрифты были новые. Однако хозяин не соглашался на рассрочку.

— Нет, нет, — сказал он Мануэлю. — Я согласен немного уступить, но деньги мне нужны наличными сполна.

У Сальвадоры и Игнасии было в общей сложности три тысячи песет, он мог рассчитывать еще на тысячу, которую ему обещал Хуан, но это была ничтожная сумма.

— Что ж делать, — сказал Мануэль. — Раз нельзя — придется подождать.

— Ну, а машина подходящая? — спросила Сальвадора.

— Отличная машина.

— Я бы этого так не оставила, — настаивала Садьвадора.

— Я тоже, — присоединилась к ней Игнасия.

— Что же мне прикажете делать?

— У тебя есть друг. Тот, что живет в отеле «Париж». Англичанин.

— Да, но…

— Боишься попросить? — не унималась Игнасия.

— Чего ради он даст мне пятнадцать тысяч?

— Можешь попросить у него под проценты. Попытка не пытка.

Мануэлю не нравилось такое предложение, но, чтобы успокоить их, он обещал при случае зайти к Роберту. Однако на следующий же день женщины принялись за свое. Тогда Мануэль решил прибегнуть к хитрости: он скажет им, что был в отеле, но англичанина нет в Мадриде. И этот план не удался: Игнасия его опередила — заранее навела справки и узнала, что Роберт никуда не уезжал.

Мануэль с большой неохотой отправился к своему другу, тайно надеясь, что либо ему самому под каким–нибудь благовидным предлогом удастся отложить встречу, либо тот откажется его принять. Но едва он переступил порог отеля, как столкнулся с Робертом.

Англичанин отдавал какие–то распоряжения слуге. Он выглядел сильным, возмужалым и держался весьма уверенно.

— Мое почтение, высокородный бродяга, — приветствовал он Мануэля. — Как поживаешь?

— Хорошо. А вы?

— О, я — великолепно… уже женился.

— Правда?

— Да, и скоро стану отцом.

— А как процесс?

— Закончился.

— В вашу пользу?

— Да, остается несколько заключительных формальностей.

— Сеньорита Кэт тоже здесь?..

— Нет, она в Антверпене. Ты ко мне? Какое–нибудь дело?

— Нет, ничего особенного. Просто решил навестить вас.

— И все же у тебя какое–то дело ко мне.

— Да, но, по правде говоря, лучше не заводить об этом разговор. Так… глупости.

— Нет уж, раз пришел — говори.

— Женщины подбили меня на это дело. Вы ведь знаете, я — наборщик; моя сестра и еще одна девушка, которая живет у нас, забрали себе в голову, что я должен завести свою типографию. Есть случай купить машину, совсем новую, и новый шрифт… но у меня нет таких денег… а они прогнали меня к вам, чтобы я у вас попросил.

— Сколько же на это нужно денег?

— Просят пятнадцать тысяч, но если наличными, то хозяин скинет тысчонку–другую.

— Значит, тебе требуется тысяч тринадцать — четырнадцать.

— Совершенно верно. Я знаю, что мне не получить такую сумму… Впрочем, ведь если и будут потери, то небольшие. Вы бы стали главным пайщиком, можно было бы попробовать… пройдет, скажем, два года, и, если ничего не выйдет, машину и шрифты продадим с потерей в одну–две тысячи, которые я мог бы покрыть.

— Но, кроме этого, будут расходы в связи с установкой машины, перевозкой, не правда ли?

— Это я беру на себя.

— У тебя есть какие–нибудь деньги?

— Тысчонки четыре.

— Словом, ты предлагаешь мне стать твоим компаньоном. Не так ли?

— Совершенно верно.

— На что же я могу рассчитывать? На половину прибыли?

— Да.

— Но из этой суммы нужно произвести отчисления на оплату рабочих?

— Правда. Вам мало что остается.

— Не важно. Я согласен.

— Неужели согласны? — спросил Мануэль, не веря своим ушам.

— Да, я согласен вступить в пай. Пройдет пара лет, мы заведем большое издательское дело и будем проповедовать испанцам язычество. Ну, поехали за машиной.

Они взяли извозчика и отправились к хозяину. Сделка совершилась. Переписали наборные кассы, пересчитали шрифты; Роберт расплатился, получил расписку и сказал Мануэлю:

— Сообщи мне адрес нашей типографии. Прощай, у меня масса дел.

Мануэль зашел в типографию, где он работал, взад расчет и отправился домой.

Устройство мастерской оказалось делом хлопотным. Прежний владелец машины заявил, что хотя пометшему больше не нужно, но за временное хранение оборудования Мануэль обязан ему заплатить. После бесконечных хождений он присмотрел наконец на улице Сандоваль лавчонку, которую можно было переоборудовать под типографию. Мешкать было нельзя: он нанял мастеров, которые за месяц должны были произвести все обходимые работы; те затянули сроки, и ему пришлось платить за аренду двух помещений. Хотя Мануэль сам очень внимательно следил, чтобы чего–нибудь не утащили, без потерь все же не обошлось.

Оборудование помещения стоило ему кругленькой суммы; на двери, прилавки и разные приспособления ушло три тысячи. Дешево обошлась только электропроводка, потому что делал ее Перико Ребольедо.

Потом пошли всякие формальности; по любому пустяковому поводу нужно было обращаться в муниципалитет за разрешением, и Мануэль метался взад–вперед как угорелый.

После всякого рода отсрочек и проволочек удалось наконец установить машину и наборные кассы, но тут выяснилось, что добрая половина шрифтов исчезла. Электромотор тоже нуждался в основательном ремонте. Игнасия причитала по поводу потери прежних верных заработков. И только энергичная Сальвадора не теряла надежду на будущие выгодные заказы. Мануэль, исхудавший, расстроенный и раздраженный, целыми днями не вылезал из типографии.

Он заготовил объявления, расклеил их по всему городу, но заказы не поступали.

VII

Любовь и нервы. — Перемежающаяся лихорадка. — Крещение его величества Пьяницы Первого в типографии

От забот и переутомления Мануэль расхворался, всем теле он чувствовал ломоту, стал плохо спать, его постоянно лихорадило. Однажды температура так подскочила, что пришлось лечь в постель.

Всю ночь он метался в жару и, несмотря на ужасающую сонливость, поминутно вздрагивал и просыпался в холодном поту.

Наутро он почувствовал себя лучше, хотя время от времени по всему телу пробегала дрожь.

Он совсем было собрался встать, как вдруг снова начался жестокий приступ лихорадки. Спину будто охватывало ледяным ветром.

Сальвадора была занята со своими ученицами, и Мануэль позвал Игнасию.

— Пойди к Хесусу. Если он свободен, пусть приходит в типографию. Мне очень плохо. Я сам не знаю, что со мной.

И он снова уронил тяжелую голову на подушки. В висках стучало; казалось, все тело пульсирует. Ему мерещилось, будто его поворачивают на наковальне то одним, то другим боком и сильно бьют молотом. Временами это ощущение исчезало, но в ушах возникал шум печатного станка и гул электромотора, и тогда сердце его сжималось в какой–то неизъяснимой тоске. Так продолжалось часами; затем лихорадка прошла, и он почувствовал себя лучше.

Вечером Хесус и сеньор Кануто пришли его навестить. Мануэль рассказал Хесусу о делах типографии и просил не оставлять в беде. Сеньор Кануто вышел, но скоро опять вернулся с эвкалиптовыми листьями, из которых Игнасия изготовила больному питье.

Мануэль почувствовал облегчение, но затем лихорадка возобновилась, и пришлось послать за врачом. Кроме того, крайнее возбуждение не оставляло больного ни на минуту.

— У него перемежающаяся лихорадка и сильное нервное истощение, — сказал врач. — Слишком много работает.

— Да, слишком, — подтвердила Сальвадора.

— Нельзя так.

Доктор выписал лекарство и ушел. Всю ночь Сальвадора не отходила от постели больного. Иногда Мануэль говорил ей:

— Шла бы ты спать.

Но в глубине души боялся, что она уйдет. Сальвадора ухаживала за ним с материнской нежностью и все время хлопотала около него. Себя она не щадила, но к услугам других относилась ревниво. Утопая в мягкой постели, Мануэль не сводил с нее глаз, и ему казалось, что чем больше он смотрит на нее, тем больше открывает в ней новых достоинств. «Какая она славная! — говорил он сам себе. — Я доставляю ей столько хлопот, а она меня терпит».

И сама мысль о том, что она такая милая девушка наводила его на грустные размышления. Что станет ним, если она выйдет замуж? Он понимал, что думать так — эгоистично, но никогда прежде он не испытывал такого страха перед смертью, перед одиночеством.

На третий день Игнасия предложила позвать сеньора Кануто, старуху, которая отлично могла бы ухаживать за больным, и тем самым освободить Сальвадору от дополнительных забот.

Мануэль не возражал, но про себя проклинал сестру на чем свет стоит. Сальвадора заявила, что не видит никакой необходимости приглашать чужого человека, и Мануэль растрогался до слез.

Все чувства его были обострены до предела, и любой пустяк мог вызвать в нем прилив нежности или приступ ярости. Стоило, например, войти Сальвадоре, поправить подушку и спросить, не нужно ли ему чего–нибудь, и он испытывал такую благодарность, что готов был отдать за нее жизнь. Напротив, когда входила Игнасия и говорила: «Ты выглядишь сегодня лучше», Мануэля трясло от злости. «Что это со мной? Бросаюсь на людей как собака», — думал он.

Прошла неделя, и Мануэль начал вставать. Был август, и, как всегда в эту пору, ставни балкона держали закрытыми: солнце пробивалось только через щели; в его луче плавали пылинки, да порой мухи проносились через золотой столб, словно капельки раскаленного металла. Мертвый покой царил в пустынных окрестностях; обожженная полуденным зноем земля, казалось, дышала молчанием, и природа была погружена в летаргию. Только звенели цикады, да изредка раздавался одинокий свисток паровоза.

Каждую субботу, утром, под балконом, где обычно работала Сальвадора, неизменно появлялся слепой и пел старинные песни, аккомпанируя себе на разбитой гитаре. Опрятно одетый, в плаще и широкополой шляпе, он держал на ремешке маленькую беленькую собачку, служившую ему поводырем. Голос его, небольшой, но приятный, звучал красиво, когда он пел хабанеру под названием «Старая мать», начинавшуюся словами: «Ай, мама, что за ночка была», и другие чувствительные романсы. Мануэль прозвал старика «Романтиком», и все в доме знали его под этим именем. Сальвадора всякий раз бросала ему с балкона монетку в десять сантимов.

По вечерам Мануэль слышал из своей комнаты, как приходили ученицы Сальвадоры: сначала раздавались разговоры внизу, потом скрип старых лестничных ступенек, потом поцелуи, которыми они обменивались со своей учительницей, а затем шум швейной машины, постукивание вязальных спиц, взрывы смеха, гомон голосов.

Когда девушки расходились, Мануэль шел поболтать с Сальвадорой. Они открывали балкон и часами смотрели, как быстрые ласточки весело чертят в бездонном небе замысловатые узоры; вечерний воздух постепенно приобретал опаловый оттенок, а Мануэль лениво следил, как течет время, как сгущаются сумерки в печальном оранжевом небе, как загораются фонари на пустынной улице и бредут, звеня бубенчиками, стада коз.

Однажды Мануэль увидел сон, сильно занявший его воображение. Он увидел во сне себя и рядом с собой женщину. Это была не Хуста, а совсем другая женщина: стройная, грациозная, улыбающаяся. Он ужасно мучился, стараясь понять, кто она. Стоило ему приблизиться к ней — и она убегала. Но потом он настиг ее и, дрожа от восторга, заключил в свои объятья. Тогда он принялся рассматривать ее и узнал Сальвадору. С той самой ночи он стал думать о Сальвадоре иначе, чем прежде.

В один из августовских вечеров в городе стояла невыносимая жара. Мануэль уже поправлялся, но чувствовал себя очень слабым. Белесое небо почти сплошь было затянуто тучами, с земли поднимались столбы черной пыли. Порою солнце совершенно скрывалось, и тогда жара делалась нестерпимой. В комнатах потрескивала рассыхающаяся мебель. Мануэль видел из окна, как небо постепенно становится желтовато–красным. Скоро послышались дальние раскаты грома. Потянуло запахом влажной земли. Нервы Мануэля были напряжены до предела, и неизъяснимая тоска сжимала сердце. В небе блеснула молния, полился дождь. Сальвадора затворила окно и они остались в полутьме.

— Сальвадора! — позвал Мануэль.

— Что тебе?

Мануэль ничего не ответил, только схватил ее за руку и сильно сжал.

— Позволь мне поцеловать тебя, — прошептал он.

Сальвадора подставила щеку и почувствовала жаркое прикосновение губ. Мануэль ощутил на своих губах живительную свежесть. В эту минуту вошла Игнасия.

По мере того как Мануэль выздоравливал, Сальвадора обретала обычное спокойствие и по–прежнему держалась ровно со всеми, никого не обделяя своим ласковым вниманием. Мануэлю же хотелось видеть с ее стороны некоторое предпочтение.

«Надо с ней объясниться», — не раз думал он. Однако дома это трудно было сделать: мешала Игнасия.

«Только этого не хватало! — возмущался Мануэль. — Но, — рассуждал он, — выйдет же она в конце концов из дому. Вот тогда–то я и начну разговор».

Время от времени Мануэль спрашивал Хесуса:

— Как дела в типографии?

— Все хорошо, — обычно отвечал тот.

Хесус питался вместе с ними и спал в комнатке на чердаке, где Игнасия устроила ему постель.

В тот день, когда Мануэль почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы выйти на улицу, он сразу же отправился в типографию. Но когда он вошел в помещение, там никого не оказалось. «Что за чертовщина?» — подумал он.

Из внутреннего дворика доносились чьи–то голоса. Он выглянул в окно, чтобы узнать, в чем дело. Трое наборщиков, Хесус и мальчик–подмастерье, в странных одеяниях расхаживали по двору и что–то пели. Шествие открывал мальчишка, на голову которого была напялена огромная воронка; в руках он держал сковороду и время от времени громко в нее колотил. За ним шел один я наборщиков, одетый в женскую юбку; грудь его был прикрыта какими–то лохмотьями, а на руках лежало обыкновенное полено, обернутое в белое полотно, что должно было, видимо, изображать ребенка. Далее следовал Хесус в бумажной далматике и в берете с ремешком, пропущенным под подбородком. За ним шествовал другой наборщик с метлой, которая заменяла копье, и замыкал процессию третий наборщик, опоясанный деревянным мечом.

Все окна, выходившие во двор, облепили женщины, желавшие посмотреть эту необыкновенную церемонию. После исполнения хвалебных песен Хесус взобрался на скамью, схватил мех с вином и стал поливать завернутое в полотно дитя, сопровождая свои действия следующими словами.

— Во имя отца и сына и святого духа, — выкрикивал он, — крещу тебя и нарекаю тебя именем Пьяницы Первого, объявляю тебя королем всех Забулдыг, князем Выпивох, графом Зашибал и повелителем земель Выпивонских.

После этих слов мальчишка начал яростно колотить в сковороду.

— Внимание! — воскликнул Хесус срывающимся голосом.

— Народ Мадрида! Клянешься ли ты защищать в трудный день и час его величество Пьяницу Первого?

— Клянемся, — заорали в ответ все четверо, потрясая в воздухе метлой, мечом и сковородой.

— Признаете ли вы вашим законным королем и повелителем его величество Пьяницу Первого?

— Признаем!

— Клянетесь ли вы пожертвовать имуществом своим и животом своим во славу его величества Пьяницы Первого?

— Клянемся!

— Клянетесь ли вы не пожалеть крови своей в сражениях за его величество Пьяницу Первого?

— Клянемся!

— Клянетесь ли вы не признавать, даже под пытками, никакого другого короля, кроме его величества Пьяницы Первого?

— Клянемся!

— Итак, народ безмозглый, народ паршивый, если вы исполните то, в чем клянетесь, бог вознаградит вас, а если отступите — он с вас взыщет. Аминь! С нами покровитель Выпивонии — вперед, Испания! Смерть неверным маврам! Помните о ваших предках, которые считали за честь умереть и даже подвергнуться поруганию во славу выпивонцев.

— Да здравствуют выпивонцы!

— А теперь приступим к возлиянию! Пусть гремит музыка! Пусть город горит праздничными огнями.

И он своим обычным голосом обратился к мальчишке:

— Валяй за стаканами!

Подмастерье скрылся в типографии; там его перехватил Мануэль и приказал:

— Пойди к этому типу и скажи ему, что я здесь.

Церемония тотчас же прервалась, а рабочие вернулись к работе.

— Красиво, — выговаривал им Мануэль, — нечего сказать — очень красиво! — и разразился проклятиями. — Вам, видите ли, на улицу захотелось. Работа пусть стоит, а вам бы только безобразничать. За это можно и расчет кое–кому дать…

— Дело все в том, что мальчишка вчера сподобился и в первый раз в жизни выпил, — объяснял Хесус. — Вот мы и решили отпраздновать.

— Нашли место, где праздновать. Ну, а теперь — всё. За работу! В следующий раз катитесь куда–нибудь подальше.

Хесус направился к наборным кассам, но, не дойдя, вернулся.

— Давай расчет, — угрюмо сказал он Мануэлю.

— Это почему?

— Я ухожу. Не хочу здесь работать.

— Что за блажь?

— Ты, буржуйская свинья, думаешь только о своих деньгах. Шуток не понимаешь.

— Поосторожней. Никуда ты не уйдешь. А то смотри, залеплю тебе верстаткой по губам. Лентяй!

— Ты плохой товарищ… только и умеешь ругаться.

— Ты тоже хорош, бросаешь меня, когда я болен.

— Ну что ж, подождем, пока выздоровеешь

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Игра в кегли, игра в идеи, игра в личности

Между Вальеэрмосо и проспектом Аренерос тянется широкий длинный овраг, который постепенно засыпают строительным мусором.

Обычно эти новые почвы, созданные из отходов, которые ежедневно выбрасывает город, остаются бесплодными. Только там, где верхний слой подвергался длительному воздействию воздуха, пробивается иногда кое–какая растительность, но на участках, недавно засыпанных, где земля покрыта известью и мусором, не рискует появляться даже неприхотливый репейник. Сюда постоянно подъезжают запряженные волами повозки, заходят стада тощих коз, пегие ослики и бродячие собаки. Здесь затевают свои игры чумазые ребятишки, сюда спешат укрыться от городской суеты подозрительные парочки и приходят погреться на солнце нищие. Кое–где можно увидеть обнесенные каменной оградой дворы для обтесывания камня с белыми навесами посредине, под которыми рабочие–каменотесы и в дождь и в солнце высекают и полируют огромные капители и карнизы, помечая их специальными литерами и цифрами.

В период зимних дождей на дне оврага образуется настоящее озеро, по которому с утра до вечера носятся ватаги голых ребятишек, шлепая по воде босыми ногами.

В этом самом овраге, неподалеку от проспекта Аренерос, рядом со складом, где штабелями лежат почерневшие от времени деревянные балки, находился двор, а в нем — таверна с помещением для игры в кегли и просторный сарай, куда загоняли овец во время промывки шерсти. Кегельбан был в центре, справа от него располагалась сама таверна, а слева — сарай. Официально заведение это называлось «Заря», но большинству посетителей оно было известно под именем таверны Чапарро. Фасадом своим таверна была обращена к проспекту Аренерос, куда вел узкий проход, обнесенный заборами. Перед входом была лестница в несколько ступенек, а над дверью — сильно попорченная временем и облупившаяся вывеска. Прихожей служило тесное помещение с маленьким оконцем во двор. Каждое утро на середину зала выставлялись жаровни, где в специальных чугунках готовилась еда для грузчиков — постоянных клиентов этого заведения.

Внутреннее оборудование таверны обнаруживало некоторую претензию на роскошь и комфорт: нижняя часть стены была выложена изразцовыми плитками; зимой сюда выносили небольшую печурку; подле окна с незапамятных времен стояли неисправные часы в огромном, ярко размалеванном футляре.

Сарай находился в противоположном конце двора. Его дощатые стены были выкрашены в красный цвет. Посреди крытой оцинкованным железом крыши торчала толстая труба с колпаком и четырьмя проволочными креплениями.

Кегельбан служил своеобразным коридором между сараем и таверной. Чтобы попасть в него, нужно было миновать проделанные в красном крашеном заборе ворота с аркой. Внутри кегельбан разделяла высокая перегородка из полотнищ, натянутых на огромную раму. В самом конце, на возвышении со ступеньками, располагались зрители. Позади кегельбана стоял небольшой белый домик, утопавший в зелени, за ним — старая полуразрушенная теплица, а рядом с нею — колодец с колесом, подававшим воду на несколько огородных участков. Тут же, наполовину скрытая высокими подсолнечниками, виднелась поломанная двухместная карета, заляпанная грязью, с открытыми настежь дверцами без стекол, служившая убежищем для кур. Сарай, таверна и кегельбан принадлежали одним и тем же хозяевам, двум компаньонам, которые жили в домике, увитом зеленью.

Компаньоны были людьми, можно сказать, диаметрально противоположными. Одного из них, белокурого, довольно плотного мужчину с бакенбардами, звали Англичанином; другого, худощавого, с маленькими красными глазками на рябом лице — Чапарро. Оба когда–то служили официантами в кафе. При всем различии ума и характера они прекрасно понимали друг друга.

Чапарро постоянно находился в таверне; Англичанин — на кегельной площадке; Чапарро носил фуражку, Англичанин — соломенную шляпу; Чапарро не курил, Англичанин не выпускал изо рта длинной трубки; Чапарро предпочитал одеваться во все темное, Англичанин любил светлую просторную одежду; Чапарро всегда был в дурном настроении, Англичанин — неизменно весел; Чапарро считал, что в мире все плохо, Англичанин верил, что все в мире устроено хорошо. И вот, несмотря на столь разительные противоречия, эти люди великолепно уживались.

Чапарро беспрестанно трудился и всегда был в движении, Англичанин же, обладавший более спокойным темпераментом, наблюдал за игрой в кегли, почитывал газету, нацепив на нос очки в темной оправе, или поливал цветы, которые росли у него в ящиках и в огромных каменных вазонах, оставшихся, вероятно, от прежнего владельца, и, кроме того, он размышлял. Но чаще всего он даже этого не делал, а шел себе в овраг, растягивался где–нибудь на припеке и лениво созерцал дальние цепи гор и волнистую линию мадридских полей под сверкающим куполом лазурного неба.

Однажды Хуан прогуливался по проспекту Аренерос с одним художником–декоратором, с которым он познакомился на выставке. Они увидели игорное заведение Англичанина и решили туда зайти.

— Может быть, нам удастся что–нибудь перехватить, — сказал Хуан.

— Кажется, тут никто не обслуживает, — отвечал товарищ.

Они подозвали мальчика, собиравшего шары.

— Вот таверна, вы можете подождать на воздухе

Друзья устроились под зеленым виноградным навесом и продолжали разговор. Собеседник Хуана был человек с большим жизненным опытом: он жил во Франции, в Бельгии, исколесил всю Америку; сотрудничал в анархистской газете, подписывая свои статьи псевдонимом «Либертарий». Он написал хвалебную рецензию на скульптурную группу «Бунтари», а потом разыскал Хуана, чтобы познакомиться с ним.

Усевшись под навесом, Хуан внимательно слушал Либертария. Это был высокий худой мужчина, с кривым носом и длинной бородой. Обычно он говорил шутливо–ироническим тоном. Поначалу могло показаться, что за шутливостью скрывается равнодушие, на самом же деле это был настоящий фанатик. Желание убедить собеседника заставляло его переходить от иронии к сарказму. Во время разговора он непрестанно теребил тонкими длинными пальцами свою мягкую, вьющуюся бороду, делавшую его похожим на пророка.

Главное в анархизме — это бунт индивида против государства. Все остальное, всякие там экономические проблемы мало его трогают. Главное — решить вопрос, как избавиться от ига государственной власти. Он не желает никому подчиняться. Если он захочет с кем–то объединиться, то сделает это только по собственной воле, а не по чьему–то велению. Он считает также, что понятия добра и зла следует в корне пересмотреть, а вместе с ними — понятия долга и добродетели.

Он излагал эти идеи очень сдержанно, бросая время от времени на Хуана испытующие взгляды.

Ясно, что Либертарий хотел произвести на своего собеседника хорошее впечатление, но делал это без всяк рисовки.

Хуан слушал и молчал; иногда соглашался, иногда выражал свои сомнения. В свое время он испытал большое разочарование, близко познакомившись с художниками. В Париже и в Брюсселе он жил уединенно, замкнувшись в мире своих мечтаний. В Мадриде же ему довелось коротко сойтись с художниками и скульпторами, и он был изумлен, узнав ближе эту публику: они предстали перед ним людьми мелочными и грубыми, сборищем интриганов, снедаемых жаждой почестей и наград, людьми, лишенными даже намека на благородство, одержимыми теми же дурными страстями, что и самые заурядные буржуа.

И так как Хуан был человеком темпераментным и скорым на решения, то, разуверившись в художниках, он отдал все свои симпатии рабочим. Рабочий был для него тоже своего рода художником, но обладавшим чувством собственного достоинства, лишенным честолюбия и зависти.

— А здесь совсем недурно, — сказал Либертарий. — Не правда ли?

— Да.

— Мы могли бы встречаться здесь по воскресеньям. Я живу совсем близко.

— Разумеется.

— Я приведу сюда своих друзей. Они хотят познакомиться с вами. Они видели ваших «Бунтарей» и теперь стали вашими поклонниками.

— Тоже анархисты?

— Да.

— Надо взглянуть на номер дома, чтобы сообщить им адрес, — сказал Либертарий.

— У этого заведения нет номера, — заметил Хуан, — но есть название — «Заря».

— Подходящее название для наших собраний.

Они простились. Хуан направился к Мануэлю. В голове скульптора зрела мысль, что, поскольку общество выдвигает определенные задачи, нужно их разрешать и что разрешением их обязан заняться он сам.

Пока Хуан заводил новые знакомства, Мануэль трудился в типографии. Заказы мало–помалу увеличивались.

Однажды Мануэль сказал Сальвадоре:

— Я хотел бы с тобой спокойно поговорить.

— Почему не подождать, пока не наладятся дела в типографии? — отвечала она.

Они поняли друг друга и, не пускаясь в дальнешие объяснения, занялись каждый своим. По вечерам, заперев типографию, Мануэль брал ручную тележку и сам развозил готовые заказы. Он надевал белую рубаху и пускался в путь. Есть такие виды работы, которые, кажется, сами по себе наталкивают на определенные мыли, и к таким видам деятельности принадлежит, несомненно, толкание впереди себя ручной тележки. Проходит какое–то время, и человек уже не знает, то ли он катит тележку, то ли тележка влечет его за собой. Так и в жизни: настает момент, когда ты не знаешь, то ли ты сам подталкиваешь события, то ли они тащат тебя. Мануэлю его прошлое казалось сложным лабиринтом улочек и переулков, которые перекрещивались, расходились, снова сливались и никуда не выводили. Напротив, нынешняя его жизнь с неотступным стремлением найти тихую пристань, добиться благополучия была именно той прямой дорогой, той широкой улицей, по которой он мог спокойно катить свою маленькую тележку.

Воспоминание о Хусте навсегда ушло из его памяти, и только иногда он вдруг спрашивал себя: «Что сталось теперь с этой несчастной?»

Хесус все еще жил на чердаке и работал — правда, с перерывами — в типографии.

Как–то в воскресенье — это было в ноябре — вставая после обеда из–за стола, Хесус спросил Мануэля:

— Не хочешь ли пойти в «Зарю»? Мы там собираемся.

— Это где? В таверне Чапарро?

— Да.

— Нет, не пойду. Чего я там не видел?

— Совсем буржуем заделался. Твой брат придет. Он каждый вечер там.

— Втравят его эти люди в свои глупые анархистские дела и подведут под тюрьму.

— А ты уж от всего отрекся?

— Парень, я не против анархизма, пусть побыстрее наступает, царство анархии: у каждого свой домик, огородик, к тому же четырехчасовой рабочий день… но я против пустой болтовни, которой вы занимаетесь. У вас все сводится к тому, чтобы величать друг друга товарищами и вместо «здравствуйте» говорить «привет». Нет уж, увольте, я предпочитаю остаться самым обыкновенным печатником.

— Ты и при анархии и без анархии останешься самым что ни на есть зловредным буржуем.

— Выходит, я обязательно должен заделаться анархистом и утопить жизнь в вине?

— Но, во всяком случае, жить не так, как ты сейчас живешь. Ну, так мы идем в «Зарю» или нет?

— Ладно, будь по–твоему. Посмотрю, что там у вас делается. В один прекрасный день всех вас сцапают и упрячут в тюрьму.

— Как бы не так! Там много ходов и выходов.

Хесус рассказал, что несколько дней назад по чьему–то доносу в таверну заявились полицейские ищейки, но ушли не солоно хлебавши.

Хесус и Мануэль вошли в таверну через дверь, находившуюся рядом с прилавком, и очутились в комнате с деревянными панелями, посреди которой стоял круглый стол. За столом сидело человек десять — двенадцать, среди них — сеньор Кануто и Ребольедо. Комната была так мала, что едва вмещала всех, а между тем прибывали все новые и новые посетители.

Либертарий подозвал Чапарро.

— Не найдется ли у вас помещения попросторней? — спросил он.

— Нету.

— А в этой вашей застекленной штуке?

— В теплице? Но там ни столов, ни стульев — ничего.

— Понимаю, но здесь, как вы видите, мы не помещаемся. А свет там есть?

— Нету.

Тогда принесите нам свечей.

Они вышли во двор. Дождь лил как из ведра. Гости бегом направились к теплице. Англичанин и Либертарий вдвоем притащили стол, установили его посредине, а на него поставили две свечи, сунув их в пустые бутылки. Стульев не было, и часть посетителей разместилась на скамейке, некоторые использовали цветочные горшки, повернув их днищами вверх, остальные уселись прямо на полу. Все это имело довольно жалкий вид; пламя свечей дрожало от порывов ветра, частый дождь громко барабанил в стекла, а когда переставал, то слышно было, как шумит вода по желобам и водосточным трубам. Разговаривали тихо, вполголоса, сами не зная почему.

— Я думаю, друзья, — начал Хуан, поднявшись с места и подходя к столу, — мы сделаем так: если у кого есть что–то дельное, пусть встает и говорит. Мы объединились в группу единомышленников, борцов за идею. Вероятно, многие из вас знают, что место, где мы собираемся, называется «Заря», и, поскольку наша группа должна иметь свое название, — ведь нам придется сноситься с другими организациями, — я предлагаю чтобы отныне наше сообщество именовалось «Алая заря».

— Принимаем! Принимаем! — зашумели собравшиеся.

Большинство согласилось с предложением. Некоторые предлагали другие названия, например, «Равашоль», «Анджолилло», «Ни бог, ни царь…», но в конце концов пришли к заключению, что вопрос с названием решен и можно переходить к другому пункту повестки. Название «Алая заря», таким образом, было принято.

Сразу же вслед за этим с места поднялся худой юноша в черном костюме и произнес целую речь. Как нужно теперь действовать? Какую цель должна преследовать группа, получившая имя «Алая заря»? Некоторые объявляют себя сторонниками индивидуальной борьбы, однако он считает, что такой метод не имеет ничего общего с настоящей революционной борьбой. Не слишком ли это удобно? Представьте себе человека, который ничего не делает для общества ни как писатель, ни как оратор, ни как анархист–практик, который не вступает ни в какие объединения и союзы и при этом пользуется славой преопасного анархиста, хотя у него на это не больше прав, чем у собирателя почтовых марок. И все это — без малейшего риска.

— Ну и что из этого? — сказал Хуан. — Нельзя же от каждого требовать беззаветной смелости. Всякий индивидуальный акт есть уже проявление личной смелости хотя бы потому, что индивидуум исполняет его по собственному почину, сознательно, а не по чьей–то указке.

— Верно, — поддержали его присутствующие.

— А я и не отрицаю этого. Я только хочу сказать, что нам не нужны заячьи души в шкуре львов и что все мы должны объединиться.

Пока юноша развивал свои идеи в защиту организации, Хесус рассказал Мануэлю об ораторе. Звали его Сесар Мальдонадо. Этот студент играл заметную роль в движении республиканской молодежи. Он был сыном лакея, что многим давало повод считать, будто анархизм его есть не что иное как желание отомстить за унижения, которые доводилось терпеть его отцу. Юношу отличало большое самомнение и снедала этакая якобинская гордыня, которая умеет скрывать за громкой фразой самые низменные помыслы. Рядом с ним сидел баск по имени Субименди, высокий, широкоплечий, мрачного вида мужчина с огромными кулачищами. Сам он не проронил ни слова, но явно сочувствовал идеям оратора. Когда–то он был игроком в мяч, а теперь подвизался в качестве натурщика.

— Значит, чтобы оформить нашу группу, необходимо разработать устав. Так я понял? — спросил Либертарий, поднимаясь с места.

— Не обязательно, — возразил Мальдонадо. — Я не думаю, что нам нужен какой–то устав; достаточно, чтобы каждый считал себя связанным узами нашего сообщества. Но что я считаю действительно важным — это ввести ограничения по приему в группу и наделить руководителей некоторыми прерогативами. В противном случае чужеродные элементы, проникнув к нам, могут извратить ту цель, которую мы преследуем.

— Что касается меня, — прервал его Либертарий, — то я против каких бы то, ни было обязательств и союзов, если они не опираются на свободное волеизъявление. Неужели мы должны связывать себя обязательствами и разрешать наши сомнения голосованием по закону так называемого большинства? Я не согласен с этим. Если нельзя обойтись без обязательств и голосований, то я не буду вступать в группу.

— Но ведь нужно исходить из практических соображений, — возразил Мальдонадо.

— Если бы я руководствовался практическими соображениями, я давно бы завел закладную лавку.

С места поднялся и подошел к столу высокий светловолосый мужчина со следами оспы на худом, болезнен ном лице и тонкими, тщательно подстриженными усиками.

— Товарищи, — начал он, улыбаясь.

— Кто это? — спросил Мануэль, наклоняясь к Хесусу.

— Это Мадридец, толковый парень, работает на Третьем складе.

— Товарищи, мне кажется, что ваш спор можно очень легко разрешить. Тот, кто хочет вступить в союз и связать себя обязательствами, пусть так и делает, а кто не хочет, пусть остается сам по себе.

За исключением трех–четырех сторонников Мальдонадо, ратовавших в пользу союза, никто не хотел связывать себя обязательствами.

— Тогда для чего же мы здесь собираемся? — спросил один из единомышленников студента.

— Как для чего? — отвечал Хуан. — Чтобы спорить, обсуждать, обмениваться литературой, заниматься пропагандой, а когда настанет момент действовать, индивидуально или сообща, пусть каждый поступает так, как ему велит совесть.

— Что касается меня, то я согласен, — сказал Либертарий. — Каждый должен действовать самостоятельно. Разве можно рассчитывать на единство, если мы толком еще не знаем друг друга? Кто согласен на свободное объединение, пусть приходит сюда в следующее воскресенье.

Все поднялись.

— Ну что же, пошли, — сказал кто–то. — Дождь уже кончился.

Участники собрания вышли во двор, залитый водой. Стали прощаться, обмениваясь крепкими рукопожатиями.

— Привет, товарищ!

— Привет!

Видимо, игра в революционеров всем им очень нравилась.

Даже обуржуазившийся Мануэль увидел в собрании нечто привлекательное и в следующее воскресенье снова отправился в «Зарю», где охотно братался с новыми товарищами.

На этот раз компания устроилась под одним из навесов кегельбана, стоявшим без употребления, и отныне каждое воскресенье здесь можно было вдоволь поговорить. Между тем кружок разрастался от воскресенья к воскресенью: были закуплены анархистские брошюры Кропоткина, Реклю, Жана Грава, их передавали из рук в руки.

Скоро все заговорили педантичным тоном, пуская в оборот словечки, почерпнутые из переводной французской литературы общесоциологического и революционного характера.

В кружке ясно обнаружились три течения: одно представлял Хуан, другое — Либертарий и третье — студент Сесар Мальдонадо. Анархизм, который исповедовал Хуан, имел человеколюбивый характер, свойственный Хуану как художнику. Он почти ничего не читал из анархистских книг; любимыми его писателями были Толстой и Ибсен.

Анархизм Либертария был выражением воинствующего индивидуализма, мрачного и сурового, и отличался скорее спекулятивностью, чем действенностью; концепция, которую защищал Мальдонадо, являла собой нечто среднее между анархизмом и буржуазным радикализмом республиканского толка с тягой к парламентарным формам деятельности. Он хотел придать кружку характер клуба, с чем никак не соглашались ни Хуан, ни Либертарий: Хуан — потому что видел в этом насилие над волей индивида, Либертарий же — еще и из–за страха перед полицией.

Была еще одна форма анархизма, анархизма беспринципного, который представляли сеньор Кануто, Мадридец и Хесус. Они проповедовали идею разрушения без всяких теоретических выкладок, легко и часто переходя с крайне левых позиций на самые реакционные.

В то самое воскресенье, когда собрания были перенесены в кегельбан, всему задавал тон сеньор Кануто. Он был одним из горячих приверженцев Интернационала, и, когда произошел раскол на сторонников Маркса и Бакунина, сеньор Кануто предпочел последних. Он горячо приветствовал создание коммуны, считая, что она будет началом социальной революции; потом связал свои надежды с картахенским восстанием и в дальнейшем продолжал делать ставку на все мятежи и волнения, каждый день ожидая крупных перемен. В конце концов он совершенно отчаялся и больше не хотел ни о чем слышать. Он был поклонником Пи–и–Маргаля, знал лично господи, на Фанелли, Сальвочеа, Серрано, Мору, держал в памяти некоторые афоризмы Теобальдо Ньевы, автора «Социальной химии».

Истории, которые рассказывал сеньор Кануто, всем казались старомодными и никого не интересовали. Он любил поговорить о прошлом: о статьях в «Осужденном» и в «Солидарности», о том далеком времени, когда он играл видную роль в анархистских делах.

О новых веяниях он мало что знал, а громкая слава Кропоткина и Жана Грава, чьих книг он никогда не читал, казалась ему величайшей несправедливостью по отношению к Фурье, Прудону и другим. Правда, произведения этих последних он тоже не читал, но имена их помнил крепко.

Он был влюблен в анархизм времен своей юности, особенно в анархистские идеи Эрнесто Альвареса. Поэтому все эти модные каталонские выдумки, как он презрительно величал новые теории, только раздражали его.

Второе собрание прошло менее удачно, чем первое, и порядком всех разочаровало. Чтобы как–то подогреть интерес к сборищам, было объявлено, что в следующее воскресенье состоится подробное обсуждение анархистской доктрины и что диспут будут вести Мальдонадо и Пратс.

— Кто это Пратс? — спросил Мануэль у Мадридца. И тот представил его Мануэлю.

Это был человек невысокого роста, бородатый, с бронзовым лицом, изрезанным глубокими морщинами и испещренным темными прожилками, что придавало ему сходство с берберийским пиратом. Лицо его сплошь заросло волосами: волосы были вокруг глаз, лезли из ушей, орлиный нос его тоже был весь покрыт волосами. Устрашающее выражение лица, хриплый голос, узловатые, покрытые шерстью руки, похожие на медвежьи лапы — все это производило сильное впечатление.

— Надеюсь, ты придешь в следующий раз? — поздоровавшись, спросил он Мануэля.

— Да.

— Тогда до воскресенья, товарищ.

И они обменялись крепким рукопожатием.

— Вот так тип!

— Он не так страшен, как кажется — этот Рама Сама — заметил Мадридец. — Ну, будем надеяться, что дальше дело пойдет лучше.

Мануэль и Мадридец вышли. Мадридец, как рассказывали Мануэлю, был большой шутник, любитель парадоксов, обладавший неистощимой энергией на всякого рода хитрые выдумки. Образцом анархиста, как он сам уверял, был для него Пини — мошенник, и его восхищала история о том, как жулики дали однажды деньги Жану Граву. Мануэлю казалось, что он способен пожертвовать собой просто из бахвальства или ради шутки. Он был другом Ольвеса и Руиса–и–Суареса, устроивших взрыв в Уэрта–отеле, в том самом отеле, где жил Кановас.

— Пако Руис — человек доброго сердца, — сказал он Мануэлю. — Будь я тогда в Мадриде, не случилось бы этой идиотской истории с бомбой.

— Бомба никому не причинила вреда? — спросил Мануэль.

— Никому, кроме него самого: он погиб.

— Почему же ему не удалось спастись?

