Скубилин Геннадий

Операция "Дипломат"

Эхо исторического залпа

В середине ноября семнадцатого года в небольшом губернском городе Окске, куда молнией донеслась весть о победе большевиков в Питере и Москве, Советы рабочих и солдатских депутатов после короткой и жестокой схватки с контрреволюционными силами тоже взяли власть в свои руки.

Военно-революционный комитет организовал парад красногвардейских отрядов.

На самой большой площади города, фасадом к которой были обращены два красивых двухэтажных здания — гостиница и ресторан купца Слезкина, проходил митинг. К многолюдной площади подходили и подходили горожане. Председатель Военно-революционного комитета Савелий Ильич Бугров, высоченный матрос в поношенном бушлате, с маузером в деревянной кобуре, выделялся среди других комитетчиков, стоявших на дощатой трибуне. Он выступал первым.

— Временное правительство, как и Николай-кровавый, провалилось в тартарары. Пролетарская революция, о которой мечтали простые люди, свершилась! Керенский переоделся в бабье платье и позорно дал деру. Наши враги разбиты. Но борьба со свергнутым классом и его наймитами еще не кончена. Буржуазия спустила с цепи на честных людей не только офицерье, но и бандитов. Запомните: все нарушители революционного порядка, все, кто появляется на улицах в пьяном виде, все, кто чинит насилие и грабежи, есть предатели рабочего дела. С ними будем поступать по всей строгости революционного порядка!..

Жизнь в городе бурлила: наступило тревожное время ожидания неведомых перемен и еще более неведомых потрясений. Непрерывно заседал губернский комитет большевиков. На его плечи легла забота о судьбе населения городов и сел губернии. Нельзя было допустить, чтобы хоть на один день прервали работу заводы, фабрики, магазины, лавки. Необходимо было срочно очистить улицы и площади от следов недавних боев, восстановить разрушенные здания, вдохнуть новую жизнь в старые учреждения.

Чиновники, за малым исключением, уклонялись от работы, а то и просто мешали налаживать дело, уничтожали и прятали важные государственные документы. Резко ухудшилось снабжение населения хлебом, топливом, товарами первой необходимости. Но несмотря на многочисленные трудности, большевистская организация быстро росла и набиралась опыта управления губернией.

А контрреволюция зверела: устраивались диверсии, усиливался бандитизм. Жизнь в городе замирала, едва наступали сумерки. Чиновники, купцы, дворяне и мещане, все враги новой власти еще засветло лязгали засовами ворот, дверей, тщательно закрывали дубовые ставни и спускали с цепи собак. К ночи на улицах опустевшего города слышен был только переливчатый собачий лай.

Уже вечером город погружался в темноту. Лишь в центре — у гостиницы и ресторана Слезкина зажигались восемь керосиновых фонарей. Осенний ветер с разбойничьим посвистом носился по мостовым. Лязгали задравшиеся на крышах листы железа, гудели уличные столбы, оклеенные скучными старорежимными объявлениями: "Продается пенька", "Артель делает свечи", "Найден кошелек, обращаться в общество милосердия", "Ищу няню, знающую французский". Обрывки газет, афиш, картона носились по улицам, скапливались в кучи мусора на тротуарах…

Бесчинств в ночное время регистрировалось в милиции много. Наводила ужас банда некоего Бьяковского. Имя атамана — Мишка Бьяк — заставляло горожан трепетать. И не напрасно. Грабители из его шайки рыскали по темным переулкам и задворкам. Нападали на первого встречного, выворачивали карманы, раздевали, заламывали руки, били, а то и душили. Громилы сворачивали с дороги подводы с мукой, как-то даже утащили сейф с деньгами из комиссариата земледелия. Повсюду они оставляли "визитную карточку" маленький клочок серой бумаги с нацарапанными словами "Серый волк".

Каждую ночь волчья свора подчистую разоряла то жилой дом, то лавку, то учреждение. Но особой любовью у бандитов пользовались городские церкви. Из них они тащили в свое логово бесценные иконы, утварь, уникальные золотые и серебряные изделия.

На одном из своих заседаний губком большевиков поручил члену Военно-революционного комитета Максиму Андреевичу Белоусову организовать рабоче-крестьянскую милицию, предоставив ему широкие полномочия во всем, что могло способствовать наведению в городе в кратчайший срок революционного порядка.

Белоусов начал с главного — обратился к народу. Он выступал на заводах, фабриках, мобилизуя рабочих на укрепление порядка и попутно подбирая нужных людей. С двумя своими заместителями — Рябовым и Петуховым — он составил смету на содержание губернского управления рабоче-крестьянской милиции. Новый орган правопорядка стремительно становился боевым коллективом.

Прикидывали, где разместиться. В старом здании полицейской управы? Неприятно будет работать. Поймет ли народ? Ведь милиция — совершенно новый орган Советов, а на здании полицейской управы для большинства жителей города лежал мрачный отпечаток тяжелого прошлого. Люди помнили, что во время боев революционных отрядов с эсерами и меньшевиками засевшие в нем контрреволюционеры долго и яростно отбивались.

Решили разместить управление милиции в двухэтажном здании Российско-американского коммерческого общества. Этот красивый особняк с мраморными колоннами был, по сути, бесхозным островком среди других учреждений города.

Взяв с собой группу красногвардейцев, Белоусов на автомобиле въехал в Кутузовский переулок, примыкающий к Никитской площади, переименованной в площадь Революции. Постучал рукояткой маузера в дубовую, блестящую от лака дверь. Звякнула щеколда, и в щели показалась козлиная бородка швейцара.

— Кого тут леший носит? Не велено пущать! — прокуренным и простуженным горлом прохрипел старик.

Белоусов решительно и широко распахнул дверь:

— Входим, товарищи. Потеснись-ка, дед.

Швейцар, увидев людей с винтовками за плечами, попятился в сторону. Белоусов осмотрелся. Из просторного коридора налево и направо вели двери в кабинеты. Комиссар прикинул: здесь можно разместиться. Уверенно зашагал по коридору.

— Где тут приемная бывшего председателя общества?

Швейцар угодливо открыл массивную дверь:

— Тут-с.

За письменным столом сидела белокурая девушка и неумело била пальцем по кнопкам пишущей машинки. Печатала медленно, с большим трудом.

— Новенькая, что ли? — весело спросил комиссар.

— Вторую неделю работаю… — Девушка испуганно уставилась на вооруженных людей.

— Барышня, сзывайте всех служащих, разговор будет, — распорядился Белоусов, назвав свою должность. — Поторопитесь.

Девушка забегала по кабинетам. И вот просторную приемную бывшего председателя общества заполнили чистенькие, робкие, с усиками и бородками чиновники. Комиссар обратился к ним:

— Моя фамилия Белоусов. Представляюсь вам по случаю вручения мне мандата комиссара рабоче-крестьянской милиции. Вопросы есть? Нет вопросов. Значит, все понятно. Ставлю в известность: ваше общество ликвидировано в Питере и Москве. Там 25 октября взяли власть в свои руки большевики. Окском также отныне руководят Советы рабочих и солдатских депутатов. Здание реквизируем для своих нужд. Прошу очистить помещение. Председатель общества кто будет?

— Допустим, я. Цукерман, — произнес стоящий в первом ряду толстый рыхлый мужчина с рыжей бородкой и коричневой родинкой на шее. — Прежде чем слушать, тем более выполнять ваши приказы, я хотел бы, собственно, удостовериться в наличии у вас мандата на право вхождения в мое учреждение. Оно охраняется особым уставом, да было бы вам известно, милостивый государь.

— Мандат? Сию минуту.

Белоусов подошел к пишущей машинке.

Девушка, та, что перепугалась минуту назад, сидела на прежнем месте и теперь с любопытством наблюдала за происходящим.

— Подвиньте-ка, барышня, к себе орудие труда, заложите лист бумаги, строго произнес комиссар, но, вглядевшись в девушку, изменил тон. Поживее, милая. Некогда нам. Настало горячее время. Как зовут-то?

— Катюша.

— Вот и чудесно. Стало быть, Катерина. Диктую.

— Позвольте, — запротестовал осмелевший председатель общества, — кто подпишет ваше сочинение? Кто у вас главный?

— Сам подпишу. Революционный комитет наделил меня таким правом.

— О господи, кому же жаловаться на произвол? — всплеснул руками бывший председатель.

— Опять же мне, — ответил Белоусов, — комиссару рабоче-крестьянской милиции. Уполномочен обеспечить безопасность и спокойствие населения.

От усталости мягкие, добрые черты лица Белоусова заострились, щеки провалились. Лишь глаза горели яркими радостными огоньками…

Итак, помещение для милиции есть. Тут же бойцы сорвали со стены роскошную вывеску общества и табличку "Посторонним вход воспрещен". У входа появилась новая дощечка — простая, незамысловатая, без вензелей и украшений, с надписью "Губернское управление рабоче-крестьянской милиции". Белоусов занял кабинет Цукермана, а в приемной за "ундервудом" осталась белокурая голубоглазая Катюша — как позже выяснилось, дочь большевика из губернской типографии Лукьяна Пименовича Радина, которого комиссар милиции давно знал.

С первых же дней Белоусов, Рябов и Петухов установили строгую дисциплину и порядок в работе милиции, но дело все-таки шло не совсем так, как хотелось бы. Прежде всего, не хватало сотрудников, а те, которые пришли в управление, не имели ни соответствующей подготовки, ни опыта и подчас совершали грубейшие ошибки не по злому умыслу, а из-за неумения выполнять служебные обязанности. Они не робели, почти ежедневно вступали в схватки с налетчиками и хулиганьем, не щадили себя, но при всей своей смелости и преданности делу еще очень немногим могли помочь навести порядок в городе.

Постовые милиционеры только начинали осваивать новую службу. О специальной форме, милицейском мундире никто даже не заводил разговор. Они отличались от любого прохожего только красной повязкой на рукаве. Сами милиционеры сетовали: "Как пресечь беспорядок, если мы не выделяемся в толпе?"

Работники милиции на разводе получали оружие. Но его мог иметь каждый второй прохожий. А уж бандиты были вооружены намного лучше блюстителей порядка. И вот от этой молодой, только-только созданной, не оснащенной и не обученной рабоче-крестьянской милиции Военно-революционный комитет и губком большевиков потребовали в считанные дни не только навести порядок в Окске, но и ликвидировать все притоны, "малины", где притаились бандиты Бьяковского.

Начало

В управлении все, от начальника до постового, почти не знали отдыха. Оперативные группы милиции учились тонкостям новой профессии: устраивали засады в разных концах города, вылавливали воров, грабителей.

— Нам бы какой-нибудь документ, — жаловались после очередной операции сотрудники. — Заходим для проверок в дома, а предъявить нечего. Мандат был бы очень кстати.

— Займемся этим, — пообещал Максим Андреевич, и вскоре в губернскую типографию завезли два рулона серой оберточной бумаги. На ней отпечатали первые удостоверения для сотрудников. Появились бланки протоколов допроса, бланки разных постановлений — на арест, обыск, задержание, привод, выемку ценностей.

Ревком выделил милиции для особых поручений — облав, засад, ареста и конвоирования — бойцов красногвардейского отряда. Гулко стучали по паркетному полу и мрамору роскошных лестниц особняка бывшего Российско-американского коммерческого общества кованые сапоги красногвардейцев.

Белоусов приказал вывезти из здания изысканную мебель и заменить ее простыми столами, шкафами, стульями.

— Нечего буржуйство разводить, а то простой люд оробеет перед такой роскошью.

Максим Андреевич убрал из своего кабинета люстры, гобелены, бархат, оставил только длинный письменный стол, покрытый зеленым сукном, да глубокое кожаное кресло.

…Шел третий час ночи, а Белоусов и не помышлял об отдыхе. Он разговаривал со своими заместителями. Только что на железнодорожный вокзал был послан секретный сотрудник Федор Савков — встречать прибывающего из Московского уголовного розыска по их просьбе агента. Уже второго.

Белоусов повертел в пальцах карандаш:

— Оперативный план охраны церквей и памятников старины одобрен в губкоме. Одобрена и наша задумка по ликвидации банды Мишки Бьяка. Немедленно приступаем к работе. Самым надежным, единственно правильным решением считаю внедрение в банду московского товарища. Назовем его разведчиком номер два.

Максим Андреевич встал из-за стола, зашагал по кабинету, сильно прихрамывая. На прошлой неделе в схватке с бандитами пуля угодила ему в ногу, слава богу, не задела кость, но боль не утихала. Остановился, остро глянул на помощников:

— Способны мы или нет навести порядок? Если способны, то где результаты? Почему банда не притихла, не спасовала?

— Не признает нашей силы, — раздумчиво сказал Рябов.

— Вот как! — удивился Белоусов, точно сам раньше этого не понимал. Откройте форточку, надымили, хоть топор вешай. Сражений еще настоящих и в помине нет, а в кабинетах, как от пороха, дым коромыслом. Курить следует поменьше — смотришь, и дела сдвинутся с места.

Заместители бросились открывать окна. После короткой паузы Белоусов взял себя в руки и заговорил уже спокойно, тихо, словно извиняясь за минутную вспышку. Сам он перестал курить два года назад, в тюрьме, куда его бросила царская охранка за большевистскую агитацию в московском стрелковом полку. И с тех пор недолюбливал курильщиков, особенно тех, которые после себя оставляли задымленные комнаты, окурки на подоконниках, пепел на столах.

Семен Гаврилович Рябов, гася в пепельнице самокрутку, попытался свести раздражение начальника к шутке:

— Больше куришь — меньше спишь, свежим ходишь. Пососешь цигарку — в голове ясно.

Рябова весело и охотно поддержал, скручивая "козью ножку", Валерий Ивлевич Петухов:

— Благодать, Максим Андреевич, затянуться, дымком поужинать, сон прогнать, работать-то опять до утра придется. Без нее, цигарки родимой, не выдержать.

— Ладно, не соблазняйте. Потолкуем о деле.

Белоусов основательно продрог в холодном кабинете и набросил на плечи прожженную порохом в нескольких местах шинель.

Рябов выразительно вздохнул, глядя на одежонку своего начальника, и переключился на серьезный разговор.

— О деле, Максим Андреевич, круглые сутки толкуем. Без работы не сидим. С утра до поздней ночи в засадах. И ты вместе с нами.

— Своими силами выудить Бьяковское отродье мы не сможем, — сказал Петухов. — Это факт. Мысль верная — заслать в логово "Серого волка" нашего человека.

Белоусов, прихрамывая и закусив от боли губу, прошелся по кабинету.

— Задача стоит перед нами, товарищи заместители, до шестнадцатого января покончить с атаманом. Таким будет наш вклад к первому губернскому съезду Советов, на этот счет меня уже предупредили в ревкоме.

— Сегодня уже двадцать второе декабря, — заметил Рябов. — Успеем ли?

— Вот и решайте, как быть, с чего начинать. — Белоусов упрямо боднул головой воздух и, помолчав, добавил: — Перестраивать работу надо. Ловим мы пока мелких воришек, всякое жулье. А Бьяковский в сеть не идет. Значит, не там ее ставим. У Кривоносова что-то не ладится. Не дает нам пока желаемых результатов этот разведчик номер один.

Уже несколько дней сотрудник Московского уголовного розыска Кривоносов, присланный на помощь Окской милиции, пытался внедриться в банду Бьяковского, но сведения от него пока поступали туманные, неточные. И хотя, судя по запискам, которые передавались через связного Савкова, Николай Кривоносов был настроен оптимистично, верил в успех, в управлении не разделяли его настроения.

— Мне думается, — заметил Рябов, — он завел знакомство не с теми. Так в притоны Николай никогда не попадет.

— А может, он расшифрован, бандиты раскусили его и используют для обратной связи? Подсовывают ему липу, он передает ее нам, а мы бегаем, высунув язык, по его донесениям как мальчишки, — нервно проговорил Петухов.

Рябов, разминаясь, неторопливо поднялся из-за приставного столика, привычно поправил у переносицы очки. Семен Гаврилович был на редкость нетороплив, зато делал все надежно, наверняка. Он всегда следовал своей любимой поговорке "семь раз отмерь — один отрежь".

— Кривоносов расшифрован? Возможно. Но как? Это вопрос. Давайте на него ответим. Кто знал об операции? От кого могла просочиться информация к бандитам?

— Если в управлении засел предатель, надо его немедленно выявить. Давайте приглядываться к каждому, кто знал о посылке Кривоносова в ресторан Слезкина. Кстати, нужно обезопасить второго разведчика, сузить круг лиц, знающих об операции, вот до такого состава, — Максим Андреевич обвел рукой присутствующих.

Петухов с досадой кашлянул.

— Со своими же обязаны скрытничать, — сказал он с раздражением, приглаживая расческой густые пшеничные усы, но тут же согласился: Правильное решение, о прибытии второго разведчика будем знать только трое.

— А связного забыл? — вставил Рябов.

— Четвертый он. Еще хозяйка конспиративной квартиры.

— Согласен, согласен. Мы не имеем права рисковать жизнями приехавших по нашей же просьбе товарищей из МУРа, — заключил Белоусов.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — произнес комиссар в трубку. — Так… Где? Направляйте оперативную группу. И зайдите ко мне. — Максим Андреевич медленно положил трубку и подавленно произнес: — Снова ограбление церкви. В городском парке. Сторожа нашли с кляпом во рту, связанного.

Он обвел взглядом озабоченных и примолкших заместителей. Один протирал очки, другой пушил расческой усы.

— Только отлегло от сердца, три дня не было грабежей — и на тебе, нарушил молчание Рябов.

Вошел начальник оперативной части Дьяконов.

— Что взято в церкви? — спросил у него Белоусов.

Дьяконов расставил длинные ноги в хромовых сапогах, легким кивком отбросил со лба каштановую с проседью прядь волос.

— Похищено тринадцать золотых крестов, чаши, кадила, сорваны с икон серебряные и золотые ризы.

Сергей Викентьевич Дьяконов был уже в годах. Морщинистое лицо, длинный тяжелый подбородок. В прошлом офицер царской армии с университетским образованием, в дни революции он перешел на сторону пролетариата, порвал со своим классом, как написал в личном деле. Ревком направил его на ответственную должность в рабоче-крестьянскую милицию очень уж нужны были образованные люди.

Сейчас он стоял посредине кабинета спиной к Рябову и Петухову, лицом к начальнику. Широкий ремень плотно перепоясывал новую кожаную тужурку.

— Сведения неутешительные, поэтому бездействовать нам нельзя, подытожил Дьяконов. — Необходимые мероприятия я запланировал.

— Среди верующих толкуют, что во всем виноваты большевики: не охраняют церкви от грабителей. А мы только планы пишем, — раздраженно буркнул Белоусов.

— Бандиты и распускают слухи, — возразил Дьяконов, с досадой потирая тяжелый подбородок. — Шельмуют Советы, подрывают в них веру.

— Нам от этого не легче. Мне завтра отчитываться на заседании Военревкомитета об охране ценностей старины. А доложить нечего.

Дьяконов быстро, как рапорт, отчеканил:

— Я продолжаю настаивать на своем предложении: следует немедленно арестовать всех в ресторане Слезкина.

— Так-таки всех поголовно? — с иронией спросил Белоусов.

— Да, а следствие покажет, кто из них какая птаха.

Рябов приподнял на лоб очки и язвительно поинтересовался:

— А вы не боитесь, Сергей Викентьевич, попасть под суд за такие ваши мероприятия?

Дьяконов исподлобья оглядел Рябова и снова остановил взгляд на Белоусове. Неторопливо, но с закипающей злостью стал возражать:

— Если в ресторане осиное гнездо, разве хозяин, Слезкин-старший, не имеет к нему отношения? Если у официантов на глазах делят добычу, захваченную грабежом, — они что, овечки? И оркестранты не ангелы. Певичка Зося ходит вся в золоте — откуда оно? Словом…

Максим Андреевич прервал начальника оперативной части:

— Все вроде так. Но где доказательства? Выходит, хватай всех, кто подвернется? Работать с завязанными глазами — это… — Белоусов потер коленку больной ноги, сделал несколько шагов по комнате, что-то еще хотел сказать, но болезненно сморщился и махнул рукой. — Вы свободны, Сергей Викентьевич.

Дьяконов четко, по-военному повернулся и направился к выходу. Он понимал, что его недолюбливают в губмилиции. Хлопнул дверью. Свежая струя воздуха из форточки подняла, запузырила желтую занавеску.

Петухов подошел к двери, поплотнее закрыл ее и сочным баритоном, заставляющим вслушиваться в каждое произнесенное слово, сказал:

— Дел пропасть. Только за неделю ограблены пять хлебных лавок, харчевня, обоз с мукой и сахаром. У народного комиссара продовольствия вскрыт сейф, похищена крупная сумма денег. Если идти предложенным Дьяконовым путем, наверняка часть бандитов попадется в наши руки. Но среди них обязательно окажутся и честные люди. Как они воспримут действия новой власти?

— Тотчас возненавидят нас, — ответил Белоусов. — Но с другой стороны, если мы будем долго толочь воду в ступе, а банда — продолжать безнаказанно убивать честных людей, то те же честные люди не поверят в новую власть. Какие мы для них защитники?

— У каждого из нас за плечами окопы, ранения, царская тюрьма. Опыт есть, да не тот, какой сейчас нужен. Образования кот наплакал. Уж лучше бы на фронт, там все ясно и просто, так, Максим Андреевич? — спросил Петухов.

— Образование! — воскликнул Белоусов. — Я в тюрьме занимался своим образованием, немецкий и английский языки изучал, а какой от них прок? Труды Маркса читал, выступления Ленина чуть не наизусть знаю. А вот обеспечить безопасность и спокойствие населения силенок не хватает.

— Образование мы получили политическое-практическое, у каждого на двоих хватит. Ссылки, нагайки… — вторил Максиму Андреевичу Рябов. — А вот специальное, юридическое образование… Помнится, только я пристроился в ученики к одному адвокату, меня аккурат в Петропавловскую упекли. Через год выпустили — на фронт, в саперную роту. Тут опять стал образование получать: нашелся учитель-большевик. С ним мы и угодили в каталажку. Если бы не революция, сидели бы и сейчас.

— Ладно что жив остался. — Петухов положил руку на плечо товарищу. Сколько нашего брата за руки-ноги — да в яму.

— Так. Кончай воспоминания, — распорядился Белоусов. — Четыре часа утра. В девять всем быть на квартире у Прасковьи Кузьминичны Овсянниковой. Предстоит встреча со вторым агентом МУРа.

Первым вышел из кабинета Рябов. Петухов подошел к запотевшему окну и закрыл форточку. Сапоги его, мокрые уже несколько дней, оставляли на полу грязные следы. Он дневал и ночевал в холодном кабинете, спал на промерзшем диване. Не хватало дров протопить печь даже в комнате начальника управления.

Максим Андреевич смотрел в спину высоченного Петухова, чуть начавшую горбиться, и думал: "Опять предстоят большие расходы. Одеть нового разведчика с иголочки, дать денег на номер люкс в гостинице, богатый стол в ресторане. Окупятся ли затраты? Или все пойдет прахом, как с Кривоносовым?"

Петухов словно угадал мысли начальника и подлил масла в огонь:

— У одного разведчика не получилось. Будет ли толк от второго? Может, какими другими путями попробовать взять банду?

Белоусов, застегивая шинель, с горечью ответил:

— Кто знает в нашем положении, что хуже, что лучше. Ведь ни у кого из нас нет не только юридической, но и специальной сыскной, что ли, подготовки. Так что будем учиться. Будем ошибаться. Будем делать глупости. Будем приносить жертвы, и подчас напрасные. Что поделаешь? Лишь сама борьба преподаст нам курс наук. Пока что я не вижу лучшего решения, как попытаться еще раз направить своего человека в лагерь неприятеля. Арестовывать всех подряд — не выход. Наломать дров — дело нетрудное. Убежден, что в логово Бьяковского проникнуть можно. Почему у Кривоносова не получилось? Предположений можно делать много. Но очевиднее всего два варианта: либо среди нас есть предатель, который информировал банду, либо сам Кривоносов, несмотря на отменную аттестацию, сплоховал.

— Возможно, он проявил нетерпение или сделал ставку не на тех людей, — откликнулся Петухов.

— Одно из двух, — согласился Белоусов. — Для подпольщика отсутствие выдержки, терпения смерти подобно. Об этом надо напомнить второму разведчику. Хотя наше задание срочное, но и горячка сейчас недопустима. Мы должны во что бы то ни стало перехитрить бандюг. Итак, на этот раз о новом разведчике будем знать только мы трое, еще Федя Савков и Овсянникова. И Федор, и Прасковья Кузьминична проверены как никто. Заслуживают полнейшего доверия. Итого, выходит, будут осведомлены пять человек. Круг самый узкий. В этом тоже гарантия успеха операции.

Столичные помощники

Двухэтажный бело-розовый вокзал станции Окск с зеленой жестяной крышей, множеством труб, полукруглых окошечек-иллюминаторов, обрамленных выступающими кирпичами, напоминал огромный причаливающий к берегу пароход. От него влево и вправо шла узорчатая чугунная ограда, отделяющая станцию от привокзальной площади и сквера.

Сюда и прибыл на реквизированной у какого-то богатея мягкой рессорной двуколке, запряженной вороным жеребцом, Федя Савков, тайный сотрудник милиции. Каков из себя тот, кого нужно встретить, Федя примерно знал: чернобровый, крепкий, с небольшим шрамом в правом углу тонких губ, одет в пальто, должен заикаться.

Поезд Москва — Окск опаздывал. Медленно рассветало. Из окон-иллюминаторов вокзала на слякоть перрона падал желтый свет от керосиновых ламп. Электричества из-за повреждения электростанции в городе не было.

Федор встал у изгороди, чтобы видеть своего жеребца, цокающего от безделья копытами. Улизнуть на нем какому-нибудь ворюге ничего не стоило.

Опаздывающий поезд Федор прождал весь день. Наконец, часам к восьми вечера, вдали послышался гудок приближающегося паровоза, а затем шум, лязганье вагонов на стрелках. Дежурный по станции ударил в колокол, извещая о прибытии пассажирского поезда.

Скрипя буферами вагонов, тормозами колес, московский состав подошел к вокзалу. Напротив Феди остановился вагон, на стенке которого обвисла промокшая широкая лента с надписью: "Революционный привет Окску от Красной Москвы".

Люди с котомками, мешками, узлами, громоздкими фанерными чемоданами высыпали из вагонов и заполнили перрон. Среди прибывших было много военных, вооруженных винтовками, наганами, маузерами. Из предпоследнего вагона трое в шинелях и солдатских папахах выгружали ящики с боеприпасами.

Савков подошел к хвостовому вагону, как его инструктировал Белоусов, и без труда узнал того, кого ожидал. Осталось лишь для надежности его проверить. Поэтому он обратился к молодому человеку в серой шляпе:

— Чувствую, патроны в ящиках сгружают. Очень нужный нынче товар. Заждались красногвардейцы боеприпасов. Кое-кого и я давно жду.

— П-по-нни-маю. Б-бое-пприп-пасы — ппоп-полнение ну-ужжное. Рад, что мен-ня встре-чают…

Федор протянул гостю руку. Тот крепко и охотно ее пожал и засмеялся. Приезжий, несмотря на тяжелую дорогу (путь в две сотни километров поезд преодолевал почти сутки), был в добром расположении духа.

Через минуту двуколка на пружинистых рессорах, расплескивая лужи, лихо понеслась по темным мостовым центральных улиц. Жеребец бежал быстро, шумно втягивая воздух ноздрями, и с удовольствием время от времени ржал. Конь, как и его хозяин, продрог от долгой стоянки. Через полчаса езды копыта мягко застучали по немощеным переулкам окраины города. Здесь темень казалась особенно густой, изморось назойливей.

Савков еще на вокзале пригляделся к гостю, который после знакомства перестал заикаться. Приезжий был ровесник Федору и почти на полголовы выше его ростом. И хотя выглядел он бледным и утомленным, но был энергичен.

В свою очередь гость незаметно несколько раз окинул Федора внимательным взглядом. Светловолосый, с мягкими чертами лица, задорно вздернутым носом, простой и общительный, проводник производил приятное впечатление. Такие на фронте за товарища шли в огонь и в воду. В общем, они понравились друг другу. Гость очень хотел спросить у Федора о своем товарище Николае Кривоносове. Как он тут? Здоров? Прижился? Как идут у него дела? Но правила конспирации и осторожность удерживали младшего агента уголовного розыска от лишних, возможно опрометчивых, вопросов. Он лишь спросил:

— Как у вас прошло восстание?

— Дрались несколько дней. По опыту Питера захватили телеграф, почту, вокзал, вышвырнули капиталистов, поддали их холопам под зад на заводах, фабриках, в присутственных местах. Хотели без кровопролития, да где там! Не вышло! Белогвардейские отряды прискакали из Брянска, Тулы, Смоленска. Бои местного значения идут до сих пор. Так что еще повоюем…

И тут же где-то в стороне раздались винтовочные выстрелы. Федор пояснил:

— Наши за бандитами, видно, гоняются. Много их развелось.

Федор вез сотрудника Московского уголовного розыска на особую квартиру. Оттуда должен был начаться путь Тихона Столицына в логово банды Бьяковского.

Чем дальше они уезжали от центральных улиц, тем хуже становилась дорога. Двуколку подбрасывало на ухабах. Ехали почти вслепую в кромешной темноте, по слякоти. Кое-где через ставни пробивались редкие полоски света. Лаяли собаки. Наконец Федор натянул поводья: "Тпру". Слез с повозки, открыл ворота, взял коня под узцы, провел его под деревянную арку и остановил посреди двора, тускло освещенного желтым светом, льющимся из окон одноэтажного домика с высоким крыльцом.

— Прошу, как говорят, к нашему шалашу, — произнес он и показал, куда идти.

Гость вернул ему зипун, которым укрывал плечи. Оба поднялись по кривым ступенькам. Савков каким-то приспособлением в виде согнутого гвоздя открыл дверь в сени. Затем распахнул вторую дверь, и они вошли в маленькую столовую. Остро и сильно пахнуло теплом, вареной картошкой, жареным луком, дымком от потрескивающих в печи на кухне смолистых поленьев. Это был запах милого и родного очага.

Проводник тут же исчез, а к гостю вышла моложавая, лет сорока, хозяйка квартиры.

— Добрый вечер, — приветливо произнесла она. — Раздевайтесь. Меня зовут Прасковья Кузьминична.

Гость поздоровался, поблагодарил женщину, снял шляпу, пальто. Посмотрел в зеркальце на стене, в котором отражалась вся небольшая комната с нехитрой обстановкой: столом, четырьмя стульями, буфетом, пригладил вьющиеся кудри и направился в сопровождении хозяйки в следующую комнату, где его ждали руководители губмилиции.

— Тихон Столицын, младший агент Московского угрозыска, отрекомендовался он, — прибыл в ваше распоряжение.

Белоусов встал и, тяжело припадая на раненую ногу, с улыбкой пошел навстречу гостю. Протянул ему руку и почувствовал крепкое мужское рукопожатие. Назвал себя, представил заместителей.

— Садитесь, небось устали с дороги. Мы вас поджидали еще утром, начал разговор Максим Андреевич, — но, увы, не по расписанию нынче работает железная магистраль.

— Поезд намного опоздал, хотя назывался скорым. К тому же меня чуть не затерли мешочники. Но добрался благополучно, как видите, цел и невредим, — ответил, тоже улыбаясь, Тихон.

Гость сразу произвел более выгодное впечатление, чем две недели назад его товарищ. Тот казался менее общительным и более скованным.

— Курите. — Петухов протянул Тихону раскрытую коробку папирос.

— Спасибо, вот уж чего не делаю, того не делаю, — смущенно отказался муровец.

"Прямо-таки красная девица, — вдруг добродушно подумал Рябов. — Как ему поручать мужское опасное дело?"

А Белоусов искренне похвалил:

— Молодец, что не курите, и не надо. А то вот мои приятели утверждают, что курящий меньше голодает, дым в желудке якобы глушит аппетит. Ерунда. Если засосет под ложечкой всерьез, махорка не поможет. Ну, это между прочим. А вообще-то соловья баснями не кормят. Проголодались небось за сутки езды?

— Не очень, — слукавил Тихон.

Как юноша ни старался зачесать пятерней свои смолисто-черные кудри, они упрямо спадали на гладкий, чистый лоб. И комиссар про себя отметил: "То, что нужно, ни дать ни взять буржуйский сынок. Одеть, конечно, соответственно — и будет стопроцентный барчук".

Дверь снова распахнулась. Хозяйка внесла сипящий пузатый самовар. На столе появились сыр, картошка, хлеб и пирог.

При виде еды у голодного Тихона закружилась голова.

— Мы тоже не обедали, так поужинаем вместе, — предложил Максим Андреевич.

Чтобы не выдать голода и продлить удовольствие, гость ел бутерброд с сыром медленно, не спеша запивая его чаем.

Белоусов приступил к главному.

— В городе есть гостиница купца Слезкина. Имеем данные, что оттуда ведут нити в банду Бьяковского. Можно было бы прикрыть купчишку. Но дело не только в нем. Вряд ли в гостинице главная ставка бандитов. У атамана много "малин" и притонов. Где? Это необходимо разведать. Банду надо вырвать с корнем, вместе с Бьяковским! Своих сил еще мало. Половина милиционеров, получая жалование, в ведомости ставят крестики. Вот и запросили помощи в МУРе. Пойдете вторым разведчиком в логово "Серого волка". Ваш товарищ Николай Кривоносов, похоже, не из робкого десятка. В Москве ему сопутствовал успех, а здесь он малость забуксовал. Что вы перестали есть?

— Кажется, насытился. Благодарю, ужин был царский. Разве еще кусочек пирога…

— Не стесняйтесь, будьте как дома, видим ведь, что проголодались. Так что скажете по поводу нашего предложения? — Белоусов с интересом ждал ответа.

— В разведку так в разведку. А о Николае скажу только хорошее. Знает дело. Участвовал во многих ночных операциях на Хитровом рынке, на Сухаревке. В Марьиной роще вышел на чрезвычайно опасного бандита — дружка атамана московских грабителей Леньки Кошелькова. Без единого выстрела доставил его в уголовный розыск! Да и вообще многих преступников обезвредил. Награжден именными часами.

— И вы, я знаю, тоже отличились. Слышал, — улыбнулся Белоусов. — А сейчас помогите нам разделаться с окскими головорезами.

Тихон совершенно освоился, чувствовал себя свободно. Ему понравился спокойный и волевой Белоусов, озабоченные Рябов и Петухов, которые незаметно пододвигали гостю свои куски пирога.

Столицын поинтересовался, много ли людей знает о его прибытии.

— Мы трое. — Начальник губмилиции обвел взглядом присутствующих. Связной Савков — четвертый. Хозяйка квартиры Прасковья Кузьминична пятая. Круг самый узкий. Мы тоже остерегаемся утечки информации. Могут быть и в нашей среде лазутчики того же Бьяковского. Народ в милиции, к сожалению, достаточно не изучен. Вы на фронте были? Чувствую солдатскую выправку.

— Почти год воевал, имел ранение. Сейчас здоров.

Столицыну задавали вопросы. Молодой человек толково на них отвечал. Сообщил, что до революции учился в университете, воспитывался у тетки в Москве, хотя родом из бедной мещанской семьи. Знает немецкий, немного французский.

— То, что нам нужно! — воскликнул Белоусов и поднялся с места. Сделал шаг и поморщился от боли, три глубокие борозды пересекли лоб.

Тихон прикинул: "Сколько же ему лет — сорок, сорок пять? Фигура, статность как у молодого".

— Будете выдавать себя не просто за барчука, а за сына царского дипломата, спешно покидающего Россию. Улаживаете, мол, свои дела в Москве, но там оставаться не хотите, побаиваетесь расправы. Поджидаете в Окске оказию, чтобы двинуть за границу.

— Операция "Дипломат", — сказал Столицын.

— Что? — не понял Белоусов.

— Это так принято: каждой операции давать какое-либо условное название. Ну вот…

— Понимаю, — усмехнулся комиссар. — Ну что ж, "Дипломат" так "Дипломат". — И продолжал: — Документы заготовим какие следует. Комар носа не подточит. На эту приманку бандиты должны клюнуть, по крайней мере заинтересоваться вами. Им ведь нужны связи с такими дипломатическими "тузами": никогда не помешает возможность тоже драпануть за границу. А стало быть, есть шанс войти в их среду. Нам будете посылать весточки через Федора. Надеюсь, познакомились с ним на вокзале?

— Вполне. За полчаса подружились, поняли друг друга.

— Он всем нам как родной, — заметил Петухов, поглаживая усы.

— Это точно, но приступим к делу. У нас очень мало времени. Люди живут в голоде, холоде, а тут еще бандиты измываются. Мы призваны обеспечить людям безопасность. А силенок у милиции еще маловато, вздохнул Белоусов.

За последние дни он пожелтел, осунулся. Валерий Ивлевич и Семен Гаврилович знали, что он в пятнадцатом году был приговорен к пожизненной каторге. После Февральской революции выпущен из Петропавловской крепости с открытой формой туберкулеза легких. Дважды тяжело ранен на фронте.

Рябов и Белоусов уже не раз работали вместе. В четырнадцатом на фронте они выполняли общее задание партийной ячейки. Потом их судили за социалистическую пропаганду. Оба бежали из-под стражи. На время их пути разошлись. В октябре семнадцатого встречались в Окске. Когда Белоусова, ставшего членом ревкома, назначили начальником губмилиции, Максим Андреевич, не колеблясь, пригласил на должность заместителя по оперативной работе Рябова. Заместителем по наружной службе ревком утвердил фронтовика Петухова, ставшего тоже близким другом Максиму Андреевичу.

Белоусов оглядел всех строгим взглядом.

— Вопросы есть? Нет. Пора по одному расходиться. Пусть наш гость отдохнет перед трудной работой.