— Он мог спастись, но произошло вот что: он принес бутылку со взрывчаткой, положил ее возле входа, запалил шнур, и когда отбегал, то увидел, что к этому самому месту идет няня с ребятишками. Он бросился назад, схватил бутылку; она взорвалась у него в руках, а его убило на месте.

Мадридец, известный полиции как человек, близкий к анархистам, в свое время был привлечен по делу о покушении на улице Кабеса и отсидел несколько месяцев в тюрьме.

II

Право. — Закон. — Рабство. — Коровы. — Негры. — Белые. — Прочие мелочи

В следующее воскресенье был великолепный день, Мануэль с Сальвадорой решили прогуляться, поэтому на собрание он попал поздно.

Когда Мануэль вошел в помещение кегельбана, споры достигли крайнего напряжения.

— Как ты поздно, — заметил ему Мадридец. — Жаль. Ты много потерял. Тут целая катавасия. Впрочем, все еще впереди.

Лица у всех были возбуждены.

— Кто же главные спорщики?

— Студент, Пратс и этот, твой друг, горбатый.

«Горбатый — значит Ребольедо», — сообразил Мануэль.

— Главное, что мы провозглашаем, — запальчиво говорил студент Мальдонадо, — это право всех на благосостояние.

— Не вижу, чтобы это право где–нибудь осуществлялось, — возражал Ребольедо–старший.

— А я вижу.

— А я нет. На мой взгляд, иметь право без возможности пользоваться им — все равно что не иметь его вовсе. Мы все имеем право на благосостояние. Точно так же, как все мы имеем право, скажем, на застройку Луны. Но разве его можно осуществить? Конечно нет. А раз нет, то это все равно как если бы у нас его не было.

— Вопрос не в том, можно или нельзя: право всегда остается правом, — возразил Мануэль.

— Верно! — поддержал его Пратс.

— Нет, не верно! — запротестовал горбун, энергично мотая головой. — Потому что право личности меняется от эпохи к эпохе и даже от страны к стране.

— Право никогда не должно меняться! — раздались голоса из группы якобинцев.

— Как же в этом случае объяснить, ну, к примеру, историю с рабами? Раньше можно было иметь рабов, а теперь — нельзя, — спросил горбун.

— Можно было, потому что были дурные законы.

— Все законы дурны, — отрезал Либертарий.

— Законы все равно что сторожевые псы на нашем Третьем складе: они лают на тех, кто носит рабочую блузу и бедно одет, — ядовито заметил Мадридец.

— Если бы исчезло государство и законы, — вмешался один из присутствующих, — люди сразу стали бы лучше.

— Это совсем другой вопрос, — отмахнулся Мальдонадо. — Я хотел сказать этому сеньору, — и он указал на Ребольедо. — Я… не помню, о чем я говорил.

— Вы говорили, — подхватил горбун, — что древние законы, которые разрешали иметь рабов, были дурны, и я не возражаю против этого; я только хочу сказать, что, если бы вернулись прежние законы, вернулось бы и право иметь рабов.

— Это неверно. Законы и право — разные вещи.

— Что же в таком случае есть право?

— Право есть то, что принадлежит каждому человеку от природы. Все мы имеем право на жизнь. Надеюсь, вы этого не будете отрицать?

— Дело не в том, отрицаю я это или утверждаю. Но представьте себе, что завтра, в Мадриде, например, объявятся эфиопы и начнут направо и налево рубить головы. Что вы будете делать с вашим правом на жизнь.

— Они могут лишить нас жизни, но не права на жизнь, — возразил Пратс.

— По–вашему получается, что тот, кто будет убит, будет иметь тем не менее право на жизнь?

— У вас в Мадриде всё стараются превратить фарс, — вспылил каталонец.

— Это никакой не фарс, а вывод из того, что вы говорите.

— Вы рутинер.

— Я спорю как умею. Я высказываю свои доводы, а ваши пока еще меня не убедили.

— Но разве вы не согласны, — воскликнул Мальдонадо, — что всякий, кто рождается, обретает право жить?

— Не знаю, — отвечал горбун, — но мне надоели все эти благоглупости, здесь много болтают, а о деле — ни гугу. Я что–то не видел тех прав, о которых вы толкуете. Вот и выходит, что все ваши рассуждения о правах — пустая болтовня. Вроде того как если бы мне хотели доказать, что я имею право избавиться от своего горба. Я полагаю, что все определяется обстоятельствами, и позволю себе привести такой пример. Предположим, я хочу пронести бутылку вина через таможню. Если даже я хорошо ее спрячу, но ее заметят, с меня берут пошлину. И что же я делаю? Я плачу. А почему? Потому что у них есть право требовать эту пошлину. Но если завтра пошлины отменят, они не посмеют взять с меня и десяти сантимов, хотя бы я нес с собой целый бочонок, и это потому, что у них не будет такого права. Это же проще простого. Человек живет, если ему живется, а нет — так умирает, а когда умрет, его похоронят — вот вам все право и вся философия.

— Если все валить в одну кучу, то и спорить не о чем, — сказал Мальдонадо.

— А по–моему, это верно! — воскликнул Либертарий.

— Да, со своей точки зрения он прав, — прибавил Хуан.

— Так рассуждает большинство испанцев, — возразил Либертарий. — В деревне, где есть свой касик, даже не спрашивают, есть ли у него право, а думают только о том, имеет ли он силу. Раз он самый сильный — значит, и самый правый. Это закон природы… борьба за существование.

Успех несколько вскружил голову горбуну, и он, не желая прослыть упрямцем, добавил с напускной скромностью:

— Я не очень–то разбираюсь в этих вопросах, а говорю так, по своему разумению… мне кажется, здесь было неплохо сказано о разных вещах, например, о распределении труда между всеми членами общества или об отмене права наследования.

— Но если вы отрицаете сами правовые принципы, на каком же основании вы отрицаете за сыном право наследовать отцу? — спросил Мальдонадо.

— Я бы издал закон, отменяющий это право. Мне кажется естественным, если все люди в начале самостоятельной жизни будут располагать равными орудиями труда. В дальнейшем умелец и работяга, разумеется, преуспеют, а лентяй пусть пеняет на себя.

— С победой анархии лентяи исчезнут.

— Это почему же?

— Потому что никому не будет интересно увиливать от работы. Стяжатели тоже сгинут.

Между Пратсом и Ребольедо завязался оживленный разговор.

— Ну, а те, кто умеют быть бережливыми? — спросил горбун.

— Денег не будет, как не будет ни собственности, ни тех, кто ее охраняет.

— А если воры?

— Воров не будет.

— А преступники… убийцы?

— Не будет и преступников. Раз исчезнет собственность, не будет ни воров, ни людей, убивающих ради наживы.

— Но есть люди, которые убивают потому, что у них это в крови.

— Значит, они больны и их нужно лечить.

— Следовательно, тюрьмы превратятся в больницы.

— Да.

— И там их будут поить–кормить, а они себе 6v прохлаждаться?

— Да.

— Значит, в скором времени профессия преступника станет выгодным делом?

— Вы всё понимаете слишком примитивно, — сказ Пратс. — Надо все изучить самым тщательным образом

— Хорошо, теперь о другом. Что мы, рабочие, получим от анархии?

— Как что? Жить будете лучше.

— Будем больше зарабатывать?

— Конечно! Каждый получит полный продукт своего труда.

— Вы хотите сказать, что всякий получит столько, сколько он заработал?

— Именно?

— Кто же это определит и каким образом?

— Разве трудно увидеть, кто сколько наработал? — спросил Пратс с раздражением.

— В вашей профессии и в моей это не трудно, но кто же определит меру труда инженеров, изобретателей, художников и вообще людей, наделенных талантами?

Каталонца задело, что он не попал в число людей, наделенных талантами, и он воскликнул с раздражением:

— Ну, все эти самые таланты пусть отправляются дробить камни на дорогах.

— Нет, это не верно, — возразил Мальдонадо. — Каждый должен заниматься своим делом. И тогда один сможет сказать: «Я написал эту книгу», другой — Я возделал это поле», третий — «Я сшил эту пару сапог», и все будут равны.

— Допустим, — подхватил Ребольедо, — но даже если предположить, что изобретатель ничем не превосходит сапожника, то среди самих изобретателей найдется такой, который создаст нужную машину, а другой сделает пустяковую, и тогда первый явно превзойдет второго, точно так же как среди сапожников всегда останутся хорошие и плохие, — одни будут превосходить других.

— Этого не будет, ибо исчезнет само понятие превосходства одних людей над другими.

— Но это просто невозможно.

— Почему же?

— Потому что все равно как если бы на мои слове: «Эта скамейка длиннее той кисточки», вы бы ответили: «Завтра она не будет длиннее, ибо мы упраздняем метры, пяди и локти, то есть все меры длины, и поэтому нельзя установить, что длиннее, а что короче».

— Вы так рассуждаете потому, что на все смотрите с сегодняшней точки зрения и не понимаете, что завтра мир может совершенно измениться.

— Неужто я такой глупец! Понимаю не хуже вас. Я сомневаюсь только, можете ли вы знать, что будет завтра. Поэтому когда вы говорите, что исчезнут воры, преступники, что все будут равны… я не верю этому,

— Ну и ладно.

— И не могу верить. Скорее я поверил бы в папу римского, чем во все чудеса, о которых вы рассказываете.

Мальдонадо пожал плечами и сказал несколько нелестных слов в адрес цирюльника.

— Вы меня не убедили, — сказал Мануэль, обращаясь к горбуну.

— И ясно почему, — запальчиво воскликнул Мадридец. — Потому что все эти формулы — чистая глупость. Есть только одна стоящая штука — революция ради революции: чтобы разгуляться можно было.

— Вот именно, — подхватил сеньор Кануто, — и никаких теорий, аллегорий, фантасмагорий. Что же нужно делать? Истребить все к чертям? Давайте все спалим, выпустим кишки буржакам, снесем до основания все церкви, казармы, дворцы, все монастыри и тюрьмы. Встретится тебе, к примеру, поп, генерал или судья, подойди к нему, будто ненароком, влепи ему затрещину или всади нож между лопаток и поминай как звали… Так–то.

Пратс запротестовал, говоря, что анархисты — люди достойные и гуманные, а не банда убийц.

— До чего же глуп человек! — воскликнул сеньор Кануто с выражением крайнего презрения, но тут же, как бы проявляя снисходительность к неразумию своего собеседника, сказал ему:

— Послушайте, цыпленок! Раньше чем вы на свет вылупились, эта самая анархия у меня уже успела в зубах навязнуть, и я кое–что повидал в жизни, — при этом он поднес указательный палец к нижнему веку правой глаза, — побольше других повидал и переменил тактику. Понятно? И я убедился, что главное не в том, чтобы все разворошить, а в том, чтобы все завершить. Вы поняли меня? Так вот, нынешняя моя система так же научна и безотказна, как система Маузера. Хватай пистолет и стреляй… когда вздумается, но нужно быть поосмотрительнее — не то можно и в собственное сердце угодить

— Я вас не понимаю, — сказал каталонец.

— Неужели? — И сеньор Кануто улыбнулся, глядя на своего собеседника с явным сожалением. — Что ж поделаешь? Видимо, так бестолково объяснял, — и, напустив на себя вид этакого скромника, продолжал: — А мне казалось, я кое–что смыслю в жизни. Но вернемся к тому, с чего начали. Предположим, что у вас есть лошадь или ребенок, — в данном случае это не имеет значения, — и у них открылись язвы. Что вы станете делать?

— Откуда мне знать? Я не ветеринар и не доктор.

— Но вы постараетесь, чтобы язвы прошли, не так ли?

— Разумеется.

— И для этого существует много разных средств. Во–первых, нужно попытаться применить лечение: йод, железо, перемена питания, перемена климата; во–вторых, нужно облегчить страдания: промыть язвы, продезинфицировать и прочее; в-третьих, избавить от боли, то есть сделать болезнь менее жестокой, и, в-четвертых, скрыть язвы, то есть присыпать их рисовой пудрой. Что касается вас, то вы применяете к социальным язвам только это последнее средство.

— Неужели? Вот не думал!

— Не думали? Но это так. И хочу дать вам один совет, Надеюсь, вы не обидитесь? Так–то.

— Нет, сеньор, я не обижусь,

— Заделайтесь социалистом.

— Это почему же?

— Потому что в словах ваших, так же как и в деяниях социалов, не больше смысла, чем охота в Пардо с детским ружьем и с большой охотничьей сумкой. Так–то.

III

Нельзя слишком доверять ни часам, ни полиции. — Женщины могут быть хорошими, даже если они сами считают себя плохими. — Пьяницы и собаки

Дела типографии стали поправляться. Работа постепенно налаживалась, но Мануэль не мог оставить мастерскую ни на минуту. Если случался срочный заказ, Мануэль выполнял его поздно вечером, после закрытия типографии. Хесус продолжал жить у него в доме и по–прежнему ничего не делал. По вечерам он обычно уходил поболтать с сеньором Кануто, потом ужинал, укладывался спать, а назавтра снова появлялся только к обеду или вовсе не казал глаз.

— У Хесуса водятся деньги, — сказала однажды Сальвадора.

— Что он целыми днями делает? Наверное, где–нибудь работает?

— Насколько мне известно, нигде.

— Но деньги у него есть.

— Не знаю, как он устраивается.

Однажды вечером Мануэль отправился к заказчику, чтобы договориться о печатании нескольких книг, и задержался у него. Когда он возвращался домой и уже подходил к площади Кальяо, то увидел на углу Хесуса, тот был пьян и едва держался на ногах. Мануэль решил было сделать вид, что не замечает его, и пройти мимо, но ему стало жаль парня, и он подошел к Хесусу.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Кто вы такой… чтобы спрашивать меня об этом? — пробормотал Хесус. — А, это ты! Я вышел подышать свежим воздухом.

— Напился как свинья. Идем домой! Пошли!

— Что значит «пошли»? Зачем?

— Посмотри на себя. Едва на ногах стоишь.

— Какое тебе до меня дело? Буржуйская ты свинья… вот ты кто… и жмот. С твоей сестрой и с этой второй ты совсем зажмодел… и ты плохой друг.

— Ну, хорошо. Я буржуй, но от меня не несет, как из помойки.

— Да, но чем от меня разит? Вином… вином разит.

Хесус произносил слово «вином» словно хотел сказать «розами».

— Совести у тебя нет, — воскликнул Мануэль, — несчастный ты пьянчуга.

— А ты знаешь, почему я пью? Потому что у меня тоска, потому что жажда…

— Жажда к вину и к водке.

— Э, что с тобой говорить? Разве ты можешь понять? Я сирота…

— Не валяй дурака! Идем домой!

— Домой? Не желаю. Понимаешь, Мануэль, я не знаю, чего во мне больше, ума или сердца…

— Думаю, что больше всего в тебе глупости.

— Чудак. Самое главное место во мне, если хочешь знать, занимает желудок. И ты не лезь ко мне со своими штучками. Понял? Хоть ты и хороший типографщик, а мадридского обхождения в тебе ни на грош.

— Мне оно ни к чему.

— Почему ты не пьешь?

— Потому что не хочу.

— Ах, не хочешь? Знаю я тебя, сукин ты сын… Тебя тоже гложет тоска.

— Да, я такой же сирота, как и ты.

— Нет… ты просто–напросто буржуй… и во всем виновата она… а раньше ты был настоящий друг, но она забрала тебя в руки, и без нее ты не можешь шагу ступить.

— Ну, ладно, пусть забрала. Тебе–то что до этого? Когда они поравнялись с таверной на Широкой улице, Хесус остановился, прислонился к стене и вдруг решительно заявил, что не сдвинется с места.

— Хватит дурака валять! Идем! — сказал ему Мануэль. — Не то я сам поволоку тебя.

— Хоть убей — никуда не пойду.

— Что же ты будешь делать?

— Надо пропустить еще пару рюмок.

— Ну, как знаешь.

В этот момент мимо них быстрым шагом прошла какая–то женщина. Хесус рванулся к ней, женщина в испуге отпрянула и закричала.

— Он пьян, не обращайте на него внимания, — сказал Мануэль, став между ними.

— Ну, и что же из этого? — возразил Хесус. — Может, я приглашаю ее поужинать. Хочешь со мной поужинать, красавица?

— Нет.

— Почему же нет?

— Потому что спешу домой.

— В два часа ночи? Стоит ли спешить?

— Неужели два? — спросила девушка, обращаясь к Мануэлю.

— Около того.

Они проходили мимо университета и посмотрели на часы. Было ровно два. Девушка была явно смущена, некоторое время молчала, но потом вдруг решительно тряхнула головой и рассмеялась. Она была немного навеселе, в залитой вином блузке с рваными кружевами. Она рассказала, что вместе со своим женихом, сержантом, и с подружкой, у которой был свой кавалер, они отправились в «Четыре дороги». Там парни подпоили их, а кроме того, надули, сказав, что было шесть часов, когда пробило уже девять, а в час ночи сказали, что всего только девять. Она служит тут в одной семье и хотела вернуться вовремя, но раз уж так вышло, то теперь ей все равно.

— Что же ты будешь делать? — спросил ее Мануэль.

— Уйду из этого дома и подыщу другое место.

— Мы вот что сейчас сделаем, — сказал Хесус. — Все трое немедленно отправимся ужинать.

— Идет. Ужинать так ужинать, — воскликнула девушка, взяв Мануэля и Хесуса под руки.

— Браво! — закричал Хесус. — Да здравствуют храбрые женщины!

Мануэль колебался: дома его будут ждать… хотя, наверное, все уже легли.

— Была не была! — воскликнул он. — Идем ужинать!

Действительно, почему бы не пойти, тем более что девица недурна собой: вздернутый носик, пышная грудь, крутые бедра.

— Значит, от хозяев ты уходишь? — обратился к ней Мануэль.

— Что же мне остается делать?

— И правильно! — крикнул Хесус. — К черту хозяев… пусть им прислуживает собственная мамаша. Смерть буржуям!

— Потише — одернул его Мануэль. — Не то враз явятся полицейские.

— Пусть являются… Плевал я на полицейских и жандармов… и на гвардейцев. И я прямо говорю этой женщине, этому симпомпончику, что она вольна ходить в «Четыре дороги» с кем хочет: с сержантом, с солдатом или еще с кем. Разве мы не свободные люди? Правильно я говорю? Сеньоры хозяйки тоже заводят шуры–муры Правда, крошка?

— Еще как.

Девица крепко ухватила Мануэля за руку.

— А ты что ничего не скажешь?

— Бюст у тебя что надо — вот что я скажу.

— Бог не обидел. Разве плохо? — отвечала она со смехом. — Как тебя зовут?

— Мануэль.

— Чем занимаешься?

— Он, — вмешался Хесус, — буржуйская свинья… мечтает разбогатеть… и жениться на одной девице… завести закладную лавку… Ха–ха–ха!

— Не обращай на него внимания, — сказал Мануэль, — он сам не знает, что говорит. Как тебя зовут?

— Меня? Пака.

— Ты вправду служишь?

— Да.

Хесус пытался несколько раз обхватить девушку за талию и поцеловать.

— Полегче! Если этот тип будет приставать, я уйду.

Хесус обиделся и начал ругаться:

— Если хочешь знать, таких, как ты, у меня — завались. Поняла? А ты просто девка… и на таких, как ты, у меня в кармане всегда найдется пятерка… а этот тип, с которым ты идешь, трус и мокрая курица. Хочешь я его вздрючу и обломаю ему махалки?

Мануэль резко повернулся и схватил Хесуса за руку.

— Чего ты ерепенишься, — не видишь, что я шучу. Может, мне даже нравится, что ты подцепил ее. Может, мне и не нужна эта дешевка. Я ведь не ты. А я приглашу себе другую, и мы вместе поужинаем.

Действительно, он подхватил какую–то женщину, и вчетвером они зашли в харчевню на улице Орно–де–ля-Мата. Там было полно народу, и парень в синем фартуке проводил их в небольшую комнатку.

— Что будем заказывать? — спросил парень.

— Тащи нам, — сказал Хесус, — две порции жареной рыбы, котлеты на четверых, сыр и закажи кофе. Да! Пока суд да дело, тащи нам маслины и бутылку белого.

«Расплачиваться придется мне», — подумал Мануэль.

Принесли маслины и вино; Хесус налил бокалы. Женщина, которую пригласил Хесус, бледная, с блестящими черными волосами, уложенными в высокую прическу, с любопытством разглядывала девушку.

— Ты не из нашего полку?

— Как?

— Нет, нет, — вмешался Мануэль, — эта девушка служит. Расскажи–ка, — и Мануэль привлек к себе Паку, — что тебе нашептывают хозяева?

— Всякую всячину.

— А ты как отвечаешь?

— Я? Когда как.

— Ага! — пробормотал Мануэль. — Я вижу, сержант был у тебя не первый.

Девушка громко рассмеялась. Женщина отстранила руку Хесуса, пытавшегося обнять ее за талию.

— Без глупостей, — сказала она ему.

У нее был нездоровый цвет лица, а в движениях сквозила робость. В ней было какое–то чувство собственного достоинства, и она не походила на тех, кто родился для столь жалкой профессии. В ее черных глазах и ранних морщинах можно было прочесть усталость, бессонные ночи, безысходность — и все это было подернуто дымкой безразличия и апатии.

— Значит, ты служишь? — обратилась она к девушке.

— Да.

— Сколько же тебе лет?

— Восемнадцать.

— Моей дочери пятнадцать.

— Пятнадцать?

— Да.

— Никогда бы не подумала, что у вас такая дочь.

— Да, да. Я уже старая. Мне уже тридцать четыре. Девочка живет в Авиле, у моих родителей. Я не хочу, чтобы она жила со мной, а старики мои — люди бедные. Когда случаются деньги, я им посылаю,

Хесус вдруг посерьезнел и стал расспрашивать, как она живет.

— Год назад я ждала ребенка, и мне тащили его щипцами, — рассказывала женщина — С того самого времени я и болею, а несколько месяцев тому назад заразилась тифом, меня отправили в госпиталь Серро–дель–Пимьенто, там меня обобрали до нитки, я вышла голая–босая и от отчаяния хотела наложить на себя руки.

— Вы хотели себя убить? — вскрикнула девушка, р Да.

— Что же вы сделали?

— Собрала спичечные головки, насыпала в стакан с водкой, разболтала и выпила. Господи, какие это были муки! Пришел врач, дал рвотное. Дней пять я отлеживалась, обливаясь потом.

— Неужели не было другого выхода? — спросила служанка.

— Ты даже не можешь себе представить, что у нас за жизнь. Если я сегодня ничего не заработала, завтра я вынуждена заложить вот эту блузку, и, хотя она стоит три дуро, мне дают за нее каких–нибудь две песеты. Я не говорю уже о грубостях мужчин… Послушайся меня, дочка, как бы тебе ни было плохо, держись за свое место, помни, что нам живется еще хуже.

Хесус сказал, что его мутит, и вышел из комнаты.

— И вы не могли найти никакой работы? — спросил Мануэль.

— Работу? Куда же я пойду? У меня и сил таких нет… недостаток крови. И потом, если ты привыкла к крепким словечкам и к выпивке, то сразу распознают, кто ты есть. Будь я здоровой, могла бы стать кормилицей. У меня до сих пор молоко есть. Ты меня извини, милая, — сказала она, обращаясь к девушке, расстегнула кофточку, обнажила грудь и взяла пальцами сосок. — А теперь у меня все порченое, — прибавила она. — Если бы я могла пристроить дочь в какую–нибудь мастерскую или отдать в прислуги, мне больше ничего и не надо. Но уж как не повезет в жизни…

Разговор шел о печальных вещах, и каждый поведал о своих горестях. Вдруг они услышали голос Хесуса.

— Помогите! Помогите! — кричал он.

— Что там стряслось? — забеспокоился Мануэль и вышел в коридор.

— Помогите! Помогите! — орал Хесус.

Мануэль столкнулся в коридоре с официантом.

— Что за шум? — спросил он у парня.

— Наверное, это ваш приятель; он только что спрашивал меня, где уборная; не знаю, что там могло случиться.

Они прошли через кухню.

— Выпустите! — кричал Хесус. — Помогите! Помогите! Меня заперли.

Он колотил в дверь руками и ногами.

Но ведь тут не заперто, — сказал официант. Он открыл дверь, и в коридор выскочил испуганный Хесус.

Мануэль не мог удержаться от смеха при виде своего товарища: он был весь перепачкан известкой, волосы стояли дыбом, а на лице написан ужас.

Хесус попробовал несколько раз открыть и закрыть дверь и, убедившись, что никто его не запирал, успокоился.

— Пойдем выпьем кофе, — сказал Мануэль, — и надо собираться, уже поздно. Подсчитайте нам, — попросил он официанта.

Это не твоя забота, — воскликнул Хесус, — платить буду я.

— У тебя есть монеты?

— Видел! — И Хесус показал Мануэлю несколько дуро.

— Откуда ты берешь деньги?

— Ишь ты! Так я тебе и сказал… больно любопытный.

— Не иначе как вы с сеньором Кануто делаете фальшивые деньги.

— Знаем мы вас! Ты хочешь выведать у меня секрет… но, дудки!

Они выпили кофе, потом по нескольку рюмок водки и парами вышли из харчевни.

— Ты куда? — спросил Мануэль девушку.

— Я? Домой.

— Может быть, пойдешь со мной?

— Вот еще! Я не из таких. Что это вы себе вообразили?

— Ну, ладно, ладно. Ступай куда хочешь. Прощай.

Девушка остановилась и потом окликнула:

— Мануэль!

— Иди, иди.

— Мануэль! — снова позвала она.

— Чего тебе?

— Приходи в следующее воскресенье.

— Куда?

— К моей сестре.

Девушка сказала адрес.

— Ладно, прощай.

Она снова подошла к нему, подставила щеку, и Мануэль поцеловал ее. Он хотел было обнять ее, но девушка рассмеялась и убежала.

Когда Мануэль пришел домой, Сальвадора еще шила. Роч мирно спал, устроившись на столе под лампой; сквозь приоткрытые створки балкона просачивался бледный утренней свет.

— Неужели ты так долго вел переговоры с заказчиком? — спросила Сальвадора.

— Нет.

И он рассказал ей, что произошло.

Так как уже рассвело, Мануэль не стал ложиться. Он вышел на улицу и по дороге в мастерскую вдруг увидел Хесуса. Тот сидел в воротах одного из домов на улице Сан—Бернардо, рядом вертелся бездомный пес и лизал ему руки. Хесус гладил собаку и что–то пространно объяснял ей.

IV

Англичанин хочет повелевать. — Расы. — Машины. — Хорошие идеи, заманчивые планы

Однажды, в дождливый февральский вечер, едва Мануэль расположился в своей конторке и зажег свет, к дому подъехал экипаж, и в типографии появился Роберт.

— Привет! Как поживаешь?

— Хорошо. А вы как? Какими судьбами? В такую погоду!

— Привез тебе заказ.

— Неужели?

Я встретил своего старого издателя, мы разговорились о делах, и тут я вспомнил о твоей типографии.

— Вы хотите сказать: о нашей типографии? .

— Совершенно верно: о нашей типографии. Он жаловался, что ему плохо печатают книги. «Я знаю, — сказал я ему, — одного печатника, который отлично работает». — «Скажите ему, чтобы зашел ко мне», — ответил он.

— Что же нужно сделать?

— Напечатать книги с рисунками, таблицами и цифрами. Рисунки сумеешь сделать?

— Конечно.

— Тогда сегодня или завтра зайди к нему.

— Непременно. Еще бы не пойти! Придется нанять еще одного наборщика.

— Много работы?

— Да.

— А зарабатываешь мало?

— Рабочие теперь все в профсоюзах, трудно с ними.

— Ты раньше состоял в профсоюзе?

— Нет.

— Значит, ты не социалист?

— Очень надо!

— Может быть, ты анархист?

— Во всяком случае, анархизм мне больше по душе, чем социализм.

— Это понятно. Мальчишкам всегда больше нравится играть в тореро, чем ходить в школу. Какой же вид анархии ты исповедуешь?

— Никакой.

— И правильно делаешь. Анархия для всех — ничто. Для одного человека — это свобода. Знаешь, как можно добиться свободы? Во–первых, надо иметь деньги, во–вторых, надо уметь мыслить. Масса, толпа сами по себе ничего не значат. Руководство должны осуществлять избранные, и если каждый из них является самостоятельно мыслящим индивидом, то между ними происходит свободный обмен идеями, возникает взаимная симпатия. Они–то и должны всем управлять. Законы будут обязательны только для всякого сброда, для тех, кто не способен обрести личную свободу.

Вошел наборщик с верстаткой и печатным текстом в руках и обратился с каким–то вопросом к Мануэлю.

— Я скоро приду, — сказал ему Мануэль.

— Иди сейчас, — посоветовал Роберт.

— Мне хотелось послушать вас.

— Я еще побуду здесь немного, и мы продолжим наш разговор.

Мануэль вышел из конторки, но скоро вернулся и сел на место.

— Вы ведь тоже немного причастны к анархизму, не правда ли? — спросил он Роберта.

— В своем роде да, я был анархистом.

— Вероятно, когда вам трудно жилось?

— Нет. На мое мировоззрение это никак не влияет. Можешь мне поверить. Впервые чувство протеста охватило меня, когда я еще учился в колледже. Я много думал над прочитанным, пытался докопаться до сути вещей. Учителя же обвиняли меня в лености только потому, что я не выдалбливал уроки наизусть. Я бурно протестовал. С того времени все учителя для меня — ничтожные людишки. Позже я понял, что нужно уметь приспосабливаться к среде или делать вид, что ты со всем согласен. И вот результат: внутренне я еще больший анархист, чем прежде.

— А внешне?

— Внешне? Если я приеду в Англию и ввяжусь в политику, то только как консерватор.

— В самом деле?

— Разумеется. Что бы со мной сталось в Англии, если бы я выдавал себя за анархиста? Я прозябал бы в неизвестности. Нет, в борьбе за жизнь я не хочу пренебрегать ни одним шансом.

— Но ведь вы уже устроили свою жизнь?

— Отчасти да.

— Только отчасти? Чего же вам недостает? Денег у вас больше чем достаточно, вы женаты на очаровательной, милейшей женщине…

— Нужно еще кое–чего добиться.

— Чего же?

— Возможности повелевать, власти. Если бы у меня не оставалось никаких желаний, я был бы мертвецом. Пока живешь, надо бороться. Две клеточки ведут борьбу из–за частички белковины, два тигра — из–за куска мяса, два дикаря — из–за стеклянных бус, два цивилизованных человека — из–за любви или славы; я же борюсь за власть.

— И всегда будете бороться?

— Всегда.

— Вы не верите, что может наступить эра всеобщего братства?

— Нет.

— И что исчезнет деление на эксплуататоров и эксплуатируемых?

— Никогда. Если ты живешь в обществе, то ты по необходимости становишься либо кредитором, либо должником. Третьего не дано. Сегодня всякий, кто не работает, не производит, живет за счет труда другого или сотен других людей. Дело обстоит именно так: чем богаче человек, тем больше у него рабов; пусть он даже не знает этого, но они на него работают. И завтра будет то же самое: по–прежнему останутся козлы отпущения, которым суждено трудиться в поте лица своего, чтобы обеспечить жизнь ученого, художника или хорошенькой женщины.

— Мрачная картина.

— Нет, почему же! В будущем могут произойти только две вещи: либо, несмотря на законы, которые составляются в интересах людей слабых, немощных плотью и духом, будут, как и сейчас, главенствовать сильные, либо верх заберет мелюзга, которой удастся сначала подорвать власть сильных, а потом покончить с нею вовсе.

— Ваши рассуждения совсем сбили меня с толку. Интересно, как бы вы стали спорить с Либертарием?

— Это кто такой?

— Мой друг.

— Нам не удалось бы переубедить друг друга.

— Почему?

— Потому что каждый всегда остается самим собой и не может быть другим. Я, например, являю собой смесь английского индивидуализма манчестерского толка и фанатического, воинствующего испанского индивидуализма. В каждом из нас фатально сказываются свойства расы. Вот ты, к примеру, даже не знаешь, почему ты анархист и почему, будучи им, не обладаешь инстинктом разрушения… И так со всеми.

— Нет, не согласен.

— Со всеми. Если испанец больший индивидуалист, чем немец, то это не потому, что испанцу так больше нравится. Это результат особого климата… питания. Фатальность проявляется здесь не так ярко, но и она сходна с той, которая делает херес терпким, а рейнское вино мягким.

— Среди немцев тоже есть анархисты?

— А как же? Точно так же, как в Англии есть апельсины, а в Испании — пихта.

— Понимаю. Но разве сами идеи не могут быть одинаковыми и там и здесь?

— Разумеется, могут, но идеи это не главное. Возьмем, к примеру, тебя. Ты славный парень, добрый, но слабохарактерный; ты таким и останешься независимо от того, кто ты: карлист, протестант или магометанин. Все дело в том, что сами идеи определяются чувствами и инстинктами, а инстинкты — не что иное как продукт климата, питания, образа жизни той расы, к которой ты принадлежишь. В тебе одном заключены все свойства расы, а в твоей расе проявляются все свойства той земли, которая ее воспитала. Мы не дети земли, мы сама земля, которая чувствует и мыслит. Изменится земля — изменятся и люди. Если бы можно было поставить Мадрид на уровне моря, то лет через пятьдесят мадридцы стали бы мыслить иначе, чем сейчас.

— Значит, вы не придаете большого значения идеям?

— Не придаю. Чистый разум обладает одинаковыми свойствами у всех индивидуумов. Если химику–испанцу и химику–норвежцу нужно сделать какой–то анализ, то они будут действовать одинаково. Если они принимаются размышлять о своей науке, то и думают тоже одинаково, но едва они вышли из своих лабораторий, как начинаются различия: один ест много, другой — мало, один встает рано, другой — поздно. Немецкие рабочие или английские, которые читают куда больше, чем испанские, не делаются от этого анархистами. А почему? Может быть, потому, что им не понять анархистских теорий? Совсем не потому. Они прекрасно в них разбираются. Все дело в том, что немец, помимо всего прочего, человек порядка, им нетрудно управлять, его легко привести к послушанию, англичанин же просто практичный человек и не хочет попусту тратить время… Не таков испанец. Он анархист, потому что ленив и все еще не утерял веру в провидение. Сегодня он может быть анархистом, а завтра станет ревнителем магометанской веры. Я думаю, что для южан, для всех народов Средиземноморья, наполовину европейцев, наполовину африканцев, самой подходящей формой власти было бы правительство диктатуры, и притом сильной, которая могла бы побороть центробежные устремления и восполнить недостаток организованности, свойственный этим нациям.

— Вы ратуете за деспотизм?

— Да, но за деспотизм просвещенный, прогрессивный. Для сегодняшней Испании он явился бы настоящим благом.

— Но ведь это ужасно: покоряться тирану!

— Для меня, для моей личной свободы более унизительно почитать закон, чем подчиняться насилию.

— Выходит, вы больше анархист, чем я, — сказал, рассмеявшись, Мануэль. — И вы действительно верите в диктатуру?

— Если бы могла появиться сильная личность, диктатура была бы в высшей степени полезна. Разве плохо, если придет диктатор и скажет: «Я упраздняю бой быков», — и коррида исчезнет. «Я наполовину сокращу число попов», — и сделает это, а кроме того, введет налог на ренту, прикажет строить шоссейные и железные дороги, сошлет на каторгу своевольных касиков и заставит их работать в шахтах, а населению прикажет сажать деревья…

— Ну, в наше время это невозможно, дон Роберт.

— Разумеется, потому что все решает сила.

— Я думаю, прошлое никогда не возвратится.

— Отчего же нет? Всякая вещь может снова появиться при соответствующих условиях. Кельтский клан, например, даже в свое время далеко отставал от греческого или римского города, но очень возможно, что через несколько столетий мы снова заживем наподобие старого кельтского клана. Если со временем научатся передавать электрическую энергию на сотни километров, а средства передвижения достигнут небывалых скоростей, неужели мы будем по–прежнему ютиться в тесных городских трущобах? Конечно нет. Люди будут селиться на вольном воздухе группами по десять — двенадцать семейств, которые хорошо знают друг друга и относятся друг к другу с приязнью, образуя подобие единого клана, связанного с другим кланами трамвайным и железнодорожным сообщением. Так происходит уже в наших промышленных районах. Несколько лет назад возникли огромные фабричные центры, а сегодня в фабричном деле и в машинной технике происходит настоящая революция. Вместо концентрации наблюдается процесс рассредоточения, и когда получение энергии в любом месте станет доступным и выгодным делом, прежние промышленные центры перестанут существовать. Ни в физическом, ни в духовном мире не может быть застоя: все меняется. И я повторяю: прогрессивный деспотизм явился бы благом для сегодняшней Испании.

— Может быть, все так и будет, но я уверен, что мы ничего подобного не увидим.

— Во всяком случае, это возможно. Итак, общество мы преобразовали, и я могу откланяться. Не забудь зайти к издателю.

— Не забуду.

— Отлично. Прощай, Мануэль.

— Прощайте, дон Роберт.

— Относись к анархистским делам как к занятию спортом. Не слишком увлекайся.

— Ко всему этому я отношусь спокойно.

— Вот, вот. Крайности — это всегда плохо. А в анархизме, который к тому же преследуется правительством, есть две крайности: во–первых, его исповедуют люди, не умеющие жить, а во–вторых, жулики, живущие за счет других. Полагаю, что и то и другое достаточно неприятно. Ну, прощай!

Роберт быстро вышел, сел в экипаж, и лошади затрусили рысцой по улице.

V

Добропорядочный рабочий–социалист. — Хесус разоблачен. — Какую пользу приносят мертвецы

Вместо нового наборщика, о котором сначала подумывал Мануэль, он пригласил метранпажа и не раскаялся в этом. Для руководства типографией у Мануэля не было достаточных способностей, а кроме того, он сильно уставал и от работы в мастерской, и от беготни до заказчикам.

Метранпаж, которого Мануэль ввел в свой дом, был крепкий плотный мужчина лет тридцати с лишним, образованный, начиненный социалистическими идеями. Звали его Пепе Моралес.

Он являл собой тип умного, степенного рабочего, который хорошо знал свое дело, отличался большой сноровкой, никогда не выходил из себя и был точен как часы. Как только Моралес приступил к исполнению своих обязанностей, дела в типографии стали налаживаться.

Мануэль чувствовал себя теперь свободнее и даже мог позволить себе немного поболтать после обеда.

Во дворе росло одно–единственное фиговое деревцо. Сальвадора и Игнасия упросили хозяина снять во дворике каменный покров, чтобы разбить там небольшой садик. Они расчистили место в углу двора и посадили две виноградные лозы и еще кое–какие растения, подаренные сеньором Кануто из своего сада.

В погожие дни все семейство в сопровождении Киса и Роча спускалось во двор. Там кудахтали куры, между ними разгуливал надменный петух с пуговичными глазками, а с чердака доносилось воркование голубей.

Через некоторое время, после того как Моралес нанялся в типографию, он решил нанести Мануэлю визит вместе с женой и детьми. Жена метранпажа, очень милая женщина, скоро завела большую дружбу с Сальвадорой. Они охотно делились друг с другом своими заботами и огорчениями.

Мануэль между тем не очень преуспел в своих любовных делах; какая–то невидимая черта разделяла молодых людей. Много раз Мануэль укладывался слать с твердым намерением, что завтра он окончательно все выяснит, но наступало утро, и решительный разговор откладывался: на пути осуществления плана вставали всякого рода мелкие препятствия. «Однако нужно же когда–нибудь решиться», — говорил он сам себе.

Порой ему казалось, что Сальвадора что–то от него скрывает, что она в кого–то влюблена и тогда он пристально смотрел на нее, стараясь понять, в чем дело. Она замечала эти взгляды и в свою очередь не спускала с него глаз, как бы желая сказать: «Мне нечего от тебя скрывать, я вся как на ладони».

«В конце концов, можно подождать, пока не наладятся материальные дела», — думал Мануэль.

Иногда, непонятно почему, Сальвадора вдруг вспыхивала и смущенно улыбалась…

Однажды она рассказала Мануэлю об одном странном случае:

— Вчера с вечера я долго не могла уснуть и вдруг услышала на чердаке шаги Хесуса. Я прислушалась: скоро раздались осторожные шаги на лестнице — похоже, что он шел босиком, — а потом хлопнула входная дверь. Я встала, выглянула в окно и увидела Хесуса. Он шел вверх по улице Магеллана. Я снова легла и стала ждать, когда он вернется, но незаметно уснула. Сегодня Игнасия чистила одежду Хесуса. Брюки и сапоги были покрыты грязью, словно он бродил по пашне.

— Куда это он мог ходить? — спросил Мануэль.

— Не знаю, но, наверное, не на добрые дела.