Первым засобирался Рябов. Встал. Широкоплечий, приземистый, в широких яловых сапогах, кожаной тужурке, военного покроя фуражке, на боку маузер. Неторопливый, основательный. Затем ушел, слегка сутулясь, высокий, худощавый, в просторной шинели и штатской фуражке Петухов.

Белоусов остался наедине с Тихоном, чтобы подробнее пояснить обстановку.

— Проникновение в логово преступников под благовидной личиной всегда считалось верным делом. Пойдем и мы по этой дорожке. Жить будешь — кум королю и сват министру. Деньжат дадим, золотые безделушки напоказ нацепим. Кое-какое трофейное барахлишко скопилось, наденешь. Без. нас тут примеришь. Погляжу на тебя завтра поутру. Извини, перешел на "ты". Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— А мне, брат, в два раза больше. Так что имею право. А барахлишко есть, для дела не жалко… Итак, операция "Дипломат", говоришь? Годится.

— Не возражаете?

— Нет, зачем же? Смотри только, чтобы тебя и в самом деле за дипломата приняли. А то они "возразят" по-своему, по-бандитски…

Максим Андреевич провел Тихона в спальню. Остановился у платяного шкафа. Открыл его.

— Складывай сюда свои доспехи. Рядом с одеждой друга.

Столицын жадно всматривался в кургузую тужурку, свитер, ветхий костюм, истоптанные туфли Кривоносова. С любовью подержал в руках связанный невестой Николая рыжеватый шарф. Острым взглядом нашел искусно заштопанную дырку от бандитской пули.

Кривоносов был ранен в шею на Хитровом рынке. Прямо оттуда его привезли в госпиталь. Поместили в палату, в которой уже лежал с забинтованной грудью красногвардеец Тихон Столицын. Койки оказались рядом. За несколько дней молодые люди сдружились. К Николаю каждый день наведывалась невеста Настя. Девушка из простой рабочей семьи была необыкновенно чутка, нежна с раненым. Тихон по-доброму завидовал товарищу. "Вылечусь — сразу женюсь, — говорил Николай, — а то упущу счастье". Но, вылечившись, закрутился, словно на карусели. Да и невесте, работнице центрального московского телеграфа, приходилось трудиться по двенадцать часов в сутки. Обоим было не до свадьбы. Потом Кривоносову выпала эта командировка в Окск. Узнав, что туда же едет Тихон, Настя просила передать Николаю большой привет. "Скажи Коле — каждый день о нем думаю. Люблю сильнее прежнего. Пусть скорее приезжает".

Вспомнилось все, что сделал для него Николай: нашел работу в уголовном розыске, дал угол в собственной комнате. Как настоящий друг, делился краюшкой хлеба. Тихону очень хотелось увидеть Николая и обнять по-братски.

Из предложенной одежды Столицыну пришлись по вкусу темный сюртук, шелковый жилет, табачного цвета брюки, два костюма — серый и черный, пальто с бобровым воротником, две пары обуви и кое-какие мелочи. Разных вещей набрался огромный чемодан. Теперь Тихону было в чем показаться людям.

Человек долга

Белоусов распрощался с Прасковьей Кузьминичной и снова направился в управление губмилиции, сказав Тихону напоследок: "Ночь не спи, а выработай к утру гордость за свой гибнущий буржуазный класс, переполнись заносчивостью. Войди в роль человека, который презирает революцию, Советы, пророчит им скорую неминуемую гибель".

Хорошо зная каждый переулок, даже каждый дом Окска, Максим Андреевич отправился в губмилицию кратчайшим путем, по привычке держа руку в кармане на рукоятке снятого с предохранителя пистолета.

Ветер усилился, трепал полы шинели. Стало подмораживать. Изморось превратилась в поземку и словно жестким веником хлестала пешехода.

Белоусов распахнул дверь в дежурную часть. И лицом к лицу неожиданно столкнулся с женой.

— Наконец-то! — вырвалось у нее. Анна с тревогой и нежностью глядела на мужа. Тот чувствовал себя виноватым: не пришел ни к обеду, ни на ужин, как условились, и не предупредил. Надо было оправдываться, извиняться.

— Совсем закрутился, — примиряюще улыбнулся Максим Андреевич. Прости, пожалуйста. Последний раз.

Анна глубоко вздохнула. А что делать? Укорять супруга? Устраивать семейные сцены? Это было не в ее характере, к тому же она знала, за кого выходила замуж.

— Как обстановка в городе, что нового? — спросил комиссар у козырнувшего ему высокого красивого парня с повязкой на рукаве "дежурный по милиции".

— С минуты на минуту доставят двух грабителей — они напали на рабочую кассу хлебопекарни. На происшествие выехал Валерий Ивлевич Петухов. По телефону уже сообщили: преступников везут на подводе. Ранен наш милиционер Караваев, он направлен в госпиталь.

— Пусть Петухов позвонит мне домой, когда вернется, и доложит подробнее.

Белоусов вошел в свой кабинет, за ним последовала Аня. Она все-таки не сдержалась, чтобы не сказать мужу:

— Каждый день убитые, раненые. Разве мне легко так долго не иметь о тебе вестей?

— Больше не повторится. Клятвенно заверяю, — притворно-серьезным тоном сказал Максим Андреевич.

— Смотри, а то рядом с тобой весь день буду ходить, — строго заметила Аня.

— На все согласен. — Белоусов вытащил из ящика стола пакет и передал жене. — Возьми, фунт сахара и полкило баранок. Теперь работникам милиции каждую неделю будут давать паек. Распоряжение Бугрова. Так что с голоду не умрем. Помнишь Савелия?

— Ильича?

— Его.

— Как же, у нас на свадьбе поднимал тост за скорую революцию.

— Теперь председатель ревкома. Достается ему куда больше, чем мне. Не позавидуешь. У меня-то работенка тихая… А сейчас без задержки идем домой. Двенадцатый час ночи.

— Конечно, домой. Хотя по тебе вижу — готов остаться здесь хоть до утра. Тихая у него работа, видите ли, — не унималась Анна.

— Ну почти тихая, — постарался успокоить жену Максим Андреевич. — А сейчас мы уходим, и немедленно. Наряд хороший, дежурный надежный, нечего мне всех подстраховывать.

И действительно, это было так. Костяк управления губмилиции составил отряд красногвардейцев, выделенный Военно-революционным комитетом. Это были проверенные, закаленные, бесстрашные сотрудники. Они подавали хороший пример мужества, выносливости, самоотверженности в отношении к своему служебному долгу.

Белоусов вышел не через приемную, а через дежурную часть, где на стене висел боевой лозунг: "Наша миссия почетна и ответственна — вести решительную борьбу с врагами социализма". На улице Аня взяла мужа под руку и прижалась к его плечу. Одеты они были легко для такого пронзительного ветра: Аннушка в старенькой цигейковой шубке и барашковой шапочке, Белоусов — в жиденькой шинели, фуражке, сапогах. Он шел, припадая на больную ногу.

— Бедный ты мой комиссар. Я так волнуюсь, так переживаю за тебя! Все время удивляюсь, откуда у тебя столько сил. Прошлую ночь спал два с половиной часа, позапрошлую и того меньше. Я не помню, чтобы ты вечером лег, а утром встал. Завтра когда будить? А вернее, сегодня уже.

— В пять, Аннушка, в пять, а то опоздаю на важную встречу.

Он взглянул на циферблат своих карманных часов. Стрелка уже перевалила за полночь. А сам подумал: "Надо успеть раненько, чуть свет побывать у Прасковьи Кузьминичны. Самому убедиться в готовности Тихона. Малейшая оплошность может загубить дело".

В это время к управлению подъехала подвода. Двое милиционеров начали стаскивать с нее связанного грабителя. Взмыленный конь храпел, над ним клубился пар.

— Стой, погоди! — всполошился Белоусов и, повернувшись к жене, просяще добавил: — Надо сходить, разобраться.

Но Аня крепко сжала его руку, привстала на цыпочки и приблизила свое лицо к лицу мужа.

— Ну что ты маешься? Без тебя Петухов и Дьяконов разберутся. На каждого бандита разве тебя хватит? Больше доверяй своим помощникам.

— И то правда. Ты у меня молодец. Все, пошли спать.

Сердце Максима Андреевича переполнилось нежностью к жене. "Измучил ее. Все мои милицейские тревоги она делит вместе со мной. Что бы ей сделать приятное? Вот сейчас, именно сейчас, когда есть на это время? Сказать что-нибудь хорошее, что ли?"

И он ласково произнес:

— Какая же ты у меня замечательная! Мне так легко, хорошо с тобой! Жаль, что так мало времени нам удается побыть вместе.

Аннушка опять сильно прижалась к локтю мужа, приноравливаясь к его ковыляющему шагу. А Белоусов с чувством продолжал:

— Повезло мне с женой. Долго выбирал и не ошибся. Умная, заботливая, красивая…

— Ну-ну, совсем захвалил. Смотри — зазнаюсь.

— Нет, правда. Часто сравниваю тебя с самыми известными красавицами, даже с Верой Холодной. И никто ни в какое сравнение не идет. — Он весело улыбнулся жене.

— Ну довольно, довольно, а то растаю…

— Говорю точно. А фигура!.. — продолжал Белоусов.

— Ты у меня неслыханный врун! Ну какая там фигура, — Аннушка доверительно и многозначительно хохотнула, — особенно сейчас. Хоть бы скорей…

— Да-да, хоть бы скорей, — согласился Максим Андреевич. — Подожди еще чуть-чуть, добьем банду и легко вздохнем.

— Вот-вот, ты все о своем…

— Нет, о нашем. Тогда я по ночам реже стану работать. Много времени буду рядом с тобой. И все пойдет своим чередом.

Дела семейные

Едва они оказались дома, Максим Андреевич прямо в прихожей приблизился к жене, поцеловал в шею, в голову, потрепал ее темно-русые волосы, обнял. Бесконечно дорога была она для него.

…Пять лет назад Ане, двадцатилетней красивой девушке из бедной семьи, сделал предложение сын известного в городе купца Слезкина. Штабс-капитан приехал тогда к родителям на побывку. Он ходил в зеркально-блестящих офицерских хромовых сапогах, в шинели из отличного английского сукна, на погонах выделялась красная полоска по зеленому полю.

Мать уговаривала Анну принять предложение богатого жениха. Захотелось старушке безмятежного счастья для дочери, ибо знала, как трудна жизнь жены рабочего человека, на себе испытала. Аня поддалась уговорам и стала женой заносчивого гуляки Ильи Слезкина. Она никак не ожидала, что при первом же упреке мужу на нее обрушится свекровь.

— Как ты смеешь, голь перекатная, укорять моего сына! Ты должна ему ноги целовать. Кто вытащил тебя из собачьей конуры? Живешь в хоромах, ходишь в шелках. Еще раз голос подашь — сама поколочу! — грозила свекровь.

А пьяный Илья, ухмыляясь, кивал:

— Точно-с, так и будет-с. Я маманю знаю…

Улучив минутку, Аня собрала в узелок все свое приданое и сбежала из особняка к родителям, в хатку с двумя подслеповатыми окошечками и сарайчиком, где визжал поросенок и кудахтали три курицы.

Уязвленная свекровь тут же заставила сына развестись с Анной. Чуть больше года она была купеческой женой. После развода пошла работать в военный госпиталь сиделкой, затем, окончив курсы, стала сестрой милосердия…

Эту историю Белоусов хорошо знал.

Сейчас Аня высвободилась из объятий мужа и шутя заметила:

— Поцелуями сыт не будешь. Пойду разогрею картошку и чай. Иди мой руки.

Белоусов открыл кран, склонился над раковиной, поймал ртом струю и быстро, чтобы не заметила Аня, напился сырой воды. Никак не мог он привыкнуть к внушаемой ему Анютой ("без пяти минут доктором", как любил он ее называть) мысли: "сырая вода вредна, так как она подается из загрязненных источников".

Аня уже зажгла керосинку и в халате, тапочках легко, бесшумно двигалась по кухне.

Максим откровенно залюбовался ею. И хотя у жены уже начал обрисовываться под халатом живот, она по-прежнему была стройна и, как многие беременные женщины, еще более мила, обаятельна и даже величественна. Ее карие глаза, обрамленные сверху широкими дугами черных бровей, а снизу — синевой от усталости и недосыпания, смотрели спокойно и нежно. Белоусов невольно вспомнил первое знакомство с Аней в военном госпитале.

Временное правительство, образованное в результате Февральской революции, первые месяцы особо не притесняло ни организаций, ни собраний большевиков. В Окске в открытую формировались и обучались отряды красногвардейцев. Однако с середины лета семнадцатого года положение резко изменилось. Начались стычки красногвардейцев с юнкерами, те вскоре перешли в открытое наступление, взялись за ликвидацию большевистских комитетов. Однако раненых красногвардейцев пока беспрепятственно продолжали лечить в военном госпитале. А с 28 июля в госпиталь перестали принимать раненых большевиков и начали досрочно выписывать недолечившихся красногвардейцев.

Савелий Бугров направил свой отряд во главе с Белоусовым в госпиталь.

— Где кабинет главного врача? — спросил Максим у хорошенькой кареглазой девушки в чистом, до блеска накрахмаленном халате, которая встретилась ему в узком коридоре, заставленном койками с больными.

— А зачем он вам? — спросила девушка. — Я дежурю по этому этажу и должна доложить врачу, кто его хочет видеть.

— Мандаты при нас. Ведите прямо к нему. Мы из комитета большевиков.

— Ах, вот оно что! — неожиданно для Белоусова обрадовалась девушка. А я-то думала — от эсеров. Вы насчет своих раненых? Поговорите с ним. Мы, медсестры и нянечки, хотим объявить забастовку, если так будет продолжаться. Больные все одинаковые. Никаких различий между ранеными не должно быть, — торопливо говорила она.

— Как вас зовут? — с интересом спросил Максим, которому понравились такие рассуждения. — И кем здесь работаете?

— Зовут меня Анной, работаю сестрой милосердия. Сочувствую большевикам. — И, словно отвечая на вопросительный взгляд Белоусова, тихо добавила:

— Отца на днях избили нагайками полицейские. Так кого же мне любить и уважать?

— За что его так?

— Выступил с воззванием к рабочим вагонного цеха железнодорожных мастерских. Там он работает слесарем.

— В митинге участвовал, и только?

— Именно. Вы понимаете, они получают в два раза меньше, чем рабочие в других цехах. Их замучили штрафами. Отец от имени уполномоченных цеха призвал рабочих к стачке, пока администрация не удовлетворит их требований.

— Что за требования?

— Повысить расценки вдвое. Отменить сверхурочные и работу в праздники. Удалить мастера Филимонова за дикие издевательства над рабочими и шпионские доносы в полицию. Но Филимонов вовремя позвонил куда следует. Налетели полицейские, высекли отца и еще троих уполномоченных нагайками. Пригрозили арестом. Отец третьи сутки пластом лежит.

— Сейчас они все могут, — возмутился Белоусов. — Отцу нужно пойти к врачу и засвидетельствовать побои. Справка пригодится. Не все их верх будет.

— Да кто ему даст нынче такую справку?

— Пусть не говорит, что от полиции пострадал, а скажет — хулиганы избили.

В госпитале Максим Белоусов быстро и точно справился с заданием. Сочувствие персонала к его словам было полное: раненые красногвардейцы так же нуждаются в помощи медиков, как и все остальные. Маленький лысый главврач в очках с золотой оправой враждебно молчал, но, видимо, покорился воле большинства.

Когда Максим вышел из госпиталя, перед ним словно из-под земли выросла сестра милосердия Аня. Она была в кофточке поверх платья, косыночке. Без халата. "Значит, сдала дежурство и уходит домой", — подумал Белоусов.

— Спасибо вам… Теперь все должно быть по-другому. Вы так страстно, убедительно говорили. И мою историю привели в пример, с отцом. Я сначала испугалась, а потом подумала: пусть…

— Да как же было ваш пример не привести?.. — Белоусов вдруг осекся и неожиданно спросил: — Вам куда?

— На улицу Пушкина. Это далековато. Окраина.

— А что если я вас провожу?

— Спасибо. Буду рада. Тем более, я боюсь ходить по улицам, когда стемнеет. С сумерек до утра в городе хозяйничают бандиты. Вы же знаете.

— Идемте.

Дорогой оба молчали, им совсем не хотелось говорить, им и так было хорошо друг с другом.

Наконец Аня сказала:

— Пришли. Здесь я и живу с сестрой, мамой и отцом. Если бы не так поздно, зашли бы в палисадник посидеть на скамейке.

— В другой раз. Я к вам обязательно сам зайду на днях в госпиталь. Позвоню, узнаю, когда вы дежурите, и приду.

— Можете даже завтра, я работаю днем.

Она неловко, "лодочкой" протянула на прощанье руку:

— До скорой встречи, Максим Андреевич. Так вас назвал главный врач?

— Да, именно так.

Белоусов, попрощавшись, почувствовал волнение, какого он давно уже не испытывал.

Прошла суматошная неделя. Как-то под вечер Белоусов оказался на городском митинге в парке. И вдруг у самого его уха раздался знакомый голос:

— Вот где я вас встретила!

Это была Аня.

— Здравствуйте. — Максим нежно сжал руку девушки. — Какими судьбами вы здесь?

— Честно?

— Конечно. Мы же друзья.

— Предчувствовала, что вы будете на митинге. Искала встречи. Может быть, не стоило? — Она словно с вызовом бросила на него лукавый взгляд.

И снова была прогулка в сумерках. Теперь Максима пригласили в дом.

Там он познакомился с отцом Ани, который уже ходил, все еще охая от боли, в боках, и с матерью — чудесной простой женщиной. Максим быстро нашел с ними общий язык и понравился им.

Когда в конце сентября Белоусов собрался в Москву на встречу с Ногиным, он отдал ключи, от своей квартиры Ане:

— Присмотрите за ней.

— С удовольствием. Я приду на вокзал вас провожать.

Здесь у подножки вагона они впервые поцеловались.

— Но ведь я намного старше вас, — сказал он.

— Тебя, а не вас. Это во-первых. А во-вторых, это не имеет значения. Хочу всегда быть рядом с тобой. Если ты согласен… Возвращайся скорей и береги себя.

Потом была скромная, но счастливая для Ани и Максима свадьба.

"Такая у них служба"

После ужина Белоусов вспомнил о ненаписанной докладной записке в губком партии и, хотя сон валил его с ног, все-таки превозмог себя и сел за стол. Пока жена мыла в кухне посуду, настрочил две страницы.

Аня вошла в комнату, вытирая руки о подол фартука.

— Хватит писать. Давай хоть пять минут поговорим о семейных делах.

Белоусов поднял глаза на жену и сказал невпопад:

— Обязательно поговорим…

— Да отвлекись ты, Максим! — Она подошла к мужу и взъерошила ему волосы. В эту минуту лицо Белоусова было совсем юным, как у мальчишки.

За недолгие месяцы супружеской жизни Аня поняла, что одно ее присутствие развеивает у Максима тяжелые думы. Но сейчас она собиралась рассказать о своих тревогах. Однако, не решаясь, начала разговор не с того, с чего хотела.

— Стены в нашей комнате хорошо бы побелить. Надо к Новому году пол и кухню привести в порядок.