— Надо будет последить. В следующий раз, как услышишь, что он уходит, позови меня.

Однажды в полночь Мануэль проснулся, словно от толчка. Сверху, из комнаты Хесуса, доносился какой–то шум. Мануэль приподнялся на постели и некоторое время прислушивался. Вот легкие, осторожные шаги, потом — скрип ступеней. Он встал, быстро оделся и подошел к двери. На лестнице никого не было. Он открыл балкон и увидел Хесуса, когда тот выходил на улицу. Мануэль быстро сбегал по лестнице и отпер дверь, которая почему–то оказалась закрытой.

Хесус скоро свернул в переулок, где разлилось целое море грязи. Мануэль следовал за ним в отдалении. Была страшная темень. Сверху сыпал мелкий холодный дождь. Когда Хесус достиг конца переулка, упиравшегося в стену улицы Магеллана, он тихо свистнул; послышался ответный сигнал. Тогда Хесус свернул налево, прошел вдоль полуразрушенной кладбищенской стены, остановился, посмотрел по сторонам, убедился, что за ним никто не следит, взобрался на стену и скрылся за нею. Через некоторое время ту же операцию проделал еще один человек. Мануэль стал ждать, что будет дальше.

Постояв в засаде еще немного и увидев, что больше никто не появляется, он направился к тому месту, где только что скрылись Хесус и незнакомец. Один неловкий шаг, и Мануэль ступил в какое–то жидкое месиво. Едва волоча ноги, сразу отяжелевшие от налипшей грязи, он подошел к ограде. Через брешь в стене было видно запущенное кладбище, где в рассеянном свете звезд тускло поблескивали белые надгробия.

Мануэль перелез через стену и прислушался: мертвая тишина. Он решил, что оставаться возле стены опасно, и вошел в старый кладбищенский двор, где стояло несколько ветхих домишек. Он припомнил, что где–то поблизости должны быть ворота, ведущие на главную аллею. Он нашел их и сквозь огромные щели стал рассматривать центральную часть кладбища.

В это время послышался бой часов. Из–за темных туч выглянула печальная желтая луна, окруженная громадным нимбом. Тучи быстро скользили по ней. Вдруг Мануэль заметил два силуэта, и тут же ветер донес до его слуха голоса:

— Ты понесешь бронзу на улицу Новисьядо, а я — на Пальмовую.

— Ладно, — ответил другой голос.

— А вечером встретимся в кафе.

Больше ничего не удалось разобрать. При свете луны Мануэль ясно увидел, как через стену, там, где она была разрушена, перелез сначала один человек, а следом за ним — другой. Потом две темные фигуры двинулись по дороге; некоторое время слышался шум их осторожных шагов и наконец затих в отдалении. Мануэль не спеша выбрался с кладбища и пошел по улице Магеллана. В некоторых окнах уже горел свет: видимо, люди собирались на работу. Мануэль подошел к своему дому. Дверь была заперта, но балкон оставался открытым.

«А ну–ка попробуем», — сказал про себя Мануэль; по решетке мастерской Ребольедо он добрался до железных перил, не без труда подтянулся и взобрался на балкон, потом притворил за собой дверь и лег в постель.

На следующий день Мануэль рассказал Сальвадоре о происшествии. Девушка была поражена.

— Неужели это правда? Ты хорошо расслышал?

— Да, я в этом уверен. Хесус уже встал?

— Кажется, нет еще.

— Отлично. Когда он встанет, скажи Игнасии, чтобы она незаметно последила за ним.

— Ладно.

Когда Мануэль вернулся к обеду, Сальвадора сообщила, что Хесус с каким–то пакетом, завернутым в плащ, ходил в лавку старьевщика на улице Новисьядо.

— Видишь? Я точно сказал.

— Если его поймают, ему не миновать тюрьмы.

— Нужно отобрать у него ключ, а кроме того, хорошенько припугнуть.

— Завтра заведи, будто невзначай, разговор о кражах на кладбище.

За обедом Сальвадора неожиданно сказала:

— На нашем кладбище вот уже несколько ночей подряд орудуют воры.

— Кто это говорит? — спросил Хесус с заметным беспокойством.

— Одна женщина с нашей улицы.

— Что возьмешь с кладбища? Там же ничего такого нет, — пробормотал Хесус.

— Можно украсть мраморные плиты, — вмешался Мануэль, — ручки от гробов, распятия и мало ли чего.

— А зачем же им все это? — с наивным видом спросил Хесус.

— Как так «зачем»? Затем, чтобы продать.

— Но за них ничего не дадут. Я знаю, почему теперь заговорили об этом.

— Почему же?

— Наверное, потому, что видели этого парня, который похаживает к дочке кладбищенского сторожа.

— Я тоже слышала, — вставила Игнасия, — что на этом кладбище воруют. Рассказывали, что недавно там выкопали труп одной девочки.

— Неужели?

— Да, да. Говорят, подъехал в карете какой–то господин к самым воротам. Как раз где стоят домики. Этот господин и с ним еще один вошли на кладбище, разломали нишу, вынули гроб, перетащили его в карету и помчались к Мадриду — только пыль столбом.

— Кто же это был? — спросила Сальвадора.

— Враки! — воскликнул Хесус с раздражением. — Где же это видано, чтобы воровали покойников?

— Сеньора Хакоба рассказывала: она живет в одном из домов на Патриаршем кладбище и сама видела отвечала Игнасия.

— Ваша сеньора Хакоба просто идиотка.

— Почему же? Действительно, есть люди, которые выкапывают покойников и потом вытапливают из них жир, — добавила сестра Мануэля.

— Ну, вы тоже порядочная дура, — в ярости воскликнул Хесус. — Неужели вы думаете, что мертвецы и вправду на что–то годятся? Единственное, что от них осталось, — это вонь!

— Ну ладно, ладно, не кричи так, — вмешался Мануэль. — То, что с нашего кладбища украли много всяких вещей, — это правда, и что об этом заявлено в полицию — тоже правда, ну, а что касается истории с покойниками — это, конечно, выдумки.

Хесус молчал.

На следующий день позвали слесаря и попросили сделать замок под тем предлогом, что однажды ночью дверь дома оказалась открытой. Только через несколько дней Хесус заговорил об этом.

— Для чего теперь закрывают дверь на замок? — спросил он Мануэля.

— Чтобы не вошел никто из посторонних.

— Вот как! Тогда дайте мне ключ.

— У нас только один.

— Закажите еще один.

— Этого не будет.

— Почему же?

— Потому что мы не хотим, чтобы ты шлялся куда не надо.

— Что значит «куда не надо»?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

— Я не понимаю тебя.

— Неужели не понимаешь?

— Ты говоришь очень туманно.

— Откуда у тебя деньги?

— Делаю кое–какие дела.

— Хочешь, я тебе кое–что скажу?

— Что ты мне скажешь?

— Что твои дела пахнут кладбищем, от них за версту несет мертвецами.

Хесус побледнел.

— Ты следил за мной? — спросил он упавшим голосом.

— Да.

— Когда это было?

— Дней восемь тому назад.

— Ну, и что же ты увидел?

— Я увидел, как ты, сеньор Кануто и другие зарабатываете себе тюрьму.

— Так.

— Предупреждаю, полиции все известно.

— Я знаю.

— Трудно поверить, что сеньор Кануто замешан в этой грязной истории. Я всегда считал его порядочным человеком.

— Выходит, порядочный человек не может воспользоваться тем, что никому не нужно? К чему покойнику надгробия, медь и прочие штуки?

— Конечно… ни к чему.

— Вот видишь! А люди начинены всякого рода предрассудками…

— Да, но разрыть могилу… это чудовищно… Это возмутительно.

— Каждый день в музеи тащат мумии, продают их — и никто не возмущается.

— Это совсем другое дело. Те давным–давно умерли.

— А студенты из Сан—Карлоса? Они берут совсем свежих покойников, режут им уши, потрошат внутренности…

— Им нужно учиться.

— А нам нужно есть. Это поважнее… Мы поступаем, как Равашоль.

— Равашоль тоже грабил могилы?

— Он был свободен от суеверий. Не то что мы.

— Вы давно орудуете на этом кладбище?

— Около года.

— И много натаскали?

— Какое там?.. Всякая ерунда… мраморные плиты, ограды, железные цепи, металлические ручки, распятия, скульптуры, канделябры, бронзовые литеры, томики Библии.

— Кому же вы это сбываете?

— Старьевщикам. В одном кафе у нас сборный пункт.

— Ясно. А известно вам, что полиция пустилась в розыски? Предупредите сеньора Кануто.

— Ни к чему. Он и так знает.

Через несколько дней Хесус сказал Мануэлю:

— Не можешь ли ты дать мне десять дуро?

— Зачем тебе?

— Хочу податься к маврам.

— К маврам?

— Да, еду в Танжер и оставлю вас в покое.

— Что же ты там будешь делать?

— Это моя забота. Дашь мне деньги?

— Конечно. Вот тебе десять дуро. Спасибо. Бывайте здоровы!

— Когда же ты едешь?

— Сегодня.

— Ты не хочешь проститься с Сальвадорой?

— Нет. Зачем?

— Ну, как знаешь, — сухо сказал Мануэль.

VI

Француз, который поет. — Протил. — Как иногда вырабатываются идеи. — Симфония красного цвета

Почти каждое воскресенье в «Алой заре» появлялись новые лица. Особое любопытство возбуждали француз и русский благодаря своей странной внешности и поведению.

Француз был нескладный юноша с развинченной походкой, косоглазый, скуластый, с жидкой козлиной бородкой.

Представляясь кому–нибудь, он церемонно кланялся и энергично тряс руку. Если верить его пространным рассказам, он всю свою жизнь провел в скитаниях и бродяжничестве, всегда был в пути. Понять его толком было трудно: отчасти потому, что он плохо говорил по–испански, отчасти же из–за того, что теории его были весьма туманными.

— Значит, семьи у тебя нет, товарищ? — спросили его однажды.

— Есть, — отвечал он, — но я предпочел бы видеть моего отца, мать и братьев повешенными в каком–нибудь укромном местечке.

Рассказывая о своих приключениях, он упомянул что лично видел Равашоля, что знает слова песенки отца Дюшена, которую этот страшный анархист сам сочинил и распевал ее, отправляясь на гильотину в Монбризоне. Карути — так звали юношу — тут же принял соответствующую позу, заложил за спину руки, будто их крепко стянули веревками, и, бросая на публику вызывающие взгляды, начал петь:

Peuple trop oublieux,

Nom de Dieu

[Слишком забывчив народ,

Черт побери! (франц.)].

В эти минуты француз, видимо, воображал себя Равашолем, который клеймит позором жалких буржуев. Словами песни он призывал народ отрешиться от всегдашнего своего великодушия, не идти под ружье, срыть до основания солдатские казармы, — все это сопровождалось буйным рефреном «Nom de Dieu».

Карути разошелся и пропел несколько песен в том же духе и даже шансонеток из репертуара Брюана и Риктюса.

Другим новым лицом в «Алой заре» был русский еврей по фамилии Офкин. Он разъезжал по стране в качестве представителя одной парижской фирмы и торговал образцами духов и эссенций. Это был фанатик, человек очень холодный и очень расчетливый. У него были каштановые волосы, голубые глаза, бородка клином и бледное лицо со следами фурункулов; он носил длинный темный лапсердак, светлые брюки и крохотную шляпу из мягкой соломки. Этот наряд делал его похожим на ярмарочного зазывалу. Говорил он на смеси испанского, итальянского и французского. Манерой речи он очень отличался от Карути: француз любил выражаться образно, русский предпочитал строгий научный стиль.

Для Офкина социальный вопрос сводился к вопросу химическому, к вопросу о создании альбуминойдов путем искусственного синтеза. Изыскать способы наибыстрейшего превращения неорганических субстанций в органические — вот ключ к разрешению проблемы борьбы за существование. Если столько–то миллионов людей приводят некое количество органической субстанции в неорганическое состояние — значит, весь вопрос в том, чтобы научиться управлять процессом обратной конверсии. По уверениям русского, такие опыты уже проводились. В качестве примера он ссылался на работы по созданию протила, примитивной протоплазменной субстанции, похожей на Геккелева батибия, наделенной способностью жить и развиваться. Отсюда, полагал он, до создания настоящей живой клетки оставался только один шаг.

Аудитория, собиравшаяся в кегельбане, не разделяла энтузиазма русского еврея и, слушая его, пребывала в состоянии крайнего недоумения. Мануэль не мог отделаться от впечатления, что сами анархистские идеи этого господина тоже были неким химическим продуктом, синтезированным в колбе.

В одно из апрельских воскресений, днем, в «Заре» собралось несколько членов кружка. Укрывшись от дождя в теплице, они расселись вокруг стола, и завязалась беседа.

А где же Мальдонадо? — спросил Мануэль, сразу заметив его отсутствие.

— Он теперь к нам не ходит, — ответил Пратс.

— Ну и прекрасно. Я очень рад.

— Все сходятся в одном! — воскликнул Мадридец. — Мальдонадо — типичный образец испанского республиканца. Хороши гуси эти республиканцы!

— Что вы имеете в виду? — спросил сапожник Шарик.

А то, что они ненавидят аристократов только потому, что сами не аристократы, играют в демократов, хотя сами воротят нос от всего плебейского, разыгрывают из себя героев, хотя ничего геройского не совершили, строят из себя Катонов а поглядишь — у того игорный дом, у другого — таверна. Черт бы их всех побрал! Каждый напускает на себя вид этакого сурового республиканца. А в душе все они абсолютисты, и вся их свобода сводится к тому, что, перестав верить в папу, они верят теперь в Сальмерона или в другого какого краснобая… Нас они ненавидят потому, что мы и сами умеем рассуждать и прекрасно без них обходимся.

— Плохо же ты о них думаешь, — вступился Шарик за республиканцев. — Вы бы посмотрели на них в Конгрессе.

— Я там не бывал, — заметил Мадридец.

— Я тоже, — добавил Пратс.

— А я был, — сказал Либертарий.

— Ну, и что же там? — спросили его.

— Вы видели когда–нибудь обезьянник в парке Ретиро? Очень похоже. Один в звонок позванивает, другой конфетку сосет, третий орет что–то.

— А в сенате?

— Ну, эти старые шимпанзе… очень благообразны.

— Вы порядочная язва!

Разговор продолжался в том же духе. Воспользовавшись паузой, Мануэль покинул собрание, сходил домой, узнал, что Сальвадора не собирается идти с ним на прогулку, и вернулся обратно. В этот момент как раз говорил Либертарий.

— Как у людей вырабатываются идеи? — рассуждал он. — Трудно сказать. Судите сами. Помню, несколько лет тому назад в моей парижской мансарде однажды утром появился юноша, высокий, крепко сложенный, с бритым лицом, похожий на священника.

— Не узнаете меня? — спросил он с сильным андалузским акцентом.

— Нет. Догадываюсь, что вы мой земляк, но я вас не знаю.

— Вы не помните Антонио, сына пономаря?

— Ах, так это ты? Какими судьбами?

— Я только что из Кардиффа. Работал там около года на шахтах.

— Как дела в деревне?

— С деревней у меня все кончено. Жить там стало совсем невозможно.

— Что же ты собираешься делать?

— Уезжаю в Америку. У меня письмо к одному капитану, который делает рейсы на линии Бордо — Гавана.

Я свел его в один кабачок. Эта монружская дыра была в то время пристанищем анархистов и русских революционеров. Женщины проявили повышенный интерес к моему земляку. Видимо, их привлекал его вид — вид этакого простодушного дикаря. Парень действительно был симпатичный и, главное, скромный, что среди андалузцев встречается не так уж часто. Подкрепившись, мы обычно пели хором, мужчины и женщины. Хозяин кабачка, дядюшка Давид, умолял нас петь потише, но мы не обращали на него никакого внимания и горланили анархистские песни на всю улицу.

В нашем репертуаре была одна любопытная песня. Я объяснил юноше ее содержание, и она очень его заинтересовала. Слов я не могу теперь припомнить, помню, там говорилось что–то о динамите…

— Может быть, вот эта? — перебил его Карути и пропел:

Dame dynamite

que l'on danse vite.

Chantons et buvons

et dynamitons.

Dynamite, dynamite,

dynamitons

[Мадам динамит,

давайте станцуем.

Будем петь и пить,

поиграем динамитом.

Динамит, динамит,

поиграем динамитом (франц.)][2]

.

— Эта самая, — подтвердил Либертарий. — Именно это «dynamitons» очень понравилось моему земляку.

— Чего хотят эти люди? — спросил он меня.

— Сокрушить все вдребезги, — ответил я.

— Все и вся?

— Решительно все: монархию, республику, попов королей, епископов. Все долой!

— Вот здорово! — восхитился простодушный дикарь

Скоро он исчез из кабачка с какой–то женщиной, и с этого момента я потерял его из виду. Через несколько месяцев начался пересмотр дела Дрейфуса, и в Париже то и дело вспыхивали беспорядки. Однажды анархисты устроили манифестацию на площади Республики. Во главе ее шел Себастьян Фор со своими друзьями. Это были странные типы: длинноволосые, бледные, угрюмые одетые в долгополые сюртуки в талию. За ними двигалась шумная толпа бородатых людей устрашающего вида; они яростно размахивали палками и кулаками; тут можно было увидеть и простых подмастерьев и франтоватых щеголей… словом, такая мешанина, что сам черт не разберет. Они шли бульваром Мажента к Страсбургскому вокзалу. Впереди несли красное знамя. Манифестанты распевали песни. Время от времени песня прерывалась криками; чаще всего можно было слышать троекратное: «Да здравствует Золя! Да здравствует Золя! Да здравствует Золя!» Иногда в толпе пронзительно выкрикивали: «Да здравствует анархия!», и публика в ужасе шарахалась.

Тем временем из соседней улицы высыпало две–три сотни полицейских; они вклинились в толпу и, пуская в ход дубинки, пытались разогнать манифестантов. Несколько десятков полицейских напало на головную группу, стремясь завладеть знаменем. Знамя рванулось назад и, ныряя в людских волнах, то скрывалось, то вновь появлялось. Не знаю, чем могло все это кончиться.

На какое–то время знамя совершенно исчезло в толпе, но потом вдруг взмыло вверх, манифестанты запели «Марсельезу», в ярости устремились прямо на полицейских и смяли их. Потом эта лавина с шумом и криками снова покатилась вперед, и манифестация возобновилась. Я тоже двинулся вперед и, миновав несколько боковых улочек, опять очутился на бульваре.

Развернутое красное знамя как раз проплывало мимо меня, и вдруг я увидел, что несет его мой земляк–андалузец, окруженный крайне возбужденными людьми. Парень посмотрел на меня горящими как угли глазами… Манифестанты прошли. Тысячеголосая «Марсельеза» напоминала теперь гул удаляющейся бури. Я стоял и смотрел, как, вдали над толпой, реет красное знамя, победоносное и гордое, словно пламенеющее кровавое сердце…

Либертарйи кончил свой рассказ. Слушатели молчали, только в глазах у них появился какой–то зловещий блеск да губы кривились в горькой усмешке. Снаружи накрапывал теплый весенний дождь…

Этот малый был просто–напросто человеком чувства, — неожиданно заключил Пратс.

— В каком смысле?

— В том смысле, что он поверил в анархию, как верят, например, в изображение святой девы Марии Пилярской.

— Во что бы люди ни верили, они верят всегда одинаково, — отозвался Хуан.

— Я, — начал гладко выбритый юноша с греческой фамилией Скопос, сын продавца губок и гравер по профессии, недавно вступивший в кружок. — Я познакомился с Анджолилло в Барселоне; наша группа обычно собиралась в маленьком кафе. Почти все мы принадлежали к категории так называемых «платонических анархистов». Но вот однажды двое наших товарищей, самые молодые по возрасту, отправились в анархистский клуб, где изготовлялись бомбы, взяли по одной бомбе и вышли с ними на улицу. Они долго бродили, не зная, как лучше их использовать. Когда парни решили подложить их в дом одного богача, то один из них стал сомневаться: «А вдруг там дети?» Кончилось тем, что они пошли в порт и побросали свои бомбы в море.

— Ну, а что же Анджолилло? — спросил Хуан.

— Мы часто встречались с ним. Это был высокий, худощавый, стройный молодой человек с изящными маврами; разговаривал он с заметным иностранным акцентом. Когда мне рассказали об одном его поступке, я был поражен. Кто бы мог подумать, что этот мягкий застенчивый юноша способен на такое дело!

— Он тоже был человеком чувства! — воскликну Пратс.

— Как раз такие чувствительные люди и делают революцию, — возразил Либертарий.

— Для меня идеалом анархиста является Паллас сказал Пратс.

— Ясное дело! Ведь он же каталонец, — ехидно заметил Мадридец.

— Да, это настоящие анархисты. Не пьяницы, как французы, и не предатели, как итальянцы.

— А андалузцы? — спросил Мадридец.

— Андалузцы? Они как и все прочие испанцы.

— Но вы, конечно, особая статья?

— Мы каталонцы.

— Какая чепуха! — воскликнул Мадридец.

— Почему же? — возразил Либертарий. — Каждый имеет право причислять себя к тем, кто ему больше нравятся.

— Я не оспариваю этого права, — возразил Мадридец, — а только хочу сказать, что если кому не по вкусу считать себя нашим земляком, то пусть мирится с тем, что у нас тоже нет желания относить каталонцев к числу своих соотечественников.

— Все испанцы — догматики и националисты, — продолжал каталонец, сделав вид, что не расслышал замечания Мадридца. — Это в равной степени относится и к андалузцам, и к кастильцам, и к баскам. Кроме того, они лишены инстинкта мятежа…

— Как вам нравится этот человек, критикующий националистов… — начал было Мадридец.

— Ну, а Паллас? — перебил его Хуан, желая избежать ссоры. — Он держался мужественно?

— О да… еще бы.

— Тоже смалодушничал, — вмешался Мадридец. — Либертарий может это подтвердить.

— По правде говоря, — заметил Либертарий, — в последние дни, перед казнью, он сильно сдал. Но это можно понять. Мы часто его навещали, и он, как всегда горячо, отстаивал свои идеи. В самый последний день мы уже прощались с ним в часовне, когда вошли тюремный врач и журналист. «После смерти, — сказал Паллас, — я завещаю мой мозг музею. Хочу, чтобы он послужил науке». — «Это будет трудно осуществить», — холодно ответил врач. «Почему же?» — «Потому что пули могут угодить в голову, и тогда мозг ваш превратится в кашу». Паллас сильно побледнел и ничего не ответил.

— От одной такой мысли можно заболеть, — вырвалось у Мануэля.

— Но Паулино храбро принял смерть! — воскликнул Пратс.

— Да. Скоро он воспрянул духом, — сказал Либертарий. — Я будто сейчас вижу, как он входит в тюремный двор с возгласом: «Да здравствует анархия!» В этот же самый момент лейтенант командует: «К ноге!», приклады звякают о мостовую, заглушая голос Паллас а.

У Мануэля нервы были напряжены до предела; все ощущали громадную притягательную силу этих страшных рассказов и испытывали какое–то жутко–сладостное чувство. Сеньор Кануто жестикулировал больше чем обычно.

— Это за то, что бросили бомбу в театре? — спросил Перико Ребольедо.

— Да, — ответил Пратс. — И кара была ужасной, как, впрочем, и предсказывал Паулино Паллас.

— Я все видел собственными глазами, — неожиданно произнес Скопос.

— Ты был там?

— Да, мне нужно было пойти в «Лисео», чтобы повидать там директора одного журнала по поводу рисунков, которые он мне заказал. Я устроился в первом ряду галереи и стал оттуда осматривать партер; удостоверившись, что директор там, я спустился вниз и встал у выхода. Акт должен был скоро кончиться; я стоял и ждал, как вдруг раздался глухой взрыв и в дверях мелькнуло пламя. Я понял, что что–то случилось, но не подумал ни о чем серьезном. «Может быть, загорелся провод? Или лопнула лампочка?» — думал я, но тут из дверей хлынул поток обезумевших людей, они толкались и давили друг друга. Людская волна вынесла меня из театра. Очутившись на улице, я попытался спросить двоих, троих, что случилось, но они сами ничего не понимали. Моя шляпа и плащ оставались в театре, и я отправился снова на галерею. Капельдинер спросил, что мне нужно, я объяснил, забрал свои вещи и тут только решил взглянуть на зал. Боже мой! Какой это был ужас! Одних убитых, как мне показалось, было не меньше полусотни. Я спустился в партер. Жуткая картина представилась мне: в громадном, залитом светом зале неподвижно лежат мертвецы с раскроенными черепами, сплошь залитые кровью; умирающие хрипят в предсмертной агонии. Крики раненых, перепуганные до беспамятства женщины… И мертвая девочка лет десяти — двенадцати. Музыканты в черных фраках и закапанных кровью белых манишках выносят раненых… Да, ужасное зрелище.

— Могло быть еще страшнее, если бы им удалось осуществить задуманное: выключить свет, перед тем как разорвется бомба, — сказал Пратс.

— Какая жестокость!

— В потемках и вовсе могли бы все погибнуть, — смеясь, добавил Пратс.

— Нет! — воскликнул Мануэль, срываясь с места. — Над этим никто не имеет права смеяться… если это не последняя тварь! Убивать людей с такой холодной жестокостью!

— Это же были буржуи, — сказал Мадридец.

— Кто бы они ни были!

— А разве на войне солдаты не убивают невинных людей? — спросил Пратс. — Разве не решетят мирные жилища разрывными пулями?

— Они такие же мерзавцы, как и ваши бомбометатели!

— Поскольку у этого человека своя типография, — сказал Мадридец, — ясно, что он чувствует себя буржуем.

— Во всяком случае, я не чувствую себя убийцей. Надеюсь, ты тоже.

— Одна бомба не разорвалась, — продолжал Скопос, — она угодила в женщину, убитую первым взрывом, иначе была бы настоящая бойня.

— Кто же содеял такое зверство? — спросил Перико Ребольедо.

— Сальвадор.

— У этого человека черное сердце.

— Это зверь, а не человек, — сказал Скопос. — Во время паники ему удалось улизнуть из театра, но уже на следующий день, когда хоронили жертвы взрыва, он, как рассказывают, запасшись бомбами, забрался на памятник Колумбу, чтобы оттуда удобнее было метать их в участников похоронной процессии.

— Не понимаю, как можно симпатизировать подобным типам, — сказал Мануэль.

— Когда его арестовали, — продолжал рассказывать Скопос, — то он разыграл целую комедию, заявив, что готов возвратиться в лоно церкви. Иезуиты сразу взяли его под свою защиту, а отец Гоберна стал даже хлопотать о помиловании. Дамы–аристократки тоже не оставались к нему равнодушными, и он уже уверовал, что спасен… но, когда его повели в часовню, он понял, что помилования не будет, и, сбросив с себя маску, заявил, что вся история с обращением к религии была «уткой». Тогда же он произнес свою знаменитую фразу. Его спросили: «Что же будет с твоими дочерьми? Кто им поможет?» — и он ответил: «Они очень хороши собой, и о них позаботятся буржуи».

— Ах, это здорово… это здорово! — вскричал Карути, который до сих пор сидел тихо и молчал. — Это здорово… Le gran canaille… [Вот каналья (франц.)] это здорово… великолепно сказано.

— Я видел казнь Сальвадора с крыши экипажа, — продолжал Скопос. — Когда он всходил на эшафот, то едва держался на ногах, но стоило ему увидеть фотографа, который целился в него объективом, как он сразу — чего только не сделает тщеславие! — вскинул голову и даже попытался улыбнуться. Сам не знаю почему, но эта улыбка вызвала во мне отвращение. Усилие, которое он сделал над собой, помогло ему подняться на помост. Тут он хотел даже произнести какие–то слова, но палач сгреб его за плечо, связал, набросил на голову черное покрывало, и все было кончено. Мне очень хотело знать, что говорит по этому поводу народ. Подходили рабочие, девушки–мастерицы, — в общем, самые разны люди, и, взглянув на жалкую фигурку Сальвадора говорили: «Какой он маленький! Кто бы мог подумать!»

Разговор перешел на других анархистов. Вспоминали о Равашоле, Вайане, Анри, о чикагцах… Уже стемнело, а они всё говорили и говорили. Интерес вызывали не идеи, а личности. Однако в оценках особенно ярко проявлялись свойства южного темперамента: несмотря на пылкие заверения в любви к ближнему, несмотря на культ сектантства, которое стало для них новым символом веры, они не могли скрыть своего преклонения перед личной отвагой, своего восхищения громкой фразой и эффектным жестом.

Мануэль чувствовал себя здесь неуютно, все это ему очень не нравилось.

Между тем число адептов «Алой зари» увеличивалось от воскресенья к воскресенью. Вербовка новых членов не прекращалась, и анархистская группа росла так же свободно и привольно, как трава на пустынной улице.

VII

Рай на кладбище. — Всегда одно и то же

Со дня отъезда Хесуса прошло уже много времени, и вот однажды ночью в доме услышали выстрелы.

— Что бы это могло быть? — спрашивали все друг друга.

— Наверное, контрабандисты, — предположила Игнасия.

— Говорили, что где–то поблизости объявились воры, которые таскают телеграфную проволоку, — сказал Мануэль.

Через несколько дней стало известно, что жандармы накрыли воров на Патриаршем кладбище. Когда злоумышленники бросились бежать, жандармы крикнули им: «Стой!», и, увидев, что те не останавливаются, открыли по ним огонь; испугавшись выстрелов, мародеры остановились. Так были схвачены Галстук и Рыжий. Поначалу они ни в чем не хотели сознаваться, но после хорошей выволочки рассказали все начистоту.

Как–то раз, возвращаясь вечером из типографии, Мануэль столкнулся в дверях с человеком, чье появление в доме очень удивило его. Это был Ортис, полицейский, переодетый в штатское.

— Здравствуй, Мануэль! Как поживаешь? — начал полицейский.

— Неплохо, — сухо ответил Мануэль.

— Я знаю, что ты работаешь и преуспеваешь. А как Сальвадора?

— Здорова.

— А Хесус?

— Мы давно его не видели.

— Тебе известно, что обворовали кладбище?

— Нет, я ничего об этом не знаю.

— Вы ничего не замечали из вашего дома?

— Нет.

— Там в течение долгого времени орудовали воры. Странно, что…

— Ничего странного нет; мне нет никакого дела до того, что делают другие. Прощайте.

И Мануэль вошел в дом.

— Если вас будут о чем–нибудь расспрашивать, помалкивайте, — предупредил он Сальвадору и Игнасию.

Происшествие взволновало все предместье. Обыватели рассказывали разные случаи воровства на кладбищах, приводили всякие подробности, иногда забавные, иногда страшные. Некоторые утверждали, будто прилавки в одной из сырных лавок целиком сделаны и мраморных плит, уворованных с кладбища, другие «собственными глазами» видели бронзовые литеры с детских могилок в витринах роскошных магазинов. Говорили также, что главарями шайки были Хесус и сеньор Кануто.

Вечером горбун сказал Мануэлю:

— Я получил письмо от сеньора Кануто.

— Правда? Где же он?

— В Танжере, вместе с Хесусом. Они вовремя улизнули.

— Они действительно воровали?

— Еще как! Тащили все, что могли. Сеньор Кануто жил припеваючи. Но в полиции я сказал, что ничего не знаю. Пусть сами выясняют, если сумеют. Сеньор Кануто превратил кладбище в райский уголок.

— Как так?

— А так: у него там росли всякие лечебные травы, которые он продавал в аптеку, жена его готовила из мальв пластыри и разные мази; одно время они на пару с Хесусом поставляли в соседние харчевни съедобных улиток, пока не истребили их вчистую. Чего только они не придумывали! Башка у них работала! В одном пруду они развели черепах, в другом — пиявок. Потом завели кроликов, стали их откармливать, делали частые отловы, но, правда, многие поудирали с кладбища через дыры в стенах. Словом, работа кипела! Если не хватало денег — тут вам, пожалуйста, гроб. Сдирай с него все, что годится в продажу, — вот вам и деньги.

Через двое суток, в воскресенье, во второй половине дня на кладбище отправилась следственная комиссия. Ортис пригласил Мануэля и Ребольедо–старшего сопровождать их.

Особых следов опустошений, причиненных злым умыслом сеньора Кануто и Хесуса, на кладбище обнаружено не было, оно и без того находилось в плачевном состоянии.

Установили, что кое–где земля была взрыта; подле колодца обнаружили грядки, возделанные сеньором Кануто; отметили, что трава на них была особенно зеленой и сочной.

Судья задал Ребольедо–старшему несколько вопросов, и тот отвечал на них со своей обычной ловкостью. Осмотр кладбища продолжался. Все чаще и чаще попадались разрытые могилы, сломанные ограды, разоренные ниши.

В кладбищенских двориках царила мертвая тишина. Потолки в галереях провисли; там, где штукатурка обвалилась, видны были прогнившие балки, кое–как подпертые стояками. В стенах, под сводами, зияли пустые, заброшенные ниши, покрытые толстым слоем пыли. На гвозде висели венки иммортелей, от которых не осталось ничего, кроме проволочного каркаса. Виднелись превратившиеся в лоскутья ленты и банты, выцветшая фотография под выпуклым стеклом, засохший цветок или детская игрушка.

Темным коридором, похожим на катакомбу, они вышли во второй двор, обширный как площадь: настоящий дикий луг, окруженный разваливающимися стенами.

Некогда человек превратил мадридскую пустошь в зеленый массив, разбил парк на невозделанном поле и передал его во владение молчаливой смерти; но природа вновь отвоевала парк, густо засыпала его семенами, вдохнула жизнь и превратила в густой лес, полный хмеля, ежевики, цветов, птиц и бабочек.

Со временем буйные травы уничтожили следы человека: исчезли аллеи, дорожки, площадки. Не осталось больше подстриженных деревьев и миртовых кустов: ветви росли теперь свободно и привольно; навсегда ушла из этих мест тишина: в листве деревьев непрерывно раздавался птичий гомон. Подле самых стен, в густой зелени, горели пурпурные колокольцы дигиталиса и мелкие розовые чашечки шиповника.

Среди бурьяна, кустов ежевики, лопухов и крапивы чуть виднелись мраморные плиты в щербинах и трещинах и надгробия из простого камня, изъеденные временем и поросшие зеленым мхом. В густых зарослях колючего репейника, ползучих растений и бузины потерялись могильные холмики.

В некоторых нишах росли печальные цветы с бледно–розовыми и голубыми лепестками, а между стеблями и листочками виднелись то кусок деревянного гроба, то клочок черной материи, то краешек белого детского платья.

В расселинах старой глинобитной стены грелись на солнце ящерицы и саламандры.

В самой чаще этого леса росли чахлые деревца, обессиленные растениями–паразитами; с их искалеченных тронутых тленом ветвей то и дело вспархивали веселые пестрые птицы и, словно стрелы, проносились в легком разреженном зимнем воздухе.

Из этого дворика они вступили в следующий, который переходил в широкую эспланаду, тянувшуюся до Третьего склада. Здесь слышались звуки пианол из ближайших таверн, гул телеграфных проводов, а иногда доносились пение петуха или одинокий свисток паровоза.

Неподалеку мирно паслись бурые коровы.

— Чьи это коровы? — спросил судья.

— Из хозяйства, что на улице Магеллана, — ответил сторож.

— Эти поля принадлежат кладбищу?

— Да, но часть угодий арендовал священник. Тут уже давно не хоронят.

— Этот священник порядочный проныра, — шепнул Ребольедо Мануэлю. — Он и чугунные ворота от часовни перетащил к себе.

К вечеру, закончив осмотр, судья и секретарь ушли. Мануэль, Ортис и Ребольедо покинули кладбище последними.

Спустились сумерки; с кладбища повеяло печалью и запустением; над влажными изумрудными травами сгущалась легкая пелена тумана.

Ортис подошел к Мануэлю.

— У нас новости, — сказал он ему, — мы поймали Кривого.

— Неужели? Когда это случилось?

— Пару месяцев тому назад, и знаешь, кто мне помог взять его?

— Кто же?

— Твой друг.

— Какой друг?

— Жонглер… старик,

— Дон Алонсо?

— Он самый. Из полиции.

— Он и сейчас служит?

— Нет, кажется, умер.

— Бедняга. А что с Кривым?

— Кривой припух. Наверное, казнят.

— Суда еще не было?

— Нет. Не хочешь ли его повидать?

— Я? К чему?

— Он был твоим другом.

— Это правда. Когда суд?

— На днях. Будет в газетах.

— Может быть, зайду. Прощайте.

— Прощай. Если надумаешь, скажи мне.

VIII

Как взяли Кривого и как все плохо кончилось. — У несчастных всегда все плохо кончается

Дон Алонсо де Гусман Кальдерон–и–Тельес служил в кинематографе Соломона, или, как иначе его называли, в «Синехромовидеографе».

Хозяином «Синехромовидеографа», как мы уже сказали, был Соломон, но не тот знаменитый мудрец, что построил храм, а маленький хмурый бородач с бронзовым лицом, то ли случайно нареченный этим именем, то ли не без умысла присвоивший его. У этого маленького человечка, чей желчный пузырь значительно превосходил размерами скромный пузырь нормального смертного, была жена и двое дочерей, и жил он в собственном походном бараке, который можно было разбирать на случай переездов; для перевозки его использовались длинная телега и нормандская лошадь.

Соломон мог бы жить очень хорошо: «синехромо» приносил ему изрядный доход, дела шли вполне успешно, и все же он чувствовал себя несчастным человеком.

Причиной его несчастья были женщины. Недаром царь–мудрец, его знаменитый тезка, некогда изрек: «Женщины — горше смерти».

Не потому ли был несчастен Соломон, что супруга его позволила себе нарушить верность, в которой она клялась перед алтарем своему господину и повелителю? Нет, этого никогда не было. Может быть, это происходило потому, что его снедало желание одарить счастьем сердца других женщин? И этого не было. Соломой был верен супруге, прекрасной Адели, так же как прекрасная Адель была верна Соломону. Однако прекрасна Адель отличалась неукротимым нравом.

Прекрасная Адель была выше родом, чем ее муж: она была дочерью педагога, из тех самых педагогов, что пичкают детей историей Испании и постулатами Эвклидовой геометрии.

Совершенно очевидно, что между постулатами Эвклида и кинематографом лежит целая пропасть, и она всегда была перед мысленным взором прекрасной Адели. На девятый год замужества этот мезальянс, как мы дипломатически выражаемся, стал своего рода навязчивой идеей и держал ее в состоянии постоянного нервного раздражения.

Стоило мужу попросить себе рубашку, как прекрасная Адель приходила в бешенство, а когда он в сердцах отпускал крепкое словцо, с нею случался нервный припадок. Прекрасная Адель считала Соломона человеком жестоким, деспотичным, грубым, и, несмотря на все это, она его любила.

— Зачем я связала свою судьбу с этим человеком, с этим жалким шутом? — спрашивала она себя время от времени, вперив взор в пространство.

— Идите ко мне, милые, — говорила она дочерям, — подойдите к своей маме.

Дон Алонсо исполнял у Соломона обязанности слуги и зазывалы. У него был фрак, красного цвета панталоны и приличная еда… то есть он имел все, что необходимо для счастья. На этом поприще дон Алонсо мог полностью проявить свои незаурядные способности. Стоя у входа в барак, он жонглировал дюжиной шариков: подбрасывал их вверх и быстро собирал снова; он умел одновременно манипулировать бутылкой, кинжалом, зажженной свечой, апельсином и всякими другими предметами.

— Пожалуйте, сеньоры, в наш «Синехромовидеограф», — кричал он, — Замечательное чудо двадцатого века! Самодвижущиеся картинки! Входите, пожалуйста! Начинаем представление! Только один реал! Только один! Дети и солдаты — по десять сантимов!

Среди лент, которые показывали в «Синехромовидеографе», были: «Движение поезда», «Школа плаванья». «Танец», «Стачка», «Солдаты на параде», «Морские маневры», а кроме того, много лент с трюками и чудесными превращениями. Была, например, лента про то, как один сеньор никак не может раздеться, или про то, как один ворует и за ним гонятся полицейские, но он становится невидимкой и ускользает от них буквально из–под носа, потом вдруг превращается в балерину и смеется над сыщиком и полицейскими.

В одно прекрасное утро, когда театр переезжал в Мурсию, Соломону пришла в голову несчастная мысль остановиться в деревушке близ Монтеагудо.

Местный алькальд пожелал лично присутствовать на первом представлении, чтобы решить вопрос, можно ли показывать публике эти киноленты.

Поскольку среди зрителей преобладали люди богатые, Соломон решил, что «Стачку» показывать не следует. Поначалу все ленты принимались восторженно, но когда дошла очередь до «Вора–невидимки», то алькальд, как человек набожный, добрый католик, занимавшийся к тому же немного ростовщичеством, громогласно заявил, что показывать ленту, где не могут поймать бандита, безнравственно.

— Начинайте все сначала, и чтобы вор был пойман, — сказал алькальд.

— Но это невозможно, сеньор алькальд! — возразил дон Алонсо.

— Что значит «невозможно»?! — возмутился алькальд. — Или вы сделаете так, как я велю, или я отправлю всех вас в тюрьму. Выбирайте!

Дон Алонсо некоторое время колебался, но потом почел за самое лучшее выключить свет и тем самым дал понять, что представление окончено. Этого как раз и не следовало делать.

Разъяренные зрители бросились к нему. Дон Алонсо едва успел выскочить из барака.

— Держи его! — вопили женщины.

Мужчины, женщины, дети, собаки — все бросились за ним в погоню. Дон Алонсо пулей вылетел из деревни и, спасаясь от града камней, не помня себя, бежал прямо через жнивье. К счастью, уже совсем стемнело, и свора преследователей, решив, что самое время идти ужинать, разошлась по домам.

Поняв, что погоня прекратилась, дон Алонсо в изнеможении растянулся на земле. Сердце бешено колотилось.

Жандармы увидели его на следующий день после происшествия. Он брел по дороге в своем заляпанном грязью фраке и был похож на человека, бежавшего из дома умалишенных.

— Кто такой? — спросили его жандармы.

Дон Алонсо рассказал, что с ним приключилось.

— Ваши документы!

— У меня нет документов.

— Тогда следуйте за нами.

Дон Алонсо, едва волоча ноги от усталости, проследовал за ними в ближайшую деревню. Жандармы сдали его альгвасилу, тот посадил задержанного в каталажку, где он провел целую ночь.

— На каком основании меня задерживают? — поминутно спрашивал несчастный.

— На том основании, что у вас нет документов.

Утром его выпустили, он пошел дальше, но следующую ночь снова провел в каталажке, и так повторялось после каждой новой встречи с жандармами. За время пути он сильно голодал, вдоволь насиделся под стражей, совсем запаршивел и в таком непрезентабельном виде, грязный и оборванный, добрался наконец до Мадрида. Его доставили в полицейское управление и там провели к какому–то важному господину. Отвечая на вопросы, дон Алонсо поведал о своих злоключениях так трогательно, что важный господин сжалился над ним и отпустил с миром.

— Если вам снова не повезет, — сказал он на прощание, — можете обратиться ко мне за помощью.

Дон Алонсо написал Соломону, но тот ему не ответил. Он несколько раз наведывался в полицейское управление, и вот однажды важный господин сказал ему:

— Хотите служить в полиции?

— Видите ли…

— Отвечайте, да или нет? Если вы не согласны, я предложу это место другому.

— Разумеется — да! Не знаю только, сумею ли я…

— Но вы твердо решили? Да или нет?

— Да, сеньор.

— Тогда через несколько дней вы получите назначение.

Вот при каких обстоятельствах дон Алонсо стал полицейским.

Через несколько месяцев после вступления в армию блюстителей порядка дону Алонсо пришлось участвовать в одной операции. Однажды ночью на пустыре Мигаскальентес, что неподалеку от церкви св. девы Марии дель Пуэрто, был обнаружен труп женщины, убитой ударом ножа в живот. Это была уже немолодая женщина, по прозвищу «Гончая», одна из тех несчастных, которые зарабатывали хлеб насущный на улицах в этом глухом районе города.

На следующий день в одной из таверн задержали мошенника и вора по кличке «Малый». Парня часто видели вместе с Гончей, и все улики говорили против него.

Поначалу он решительно отрицал свою причастность к совершенному преступлению, но в конце концов рассказал все как было. Он не убивал женщину. У Гончей было два любовника: он и Кривой. Кривой не раз угрожал ему расправой в случае, если он не отступится от Гончей. Однажды они решили драться, но когда пришли в условленное место, Кривой сказал ему, что Гончая водит их обоих за нос: ее видели в таверне с парнем по прозвищу «Бродяга». Тогда Кривой и Малый сговорились проучить Гончую, и Кривой назначил ей свидание на пустыре.

Был холодный пасмурный день. Как только Гончая появилась на пустыре, Кривой и Малый двинулись ей навстречу. Кривой набросился на нее, ударом кулака в лицо сбил ее с ног, вытащил нож и всадил ей в живот. Вот как все было на самом деле.

Дон Алонсо и Ортис получили задание выследить Кривого. По их сведениям, преступника видели один раз на Пуэнте—Вальекас, а в другой — на улице Калифорнии.

— Будете действовать по моим указаниям, — сказал Ортис дону Алонсо.

— Хорошо.

— Чем скорей мы его поймаем, тем лучше.

В первый же день они обошли два небольших квартала, прилегающих к площади Лаваньес, а также дома Каса–дель–Кура, примыкающие к улице Сантьяго–эль–Верде, обшарили все закоулки Уэрты–дель–Байо и все таверны от улицы Пенья–де–Франсия и улицы Посланников до самой Пико–де–Панюэло. Когда уже совсем темнело, они зашли передохнуть в одну из таверн на Черной улице.

— Вы знаете, почему эту улицу назвали Черной? — спросил Ортис дона Алонсо.

— Нет.

— Очень просто. Сюда приходит много народу, пьют дрянное вино, их потом, конечно, рвет, и рвота у них черная. Сначала только таверна стала называться Черной, а потом и вся улица.

Этим важным сообщением и закончился первый день поисков. На следующий день с самого раннего утра они отправились на Южную улицу.

— Посмотрим, может быть, здесь удастся что–нибудь разузнать, — сказал Ортис, указывая на невзрачную таверну рядом с кладбищем.

Они вошли. Ортис был знаком с хозяином, и между ними завязался разговор о добром старом времени, когда контрабандное вино удавалось перевозить целыми фурами.

— Вот это была торговля! — воскликнул Ортис.

— Да, было времечко, — подхватил хозяин. — Кое–что звенело в карманах. Деньги гребли лопатой.

— И все было тихо.

— А как же? Контрабандисты запросто здесь останавливались, а таможенники сами помогали им переправлять товар. И без всяких потерь. Случалось, сюда свозили по тридцать бочонков.

— Вы тоже погрели на этом руки? — спросил дон Алонсо.

— Какое там! Все это было до меня. Когда я приобрел таверну, таможенники устроили настоящий кордон между дорогой и домами: теперь и кварты не пронесешь без пошлины.

Разговаривая с хозяином, Ортис, как бы между прочим, спросил о Кривом, но тот не только его не знал, но даже никогда не слышал о таком.

Полицейские покинули таверну и, вместо того чтобы следовать по улице Йесерос, пошли берегом Аточского ручья, дошли до того места, где он сливался с речушкой Аброньигаль, миновали железнодорожный мост и вскоре среди поля заметили белую лачугу с зеленым навесом. На свежепобеленной стене можно было прочесть надпись, сделанную не очень умелой рукой: «Таверна Хромого».

— Зайдем, может, здесь клюнет, — сказал Ортис.

Площадка перед домом была выложена каменными плитами, а посредине росло одинокое дерево. Они вошли. В передней комнате на скамье сидел какой–то мрачный детина с злыми глазами. Увидев Ортиса, он вздрогнул и явно забеспокоился.

Ортис сделал вид, что ничего не заметил, и, обратившись к худой чернявой женщине, стоявшей за стойкой, попросил два стакана вина.

Принимая стаканы, он скосил глаза на мужчину и спросил его:

— Как идут дела в кабачке Барана?

— Хорошо идут.

— Там собирается, наверное, теплая компания?

— Как и везде.

— А Кривой все еще захаживает туда?

— Что за Кривой?

— Кривой, разве не помните? Рыжий. Вы его отлично знаете.

— Он никогда и не ходил к Барану. Он ходит в кабачок, что около Пуэнте—Вальекас.

Ортис допил свой стакан, вытер рот тыльной стороной ладони и попрощался с хозяйкой.

— Этот тип, — сказал он шепотом дону Алонсо, когда они уже были на улице, — убил одного крестьянина. Удивляюсь, как ему удалось отделаться от каторги.

— Кажется, он идет за нами, — пробормотал дон Алонсо, опасливо оглядываясь.

— Ну, нас ему вряд ли удастся укокошить, — громко сказал Ортис и, остановившись, стал вынимать пистолет из кобуры.

Притаившийся за косогором парень из кабачка Барана, поняв, что его обнаружили, быстро ретировался.

— Идем отсюда.

Оба прибавили шагу и скоро оказались на Пуэнте—Вальекас. Они зашли в кабачок. Толстая немолодая женщина низенького роста, скуластая, повязанная красным платком, возилась у пианолы.

— Однорукий здесь? — спросил ее Ортис.

— Должен быть здесь.

Несколько пар, танцевавших под звуки пианолы, остановились, чтобы взглянуть на Ортиса и дона Алонсо.

Однорукий двинулся им навстречу. Это был высокий плечистый блондин с округлой женской шеей и лицом.

— Ищете кого–нибудь? — спросил он высоким бабьим голосом.

— Да. Человека по прозвищу Кривой.

— Сюда он давно не заходит,

— Где же он обретается?

— В Лас—Вентас.

Они вышли из кабачка и снова направились вдоль реки. Несколько чумазых мальчишек плескались в воде.

Когда они добрались до квартала Донья Карлота, уже начало темнеть. Над зеленым массивом парка Ретиро высились крыши Мадрида. Неподалеку позванивало колокольцами стадо.

За последними домами квартала тянулись каменные карьеры. Кое–где горели костры. От них шел густой едкий дым (это жгли навоз) и, низко стелясь над зелеными посевами, наполнял воздух такой вонью, что было трудно дышать. Вдали, над горизонтом, бледные струйки дыма сливались с облаками, расцвеченными пурпурным заревом заката,

Ортис спросил у одного из каменщиков, не знает ли он Кривого.

— Это рыжий такой парень?

— Да.

— Пару дней назад я видел его в Элипе.

— Отлично. Сходим и туда, — пробормотал Ортис.

Они снова пошли вдоль берега. Небо, сплошь затянутое красными облаками, быстро темнело. Пересекли Викальварскую дорогу.

— Когда–то я шел здесь хоронить свою дочку, — сказал Ортис. — Я нес ее на руках. Завернул в плащ и понес на Восточное кладбище. Денег не было даже на гроб…

Одно печальное воспоминание потянуло за собой другие, и он начал рассказывать дону Алонсо историю своей трудной жизни.

Дону Алонсо не терпелось поведать о своих злоключениях в Америке, поэтому он слушал не очень внимательно.

Между тем Ортис все говорил и говорил, а дон Алонсо рассеянно бормотал:

— Ничего, все образуется, все кончится хорошо.

В разговорах они не заметили, как на землю спустилась ночь. Показался месяц; легкий туман расстилался над полями; одинокие деревца отбрасывали длинные тени на дорогу; тихо журчала река, извивавшаяся серебристой змейкой.

Неожиданно дон Алонсо заметил, как между стволами деревьев мелькнула чья–то тень. Он схватил Ортиса за руку и сделал знак замолчать. Послышался шум раздвигаемых веток и быстро удаляющиеся шаги.

— Что это? — спросил Ортис.

— Кто–то выскочил вот отсюда.

— Откуда?

— Точно не заметил, вот от этих деревьев.

Они отправились туда и увидели небольшой холмик из камней и хвороста.

— Здесь что–то неладно, — сказал Ортис, тыкая палкой.

Он отвалил два больших камня, отодвинул доску, и перед ними открылась огромная дыра. Ортис зажег спичку. Это был квадратный вход в пещеру, вырытую кем–то в рыхлой влажной земле. Пещера была совсем маленькая: метра три в глубину и не больше метра шириной. У дальней стенки было устроено ложе из соломы и старой бумаги, застеленное серым одеялом. Тут же валялись обглоданные кости и пустые консервные банки.

— Мы напали на чье–то логово. Кривой это или еще кто, но обитатель его явно не в ладах с законом.

— Почему вы думаете?

— Хотя бы потому, что он не платит налога.

— Что же мы будем делать?

— Будем ждать. Я останусь здесь, в пещере. Вы приставьте доску и завалите ее камнями — все как было — и караульте снаружи. Когда этот тип вернется — а он обязательно должен вернуться, — вы его пропустите и сразу встанете у входа.

— Хорошо.

Ортис сел на постель и взвел курок пистолета. Дон Алонсо, завалив вход, выбрал укромное место, лег на землю и стал ждать. Ему порядком надоело слушать Ортиса, тем более что сам он не мог вставить ни одного слова о собственных своих бедах. А ему было что рассказать! Подумать только: он полицейский и выслеживает преступника!

Потянулись долгие часы ожидания. Ортис ждал в пещере, а дон Алонсо караулил у входа. Кривой появился только под утро. Под мышкой он держал какой–то сверток. Он пересек речушку, подошел к пещере, отодвинул доску… Дон Алонсо быстро вскочил и встал у входа, держа наготове револьвер,

— Все в порядке! — крикнул Ортис и тут же вышел из пещеры вместе с Кривым.

— Этот? — спросил полицейский.

— Он самый.

— Если вздумает бежать, стреляйте, — сказал Ортис дону Алонсо.

Дон Алонсо наставил на бандита пистолет, и Ортис связал ему руки за спиной. Парень дрожал и не сопротивлялся.

— Теперь идем!

У дона Алонсо затекли ноги и руки, все тело ломило. Втроем они направились по дороге на Элипу, и, когда добрались до нового госпиталя Сан—Хуан де Дьос, уже совсем рассвело. Утро было хмурое; тучи заволокли все небо.

Дону Алонсо становилось все хуже и хуже: он чувствовал дрожь во всем теле, голова разламывалась, сильно кололо в груди.

— Я заболел, — сказал он Ортису, — мне очень плохо,

— Тогда я один справлюсь.

Ортис и Кривой пошли вперед. Отставший дон Алонсо едва передвигал ноги. Когда он добрался до парка Ретиро, то обратился к первому же полицейскому за помощью. Тот пошел с ним, и на улице Алкала они сели на извозчика. Дон Алонсо сильно кашлял и с трудом дышал. У ворот госпиталя его пришлось вытаскивать на руках и уложить на носилки.

Пока его переносили, он почувствовал себя совсем разбитым, в голове сильно стучало.

«Дело плохо. Видно, пришел мне конец», — подумал он с тоской.

Он не помнил, как его укладывали в постель, но сообразил, что находится в больнице. Во всем теле он чувствовал сильный жар. К кровати подошла монахиня и приладила к изголовью образок. Это напомнило ему одну историю и, несмотря на плачевное состояние, заставило рассмеяться. Один больной цыган, поняв, что умирает, стал призывать на помощь всех святых. Какая–то женщина, желая помочь бедняге, принесла ему иконку с изображением младенца Иисуса и сказала:

— Помолись, брат мой, и он тебя не оставит.

И цыган ответил, явно разочарованный:

— Э, сестрица! Мне нужен настоящий Христос… постарше, чем этот малыш…

Потом на него нахлынул поток воспоминаний, лихорадка усилилась, и совсем тихо, но твердо, он сказал:

— Ничего, все образуется, все кончится хорошо.

Целую неделю больной находился между жизнью и смертью, а на восьмой день палатный врач заявил, что плеврит осложнился тифом и что больного нужно перевести в госпиталь Серро дель Пимьенто.

Утром пришли санитары, подняли дона Алонсо и положили на носилки.

Потом парни спустились по лестнице, вышли за ворота, прошли вверх по улице Аточа, свернули на Сан—Бернардо и очутились на бульваре Аренерос. К самому госпиталю добирались по канаве, прорытой в рыхлой желтоватой земле. У ворот позвонили, миновали крытую галерею и только тут откинули клеенку, которой был укрыт больной.

— Вот тебе на! Да ведь он помер, — сказал один из санитаров. — Может, здесь и оставим?

— Нет, нет, забирайте его, — запротестовал привратник.

— Хорошенькое дело: тащись с ним теперь обратно! На тебе, взял и умер.

Они нехотя подняли носилки и вышли из госпиталя. Утро выдалось чудесное. Во всем чувствовалась весна.

Яркой зеленью светились холмы; чуть дрожали молодые листики деревьев; поблескивали на солнце камни мостовой, омытые недавним дождем. Все казалось новым и радостным — и цвета и звуки: блеск свежей листвы, щебетанье птиц, зеленая трава, пестреющая белыми и желтыми маргаритками, и бабочки над полями. И солнце тоже. И даже синее небо, только что очистившееся от кучевых облаков, выглядело молодым и свежим.

Санитары снова шли по дну глубокой канавы, словно узкому коридору с высокими стенами.

— А не оставить ли нам его здесь? — спросил один из парней.

— И то правда, — отозвался другой. Они откинули клеенку, наклонили носилки и свалили труп в небольшое углубление на дне канавы. Так он и остался там лежать, голый, с раскоряченными ногами, а над ним — небо, синее, ясное, высокое. Парни как ни в чем не бывало пошли пропустить по стаканчику…

Теперь сомнений не было: надежда на то, что все кончится хорошо, не сбылась.

IX

Дама в черной тоге. — Ее окружение. — Ее красавчик паж

В одном из мадридских дворцов, в его просторных залах и галереях, увешанных картинами с изображением Иисуса Христа, обитает очень старая высокородная дама, которая отправляет одну из самых важных и самых жестоких функций в нашем обществе.

Эта старая дама облачена в черную тогу и носит маленькую шапочку тоже черного цвета; окруженная ликами Христа, она вершит судоговорение и творит наказания и расправы.

Некогда на Олимпе жила другая строгая матрона; у нее была повязка на глазах; со временем она превратилась в настоящую гарпию с рысьими глазками, толстым брюхом, бездонным желудком и цепкими когтями.

Восседая на Олимпе в окружении жрецов, она творила суд и правду по своему собственному разумению; теперь эта старая дама отказалась от собственного разумения и завела книгу, в которой содержится больше толкований, чем в самой Библии, и окружают ее теперь не прежние почтенные старцы, а судебные крючки, альгвасилы, адвокаты, присяжные, истцы, писцы… целая свора воров и лиходеев, начиная от самых высокопоставленных, кончая презренным палачом, который лихо рубит головы.

— Тебе следовало бы навестить своего друга, — сказал Хуан Мануэлю.

Они разыскали Ортиса и вместе с ним направились в здание суда. В коридорах было очень оживленно. Во внутреннем дворике тоже толкался народ. В каждом окне галереи виднелись уткнувшиеся в бумаги головы в черных шапочках. Шкафы в комнатах буквально ловились от связок документов.

— Все эти бумаги, все эти груды дел, — сказал Хуан, — пропитаны кровью; в них больше загубленных и засушенных душ, чем цветов в гербарии.

— Что поделаешь, — заметил Мануэль, — пока остаются преступники…

— Сами они преступники, — пробормотал Хуан.

— Попробуем, может, вас пропустят, — сказал Ортис.

Через нижнюю галерею они прошли в приемную. Там сидел седобородый господин с суровым взглядом, а рядом с ним двое молодых людей. Все трое были облачены в мантии, на головах — черные шапочки.

— Я против помилований, — сказал седобородый господин. — Дважды я приговаривал его к смертной казни, и дважды он добивался помилования. Теперь, надеюсь, его казнят.

— Но ведь это крайняя мера, — пробормотал один из молодых людей, растерянно улыбаясь.

— Они говорят о Кривом?

— Нет.

— Пусть крайняя! — воскликнул седобородый. — Наказание должно быть чувствительно и примерно. Мы договорились, что просьбу о помиловании он направит после мая, а тогда ему сам господь бог не поможет.

— Чудовище! — вырвалось у Хуана.

— Это как раз тот случай, — робко начал один из молодых людей, — когда возникает законный вопрос, имеет ли право общество карать смертной казнью преступное деяние человека, если человек этот никогда не сознавал противоправности им содеянного, а общество не позаботилось о его воспитании, предоставило человека самому себе, а потому сомнение в праве общества…

— Имеет ли общество право на самостоятельное осуществление наказания, это старый вопрос, которым теперь никто не занимается, — возразил седобородый с задним раздражением. — Поскольку уложение о наказаниях предусматривает смертную казнь, мы караем известные преступные деяния смертной казнью. рассматривать наказание только как средство извлечения выгод для наказуемого, в смысле его нравственного исправления, — это глупость. Наказание тюрьмой есть естественная реакция общества на преступление. Рассуждения о праве наказания и праве извлекать выгоду из наказания хорошо звучат только с профессорской кафедры. Тюрьма и смертная казнь — это не что иное как средства социальной гигиены, и самым гигиеничным в этом смысле является неукоснительное соблюдение закона без права объекта наказания на помилование.

Мануэль посмотрел на брата.

— Разве он не прав?

— Почему же? По–своему, прав, — ответил Хуан. — Тем не менее этот кровожадный старец кажется мне отвратительным.

В это время дверь отворилась, и в зал вошел маленький кругленький человек с закрученными вверх усами, очень подвижный и совершенно лысый.

— Ну что? — спросил его судья.

— Плохо. Суд присяжных не оправдывает себя как судебное установление. Я прямо заявляю, что понимаю и принимаю все предлоги, под которыми благоразумные люди отказываются от участия в суде присяжных. И чем больше будет дураков среди соприсяжников, тем лучше. Может быть, по этой причине он дискредитирует себя, и с ним будет покончено раз и навсегда.

— Закон тоже должен претерпевать изменения… — начал было молодой человек.

— Прежде всего должен быть упразднен суд присяжных, — отрезал коротышка.

— Теперь ты можешь пройти ненадолго, — сказал Ортис Мануэлю. — Спроси, не нужно ли ему чего–нибудь.

Мануэль спустился на несколько ступенек вниз по лестнице. Дверь в камеру отворилась. В полумраке Мануэль разглядел человека, лежащего на койке. Это был Кривой.

Как раз в это время Кривой предавался размышлениям. Он думал о том, что на воле теперь ярко светит солнце, по улицам свободно разгуливают люди, поля залиты светом и в зелени деревьев поют птицы. А он должен сидеть в тюрьме. В его сумеречном мозгу не было никаких проблесков раскаяния, чувство огромной неизбывной печали заполняло все его существо. И когда он думал о том, что его ждет смертная казнь, по телу пробегала судорога…

Он никогда не спрашивал себя, почему его ненавидят люди, почему его преследуют. Он всегда покорно мирился с судьбой, и только теперь в голову лезли тысячи вопросов.

Бродяжничество, дав выход душевным силам, парализовало вместе с тем его ум. И то немногое, что оставалось от разума, тоже исчезло, как исчезает в воздухе аромат духо́в.

И только теперь, оставшись наедине с самим собой, в полном одиночестве, несчастный почувствовал, как пробуждается его ум, как тревожат его вопросы…

— Эй, ты! — закричал тюремщик. — К тебе пришли.

Кривой поднялся с койки и уставился на посетителя. Он не удивился при виде Мануэля, а просто смотрел на него с тупым равнодушием.

— Не узнаешь меня?

— Узнаю.

— Тебе что–нибудь нужно?

— Ничего не нужно.

— Может быть, надо денег?

— Нет.

— Какие–нибудь поручения?

— Нет.

Они пристально посмотрели друг на друга. Кривой снова растянулся на койке.

— Когда меня будут убивать, скажи палачу, чтоб не долго мучил, — сказал он.

— Может быть, тебе все–таки что–нибудь нужно?

— От тебя ничего.

Мануэль вышел из камеры и вернулся к брату.

Когда Мануэль рассказал друзьям о просьбе Кривого, то Шарик — так звали сапожника, который держал мастерскую в одной из подворотен на улице Палафокс, — сказал ему:

— Я знаю палача. Если хочешь, можем к нему сходить как–нибудь вечером.

Ладно.

— На днях я зайду в типографию.

— Хорошо бы знать точно, когда.

— А что, если в субботу?

— Хорошо.

В субботу к Мануэлю в типографию пришли Хуан, Карути и Либертарий. Они дождались сапожника и все вместе отправились по улице Браво Мурильо.

В дверях таверны, расположенной на одной из соседних улиц, стоял коренастый человек среднего роста с сигарой во рту.

— Это он, — тихо сказал Шарик, незаметно кивнув головой в сторону мужчины.

Тут же он подошел к нему и поздоровался:

— Как дела, кум? — сказал он, протягивая, ему руку. — Как поживаем?

— Хорошо. Как вы поживаете?

— Это мои друзья, — сказал Шарик, указывая на своих спутников.

— Дай бог им здоровья, — отвечал тот, — Выпьем по стаканчику? — прибавил он с заметным андалузским акцентом.

— Может быть, здесь и посидим? — предложил Мануэль.

— Нет, лучше поговорим дома.

Выпив по стакану вина, компания вышла на улицу

— Значит, вы и есть исполнитель правосудия? — обратился Либертарий к палачу.

— Да, сеньо́.

— Незавидная у вас работа, земляк

— Незавидная, — отвечал тот, — но еще хуже подыхать с голоду.

Скоро они остановились около высокого кирпичного здания, миновали арку и вошли в небольшую комнату, освещенную керосиновой лампой. Ничто не указывало, что здесь живет мрачный и страшный палач. Просто бедная комната, похожая на каморку любого бедняка. На стенах — портреты, по одну сторону — застекленная дверь со шторками, ведущая в спальню, в глубине которой стояла кровать.

Когда гости вошли, то не сразу заметили маленькую женщину, одетую в черное платье; она сидела на табурете, держа на руках ребенка. Это была жена палача. С нею поздоровались. У нее было скорбное лицо, а во взгляде раскосых японских глаз улавливалась какая–то зловещая серьезность.

Палач предложил гостям сесть, а сам, выйдя из комнаты, кликнул сынишку привратницы и послал его за бутылкой вина; вернувшись, он взял себе стул и тоже уселся. У него была квадратная голова, скуластое лицо с рыжими бакенбардами и усами; одевался он скромно и носил широкополую шляпу, которая делала его ниже ростом. Поначалу говорили о разных пустяках, потом Мануэль передал ему просьбу Кривого.

— Не беспокойтесь, — сказал палач, — когда до этого дойдет, все будет сделано в лучшем виде.

— До того как вы приняли эту должность, вы не пробовали заняться чем–нибудь другим? — неожиданно спросил Либертарий.

— Как не пробовал? Много всего перепробовал: был и солдатом на Кубе, и кузнецом, и парикмахером, и каретником, и игрушками торговал… А что толку? Жить все равно было невозможно.

— Неужели дела шли так плохо? — воскликнул Хуан.

— Совсем с голоду помирал. А когда доведут до ручки, тогда все трын–трава: вот и решаешь, что лучше убивать, чем самому помирать с голоду…

Речь его прервал осторожный стук в дверь: это мальчуган принес вино. Палач взял бутылку и стал разливать по стаканам.

— Ну и что же? Скольких же ты казнил? — спросил Либертарий, перейдя вдруг на «ты».

— Десятка полтора.

— А вы не пьете? — спросил Мануэль, увидев, что тот не налил себе вина.

— Ни капли.

— Даже когда приходится работать?

— Тем более когда работаю.

— Случалось ли вам казнить какого–нибудь анархиста?

— Анархиста? Я не знаю, что это такое.

— И те, которых тебе пришлось казнить, храбро умирали?

— Да, почти все. Я с ними хорошо обращаюсь, хотя не мне бы это говорить. Я не такой, как был тут один до меня. Тот нарочно заставлял мучиться.

— Неужели это правда? — спросил Хуан,

— Правда. Он приходил на работу пьяный, и люди умирали в страшных мучениях.

— Какая жестокость! — воскликнул Либертарий. — Неужели все спокойно идут на казнь?

— Все. Но никто не шел так спокойно, как Зуб. Вот это был парень! Вхожу я к нему в часовню, а он лежит «Ну, — говорю ему, — кум, я пришел исполнять службу. Ты готов?» — «Конечно, парень, конечно. Чего же тянуть?» — «На вот надень». — И я подал ему балахон. «Это что за штука? Для маскарада?» Мы закурили по сигаре, и так как были с ним из одной местности, то завели разговор о родных краях. Подошли к столбу. Он сел на скамеечку, но был низковат и не доставал до ошейника, тогда он немного привстал и сам просунул шею. «Против тебя я ничего не имею, а этим шутам — пусть им не будет ни дна ни покрышки. Сжимай ошейник, и дело с концом!» Да, этот Зуб был настоящий человек!

— Вот так парень, черт его побери! — сказал Либертарий и улыбнулся.

— На нем я опробовал новые ремни. Веревкой я не пользуюсь. Сейчас посмотрите. Эй, жена, принеси–ка ремни, я хочу показать сеньорам.

Женщина, не спуская с рук ребенка, принесла ремни, украшенные медными бляхами. При виде их гости в ужасе отпрянули.

— Как же это делается? — спросил Либертарий.

— Очень просто: две полукруглые железные пластины стягиваются на шее. Вот так, — и палач обхватил своей огромной волосатой рукой горлышко бутылки, — а потом — рраз! и готово.

Хуан сильно побледнел и вытер со лба холодный пот. Карути начал цитировать стихи Вийона о виселице[3].

— Вот видите, — продолжал палач, — за эти ремни я сам платил; думаете, меня за это поблагодарили? Как бы не так! Еще норовят охаять. Однажды был со мной такой случай в Альмерии. Там произошло одно некрасивое дело с одним священником и его племянником. Обоих надо было кончать. Вот мы туда и поехали. Из Гранады один палач и я. Бросили жребий. Мне достался священник. Ладно, — сказал я, — пускай будет долгорясый. Хорошо, еду я в поезде, и все от меня шарахаются, захожу в одну гостиницу — даже поесть не дали, захожу в другую — и того хуже: чуть не избили. Черт побери, думаю, разве это я даю приказ убивать людей? Я же не председатель суда и никаких приговоров не подписываю! Так почему же, я спрашиваю, все меня презирают? Ведь не мне же посылают прошения о помиловании, а министру. Не я же отклоняю прошения. Это они все делают. Значит, и королева, и министр, и председатель суда, и судья такие же убийцы, как и я… Будь оно все проклято! Но ведь жить–то надо. Если бы не это…

Палач встал, чтобы отнести ремни, и стал напевать:

Кинжал ему в грудь всадите,

И всадили ему в грудь кинжал.

— Это все равно как один тип из нашей таверны, — продолжал он, возвратившись на место. — Он часто играл со мной в карты. Играем это мы в карты, и, как водится, иной раз он выигрывает, иной проиграет. И вот однажды он проиграл мне четыре раза сряду и говорит: «Да хранит меня господь от твоей руки, кум». Видали такого! Как будто я сам не знаю, что я палач. Как будто я сам не знаю, что ремесло мое поганое…

Все заметили, что эта несправедливость возмущала его до глубины души. Успокоившись немного, он продолжал:

— И какое же у нашего брата, палача, будущее? Прямо скажу, незавидное. Пенсии нам не полагается. Придет старость, и будешь ты подыхать с голоду, как тот Лоренсо из Гранады. Он теперь так ослаб, что болта на ошейнике подвернуть не может. Вот во Франции палачу живется вольготно: получает свои тридцать пять тысяч реалов, потом — пенсия. Эх, нам бы так. Я бы нашел, что с денежками делать.

— Ну, что бы вы сделали? — спросил Хуан.

— Я‑то? Что бы я стал делать? Арендовал бы лавочку или даже целый полуподвал на улице Алкала, и стали бы мы с сынишкой показывать на восковых фигурах, как делается казнь…

Все даже вздрогнули от неожиданности и отвращения. Палач, упражняющийся на восковых фигурах! Какая дикая мысль!

Долгое время все молчали. Где–то поблизости раздался бой часов. Гости поднялись, простились с палачом за руку и вышли на бульвар Аренерос. Стояла кромешная тьма. Казалось, само небо, мрачное и темное, таило в себе угрозу.

— Нам твердят, что смертная казнь необходима, — пробормотал Хуан. — На это мы, бедняки, могли бы ответить буржуям: «Вы хотите убивать? Делайте это сами, своими руками!»

— Пока в мире будут голодные бедняки, — сказал Либертарий, — среди них всегда найдутся такие, которые изъявят готовность стать палачами.

— А вдруг в этих людях пробудилось бы сознание? — сказал Хуан. — Представляете себе — забастовка палачей!

— В этом случае общество лишилось бы важной опоры, — заметил Либертарий. — Палач, так же как и поп, так же как солдат или судья, — это один из столпов капиталистического общества.

— До каких же пор будут существовать палачи? — спросил Шарик.

— Пока судьи будут выносить приговоры, солдаты убивать, попы обманывать, останутся и палачи, — мрачно ответил Либертарий.

Карути стал декламировать песню приговоренного к смерти, который из тюрьмы Рокет пишет письмо своей возлюбленной и рассказывает, как он, содрогаясь от ужаса, прислушивается к стуку сооружаемой гильотины,

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Эволюции Шарика. — Дантон, Дантон, — вот это был человек! — Пожалуйста, на выбор: анархизм или социализм!

Хуан долгое время не показывался в доме Мануэля. Сначала Мануэль подумал, что брат устроился на какую–нибудь работу, но потом узнал от друзей, что тот болен, у него нехорошо с легкими. Он пустился на розыски и нашел Хуана в одной захудалой гостинице самого дурного пошиба. Хуан сильно кашлял, руки у него были горячие, а на щеках горел нездоровый румянец.

— Тебе надо перебраться к нам, — сказал ему Мануэль.

— Но у меня ничего не болит.

— Тем лучше, а перебраться все–таки надо.

Хуан послушался брата; к концу недели, благодаря хорошему уходу домашних, он почувствовал себя совсем здоровым и возвратился к обычной жизни.

Пока участники сборищ в таверне Чапарро занимались словопрениями, Мануэль успел коротко сойтись с сапожником Шариком, маленьким, кругленьким человечком, очень некрасивым и вдобавок ко всему хромым.

Однажды вечером сапожник зашел к Мануэлю и принес ему «Историю французской революции» Мишле. Как только Сальвадора и Игнасия его увидели, обе в один голос стали упрашивать Мануэля, чтобы впредь он не пускал к себе в дом подобных типов. Мануэль рассмеялся, пытаясь убедить их в том, что Шарик вовсе не плохой человек, но женщины твердо стояли на своем.

По своим политическим взглядам Шарик примыкал к республиканцам. Собственно говоря, сначала — как он сам объяснял — он был членом социалистической партии, но потом, увидев, что социалистическое движение в Испании принимает характер борьбы за власть и что именно на этом строились отношения между социалистами и республиканцами, он отошел от социалистического движения, так как считал себя противником власти.

Как всякий нормальный человек, он не мог не считать, что применение бомб и динамита является занятием варварским, но в пику социалам, с их демагогией, стал защищать идею о необходимости и пользе террора.

Главной причиной его ненависти к социалистам была неотвязная мысль о том, что именно они отвратили рабочие массы от республиканской партии, именно они свели на нет ее политическое значение, приклеив ей ярлык буржуазной партии. Шарик никак не мог смириться с тем, что его соратники непочтительно отзываются о таких деятелях, как Сальмерон или Руис Соррилья, на которых он всегда был готов молиться; он не соглашался и с тем, что этих выдающихся деятелей безоговорочно зачисляют в реакционеры, выставляя их этакими ловкими фарсерами, которые с важным видом оракула изрекают сентенции, не имеющие ни научного, ни практического смысла.

Единственно чем сапожник мог быть удовлетворен как политик это отношением сторонников абсолютной свободы, либертариев, к Пи–и–Маргалю: они считали его своим и относились к его памяти с глубоким восхищением и почтительностью.

Мануэль долго не мог серьезно заняться «Историей французской революции». Сначала она показалась ему просто скучной, но мало–помалу чтение увлекло его. Образ Мирабо вызывал у него восхищение, потом он отдал свои симпатии жирондистам, потом Дантону. Далее он пришел к заключению, что истинным революционером был все–таки Робеспьер, потом Робеспьера сменил Сен—Жюст. Но кончилось тем, что гигантская фигура Дантона заслонила в его воображении всех остальных. Из плеяды революционеров самым неприятным показался ему Сийес, самым симпатичным — известный прусский богоборец Анахарсис Клоотс.

Мануэль был доволен, что одолел эту самую «Историю». Иногда он думал: «Вот когда–то я был бродягой, почти нищим, а теперь читаю “Историю французской революции”, значит, я не хуже других».

После книги Мишле он прочел книжку о революции 1848 года, потом еще одну — о Коммуне, написанную Луизой Мишель, и проникся к французским революционерам еще большим восхищением. Вот это были люди! О таких колоссах, как Бабёф, Прудон, Бланки, Боден, Делеклюз, Рошфор, Феликс Пиа, Валлес, и говорить нечего. Настоящие герои!

— Не плохо бы иметь под боком переплетчика, — сказал однажды Моралес Мануэлю.

— В нашей типографии? — спросил Мануэль.

— Нет, я хочу подыскать такого, который снял бы помещение где–нибудь здесь, поблизости. И ему было бы неплохо: типография рядом, и у нас под рукой была бы переплетная.

— Стоящее дело.

— Займитесь–ка этим.

Мануэль стал наводить справки, обращался во многие типографии и готов был отказаться от своего намерения, когда владелец «Ножниц», газеты профсоюза портных, вдруг заявил ему:

— Я знаю одного отличного переплетчика с хорошей клиентурой. Он как раз хочет перебираться со старого места.

— Обязательно свяжусь с ним

— Должен предупредить, что это дошлый парень. Из евреев.

— Ах, он еврей?

— Какая тебе разница?

— В общем, никакой. Как его зовут?

— Яков.

— Яков? Низенький такой, с черной бородкой?

— Да.

— Так я его знаю и теперь же пойду к нему.

Издатель профсоюзной газеты «Ножницы» объяснил, как найти дом, и вечером Мануэль отправился к Якову, Вход был прямо с улицы. Мануэль постучал в маленькую дверь и вошел в мастерскую. Это была невзрачная комната с двумя зарешеченными окнами, через которые сочился слабый вечерний свет. Возле одного окна сидела Мезода, жена переплетчика, и брошюровала книгу. Посередине комнаты стоял большой стол, освещенный двумя электрическими лампочками. За ним сидела девочка и фальцевала отпечатанные листы. Старый еврей, отец Якова, наклеивал на корешки книг полоски бумаги, предварительно смазывая их клейстером. В неосвещенной части комнаты, где находились пресс и нож для резки бумаги, Яков раскладывал стопками книги, которые ему нужно было переплетать. На стене, на усаженной гвоздиками доске, висели ножницы, циркули, угольники, линейки и прочие необходимые для работы инструменты.

Мануэль поздоровался, напомнил об их знакомстве, и все семейство приветствовало его самым сердечным образом. Потом он изложил Якову свой план. Тот сразу принял озабоченный вид и высказал целый ряд опасений: во–первых, придется прервать работу, во–вторых, аренда нового помещения будет стоить дороже, а главное — возникнут всякие расходы в связи с переездом.

— Решай сам, — сказал ему Мануэль, — если переберешься, я отдам тебе всю переплетную работу. Ну, а не хочешь — как хочешь.

Яков еще долго жаловался и причитал, но в конце концов, выговорив у Мануэля частичную компенсацию за расходы по переезду, согласился снять помещение по соседству с типографией.

Как Моралес и предполагал, эта сделка оказалась весьма выгодной: теперь не нужно было возить взад–вперед кипы бумаги, а кроме того, Яков брал недорого и сам подыскивал заказчиков.

Моралес был частым гостем в доме Мануэля. Он приходил обычно по вечерам, и сразу завязывались споры. Особенно горячо он спорил с Хуаном. Оба Ребольедо тоже принимали участие в дискуссиях.

Мануэль не примыкал ни к одной из партий, но, попадая в обстановку горячих споров, он любил просто слушать и оценивать доводы той и другой стороны.

Из двух доктрин, подвергавшихся обсуждению — анархистской и социалистической, — анархия казалась ему более привлекательной; однако он не ждал от нее никаких практических результатов; ей можно было поклоняться как религии, но в качестве социально–политической системы она не имела никакой реальной ценности.

Моралес, хорошо начитанный в социалистической литературе, отстаивал свою точку зрения, оперируя самыми различными доводами. Общественный прогресс был, по его мнению, следствием непрерывно нарастающей классовой борьбы, которая поэтапно завершалась целой серией экспроприаций. Раб экспроприировал своего господина, становясь свободным, дворянин экспроприировал крестьянина — и рождался феодализм, король экспроприировал дворянина — и рождалась монархия, буржуа экспроприировал короля вместе с дворянами — и наступала политическая революция, и теперь, когда рабочий экспроприирует буржуа, разразится социальная революция.