— Сделаем ремонт летом. Но ты чем-то обеспокоена? Похоже, не ремонтом. По глазам вижу. Выкладывай, что стряслось.

— Спрашиваешь, что? Слушай. Встретила я Сергея Слезкина, брата бывшего мужа. Он сказал, что Илья в городе. Оставил полк. То ли по ранению, то ли дезертировал.

— Его роту разбили под Орлом. Я это знаю. Илья в списке тех, кого мы ищем… Аннушка, я бы с удовольствием купил тебе билет и отправил к моей матушке в Подольск. Мне спокойнее будет. Говорил с твоими родителями — они тоже "за".

— Нет, Максим, и не думай. От тебя я никуда не уеду. С тоски там умру. Изведусь от неизвестности: что тут с тобой.

Зазвонил телефон.

— Слушаю. Ну-ну. Так. — Белоусов хлопнул себя по лбу. — Этой ночью? Донесение от Кривоносова? Иду. Сколько человек с Дьяконовым? Двенадцать? Начальник милиции положил трубку и стал быстро собираться.

— И ты пойдешь? — расстроилась Аня.

— Это на полчаса. Засекай время. А лучше ложись спать. Приду, нырну в теплую постель. Очень срочное дело.

Белоусов покрутил барабан нагана. Вложил оружие в боковой карман демисезонного пальто.

— Ты не в шинели?

— Надоела за день, намокла, тяжелая, плечи оттянула.

Он поцеловал расстроенную жену и вышел из квартиры. На улицах тускло горели фонари. Из головы не шел разговор об Илье Слезкине. Если он здесь, значит, будет всячески вредить. Любому большевику при случае перегрызет горло, как бешеная собака.

Нестерпимо заныла нога. Белоусов едва доковылял до церкви, которую, по чрезвычайному сообщению разведчика Кривоносова, этой ночью должны были грабить бандиты. Максим Андреевич хотел лично убедиться в надежности засады, в готовности опергруппы во всеоружии встретить шайку атамана Бьяковского.

Анна не ложилась спать без мужа. Укутавшись шерстяным платком, накинув на плечи пальто, она начала гладить свежее вымерзшее на балконе белье. Мысли сначала крутились вокруг Ильи Слезкина: он в городе, как бы из этого не вышло чего-нибудь худого для нее и Максима. "Может быть, действительно, — думала Аня, — зиму провести у Максимовой родни?.."

Часы пробили два раза. Анна вышла из квартиры и поднялась со своего второго этажа на третий. Легонько постучала в дверь. Через минуту она стояла в прихожей Рябова. Его супруга, Настасья Кирилловна, флегматичная, полная, розовощекая женщина, успокоила Анну.

— Не томитесь зря. Идите отдыхайте. Чай, ребенка ждете, вам покой нужен. Послушайте меня, старую, троих родившую: не волнуйтесь. И моего нет. Значит, оба на службе.

— Обещал прийти через полчаса — и нет. А вдруг что случилось?

— И мой все время под утро заявляется. Такая у них служба. Одно слово — рабоче-крестьянская милиция. Придут невредимые.

Анна немного успокоилась, попрощалась с Рябовой и вернулась к себе. Но спать так и не легла. Ей мерещилось, что Илья вдруг внезапно напал на Максима, ранил или, того хуже, убил… Наконец-то щелкнул ключ, хлопнула дверь. Максим! На глазах у Анны заблестели слезы радости. Она выбежала в прихожую.

— Все глаза проглядела, ждать устала. Порохом от тебя пахнет. Стрелял, что ли? Рассказывай.

Анна сняла с мужа пальто, фуражку, потерла ему уши, щеки.

— Шапку носи. Уже мороз на дворе, зима наступает, а он в кепочке прогуливается.

— Обязательно выполню все твои указания. А теперь давай спать. Ты хочешь бай-бай? — скрывая озабоченность, шутливо проговорил Белоусов.

— Очень.

— Я тоже. К тому же рано вставать. Пора, так сказать, отдаться Морфею.

В постели Максим сделал вид, что сразу заснул. На самом деле его не покидали беспокойные мысли о только что проведенной операции. На первый взгляд, все оказалось так, как сообщил Кривоносов. Выходит, разведчик все-таки вошел в доверие? Возле церкви Дьяконов подполз к Белоусову и, задыхаясь от волнения, прошептал:

— В цвет попали. Засада удачная. Кривоносова стоит там держать. Через него головорезов выловим, молодец парень.

"Однако бандиты не полезли в церковь, а всего лишь обстреляли ее. Стало быть, — думал Белоусов, — они знали о засаде. Нет ли в этой ситуации разгадки всех наших провалов? Грабители подошли к церкви, пошумели и удалились. Маскарад! Значит, Кривоносова бандиты продолжают водить за нос. Он расшифрован! Я это понял. Но почему Дьяконов не догадался? Почему настаивал на том, чтобы оставить разведчика в логове банды?"

Белоусову нравился начальник оперативной части — энергичный, расторопный, грамотный. Одним словом, бывший фронтовой офицер. По деловым качествам он — находка для управления губмилиции. "Надо к Дьяконову попристальнее приглядеться, больше ему доверять, — думал Максим Андреевич. — Мало ли бывших офицеров стало в дни революции истинными защитниками простого народа?" Но мысли начали путаться. Белоусов осторожно, чтобы не потревожить сладко спящую жену, повернулся на бок, вытянул поудобнее ноги и сразу расслабился. Голова утонула в мягкой пуховой подушке. Долгожданный сон сковал его.

Агент номер два

В эту ночь Столицыну не хотелось спать. Он снова и снова, в который раз подходил к отобранной для него одежде, примерял один, второй костюм, набрасывал на шею гластуки. "Эх, — с улыбкой думал Тихон, — хорошо бы в сюртуке и лакированных туфлях появиться в родном городке. Хотя, наверное, все знакомые и родные здорово перепугались бы…"

Тихону едва минуло семнадцать, когда в его подмосковный городок пришло извещение о гибели отца на германском фронте. Семья осталась без кормильца. И теперь мать все надежды возлагала на старшего сына — Тихона. Какой ни есть молодой, а мужчина.

Но судьба Тихона уже была решена. Вскоре к ним зашел исправник, низкорослый, кривоногий, со своей неизменной суковатой палкой. У хозяйки, Анастасии Савельевны, екнуло сердце: почувствовала женщина неладное.

Исправник снял широкий синий картуз, пригладил пальцами волосы. Про себя удивился: "Беднота мещанская, а поди ты, Тихона сколько годков учили на разных языках калякать, на роялях Шопенов выводить. А вот я их сейчас и разочарую…"

— Минутное к тебе дело, да важное, — очень серьезно начал гость, вытирая ноги у порога о подстилку. — Должен я вот что сказать.

У Анастасии Савельевны невольно появились слезы на глазах.

Исправник шумно вздохнул, отпихнул от себя пододвинутый хозяйкой стул. Послюнявил ладонь, снова сосредоточенно прилизал волосы.

— Лютует германец. Не удержим его — всех задушит, сюда ворвется. Депеша пришла. Из городка нашего пятерых солдат надо. Перешерстил все хаты. Один из пятерых — твой. За Тихона не бойся. Образованный, в университетах обучался, писарем будет, знамо дело, не пропадет.

Оборвалось сердце у Анастасии Савельевны от страшного известия, она рухнула на скамью и запричитала:

— Какой из Тихона вояка? Побойся Бога! Ведь отец наш положил голову за царя и отечество. Господи! Где милосердие?

Исправник осерчал.

— Бога не чипляй. Может, Тихон и до окопов не дойдет. Смотришь, к начальству переводчиком возьмут, германскую речь знает. А там перемирие, толкуют, на носу. Три девки у тебя — аль не подмога? Чего ревешь? У других и того хуже. Ну рассуди, кому еще иттить в окопы? Мало ли что нам хочется, да не всегда можется.

Через месяц Тихон, в шинели и яловых военных сапогах, уже был под Брестом. Осмотревшись вокруг, он стал набираться ума. Читал солдатам листовки, озаглавленные "долой самодержавие!", и был готов идти за членами полкового комитета хоть на русского царя, хоть на германского Вильгельма. В окопах приняли его в партию большевиков, избрали членом полкового комитета. Он считался грамотеем. Писал письма по просьбе солдат, составил на митинге фронтовиков документ о полномочиях полкового солдатского комитета. Сочинил на немецком языке два воззвания к солдатам противника: призывал сложить оружие и возвращаться по домам.

Осенью семнадцатого года в окопы прилетела весть: в Питере свергнуто Временное правительство. Да здравствует революция! Солдаты стали покидать окопы. Фронтовики отправились громить помещиков и капиталистов. В полку проводились митинги и собрания. Ораторы показывали мандаты и оглашали свои полномочия на формирование красногвардейских отрядов. Не прекращались бесконечные горячие споры.

— Помогнем Питеру и Москве! — страстно призывали ораторы. — Вперед, до полной победы!

На одном из митингов в казарме Тихон по узкому проходу между двухъярусными койками пробрался к столу. Там стоял здоровенный балтиец, увешанный гранатами, лентами с патронами и маузером. Сверкая воспаленными от бессоницы глазами, он растолковывал солдатам, почему надо бороться за рабочее и крестьянское дело.

— Вертаетесь в деревню? Там встретите кулаков и помещиков. Они вам землю не отдадут. Путь к хлебу лежит через победу рабочих в столицах. Записывайтесь в отряд! Докажите пролетарскую солидарность. Подходи! Называйся.

Солдаты оцепенело молчали.

— Что притихли, вояки? — взволнованно обратился к солдатам Тихон. Уполномоченный большевиков верно толкует. Другого пути нет. Воткнешь штык в землю, вернешься домой, а там что ждет? Опять кабала?

Кто-то зло возразил:

— Пятый год вшей кормлю. Леший с ней, с революцией, мне позарез жену увидать желательно. А кто баламутит народ, те антихристы и христопродавцы.

Другой солдат тут же возмутился:

— Чего ж ты врешь? "Пятый год на фронте!" Ты же со мной призывался в прошлую зиму. В теплушке вместе бока мяли.

— Пущай не пятый, да все равно умаялся. А дом есть дом. Он манит. Силенка в наличии имеется. Осьмушку хлеба всегда заработаю, хоть у того же помещика. Все не в дерьме, не в окопах.

Задвигались, зашумели все разом.

— Записывай, морячок, меня! С поклоном к помещику не пойду! возвысился над толпой голос Тихона.

И еще несколько человек протиснулись к матросу, называя свои имена.

Ранним ноябрьским утром балтиец, по фамилии Валуев, ставший командиром красногвардейцев, привез отряд в революционную Москву. Большевики уже взяли власть, но город напоминал военный лагерь. Отряд бросили в самое пекло. Дрались за каждый переулок. Тихона выбрали комиссаром отряда. Он метался под пулями, подбадривал солдат и сам стрелял по врагам революции.

На шестой день Тихон получил тяжелое ранение и попал в госпиталь. Врачи готовились вчистую списать молодого красногвардейца с военной службы, но Столицын категорически возражал.

— Вы же меня заживо хороните, — возмущался он.

— Ты, парень, — говорил доктор, — нас не обвиняй. Когда тебя в палату внесли, смерть твоя рядом шла. Пуля пробила грудь в сантиметре от сердца.

На соседней койке лежал жизнерадостный парень, года на два постарше Тихона. Своей общительностью он многим надоел. А Тихон слушал его часами, иногда сам задавал вопросы. Парень рассказывал о своих товарищах по службе в милиции, о том, как неделю стоял на посту недалеко от кабинета Ленина в Смольном и каждый день видел Ильича.

— Нашу роту, — говорил Николай, — сменили латышские стрелки, а я вернулся в Москву, в отряд по борьбе с бандитизмом. Выздоравливай, твердил он Тихону, — и приходи в Знаменский переулок, в МУР, там Николая Кривоносова спросишь. Вместе зададим бандитам перцу!

— Со шпаной возиться или революцию делать, тоже сравнил, — возражал Тихон.

— Чудак, — кипятился Кривоносов, — они ведь тоже враги. Представь себе, едет обоз с продуктами, доставляют питание красным. А банда подстерегла и оставила пустые подводы. Люди ждут хлеб, а им кукиш. Много навоюешь без продуктов? Воры — та же контра. Уясни себе. Побудь на Сухаревке, Хитровом рынке — увидишь, как эта сволочь губит революцию.

Перед самой выпиской из госпиталя проведать Столицына пришел балтиец, командир отряда Валуев. Он одобрил решение Тихона пойти вместе с Николаем Кривоносовым в уголовный розыск.

Сразу после выписки Николай привел Тихона в свою маленькую комнату, предложил кровать, себе постелил на полу. А утром пошел с ним в Знаменский переулок и весело подтолкнул к двери с табличкой "Отдел личного сыска".

В кабинете за широким письменным столом восседал здоровенный матрос, очень напоминавший балтийца — командира красногвардейского отряда Валуева.

— В чем дело? — Матрос поднял на Тихона усталые глаза.

Тут из-за спины друга показался Кривоносов. Матрос даже подскочил на стуле:

— Мать честная! Николай на ногах, жив! — И крепко стиснул его в объятиях.

Всласть налюбовавшись выздоровевшим товарищем, узнав все, что нужно, матрос остановился перед Тихоном:

— К нам захотел? Но здесь не сладко. Как в окопах.

— С фронта он, Иваныч, два ранения имеет, — ответил за товарища Николай. — Как за себя ручаюсь.

Матрос весело подмигнул:

— Что ж, рекомендация подходящая.

— Могу и я доложить, — продолжил Тихон. — Комиссован, хотел вернуться домой к матери. Да вот, — он кивнул на Николая, — товарищ Кривоносов сосватал к вам…

Матрос посерьезнел:

— Верно сделал, товарищ Кривоносов. Сам Ленин сказал: вести беспощадную борьбу с бандитами, хулиганами, расправляться с ними как с контрой! — Матрос достал чистый лист бумаги. — Пиши заявление.

Задав еще несколько вопросов, начальник сыскного отдела вывел на заявлении: "Зачислить младшим агентом уголовного розыска".

— Возьмешь в подшефные, — сказал он Николаю. — Из твоего друга может получиться толковый сыщик. Молодой, но повидал жизнь. Большевик. А пока отвечаешь за него головой.

Вскоре Тихон в числе других сотрудников ехал в грузовике гонять спекулянтов и ловить грабителей на Хитровом рынке. Оттуда, попугав контру, разных воришек, мелких и крупных, они с Николаем пешком возвращались домой. Вечерняя Москва жила тревожно. Вдоль Кремлевской стены фонарщики в фуфайках, в шапках с опущенными ушами зажигали газовые фонари.

— Рабоче-крестьянская милиция, — горячо говорил Николай, — это тебе не буржуазная полиция. Не очень-то легко попасть к нам на службу. Берем в основном большевиков, проверенных в борьбе с контрой, рабочих и крестьян.

— Не агитируй, — отмахнулся Тихон. — Не новичок. Целый день прослужил в сыскном отделе.

— Хорошо! Значит, вошел в коллектив. Так вот, завтра утром на разводе расскажешь милиционерам о Программе партии. Первое тебе партийное поручение. Я член комитета нашей партийной ячейки.

— Если ночью на задание не поднимут.

Кривоносов хлопнул себя по лбу:

— Мать честная, паек хлеба в отделе оставил! Ладно, кипятку напьемся. Промоем кишки.

Из-за угла вышли трое рослых мужчин. Один в солдатской шинели, двое в пальто.

— Закурим? — подошел тот, что в шинели, белолицый, с усами.

Тихон и Николай сжали в карманах рукоятки револьверов. Двое в пальто подняли воротники.

— Не курим, — спокойно ответил Тихон. — А такими, как вы, поинтересуемся.

— Ого! Любопытство, как говорят, не порок… — усмехнулся усатый.

— Предъявите документы. Мы из уголовного розыска, — прервал его Николай.

Усатый выхватил пистолет. Тихон успел ударить налетчика по руке. Оружие полетело на мостовую. Незнакомцы бросились наутек. Николай все-таки успел сделать усатому подножку, а Тихон тотчас же навалился на упавшего бандита. Откуда-то вынырнул патруль, которому милиционеры сдали задержанного.

До самого дома друзья шли молча.

Расшифрован?!

Утром в дом Прасковьи Кузьминичны приковылял Белоусов. Рассказал Тихону про ночную схватку у церкви. Добавил:

— Выходит, донесения Кривоносова — липа. Дурачат Николая бандиты. Значит, не пользуйся его связями, ищи новые. Присмотрись повнимательней к тем, кому доверяет Кривоносов.

Белоусов сидел на стуле, вытянув поудобнее раненую ногу. Соединив кончики пальцев рук, придирчиво рассматривал одевающегося Тихона.

— Чувствуется, пригляделся к аристократам, повидал барчуков.

— Всю ночь внушал себе, что я чистокровный буржуй, — усмехнулся Тихон.

— Не зарапортуйся, — вдруг сменил тон Максим Андреевич. — Люди Бьяковского убьют любого так же просто, как выпьют кружку самогона. Будь там внимателен. Следи за каждым своим словом, движением. Говорил, что умеешь на рояле музицировать? И этим пытайся взять.

Тихон укладывал в чемодан вещи. Белоусов продолжал:

— И еще, не забывай малейшие тонкости этикета. Особенно важно привлечь внимание певицы Зоси. Культурная, образованная, воспитанная девушка, к тому же артистка. Она тонкая натура и любую погрешность заметит. И еще немаловажное дело — языки. Где следует, вверни французское или немецкое словечко. Надеюсь, сможешь.

— В полку был нештатным переводчиком. Немчуру — пленных — ко мне доставляли. Штабс-капитану — а уж он-то из дворян — переводил.

— Носовые платки, носки не забыл?

— Положил. Прасковья Кузьминична помогала собираться.

— Добро. Ну что тебе еще сказать на прощанье? Впрочем, довольно инструкций. Ты в университете повращался среди богачей, так что не оступишься.

Тихон вышел из квартиры и бодро зашагал с чемоданом в руке.

На Обозном, Никитской, Гостинорядской улицах с тротуаров убирали гильзы и груды кирпича. Заступала в караул первая смена постовых. Милиционеров разводил Петухов — Тихон узнал его издалека.

Рассветало, и Столицын смог прочитать вывешенные на зданиях плакаты: "Все на фронт", "Рабочий и бедняк-крестьянин, защити Советскую власть". Чувствовалось: хотя в городе победила Советская власть, удара в спину можно было ожидать в любую минуту.

Тихон прошел мимо Гостиных рядов, свернул в узкую улочку, оттуда вышел на широкую площадь. На ней располагались гостиница и ресторан Слезкина — два двухэтажных здания с массивными парадными дверями.

Перед вывеской гостиницы Тихон остановился. Что его ожидает?

Уже совсем рассвело. Через неплотно задернутую штору в крайнем слева окне второго этажа пробивалась полоска света. "Может быть, в этом номере живет Николай", — с приятным волнением подумал Столицын…

За спиной Тихона раздался громкий веселый разговор.