Экономическая сторона проблемы, которую Моралес считал самой важной, имела, по мнению Хуана, лишь второстепенное значение, а прогресс являлся только результатом победы инстинкта мятежа над авторитарным принципом. Всякая власть несет в себе дурное начало, мятеж — доброе и хорошее; власть — это насилие, тирания, закон, формула, догма, ограничение воли; мятеж — это любовь, свободное развитие наклонностей, взаимных симпатий, альтруизм, доброта… Прогресс — это не что иное, как уничтожение принципа власти путем установления свободы воли и сознания.

Мануэль иногда говорил:

— Я думаю, что нам нужна сильная личность… ну, вроде Дантона.

И Моралес и Хуан пытались подкрепить свои мысли надежными аргументами. Моралес утверждал, что предсказания социалистов сбываются. Прогрессирующая концентрация капитала — очевидный факт. Сложная машина убила примитивную; крупный магазин — мелкую лавчонку, благоприобретенная собственность — наследственную. Крупный капитал постепенно поглощает мелкий; товарищества на вере и различные компании поглощают крупный; тресты в свою очередь поглощают товарищества; постепенно все концентрируется в одних руках, и настанет момент, когда государство, общество экспроприирует экспроприаторов и завладеет землями и орудиями производства.

В процессе этой эволюции разорившиеся мелкие предприниматели и нынешняя буржуазная интеллигенция — врачи, адвокаты, инженеры — пополнят ряды рабочих, разовьют их духовно и ускорят тем самым приход социальной революции.

Хуан не соглашался с этим. Концентрация действительно имеет место, но наблюдается и обратный процесс, может быть даже еще более мощный, который характеризуется явным стремлением к децентрализации; в Англии и во Франции, например, собственность, в первую очередь земельная, проявила тенденцию к дроблению, распылению; так же обстоит дело не только с земельной собственностью, но и с деньгами: капиталы рассеиваются в народной массе, демократизуются. Особенно это заметно во Франции, где со времени Третьей республики число рантье с капиталом в пять тысяч песет возросло в четыре раза.

— По существу, — говорил Мануэль, — вы оба приходите к одинаковому выводу о необходимости обобществления собственности; разница только в том, что Моралес хочет, чтобы это осуществило государство, а ты, — обратился он к Хуану, — чтобы это произошло без принуждения.

— Я не вижу никакой необходимости в государстве.

— Но государство реально существует. Однако мы говорим не о нынешнем государстве, которое опирается на капитализм и армию, мы говорим об особом органе, способном осуществлять концентрацию, ну, что–нибудь вроде общинного управления.

— Для чего же нужен такой орган?

— Чтобы наладить общественные работы, полезные всем, и, кроме того, чтобы пресекать эгоистические тенденции.

— Тогда мы придем прямо к деспотии, — возражал Хуан.

— Совсем нет. Возьмите, например, союзное собрание Швейцарской республики; оно сильнее воздействует на индивидуумов, чем петербургское правительство, но это благотворное воздействие. Человек, родившийся в Базеле, начинает испытывать заботу государства с самого дня рождения: государство делает ему прививки, дает образование, обучает профессиям; государство снабжает его доброкачественными и дешевыми продуктами; государство шлет к нему врача в случае болезни; государство консультируется с ним посредством обязательных или факультативных референдумов и по проблемам законодательства, и по более частным вопросам; государство бесплатно хоронит его, когда он умирает…

— Но это и есть тирания.

— Почему же тирания?

— Полная уравнительность, все делают одно и то же…

— Тут нет никакого стандарта. Разумеется, частично деятельность отдельных людей совпадает: все мы едим, спим, гуляем. Однако мы против униформации жизни всего общества, тем более жизни отдельных индивидов; каждая община должна иметь самостоятельность, и каждый человек должен жить как он хочет, лишь бы не во вред другим. Мы хотим придать массе организованный — в общественном смысле — характер и практически удовлетворить всеобщее стремление к лучшей жизни.

— Но это может быть сделано за счет потери свободы…

— Смотря по тому, что называть свободой. Абсолютная свобода привела бы к так называемой свободной конкуренции, и сильный пожрал бы слабого.

— Нет, почему же?

— Вы — пустые мечтатели. Вы яростно отстаиваете свободу личности, но, когда вам говорят, что индивид может впасть в крайность при пользовании свободой, вы не хотите этому верить.

Слушая эти споры, Мануэль получал возможность взглянуть на тот или иной вопрос с разных точек зрения и в то же время стал лучше понимать и объяснять себе многие вещи, внешне как будто не связанные с существом дискуссий, о которых раньше он не давал себе труда серьезно задуматься.

Эта позиция стороннего наблюдателя приводила к тому, что он то и дело менял взгляды: иногда ему казалось, что прав брат, иногда он становился на сторону Моралеса.

Мануэль считал положительным стремление анархистов произвести переоценку ценностей. Сравнивая современный период с кануном французской революции, он находил, что нынешние анархисты несколько напоминают мыслителей того времени, уступая им, разумеется, в масштабности и широте взглядов. Но тактика анархизма казалась ему абсурдной и глупой. Совсем иначе он относился к социализму, идеи которого защищал Моралес. Особенно неприятной ему казалась именно система организации труда государством и всеобщая регламентация с введением бон, национализацией торговли; ему были противны попытки сделать из государства Протея, принимающего образы булочника, сапожника, скобовщика, превратить общество в подобие муравейника, где все муравьи–служащие действуют абсолютно одинаково. На это Моралес возражал, что ни одна из концепций будущего социалистического общества, согласно Бебелю, не может дать ясного представления о его действительных формах.

Поначалу Мануэлю казалось что социалистические идеи могут принести рабочему больше пользы, чем анархизм.

Анархизм всегда находился как бы в предчувствии радикальных перемен, полной всеобщей революции. Этим он напоминал человека, которому предлагают скромную должность и хороший достаток но он с презрением отвергает все это только потому, что рассчитывает получить крупное наследство. Все или ничего Анархисты ждали революцию с той же верой, с какой наши предки ждали второго пришествия, как ждут манну небесную, как ждут нечто такое, что должно прийти само по себе, без всяких докучливых забот и тяжелых усилий.

— Но не будет ли разумнее, — спрашивал Моралес, — исподволь накапливать общественную энергию, чтобы обеспечить в дальнейшем необходимый прогресс и добиться всеобщего счастья, чем уповать на анархистскую революцию, как уповали в свое время на чудодейственную силу порошков матушки Селестины?[4]

Хуан улыбался.

— Анархию нужно чувствовать

— Но почему вы отвергаете союзы? В них — самая надежная защита интересов пролетариата. Вы, анархисты, допускаете только индивидуальную пропаганду действий. Для какого–нибудь господина, владеющего газетенкой, пропаганда идей очень скоро превращается в выгодный бизнес, а ваша пропаганда действий просто пахнет преступлением.

— Это по мнению буржуев.

— Это общее мнение. Убивать или наносить увечье — не что иное как преступление.

— Бывают оправданные преступления.

— Допустим. Но если безоговорочно принять эту доктрину, то последствия ее будут ужасными. В этом случае любой деспот или просто бандит сможет утверждать, что его преступления оправданы.

— Анархию нужно чувствовать, — заключал обычно Хуан.

Мануэль все больше склонялся на сторону Моралеса.

Беседы с Моралесом и его друзьями–социалистами ясно показали Мануэлю слабости воинствующего анархизма.

Они дружно утверждали, что бацилла анархизма быстро теряет свою болезнетворную силу и что, по крайней мере, в среде рабочего класса она уже не представляет серьезной опасности. Что касается идеи радикальных преобразований, то она сама себя изживет сразу, как только найдет свое воплощение в установлении анархии. Кроме того, проповедь мятежа, которая — как и всякая проповедь — покоится на догме, обращается в умах независимых мятежом против этой самой догмы, и тогда появляются всякие свободолюбцы, властолюбцы, натурофилы, индивидуалисты… и вот результат: всесокрушающая анархистская критика обрушивается на самый анархизм, разрушая его и подрывая его престиж. Собственно, он уже распался и переродился. Микроб разложения поразил самую основу его доктрины, и от анархизма осталось только то, что должно было остаться: отрицание государственного союза, метафизические абстракции, культ воли отдельной личности и упование на социальные перемены.

Повсюду происходило одно и то же. Анархистская догма, подпираемая шаткими принципами, неизбежно рушилась, причем не последнюю роль в сокрушении ее престижа играли сами поборники и защитники этой догмы. На смену Дон—Кихотам анархии, философам–нигилистам, ученым, социологам, анархистам–динамитчикам шли Санчо Пансы анархизма, анархисты–издатели, которые жили за счет догмы и наживались на своих единомышленниках изданием всякого рода газетенок, выставляя себя на их страницах великими морали

Эти добряки Санчо начиняли свои проповеди уймой банальностей, почерпнутых из арсенала мещанской социологии. Они вели рассуждения о слабости и разложении буржуазии о ее безнравственности и себялюбии; вместо изречении Фомы Аквинского сыпали цитатами из Кропоткина и Жана Грава; судили о том, что можно и чего нельзя делать анархисту; почитали себя чуть ли не единственными носителями истинного учения; полагали, что только они могут показать анархистский товар лицом, объявляя всех остальных фальсификаторами, запродавшимися правительству. Они азартно уверяли, что чувствуют себя сильными и истинно свободными, не знают ни забот, ни хлопот, хотя на самом деле проводили жизнь за стряпней статеек, за рассылкой бандеролей, начиненных газетами их собственного производства, и занимались выколачиванием денег из своих не очень щедрых корреспондентов.

Каждый из этих мелкотравчатых мудрецов окружал себя сворой олухов, готовых смотреть ему в рот, и не упускал случая покрасоваться перед ними, распуская пышный павлиний хвост. Все они вели себя так заносчиво, что какой–нибудь ничтожный Перес позволял себе тявкать со страниц своей газетенки на Ибсена или Толстого, не стесняясь называть их кретинами и глупцами и даже отлучать их от партии, как людей недостойных.

В Мадриде издавалось два журнала, которые боролись за анархистского читателя: «Анархия» и «Либертарий», и взаимной ненависти их не было предела.

Непримиримая вражда легла в основу экономической политики этих двух журналов. Владелец «Анархии» несколько лет тому назад взялся было защищать идеи освобождения с позиций радикальных и сугубо научных. Эти публикации не оставили камня на камне от писаний крайних противников принципа власти. Однако мало–помалу и как–то незаметно для самого себя владелец «Анархии» сильно умерил свой радикализм, как говорится, «поубавил прыть», квалифицировав все прежние свои увлечения как чистое дилетантство. Этим воспользовались издатели «Либертария» и тут же наводнили рынок своей продукцией.

И те и другие старались представить дело так, будто их разделяли идеи, принципы и тому подобное, на самом же деле единственной причиной раздоров был вопрос о барышах.

Социалисты считали, что успехи испанского воинствующего анархизма можно объяснить нерасторопностью правительства. Ни в одной другой стране представители воинствующего анархизма не были столь бездарны, как в Испании: ни одного стоящего писателя, ни одного оратора, ни одного революционера–практика и только нерасторопность правительства помогла этим бездарностям выдвинуться на политическом поприще. Будь у нас правительство вроде английского, утверждали они, то об анархизме давно забыли бы и думать.

По мнению друзей Моралеса, хотя социалистическое движение тоже переживало кризис, однако он не был столь глубоким. Ораторы и писатели из числа социалистов даже и не претендовали на роль духовных пастырей народа; они довольствовались пропагандой идеи союзов и рекомендацией средств и способов улучшения жизни трудящихся классов. Сама социалистическая доктрина отодвинулась на задний план и была подчинена идее создания боеспособных союзов.

— Мы, — заканчивал свои рассуждения Моралес, — стремимся к созданию союзов, к общественной дисциплине, в которой нуждаются все страны, а Испания — в особенности.

Призыв к дисциплине был не по душе Мануэлю, ему казалось более привлекательным знаменитое изречение Дантона: «Смелость! Смелость! И еще раз — смелость!», но он не сказал об этом. Ведь он был буржуа.

Социалисты и анархисты как это часто случается с сектантами, исповедующими близкие идеи, — ненавидели друг друга. По существу же, несмотря на громкие наименования враждующих сект, их идейный багаж был довольно убогим; и те и другие не уставали поносить друг друга, избирая в качестве мишеней руководителей противной партии, которые, кстати сказать, были вполне добропорядочными сеньорами; они сами прекрасно знали, что апостольская миссия им явно не под силу, но тем не менее делали все возможное, чтобы удержаться на пьедестале, куда их вознесло волей случая.

Социалисты считали, что их идейные противники либо несчастные сумасшедшие, которых нужно лечить, либо жалкие простаки, которые дали себя одурачить всяким проходимцам, и что многие из них время от времени заходят в министерство внутренних дел.

В свою очередь анархисты были убеждены, что именно социалы запродались монархии и состоят платными агентами того же самого министерства.

Что же касается рядовых членов обеих партий, то они во многом превосходили своих руководителей: при всем простодушии и легковерии они выгодно отличались вождей своей искренностью и убежденностью

В анархистский стан шли люди одержимые, которые отлично знали, что участие в борьбе не только ничего им не даст, но и навлечет на них гонения со стороны правительства; напротив, в социалистическую партию некоторые вступали по расчету. Эти люди, случайно заделавшиеся социалистами, откровенно брали из социалистического учения только то, что сулило им материальную выгоду, а именно: идею ассоциации в форме касс добровольной и обязательной взаимопомощи. Практика создания таких объединений воспитывала и развивала в них дух авторитарности, деспотичности и отвратительного эгоизма. В результате возродились корпоративно–цеховые тенденции, снова введены были мелочная регламентация и строгие правила приема на работу: чтобы устроиться на ту или иную фабрику, необходимо было не только стать членом такой ассоциации, не только подчиняться цеховому уставу, но и платить членские взносы.

Такие методы представлялись анархистам проявлением авторитарности в худшем ее виде.

Почти все идеологи анархизма мнили себя писателями и витали в мире абстракций; наоборот, среди социалистов изобиловали ораторы. Анархисты проявляли повышенный интерес к этическим проблемам и охотно спорили по поводу морали и свободной любви; социалистам, напротив, нравилось выступать с речами в своих местных организациях, устраивать всякого рода съезды в узком составе, плести интриги и заниматься предвыборными делами. Все они, несомненно, были людьми практичными. Анархисты в основной своей массе отличались бескорыстием, но были заносчивы и считали себя апостолами и существами высшего порядка.

Они наивно полагали, что достаточно переменить название вещи, как изменится и само ее существо. Для большинства из них казалось самоочевидным, что стоит только человеку объявить себя анархистом, как он сразу начнет лучше мыслить, стоит только приклеить себе этот ярлык, как в ту же секунду от него отступятся все пороки, дурные страсти, грубые мысли, и тогда он сможет собрать их в кучу и швырнуть в корзину, как грязное белье.

В условиях иной культуры все анархисты, кроме отдельных неуравновешенных или просто испорченных людей, по своим добрым намерениям и порывам могли бы стать полезными членами общества; но все они страдали тщеславием — пороком, который мешал им нормально функционировать в общественной среде. Это было непомерно раздутое тщеславие якобинца, тем более сильное, чем искуснее его прятали, тщеславие, нетерпимое к критике, желающее все подогнать под свою мерку, подчинить своей логике, будто бы единственно правильной и единственно возможной.

Вообще говоря, и анархисты и социалисты, замученные бесконечными дискуссиями, чтением и непомерным употреблением кофе, находились в состоянии постоянного возбуждения, которое трепало их, словно перемежающаяся лихорадка. Бывали дни, когда всех их охватывало чувство усталости и разочарования, иногда, наоборот, они испытывали прилив необычайного энтузиазма, и тогда начиналась настоящая оргия словопрений.

Члены обеих рабочих партий были в среде рабочего класса проводниками идеологии буржуазных партий: социалисты представляли консервативное, оппортунистическое, реформистское, благоразумно–умеренное начало, анархисты, являясь как бы параллельно республиканцам, выражали бунтарские тенденции, свойственные радикальным партиям.

Различие между рабочими и буржуазными партиями состояло не столько в идеях, сколько в людях. Обе рабочие партии были уверены, что никогда не придут к власти, поэтому в их ряды вступали люди одержимые, верующие и просто расчетливые, но никогда ими не владела та мелочная страсть к деньгам и славе, которая характерна для буржуазных олигархий. Великое превосходство над этими последними давал рабочим партиям их интернационализм, который заставлял их искать идеального человека скорее за пределами Испании, чем в ней самой.

Тактика лести и угодничества, применявшаяся в буржуазных партиях — равно в либеральной, консервативной или республиканской, — с целью продвижения по бюрократической лестнице, была чужда как анархистам, так и социалистам.

Иногда, в самый разгар спора, в контору типографии заходил еврей Яков, чтобы справиться, какие книги пойдут к нему в переплет. Он прислушивался к разговорам, слушал похвалы, расточаемые в адрес социализма или анархизма, но никогда не высказывал своего мнения. Все это мало его интересовало. Ему были глубоко безразличны проблемы, о которых спорили эти люди — люди чужой расы, чужой религии.

II

Ночная прогулка. — Служители ордена Святого Динамита. — Госпиталь Серро дель Пимьенто

Врач сказал, что Хуан серьезно болен: он советовал ему побольше бывать на воздухе, а в хорошую погоду совершать длительные прогулки.

Хуан сильно кашлял, мучился от лихорадки и буквально исходил потом.

Когда он был в таком состоянии, Сальвадора и Игнасия не решались выпускать его из дому. Игнасия предупредила, что, если к нему заявятся его друзья–анархисты, она прогонит их метлой.

Обе женщины заботливо ухаживали за Хуаном, настаивали, чтобы он отдыхал, и не позволяли ему работать. Именно тогда Мануэлю почудилось, что Сальвадора влюблена в его брата. Если это так, думал он, то он уйдет из дому, скажет, что уезжает в Америку, и пустит себе пулю в лоб.

Эта мысль не давала покоя Мануэлю. А что, если Хуан тоже влюбился в Сальвадору? Что для него лучше таком случае: смерть брата или его выздоровление? Эти сомнения и борьба с самим собой приводили Мануэля в смятение.

Его мучила болезнь Хуана, а когда удавалось прогнать эти черные мысли, их место заступали другие тревоги — опасения за дела типографии или наивный страх перед каким–то грядущим несчастьем.

Несмотря на советы врача, Хуан совсем не отдыхал. Он раздобыл для себя два–три десятка анархистских книг и все время либо читал, либо писал что–то. Теперь он жил только во имя идеи.

Не говоря никому ни слова, он продал своих «Бунтарей» и бюст Сальвадоры, а деньги отдал на пропаганду.

На улице Мануэля часто встречали незнакомые рабочие, которые подходили к нему и робко спрашивали:

— Как здоровье брата?

— Ему лучше.

— Рады это слышать. Привет! — и уходил и

— Слушай, — обратился однажды Хуан к Мануэлю, — сходи в центральный кружок и скажи, что завтра вечером я приду в «Зарю» и мы поговорим.

Мануэль отправился в кружок, помещавшийся около улицы Ареналь. Люди, которых он видел впервые, расспрашивали его о Хуане; по–видимому, его очень ценили. Тут он встретил Либертария, Мадридца и Пратса.

— Как Хуан? — был первый вопрос.

— Теперь лучше. Завтра он ждет всех вас в таверне

— Хорошо. Ты уже уходишь?

— Да.

— Подожди минутку, — сказал Либертарий.

Они обсуждали забастовку рабочих в каменоломнях. Мануэлю надоели споры о делах, в которых он ничего не понимал, и он собрался уходить.

— Мы тоже идем.

Они вышли все вместе — Мануэль, Пратс, Либертарий и Мадридец. Последнее время эта троица была неразлучна и непрерывно ссорилась.

Каталонец Пратс признавал только католонскую разновидность анархизма; идеальным образцом анархистского движения, промышленности, культуры являлась для него Барселона; напротив, для Мадридца все каталонское означало все дурное.

— Любая вещь, которая у вас производится, — дрянь, — говорил Мадридец, — начиная от текстильных изделий и кончая анархизмом — все чистое надувательство.

— Ну, а что хорошего в этом вертепе? — парировал Пратс. — Давно нужно было срыть этот город до основания.

— Что хорошего? Во всяком случае, здесь нет той преснятины…

— Зато много пустозвонства и просто свинства.

— Будет вам, — прикрикнул на них Либертарий. — И это называются анархисты! Только и знают спорить, кто лучше: кастильцы или каталонцы. А еще хотят, чтобы исчезли все границы.

Мануэль засмеялся.

Все четверо прошли улицу Ареналь, миновали Пуэрта–дель–Соль и стали подниматься по улице Пресьядос.

— Меня тошнит от всего, что я здесь вижу, — начал снова Пратс. — Здесь все мертво… Вот в прежнее время у нас в Барселоне жизнь била ключом… хотя этот и не верит, — и он указал на Мадридца и затем продолжал, обращаясь к Мануэлю: — Мы занимались агитацией, а ведь это очень важно; мы устраивали конференции, на которых разбирали Библию; каждый вечер проводили собрания, посвященные толкованию того или иного положения нашей программы. Нам удавалось склонять на свою сторону студентов, буржуазную молодежь, и они начинали разделять наши убеждения. Помню, как на одном из таких собраний Тереса Кларамунт — она была тогда беременная — исступленно кричала: «Все мужчины трусы! Смерть мужчинам! Революцию сделаем мы, женщины!»

— Да, в то время барселонцы жили как в лихорадке, — подтвердил Либертарий.

— Вот именно! Повсюду проходили митинги, устраивались анархистские крещения, анархистские свадьбы, солдатам рассылались прокламации, призывавшие их к мятежу и к отказу ехать на Кубу, и в театрах мы кричали: «Смерть Испании! Да здравствует свободная Куба!»

— Рассказывай! — недоверчиво воскликнул Мадридец.

— Пусть вот он скажет!

— Это правда, — отозвался Либертарий. — Были дни, когда полицейские даже не осмеливались выступать против анархистов; в центральном кружке каретников, в клубе «Разящая кирка» и в некоторых других местах, прямо в шкафах, у всех на виду, лежали бомбы и бутылки с взрывчатыми веществами — бери кто хочешь!

— Ужас какой–то! — воскликнул Мануэль.

— Бомбы были что надо, — прибавил Либертарий. — Одни в виде апельсина, другие в виде груши, были и стеклянные, в форме шара, начиненные осколками стекла.

— Мы называли их «ходульками», — продолжал Пратс, — здешние ребятишки называют так специальные детские коляски… Помнишь, — обратился он к Либертарию, — когда мы шли компанией и встречали знакомых, то приветствовали их криком: «Salut у bombes d'Orsini!» [Привет и (да здравствуют) бомбы Орсини! (каталанск.)] Однажды, воскресным вечером, нас собралось больше двухсот человек, и мы решили всем скопом пройтись по Рамбле, разбрасывая направо и налево бомбы.

— И ничего из этого не вышло, — сказал Мадридец. — Я вообще считаю, что каталонцы трусоваты для таких дел.

— Вот уж нет! — вступился Либертарий. — Они храбрый народ.

— Может быть, и так, — возразил Мадридец, — но я говорю это потому, что сам работал в Барселоне, когда разорвалась бомба на Камбьос Нуэвос, и воочию убедился, чего стоят хваленые каталонские анархисты. В Монжуич начали сажать людей, и вы бы видели, какая поднялась паника. Все эти молодчики, строившие из себя отчаянных террористов, которым все трын–трава, драпали, как зайцы. Одни подались во Францию, другие разбежались по деревням, а те, кто попались, быстренько отреклись от анархизма и объявили себя кто федералом, кто свободным мыслителем, кто регионалистом. И ни одного анархиста. Хоть бы совесть поимели.

— Ты не прав, — сказал Либертарий.

— Нет, прав. Ни одного порядочного человека.

Они спускались по Широкой улице и встретились с Карути; тот шел, сгорбившись, кутаясь в рваный плащ, и от него сильно пахло эфиром.

Карути поздоровался, крепко пожав всем руку.

— Я от Авельянеды, — сказал он. — Это удивительный человек. Он недавно купил маленькую собачку и вставил зубы. Так что с деньгами у него не густо, но он мне говорит: «Пойдем поужинаем в Бомбилью». Поужинали. Я читал стихи папа́ Верлена, он начал читать свои, но новые зубы сильно ему мешали. Он хотел было прочесть свою поэму «Безутешные», начал декламировать и вдруг говорит: «Одну минутку», — тут же запустил палец в рот, вынул вставную челюсть, швырнул ее в окно и продолжал читать.

И с каким жаром, с каким увлечением он читал! При этом какое благородство в жестах! Как красиво и свободно он держался! Да, это замечательный поэт, — убежденно заключил Карути.

Теперь уже впятером они продолжали путь по Широкой улице. Перед зданием фабрики, неподалеку от квартиры Мануэля, компания остановилась. Через огромные окна можно было видеть ярко освещенный просторный цех, большие черные маховики, вращавшиеся с оглушительным шумом, и стальные регуляторы Уатта с движущимися шарами, которые то далеко расходились, то снова сходились.

— Ты уже уходишь? — обратился Либертарий к Мануэлю. — Вечер такой чудесный!

— Я только зайду домой сказать, чтобы меня не ждали.

Стараясь не шуметь, он быстро поднялся по лестнице и прошел в столовую.

— Я еще погуляю, — сказал он Сальвадоре.

— Хорошо.

— А как Хуан?

— Уже лег.

— Ты тоже ложись.

Он вышел. Все пятеро пошли улицей Магеллана, зажатой между глинобитными стенами. Ночь стояла такая темная, что в двух шагах ничего не было видно. Воздух был теплый, ласковый. В самом начале узкой улицы раскачивался на ветру фонарь, освещавший булыжную мостовую; дальше было уже темно, и во мраке ночи едва виднелись глинобитные стены, а над ними — черные пирамиды кипарисов. Таинственно гудели телеграфные провода.

— Однажды, в Барселоне, вот в такую темную ночь, — начал Либертарий, — мы с друзьями отправились на Тибидабо. Среди нас был и Анджолилло. Каталонцы напевали что–то из Вагнера. Анджолилло запел было неаполитанские и сицилийские песни, но его заставили замолчать: каталонцы считали, что итальянская музыка — дрянь. Анджолилло умолк, отделился от группы и стал вполголоса напевать свои родные песни. Я присоединился к нему. Мы поднимались по холму, как вдруг вдали услышали марш из «Тангейзера», который остальные пели хором; показалась полная луна. Анджолилло умолк и несколько раз шепотом произнес: «Oh come é bello!» [Как красиво! (итал.)]

Они вошли на кладбище Сан—Мартин и уселись в одном из двориков. Высокие кипарисы величаво подымались во мраке.

Карути стал рассказывать о своих прогулках с пьяным папа́ Верленом по Парижу, о блестящем ораторском даре Лорана Тайяда и о своих беседах с Эмилем Анри.

— Это был ужасный молодой человек, — воскликнул Карути. — Он ездил в Лондон за бомбами и тайно провозил их в Париж.

— Я считаю, что подкладывать бомбы — это варварство, — сказал Мануэль.

— На террор государства можно ответить только анархистским террором, — воскликнул Либертарий.

— Нужно сознаться, что провоцируют на это анархисты, — возразил Мануэль.

— Неправда. Государство всегда начинает первым,

— И в Испании?

— Да, и в Испании тоже.

— Но мне кажется, что репрессии являются следствием покушений.

— Не всегда, — возразил Либертарий. — Судите сами. Когда Лафарг, зять Карла Маркса, приехал в Испанию для переговоров с Пи–и–Маргалем об образовании социалистической рабочей партии, Пи заявил ему, что большинство испанцев, принимавших участие в Интернационале, стоят на стороне Бакунина. И это была правда. Но наступила Реставрация, и сразу началось жестокое вытравление революционного духа. Уже по отношению к союзу «Черная рука», который был не чем иным, как зародышем рабочей организации, правительство учиняло насилия и старалось изобразить союз как шайку бандитов… Через несколько лет — события в Хересе. Доказано, что Бусики и Лебриханец, бандиты, совершившие два убийства, не только не были анархистами, но и вообще не примыкали ни к какому движению. Их казнят. Но вместе с ними казнят также Ламелу и Сарсуэлу, двух настоящих анархистов, абсолютно не причастных к убийству. Их убивают только за то, что они пропагандировали анархистское учение. Один из них состоял корреспондентом «Производителя», а другой — «Анархии». Это были интеллигентные люди, вообще не способные ни на какое насилие. Именно поэтому они и казались опасными для правительства, цель которого состояла в физическом истреблении анархистов.

Проходит еще несколько лет, и Паллас, чтобы отомстить за невинные жертвы Хереса, совершает покушение на Гран Виа. Его расстреливают, и тогда Сальвадор бросает бомбу с пятого этажа «Лисео». Анархистов хватают пачками, и вот, когда уже было состряпано обвинение против Аркса, Кодины, Сересуэлы, Сабата и Согаса и им грозила смерть, находят Сальвадора, настоящего исполнителя покушения. Правительство видит, что эти пять анархистов ускользают из его лап, и что же оно делает? Приказывает поднять старое дело Палласа и расстреливает всех пятерых как его сообщников. Душат гарротой Сальвадора, и тогда происходит нечто потрясающее: из окна дома на Камбьос Нуэвос кто–то метнул бомбу, которая попала в самый хвост религиозной процессии. Причем, обратите внимание, бомбу бросают не тогда, когда проходят попы и епископы, не тогда, когда идут войска или тащатся буржуи, — ее бросают в народ. Кто же ее бросил? Не установлено. Ясно только одно — конечно, не анархисты. Кто же был заинтересован в том, чтобы довести насилие до крайности? Правительство и всякая реакционная нечисть. И я готов дать голову на отсечение, что преступление было совершено с ведома полиции.

Покушение квалифицировали как нападение на армию; в Барселоне объявили осадное положение, начались облавы на всех радикально мыслящих граждан. Многих посадили в Монжуичскую тюрьму. Расстреляли Мола, Альсину, Аскери, Ногеса и Маса. Все они, за исключением Аскери, были ни в чем не повинны. Тут как раз и появляется Анджолилло, — продолжал Либертарий. — Из французских газет он узнал об этих событиях; он слушал также Анри Рошфора и доктора Бетанса, которые наговорили о Кановасе всяких ужасов и свалили на него вину за все происшедшее. Тогда он приезжает в Мадрид, беседует с несколькими товарищами; те подтверждают все, что сообщалось во французских газетах; он направляется на Санта—Агеда и убивает Кановаса… Такова была акция правительства, и таков был ответ анархистов.

Мануэль не знал, что и думать: он относился к Либертарию с большим доверием, однако такого фанатика легко было ввести в заблуждение.

— Я никак не могу поверить, — сказал Мануэль, — что полиция пустилась на такие провокации и сама организовала покушение.

— А разве так не бывало? — воскликнул Мадридец. — Возьмите, например, заговор на улице Ла—Кабеса… или происшествие в окрестностях Четырех дорог. Можно наверняка сказать, что если в каком–нибудь рабочем анархистском кружке появляются динамитные патроны, то это не без участия полиции.

— Неужели?

— Конечно, — подтвердил Либертарий. — Аскери, например, расстрелянный вместе с другими в Монжуиче, служил в полиции. Когда анархист работает самостоятельно, то никто, даже его товарищи, не знает точно, что он делает.

— Это правда, — сказал Пратс. — Я помню, как Молас, тоже один из расстрелянных в Монжуиче, проделывал свои первые опыты с динамитом. Молас был вором и часто зарабатывал на жизнь только воровством. Иногда он надолго исчезал. Однажды я спросил его: «Чем ты занимаешься?» — «А тебе какая забота? — отвечает он. — Я работаю для общего дела». Как–то вечером он мне говорит: «Если ты так интересуешься, что я делаю, пойдем!»

Мы пошли и только к утру добрались до пустыря, где стоял один–единственный шалаш. Молас вытащил из шалаша кусок водопроводной трубы, начиненной динамитом, приладил ее к стенке, прикрепил шнур, запалил его, и мы бросились бежать. Раздался страшный взрыв. Когда мы вернулись, то увидели на этом месте только яму, шалаша не осталось и в помине.

— Разве в Барселоне не умели делать бомбы с взрывателями?

— Нет.

— А как же научились?

— Первые образцы изготовил один часовщик–швейцарец. Тогда они были в диковинку и переходили из рук в руки, — Отвечал Пратс. — Потом их стали делать наши слесаря, и так как рабочие в Барселоне — отличные умельцы…

— А как же с динамитом?

— Ну, этот рецепт всем известен. Кроме того, кто–то раздобыл «Справочник анархиста» с массой всяких формул.

— Один мой приятель, механик, — начал Мадридец, — составил для своего сына что–то вроде катехизиса и устраивал мальчишке настоящий экзамен в нашем присутствии. Помню, вопросы были такие: «Что такое динамит, дитя мое?» — «Динамит есть смесь песка с нитроглицерином, каковую взрывают посредством капсуля какого–нибудь взрывчатого вещества». — «Как делают динамит?» — «Сначала приготовляется нитроглицерин, для этого берется глицерин и при низкой температуре обрабатывается азотной и серной кислотой, а потом туда примешивается какое–нибудь твердое вещество». Парнишка знал способы изготовления всех видов бомб и всех взрывчатых веществ. Когда отца отвезли в Монжуич он нередко говорил нам: «Не знаю, буду ли я жив, но у меня одно утешение: мой сын умеет делать динамит».

Стало холодно, и все поднялись со скамейки. Начиналось утро. Слабый рассеянный свет едва сочился сквозь свинцово–серую пелену неба. На склоне холма они увидели огромный котлован строившегося Третьего склада. Приятели двинулись вдоль узкого канала, обсаженного рядами тополей, теперь уже совсем голых. Блестящая лента воды причудливо вилась между ними.

— Правду ли говорили насчет приказов лондонского центра? — спросил Мануэль.

— Чепуха, сказки! — отвечал Либертарий, — не было таких приказов.

Утренний свет разливался по зеленым полям. Небо покрывалось мелкими белыми, как барашки, облаками, а вдали, на горизонте, вырисовывались контуры Гвадаррамы, обведенные каемкой занимавшейся зари.

За плугом шагал сеятель; из лукошка, висевшего на шее, он брал зерна и пригоршнями бросал их; они блестели в воздухе какое–то мгновение, словно столб золотой пыли, и тут же падали на темную, вспаханную землю.

Карути спел песенку на крестьянском наречии, в которой собственники величались ворами и мошенниками, а потом затянул анархистскую карманьолу:

Ça ira, çа ira, çа ira,

Tous les bourgeois à la lanterne,

Ça ira, çа ira, ça ira,

Tous les bourgeois on les pendra

[Дело пойдет, наладится,

На фонари всех буржуа,

Дело пойдет, наладится,

Всех перевешать их пора! (франц.)].

При этом певец делал комичные движения.

В полях стало уже совсем светло; небо окрасилось в розоватые тона, окутанная длинными белыми полосами тумана высилась вдали Гвадаррама совсем близко виднелось какое–то селенье, точнее, небольшой городок, обнесенный каменной стеной, с маленькими домиками под красными черепичными крышами и с церковью посредине. Тропинка, казавшаяся лиловой в утреннем рассвете, бежала через поля к самым стенам красночерепичного городка.

Они подошли к селению, С небольшого холма городок был виден как на ладони. На одном из домов можно было рассмотреть надпись: «Дезинфекция».

— Это госпиталь Серро дель Пимьенто, — сказал Либертарий.

Они двинулись дальше. Над Мадридом вставало солнце. Волшебный свет разливался по земле; камни, деревья, крыши домов, башенки — все порозовело и потом постепенно стало золотиться.

Небо очистилось от облаков; рассеялся туман окутывавший Гвадаррамские горы; белые снежные вершины окрасились в розовато–красные тона; сильные, яркие Лучи солнца, попадавшие кое–где на песчаные откосы, казалось, накаляли их до красноты и плавили.

По дну какой–то канавы анархисты вышли на проспект Аренерос и добрались до улицы Росалес.

Оттуда открывался великолепный вид. Над рекой тянулись длинные белые полосы тумана; раскрашенные осенью деревья Каса–дель–Кампо образовали сплошной массив из охры и шафрана; тронутые лучами солнца медно–красные пирамиды тополей резко выделялись на фоне темно–зеленых сосен; дальние цепи гор окаймлялись сияющей кромкой, и голубое небо с одинокими белыми облачками быстро светлело…

Дойдя до улицы Форрас, приятели распрощалась.

«Все они какие–то сумасшедшие, — подумал Мануэль, — Нужно держаться от них подальше».

III

Митинг в зале Барбьери. — Молодой человек в сюртуке

С митингом нужно было спешить. Хуан не только не поправлялся, но чувствовал себя даже хуже, чем раньше. Сидя дома, он тем не менее вел активную работу, занимаясь вопросами пропаганды и поддерживая обширную корреспонденцию с провинциальными и зарубежными анархистами. Врач разрешил ему ненадолго выходить на воздух, но только не поздно, пока греет солнце. Мануэлю было поручено следить за неукоснительным выполнением всех предписаний.

— Я могу сам сделать все, что нужно, — говорил он брату, — только ты не выходи из дома.

— Хорошо. С устройством митинга нельзя мешкать.

— Я полагаю, что с Грау надо повидаться.

— Это бесполезно. Я думаю, он не захочет пойти.

Пратс настоял на свидании с Грау. Мануэль пошел вместе с ним. Они отправились в Вальеэрмосо; на одной из маленьких улочек поднялись на третий этаж дома. Позвонили. Прежде чем впустить их, служанка спросила, что им угодно; они объяснили, зачем пришли; девушка немного поколебалась, но потом открыла дверь. По узкому коридору они прошли в комнату с балконом, на котором с трудом помещались три человека. В комнате по стенам висело много портретов. Мануэль и Пратс принялись их разглядывать.

— Это Луиза Мишель, — сказал Пратс, указывая на портрет женщины с худым лицом, орлиным профилем, открытым лбом и коротко стриженными волосами. Потом Пратс остановился перед портретом Кропоткина. Знаменитый анархист, лысый и бородатый, прятал глаза за очками и чем–то напоминал хмурого сердитого кота; у Элизе Реклю было спокойное лицо мечтателя и поэта; на одном из портретов был изображен Горький: во всем его облике сквозило что–то плебейское.

Пратс и Мануэль сели; прошло уже добрых полчаса — никто не появлялся.

— Здесь приходится ждать дольше, чем в приемной министра, — сказал Мануэль.

Наконец к ним вышла сухопарая дама с властным и надменным лицом. Стоя, она с заметным нетерпением выслушала Пратса, сказала, что муж занят, что она передаст их просьбу и что он пришлет им ответ.

Выйдя от Грау, Мануэль отправился прямо в типографию.

Вечером в «Заре» по случаю подготовки к митингу собралось много народу, и отказ Грау принять участие в собрании вызвал горячие споры.

Мадридец был беспощаден.

— Это прожигатель жизни, — говорил он, — жалкий комедиант, запродавшийся правительству.

— Нет, — возразил Либертарий, — он типичный буржуа, и ему все равно, чем торговать: журналом своим иди шоколадными пастилками…

— Да, — сказал Мануэль, — но если тебя обуревает торгашеский дух, заводи колониальную лавку, открывай сапожную мастерскую, только не берись за издание анархистского журнала. Если ты сторонник свободной любви и противник брака, не женись; если ты борешься против частной собственности, перестань гоняться за барышами.

— Что бы вы ни говорили о Грау, — сказал Пратс, — он очень достойный и порядочный человек. Вот издатель «Либертария» это действительно дрянь, жалкая тварь, ползучий гад.

— Все ясно, — возражал Мадридец. — Грау твой приятель, потому ты и защищаешь этого шута.

— Сами вы комедианты!

— А вы все продались правительству!

— Это вы продались! Вам выгодно посеять раздор в лагере анархистов, — в бешенстве кричал Пратс. — Сколько заплатили вашему журналу за то, что вы расхваливаете Дато?

— Нет, это я вас спрашиваю, — воскликнул Мадридец, — сколько вы получили за разнузданную кампанию против республиканцев?!

— Мы поступили так из принципа.

— Хороши принципы! Для вас главное — купля–продажа! Даже из монжуичских событий вы извлекли выгоду. Вы бесстыдно обманываете народ и сотрудничаете с полицией.

— Сволочи! — прорычал Пратс, окончательно выйдя из себя. — Это вы запродались правительству и иезуитам, чтобы заработать право поносить нас. Но имейте в виду, нам не впервой разоблачать шутов вроде вас.

— Ясно, вам хотелось бы действовать без помех, а честные люди вам, конечно, досаждают. За что вы ненавидите Сальвочеа? За то, что он лучше вас всех, за то что он отдал все свое состояние и самую жизнь делу анархии, тогда как вы спекулируете ею.

— Заткни глотку, подлец! — заорал Пратс.

— Ты сам подлец! — выкрикнул Мадридец, наступая на противника с поднятым кулаком.

— Дурачье! Идиоты! — бормотал Либертарий. — Оба знают, что несут чушь, и все–таки не могут удержаться… Вы будто задались целью подорвать свой авторитет… Вот видишь, Хуан, нам просто необходима такая личность…

— А почему вы не приглашаете на митинг республиканцев? — спросил Мануэль.

— Это еще зачем? — спросил в свою очередь Либертарий.

— Чтобы поспорить с ними.

— Вот тебе раз! — отозвался Мадридец с явной иронией. — Этих типов вряд ли что–нибудь интересует, кроме жратвы и жалованья.

— Хорошо бы устроить митинг в одном из центральных театров, — сказал Либертарий.

— Слушай! Я знаю одного служащего в театре оперетты.

— Надо бы сходить к нему.

— Ладно.

Эта беготня изрядно надоела Мануэлю. К счастью, Моралес один превосходно справлялся с делами типографии.

Через несколько дней Либертарий и Мануэль отправились в театр, хотя оба были убеждены, что помещения не получат.

Они подошли к зданию театра, увидели несколько хористов и статистов, входивших в маленький подъезд, и проследовали за ними. В проходной они спросили, где можно увидеть Аристаса, и их направили за кулисы.

Они миновали длинный темный коридор и очутились перед дверью с пружиной и свисавшими на веревках противовесами.

Приятели толкнули тугую дверь.

— Что вам угодно? — спросил их какой–то человек в каскетке.

— Нам нужен Аристас.

— Обойдите кругом.

Они обошли кругом. Кулисы были погружены в таинственный полумрак. На авансцене, у самой рампы стояли мужчина и женщина и что–то пели; в глубине отдельными группами сидели закутанные в плащи хористы и женщины в накидках, с наколками на головах

Отыскав Аристаса, они изложили ему свою просьбу.

— Нет, это невозможно. Устраивать анархистский митинг в оперетте! Невозможно! Впрочем, я переговорю с управляющим.

— Как вам будет угодно, — равнодушно отозвался Либертарий, которого явно раздражал покровительственный тон Аристаса.

В сопровождении Аристаса они пересекли сиену и по маленькой боковой лестнице спустились в партер. В зале было темно; только сверху, через окно в потолке, сочился бледный свет.

Либертарий, Мануэль и Аристас сели. Хор кончил петь; сидевший за фортепьяно хормейстер давал указания.

Какой–то комик с бабьим лицом вышел к рампе и пронзительным голосом, с отвратительными ужимками, начал болтать о том, что зовут его так–то и так–то, что он не прочь приволокнуться за модисточками и что вообще он парень не промах, и наговорил еще кучу всяких глупостей и пошлостей.

— Неплохой номер, не правда ли? — воскликнул, осклабившись, Аристас. — Зарабатывает в день восемь дуро.

— Черт знает что! — пробормотал Либертарий. — Сколько нашего брата отдает последние соки, чтобы содержать вот такое пугало.

— При чем тут вы? Разве у вас силой отнимают деньги?

— Да, сеньор. Деньги, которые буржуа отнимают у меня и у других, идут и на содержание таких вот идиотов, вроде этого скопца.

— Сразу видно, что вы ничего не понимаете в искусстве, — презрительно сказал Аристас.

— Искусство, говорите вы? Да ведь это не искусство, а вообще неизвестно что. Оно служит, чтобы развлекать буржуа, пока те занимаются пищеварением. Это вроде соды при изжоге.

Аристас встал и ушел. Вскоре он вернулся и сухо сказал, что для митинга, тем более для анархистского, помещение театра им не сдадут.

— Ясно, — сказал Либертарий. — Пойдем отсюда.

Они опять поднялись по боковой лестнице на сцену, отыскали дверь и вышли из театра.

Не оставалось ничего другого, как устраивать митинг в зале Барбьери. Либертарий, Мадридец, Пратс и другие товарищи занялись подготовкой, В назначенный день, в холодное и хмурое январское воскресенье, Мануэль взял карету и вместе с Сальвадорой и тепло укутанным Хуаном отправился на митинг.

Они вошли в театр. В зале было довольно темно: свет проникал только через высокое окно и скудно освещал почти пустое помещение.

Хуан направился к сцене.

— Осторожно, — сказала ему Сальвадора, — не простудись.

Мануэль и Сальвадора сели в партере.

На авансцене зажглись две лампочки. При смешанном свете тоскливого серого дня и электрических лампочек сцена казалась похожей на пещеру. Посредине, за столом, сидело несколько плохо одетых людей. В стороне стоял небольшой, накрытый синим сукном столик, а на нем — графин с водой и стакан. В глубине сцены, на скамье, сидели люди, лиц которых нельзя было различить. Хуан устроился между ними.

Театр мало–помалу наполнялся; входили рабочие — одни в праздничных костюмах и в шляпах, другие в блузах и кепках, оборванные и грязные. В партере рассаживалось несколько человек, по виду напоминавших старших рабочих, с женами и детьми; в одной из боковых лож сидели писатели и журналисты, среди которых выделялся человек с рыжей шевелюрой и с рыжей бородкой клином. В зал вошел Либертарий и подошел к Мануэлю поздороваться. Тот представил его Сальвадоре.

— Привет, товарищ! — сказал Либертарий, крепко пожимая ей руку.

— Привет, — смеясь, отвечала она.

— А мы хорошо вас знаем, — прибавил Либертарий. — Вот он и его братец только о вас и говорят.

Сальвадора улыбнулась и немного смутилась.

— Ты будешь сегодня выступать? — спросил Мануэль Либертария.

— Просили выступить, но я не любитель таких вещей. Я всячески старался их убедить, что мне… что я не оратор.

Тут он оперся о кресло, повернувшись спиной к сцене, и окинув глазами зал, добавил:

— Посмотрите, как мало здесь выразительных лиц.

Сальвадора и Мануэль обернулись. Действительно, никто из присутствующих не мог хоть чем–нибудь привлечь их внимание. Всюду некрасивые, скуластые, грубые лица, болезненно–желтые, прыщеватые, заросшие щетиной; всюду сдавленные узкие лбы, насупленные брови, из–под которых мрачно сверкают черные глаза. Только очень редко выделялось кроткое, печальное лицо, мечтательный, задумчивый взгляд.

— Как мало глаз, в которых светится ум, и еще меньше добрых глаз! — заметил Либертарий. — Сколько надменности, кичливости, наигранной суровости и важности! Ясно, что с такими типами далеко не уедешь. Ну, ладно, я пошел на сцену. Привет, товарищи!

— Привет.

Он пожал руку Сальвадоре, хлопнул по плечу Мануэля и ушел.

Зажглись все лампочки рампы. Председательствующий, пожилой седобородый человек, сидевший между Пратсом и каким–то бледным, болезненного вида рабочим с рассеянным взглядом, позвонил в колокольчик и поднялся. Он произнес несколько слов, которых никто не расслышал, и предоставил слово одному из ораторов.

Сразу же один из сидевших в глубине сцены двинулся к столу, налил стакан воды, отпил глоток и начал: «Товарищи!»

Несмотря на призывы председателя соблюдать тишину, оратора слушали не слишком внимательно, отчасти потому, что публика продолжала входить в зал и вела себя довольно шумно, отчасти же из–за монотонности, которой произносилась речь, должно быть заученная наизусть и заранее отрепетированная. Когда оратор кончил, ему похлопали, и он пошел на место.

Затем перед столиком появился какой–то старичок, не спеша взял графин, налил стакан воды, надел очки, вывалил на стол целый ворох газет и начал говорить.

Это был, несомненно, очень методический и обстоятельный человек, ибо он не произносил ни единого слова без соответствующей ссылки на то или иное издание. То и дело он зачитывал длинные куски из газет и делал это так медленно, что можно было прийти в отчаяние.

Публике наскучило его слушать, все стали вполголоса разговаривать между собой, а какие–то весельчаки на галерке довольно удачно имитировали конское ржанье.

Старичок заявил, что он сапожник, и поведал о любопытных вещах, касающихся его собратьев по профессии.

После старика выступил молодой человек в длинном сюртуке и в высоком накрахмаленном воротничке. Это был какой–то журналист, видимо, из тех, что ловят рыбку в мутной воде анархизма.

Присутствующие, равнодушно принимавшие предыдущих ораторов, разразились аплодисментами при первых же фразах, произнесенных молодым человеком в сюртуке.

Свою напыщенную, дерзкую и трескучую речь он густо уснащал учеными терминами, почерпнутыми из социологии и антропологии.

В его манере держаться было что–то вызывающее. Казалось, он все время хотел сказать своим несчастным слушателям: «Вы видите, что я ношу сюртук, цилиндр, что я человек просвещенный! Так восхищайтесь же мною, удивляйтесь: ведь я снизошел до вас, я почти уравнялся с вами».

В порыве бахвальства молодой человек заявил, что он презирает политиков, потому что все они — ослы, презирает социологов, не принимающих анархизма, презирает социалистов, потому что они продались правительству, презирает всех и вся; каждое из этих хвастливых заявлений простофили–слушатели покрывали громом аплодисментов.

Он принимал эти аплодисменты со снисходительным видом человека, позволяющего домашним восхищаться исключительностью своего таланта.

Заканчивая речь, юноша в сюртуке бросил в зал хлесткую фразу.

— Силе оружия, — сказал он, — мы противопоставим нашу выдержку, если этого окажется недостаточно, на оружие мы ответим оружием, а если правительство захочет смять и уничтожить нас своей мощью, мы прибегнем к разрушительной мощи динамита.

После этих слов, которые наиболее пылкие слушатели приветствовали возгласами одобрения и весь зал наградил аплодисментами, обладатель сюртука сразу выпрямился, как будто на голову ему возложили святое святых анархии, и ретировался с недовольным видом человека, которого все же не сумели оценить по заслугам.'

За ним стал говорить Либертарий. Зал еще волновался, находясь под впечатлением пустопорожних фраз журналиста, и голос Либертария, звучавший несколько глухо и невнятно, не доходил до слуха присутствующих. Он говорил о нищете, о малокровных детях, но, увидев, что никто не обращает на него внимания, оборвал речь и ушел. Впрочем, публика этого даже не заметила. Мануэль принялся было аплодировать, но Либертарий только пожал плечами и рассмеялся.

Волнение, вызванное речью юноши в сюртуке, еще не улеглось, когда к столу решительно двинулся человек в рабочей блузе с обветренным лицом и злыми глазами.

Он уперся обоими кулаками о стол, выждал, пока зал стихнет, и потом вибрирующим голосом, с чисто андалузским задором и темпераментом заговорил:

— Рабы капитала! Вы, идиоты, позволяющие дурачить себя всяким проходимцам! Вы, тупицы, не имеющие ни малейшего понятия о своих же собственных интересах. Вы только что слушали и награждали аплодисментами человека, утверждавшего, будто существует категория интеллектуальных рабочих и что вы, здесь сидящие, похожи на них… Это ложь! Те, кто величают себя интеллектуальнымн рабочими, на деле оказываются самыми рьяными защитниками буржуазии; это всякие журналисты, которые готовы лизать руку тому, кто их кормит (аплодисменты).

— Это неправда! — крикнул кто–то.

— Долой его! Долой!

— Пусть говорит.

— Я знавал одного настоящего работника умственного труда, настоящего интеллектуального труженика, — продолжал оратор, — это был истинный апостол, не чета всяким там щеголям в шлямпампе и сюртуках. Он был учителем и проповедовал свое учение по деревням и рабочим поселкам горного округа Ронды. Этот человек всегда ходил пешком; он был одет хуже, чем любой из вас, этот бедняк довольствовался ложкой оливкового масла и краюхой хлеба. В батрацких артелях он обучал поденщиков грамоте при свете ночника. Это был настоящий анархист, настоящий друг обездоленных, не то что здешние пустобрехи. Что сделала для нас пресса? Ровно ничего. Я вот кирпичник, и живем мы, извините за выражение, как свиньи, в лачугах размером в пару квадратных метров. Вот и извольте ютиться в этой лачуге со всей семьей и получайте две песеты на день. Да и то еще не каждый день, потому что, когда идет дождь, жалованья не полагается, хотя хозяин, боясь, не дай бог, разориться, гонит вас камни подбирать да телеги грузить, и все задаром. Но по сравнению с тем, что творится в Андалусии, и это можно почитать за счастье. Поэтому я и говорю: если люди все это терпят — значит, они и не люди вовсе, а мокрые курицы…

Дойдя до этого места своей речи, оратор снова счел удобным дать волю инстинкту обличительства, и из его красноречивых уст на публику посыпались новые оскорбления. Присутствующие восторженно ему аплодировали. Видно было, что это человек фанатичный и жестокий. У него были сильно развитые, тяжелые челюсти хищника, и, когда он говорил, губы его заметно кривились, а лоб хмурился. Чувствовалось, что в приступе раздражения он способен убить, поджечь, совершить самый нелепый поступок.

Наконец, чтобы доказать полную никчемность интеллигенции, он заговорил об астрономах, назвав их дураками за то, что они попусту тратят время, разглядывая небо.

— Чем ему помешали астрономы? — шепнул Мануэль Сальвадоре.

После призыва к грабежам кирпичник закончил речь словами:

— Мы не хотим ни бога, ни господ! Долой буржуев! Долой шутов, величающих себя работниками умственного труда! Да здравствует социальная революция!

Андалузцу долго аплодировали; затем на трибуне появился лысый человек лет пятидесяти, толстый и флегматичный, который, улыбаясь, сообщил, что больше всего ненавидит Библию.

Он являл собой полную противоположность предыдущему оратору: держался спокойно, как человек, довольный жизнью и судьбой.

Библия была для него не чем иным, как собранием глупостей и несуразностей. Не без остроумия он съязвил насчет семи дней творения, насчет создания света до появления солнца и еще по поводу целого ряда нелепых историй.

Он заявил также, что не может без смеха слышать утверждения о существовании души.

— В самом деле, что такое душа? — спросил он. — Душа есть не что иное, как игра крови, которая течет по венам кровенозной системы, — при этом он посмотрел на свои руки и ноги, — и если это главное, то душа имеется не только у человека, но и у животных, и, значит, не только у собаки, но и у самой мелкотравчатой козявки.

После этого материалистического, достойного Екклезиаста, истолкования души толстяк принялся объяснять что такое, как он выразился, потоп Ноева ковчега.

— Я не знаю, — сказал он, — изучал ли Ной плотницкое дело, но я сам плотник и могу заверить вас, что отгрохать такой ковчег — дело не шуточное (смех). Чтобы посадить туда каждой твари по паре, земной, водяной и небесной, нужен был ого какой ковчег! Я не собираюсь умалять плотницких достоинств Ноя — каждому свое (снова взрыв смеха), но если бы я знал этого господина, я спросил бы его: «Для какой надобности вы изволили поместить в свой ковчег клопов, тараканов и прочих носиковых? Не лучше ли было предоставить им возможность потонуть? Ясно, что у Ноя была душа буржуя (смех). Как хотите, но господин этот был не очень–то галантен, потому что для ради дам, которых больше всего кусают (смех, крики, топот ног), он в первую очередь должен был уничтожить блох. И еще об одном скажу, Если ласточки, к примеру, едят мух, значит, та пара ласточек в ковчеге должна была съесть пару мух. Так откуда же, я вас спрашиваю, взялись у нас мухи? И каким образом хамелеоны, которые питаются воздухом, могли жить, если там не было никакого воздуха?

— Почему вы считаете, что там не было воздуха? — -, спросил кто–то с галерки.

— Если и был там воздух, то он был испорченный, — ответил толстяк. — Потому как сорок дней и сорок ночей в закрытом помещении, да без вентиляции, да со всеми земными тварями, — это же сплошная зараза… Итак, товарищи, все это чистое надувательство, и на этом я кончаю.

Оратору похлопали, явно потешаясь над ним, и тут поднялся Хуан, очень бледный, с широко открытыми, словно испуганными глазами. Мануэль почувствовал большое беспокойство.

— Только бы не сбился, — шепнул он Сальвадоре.

— Боюсь, что это на него плохо подействует, — отвечала она, тоже взволнованная.

Хуан скромно встал у стола и начал говорить глуховатым, чуть дрожащим, но ровным голосом. Публика, привлеченная внешностью Хуана, похожего на больного ребенка, затихла. Почувствовав, что его слушают, Хуан успокоился и заговорил убежденно и проникновенно. Речь его текла легко и свободно.

— Анархия, — говорил он, — это не ненависть, это нежность и любовь.

Он хочет, чтобы люди сбросили с себя иго власти не с помощью насилия, но только силой своего разума.

Он хочет, чтобы люди в результате совместной борьбы сумели бы вырваться из мрачной пучины нищеты и ненависти в иные сферы, более светлые и чистые.

Он хочет, чтобы сгинуло государство, ибо государство служит лишь для того, чтобы черпать деньги и связанное с ними могущество, созданные трудом рабочих, и перекачивать их в карманы кучки паразитов.

Он хочет, чтобы исчез закон, ибо закон и государство несут проклятие индивиду, ибо именно эти институты увековечивают несправедливость на земле. Он хочет, чтобы исчезли судьи, солдаты, попы — все это воронье, питающееся кровью народной, все эти паразиты на теле человечества.

Он утверждает, что человек родится добрым и свободным, и никому не дано право насиловать чужую волю. Он не хочет принудительной регламентации, которая лишает человека свободы, он хочет свободной ассоциации индивидов, основанной на духовной близости и взаимной любви.

Он предпочитает голод и нищету в условиях свободы благополучной сытости в рабстве.

— Прекрасно только то, что свободно, — воскликнул Хуан и стал подкреплять свою мысль целой серией образных сравнений. — Вода, бегущая в потоке светлой пенистой струей, становится мутной и темной, попадая в застойное болото; птице завидуешь, пока она в воздухе, и жалеешь ее, когда она в клетке. Ничего нет прекраснее белого парусника, готового к отплытию. Телом своим он похож на рыбу, оснасткой же подобен птице. Разве не похож его белый парус на крылья? Разве бушприт не напоминает вам клюв птицы? Тело парусника снабжено плавниками: один длинный, который зовут килем, другой, в самом хвосте, — это руль. Это чайка, которая плавает и летает, и, когда она покидает тебя, ты смотришь на нее с завистью к тоской, словно провожаешь близкого друга. И наоборот, сколь печален вид старого корабля, лишенного парусов! Он никогда уже не сможет покинуть гавани! Это потому, что в старость — тоже оковы.

И Хуан продолжал в том же духе, переходя от одного сюжета к другому.

Он хотел, чтобы страсти человеческие не подавлялись неумолимым прессом, а стали бы силой, созидающей общее благо.

Для него существо социального вопроса заключалось не в заработной плате, а в человеческом достоинстве, и в анархизме он видел прежде всего освобождение человеческой личности.

Он хотел привлечь внимание общества не только к рабочим и вообще к трудящимся но еще в большей степени к женщинам в детям, ибо именно они несправедливо заброшены им и, по существу, лишены оружия в борьбе за жизнь.

Он стал проникновенно рассказывать о бездомных бродяжках, выброшенных обществом в сточную канаву о детях, которые по утрам бредут в мастерскую, полумертвые от холода, о женщинах, гибнущих в вынужденном разврате, попираемых ботинком буржуа и башмаком рабочего.

И еще он говорил о страстной тоске обездоленных по самой простой человеческой ласке, об их неутолимой жажде любви. И единая боль пронизала сердца присутствующих; многие женщины плакали. Мануэль взглянул на Сальвадору и увидел у нее на глазах слезы. Она улыбнулась, и две крупные слезинки покатились по ее щекам.

А Хуан все говорил и говорил; голос его становился все глуше, но наполнялся нежностью и задушевностью; щеки его пылали. В эти минуты казалось, что он вобрал в себя всю скорбь и боль обездоленных.

Никто, разумеется, и не думал о возможности или невозможности осуществления его доктрины. Но сердца всех этих людей бились в едином порыве. Хуан уже готовился закончить свою речь, когда в задних рядах партера возник какой–то шум.

Это Карути стал на кресло, бледный, с вытянутой вперед рукой.

— Долой! Долой! Пусть садится! — кричали все, думая, вероятно, что тот собирается возражать оратору.

— Не сяду! — воскликнул Карути. — Я должен говорить. И я хочу сказать: да здравствует анархия! Да здравствует литература!

Хуан сделал ему приветственный жест рукой и сошел с трибуны.

Странное волнение охватило присутствующих. Только теперь, словно пробудившись от сна и поняв, сколь прекрасен был этот сон, все вскочили с мест и стали бешено аплодировать. Растроганные до глубины души, Сальвадора и Мануэль молча переглядывались, и в глазах у них блестели слезы.

Председательствующий произнес несколько слов, которых никто не расслышал, и закрыл собрание.

Публика потянулась к выходу. Перед сценой столпились поклонники Хуана. Это были молодые рабочие подмастерья в синих блузах, почти все — с испитыми липами, бледные, золотушные, робкие.

Когда Хуан спустился к ним, все они, охваченные страстным порывом благодарности, по очереди старались пожать ему руку.

— Привет, товарищ!

— Привет!

— Да пощадите вы его! Видите — нездоров! — увещевал их Либертарий.

Карути буквально раздувался от восторга. Сам того не замечая и, может быть, не понимая до конца содержания речи Хуана, он как нельзя лучше выразил ее смысл в словах: «Да здравствует анархия! Да здравствует литература!»

В тот самый момент, когда Карути вышел на улицу, два полицейских бросились к нему и арестовали.

Карути улыбнулся и, бросая дерзкий вызов в лицо воображаемой буржуазии, запел сквозь зубы песенку Равашоля.

Хуан, Мануэль и Сальвадора вернулись домой в карете.

— Что хотел сказать Карути? — спрашивал Мануэль. — Что анархия — это просто литература?

— Пожалуй, он и сам толком не знает, — отвечал Хуан.

— Нет, нет, — возразил Мануэль. — Он что–то хотел этим сказать.

Анархия и литература! У Мануэля оба эти понятия были тесно связаны, но он не знал, в чем именно эта связь.

IV

Бездомные. — Манге и Поляк. — Продавец духовых ружей. — Цыган. — Галстук. — Старик по прозвищу «Святая Фекла» и его жена. — Манила. — Скрытое золото

Однажды в зимний солнечный день, когда Хуан совершал свою обычную прогулку, неожиданно пошел дождь, и он укрылся в одной из лачуг, расположенных неподалеку от Патриаршего кладбища, напротив Третьего склада.

В хибарке жили двое подростков и девчонка. Мальчики рассказали Хуану о своем житье–бытье и о всяких происшествиях, случившихся с ними. Одного звали Манге, другого — Поляк. Девушку они называли Чаи.

Манге был очень худой подросток, проворный как ящерица, Поляк — существо с огромной головой, невыразительными круглыми, как пуговицы, глазами и пухлыми губами. Отец Манге был угольщиком и хотел заставить мальчика работать; но он удрал из дому вместе с Чаи и Поляком, и все лето и осень они болтались с одной корриды на другую. Поляк до шести лет воспитывался в приюте. Однажды за какую–то пустячную провинность воспитательница–монахиня восемь дней продержала его, раздетого и связанного веревками, на хлебе и воде. От этой варварской расправы Поляк заболел, и его отправили в госпиталь. Выйдя оттуда, он стал бродяжкой.

— Какое бесстыдство — эта комедия казенного милосердия! — пробормотал Хуан. — Какое бесстыдство!

Манге и Поляк, шатаясь по корридам, мечтали стать настоящими тореро и были довольны своей судьбой.

И вы что–нибудь зарабатывали на этих корридах? — спросил Мануэль.

— Да, кое–что и нам перепадало.

— Как же вы переезжали из города в город?

— Вскочим на подножку вагона — и едем до места.

— Но ведь бои устраивались не каждый день?

— Нет, конечно.

— Как же вы питались в это время?

— Накопаем себе картошки. Потом — виноград, фрукты разные.

— А теперь что поделываете?

— Теперь ничего. Ждем лета.

Чаи была некрасивая и грубая девушка и, насколько мог заметить Хуан, обходилась со своими сожителями, как с рабами.

— Вы так и живете здесь одни?

— Нет, тут есть еще такие же домишки.

Эта дыра заинтересовала Хуана, и на следующий день он снова пришел сюда. Был прекрасный солнечный день. На старом кладбищенском дворе, в палатке возле стены, разложил свои товары продавец духовых ружей и шнурков для ботинок; с ним рядом сидели цыган и еще какой–то бродяга. Хуан спросил их про Манге и Поляка и уселся рядом с ними.

Цыган рассказал, что он занимается тем, что бьет птиц из духового ружья; профессия эта показалась Хуану довольно комичной.

— Думаешь, я заливаю? — сказал цыган. — Хочешь, сшибу вон ту банку?

— Слабо попасть. Ставлю десять сантимов, — подзадоривал продавец духовых ружей.

Цыган тщательно прицелился, выстрелил… и не попал.

Между цыганом и продавцом ружей завязался бесконечный спор.

— А вы чем занимаетесь? — обратился Хуан к бродяге. А

— Это я‑то? — угрюмо спросил тот.

— Да, вы.

— Я вор.

— Неважное занятие.

— Почему же?

— Потому что от него — одни неприятности.

— Вот еще! Иногда и собаками торгую, а это похуже будет.

— Что же вы воруете?

— Что подвернется. Раньше мы работали здесь, на этом кладбище.

— Выходит, вы были знакомы с Хесусом?

— Это наборщик? Еще бы не знать! Он ваш приятель?

— Да, приятель и товарищ. Я анархист.

— Ну, а я — Галстук. Среди домушников меня зовут Рашпиль.

— Вот как! Вы и взломами занимаетесь?

— Да. В прошлом году напоролся на одного типа, он меня чуть в тюрьму не засадил. Нынче снова собираюсь по городам попытать счастье.

— Но ведь вы рискуете жизнью?

— Подумаешь! Не все ли равно.

— Как же вас выпустили из тюрьмы?

— Так подстроил, что меня оттуда вытянули.

— Ну, и как в тюрьме? Есть там хорошие люди?

— А как же? Лучше, чем на воле. Познакомился я там с двумя братьями по прозвищу «Кирпичники». Хорошие ребята.

Братья Кирпичники были осуждены всего–навсего за убийство с целью грабежа.

— Один из них, — рассказывал Галстук, — приручал воробьев в верхней галерее. Они так к нему привыкли, что ели прямо у него с ладони; он научил их проделывать всякие забавные штуки: танцевать, кувыркаться. Двух он держал у себя в камере; те были такие умные — умнее человека; он никому не давал их и пальцем тронуть. Заходит как–то начальник тюрьмы к нему в камеру и видит, что там только один воробей. «А где же другой? Подох?» — спрашивает он. «Никак нет, господин начальник». — «Улетел?» — «Тоже нет». — «Тогда где же он?» — «Извините меня, конечно, господин начальник, — говорит он ему с улыбочкой, — но один бедняга заключенный, тут рядом, очень сильно тосковал, так я ссудил ему птичку на три дня, пусть, думаю, позабавится».

Галстук рассказал об этом с усмешкой, ибо речь шла, как он полагал, о вполне простительной ребячьей слабости. Продавец ружей сказал, что его это нисколько не удивляет, потому что среди заключенных много добрых людей, — пожалуй, даже больше, чем на воле.

— А беда с каждым может случиться, — закончил он.

Когда Хуан уходил, Галстук машинально вытянул у него носовой платок. Хуан заметил это, но ничего не сказал.

Несколько дней спустя Хуан увидел возле Патриаршего кладбища одного из приятелей Галстука, парня по имени Чилина. Это был стройный юноша с черными усиками, круглым женственным лицом и равнодушным холодным взглядом зеленых глаз. Галстук познакомился с ним в тюрьме и взял его под свое покровительство.

Чилина являл собой отвратительный тип бродяги — ленивого, порочного, одержимого дурными страстями.

— Я жил в публичном доме, — со смехом рассказывал он Хуану, — пока была жива мать, работавшая там. Потом меня выставили на улицу, и в ту же ночь я встретился с одной женщиной. «Пойдешь со мной?» — сказала она мне. «Если будешь отдавать мне всю выручку, пойду», — отвечал я. «Ладно, держи ключ». Она вручила мне ключ, и мы зажили вместе. Так прошел примерно год, и было неплохо; но одна женщина изменила мне, и я пырнул ее ножом. И вот теперь я здесь, потому что вынужден скрываться.

Через несколько дней Чилина привел женщину–тагалку, поселил ее в одном из кладбищенских домишек, рассчитывая, что так ему будет удобнее эксплуатировать ее.

Женщина зарабатывала жалкие гроши, выискивая клиентов в этих глухих местах.

Звали ее Манила. Была она довольно безобразна и обладала каким–то наивным цинизмом, унаследованным от того времени, когда она жила еще в полудиком состоянии; ей были неведомы никакие нравственные законы, связанные с интимной стороной жизни; она не замечала окружающей ее атмосферы всеобщего презрения. С детства привыкнув к тому, что белый дурно с нею обращается, она не испытывала отвращении к своей профессии и не ощущала ненависти к мужчинам. Единственно чего она боялась — это ходить ночью по этим пустынным местам.

Галстук и Чилина пользовались ею, когда хотели и где хотели, в любом укромном месте: на пустырях или на кладбище, и она покорно уступала им, словно речь шла о самом обычном одолжении. Кроме того, Чилина отнимал у нее деньги.

В кладбищенских лачугах в ту зиму укрывалась еще одна пара: там жил старик нищий, отвратительно грязный, с лохматой бородой и гноящимися глазами, и его сожительница, злая старуха, которую он называл своей женой.

Нищий становился обычно на каком–нибудь углу и, постукивая палкой о тротуар, по нескольку раз выкрикивал имя святого, праздник которого приходился на этот день.

Галстук впервые увидел старика, когда тот кричал:

— Сегодня… день… святой Феклы… святой Феклы сегодня… день.

С тех пор Галстук и прозвал его «Святой Феклой».

«Как прекрасно было бы, — думал Хуан, — вызволить всех этих людей из мрака невежества, в котором они пребывают, и открыть перед ними широкие горизонты чистой и светлой жизни! Я уверен, что в глубине души они добры, нужно только пробудить это доброе начало. Среди грязи и пороков затерялись крупицы чистого золота. Оно скрыто, и никто не дал себе труда отыскать его. Я постараюсь это сделать…»

Каждый день, и в дождь и в солнце, Хуан шел в кладбищенские лачуги и вел беседы с тамошними обитателями. Туда приходили также несколько нищих с улицы Сан—Бернардино. Усевшись в кружок, эти несчастные внимательно слушали Хуана. Над оградами кладбища Сан—Мартин, прямо перед ними, высились кипарисы. Люди внимали речам Хуана с тем чувством, с которым слушают приятную, нежную музыку; с особым благоговением слушала его Манила, хотя и понимала меньше, чем все остальные.

Уходя от них, Хуан нередко говорил себе: «Золото прячется у них внутри, но оно непременно выйдет на поверхность».

Однажды вечером Хуан стал свидетелем перепалки между Святой Феклой и старой ведьмой, его сожительницей.

— Что ты можешь понять, старая распутница? — говорил Святая Фекла.

— Что я могу понять? Побольше твоего понимаю, пес ты шелудивый, побольше твоего, — отвечала старуха, делая непристойные жесты.

— Ты думаешь, все такие же злыдни, как ты?

— Это тебе нужно протереть глаза.

— Заткнись, падаль!

— Поглядите на этого дурака! Он вообразил, что ему подают, потому что он — это он.

— Заткнись, идиотка. Противно слушать — мелешь ерунду всякую. Раз ты сама грязная распутница, думаешь и все такие?

— Такие и есть. Мне ли не знать? — И старуха сделала непристойный жест.

Святая Фекла запустил руку за пазуху и с чувством поскреб грудь.

— Да, да, — визжала старуха, — завтра объявится какой–нибудь другой слепой, встанет у церкви, и ему будут подавать точно так же, как и тебе.

— Заткнись, свинья! Жаба вонючая! Что ты понимаешь?

— Очень даже все понимаю. Давай поспорим. Спорим, что, если утром в воскресенье я пойду к тем расфуфыренным сеньорам и скажу, что ты заболел, они тебе ничегошеньки не дадут.

— Спорим, что дадут.

— На что спорим?

— На бутылку вина.

— Идет.

— Любопытно, чем все это кончится, — сказал Галстук.

На следующий день Хуан снова отправился к нищим. Святая Фекла расхаживал по кладбищу, проявляя признаки нетерпения. Галстук и Чилина растянулись на траве и грелись на солнце.

В полдень на повороте показалась старуха с бутылкой в руке.

Святая Фекла довольно улыбнулся.

— Ну что? — сказал он, когда старуха подошла. — Ведь дали же?

— Шиш, ни гроша не дали. Я говорю им: «Сеньориты, подайте милостыню для слепенького мужа, бедняжка сильно занемог, а у нас ничего нет, даже на лекарствия!»

— Ну, а они что же?

— А они ничего, прошли себе в церковь и даже не посмотрели в мою сторону. Потом я увязалась за ними до самого дома… тогда одна барыня кликнула сторожа и велела, чтобы он меня прогнал. Сука! Вот бутылка. Гони два реала!

— Два реала? Думаешь, меня легко надуть? За вранье получишь пару плюх.

— Не хочешь платить, не надо, но я правду говорю — провалиться мне на этом месте.

— Ну, ладно, давай сюда бутылку! — И Святая Фекла схватил бутылку, откупорил ее и начал пить, приговаривая:

— Неблагодарные, вот уж неблагодарные!

— Ага, видишь? — орала старуха, у которой желание обличать было сильнее, чем желание выпить. — Видишь, какие они?

— Неблагодарные! — ворчал нищий.

— Послушай, отец, — сказал ему Галстук, явно желая подтрунить над стариком. — А что вы им сделали хорошего? Молились за них, что ли?

— А это, по–твоему, мало? — отвечал старик, делая строгое лицо.

— По–моему, мало.

— Коли ты еретик, это не моя вина, — проворчал нищий, уже оросивший вином всю бороду.

Галстук и Чилина рассмеялись, а Святая Фекла держа в руках пустую бутылку и покачивая головой! бормотал сквозь зубы:

— Неблагодарные! Вот и делай теперь что–нибудь для людей!

Хуан с грустью наблюдал эту сцену. Пришла Манила. Чилина подошел к ней и стал требовать выручку. Было воскресенье, и парень хотел развлечься.

— Тут у меня всего несколько сантимов, — сказала она.

— Значит, успела уже растратить?

— Я сегодня ничего не заработала.

— Можешь мне не заливать. Гони деньги!

Она молчала. Чилина ударил ее по лицу — раз, другой, потом в ярости свалил ее на землю и стал топтать ногами и таскать за волосы. Она не издавала ни единого стона.

Наконец она вынула из чулка несколько монет, и Чилина, довольный, ушел.

Хуан и Манила развели костер из хвороста и в печальном молчании стали греться подле огня.

Потом Хуан пошел домой. Золото душ человеческих по–прежнему оставалось сокрытым.

V

Социологический снобизм. — Анархисты–интеллигенты. — Дым

Однажды Хуан получил письмо от какого–то незнакомого господина. Господин писал, что намеревается издавать журнал радикального направления, близкого к анархизму, и потому желает знать, может ли он рассчитывать на него и его друзей. Если они ничего не имеют против, он приглашает их зайти к нему на чашку кофе, и они смогут познакомиться с другими товарищами.

— Ну что, пойдем? — спросил Либертарий, обращаясь к Хуану.

— Почему бы и нет?

Хуан, Мануэль, Либертарий и Пратс отправились к незнакомому господину.

Их привели в гостиную, обставленную в том сомнительном стиле, который возник на радость столярам и снобам и получил наименование стиля модерн. Здесь в беспорядке стояли низкие кресла, некрашеные стулья с гнутыми ножками и две или три этажерки с безделушками. На стенах висело несколько английских гравюр в некрашеных деревянных рамах, изображавших женщин с тонкими талиями. Женщины держали в руках ирисы и смотрели с какой–то надменной тупостью.

Гости сели и стали ждать; вскоре к ним вышел хозяин дома и ласково всех приветствовал. Это был высокий бритый молодой человек в сюртуке, большом синем галстуке и светлом жилете с разводами.

— Пожалуйте в мой кабинет, — пригласил он. — Я представлю вам своих друзей.

Они прошли в другую, более просторную комнату; проделав в дверях серию китайских церемоний, хозяин представил анархистов каким–то молодым людям, среди которых был один военный.

Кабинет был большой, с высокими потолками; здесь висело несколько портретов, написанных маслом, а около двери, ведущей на балкон, стояли витрины с миниатюрами и всякими безделушками. В глубине комнаты горел камин.

— Располагайтесь поближе к огню, — сказал амфитрион.

Все расселись, и хозяин дома позвонил в колокольчик. Вошел слуга, придвинул маленький столик, уставленный чашками и вазочками с печеньем, и стал разливать чай и кофе.

Либертарий и Пратс насмешливо улыбались, особенно когда слуга обратился к ним:

— Что прикажете? Рому? Шартрезу?

— Нам все равно.

Потом слуга стал обносить гостей сигарами, и, пока гости курили, разговор шел о труппе испанского национального театра, об иностранных артистах, о Габриеле д'Аннунцио и еще о всякой всячине.

Когда разговор начал уже иссякать, хозяин придвинул поближе кресло и сказал:

— Давайте поговорим о нашем деле. Я хотел бы основать журнал принципиально нового и совершенно независимого характера, отражающий самые передовые тенденции в социологии, политике и искусстве. Поэтому я и позволил себе пригласить вас. По правде говоря, я являюсь анархистом философско–теоретического склада, если можно так выразиться. Я полагаю, что необходимо обновить самую атмосферу, в которой мы живем. Не правда ли?

При этом хозяин любезно осклабился. По всей видимости, сам он не был твердо убежден в необходимости каких бы то ни было обновлений.

— Я хотел бы знать, — продолжал он, — не могли бы мы прийти к некоторому соглашению в смысле общей работы; что касается материальной стороны, то я, взял бы это на себя.

— Мы анархисты, — сказал Либертарий, — и у каждого из нас есть свои особые, личные мнения; но мы, четверо, и наши друзья готовы оказать посильную помощь и словом и делом такому органу, который повел бы борьбу с современным общественным строем.

Хуан, Пратс и Мануэль выразили полное согласие со своим товарищем.

— Все это очень туманно, — сказал несколько недовольным тоном выутюженный и напомаженный пшют, манерно растягивая слова.

— Туманно? Не вижу ничего туманного, — отрезал Либертарий. — Мы с удовольствием примем участие во всех начинаниях, имеющих целью подорвать престиж государства, церкви и армии. Мы анархисты.

— Хотелось бы знать, какую форму анархизма вы исповедуете, — сказал фатоватый молодой человек и; обращаясь к хозяину, добавил: — Ибо есть анархизм чисто умозрительного свойства, есть анархия, опираюаяся на научную формулу социализма в крайнем его проявлении, и есть, наконец, анархизм чувства, в основе которого лежит дикий, низменный инстинкт первобытного человека.

— Мы как раз и являемся носителями этого варварского и дикого инстинкта, — сказал Либертарий.

— Инстинкта грубого разрушения?

— Именно: инстинкта грубого разрушения. Я согласен с этими господами, — вмешался бородатый молодой человек в очках с сосредоточенным выражением лица и медовым голосом. — Полагаю, что многое нужно разрушить, что следует отбросить готовые формулы, подвергнуть критике самые основы существующих догм.

— Нужно не разрушать, а созидать, — прервал его франтоватый молодой человек, делая при этом презрительный жест.

— Но ведь вы считаете, что у нынешнего общества нет достаточной силы сцепления, чтобы сопротивляться воздействию всяких идей, в том числе и самых нежелательных.

— Об этом можно спорить.

— Чего же тут спорить? — возразил молодой человек с бородкой. — Вы так считаете, а я убежден в противном.

— Но чего же вы, в конце концов, хотите? Философской революции?

— Все революции — философские. Сначала меняются идеи, потом обычаи, и наконец появляются законы, которые их закрепляют.

— Идеи уже изменились, — возразил молодой франт.

— Извините. Я придерживаюсь другого мнения. Думаю, что во всей Испании мы не найдем ни одного настоящего либерала.

— Это явное преувеличение! В таком случае как же вы надеетесь осуществить желаемые перемены?

— Они происходят без участия сознания и совершаются только благодаря чувству непочтительности, развитому в низших слоях общества по отношению ко всякому авторитету, а также в результате отсутствия убежденности у представителей высших классов. Так происходит раскол общества и в конечном счете полный распад. Никто не верит в свое назначение: ни судья, который выносит приговоры, ни священник, который служит мессу, ни даже, с вашего позволения, — обратился он к офицеру, — военный, который убивает на войне.