Громче всех надрывался мужской тенор:

— Зося, не забудьте мою просьбу, душечка. Умоляю. Доставьте удовольствие! Исполните мой любимый романс.

— И я заказывала. Уж подруге не откажешь, — нараспев просила женщина.

— Не знаю, не знаю. Я простудилась, — кокетливо ответил мелодичный голос. — И так очень много пою. Вам ли на меня обижаться?

Тихон обернулся. Шумная компания находилась от него в трех шагах. Он встретился глазами с девушкой в серой меховой шубке. Пышные волосы выбивались из-под пухового платка, щеки на морозе зарумянились. Под руку ее вела девушка пониже ростом, в шляпе. Позади них Тихон увидел двух молодых людей. Компания, потоптавшись у подъезда, скрылась за дверью ресторана.

Тихон вошел в вестибюль гостиницы. В кресле сладко храпел бородатый детина. На столике стояла недопитая кружка пива.

— Милейший, довольно спать. Нужен отдельный номер, — громко сказал Тихон.

— Что? А? В милиции были? — осведомился швейцар неопределенного возраста, стараясь спросонья сообразить, кого бог послал в такую рань и как с этим посетителем надо разговаривать.

— Что я там забыл? — высокомерно и недовольно произнес Тихон.

— Через комиссариат нынче велено. — Швейцар покрутил седой головой. Говорок на "о" выдавал в нем нижегородского мужика.

Где-то хлопнула дверь. В вестибюль вошла полная женщина лет сорока в красном сарафане и белой кофте. Она многозначительно подмигнула швейцару.

— Можно и без милиции. Ваши документики? — обратилась она к Тихону, осматривая его с ног до головы. — Надолго к нам? Дорогой вам номер или подешевле?

Выяснив все подробности, женщина позвала совсем юную горничную:

— Лизавета, проводи молодого человека в пятый люкс. Клиенту там понравится. Уборочку в нумере потщательнее делай.

Приезжий поблагодарил по-французски.

По мраморным очень чистым ступенькам Тихон поднялся вслед за девушкой на второй этаж, по узкому длинному коридору прошел в самый дальний его конец.

Откровенный разговор

В дежурной части управления Белоусова ждала длинная сводка преступлений, совершенных за ночь: бандиты грабили, убивали, словно милиции не существовало.

Позвонил по телефону Бугров. Он просил Белоусова прибыть на заседание бюро и доложить о проделанной работе.

— Медленно, очень медленно, Максим Андреевич, наводите в городе порядок, — посетовал секретарь губкома партии.

— Мы все делаем, Савелий Ильич. Сотрудники переведены на казарменное положение. Во всех глухих местах выставлены посты. Вчера при налете на лавку Фидмана задержали троих; одного, оказавшего вооруженное сопротивление, расстреляли на месте.

— И все же налетчики чувствуют себя вольготно, уже лезут за произведениями искусства, обнаглели до предела. Принимаем меры по мобилизации коммунистов вам на помощь. Контра распространяет клевету о том, что Советская власть не признает неприкосновенности личности и имущества граждан. Необходимо выступить в ближайшем номере газеты с разоблачением.

— У населения еще много оружия, холодного и огнестрельного, это осложняет работу. Нужно издать распоряжение о его немедленной и обязательной регистрации.

— Распоряжение такое подготовим. Теперь особо скажу о церквях. Религия, конечно, дурман для народа, однако церкви — это не только религия. В них — творения золотых рук наших предков. Бесценные сокровища! И эту красоту разоряют. Почти все тридцать церквей опустошены, — с горечью говорил Бугров.

— Товарищ секретарь, полагаем единственно правильным решением войти в логово "Серого волка". Также необходимо срочно создать специальные отряды красногвардейцев для охраны собора, музеев, церквей. Там должны быть установлены круглосуточные посты. Милиция пока не располагает нужными силами.

— Да, посты необходимы. Согласен. Во что бы то ни стало найдите гнездо бандитов с награбленной церковной утварью, верните ее по принадлежности. — Бугров сделал паузу и продолжал: — Товарищ Белоусов, через месяц губернский съезд Советов. До его открытия наведите порядок в городе. В самое ближайшее время жду результатов. Уничтожьте банду Бьяковского. Доберитесь до этого осиного гнезда — там наверняка найдется все церковное золото, картины, оружие из музеев. Как будете действовать решайте сами. Паруса вами подняты, теперь управляйте лодкой. Это я уже как бывший моряк говорю…

В этот вечер на охрану города по решению губкома партии вышли двести пятьдесят бойцов. Среди них было много большевиков. Петухов едва успевал разводить красногвардейцев по постам. Никогда еще не доставлялось в управление губмилиции столько нарушителей порядка, схваченных на месте преступления. В газете появилось объявление: "Всех граждан, пострадавших от нападения бандитов, просим прийти в управление губернской милиции для опознания задержанных грабителей". Люди пришли. С их помощью удалось опознать и арестовать троих опасных преступников из банды Бьяковского.

Но губком не мог ежедневно оказывать такую помощь. Через два дня бандиты совершили вооруженное нападение на три церкви сразу и убили двух сторожей, оказавших сопротивление. Вновь стало нарастать недовольство и волнение граждан.

— Что будем делать? — спросил расстроенный Максим Андреевич своих заместителей. — Сидеть и ждать от сотрудника МУРа донесений? Считаю, надо действовать самим.

Рябов оживился:

— Как секретарь нашей партийной ячейки предлагаю провести завтра же открытое партийное собрание.

— Верно, — одобрил Белоусов. — И пригласим Бугрова. Маловато у нас еще большевиков.

— Каждый третий.

— Лучше бы каждый второй. Да и кроме того… Увлеклись ловлей банды, людей загоняли, отдыха не знают. А что в награду? По фунту баранок? Надо и на доброе слово не скупиться. Встречаться почаще следует, особенно большевикам.

В маленькой дежурной комнате среди разных объявлений появилось еще одно: "Сегодня в 6 часов вечера состоится открытое партийное собрание. Повестка: "Истребим к съезду Советов банду хищников".

В назначенный час в кабинет Белоусова сходились сотрудники большевики и беспартийные. Несли стулья, скамейки. Просторная комната заполнялась людьми в свитерах, военных френчах, пиджаках, гимнастерках, кожаных тужурках.

— Максим Андреевич, погляди на своих орлов, — с удовлетворением заметил Бугров. — Бодры, подтянуты, словно не они неделями сидят в засадах, рискуют жизнью, получают ранения, а то и гибнут. Ребята что надо, прямо-таки морская братва.

— Народ боевой, — подтвердил Рябов и добавил по-деловому:

— Форму бы им одинаковую.

— Верно, — одобрил Бугров. — Блюститель порядка издалека должен быть виден. Подыщите на складах у торгашей сукно. Только, конечно, не цвета старых полицейских мундиров. Пошьем костюмы. Скупиться не станем на стоящее дело…

— Пора начинать. Открывайте партийное собрание, Семен Гаврилович, попросил Белоусов.

Рябов постучал карандашом о графин с водой, и все затихли.

— Товарищи, из сорока большевиков присутствуют двадцать два. Шестнадцать человек на постах, двое в госпитале. Какие предложения?

Первым выступал Белоусов. Он волновался, но говорил четко, энергично, в нескольких словах охарактеризовал оперативную обстановку. Больше напирал на недостатки работы.

— Комиссары трех участков, на которые разделен город, проделали большую работу, но не справляются с учетом поступающих от населения заявлений. Не соблюдается в должной мере инструкция несения службы. Милиционеры то стреляют без надобности, то забывают применять в нужных случаях оружие. Сотрудник милиции Фомкин за самоуправство отдан под суд. По-прежнему продолжаются грабежи, убийства, кражи из продовольственных лавок. Безоружные сторожа ничего не могут поделать с бандитами. Необходим строгий надзор за всеми продовольственными пунктами, лавками и складами. Сторожей следует вооружить…

Молодые милиционеры слушали внимательно и после выступления Белоусова стали вносить предложения. О борьбе со спекуляцией. О пресечении попыток владельцев магазинов взвинтить цены.

Острый, волнующий всех вопрос задал молоденький милиционер Хандорин.

— Меня интересует вот что, — сказал он, по-взрослому сдвинув брови. Мы здесь сидим вместе, а друг друга не знаем. Вчера на банду я с Баранцевым ходил и, пока не узнал его поближе, своего же напарника опасался. Мы друг друга в лицо знаем, а вот подноготная каждого от нас скрыта.

Хандорина поддержали:

— Он дело говорит. Пусть начальник доложит, откуда к нам пришли люди, у кого какое происхождение и все такое. Пусть товарищи не обижаются. Проверить каждого надо серьезно и придирчиво.

Поднялся Белоусов:

— Не зря, считаю, интересуетесь. Людям властью доверено оружие, важные государственные и служебные секреты. Что у нас за кадры? Скажу. Из рабочих сорок семь сотрудников, остальные из крестьян. Фронтовиков пятьдесят шесть человек. Буржуев нет. Каждого вновь принимаемого стараемся тщательно проверять и без соответствующих характеристик и рекомендаций в штат не зачислять.

Комиссар почувствовал, что вопрос задан неспроста: до милиционеров дошли сведения о бывшем царском офицере Дьяконове. Он ждал, что следующий вопрос будет непосредственно о нем. Но все молчали. Слово взял Бугров. Расстегнув видавший виды матросский бушлат, он нетерпеливо взмахнул тяжелой рукой и попросил полной тишины.

— Кратко расскажу о положении в стране. Оно катастрофическое. Одно за другим мы получаем горестные известия. — Секретарь губкома всматривался в исхудалые напряженные лица работников милиции.

Вошел дежурный с запиской для Белоусова.

Бугров повторил:

— Катастрофическое! Создались заторы на железной дороге. Заводы и фабрики замерли без сырья. Здесь говорили о спекуляции. Спекулянт, торгаш, мешочник — враг нового строя. Владимир Ильич Ленин сказал, что с этой сволочью надо расправляться так, чтобы на все годы запомнили. Задачи милиции вместе с только-только созданными органами ВЧК — решительно и беспощадно пресекать антигосударственную деятельность всех врагов Советской власти. Вы, наверное, знаете, как сейчас верующие обижаются на большевиков? То, что они бьют лбы перед иконами, — их беда, а не вина, но сейчас они лишены возможности посещать церкви, и виноватой выходит Советская власть. Потворствуем вроде бы мы бандитам. Чем опровергнуть такое обвинение? Ни один налетчик на месте не задержан. Банда Бьяковского безнаказанно лютует. Камеры тюрьмы заполнены, но там за преступления против церкви никто не сидит. Товарищ Белоусов, я не ошибаюсь?

— Нет, напротив. Вот только что дежурный доложил о новом бесчинстве. Убит священник Троицкой церкви на Семинарской улице. Похищены иконы в серебряных ризах, два золотых ковша, лампады, тарелки, престольный крест. Словом, унесли все подчистую.

— Ну вот! Того гляди бандиты в комиссариат рабоче-крестьянской милиции залезут. Оружие надежно храните?

— Надежно, но уже были случаи нападения и на управления, — ответил Рябов.

— Нет, товарищи, никто не хочет обвинять вас в нерадении или трусости, — сказал Бугров. — Мы верим вам. Но давайте обсудим по-деловому, что нам мешает лучше работать. Чем нужно помочь милиции?

Говорили о многом — о снабжении боеприпасами и о расстановке постов, о связях с ВЧК и о правилах поведения милиционеров на посту. Кто-то сказал: "Нам вот некогда за хлебом в очередях стоять, а есть-то надо".

Бугров поднял ладони, и его могучая обтянутая тельняшкой грудь напряглась:

— Вы думаете, губком партии не заботится о вас, первых защитниках революционного правопорядка? Но сейчас мы слишком бедны. Однако уже принято решение, и вы будете по списку получать продукты на участках. Норма пока не бог весть какая: фунт сахара и килограмм баранок на неделю. К Новому году дадим понемножку пшена…

Герман Карлович Беккер входит в роль

Сдав необходимые документы, Тихон весь день не покидал гостиницу, бродил по коридору, надеясь наткнуться на Кривоносова. Пообедал в буфете на первом этаже, постригся в парикмахерской.

Горничная Лиза заменила в графине воду, отутюжила ему костюм, затопила печь для подогрева воздуха в ванной.

— Я вам и свечки заменю, — нежным голоском ворковала девушка, свежие газеты принесу. А еще чего бы вы желали?

— Ничего, Лиза. Зовите меня Герман Карлович. Давно в горничных?

— Почитай уж год. Если что не так делаю, скажите! — Ясное, милое личико девушки выражало искреннюю заботу.

— Я вами доволен, Лиза.

— Вы чудной, Герман Карлович. У нас заезжие все больше пристают, руками куда не след лезут, непристойное нашептывают да чертыхаются. А вы такой спокойный, добрый. — Она застенчиво улыбнулась.

Тихон улыбнулся в ответ и коснулся губами чистого лба девушки. Лизу растрогала невинная ласка нового постояльца. Она тут же помчалась к своей подруге Шурочке Лаптевой.

— Вот это человек! Одет с иголочки. Бородка — загляденье. Обходительный. Сказывают, сын царского посла. Смотрю — сердце млеет. Господи, бывают же красавцы! Побегу полотенце ему сменю. Еще взгляну, душу отведу. Через каждое наше слово по-иностранному лопочет.

— Никак влюбилась, Лизка? — удивилась опытная в таких делах подруга. — Да он же теперь тебя голыми руками сцапает. Как удав кролика.

— Его самого-то хоть в куклы заставляй играть. Скромный.

— Поглядеть бы. Неужто лучше моего Рудольфа Поруки, что в десятом номере?

— Куда твоему косолапому! Мой высокий, ровненький, как юнкер, даже еще лучше.

— Посмотреть бы, — мечтательно протянула Шурочка.

— Увидишь. Успеешь. Он от нас в Австрию, сказывал, уезжает. Ждет заграничного паспорта. Родители за кордоном, а он в университете доучивался.

— Надо же, все разузнала…

В это же время в канцелярии гостиницы о новом постояльце вели речь управляющая — худосочная пучеглазая старуха Соболева и дородная распорядительница Гоголева. Они ругали швейцара Степана за то, что тот суется к приезжим с разговорами о милиции.

— Может, он этой милиции боится пуще медведя в лесу, а у нас и без того половина номеров пустует.

— Не трещите, сороки, — зло огрызнулся бородатый швейцар. — Ждите, бабы, и до вас милиция доберется. Посадят в казенный дом. И меня заодно. Степан приложил палец к виску. — Шурупить надо. Потому и прощупывал залетного. Много их ноне оттедова, от новой власти, проверяют нас тайно. Энтот-то, что в десятом номере, на втором этаже, Рудольф Порука, никакой не торгаш, а сам черт не ведает кто. Назвался Порукой. Мы ему верим. А дружки мне толковали — агент он из губмилиции.

Женщины, казалось, были потрясены.

— А ходит, носом водит что тебе гусь, воды не замутит… — всплеснула пухлыми руками Гоголева.

— Вот и приглядитесь к новому. До атамана, хлопцы сказывали, дюже охоча нонче милиция. Так-то!

— Рудольф Порука этот вторую ночь где-то пропадает, — шепотом сообщила золотозубая Соболева.

— В деревню Березово увезли его наши хлопцы, уговорили — мол, вожака там увидишь. Глядишь, и придушат чекиста. — Степан потер мутные глаза и скрутил цигарку.

— Ох, Степан, — с тревогой покачала головой управляющая, — втянул ты нас в пакостное дело. Арестуют ни за понюх табаку…

Степан, не отвечая, выпустил струйку дыма.

— Окаянный ты, из-за тебя теперь ночью не засну. Выгода от твоих награбленных тряпок копеечная! — Управляющая подошла к выключателю и щелкнула им. — Обещали сегодня запустить электростанцию. Все керосином пропахло.

— Тихо, бабы! — насторожился швейцар.

По лестнице спускался новый постоялец. Швейцар подобострастно согнулся перед ним.

— На прогулку изволите? Это-с самое распрекрасное занятие для молодых людей.

— А что, любезный, ресторан далеко?

— Как же-с, совсем рядом, вход за углом. Заведеньице купца Слезкина. Приятного-с аппетита.

Тихон небрежно сунул швейцару рублевку. Тот подобострастно засуетился:

— Мерси. Премного-с благодарен.

— Цену себе знает, — причмокнула Соболева.

— Важная птица, — вторила ей Гоголева.

Степан посмотрел вслед Столицыну и неопределенно хмыкнул.

На площади перед рестораном собралась толпа. Тихон подошел ближе и увидел: люди окружили двух купцов в дорогих шубах. Один из них, постарше, объяснял:

— По городу распространяются слухи, будто мы завезли в магазины большие запасы муки. И будто мы обратились к властям с просьбой расширить свободную торговлю хлебом. Это ложь. Поверьте нам: в склады разгружали алебастр, а не муку. Нет у нас хлеба.

— Паника, господа хорошие, уж не извольте сомневаться, — добавил второй купец. — Муки кот наплакал.

Стоявший тут же милиционер с красной повязкой на рукаве тужурки обратился к народу:

— Вам все понятно, товарищи, об этой муке? Со своей стороны могу сообщить: комиссариат продовольствия делает все, чтобы не было полной голодухи. На днях завезут нужное количество продуктов. Просили так вам передать. А сейчас расходитесь безо всякого шума.

Ощущение голода Тихон помнил с самого детства. Были дни, когда мать делила между детьми краюху чернушки, намазанную тонким слоем смальца. Но в общем-то Тихону повезло. Его, восьмилетнего, мать отдала в Москву, к зажиточной и образованной родственнице, та определила Тихона в гимназию, а затем и в университет, где он первым шел по всем дисциплинам. Но тетка умерла, и кончить университет не удалось, пришлось вернуться в подмосковный городок.

Столицын стряхнул у порога ресторана снег с туфель и уверенным шагом направился по узорчатому половику к гардеробной. Старичок-гардеробщик, принимая пальто, посмотрел на Тихона явно недоброжелательно. Столицын остался доволен произведенным впечатлением. Даже гардеробщик, повидавший на своем посту немало состоятельных людей, принял его, Тихона, за одного из них!

Причесывая волосы перед зеркалом, Тихон поглядывал на объявление: "Зимний городской театръ. Дирекция Е. Ф. Боур. Сегодня и до конца декабря "Набатъ", пьеса въ 5 действиях". По другую сторону зеркала бросался в глаза еще один анонс: "Художественный кинематографъ, Никитская площадь, д. Благовещенского. Телефон 315. Сегодня "Смерчъ любовный". Драма в 4 частях. "Паташон противъ Шерлока Холмса". Комедия".

Раздвинув тяжелый бордовый занавес, Столицын вошел в полупустой зал. Перед ним тотчас вырос официант и выжидающе склонил старательно прилизанную голову.

— Прошу удобный столик, — буркнул Тихон. — У меня ждать нет времени.

— Отдельный номер? — понимающе улыбнулся официант. — Прошу пройти за мной…

— Нет-нет. Здесь. — Тихон обвел взглядом большой зал с колоннами: уютно, чисто.

— Пожалуйте, вот у окна. — Официант отодвинул стул, махнул над столом салфеткой.

Тихон взял в руки меню, но официант опять склонился к нему и тихо произнес:

— Есть лепешки с творогом, кофе. Из мясного — холодец. Что будете заказывать?

— Откуда же, любезный, запах мяса? — недовольно приподнял брови Тихон.

— Конина, старье, не угрызете. Уже давно не было баранины или свинины. Поджарить?

— Несите все съедобное, я голоден. Но не конину. — Тихон брезгливо сморщился.

Столицыну показалось, что в зале он не произвел должного впечатления. К нему не бросились. Официант хотя и был вышколенно вежлив, но без того подобострастного угодничества, с которым лакеи обычно принимают богатых гостей. Внезапно Тихон показался сам себе жалким в чужом наряде.

— Побыстрее, милейший, — сердито сказал он. — У меня нет охоты ждать!

Это подействовало.

— Один момент. — Официант побежал на кухню.

А Тихон уже мысленно ругал себя и за неуверенность, и за невесть откуда взявшееся ощущение одиночества и тоски. Похоже, на миг сдали нервы. Он вновь подумал о Кривоносове. В течение дня Николай должен был ему встретиться в Гостинице, но не встретился. Может, его вообще здесь нет? Тогда где он и что с ним?

За спиной послышалось шуршание шелка. Столицын обернулся. По залу шла девушка, которую он видел на улице утром. Встретившись взглядом с Тихоном, она вдруг почему-то поздоровалась.

— Зосенька, проходите в номер, — бросился к девушке официант с усиками.

— Буду ужинать здесь. — Она капризно повела плечами. — Только вкусненькое несите.

Ее большие глаза еще раз на мгновение остановились на Тихоне и скользнули в сторону.

— Вы сегодня не будете петь? — поинтересовался второй пожилой официант, подойдя к девушке. — А то музыканты… запаздывают.

— Дайте отдохнуть. Оркестр у подруги на свадьбе.

— Почему же вы, Зосенька, не у подруги?

— Представьте, есть причины. Я здесь, и не изводите меня расспросами!

За окном сгущались сумерки. Официанты начали готовить керосиновые лампы, но тут, к общему ликованию, в хрустальных люстрах вспыхнул электрический свет.

Девушка села так, что Тихон то и дело встречался с ней взглядами. Настроение у него поднималось: она явно была здесь завсегдатаем, официанты ублажали ее. Загадочно улыбаясь, девушка поправляла голубую ленту, стягивающую золотистые волосы, кокетливо стряхивала с колен салфеткой крошки, давая понять, что ощущает устремленные на нее любопытные взгляды. "Изящна, грациозна, — перечислял про себя Тихон. И сделал вывод: красавица". А Зося размышляла на свой лад: "Откуда взялся этот глазастый Дон Жуан? Что за кудри, бородка! Совершенно неожиданная личность в нашем городе".

Три дня подряд Тихон обедал и ужинал в ресторане, умышленно не связывая себя никакими знакомствами. Успел послушать концерт Зоси. Продолжал обмениваться с ней многозначительными взглядами. Анализируя ее положение в здешнем кругу, ее знакомства, он понял, что с ней стоит завести дружбу, она, возможно, располагает нужными сведениями.

Первый приемный день

Проводив очередной отряд большевиков на фронт, Максим Андреевич возвратился в управление. У него снова разболелась нога, да так, что он едва не стонал. Вспомнились слова жены: "Тому, кто работает по двадцать часов в сутки, здоровья не сберечь. Непременно позвоню в губком, чтобы обратили на тебя внимание. Калекой можешь стать".

"Скорее всего, Аня права. Действительно, могу слечь в одночасье". Хмурый, он вошел к себе в часть. Дежурный встал по стойке "смирно".

— Что нового? — устало спросил Белоусов.

— Зарегистрированы четыре грабежа, и поступило заявление об утрате документов. Товарищ Дьяконов написал докладную записку по всем происшествиям и прилег отдохнуть у себя в кабинете.

— Разбудите его и пригласите ко мне.

Снять напряжение оперативной обстановки никак не удавалось. Чувство тревоги, вины, неудовлетворенности мешало думать и спокойно работать.

— Сегодня у вас, Максим Андреевич, приемный день, — напомнил дежурный. — Сами установили, и в газете оповестили об этом. Две гражданочки еще спозаранку приходили. Говорят, читали в "Голосе народа", вот, мол, и пришли по делу.

Белоусов вздохнул, как бы раскаиваясь в своей преждевременной затее, однако твердо ответил:

— Помню. Непременно буду принимать. Только предварительно спрашивайте, кто по какому вопросу. По срочному — пропускайте без очереди. Особенно если кто с заявлениями о тяжких преступлениях.

В это время в дежурную комнату вошел мрачный Рябов. Он ввел в комнату пьяного прилично одетого парня.

— Мастер железнодорожных мастерских, — с возмущением произнес Семен Гаврилович. — Пьянствует. Спекулирует спичками. Что будем с ним делать, товарищ начальник?

Молодой человек попытался спорить:

— Нет, я не пью. Спокойно от-от-дыхаю. — Язык у него заплетался. Потому как — свобода. Рево-люция. Имею право.

Белоусов ввел его к себе в кабинет. Вошел следом и Рябов, плотно закрыв дверь.

Притворившийся пьяным связной телеграфист Федя Савков сразу стал сообщать новости:

— Кривоносов вернулся из загорода. Лично с ним все благополучно. Жив. Вот его донесение.

Белоусов развернул записку: "Три дня я плутал по лесу около села Березово. Был и в самом логове. Чудом сбежал из пекла. Теперь точно знаю: официант Леонид сообщник банды. Он заманил меня в ловушку. Вся ложная информация, что ранее шла к вам, исходила от него. Банда имеет связь с милицией. Мне сказали: "Ты агент из Москвы. Приехал помогать местному угрозыску". И все же не торопитесь меня отзывать. Завтра новогодний бал-маскарад. Приду в маске. Тихону будет очень нужна моя помощь".

— Боюсь за Николая. — Максим Андреевич выпил воды. — Он может расшифровать напарника. И для него самого риск большой.

— Надо думать, они знают свое дело и все предусмотрят, — ответил Рябов, когда связной с поручением для Николая и Тихона ушел через запасную дверь.

— Ладно. Поживем — увидим. Кто же предатель среди сотрудников? Где искать врага в комиссариате? — спросил Белоусов. — Кроме нас знал о Кривоносове Дьяконов. — Начальник управления многозначительно посмотрел на заместителя и плотно сжал губы.

— Последние дни он какой-то неуравновешенный, непохож на себя. То молчит, то говорлив без меры. Нервничает, срывается в разговоре с милиционерами.

— Ну, вот тебе и задание: посерьезней присмотрись к Дьяконову. Понаблюдай за каждым его шагом. Он всегда вызывал во мне двойственные чувства. Я никогда не понимал его до конца.

Едва Рябов вышел, как в кабинет к начальнику зашел Дьяконов, легкий, как говорят, на помине. Щелкнул каблуками сапог и стал докладывать оперативную сводку. Белоусов слушал его рассеянно, мысли были заняты другим. Максим Андреевич смотрел на длинные холеные пальцы своего помощника, листавшие бумаги, и вспоминал операции по захвату бандитов в продовольственных магазинах, у церкви. Начальник оперативной части всегда был впереди. И опять сомнение охватило Белоусова: "Может ли такой быть предателем? А если он завоевывал доверие, притупляя нашу бдительность?"

Подошло время приема граждан. Дьяконов уже ушел. Белоусов направился к двери, за которой слышалась перебранка нетерпеливых посетителей — каждый из них доказывал свое право идти на прием первым.

Начальник управления распахнул дверь.

— Входите! Не спорьте, всех приму.

Дежурный кивнул сгорбленному старику:

— Идите, вы просились первым.

— Да-да, иду. Разрешите на аудиенцию? — Старик галантно поклонился и высморкался в огромный платок.

— Прошу. — Войдя за посетителем в кабинет, Белоусов указал ему на стул. — Присаживайтесь. Слушаю вас.

Старичок причмокнул влажными губами.

— Пальтишко из драпа, представьте, похитили. Нельзя ли, господин начальник, найти? Стоит не меньше пятисот.

— Будем искать. Где ваше письменное заявление?

Маленькое, сморщенное, как печеное яблоко, лицо старика напряглось.

— Обязательно напишу-с… Еще два костюмчика похитили, пару сапог. Полушубок. Соседи подсказали: двое выходили из квартиры в мое отсутствие.

Белоусов, уточнив еще несколько деталей, адрес заявителя, все аккуратно записал и заверил его:

— Придет к вам сотрудник.

— Если какие сведения желаете, — вкрадчиво предложил посетитель, соседи засвидетельствуют.

— Сами кто будете? — Белоусов обмакнул перо в чернила.

— Я-то? Пенсионер. Работал в канцелярии присутственных мест. Пользовался доверием. Напрасно не стал бы вас беспокоить. Вещичек-то ой как прискорбно жаль!

— Будем искать. Примем меры, — заверил его Белоусов.

Провожая взглядом уходящего посетителя, начальник губмилиции подумал: а тем ли он занимается? Может, такие мелочи лучше передать кому-нибудь из подчиненных? Но мелочи ли это для посетителя? И не из таких ли мелочей складывается у людей оценка новой власти — насколько она, эта власть, в силах охранять своих граждан от всяческих бед и напастей?

Через минуту в кабинете Белоусова кричала растрепанная взволнованная женщина:

— Ротонда на лисьем меху! Бархатная! За тысячу не купишь. Сняли ночью с дочери. По голове ее били. Стучит в дверь. Выхожу — батюшки, девочка вся в крови. Слушайте, найдите разбойников!

— Вызовем вашу дочь, выясним обстоятельства нападения. Успокойтесь, сделаем все, то в наших силах. Нужно составить протокол…

— Не о протоколах речь! — горячилась женщина. — Взялись — защищайте. Я, знаете, самому главному напишу, если что. Ночь не спала. Такое безобразие! Вы гарантируете, что в дальнейшем обеспечите безопасность нашей жизни?

Белоусов ответил утвердительно. Пообещал, что сотрудники немедленно приступят к розыску грабителей.

— Спасибо. — Женщина пригладила меховой воротник пальто. — Ухожу. Вот еще что. — Она перешла на доверительный шепот. — Мужчина сейчас войдет, будет на меня жаловаться. Хотел раньше прорваться. Не терплю таких нахалов. Позже меня пришел, а лезет. В общем, вам абсолютно верю.

Посетители шли до обеда. Последним не вошел, а вкатился круглый, как колобок, мужчина, сел на предложенный стул и стал мять в руках шапку. Он никак не мог отдышаться. Часто моргал, лицо его выражало испуг и растерянность. Несколько раз порывался что-то сказать, но только всхлипывал. Наконец дрожащим голосом вымолвил:

— Сугубо лично. Я никуда не пойду и нигде этого больше говорить не буду. — Он приложил к лицу платок, вытер нос, лоб.

— Что случилось? В чем дело?

— О, как бандиты мстят! Меня предупредили. Нож в спину! Перепуганный мужчина заговорил еще тише. — Ужас! Средь бела дня ворвались четверо в квартиру. Издевались над женой. Связали меня. Все в шинелях. С погонами. Убили мою мать — она ударила бандита по лицу. Они стали ее душить, а когда бедняжка упала, ей все равно продолжали стискивать горло. Ах, мерзавцы! Убивают людей без жалости! У нас семья — шесть человек, гости сидели… И тут… Взяли десятка два золотых вещей: кольца, серьги, браслеты, цепочки, портмоне, часы. Столовое серебро. Особенно один запомнился, в форме прапорщика, с георгиевским крестом на шинели. Мне показалось, я его узнал. По голосу. Он изменил внешний вид.

— Вы его опознаете?

— Он был учеником гимназии. А я учитель. Его исключили. Осоков Леонид. Работает официантом в ресторане Слезкина. Пытается ухаживать за моей племянницей, горничной в гостинице, Лизой. Она нам все рассказывает. А мы против этого антихриста. Он знает это и ненавидит нас.

— Идите домой. Считайте, я принял ваше заявление, — сказал Белоусов. — Про Осокова пока никому ни слова. Это особое дело. Мы им займемся.

— Ну-ну. — Все еще скованный страхом посетитель тряхнул головой. Моя фамилия Барыбин, Василий Константинович. Улица Садовая. У железной дороги третий дом.

Он поднялся со стула и, придерживаясь дрожащими руками за стену, неуверенно вышел.

Белоусов пригласил Рябова.

— Снова выходим на Леонида, официанта. Убийца и грабитель.

— Арестуем немедля? — спросил Рябов.

Максим Андреевич пожал плечами:

— Сейчас не время. Чуть позже. А пока установим за ним наблюдение. В общем, так. В новогоднюю ночь ты оцепишь ресторан. Возьмешь с собой человек сорок. С другим отрядом войду я…

Уходя Белоусов подумал: "Что ж, пожалуй, оформление заявлений о всяких грабежах и правда можно поручить кому-либо из подчиненных, а самому начальнику осуществлять, так сказать, общее руководство. Но, с другой стороны, разве сегодняшний прием не дал мне более точное представление о положении дел в городе?"

Встреча друзей

Связной предупредил Николая Кривоносова, что Столицын вернулся с прогулки и вошел к себе в номер. Большие настенные часы показывали около шести вечера. Гостиница в этот час пустовала, к тому же больше половины комнат не были заняты. Нельзя сказать, чтобы Николай не чувствовал опасности. Он был осторожен. В то же время знал: сейчас обстановка сложилась благоприятно. Если бы за ним следили, он бы это понял. По его просьбе горничная Шура пригласила подругу Лизу к себе в хозяйственное помещение. И Николай, беспрепятственно пройдя по длинному коридору, вошел в номер к Тихону. Они обнялись. И хотя времени было у них немного, молодые люди с минуту молча, улыбаясь, разглядывали друг друга.

Наконец Николай начал:

— Приказано передать тебе все, что я собрал за девять дней. Я расшифрован. Это без сомнения. Если тебя увидят со мной, считай — и у тебя все пропало. Садись и слушай. Пока от тебя требуется только это. Я мог бы не встречаться с тобой в гостинице, да не терпелось своего увидеть.

Тихон неодобрительно покачал головой и попытался предостеречь друга:

— Тебе сейчас же следует вернуться в номер, а затем и вовсе покинуть гостиницу. Так передал Белоусов.

Минуту помолчав, Николай горячо продолжал:

— Приказ изменен, дружище. Не хочу быть в стороне. Тем более сейчас. Бандиты вряд ли подозревают, что я в городе. Считают меня на том свете. Затянули в ловушку и на радостях перепились. В избе возник пожар. У меня на глазах многие сгорели. Если кто жив, наверняка считают, что и я сгорел. Спасло чудо. Пожар-то сделал я! Ногой ведро с керосином опрокинул, а на полу пьяный цигарку смолил, ну и вспыхнуло.

— Зачем тебя туда понесло? — не сдержался Тихон.

Николай огрызнулся:

— Поживешь — узнаешь. Рад был любой информации. На мели сидел. Хорошо, что ты приехал. Вдвоем легче работать.

— Ближе к делу, — торопил Столицын.

Но Кривоносов не слушал его:

— Хорошо, что именно ты. Как там наши ребята? Настюша, Витька, Юрка Круглов, Маша? Одичал я. В поисках друзей проверил горничную. И сделал своей помощницей. Шура — золото. Не будь ее — с ума сойти можно. У меня не было другого выхода. Доверился ей. Она сказала, что подслушала разговор швейцара с кем-то про меня: "Он из Москвы приехал, Советам и комиссарам помогать. К нам приставлен. Розыск атамана ведет".

— Это неосторожность, мог бы и не спешить с Шурой, — укоризненно буркнул Тихон, потом согласился: — Хотя, конечно, без связей мы нули.

— Вот именно, — подтвердил Кривоносов и продолжал свой рассказ. Поздно узнал о Леониде. Вот с этим действительно проморгал. Обрадовался, что своего человека в ресторане нашел. Клюнул на его крестьянское происхождение. "Десять детей у матери. Отец за революцию погиб". И так искренне, правдоподобно у него получалось, что я уши развесил.

— Он опаснейший бандит, — подтвердил Тихон. — А ты — к нему в объятия.

— Подожди критиковать. Покрутишься здесь сам — увидишь кузькину мать. Я подольше тебя в угрозыске. Попробуй с ходу пойми, кто здесь свой, кто чужой. На лбу не написано. Швейцар — каналья. Его остерегайся.

— Это я понял. Продолжай. Что еще выяснил?

Кривоносов нахмурился:

— Мне кажется, половина в банде Бьяковского — заблудившиеся в жизни пацаны. Бьяковскому удалось их околпачить, вот они и служат ему.

— Это ясно. Когда банду выловим — разберемся, кто в чем виноват. Говори о деле.

— Многие увлеклись романтикой ночных приключений, — упорно продолжал Николай и застонал, упершись рукой в бок. — Кожа до мяса содрана, надо сменить повязку, — пояснил он.

— Горемыка! Ты знаешь о нападении на родственников Лизы?

— Слышал. Опять, говорят, Ленька Осоков.

— Да. А ты ему доверился!

— Согласен. Поторопился с ним. Но подойдем к главному. В оркестре восемь мужчин. Двоих я видел в лесу. Если не сгорели, в новогоднюю ночь придут. Один из них — конферансье. Приметы — экзема на лице. Бандит отъявленный. Официантов вообще всех подчистую надо брать.

— Есть такая Зося, певица. Что ты о ней знаешь? — заинтересованно спросил Столицын.

Николай оживился:

— Певичка эта очень заносчива. Слезкин сватал за нее племяша. Не согласилась. Никогда никому не разрешает себя провожать. Живет на отшибе, в одиночестве. Путь к ней заказан. Ломаю голову, почему. К Бьяковскому отношения, наверное, не имеет. Но многое знает. Ею тебе с руки заняться.

— Что так?

— Начни с нее, добьешься многого. Говорю — много знает. От этой печки и мне надо было плясать, но поздно сообразил. Есть еще один нужный нам человек. Помощница Леонида Настя. Бандит пристает к ней. Сам видел. Она отбивается, но заступиться за нее некому. Кое-что и она может тебе рассказать. Недовольна Слезкиным.

— Так, а что за публика в гостинице?

— У меня швейцар, как я уже сказал, вызывает подозрение. По-моему, он из банды. Распорядительница и управляющая — скупщицы краденого. О них я уже дал информацию Белоусову. Со швейцаром у дамочек общие дела.

— Однако ты много успел.

— Ха! А со слов Белоусова — неудачник. Ему подай адреса всех бандитов. Один адрес на свой страх и риск узнал, эту самую лесную берлогу, да и ту по ветру пеплом развеял. Ты думаешь, мол, из мальчишества Николай очертя голову принял предложение отправиться в лес? Плохо меня знаешь. Не мог больше ждать. Мне тоже сроки давались. Хлеб зря есть не желаю. Нам не с руки здесь засиживаться. Надеюсь, понимаешь.

— Разумеется. Ты очень много сделал, — повторил Тихон, — а в том, что в губмилиции предатель, мы не виноваты. Если Белоусов хочет иметь результаты, пусть поработает со своими кадрами.