— Для меня, например, — прервал его офицер, есть разница между военным и воином: один участвует в парадах, другой — в битвах.

— Я верю, что общество эксплуататоров, попов, солдат и чиновников не может долго существовать, продолжал бородатый молодой человек.

— Как сказать!

— Таково мое мнение, — заключил он и стал очень сосредоточенно разглядывать огонь в камине.

— Я — сказал офицер, обращаясь к Хуану, — нахожу ваши идеи весьма симпатичными и жду только момента, когда общество наступит мне на хвост, и тогда, я ногтями вцеплюсь ему в горло. Правда, одно мне не нравится — ваше стремление подавить в человеке инстинкт воина.

— Это не совсем так, — возразил Хуан. — Мы хотим лишь направить этот инстинкт на более благородные цели, чем бессмысленное истребление друг друга.

— Мне только одно хотелось бы знать, — вмешался молодой социолог, — кто будет осуществлять революцию?

— Вы спрашиваете, кто? — отозвался Либертарий. — Нищие голодранцы, те, кому плохо живется. Если бы к тому же в Испании нашелся десяток людей, наделенных инициативой и талантом, у нас уже была бы революция!

— Может быть, вам покажется абсурдным то, что я сейчас скажу, — воскликнул офицер, — но я считаю, что социальную революцию должна осуществить армия.

И офицер стал излагать свой план. Это был смуглый, сухощавый человек с орлиным профилем, отличавшийся весьма пылким темпераментом. Странные идеи и проекты проносились в его мозгу словно ракеты, не оставляя за собой ничего, кроме полоски легкого дыма. Он хотел, чтобы социальную революцию совершило войско, объявив войну капиталистам; он хотел чтобы войско же занялось устройством общественно–полезных дел, вроде проведения канализации, строительства шоссейных и железных дорог, разбивки зелены насаждений. А когда все это будет исполнено, испанскую армию следует распустить за ненадобностью. Его привлекал наполеоновский план создания федерации европейских государств не то с цезаристской не то с анархистской формой правления.

Молодой франт считал идеи капитана нелепыми. Этот молодой франт и социолог пописывал в газетах и журналах и называл себя интеллектуальным анархистом. Он ни к кому и ни к чему не испытывал симпатии. Главным для него было научное обсуждение возможностей реализации доктрины. Его идеалом являлось общество, разбитое на категории: вверху — новоявленные волшебники — социологи, диктующие и строящие планы и проекты социальных реформ, внизу — трудящийся люд, осуществляющий эти планы и исполняющий приказания. Социализм и анархизм, как учения, предполагающие определенный настрой чувств, казались ему не заслуживающими внимания.

— Я принял бы вашу точку зрения, — сказал молодой социолог, — если бы речь шла только о научной стороне проблемы. Я принимаю анархизм как идею и отрицаю его как чувство, ибо именно чувственный импульс в анархизме рождает преступления и самые дикие поступки.

— Вы, социологи, ученые мужи, — язвительно проговорил молодой человек с бородой, — хотите разложить по полочкам идеи и разбить людей по категориям, подобно тому как естествоиспытатели классифицируют камни или бабочек. Умерло, к примеру, двести человек от голода. Ну, что же тут негодовать? Главное, выяснить, умерло ли в прошлом году больше людей или меньше.

— Что же, по–вашему, мы должны из–за этого плакать?

— Я этого не говорю. Я только хочу сказать, что все ваши расчеты и выкладки мало чего стоят. Вы говорите, что принимаете анархизм как идею и отрицаете его как чувство. Но в реальной жизни этого нет и никогда не будет. Среди тысяч анархистов, наших современников, едва ли наберется сотни две, обладающих достаточно ясным и полным представлением об анархистском учении. Остальные — это анархисты, по существу мало чем отличающиеся от прежних федералов, от прежних прогрессистов или от фанатичных монархистов прошлых эпох. Конечно, среди социологов может найтись и такой, который стал анархистом, будучи заворожен призраком научной идеи анархизма, но рабочий становится анархистом потому, что в настоящее время — это партия голодных и обездоленных, он заражается анархистскими чувствами потому, что бациллы анархизма носятся в воздухе.

Иначе обстоит дело с ученым. Он берет идею, изучает ее, как изучают механизм машины; рассматривает систему сцепления, устанавливает принцип взаимодействия частей, отмечает его недостатки и потом сравнивает данный механизм с другими; рабочий, напротив, не имеет возможности ничего сравнивать, он просто хватает идею, как хватают самый обыкновенный гвоздь. Он видит, что анархизм — это пугало для буржуазии, что анархистская партия вызывает ненависть у сильных мира сего, и потому он говорит: «Это как раз для меня!»

— Допустим. Но я не из таких. Для меня анархизм — это прежде всего научная система.

— Ну, а для народа — это форма протеста. Это протест голодных и фанатично настроенных людей.

— Очевидно, нам никогда не договориться, — сказал Хуан. — Идемте!

— Правильно, мы не можем договориться, — с досадой отвечал социолог. — Прежде всего мы хотели узнать вашу программу.

— Кажется, мой товарищ сказал уже, что мы анархисты.

— Я тоже анархист.

— В таком случае у нас не должно быть разногласий. Мы хотим разрядить эту тяжелую атмосферу, распахнуть двери, чтобы свет и воздух были доступны всем. Мы хотим, чтобы ключ жизни забил мощной, сильной струей, мы хотим покончить с застоем, взворошить все и вся.

— Не очень ясная программа.

— А что значит ясная программа? И для чего она? — воскликнул Либертарий. — Чтобы никогда не осуществить ее? Неужели мы так тщеславны, что станем воображать, будто грядущие поколения целиком одобрят наши планы и предначертания? Нет, черт возьми! Но в самом воздухе уже чувствуется необходимость перемен, необходимость обновления жизни. Все мы понимаем, что наша социальная структура не отвечает требованиям сегодняшнего дня. Все меняется и эволюционирует с огромной быстротой. Развивается не только наука: идеи нравственности тоже претерпевают изменения. То, что еще вчера считалось чудовищным с точки зрения морали, сегодня кажется совершенно естественным и то, что вчера казалось вполне логичным, сегодня представляется неоправданным. В сфере идей, в области морали происходит полный переворот, и только закон, несмотря на все эти изменения, остается окаменелым, незыблемым. А вы нас спрашиваете, какая у нас программа! Вот наша программа: покончить с существующими законами… Совершить революцию. Ну а потом посмотрим, что делать дальше.

— У нас разные точки зрения.

— Что же делать? Поэтому мы и ухолим, — сказал Хуан.

Все четверо поднялись с мест. Хозяин дома старался заверить, что слушал их речи с огромным удовольствием и был бы счастлив остаться их другом.

Военный и человек в очках очень тепло с ними распрощались .

Четверо анархистов вышли на улицу.

— Застегнись хорошенько, — сказал Мануэль Хуану.

— Пустяки, мне совсем не холодно.

Ночь была теплая и ласковая; земля блестела бриллиантовыми капельками дождя; темно–серое небо, словно свинцовый колпак, нависло над городом; яркие огни витрин пробивались сквозь легкую дымку испарений; промытый воздух, влажные тротуары, опт уличных фонарей и лавок будили в воображении картины иной Жизни, привольной и красивой.

— И все–таки они порядочные дурни!

— Совсем нет. Просто они не хотят компрометировать себя, — возразил Либертарий. — И это естественно. Каждый отстаивает свою позицию. На их месте мы, вероятно, делали бы то же самое. Самое интересное, что в каждом испанце сидит анархист.

«К несчастью, это правда», — подумал Мануэль.

— Подобные попытки объединения всегда кончаются неудачей, — сказал Пратс. — Только в Барселоне, когда там еще действовал центральный кружок каретников и устраивались тайные сходки, радикально настроенная молодежь из среды буржуазии оказывала помощь анархистам.

— Да, это правда, — сказал Либертарий. — Радикальная буржуазия лучше, чем какие–нибудь другие элементы общества, может оказать нам поддержку. Инженеры, врачи, ученые–химики — все они исподволь готовят социальную революцию, так же как в свое время аристократия подготовила революцию политическую.

Друзья распрощались.

— Привет, товарищи! — сказал Либертарий.

— Привет!

Мануэль и Хуан направились домой

VI

Наивные страхи. — Благородные идальго. — Человек с площади Пуэрта–дель–Соль. — Загадочный Пассалаква

Среди всевозможных форм и разновидностей боязни, опасений, страхов и ужасов есть немало комичных и даже совсем нелепых.

Именно к этим последним можно отнести страх католиков перед масонами, республиканцев — перед иезуитами, анархистов — перед полицейскими и полицейских — перед анархистами. Страх ребенка перед букой не столь уж наивен, он имеет гораздо более серьезные основания, чем все перечисленные выше страхи.

Католика трудно убедить в том, что масонское братство напоминает собой нечто вроде общества любителей танцев; республиканец вряд ли поверит, что иезуиты — это всего–навсего невежественные и тщеславные монахи, которые корчат из себя поэтов и всюду лезут со своими отвратительными стишками, разыгрывают из себя ученых и при этом путают микроскоп с барометром.

Масон в глазах католика — это страшный человек: из полумрака масонской ложи он осуществляет свою крамольную деятельность, управляя целым воинством вольных каменщиков, над всеми ними стоит красный гроссмейстер, они располагают мощным арсеналом холодного оружия, всякого рода наугольников, треугольников и прочих побрякушек.

Иезуит в глазах республиканца — это расчетливый дипломат школы Макиавелли, ученый муж, кладезь мудрости и коварства.

Полицейский в глазах анархиста — это ловкий сыщик, коварный как дьявол; он то и дело меняет обличье, и никто не может его узнать; он тайно проникает на сборища в тавернах и клубах; он неусыпно стережет свою жертву.

Для полицейского же, наоборот, анархист является тем страшным человеком, ловким и коварным, который непрестанно подстерегает его самого.

Все они предполагают в своем противнике исключительную энергию и могущество.

Отчего же это происходит? От глупости, от романтической игры воображения или от желания придать побольше весу своей собственной персоне? Возможно, что от всех этих причин вместе взятых. Несомненно, католика трудно убедить в том, что широкое распространение антирелигиозных идей никак не связано с влиянием масонов и их многочисленных лож, а происходит лишь потому, что люди сами постепенно научаются думать и рассуждать; вряд ли кто–нибудь убедит республиканца в том, что влияние иезуитов зависит не от хитроумия и проницательности сынов святого Игнатия, а оттого, что нынешнее испанское общество является обществом юродивых и ханжей, целиком подпавших под власть пустосвятов.

Полицейские никак не могут понять, что анархистские покушения являются, как правило, индивидуальными террористическими актами, и потому ретиво ищут нити групповых заговоров; анархисты же никак не могут примириться с тем, что все они должны постоянно страдать от преследования полиции.

Кроме того, анархистов неотступно тревожила мысль об измене. Если верить им, то в любом месте, где собралось более пяти анархистов, почти всегда окажется один доносчик или предатель. На самом же деле часто случается так, что этот самый предатель вовсе и не предатель, а просто незадачливый парень, у которого ловкач полицейский, приняв вид свирепого бомбометателя, выуживает необходимые сведения, чтобы упрятать в тюрьму дюжину анархистов.

С приближением дня коронации газеты все больше стали болтать о том, будто в Мадрид готовятся прибыть иностранные полицейские агенты, дабы вкупе с местными властями следить, не приедут ли туда анархисты для осуществления своих коварных замыслов.

Нашелся человек, который, прочитав эти сообщения, решил, что на этом деле можно заработать. Человек этот был не какой–нибудь заурядный обыватель, а сам Сильвио Фернандес Трасканехо, человек с площади Пуэрта–дель–Соль, центра политической жизни столицы.

Среди многих более или менее прославленных Фернандесов наш Фернандес Трасканехо, человек с площади Пуэрта–дель–Соль, был, несомненно, самым знаменитым. Стоит вам только спросить о нем у кого–нибудь из завсегдатаев Восточного кафе или в одном из тех клубов, что собираются прямо на открытом воздухе, возле писсуаров на площади Пуэрта–дель–Соль, и сразу станет ясно, что все его отлично знают.

Это был высокий бородатый мужчина в мягкой широкополой мушкетерской шляпе, закрывавшей ему половину лица; летом он носил люстриновую куртку, зимой — засаленное пальто, но елейная улыбка и тросточка были постоянными его атрибутами во все времена года.

Это был голодранец, корчивший из себя маркиза.

— Знаете ли, я не терплю ничего половинчатого, говаривал он, — сегодня вы видите меня в лохмотьях, но завтра я могу быть элегантным до умопомрачительности.

Одевался человек с площади Пуэрта–дель–Соль, несомненно, с чужого плеча, а обувался в чужие обноски. Прежний владелец платья, очевидно, был толще нового, поэтому одежда болталась на нем как на вешалке; обувь наоборот, была рассчитана на меньший размер, я оттого, что каблук приходился на середину ступни, Трасханехо ходил прыгающей походкой, словно балерина.

Трасканехо не работал в настоящее время и вообще никогда не работал. Что толку?

Один из тех социологов, что нынче входят в большую моду, как–то сказал мне по секрету, что собирается составить памятную записку, в которой с научной достоверностью будет доказано, будто от восьмидесяти до девяноста процентов люмпенов нынешней Испании, вроде литераторов, актерской братии и журналистов, происходят по прямой линии от мелкопоместных идальго испанских деревень XVII и XVIII веков. Страсть к безделью, по словам того же социолога, в чистом, первозданном виде передавалась от отцов к детям, и средний класс Испании, утверждал он, есть лишь продолжение рода драной, голодной, алчной своры этих самых идальго.

Трасканехо был идальго до мозга костей и потому не работал; когда–то у него и его семьи был родовой дом и властительный герб, который по числу квадратных полей мог соперничать с государственным гербом Пруссии; главное его поле было голубого цвета, и на нем красовалось изображение трех кроликов.

Наш идальго день–деньской проводил на форуме, который собирается в центре Мадрида и который мы именуем Пуэрта–дель–Соль.

У этого злонамеренного враля всегда была про запас какая–нибудь сногсшибательная новость, которой он мог потешить своих близких друзей.

— Завтра мадридский гарнизон поднимет мятеж, — сообщал он с таинственным видом. — Будьте осторожны. Казармы Ла Монтаньи, Сан—Хиля и несколько сержантов из Лос—Докс взяты под наблюдение. Одолжите сигаретку? Я пойду на Южный вокзал вместе с людьми из рабочих предместий.

Этот человек, у которого всегда был полный короб всяких небылиц, который с легкостью предрекал революции и без стеснения «стрелял» сигареты, вел весьма интересную жизнь. Жил он в доме своей невесты, девицы уже в летах, тощей как селедка, и с ее матерью, вдовой офицера, за которого она получала пенсию. Благодаря пенсии и своим собственным заработкам, дамы не только не испытывали недостатка в средствах, но даже могли ежедневно потчевать Сильвио обедом.

Этот человек, обладавший поистине вулканическим воображением, каждый день извергал новую сомнительную версию для объяснения причины, почему до сих пор ему не предложили стать губернатором или занять какой–нибудь другой, не менее важный пост. Однако обе дамы верили ему и верили в него. Человек с площади Пуэрта–дель–Соль, попав на улицу, превращался в отъявленного болтуна, циничного, наглого и бесстыдного, но в доме своей невесты он держался робко и деликатно, проявляя максимум внимания к своей суженой и ее матери. Любовь между пергаментной девицей и бродягой идальго длилась вот уже двадцать лет. Это была чистая, платоническая любовь: поцелуй руки, да и то не частый, старая связка измятых писем — вот и все, что он мог подарить своей возлюбленной.

Сильвио уже не раз получал от полиции вознаграждения за оказанные услуги, поэтому известие о готовящихся анархистских покушениях не могло оставить его равнодушным.

«На заговоре можно поживиться, — говорил он себе. — Если заговор действительно зреет, то нужно его лишь раскрыть. Если же он и не задуман вовсе, то надо его организовать».

Трасканехо разнюхал, где пахнет анархизмом, и через несколько дней появился в таверне Чапарро.

Он повел разговор с Хуаном:

— Если вы согласны помочь мне — только помочь! — то у меня найдутся люди для решительного удара. Мы рассчитываем на Пепе Птичника, на Матиаса — мясника с Ячменной площади. Мы ждем только сигнала.

Все участники сборища принялись с таинственным видом обсуждать вопрос, следует ли принимать участие в заговоре.

Однажды вечером, выходя из типографии, Мануэль встретил Либертария.

— Я шел к тебе, — сказал Либертарий.

— Какое–нибудь дело?

Присматривай за Хуаном. Он очень доверчив, и его хотят впутать в какую–то историю. Я носом чую, что это происки полиции. Здесь, в таверне, завелись типы, которые кажутся мне подозрительными. В настоящее время раскрытие какого–нибудь заговора пришлось бы правительству как нельзя кстати.

— И что же говорят об этом?

— Говорят, что готовится покушение на короля. Это грубая фальшивка. Сам посуди, какое дело нам, анархистам, будет король жив или нет, кто будет заправлять делами — Сагаста или еще какой чудак из республиканцев.

Сальвадора и Мануэль, получив предупреждение, стали следить за Хуаном.

Однажды Хуан получил письмо, которое он прочел с большим интересом.

— Это пишет мне один приятель из Парижа, — сказал он. — Он хочет воспользоваться льготным тарифом и приехать дешевым поездом в Мадрид.

— Приятель? Наверное, из анархистов? — забеспокоилась Сальвадора.

— Нет! Какой там анархист!

Мануэль не придал этому значения. Хуан снова сел за работу, а Мануэль отправился в типографию.

Примерно через неделю пришло второе письмо, и однажды вечером перед ужином Хуан отлучился из дому, скоро он вернулся снова с каким–то молодым человеком, бритым и дурно одетым.

— Это мой друг Пассалаква, — представил его Хуан Мануэлю, когда тот пришел из типографии. — Я познакомился с ним в Париже.

Мануэль внимательно оглядел незнакомца — бритого юношу с бледным лицом оливкового оттенка. У него была грушевидной формы голова, низкий лоб, черные вьющиеся волосы, длинными локонами падавшие на плечи, округлая, как у женщины, шея, голубые глаза и бледные губы. Он производил впечатление человека ленивого и апатичного. Ужинали все вместе, и, так как итальянец почти не знал по–испански, он разговаривал только с Хуаном на французском языке. Время от времени итальянец разражался смехом, и тогда его тупое лицо преображалось, принимая ироническое и вместе с тем жестокое выражение.

После ужина Хуан хотел уступить свою комнату Пассалакве, а сам решил устроиться на кресле; но тот отвечал, что будет спать на полу по старой своей привычке.

— Постелите ему наверху, в комнате Хесуса, — сказал Хуан Игнасии и Сальвадоре.

Женщины отнесли на чердак матрац и несколько одеял.

— Постель готова, — сказала Сальвадора спустя некоторое время.

Итальянец за руку попрощался с Хуаном и Мануэлем, подхватил свой чемодан и поднялся по лестнице на чердак.

Потом, взяв из рук Игнасии подсвечник с огарком свечи, он спросил:

— Комната закрывается на ключ?

— Нет.

Он с большой осторожностью поставил свой чемодан на стул.

— Вот так, — сказал он и добавил: — Я хотел бы, чтобы завтра на рассвете меня разбудили.

— Вас разбудят.

— Buona sera [Доброй ночи (итал.)].

— Что это за птица? Мне не нравится его физиономия, — сказал Мануэль брату.

— Ты ошибаешься. Он превосходный малый, — возразил тот.

— А ты почему не идешь спать? — спросила Сальвадора Хуана.

— Еще рано.

— Видишь, как Сальвадоре не терпится отослать тебя в постель, — некстати буркнул Мануэль.

Девушка бросила на него быстрый взгляд, он понял, что за всем этим скрывается нечто важное, и замолчал. Хуан был очень задумчив, и, несмотря на усилия, которые он делал над собой, ему не удавалось скрыть глубокого беспокойства. Он прошел в свою комнату и долго расхаживал там из угла в угол.

— Что тут происходит? — спросил Мануэль, когда они остались одни.

Сальвадора приложила палец к губам.

— Подождем, — тихо сказала она.

Ждать пришлось долго.

Хуан погасил свет в своей комнате; тогда Сальвадора шепнула Мануэлю:

— Этот человек что–то прячет в чемодане; может быть, бомбу.

— Неужели?

— Да, да.

— Почему ты так думаешь?

— У меня есть основания так думать. Больше того — я в этом уверена.

Ну, хорошо, а ты что–нибудь видела?

Я видела, что когда он ставил чемодан, то делал это с большой осторожностью; кроме того, когда они с Хуаном подходили к дому, за ними по улице шли еще двое, а потом видишь, какой Хуан… как он тревожится.

— Да, это верно.

— Этот человек что–то прячет в чемодане.

— Пожалуй, что так.

— Что же делать?

— Надо взять сюда чемодан, — сказал Мануэль.

— Я пойду сама, — воскликнула Сальвадора.

— А если он проснется?

— Не проснется, он очень устал.

Примерно через час они вышли на лестницу и осторожно поднялись наверх. Приложили ухо к двери чулана. Слышно было ровное дыхание спящего.

— Я заметила, где он поставил чемодан, — сказала Сальвадора. — Попробую найти на ощупь.

Она толкнула легонько скрипнувшую дверь, проникла в чулан и сразу же вышла оттуда с чемоданом в руке. Стараясь не шуметь, они спустились в столовую и поставили чемодан на стол. Он был заперт, причем хорошо заперт. Мануэль взял нож, взломал замок и откинул крышку.

Они извлекли оттуда белье, потом какие–то брошюры и, наконец, с самого дна — тяжелый предмет, завернутый в газеты. Судя по весу, там было что–то серьезное. Развернув газеты, оба побледнели и в ужасе отпрянули. Там оказалась квадратной формы металлическая коробка, вышиной с ладонь, замотанная проволокой и снабженная веревочной ручкой.

— Что нам с этой штукой делать? — в растерянности спросил Мануэль.

Они не решались прикоснуться к коробке.

— Может, нам позвать Перико? — предложила Сальвадора.

Мануэль на цыпочках спустился по лестнице. Электромеханик был еще в мастерской. Мануэль постучал в дверь и, пройдя в комнату, рассказал приятелю о том, что случилось.

— Надо пойти взглянуть, — сказал Перико, выслушав Мануэля.

Оба молча поднялись наверх и стали разглядывать аппарат.

— А, я понимаю, что это такое, — сказал Перико. — Здесь, — и он указал на стеклянную трубочку, выдававшуюся из середины коробки и наполненную какой–то желтоватой жидкостью, — содержится, должно быть, кислота. Чтобы произвести взрыв, коробку переворачивают другой стороной, кислота проедает вот эту пробку, тем временем человек, подложивший бомбу, успевает отбежать, кислота наконец проникает внутрь, и аппарат взрывается. Если бы вы по неосторожности перевернули коробку, то вряд ли я разговаривал бы сейчас с вами.

Сальвадора и Мануэль вздрогнули.

— Что же теперь делать? — спросили они в один голос.

— Нужно извлечь трубку. Спокойно! Была не была!

Перико ухватил трубку клещами, потянул, и она выскочила.

— Теперь можно не опасаться. Пошли вниз.

Электромеханик взял коробку и в сопровождении Мануэля спустился по лестнице. В мастерской они перерезали проволоку, которой был замотан аппарат; с помощью отвертки Перико отвинтил крышку. Затем он перевернул коробку, и оттуда высыпалось большое количество красноватого порошка, который они собрали в газету. Кулек весил килограмма два.

— Может, это динамит? — спросил Мануэль.

— Должно быть.

— Что же с ним делать?

— Ссыпь порошок осторожно в раковину, открой кран, и вода его постепенно смоет.

Мануэль сделал, как было велено, и оставил кран открытым.

— Там еще что–то есть, — пробормотал Перико.

Орудуя ножницами, как консервным ножом, он вскрыл днище коробки. Там лежали кусочки железа неправильной формы, а в том месте, куда вставлялась стеклянная трубка с кислотой, он обнаружил маленькую картонную коробочку с белым порошком, от которого пахло горьким миндалем.

Они высыпали белый порошок в раковину, а куски железа вышвырнули на помойку.

Закончив всю эту операцию, они снова поднялись наверх. Сальвадора разложила порознь белье, найденные в чемодане бумаги, длинный кухонный нож и ножны к нему. У ножа была деревянная рукоятка красного цвета, испещренная именами всех знаменитых анархистов. Среди надписей выделялось слово «Germinal». Затем они тщательно просмотрели все бумаги, лист за листом. Тут были прокламации, отпечатанные типографским способом, вырезки из газет, чертежи и несколько рукописных заметок.

На одном из листов был изображен чертеж бомбы. Перико взял его и стал разглядывать. Судя по надписям, в картонной коробочке, сделанной из двух игральных карт и наполненной белым порошком с запахом горького миндаля, содержалась смесь бихромата, перманганата и хлората калия, пропитанных нитробензином. В трубочке была серная кислота, а все остальное пространство коробки было заполнено динамитом и хлористым порохом.

— Я сожгу все эти бумаги, — сказал Мануэль.

В кухне развели огонь, бросили туда бумаги, а затем и нож. Когда рукоятка обуглилась, Мануэль отнес нож во двор и закупал в землю. Горбун Ребольедо, заслышав на лестнице шаги, вышел посмотреть, в чем дело.

— Что тут происходит? — крикнул он.

Ему сделали знак замолчать и рассказали о случившемся.

— Что там такое? — спросил из своей комнаты Хуан, потревоженный шумом.

— Ничего особенного, — ответила ему Сальвадора. — Это Перико потерял ключ от двери.

— Проверьте, не осталось ли у Хуана случайно каких–нибудь писем, которые могут его подвести, — сказал горбун.

— И то правда, — сказал Мануэль. — Какие мы недотепы! Ведь всего несколько дней назад он получил два письма.

Сальвадора прошла к больному, будто только для того, чтобы подробнее рассказать историю с ключом, но вскоре вернулась, неся в руках его пиджак и пальто. Письма действительно были там, причем одно из них компрометировало Хуана самым ужасным образом, так как в нем совершенно ясно говорилось о каком–то заговоре. Платье Хуана тщательно обыскали и все найденные бумаги сожгли.

— Думаю, что теперь вы можете быть спокойны, — сказал Ребольедо. — Да! Еще одно. Когда явится полиция, — а судя по тому, что вы мне рассказали, она непременно явится, — и если у них не будет ордера, то они обязательно спросят вас, можно ли им войти, тогда вы им ответите, что, конечно, можно, но прежде пусть пригласят с собой двух понятых. Тем временем вы должны уведомить Хуана об их приходе и рассказать ему, что вы предприняли, но сделать это нужно так, чтобы он не успел ничего сообщить тому типу.

Сальвадора и Мануэль всю ночь просидели в столовой в большом беспокойстве. Мануэлю казалось, что адская машина разорвалась у него в мозгу, и он чувствовал, как рушатся все его анархистские идеи и как возвращаются к нему утерянные было инстинкты нормального человека. Мысль об этом аппарате, изготовленном с таким холодным расчетом, переворачивала ему всю душу. Ничто не могло оправдать массового убийства, для которого предназначалась эта машина. Но как мог Хуан участвовать в столь злодейском преступлении? Он, такой беспредельно добрый, такой гуманный! Правда, как сказал однажды Пратс, на войне бомбардируют целые города и смерть подстерегает человека всюду; но ведь на войне армии сражаются, испытывая на себе давление всего народа, всей нации, и, кроме того, ответственность как бы распределяется на всех; каждый делает то, что ему приказывают, и не может ослушаться под страхом смертной казни. Однако с анархистами дело обстоит иначе: здесь нет той внешней силы, которая толкает их на преступление, наоборот, все направлено на то, чтобы предупредить его… и, несмотря на это, они дают волю варварскому инстинкту, преодолевают все препятствия только для того, чтобы посеять смерть среди несчастных.

В обычный час Мануэль вышел из дому; но не успел он свернуть на улицу Магеллана, как к нему подошли двое и остановили его.

— Вы Мануэль Алькасар?

— Чем могу служить?

— Вы арестованы,

— Понимаю.

— Мы идем производить обыск в вашем доме. Вы позволите нам? Может быть, вы потребуете ордер от судьи?

— Мне все равно.

— Тогда то же самое вы должны сказать и вашим близким.

— Хорошо.

Они подошли к дому.

— Да! Я требую только одного, — сказал Мануэль, входя в дом.

— Что именно?

— Чтобы при обыске присутствовало двое соседей.

— Хорошо.

Мануэль в сопровождении полицейского агента отправился в камеру судьи и сразу же был вызван к нему.

— Я располагаю сведениями, — сказал ему судья, что вы — опасный анархист.

— Я? Нет, сеньор, я не анархист.

— В таком случае это ваш брат — смутьян?

— Мой брат анархист, но он не принадлежит к категории анархистов действия.

— Ваш брат — скульптор, не правда ли?

— Да, сеньор.

— И притом известный скульптор. Неужели вы не можете повлиять на него, чтобы он отказался от своих опасных идей?

— Если бы я мог, я бы сделал это. Поверьте мне. Но я не имею на него никакого влияния. Он учился и повидал больше, чем я.

— Сожалею, что ваш брат замешан в дурном деле. Когда он получил письма от Пассалаквы?

— Какие письма? — с наивным видом спросил Мануэль.

— Разве ваш брат не получал писем?

— Не знаю, не могу вам сказать, я мало бываю дома.

— Вы видели вчера иностранца, которого ваш брат пустил к себе в дом?

— Да, сеньор.

— Как его зовут?

— Брат сказал, только, что он итальянец и что он у нас переночует.

— Был ли у итальянца тяжелый чемодан?

— Не знаю, я не видел. Когда я пришел из типографии, он ужинал. Наши женщины постелили ему постель в комнатке на чердаке, а больше я ничего не знаю.

— Хорошо. Подождите минутку.

Вскоре ему сообщили, что он свободен.

Он поспешно вернулся домой. Сальвадора улыбалась. Хуан поразился, увидев, что в чемодане не было ни бомб, ни ножей, ни брошюр.

Во время обыска Пассалаква не проронил ни слова; полицейские, закончив обыск, ушли, прихватив с собой несколько книг, принадлежащих Хуану.

Они арестовали итальянца под тем предлогом, что у него не было документов, Хуан же остался на свободе.

Вечерние газеты сообщили об обыске на квартире у Мануэля и определили эту полицейскую акцию как совершенно пустую затею.

Пассалаква заявил, что он действительно анархист, но не является анархистом действия и что он прибыл в Испанию искать работу.

Некоторые данные позволяли заключить, что настоящее его имя не Пассалаква, а Бутти и что его разыскивает итальянская полиция. Выяснилось, что он приехал из Америки, где неоднократно арестовывался за кражи. Правительство настаивало на его немедленной высылке.

Возвратившись вечером домой, Мануэль имел разговор с Хуаном.

— Как ты мог принять участие в таком нелепом предприятии? — спросил он брата.

— Так надо. Необходимо делать революцию, а ради нее нужно идти на жертвы.

— Но ведь это глупо. Чего вы этим добьетесь?

— То есть как «чего»? Бомбами мы взорвем устои современного общества, построенного на несправедливости. А потом расчистим всю гниль, которая останется после него.

— И все это делается во имя всеобщего блага, не так ли?

— Именно так, — ответил Хуан.

— И во имя права на жизнь тех, кому она дана, вы убиваете детей, стариков, женщин… но ведь они тоже имеют право на жизнь…

— Это необходимо, — мрачно сказал Хуан.

— Ах вот как! Необходимо!

— Да. Врач, иссекающий гангренозную ткань, захватывает и здоровое мясо.

— И это говоришь ты, противник всякого насилия? — воскликнул Мануэль. — Ты, для которого право человека на жизнь — превыше всего; и теперь ты, которому противно видеть, как тунеядец паразитирует за счет трудящегося человека, спокойно допускаешь, чтобы какая–то невинная душа жертвовала жизнью своей во имя благополучия грядущих поколений. Я прямо тебе скажу: это не только глупо, это чудовищно. И если бы мне сказали, что счастье всего человечества зависит от слез только одного–единственного ребенка, и если бы я имел право решать, то я не допустил бы этого, даже если бы весь мир просил меня об этом на коленях.

— Ты поступил бы хорошо, — сказал Хуан. — Дети, женщины, слабые — вот для кого мы работаем. Ради них нужно разрушить современное общество, основанное на несправедливости, ради них нужно беспощадно выжигать социальные язвы.

Для Хуана с его пылким темпераментом все пути все способы были хороши, лишь бы они привели к страстно ожидаемой революции. Это будет заря нового дня заря справедливости; вздох облегчения вырвется из груди народа, который всегда мучили, истязали, эксплуатировали, который низвели до состояния вьючного животного. Это будет кровавая заря, когда в огне пожарищ затрещит здание старого общества, основанного на невежестве и неравенстве, и от него не останется ни руин, ни пепла, а грядущие поколения будут с презрением вспоминать об омерзительной жизни нашего подлого времени.

В черной лаве проклятий и всеобщей ненависти задохнутся богатые; это будет справедливое возмездие правящим классам, превратившим государство ради спасения своих богатств, нажитых грабежами и насилием, в полицейскую машину, сделавшим из государства карательный орган, который пулями «успокаивает» голодных и обездоленных.

И та бо́льшая часть человечества, которая ныне корчится в адских муках нищеты, восстанет наконец, силой водрузит знамя справедливости, уничтожит самую возможность творить подлость и беззаконие. А для этого, для того чтобы поднять массы на восстание, хороши все средства: бомба, поджог, цареубийство…

Что можно было ответить на эти фанатичные заклинания? Что можно им противопоставить? И когда Хуан успокоился, Мануэль повел атаку с другого конца.

— Раз уж ты решился на такую огромную жертву, сказал он, — то по крайней мере неплохо бы узнать, не обманывают ли тебя. Твой Пассалаква действует по указке полиции.

— Ты думаешь?

— Я в этом уверен. Суди сам, кто же может свободно разъезжать с целым ворохом запрещенной литературы и держать при себе огромный нож, на рукоятке которого выписаны имена всех знаменитых анархистов?

— Я не вижу в этом ничего особенного.

— Допустим. Но я утверждаю, что Пассалаква служит в полиции, что ему было заранее известно про обыск у нас в доме, и если ты будешь так доверяться первому встречному, все твои жертвы во имя анархии будут напрасны, более того: ты только окажешь правительству великую услугу. Ведь ты раньше не знал Пассалакву, правда?

— Да, не знал.

— Откуда же он взялся?

— Примерно неделю тому назад я получил письмо от Пассалаквы из Барселоны. Он писал, что приезжает по важному делу, и спрашивал, нет ли у меня на примете надежного места, где можно укрыться. Я ответил ему утвердительно, и тогда он сообщил мне, что приедет в первых числах месяца и что он намеревается подложить бомбу на пути шествия короля и его свиты во время коронационных торжеств. Далее он сообщил, что я могу узнать его по следующим приметам: молодой, бритый, в берете, с желтым чемоданом в правой руке и черным зонтиком в левой. Встретив его, я должен был спросить: «Это поезд из Барселоны?», на что он мне ответит: «Не знаю, сеньор, я плохо понимаю по–испански». Так я и сделал: поехал на Южный вокзал и встретился с итальянцем. Мы взяли экипаж. Пассалаква рассказал о своем плане и упомянул, что везет в чемодане бомбу. Я хотел было отвезти его в ту гостиницу, где я прежде жил, но тогда он заявил: «У меня нет документов. Вряд ли меня туда пустят».

— Вот видишь? — вставил Мануэль. — Он непременно хотел попасть к тебе на квартиру.

— Я стал уверять, что его пустят в гостиницу, но он настаивал, что у меня ему будет лучше, безопаснее. Я не хотел впутывать вас в это дело, и все же пришлось привезти его сюда. Когда я ложился спать, я думал: «Если нагрянет полиция, он взорвет всех нас». Когда меня разбудили, я решил: «Все кончено». По правде сказать, я удивился, когда обнаружилось, что в чемодане ничего нет: ни бомбы, ни бумаг. Как вы узнали, что у нас будет обыск?

— Сальвадора додумалась. Кроме того, у меня есть данные, что Пассалаква служит в полиции.

Мануэль упорно настаивал на этой версии, надеясь, что ему удастся заронить в душу брата семена сомнения и недоверия.

VII

Снова Роберт. — Борьба за жизнь. — Подарок англичанина. — Любовь

Однажды вечером после ужина, когда Мануэль поливал растения у себя в садике, появился Роберт.

— Привет, малыш. Как поживаешь? Заделался садовником?

— Да, как видите. Как поживает сеньорита Кэт?

— Отлично. Она в Антверпене со своей матерью. Мы часто о тебе говорили.

— Правда?

— Обе вспоминают тебя с нежностью.

— Они очень добры.

— У меня уже есть сын.

— Вот как! Я очень рад!

— Это настоящий маленький дикарь. За ним ходит сама мать. Как у тебя идут дела? Как типография?

— Не так хорошо, как мне хотелось бы. Вряд ли я сумею скоро возвратить вам деньги, как я раньше предполагал.

— Это неважно. Отдашь, когда сможешь. А в чем дело? С работой не клеится?

— Да, все идет как–то медленно; с рабочими–социалистами прямо беда.

— С социалистами?

— Да, вяжут меня по рукам и ногам. Теперь везде и всюду заправляют рабочие союзы; делают что им вздумается. Настоящие деспоты. Нельзя даже набрать рабочих по своему усмотрению: бери, кого они хотят. Во все вмешиваются, делайте так–то, увольте того, примите этого… Настоящая тирания.

— Полагаю, что в связи с этим твои симпатии к анархизму еще более укрепились.

— Конечно. Если уж делать социальную революцию, то нужно делать ее сразу; человеку жить надо… Не хотите ли зайти на минутку к нам, дон Роберт?

— Хорошо.

Оба поднялись по лестнице наверх и прошли в столовую. Роберт поздоровался с Сальвадорой.

— Не выпьете ли чашечку кофе, дон Роберт? — предложил Мануэль.

— Пожалуй.

Принесли кофе.

— Твой брат тоже анархист?

— Гораздо больший, чем я.

— Вы должны вылечить их обоих от этого анархизма, — сказал Роберт Сальвадоре.

— Я? — переспросила она, зардевшись.

— Именно вы. У вас, я уверен, больше здравого смысла, чем у Мануэля. С художником я не знаком, а Мануэля давно знаю, каков он есть: добрый малый, но — никакой воли, никакой энергии. Он даже не понимает, что энергия — самое замечательное качество в человеке, вроде снегов Гвадаррамы: они блестят только на вершинах. Доброта и нежность тоже прекрасные качества, но это качества низшего порядка, удел мелких душ.

— Я и есть маленький человек. Что же тут поделаешь?

— Вот видите? — обратился Роберт к Сальвадоре. — У этого парня совсем нет гордости. К тому же он романтик, увлечен благородными идеями, хочет преобразовать общество…

— Не смейтесь надо мной. Я прекрасно знаю, что не могу ничего преобразовать…

— Вдобавок ко всему ты страдаешь излишней чувствительностью.

И затем, снова обращаясь к Сальвадоре, он прибавил:

— Когда я говорю с Мануэлем, то всегда спорю с ним и всегда его браню. Вы уж извините.

— За что же извинять?

— Вам, наверное, неприятно, что я его браню?

— Почему неприятно? Ведь вы его за дело браните.

— И споры наши вам тоже не надоедают?

— Тоже нет. Раньше скучно было слушать, а теперь — нет; теперь меня многое интересует, я тоже вроде как передовая.

— Вот как!

— Да. Не то что бы я совсем против власти, этого я не скажу, конечно, но меня возмущает, что правительство, государство и вообще все прочие делают все в пользу богатых против бедных, в пользу мужчин — против женщин и в пользу взрослых, мужчин и женщин — против детей.

— Да, в этом вы правы, — сказал Роберт, — самая отвратительная черта нашего общества состоит в том, что оно ведет ожесточенную войну против слабых, против женщин, против детей и, наоборот, поощряет проявление жестокости и грубой силы во всех ее формах.

— Когда я читаю обо всех этих преступлениях, — продолжала Сальвадора, — про то, как мужчины убивают женщину, а их потом прощают, потому что, видите ли, они раскаиваются и плачут, то я прямо из себя выхожу от злости…

— Еще бы! Чего же можно ждать от этих хлюпиков–присяжных, которые идут в судебное заседание, как в театр? Так у нас и получается: какому–нибудь жулику дают двадцать лет каторги, а убийцу оставляют на свободе.