— Точно. Итак, до завтра. — Николай встал.

Пробраться тайком в свой номер ему, однако, не удалось. У самой двери номера господина Беккера его остановила Лиза. В руке у нее был утюг. Лицо девушки вытянулось от удивления.

— Вы зачем сюда заходили?

Она подумала, что жилец чужого номера пробрался в комнату Германа Карловича со злым умыслом, и чуть не закричала. Но Тихон успел распахнуть дверь и втащил Лизу к себе. Это ее еще больше удивило.

— Тише, никому ни слова! Так надо. — Столицын приложил палец к губам. — Со временем все поймешь.

Это было так неожиданно, что Лиза растерялась. Ошеломленная, она вырвалась из рук постояльца и опрометью бросилась к Шурочке.

— Знаешь, у твоего Поруки какие-то дела с моим Германом! Боюсь, они оба не те, за кого себя выдают. О господи, еще новость! Я так расстроена. Может, сказать управляющей?

— Ты с ума сошла! Эти люди для нас с тобой стараются. Ищут преступников, в том числе и тех, кто твою бабку задушил. Они честные, наши, красные. Держи язык за зубами!

Лиза уважала, любила Шуру, поэтому сразу поверила ей. Но еще долго качала головой. Наконец решилась:

— Пойду извинюсь перед Германом Карловичем.

— Правильно, иди. Волнуется, небось, боится, не к управляющей ли ты помчалась.

Лиза постучала в дверь к Тихону.

— Извините меня… — Девушка покраснела и вытерла платком глаза. — Не думайте обо мне плохо. Я кое-что сообразила, хоть и поздно. Да и подруга подсказала. Ваша власть… большевистская… — Это ведь тоже и наша власть! Я понимаю, простите…

— Я был уверен в том, что ты умница! А если дам маленькое задание, выполнишь?

— Конечно! Не сомневайтесь. Все будет шито-крыто. Никто ничего не узнает…

— Присмотрись к швейцару.

— Дяде Степе?

— К нему. Понаблюдай, с кем встречается. Куда и когда уходит. И мне скажи.

— Сегодня к нему приходил официант Ленька. Спрашивал, приехал ли тот молодой человек, что к вам заходил. Порука его фамилия.

— А швейцар что?

— Сказал, что не видел. Еще ко мне опять Осоков приставал. Сватался. Да я его видеть не могу!

— Будь с ним осторожна. Избегай его, это подлец.

— Я так и делаю. А вам буду рада помочь.

— Запомни: для того, чтобы до конца победила народная власть, все простые и честные люди должны подняться против врагов революции. А бандиты — враги. Еще какие! Сама видишь, сколько от них горя.

Зося

Ужинать Столицын пошел поздно. В холле ресторана Зося беседовала с краснолицым молодым здоровяком в форменной тужурке с блестящими пуговицами. Певица была в расстегнутом светло-сером пальто, и ее золотистые волосы, обычно стянутые лентой, на этот раз свободно падали на плечи. Мужчина преподнес ей коробочку монпансье. Девушка открыла крышку и взяла конфету.

— Вы, Илья, волшебник. Какой аромат! На бал-маскарад придете?

— И да и нет. — Мужчина явно кокетничал.

Тихон прикинул: не этот ли хлыщ — племянник хозяина ресторана? Заметил, что Зося взглянула на него с прежним интересом. Ее взгляд словно говорил: "Пора найти повод познакомиться". Вот она наигранно любезно распрощалась со своим собеседником и вошла в зал вслед за Столицыным.

Тихон сел за свой обычный столик у окна. Свет в зале горел вполнакала. Официанты опустили шторы. И тут в зал ввалилась шумная компания. Пьяный офицер обнимал сразу двух барышень, целовал по очереди и искал место, куда бы их усадить.

На подмостках рассаживались семь музыкантов, среди них две девушки. Восьмого, как отметил про себя Столицын, не было.

Вскоре на эстраду вышла Зося в вечернем темном бархатном платье. Конферансье объявил романс "Безумно вас люблю".

Зося пела удивительно. Тихон с удовольствием слушал ее и в то же время думал, кого из пятерых мужчин-оркестрантов Николай видел в лесу. Вертлявого барабанщика в широченных синих брюках, в истоптанных ботинках с черными гетрами? Он похож не на злодея, а на козла. Сходство усиливала пепельная бородка. Такой не пойдет на разбой. Он, видимо, отец большого семейства.

Барабанщик, словно почувствовав на себе чужой взгляд, сбился с такта, застучал часто и дробно, за что и получил толчок кларнетиста — развязного малого лет двадцати в кумачовой сатиновой рубахе, в свеженачищенных сапогах, упитанного, с дерзким взглядом. Такой мог быть с бандитами, решил Тихон. Ну, а второй — конферансье. После каждого номера он показывался из-за портьеры. Острые глаза ощупывали посетителей. Между номерами он занимал публику плоскими шутками. Этот крючконосый похож на разбойника. Николай про него говорил, что он весь зал держит в поле зрения. Мог сгореть в лесу. Выходит, уцелел. Однако брови опалены — значит, огонька и ему досталось.

Снова вышла Зося. Сегодня она пела с подъемом, да и выглядела обворожительно. Тихону она нравилась все больше и больше.

Народу набралось много: горожане пришли посмотреть наряженную елку, пообщаться со знакомыми, послушать певицу.

Вышел из кухни в зал старший официант Леонид Осоков. Выглядел он озабоченным, обремененным служебными делами человеком. Длинный черный фрак сидел на нем безукоризненно. Леонид взял у девочки-подростка Насти (о ней Тихону рассказывал Николай) медный поднос и передал на кухню. Цепким пристальным взглядом несколько раз окинул зал. Через два столика от Тихона сидела сухощавая управляющая и пышущая полнотой распорядительница гостиницы. Леонид подошел к ним. Нагнувшись над столом, принял заказ и тут же вырос перед Столицыным с блокнотиком в руке и карандашом на серебряной цепочке. Весь — внимание.

— Заказывать будете? — подчеркнуто бесстрастно и сухо спросил он.

— Холодец, картошка, только получше поджарьте. И чай.

— Холодец, простите, не поджариваем.

— Вы, любезный, не в духе? — остро глянул на него Тихон.

Официант смутился, забормотал:

— Прошу покорнейше прощения… Картофель поджарим, не беспокойтесь. Сырым не подаем. Иначе бы нам давно дали отставку.

Официант поклонился. Тихон подумал: "Чем обусловлена такая, мягко говоря, развязность? Хам-то он, конечно, хам, да и подонок, но все же лакей, которому полагалось бы лебезить перед солидным клиентом, а не делать замечания…"

Слезкин-старший тяжело передвигался за буфетной стойкой. Молодые люди сидели на высоких скамеечках с круглыми сиденьями у самой стойки и пили из узких бокалов пиво.

Сойдя с эстрады, сели за столик и оркестранты — поужинать. Зося прошла к буфету. Что-то шепнула Слезкину, указывая глазами на Тихона. Хозяин тотчас приплелся к нему.

— Глубочайшее наше вам извинение. Просим в отдельный номер, вполголоса чрезвычайно любезно промолвил Слезкин, утирая платком лоб и слезящиеся глаза.

— У меня здесь уже взяли заказ.

Тихон соображал, почему вдруг такое почтение.

— Туда и принесут, — уважительно настаивал Слезкин-старший.

"Зосина работа, — догадался Столицын, — приглашением надо воспользоваться", — и последовал за хозяином.

Тот отогнул угол портьеры.

— Проходите, господин хороший. Не обижайте. Вам подадут сюда. Салатик из крабов найдем. А то все в общем зале… Огорчаете! Всегда найдем вам место получше, закуску. — Слезкин удалился, но через несколько минут вернулся и приложил руку к груди: — Просим прощения… наша прелестная Зося не стеснит вас? Не помешает?

— Очень рад. — Тихон встал навстречу вошедшей.

— Увы, другого места не нашлось, все занято… — объяснила свое вторжение Зося. — Не беспокойтесь, я выпью кофе и уйду.

— На ночь — кофе?

— Спать еще не скоро, — скороговоркой ответила Зося.

— Вы чудесно поете. — Тихон пододвинул девушке стул.

— О, комплименты… Однако вот нам уже несут. Мне еще идти в полк к солдатам.

— В полк? — переспросил Тихон. — В армейский?

— Уж не знаю в какой, но к красным. На Садовой улице их клуб. Волнуюсь. Вы же знаете, что в городе победили большевики. Уже был парад революционных отрядов.

— И слушал, и видел, как же… А что, пешком пойдете в казармы?

— Желаете проводить? — Зося засмеялась, показывая ровные белые зубы.

Тихон выразил полную готовность быть провожатым такой обворожительной девушки.

— Спасибо, спасибо, но не обременяйте себя. За мной приедут. — Зося глотнула кофе, откусила кусочек пирога.

Тихон вдруг вспомнил:

— Какие-то сани давно стоят у подъезда. Красивые серые кони. Не за вами ли?

— Тогда тороплюсь. Конечно, за мной. Поговорим как-нибудь в другой раз. Надолго к нам?

— Не очень, — уклончиво ответил Тихон.

— Не попадитесь в сети нашим красавицам. Прекрасных дам у нас много. Женаты?

— Холост. — Тихон встал и представился: — Герман. Беккер. По отчеству Карлович. Здесь меня некому рекомендовать, так что приходится самому…

— Как это ни странно, но я о вас уже слышала. — Певица вскинула тонкие брови. — А меня зовут Зосей. Этими сведениями вы, надеюсь, тоже располагаете. Приходите завтра на новогодний бал. Как летит время! Уже тысяча девятьсот восемнадцатый. Ну, побежала.

— Мне будет скучно без вас, — вздохнул Беккер.

— Скучайте на здоровье. — Зося лукаво улыбнулась и исчезла. Остался лишь тонкий запах ее духов.

"Интересно, имеет ли она какое-либо отношение к Бьяковскому?" — думал Тихон. Нельзя было и в мыслях связать изящную, милую Зосю с грабежами, убийствами.

В номер вошел старший официант.

— Прекрасная певица, — сказал он вкрадчиво. — Украшение ресторана. Разве пошла бы к нам публика, не будь такой изюминки?

— Разделяю ваше мнение. Очаровательна и прекрасная певица. Замужем?

— Что вы, ей только восемнадцать. Бережем. Да и сама умеет отбиваться от поклонников.

— Не встретила еще своего рыцаря? А? — Тихон внимательно посмотрел на официанта.

— Пожалуй… — уклончиво ответил Леонид.

Тихон приметил, что боковой карман у официанта оттопыривается. Видно, оружие. Черные глаза бандита бегали по сторонам. "Знает ли он о возвращении Николая из леса?"

— Давайте рассчитаемся за ужин.

— Оставим до завтра, ведь вы к нам придете. Кстати, приглашаем на праздник, — ответил официант с готовностью.

— Лучше уплачу сегодня и за ужин, и за новогодний столик. Люблю быть уверенным, что никому не должен. — Тихон бросил на стол деньги и направился к выходу.

Выходя из номера, Столицын чуть не столкнулся с конферансье, успевшим сменить гражданский костюм на офицерский френч. Тихон на миг задержался у портьеры и услышал обрывки фраз:

— Венгель нас еще не подводил. Однако пресса молчит… последи… за этим…

Леонид тут же выскочил вслед за ним и пошел рядом, сопровождая Тихона к гардеробу. Разглядывая на Столицыне белоснежную отлично накрахмаленную сорочку, позолоченные запонки, жадно остановил взгляд на золотом перстне с рубином. Не сумев сдержаться, заметил:

— Дорогая вещица. Рубинчик прямо-таки капля крови. Симпатичный предмет. Женщины такое обожают…

Тихон небрежно ответил:

— Э, нынче в почете духовные ценности. Кудрявые головки, забитые идеями. Мой приятель долго не видел невесту. Приехал, чтобы увезти ее в заграничные места, а она — рево-лю-цио-нер-ка. Представляете?

Лакею, как видно, льстило, что такой видный барин оказывает ему внимание.

— Этот курьез с вами случился? Угадал?

— Со мной, говорите? Со всеми, кто в разлуке с невестами. Они выходят замуж за всяких прохвостов, которые погорластее. Кстати, как вас зовут?

— Леонид Васильевич, сын собственных родителей. Поразительно верно говорите! Как точно заметили!

Тихон похлопал хитрого официанта по плечу: "Вот так-то, Леонид Васильевич!" А в сознании его уже возникла тревога от слов конферансье: "Венгель нас еще не подводил. Однако пресса молчит…" Что бандит хотел этим сказать своему сообщнику? Кто такой Венгель? Это кличка? Фамилия?

Беккера проверяют

Бесшумно падал снег. Точно пух, он летел мимо городских фонарей. У подъездов домов лежали срубленные елки, они пахли лесом.

Тихон вошел в вестибюль гостиницы. Швейцар спал в кресле. Над его головой чучело ястреба свесило костяной клюв. Тихону захотелось, чтобы птица вонзила его в жирный затылок этого матерого бандита. Услышав шаги, швейцар открыл один, затем второй глаз. Потом опять их смежил, изменил позу и беззаботно захрапел.

Тихон, ступая на мраморную лестницу, зло подумал: "Деревенских и городских мужиков гонят на фронт, этот же прихвостень дрыхнет преспокойно. А руки небось по локоть в крови".

В номере Тихон надел шелковый халат, феску с кисточкой. И тотчас в дверь постучали.

— Антре! — крикнул он.

В дверь просунулась голова бородатого крупного мужчины из соседнего номера, затем возник и весь он. На его широкие плечи был накинут крестьянский полушубок.

Вчера Лиза рассказывала об этом неприятном соседе:

— Рядом с вами поселился тип. Все о вас расспрашивал. Хотел узнать ваше имя. Я ему не сказала, так он у распорядительницы вынюхал.

А теперь он и сам пожаловал к Столицыну.

— Проходите. — Тихон сделал гостеприимный жест рукой и в то же время отвел в кармане предохранитель пистолета.

Посетитель тотчас радостно воскликнул:

— Извиняюсь, бонжур. По щелчку понял — браунинг. Угадал? У меня отличный слух. Платонов я, сосед ваш. — Посетитель гримасничал, изображая улыбку. — Бандитов много. Это точно. С ними следует ухо держать востро. Оружие очень нужный предмет по нынешним смутным дням. Я и сам, грешным делом, держу его наготове. Однако к вам пришел без оружия. Не извольте сомневаться.

— Чем могу служить? — сухо спросил Тихон.

— Дело пустяковое. Утром по морозу решил прокатиться в деревню. Посмотреть жизнь нынешнего крестьянина. Интересуюсь социальными процессами. Книжечки мои по этим вопросам не залеживаются на прилавках. Возможно, читали? Фредштейн — не встречали фамилию? Мой псевдоним.

— К сожалению, нет, — натянуто ответил Тихон.

— Разумеется, да я к вам и не за тем, чтобы себя рекламировать. Неприятность у меня. Еду по деревне, отвожу душу прелестным зрелищем деревенского уклада жизни. И что вы думаете, полозья заскрипели и застряли. Наскочили на глыбы земли. Дорога разворочена по осени телегами. Бросился вытаскивать сани, и, верите, крепко подвернулась нога. До сих пор не могу на нее встать. Нет ли какого средства? Боль адская. Впору караул кричать.

Тихон пожал плечами:

— Надо к лекарю. Согрейте воды, попарьте.

— Господи, ну конечно же! Как это я сам не подумал? Ну, спасибо, что напомнили. Тепло — первейшее средство для таких травм. Благодарствую тысячу раз! Больше не посягаю на ваше дражайшее время. — Сосед удалился.

Тихон не поверил ни одному его слову. "Проверка. Этого следовало ожидать. В мое отсутствие наверняка ворошат вещички". С отвращением вспомнил швейцара. Подумал: "Не расшифрован ли я? Не может ли хозяйка особой квартиры управления губмилиции посылать банде сведения? Как раньше это не пришло мне в голову?" Ему показалось, что он уже в окружении, состоящем из бандитов ресторана Слезкина, гостиничного швейцара, соседа Платонова. Но тут же он разозлился на себя. "С таким настроением нетрудно завалить операцию! Не может быть, чтобы вывелись честные люди! Этак совсем можно запаниковать. Пусть у бандитов много сообщников, но еще больше друзей у Советской власти. Ложись и выспись, Тихон Столицын. Кончился нелегкий день. Завтра будет еще труднее".

Ночной визит

В этот вечер Анна Белоусова томилась тяжелым предчувствием. Сердце ее никогда до сих пор так не теснило, хотя, казалось бы, пора было привыкнуть к опасностям, связанным с работой мужа. Она взялась вязать, но работа продвигалась слишком медленно и успокоения не приносила. Она отложила вязание и стала гладить пушистого кота. От его ровного мурлыканья волнение, казалось, немного улеглось, но едва она с радостью осознала это, как сердце вновь учащенно забилось.

Утром Анна попросила Максима принести побольше дров. За день сожгла их две охапки. "Не будем мы мерзнуть с малюткой". Первенец для двадцатипятилетней женщины много значит. Анна очень хотела ребенка. Походив по комнате, легла на спину, прислушалась к своим ощущениям. Будущий наследник иногда давал о себе знать, это наполняло ее нежностью.

Она давно не пыталась угадать, когда Максим вернется со службы. Чаще всего он являлся за полночь, когда она уже спала. Ужин, прикрытый салфеткой, ждал его на столе. Тяжелая работа досталась мужу, хотя он и называет ее легкой. Максим Андреевич возвращался почти всегда измазанный известкой, глиной, а то и кровью, едва держась на ногах от усталости.

Анна продолжала лежать, закрыв глаза, вслушиваясь в звуки с улицы. Через окно доносились неясные крики, выстрелы, потом снова наступала тишина. К выстрелам в городе все привыкли.

Она встала, потушила свет, прильнула к окну и вдруг увидела, как едва различимые фигуры людей скользнули вдоль стены противоположного здания. В ту же минуту в дверь негромко, но настойчиво постучали.

Анна вздрогнула. Максим? Не может быть, у него свой ключ. Она прижалась к косяку двери и спросила вполголоса, затаив дыхание:

— Кто?

— Это я, Илья, открой. Твой комиссар ушел, видел. Отвори, сдавленным шепотом произнес мужчина.

Услышав голос бывшего мужа, Анна задрожала и схватилась руками за виски. Но тут же овладела собой. Как можно хладнокровнее и тверже крикнула:

— Уходи! Иначе сейчас же позвоню в губмилицию. Слышишь? Ненавижу тебя, изверг окаянный! Пропади ты пропадом!

— Ну, заладила… Открой. Не будь дурой. Твоего мильтона во-вот укокошат. Останешься на бобах. Кому ты будешь нужна, кроме меня? Ты что же, глупая, решила, что совдепы навсегда?

— Уходи!

— Одумайся, все для тебя сделаю. Попомнишь мое слово, большевикам вот-вот каюк. И власть снова станет наша.

— Убирайся прочь! — вне себя закричала Анна.