— А почему женщины не могут быть присяжными? — спросила Сальвадора.

— С ними было бы еще хуже. Они, несомненно, стали бы проявлять к своим сестрам еще большую жестокость.

— Вы думаете?

— Я в этом уверен.

— Для женщин, — сказал Мануэль, — наказание полагалось бы сделать более легким, чем для мужчин, а для человека необразованного — более легким, чем для образованного.

— Вот и я так думаю, — прибавила Сальвадора.

— Я тоже, — согласился Роберт.

— И главное, что законы, кодексы должны меняться, Конечно, многое зависит от того, какая у нас форма правления: республика, монархия или конгресс. Но все же почему обязательно заносить в гражданскую метрику сведения о том, является ли ребенок законным или незаконным? Неужели нельзя ограничиться просто отметкой о рождении?

— Мало–помалу это уже осуществляется, — возразил Роберт. — Вносятся частичные поправки, и, в общем–то, законы меняются. Но в Испании пока что этого нет. Можете мне поверить, однако, что и здесь будут перемены — перемены к лучшему. Для этого нужна чья–то сильная воля, мощный дерзкий ум, чтобы подавить эгоистические устремления и разнонаправленные интересы.

— Но это был бы деспотизм.

— Да, просвещенный деспотизм. По–моему, лучше опираться на авторитет личности, чем на закон. Закон прямолинеен; малоподвижен, лишен нюансов; авторитет может оказаться более удобным и, по существу, более справедливым.

— Но подчиняться одному человеку это ужасно!

— Я предпочитаю подчиняться тирану, чем толпе, предпочитаю подчиняться толпе, чем догме. Тирания идеи и масс, по–моему, самая отвратительная тирания.

— Вы не верите в демократию?

— Нет. Демократия — это принцип построения общества, но не его цель. Вернее, это груды камней от разрушенного здания. Но такое состояние — переходное. Мало–помалу люди снова начинают отстраиваться, и каждый камень находит свое место, правда, не прежнее, а другое, новое.

— И как всегда, одни камни окажутся сверху, а другие — снизу?

— Конечно.

— Вы не верите, что люди идут к всеобщему равенству?

— Не верю. Наоборот, мы идем к все большему различию, к образованию новых ценностей и новых общественных категорий. Ясно, что в наше время было бы бесполезно и даже вредно, если бы какой–нибудь герцог только потому, что он сын и внук другого такого же герцога, потомок сборщика податей XVII века или королевского лакея, располагал большими средствами к существованию, чем любой простой смертный, и, напротив, было бы естественно и вполне справедливо, если бы Эдисон имел больше средств к существованию и к потреблению духовных ценностей, чем тот же самый простой смертный.

— Но тогда мы окажемся перед фактом создания новой аристократии.

— Да, но это будет аристократия не сословная, а аристократия по природе ума и таланта. Мост через Речку Мансанарес не годится для Темзы.

— Это и есть неравенство, которого следует избегать.

— Но этого невозможно избежать! Человечество идет своим путем, и это движение есть результат приложения сил, которые действуют ныне и действовали на него в прошлом. Пытаться изменить его путь — безумие. Не найдется ни одного человека, сколь бы велик он ни был, который мог бы это сделать. Впрочем, есть средства, позволяющие влиять на человечество: они состоят в том, чтобы влиять на самого себя, изменять самого себя, создавать себя заново. Для этого не нужно ни бомб, ни динамита, ни пороха, ни декретов — ничего. Ты хочешь все разрушить? Разрушь это «все» внутри себя. Общества не существует, порядка не существует, власти не существует. Ты должен неукоснительно подчиняться закону и в то же время внутренне издеваться над ним. Если хотите, крайний нигилизм состоит в том, что право человека распространяется так далеко, как это позволяет ему его собственная рука. Используя это право, человек начинает жить совершенно независимо от других.

— Это верно, но разве вы не верите, что можно сделать кое–что и вне самого себя?

— Кое–что, конечно, можно. В области механики можно всегда найти самоновейший двигатель, но никогда нельзя найти вечного двигателя, ибо таковой невозможен. Так вот, всеобщее человеческое счастье — это что–то похожее на вечный двигатель.

— Но разве невозможно полное изменение мыслей и чувств?

— Да, но на это нужно время. Тающие снега Гвадаррамы неизбежно вольются в Тахо. Идеи, так же как и вода, всегда ищут свое естественное, привычное русло, и нужно много времени для того, чтобы изменилось течение реки или внутренний поток мыслей.

— Разве вы не допускаете, что один энергичный поворот может привести к коренному изменению форм общественной жизни?

— Нет. Более того, я думаю, что в настоящее время даже мысленно нельзя себе представить такой радикальной реформы, которая могла бы существенно изменить условия современной жизни. Тем более это относится к складу мышления людей. Как только рушится один предрассудок, его тотчас сменяет другой. Без предрассудков вообще жить нельзя.

— Почему же нельзя?

— Разве может кто–нибудь жить, не строя никаких предположений и не рискуя вместе с тем обмануться в своих надеждах на некий высший общественный синтез? Это невозможно. Чтобы жить, необходима какая–нибудь ложь. Республика, анархия, социализм, религия, любовь… все, что угодно, лишь бы обмануть себя. На почве фактов тоже нет надежного решения. Допустим, что наступит анархия — а она никогда не наступит, потому что не может наступить, но допустим все–таки, что она наступит, и за нею последует мирный и справедливый раздел земли, и это распределение не вызовет ни конфликтов, ни борьбы… После какого–то периода интенсивного использования земли, сбора богатых урожаев снова возникнет проблема добычи средств существования, и борьба за жизнь развернется с новой силой, причем в условиях куда более ужасных, чем нынешние.

— Но ведь есть же какие–нибудь лекарства?

— Никаких. Лекарство — в самой борьбе, лекарство — в том, чтобы обществом управляли естественные законы конкуренции. В общем, по известной кастильской пословице: «Бог посылает, святой Петр благословляет». Для этого самое лучшее было бы устранить все препятствия: отменить право наследования, отменить протекционизм в торговле, отменить ограничительные тарифы, уничтожить всякую регламентацию в вопросах семьи и брака, отменить регламентацию в вопросах труда, упразднить государственную религию и предоставить свободной конкуренции управлять всем.

— А что же будет со слабыми? — спросил Мануэль.

— Слабых определят в приюты, чтобы они никому не мешали, а если это невозможно — пусть себе умирают.

— Но это жестоко.

— Это жестоко, но естественно. Для самоутверждения расы необходимо, чтобы умерло большое число индивидов.

— А что сделают с преступниками?

— Их уничтожат.

— Это совсем дико. Вы слишком жестоки, вы законченный пессимист.

— Нет. Все, что говорится о пессимизме и оптимизме, не более чем пустые надуманные формулы. Кто может сказать, чего больше примешано к нашей жизни — горестей или радостей? Этого никто не может высчитать да это и не так уж важно. Поверьте мне, в сущности, есть только одно лекарство, и оно предназначается для индивидуального пользования: деятельность. Все животные — а человек является одним из них — находятся в состоянии непрерывной борьбы: свою пищу, свою жену, свою славу тебе приходится оспаривать у других, а они оспаривают все это у тебя. Раз борьба — закон нашей жизни, примем ее, но не с печалью, а с радостью. В деятельности заключено все: и жизнь и наслаждение. Превратить статичную жизнь в деятельную, динамичную — вот в чем задача. Вечно бороться, бороться до последнего вздоха! Вы спросите, за что? Да не все ли равно, за что.

— Но ведь не все доросли до понимания необходимости бороться, — возразил Мануэль.

— Внешние поводы, побуждающие бороться, — это не самое главное. Действительна лишь борьба внутри самого человека. Главное — привести в действие волю, энергию, пробудить инстинкт бойца, который есть у каждого.

— По правде говоря, я не ощущаю в себе этих качеств.

— Это понятно, потому что твои инстинкты основываются на чувстве сострадания к ближнему. Не правда ли? И нет в тебе того неуемного эгоизма… В общем, ты конченный человек.

Мануэль рассмеялся. По коридору прошел Хуан.

— Парень совсем плох, — сказал Роберт. — Ему бы надо уехать из Мадрида куда–нибудь в деревню.

— Он не хочет.

— Он много теперь работает?

— Нет. Занимается только анархистскими делами и совсем ничего не делает.

— Жаль.

Роберт встал и ласково попрощался с Сальвадорой.

— Поверьте, я очень завидую Мануэлю, — сказал он.

Сальвадора улыбнулась.

Мануэль проводил Роберта до двери.

— Знаешь, кто меня преследует буквально каждый день?

— Кто?

— Сеньор Бонифасьо Минготе. Мне кажется, ты его знаешь.

— Да.

— Он наговорил мне кучу всяких гадостей о матери Кэт, не зная, кто я. Представляешь! Я дал ему понять, что мне все это порядком надоело, и теперь он забрасывает меня письмами, которые я даже не читаю.

— А что с ним теперь, как он?

— Кажется, живет с какой–то женщиной, которая поколачивает его и заставляет заниматься дома хозяйством.

— А ведь был таким покорителем сердец!

— Да, странно. Всяко бывает. Теперь его самого покорили.

— Послушай–ка, — сказал Роберт, останавливаясь на лестнице, — я хотел кое–что сказать тебе.

— Да, пожалуйста.

— Видишь ли, я теперь не знаю, когда снова вернусь в Испанию. Возможно, долго не приеду. Понимаешь? Да. Я говорил о тебе с женой и с тещей, рассказывал им о твоей жизни, тщательно нарисовал портрет Сальвадоры, и они очень порадовались, что у тебя все хорошо. И они обе сказали мне, чтобы в знак их дружеского расположения к тебе ты оставил бы за собой типографию.

— Но это невозможно!

— Почему же невозможно? Вот запродажная запись. Держи.

— Но ведь это большие деньги?!

— Эка важность — большие деньги! Послушайся только моего совета: поскорее женись на девушке. Прощай!

Роберт схватил руку Мануэля, горячо пожал ее и спустился по лестнице. Затем, уже из коридора, он крикнул:

— Да, вот еще что! Если ты назовешь своего первенца Робертом, я приеду из Англии крестить его.

Мануэль, еще не оправившись от изумления, вернулся в столовую и сел рядом с Сальвадором

— Он подарил мне типографию, — сказал Мануэль.

— То есть как?

— Да. Вот запродажная. Теперь тебе не придется так много работать, не нужно будет думать, как скопить деньги. Мой друг — большой чудак. Правда?

— Он очень симпатичный.

— И благородный.

— Должно быть.

— И энергичный, правда?

— Да.

Вдруг Мануэль, напустив на себя вид отчаявшегося человека, шутливым тоном произнес:

— Знаешь, я ведь очень ревнив.

— К кому же ты ревнуешь?

— К Роберту.

— Почему?

— Потому что ты слушала его с восхищением.

— Это правда, — смеясь, сказала Сальвадора.

— А мной ты не восхищаешься?

— Ни капельки. Ты не такой энергичный…

— И не такой красивый, не правда ли?

— Правда.

— И не такой умный?

— Конечно нет.

— И после всего этого ты говоришь, что любишь меня!

— Я люблю тебя, потому, что у меня дурной вкус; я люблю тебя таким, каков ты есть, — грубоватым, некрасивым, мало энергичным.

— Тогда… позволь мне поцеловать тебя.

— Нет, только когда поженимся.

— Кому же нужна эта комедия женитьбы?

— Нашим детям.

— Ах, вот оно что! Значит, ты хочешь, чтобы у нас были дети?

— Да.

— Много?

— Да.

— И ты не боишься иметь много детей?

— Нет. В этом призвание женщины.

— Тогда я должен поцеловать тебя — ничего другого не остается. Я запечатлею почтительный поцелуй. Не хочешь? Я поцелую тебя, как святую. Тоже не согласна? Тогда я поцелую тебя, как поцеловал бы красное знамя…

Сальвадора поколебалась и подставила щеку, но Мануэль поцеловал ее в губы.

VIII

Коронация. — О тех, кто взвинчивает цены на горох. — Конец сеньора Кануто

Ничто не изменилось в доме после заключения брака, которое обошлось без всяких торжественных церемоний. Мануэль буквально сиял. И только здоровье Хуана омрачало его счастье. Брат находился в состоянии беспокойства, его все время лихорадило. Ночью, во сне, он что–то кричал и, не переставая, надрывно кашлял. Лекарств он уже не принимал и не обращал никакого внимания на предписания врача: выходил из дому когда вздумается; когда вздумается пил водку, чтобы несколько подбодрить себя, и встречался с друзьями в таверне Чапарро.

Между тем Сильвио Фернандес Трасканехо развил бешеную деятельность. Он сумел втереться в доверие всех членов кружка, собиравшегося в «Заре», и внушил им, будто ко дню коронации готовится грандиозный революционный заговор.

— Итак, когда будет дан сигнал, — говорил Трасканехо, — я поведу бедноту к центру города.

Хуан больше, чем все остальные, верил его болтовне.

— Дело на мази, — сказал однажды Мадридец Мануэлю. — Надо ковать железо, пока горячо. В Мадрид съехалось семьдесят с лишним анархистов. Испанская полиция и иностранные агенты сбились с ног, но никак не могут их найти. Мы получили распоряжение из Лондона и будем поджидать процессию по пути следования. Если схватим короля живым, тем лучше.

Хуан с лихорадочным нетерпением ждал решительного момента. Нервы были напряжены до крайности, он не знал ни минуты покоя и готов был пожертвовать собой во имя общего дела. Кроме того, — и это особенно мучило его, — он на все смотрел глазами художника. Он уже ясно видел, как движется за королевской четой блестящий кортеж — все эти принцы, посланники, придворные дамы в окружении леса штыков, и воображал, как он бросится вперед, навстречу свите, и остановит процессию пронзительным возгласом: «Да здравствует анархия!»

В ночь накануне торжеств Хуан не вернулся домой.

Мануэль отправился искать его в «Зарю».

Он встретил там Англичанина, Пратса, Мадридца и Сильвио. Сильвио ораторствовал. Оказалось, что Хуана никто не видел. В этот момент вошел Либертарий, приблизился к Сильвио, схватил его за полу и сказал:

— Вы доносчик и полицейский шпион. Ну–ка, вон отсюда!

Все были поражены. Сильвио, который до того времени сидел, поднялся с большим достоинством, с неменьшим достоинством принял ловкий пинок ногой, которым наградил его Англичанин, тот самый Англичанин, что заведовал кегельбаном. Долетев до двери таверны, обладатель герба с изображением трех кроликов на голубом поле вдруг снова почувствовал себя идальго, вспомнил о своем звучном имени, обернулся, погрозил кулаком всем присутствующим и, словно подгоняемый ураганным ветром, пустился бежать по проспекту Аренерос, держа одну руку за спиной, другой ухватившись за шляпу, видимо, из опасения, что ее сдует ветром.

— Неужели он и вправду шпион? — в один голос спросили Пратс и Мадридец, не скрывая изумления.

— Да.

— Значит, все, о чем он здесь рассказывал, ложь?

— И еще какая!

Хуан не появился и на другой день. Мануэль снова отправился на поиски. Сальвадора осталась дома в большой тревоге.

Стоял великолепный майский день; синее небо, золотые искорки в воздухе. Яркий, ослепительный свет трепетал на красных и желтых гирляндах, на полотнищах знамен и штандартов, на разноцветных фонариках.

Улицы кишели народом. На балконах, в окнах, на карнизах домов, на крышах, в дверях магазинов и в парадных — всюду любопытные. Солнце весело играло на светлых платьях женщин, на пестрых шляпках, на красных и белых зонтиках, на веерах, порхавших в воздухе, словно бабочки, и под синим, как берлинская лазурь, небом все трепетало, дрожало и сверкало яркими солнечными бликами.

Мануэль искал в толпе брата; иногда людской поток подхватывал его, относил в сторону, и тогда ему приходилось стоять некоторое время, не шелохнувшись, где–нибудь на углу улицы.

Его бросало то в жар, то в холод при одной мысли о том, что каждую минуту может раздаться взрыв.

Наконец толпа несколько поредела, и Мануэль мог снова двигаться вперед. Люди устремились на улицу Сан—Херонимо.

— Что–нибудь случилось? — спросил Мануэль у полицейского.

— Нет.

— Почему же все идут туда?

— Чтобы еще раз увидеть короля.

— Разве он поедет этой дорогой?

— Да.

Уже на улице Майор Мануэлю удалось протиснуться в первый ряд, почти к самой цепочке солдат. Он все время смотрел по сторонам, надеясь отыскать Хуана или кого–нибудь из его товарищей, но никого не увидел.

Скоро показалась процессия, возвращавшаяся после торжественной церемонии. С улицы Сан—Херонимо на площадь Пуэрта–дель–Соль двигался конный отряд, расчищавший путь в густой толпе любопытных. Людские волны то и дело накатывались на жандармов, выстроившихся в цепи, и теснили их; мужчины и женщины с раскрасневшимися потными лицами сновали среди конногвардейцев.

Солдаты, пуская в ход приклады, старались загнать людей на тротуары.

Процессия двигалась между двумя рядами солдат и блестевших на солнце штыков; открывали шествие конные герольды в расшитых камзолах, белых чулках и шляпах–треуголках, за ними следовали блестевшие лаком и позолотой кареты, украшенные гербами, с форейторами впереди и с истуканами–лакеями в париках и галунах на запятках, запряженные прекрасными горячими лошадьми с желтыми и белыми султанами на головах.

За этими парадными каретами следовали другие, тоже раззолоченные: в них сидели поблекшего вида дамы, украшенные диадемами, в платьях, усыпанных трудами жемчуга; их сопровождали какие–то невзрачные мужчины, втиснутые в роскошные мундиры, сплошь усеянные крестами и орденскими лентами.

— Это кто такие? — спросил Мануэль.

— Наверное, депутаты или сенаторы.

— Нет, — возразил кто–то, — это гофмаршалы. Эка их разукрасили!

Две толстых горластых старухи, расталкивая толпу и обливаясь потом, сумели прорваться в первый ряд.

— Теперь все увидим, — сказала одна из них.

— Глядите–ка, кто едет, — мрачно проговорил какой–то подмастерье, указывая пальцем на знатных дам в каретах. — Вот они–то и вздувают цены на горох.

— Из–за них и жизни нет простому народу, — подхватил плохо одетый парень.

— Ну и страшилы! — сказала одна из старух своей товарке.

— А по–моему, они ничего себе, — возразил подмастерье. — Вот эта, например, могла бы сгодиться для мясной лавки, — прибавил он, указывая пальцем на старую, флегматичную бегемотиху, ехавшую в карете с высокими рессорами.

— Ишь выставила свои телеса! — продолжала старуха, обращаясь к своей спутнице, делая вид, что не слышала замечания парня.

— Это чтобы моль не завелась, — подхватил подмастерье.

— А груди–то — того! Сморщились!

— Ничего, разгладятся.

— Неужели эти сеньоры тоже богачки? — спросила Мануэля какая–то деревенская женщина, всплеснув руками.

— Да.

— Похоже на то, что они век не ели.

— Правда? — серьезным тоном спросил подмастерье.

— Едут! Едут!

Давка усилилась. Мануэль вздрогнул. В каретах проезжали инфанты, сопровождаемые обер–шталмейстерами, за ними принц и принцесса Астурийские.

— Вот Казерта! — крикнул кто–то.

За каретой принца ехала другая, пустая; затем двигались лейбгвардейцы и уже после них — король, королева и инфанта.

Король по–военному отдавал честь, откинувшись в глубь кареты; у него был утомленный, безучастный вид.

Королева–регентша сидела совершенно неподвижно и равнодушно оглядывала толпу. Только в глазах смуглой и юной инфанты светились живые, веселые искорки.

— Какой он тощий!

— Болеет, наверное, — слышалось с разных сторон.

Проехал весь кортеж. Толпа поредела. Мануэль мог наконец пройти на угол улицы Майор и неожиданно встретил там сеньора Кануто. Глянув на его горевшие щеки, Мануэль подумал, что сеньор Кануто пьян.

— Кого я вижу! — воскликнул Мануэль. — Откуда вы?

— Из Барселоны.

— Вы видели Хуана?

— Он на улице Майор.

— Надеюсь, ничего особенного не произошло?

— Если не считать такого пустяка, как конец царствования Марии—Кристины, — нарочито громко произнес сеньор Кануто. — У этой почтенной дамы было, вероятно, много всяких добродетелей, но нам, испанцам, очень с нею не повезло. Ну и царствование, доложу я вам! Тысячи убитых на Кубе, тысячи убитых на Филиппинах, а сколько замученных в Монжуиче, сколько невинных, вроде Рисаля, расстреляно, народ умирает от голода. Всюду кровь… нищета. Вот это правление!

Мануэль оставил сеньора Кануто разглагольствовать и, свернув за угол, вышел на улицу Майор.

Тут он увидел Хуана, бледного и обессиленного, в компании с Пратсом, Карути и Мадридцем.

Карути и Мадридец были совершенно пьяны; они шумели и вели себя непристойно.

— Идем! — сказал Мануэль, обращаясь к Хуану. — Все уже кончилось.

Все вышли на площадь Пуэрта–дель–Соль и здесь столкнулись с Либертарием и сеньором Кануто.

— Разве я не говорил, что это ничем не кончится? — ядовито заметил Либертарий. — Не знаю, что вы себе вообразили. Пустое дело. Отчаянные революционеры, которые съехались сюда, чтобы потребовать от правительства отчета за содеянные злодеяния на Кубе и Филиппинах, где во имя монархии погублены тысячи людей, проявили поистине образцовую сдержанность и благоразумие и теперь разъезжаются из столицы, чтобы обрушить на несчастных провинциалов потоки хвастливого красноречия. Пустая затея. Это и есть испанское общество: парад мертвецов перед равнодушными очами народа–евнуха.

Волна холодной язвительности захватила Либертария.

— Здесь не осталось ничего живого, — продолжал он с издевкой, — нация гнилушек, ее не назовешь даже народом: ни пороков, ни добродетелей, ни страстей; один сплошной… навоз, — и он повторил это слово несколько раз. — Политика, религия, искусство, анархисты — все… навоз. Этот пришибленный, квелый, венценосный мальчик может преспокойно разъезжать по городу! Он может не только разъезжать, но и разгуливать пешком, если ему захочется, прокладывая себе дорогу хлыстом среди всей этой сволочи… Стадо глупцов проглотит и это.

— Ты прав! — воскликнул сеньор Кануто.

В это время по площади Пуэрта–дель–Соль, разрезая толпу, проходил батальон солдат. Оглушительно грохотали барабаны, сверкали на солнце штыки и сабли. Когда голова колонны вступила на улицу Ареналь, военный оркестр грянул марш.

Батальон остановился.

— Вот оно, наше доблестное воинство во всей своей красе, — сказал сеньор Кануто.

Когда проносили знамя, солдаты становились по стойке «смирно», лейтенант командовал: «На знамя!» — и салютовал саблей.

— Славная тряпица, — громко сказал сеньор Кануто, — символ деспотизма и тирании.

Лейтенант услышал слова старика и угрожающе посмотрел на него.

Карути и Мадридец пытались пробраться через строй солдат.

— Нельзя проходить! — крикнул сержант.

— Эти солдафоны в расшитых мундирах, — сказал Мадридец, — возомнили, что они тут самые главные.

Знамя проносили мимо, и, по воле случая, оно остановилось как раз перед друзьями.

Лейтенант подошел к сеньору Кануто

— Шляпу долой!

— Это вы мне?

— Вам!

— Мне не хочется.

— Шляпу долой!

— Я уже сказал, что мне не хочется.

Лейтенант взмахнул саблей.

— Эй, полиция! — крикнул он. — Взять его!

Какой–то маленький человечек из тайной полиции бросился на сеньора Кануто.

— Смерть солдафонам! Да здравствует социальная революция! Да здравствует анархия! — кричал старик, дрожа от возбуждения и размахивая руками.

Затем его не стало видно: он скрылся в толпе. Несколько полицейских бросились за ним; конногвардейцы пустили лошадей прямо на толпу. Хуан хотел поспешить на помощь старику, но силы оставили его, и он упал бы, если бы его де подхватил Мануэль. Он почти на руках вытащил брата из толпы, лавируя между конными полицейскими и каретами, запрудившими площадь Пуэрта–дель–Соль. Хуан все больше и больше бледнел.

— Наберись сил еще немножко: скоро мы выберемся, — уговаривал его Мануэль.

Наконец они дошли до тротуара и наняли карету. Когда они подъезжали к своему дому на улице Магеллана, Хуан лежал без чувств, и вся одежда его была в крови.

IX

Ночь. — Вороны. — Светает. — Ему теперь хорошо. — Говорит Либертарий

Когда карета остановилась, Мануэль взял брата на руки и внес его в дом. Игнасия и Сальвадора, увидев Хуана в таком ужасном состоянии, с отчаянием в голосе спрашивали:

— Что же это такое? Что же это с ним?

— Теперь ничего: у него была рвота; не знаю, как он еще остался жив. Он сейчас без сознания.

Общими усилиями они раздели Хуана, приложили к ногам бутылки с горячей водой и позвали врача. Доктор дал ему морфию, так как время от времени больной ужасно кашлял и харкал кровью.

— Как вы его находите? — спросила Сальвадора у врача.

— Он плох, очень плох. Организм очень ослаблен, болезнь слишком запущена. Едва ли он продержится несколько дней.

Доктор ушел, Хуан затих и всю ночь спал спокойно. Временами дыхание его становилось хриплым и свистящим, в груди что–то булькало, словно вода, льющаяся из горлышка бутылки. Порой казалось, что он не дышит, но потом следовал глубокий вздох, и дыхание снова выравнивалось.

Сальвадора и Мануэль провели всю ночь в комнате Хуана, не спуская с больного глаз.

Утром Игнасия пошла к мессе.

— Ты тоже можешь идти в типографию, — сказала Сальвадора Мануэлю. — В случае чего я дам тебе знать.

Когда Игнасия вернулась из церкви, она спросила Сальвадору таинственным шепотом:

— Мануэль ушел?

— Да.

— Я рада.

— Почему?

— Потому что я просила священника исповедовать Хуана. Бедняжка хочет этого — ведь он был семинаристом, — только попросить не решается.

Сальвадора была явно смущена этим сообщением.

— Но ты уверена, что он захочет исповедоваться? — спросила она.

— Совершенно уверена. Мы обе пойдем к нему и скажем.

— Нет, нет, я не буду говорить.

— Тогда я одна скажу.

Игнасия прошла к постели больного.

— Не буди его.

— Оставь меня.

В этот момент у входной двери раздался звонок.

— Это он, — сказала Игнасия.

Услышав хлопанье дверью, Хуан открыл глаза и, увидев Сальвадору, улыбнулся.

— Я чувствую большую слабость, но мне теперь очень хорошо. Я долго спал? — спросил он.

— Да весь день. Ты очень напугал нас всех, — пробормотала Сальвадора. — А Игнасия, ты ведь знаешь, какая она, позвала священника, и он теперь здесь.

Хуан изменился в лице.

— Здесь, говоришь? — спросил он с беспокойством.

— Да.

— Не пускай его! Защити меня. Очень тебя прошу! Они хотят отравить мне последние минуты жизни. Сестра моя, очень тебя прошу — защити!

И Хуан стал искать руку Сальвадоры.

— Можешь быть спокоен, — сказала она, — если ты не хочешь, он сюда не войдет.

— Нет, нет, ни за что.

— Подожди минутку, я пойду скажу ему, чтобы он ушел.

Сальвадора вышла в столовую. Священник — высокий, тощий, костлявый человек в поношенной рясе — расхаживал из угла в угол.

— Позвольте мне сказать вам, господин священник… — начала Сальвадора.

— Что тебе, дочь моя?

— Видите ли, господин священник, мой шурин очень напугал нас сегодня. Мы думали, что он умирает, и вот его сестра пошла за вами, но теперь опасность миновала, и мы не хотим пугать его.

— Почему же «пугать»? — возразил священник. — Напротив, это его успокоит.

— Он недавно принял лекарство и теперь немного не в себе.

— Это не имеет значения, не имеет никакого значения. Мне сказали, что это очень хороший юноша, только заражен так называемыми передовыми, атеистическими идеями; он учился когда–то в семинарии, и тем более нужно, чтобы он отрекся от своих заблуждений.

И священник хотел уже пройти в спальню.

— Не входите, господин священник! — проговорила Сальвадора.

— Мой долг — позаботиться о его душе, дочь моя.

— Тогда подождите минутку, я попытаюсь еще раз поговорить с ним, — возразила она.

Войдя в спальню, она заперла дверь на ключ.

— Он ушел? — спросил Хуан слабым голосом.

— Да.

— Прошу тебя, сестра моя — защити! — простонал больной. — Я никого не хочу видеть, кроме моих друзей.

— Никто другой сюда не войдет, успокаивала она.

— Благодарю тебя! Благодарю! — шептал он и, повернувшись на бок, прибавил: — Я буду спать,

Несколько раз Игнасия подходила к спальне и настойчиво требовала отворить дверь. Но Хуан почти ничего не слышал, а Сальвадора не отвечала.

— Ах, если бы ты видела, — бормотал больной, — если бы ты видела то, что мне снилось сегодня ночью. Это были прекрасные сны!

В этот момент послышался шум голосов и раздался сильный стук в дверь спальни.

— Открой мне, Сальвадора, — услышала она голос Мануэля.

Она отперла дверь, и в комнату на цыпочках вошел Мануэль..

— Священник уже ушел, — шепотом сказал он.

— Твоя жена — храбрая женщина, — проговорил, улыбаясь, Хуан. — Она выпроводила священника, который пришел меня исповедовать.

Хуан протянул одну руку Сальвадоре, другую Мануэлю.

— Никогда еще я не был так счастлив, — сказал он. — Казалось бы, приближение смерти должно быть таким ужасным — правда? А я вижу в ней что–то умиротворяющее, даже сладостное…

Весь день Хуан говорил с родными о прошлом, о детстве, о своих мыслях и мечтах…

Отец и сын Ребольедо находились в столовой, на случай если что–нибудь понадобится.

Вечером послышался легкий стук в входную дверь, затем дверь осторожно отворили, и кто–то стал поспешно взбираться по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Это был Либертарий. Он пришел справиться о здоровье Хуана. Когда ему все рассказали, у него вырвался жест отчаяния.

В свою очередь он сообщил, что сеньор Кануто лежит в госпитале в очень тяжелом состоянии. Ему нанесли несколько сабельных ударов в голову и в спину. Он получил сотрясение мозга и, по–видимому, не выживет.

— Вы зайдете повидать Хуана? — спросил его Перико Ребольедо.

— Сейчас — нет, я пойду сообщить друзьям и потом вернусь.

Либертарий буквально выбежал из дома и скоро вернулся вместе с Пратсом, Шариком и Мадридцем.

Все четверо прошли в спальню. Предыдущий разговор очень утомил Хуана. Он чувствовал большую слабость. Протянув руку друзьям, он проговорил:

— Теперь мне снятся прекрасные сны, дивные сны. Прощайте, товарищи. Я выполнил свой долг. Правда ведь? Продолжайте трудиться. Оставляю вам мои бумаги… Если вы найдете, что они полезны для нашего дела, опубликуйте их… Прощайте!..

Анархисты вышли в столовую и остались там, чтобы еще немного поговорить. Двери балкона были открыты.

Кто–то из посетителей таверны сообщил в центральный кружок о тяжелом состоянии Хуана, поэтому к дому то и дело подходили какие–то люди и кричали прямо с улицы:

— Эй, кто там!

— В чем дело? — спрашивал Пратс или Либертарий, появляясь на балконе.

— Привет, товарищ!

— Привет.

— Как Хуан?

— Плохо.

— Горе–то какое! Ну, что ж… Привет!

— Привет!

Через какое–то время все повторялось сначала.

Сальвадора и Мануэль находились подле больного, который все время бредил. Ему очень хотелось дождаться утра, и он поминутно спрашивал, не рассвело ли.

По просьбе Хуана ставни не закрывали. В четвертом часу начало светать; холодный утренний свет стал просачиваться в комнату, Хуан ненадолго заснул и проснулся, когда уже совсем рассвело.

В синем, прозрачном, как хрусталь, небе плыли красные, пламенеющие заревом восходящего солнца облака.

— Откройте балкон, — попросил Хуан.

Мануэль открыл дверь балкона.

Сальвадора сунула руку под подушку и подняла голову больного. Потом подложила вторую подушку, чтобы ему удобнее было смотреть.

Лучи утреннего майского солнца постепенно наполняли комнату ярким золотым светом.

— О, теперь мне хорошо! — прошептал больной.

Красноватые отсветы дня падали на бледное лицо умирающего. Вдруг зрачки его подернулись мутной пеленой и губы свело судорогой.

Он был мертв.

Сальвадора и Игнасия обрядили Хуана; от него остались только кожа да кости. Перенесли из столовой стол и уложили на него покойника.

Смерть запечатлела на его лице выражение глубокого спокойствия.

В течение всего дня приходили и уходили товарищи. Они тихо появлялись, тихо переговаривались между собой и, опечаленные, так же тихо удалялись.

К ночи подле покойного собралось человек двенадцать. Мануэль тоже заходил в комнату, чтобы еще раз взглянуть на Хуана.

Кто бы мог сказать, что брат, которого он столько лет не видел в глаза, оставит такой глубокий след в его жизни!

В эту ночь он вспоминал о своем детстве, о матери, теперь уже давно умершей. И тревожные мысли нахлынули на него. «Что теперь делать? — думал он. — Все пошло прахом. Неужели в жизни нет ничего, достойного желаний и стремлений? Неужели остается только ждать, когда смерть поглотит тебя?»

— Ты ушел от нас в иной мир с прекрасной мечтой, — и он не сводил глаз с лица покойного, — с красивой грезой. Но униженные не восстанут из рабства, не загорится над ними заря новой жизни; вечно будет царить несправедливость. Ни скопом, ни в одиночку, никто не сможет избавить несчастных от нищеты, от житейских тягот, от изнурительного подневольного труда.

— Лег бы ты! — говорила Сальвадора Мануэлю, видя его возбуждение.

Мануэль чувствовал себя совсем разбитым и едва добрался до постели.

И скоро он увидел странный, нелепый сон. Он был на площади Пуэрта–дель–Соль, и там праздновали какой–то праздник, необычный праздник. Мимо него люди несли на носилках разные статуи. На одной была надпись: «Истина», на другой — «Природа», на третьей — «Добро»; за ними под красным знаменем шла группа людей в рабочих блузах. Мануэль с изумлением наблюдал эту процессию, как вдруг к нему подошел полицейский и сказал:

— Обнажи голову, товарищ!

— Но что здесь происходит? Что это за процессия?

— Это праздник анархии.

В это время мимо проходили какие–то оборванцы, в которых Мануэль узнал Мадридца, Пратса и Либертария. Они закричали: «Смерть анархии!» — и полицейские погнались за ними, нанося удары саблями. Одна нелепость громоздилась на другую, и тут его разбудила Сальвадора.

— Пришла полиция, — сказала она ему.

И действительно, в дверях стоял какой–то маленький, низенький, элегантного вида человек с бородкой, а за ним — еще двое.

— Что вам угодно? — спросил Мануэль.

— У меня имеются сведения, что здесь собрались на сходку анархисты, и я обязан произвести обыск.

— У вас есть ордер?

— Да, сеньор. У меня имеется также ордер на арест Хуана Алькасара.

— Это мой брат! Он умер.

— Хорошо. Все же мы войдем.

Трое полицейских, не снимая шляп, прошли в столовую. Увидев собравшихся там людей, один из них спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Прощаемся с умершим товарищем, — ответил за всех Либертарий. — Может быть, это запрещено?

Старший полицейский, не отвечая на замечание, подошел к покойнику, с минуту смотрел на него и потом спросил Мануэля:

— Когда собираетесь хоронить?

— Завтра днем.

— Вы его брат, не так ли?

— Да.

— В ваших интересах устроить так, чтобы похороны прошли тихо, без скандалов и манифестаций.

— Хорошо.

— Мы сделаем так, как найдем нужным, — сказал Либертарий.

— Осторожней, а то как бы вам не угодить в тюрьму.

— Ну, это мы еще посмотрим. — При этом Либертарий сунул руку в карман и схватился за револьвер.

— Так вот, — сказал полицейский, обращаясь к Мануэлю, — вы человек благоразумный и, я надеюсь, запомните мои слова.

— Да, сеньор.

— Доброй ночи, — откланялись полицейские,

— Доброй ночи, — ответили им анархисты.

Подлая нация, — проворчал Пратс, — этот проклятый народ следовало бы начисто уничтожить.

Все стали высказываться в том же духе. В их речах сквозила извечная ненависть к обществу, и они слали ему проклятья.

Утром некоторые отправились на работу: в доме остались только Пратс, Либертарий и Мануэль. Они разговаривали, как вдруг в комнате появилась Манила.

Сальвадора впустила ее. Совсем недавно она лежала в госпитале, больная. У нее были бледные губы и выцветшие глаза. В госпитале бедняжка перенесла операцию; от нее невыносимо пахло йодоформом. Она вошла, дотронулась рукой до лица покойника и расплакалась. Мануэль с грустью наблюдал за ней. Эта нечеловеческая печаль в глазах, это немощное тело, которое резал скальпель хирурга…

— Будь проклята такая жизнь! — пробормотал он. — Нужно было бы сжечь все к черту…

Девушка ушла, но через полчаса вернулась с букетом белых и красных лилий и разбросала их подле гроба.

Похороны были назначены на два часа, но задолго до этого на улице Магеллана собралась большая толпа. Когда пробило два, Перико Ребольедо, Пратс, Либертарий и Шарик подняли на плечи гроб и вынесли его из дома. Один из друзей Пратса накрыл гроб красным знаменем, и все тронулись в путь. Боковыми улочками и переулками они дошли до Лебединого проспекта. Тут предполагалось поставить гроб на дроги, но откуда ни возьмись появились четыре незнакомых Мануэлю женщины, они сменили мужчин, и процессия двинулась дальше. Четверо женщин мерно и торжественно шагали, неся гроб на скрученных черных накидках. На Кастильской улице останавливались толпы народа, чтобы посмотреть на траурное шествие. В Саламанском квартале гроб поставили на дроги, и провожавшие пешком продолжали путь. В районе Вентас, вдоль всей Восточной дороги, чуть ли не за каждым косогором стояли по двое полицейских, а около самого кладбища порядок охранял целый наряд конных жандармов.

Рабочие вошли на кладбище, поставили гроб на край могилы, и все провожающие расположились вокруг.

Уже спускались сумерки. Косой луч солнца осветил на какое–то время каменные плиты мавзолея. Гроб на веревках опустили в могилу. Либертарий подошел к яме, взял горсть земли и бросил ее на крышку гроба; его примеру последовали все остальные.

— Говори, — обратился Пратс к Либертарию.

Либертарий задумался, собираясь с мыслями. Потом он начал говорить чуть дрожащим голосом, медленно и глухо:

— Товарищи! Сохраним в наших сердцах память о друге, которого мы только что похоронили. Это был цельный человек, сильный человек с наивной душой ребенка… Он мог достичь славы художника, но он предпочел ее славе человека с великой любовью к людям. Он мог поражать воображение людей, но предпочел служить им… Среди всех нас, снедаемых и одержимых ненавистью, только у него одного была настоящая любовь к людям; среди нас, пораженных отчаянием, безнадежностью, только он сумел сохранить надежду. У него была такая ясность духа, которая свойственна людям, способным выдержать любые бури, сколь бы сильны они ни были. Это был человек большого сердца, благородный, преданный… Он был мятежником, потому что хотел быть справедливым. Сохраним же в нашем сердце воспоминание о друге, которого мы только что похоронили… Вот и все. Теперь, товарищи, вернемся по домам — и за работу.

Могильщики начали поспешно забрасывать могилу землей, каждый комок с шумом падал на крышку гроба, и стук этот отдавался в сердце болью. Рабочие надели свои картузы и молча стали расходиться с кладбища. Потом, группами, двинулись в сторону Мадрида. Сумерки уже окутали землю.

Примечания

1

Гораций. Эподы, 2, ст. 3.

2

Припев песенки «Динамит», сочиненной поэтом-самоучкой анархистом Мари-Констаном (1838—1910).

3

Имеется в виду стихотворение французского поэта Франсуа Вийона (1431—после 1464) «Эпитафия».

4

То есть приворотное зелье. Сводня по имени Селестина – персонаж произведения испанского писателя Ф. де Рохаса (ок. 1465—после 1522) «Трагикомедия о Калисто и Мелибее» (1499).

Content

Пио Бароха
Алая заря

ПРОЛОГ О том, как Хуан перестал быть семинаристом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Примечания