Илья засмеялся, потом потребовал:

— Уймись. Не доводи меня до греха. Последний раз прошу — открой, уведу в надежное место. Переждем недельку, пока ревкомовцев перережут. Доберутся и до твоего Белоусова. Одумайся. Все прощу. Люблю тебя больше жизни, потому и унижаюсь, упрашиваю.

— Христом-богом молю. Ступай прочь.

— Ах ты, тварь! Большевичка! Ну погоди… Вот тебе! То же будет и твоему комиссару.

Раздались три выстрела. Пули насквозь прошили деревянную дверь. Анна отпрянула к стене.

Никто из соседей на звук выстрелов не вышел. Обессиленная, Анна опустилась на половичок у двери и зарыдала. Она не слышала, как вошел Максим. Удивленный, растерянный, озабоченный, он взял ее на руки и отнес в постель.

— Аня, в чем дело? Что с тобой?

— Илья приходил. Вот, дверь как решето.

Белоусов снял трубку и позвонил дежурному:

— Вернулись группы Колесова и Бородавченко? Хорошо. Так. Правильно. Направьте патруль по Садовой, Никитской улицам и к площади Революции. Только что было нападение на мою квартиру. Слезкина постарайтесь разыскать. Имейте в виду, он вооружен. Непременно задержите и доставьте в управление.

Белоусов подошел к жене, положил ей руку на лоб. Анну знобило. Добрыми и нежными словами Максим Андреевич постарался успокоить жену, но едва лег в постель, как сон тотчас сморил его. Уже сквозь дрему услышал он вопрос Анны:

— Новый год удастся вместе встретить, Максим?

Он пробормотал, превозмогая сон:

— Конечно, только пораньше отпразднуем.

— Как это пораньше? Новый год для всех в одно время.

— А часов в десять… В новогоднюю ночь есть работа… — И тут же веки его смежились.

Он заснул крепко всего на два-три часа. Белоусов давно уже привык к такому короткому отдыху. Будь ему под силу, он вообще отказался бы от сна — так дорога была в его новой жизни каждая минута. К счастью, Анна понимала это. Она молча смотрела на мужа, мысленно и без злобы выговаривая Максиму за то, что он не бережет себя, мало уделяет внимания своему здоровью, не может достать как комиссар тулуп потеплее, шапку, валенки, совсем не бывает дома, не знает передышки, работает на износ. Сейчас, наклонившись над самым его лицом, Анна слушала его ровное дыхание. Она давно уже осознала, что каждая такая вот ночь может быть их последней ночью. А что делать? Как уберечь мужа? Будь ее воля, не выпускала бы его из квартиры. Жизни без него она себе не представляла.

Горничная помогает

Утром Лиза принесла Тихону по его просьбе свежие газеты и три старых иллюстрированных журнала.

— Герман Карлович, этот бородатый в полушубке продолжает шпионить. Только что снова у ваших дверей терся.

— Пусть трется, пусть себе вынюхивает. Наблюдай за ним. Обрати внимание, кто к нему ходит.

Лиза вздохнула:

— Дядя и тетя расстроены, не могут прийти в себя. Бабушку жаль. Говорят, убил Леонид. Мстит за то, что я отказала ему?.. А разве его нельзя арестовать? Прямо сию минуту?

— Увы, нельзя. Но в скором времени милиция обязательно это сделает.

— Пристает он. — Лиза заплакала. — Однажды ночью с работы возвращалась, Ленька рядом плелся. Вдруг нас обступили трое мордастых в шинелях. У меня аж поджилки затряслись, мурашки по коже забегали. И тут они говорят Леониду: "Ты, Иголка?" Прикурили у него и ушли. Одного-то я узнала. Вы его в ресторане должны были видеть. Наш конферансье, объявляет номера… Да, чуть не забыла, — уходя вспомнила Лиза. — Велели вас предупредить, чтобы ждали мастера. Телефон чинить придет. И еще дядя Степа, швейцар, опять сегодня надолго куда-то отлучался. Пришел мрачный и сразу завалился спать в кресло…

Лиза приоткрыла дверь. Убедившись, что в коридоре никого нет, выскользнула из номера.

Тихон развернул газету "Голос народа". Первая страница состояла из одних объявлений. "Сегодня в железнодорожном клубе спектакль и танцевальный вечер. Число билетов ограничено". Чуть ниже: "Продовольственный отдел переведен в помещение дома Неклюдова". Городской Совет депутатов доводил до сведения, что заканчивается подготовительная работа по выдаче карточек на январь. В театрах и кинематографах шли: "Процесс Софьи Перовской и Андрея Желябова", "Почему я безумно люблю" с участием Веры Холодной, "Жизнь барона" по пьесе Максима Горького, "Поединок любви. Жизненная драма", "Шах и мат королю", "Царство фантазии и любви", "Представление с участием более сотни зверей".

Одно объявление Тихон прочел с интересом несколько раз: "31 декабря, в день кончины Капырина, его дочь Венгель сообщает, что в церкви Василия Блаженного в 11 часов будет отслужена литургия". Где он уже слышал эту фамилию — Венгель? Начал читать статью "Слепые вожди". "Бежит жизнь. Меняется каждый шаг, капризный и прихотливый, как дитя. Изгнан Керенский вождь корниловщины…" Но чтение не помогало, фамилия Венгель не выходила из головы."…Собравшиеся обступают женщину, угрожают самосудом, в милицию летят камни, вызывается конный наряд. Толпа врывается в здание комиссариата и производит яростный погром. Сотрудника Нестора выталкивают и зверски увечат… Кричат, что он ежедневно обедает в лучшем ресторане города". Тихон хлопнул себя по лбу. Именно в ресторане! Все происходило там. В номер вошел конферансье и за спиной Тихона доверительно, чуть понизив голос, сказал Леониду: "Венгель нас еще не подводил. Однако пресса молчит". А днем раньше, Тихон вспомнил, Леонид у гардероба сказал мужчине в замшевой куртке: "Он нас не подводил, но пока нет даты". Тогда фамилия Венгель не была названа, но смысл фраз, кажется, один. Значит, бандиты ждут встречи с каким-то Венгелем. И вот эта дата объявляется в газете… "Неужели в этом вся разгадка таинственного заговора головорезов? Поразительно, если попаду в точку. Важность такого открытия трудно переоценить…"

Столицын положил перед собой лист бумаги и подробно изложил Белоусову свою версию. Срочное донесение через телефониста, связного Савкова, он направил Максиму Андреевичу.

В дверь постучали. Это был снова сосед, Платонов.

— Пардон, извиняюсь, — сказал он с просительной улыбкой. — Теперь за утюгом. Лизонька сказала, что у вас.

— У меня, — недружелюбно ответил Тихон. — Возьмите у камина.

— Однако эта девочка хорошо сложена, бестия! — пытался завязать разговор Платонов. — И, похоже, благоволит к одному молодому человеку, просто за уши не оттащить, словно кошечку от молока. Приятна, бестия, пальчики оближешь.

— Вы о чем?

— Будто не понимаете? Экий вы скрытный. Мы ведь тоже-с образованные!

— Не сомневаюсь. Однако, представьте, не возьму в толк, о чем это вы?

— Ну, вы, братец, хитрый. Почитай с полчаса только что у вас просидела красавица. А вы не догадываетесь, о ком речь!

Очень хотелось врезать этому надоедливому и блудливому гостю по шее, но Тихон сдержанно сказал:

— Вот утюг. Это — первое. А второе — молодому человеку не ставят в вину то, что его любят девушки. Энгшулдиген зие! Извините меня!

— Этот молодой человек наверняка пользуется успехом. Красавицы прямо преследуют его, — не унимался въедливый гость.

— Простите, но мне кажется, что это вы преследуете меня. И мне это, знаете, не очень приятно… Да и сами посещения обременительны. Мне и без того не совсем уютно в этой глуши… Битте, форт! Пожалуйста, прочь. Вон!

— Позвольте, как вы разговариваете со старшими? Да вы под стол пешком ходили, когда я выполнял свой долг перед отечеством!

Платонов хлопнул дверью и еще долго шумел в коридоре.

Тихон от души рассмеялся. Получилось как требовалось. Этот скот не мог не почувствовать барские замашки господина Беккера.

"Неудачник"

31 декабря Николаю Кривоносову исполнилось двадцать два года. Ему очень хотелось в день своего рождения хотя бы погулять по чужому городу, мысленно представляя, что он в Москве, в Таганском районе. Там ждала его Настя, лучшая девушка на свете.

Отец ее работал на кирпичном заводе в одном цехе с Николаем. Однажды Настя принесла отцу обед, и он познакомил дочь с напарником, крепко сбитым веселым парнем. Девушка зачастила к отцу в цех, и вскоре состоялось первое свидание, затем второе… Николай стал встречаться с ней у себя на Таганской площади. Обычно они шли на Яузский мост, а оттуда по Солянке к Китай-городу, потом переулком возвращались на Таганку.

Николая призвали в армию. На фронте, в феврале семнадцатого года, он получил первые уроки большевизма. Наставником его стал рабочий Алексей Евдокимов. Тогда же Кривоносов по его рекомендации вступил в партию большевиков.

Октябрьскую революцию Николай встретил в Москве. Его полк, брошенный на усмирение Октябрьского восстания, перешел на сторону большевиков. Эсеры попытались повлиять на солдат и устроили в казарме митинг. Один офицер сорвал с себя погоны и закричал:

— Братцы, я такой же, как вы, солдат! А погоны — маскарад, чтобы к вам пробраться. Сам я из деревни, мать кухарка, ходила по богачам в поисках заработка, отец отдал богу душу в батраках. Был я и сам подпаском, чернорабочим на фаянсовом заводе. Психология у нас с вами одна. Давайте помозгуем: когда мы можем получить землю? Только в том случае, если разобьем германцев. А большевики подсказывают нам ложный путь: штыки в землю. Ну, допустим, оголим фронт, так немец тут же задушит нас. Временное правительство за войну до победы, большевики же, напротив, кричат: "Крестьянин, бросай войну, иди отбирай у помещиков землю". Это предательство, измена! Пресечем неразбериху и анархию. Разобьем германца! Потом получим землю. Ее нам обещают лучшие представители российской интеллигенции, возглавляющие Временное правительство.

Два десятка лазутчиков, переодетых в солдатские шинели, закричали: "Ура! На германца! Не допустим измены, смерть предателям!"

Но тут взял слово однополчанин Николая, солдат Евдокимов. Он громко закричал, обращаясь к лазутчикам:

— Так вы же и есть предатели! Куда вы нас толкаете? В могилу? На кой шут нам тогда земля, коль мы сами от пуль германца в нее ляжем?

— Долой войну! Даешь революцию! — дружно подхватили солдаты.

Для Николая это был первый урок большевистского слова.

Николай в раздумье потер лоб. Вспомнил, как совсем недавно он на одном из московских вокзалов втискивался в обшарпанный скрипучий вагон, набитый беженцами, мешочниками и шпаной. По заданию МУРа он ехал в Окск. Настроение было приподнятым. Он был уверен в успехе и в своих силах. Но, увы (Николай тяжело вздохнул), дело оказалось нелегким, раздобыть существенные сведения о грабителях пока не удавалось. Это угнетало. "Только не падать духом, — в который раз ободрял себя Кривоносов, — не терзать себя сомнениями. За революцию, Советскую власть можно пойти на любые муки, даже на смерть. Но лучше, конечно, остаться живым. Приезд в Окск Столицына — это ободряющее событие. Вместе с Тихоном придет успех. Это уж точно. Теперь силы удвоены".

Предатель разоблачен

Выслушав доклад дежурного об оперативной обстановке за истекшие сутки, Белоусов пригласил к себе в кабинет Рябова. Вместе они начали составлять план на приближающийся новогодний вечер.

— Необходимо уберечь Кривоносова, — сказал комиссар. — Хорошо бы сразу удалить его и вывести из зала.

Рябов, согласившись, добавил:

— Эта операция должна пойти на пользу Тихону, если он умно поведет себя во время облавы. Всякие подозрения бандитов с него должны быть сняты после проверки документов в ресторане. Когда разобьем милиционеров по отрядам?

— В десять вечера. Я возьму человек пятнадцать. С ними войду в ресторан в полночь. У тебя будет… сорок, нет, это маловато… полсотни сотрудников. Арестованных буду передавать тебе. Доставляйте их в губмилицию. Операцию должны закончить часам к четырем.

— Нужно сегодня же убрать Платонова, соседа Столицына, — напомнил Рябов.

Белоусов кивнул:

— От Тихона поступило срочное сообщение о каком-то таинственном Венгеле, который, возможно, имеет отношение ко всем нашим провалам. Он изучил всю месячную подшивку газеты "Голос народа". Пять раз нашел одно и то же объявление от имени "дочери Венгеля": назначались встречи в церквях. Менялись лишь числа. Сегодняшняя встреча — на Залесском пустыре.

— Эх-хе, — закряхтел Рябов. — Значит, у старой мечети? Церковь-то ведь разрушена! Подозрения обоснованные.

— Да, — подтвердил Максим Андреевич. — Возьми с собой человек семь бойцов и отправляйся туда. Сделай засаду.

— Хорошо.

Белоусов забарабанил пальцами по столу. Рябов резко раздавил окурок в самодельной пепельнице. Оба были озадачены.

— Кто же туда приходит из наших? Кто предатель? — Белоусов закашлялся. Потом с досадой произнес: — Что-то грудь ломит. Никак, простудился. Вот уж не ко времени. Не слечь бы…

— Ничего удивительного, куда ни сунься, везде холод, хоть волков гоняй, — заметил заместитель. И прямо спросил: — Кого подозреваешь в предательстве? Скажи откровенно.

— Не будем торопиться, иди действуй. Скоро все узнаем.

Через полчаса отряд Рябова вышел на улицу.

— Куда направляемся? — спросил один из милиционеров.

— Идите за мной, не заблудитесь, — пошутил Рябов.

Вскоре отряд достиг окраины города, где одиноко стояла полуразрушенная церковь. Неподалеку были расположены часовня и дом батюшки. За этими зданиями и решил укрыться Рябов с отрядом, установив наблюдение за подходами к церкви. Шли минуты томительного ожидания.

Белоусов в это время докладывал Бугрову о предстоящей новогодней операции в ресторане. Получив одобрение и напутствие быть осторожным, начальник милиции посмотрел на часы. Пора было отправляться в путь и ему. Максим Андреевич вышел из здания, нырнул в подъезд дома, стоящего напротив управления, и притаился.

Предчувствие его не обмануло. Начальник оперативной части, несмотря на то что он получил срочное задание, требовавшее его присутствия в управлении, через несколько минут после ухода Белоусова выбежал на улицу, застегивая на ходу новенькую офицерскую шинель. Постоял у парадного входа, поправил на плечах лакированные ремни, оглянувшись при этом направо и налево, затем направился в сторону площади Революции. Белоусов незаметно последовал за ним.

Дьяконов шел торопливо. Вдруг он завернул в магазин кожтоваров и… пропал. Пока начальник губмилиции догадался, что в магазине мог оказаться сообщник предателя, и ругал себя за такой промах, Дьяконов уже вышел из магазина через черный ход и зашагал по малолюдному переулку. Еще раз огляделся: ничего подозрительного, за ним никто не следит. Полчаса ходьбы — и Дьяконов оказался на Залесском пустыре у развалин церкви, окруженной отрядом Рябова. Торопливо зашел внутрь. Минут через десять вышел. И тут перед ним возник Рябов.

Дьяконов растерялся, потом неестественно удивился и сделал наивные глаза:

— Откуда ты тут взялся? — спросил он Рябова.

— В снегу оружие искали. Данные были. А ты как тут вдруг оказался? вроде бы бесхитростно поинтересовался Рябов.

У Дьяконова отлегло от сердца. Раз милиционеры искали оружие, значит, встреча случайная. А свое появление здесь он сумеет объяснить, в конце концов, он оперативник и тоже мог располагать данными, заставившими его прийти сюда.

Рябов приказал милиционерам продолжать работу и с двумя бойцами направился вместе с Дьяконовым в управление губмилиции, оставив вместо себя своего заместителя Калинина.

Минут через тридцать к развалинам церкви подошел швейцар гостиницы Степан. Убедившись, что вокруг никого нет, он зашел в церковь и тут же вышел. Его окружили и обезоружили. У Степана был револьвер и финский нож. Из карманов бандита извлекли несколько золотых безделушек и записку, написанную руной Дьяконова, в которой сообщалось о времени предстоящей ночной облавы в ресторане Слезкина. Обыскали церковь и в тайнике нашли целый набор серебряных и золотых колец, перстней, колье. Всего более тридцати изделий. Были и еще кое-какие ценные вещи.

— Щедро платят Иуде, — сдвинув папаху на затылок, сказал здоровенный милиционер Иван Коршунов. — Сколько бы наших ребят ночью за это головы сложили!

— Ах ты, мать честная, ну и дела! — разводили руками милиционеры. Вот так порученьице нам выпало!

Когда группа милиционеров, конвоирующих швейцара, уже вошла в город, по улице навстречу им неспешно ехали сани, в которых сидели мужчина и женщина в тулупах. Когда сани поравнялись с конвоем, швейцар неожиданно рванулся, прыгнул в них и, загородившись людьми, истерически завопил:

— Убьете неповинных граждан — вам отвечать! — и пустил коней во весь опор.

Калинин крикнул: "Стреляйте по лошадям!" — и несколько раз выстрелил сам. Одного коня подбили. Бандит скатился с саней и нырнул в подъезд ближайшего дома. Милиционеры бросились за ним. Пуля настигла связного Бьяковского во дворе, у штабеля дров. Швейцар пошатнулся и, словно споткнувшись, рухнул на снег.

Дьяконов же, не зная, что связной пойман, был спокоен. По дороге он рассуждал:

— Люблю историю. Эта развалина — историческая ценность. Побродишь вокруг такого сокровища и душу отведешь…

— Возможно, и так, — ответил Рябов. — Я-то занят другим, мне пока не до этого.

К Белоусову Рябов и Дьяконов вошли вместе.

— Случайно встретились у развалин церкви, — простодушно доложил Рябов.

— Я не сомневался в том, что вы его там встретите, — ответил Белоусов, еще не успевший раздеться после возвращения с улицы.

— Не понял? — удивился Дьяконов, и с лица его начала сходить краска. — Что значит не сомневались? Вы меня что, там раньше видели?

Белоусов пододвинул Дьяконову газету:

— Читайте вот это место.

Тот, вскинув брови, поднес газету к близоруким глазам, затем положил ее на стол. Помолчав, едко ответил:

— Что же тут особенного? Обычное объявление. Их публикуют десятками в каждом номере.

— Если бы так, — вздохнул Белоусов. — Не скрывается ли за объявлением некоей дочери Венгеля что-то другое?

Дьяконов пожал плечами и, уже нервничая, ответил:

— В объявлении о выступлении сотни зверей в нашем богоспасаемом городишке тоже можно найти некий тайный смысл. Не лучше ли не тратить зря время на поиски шифра в неграмотных окских рекламах? Тем более что сейчас есть дела поважнее. Нужно готовиться к облаве в ресторане. А то за ребусами забудем о главном.

Он неспеша полез в карман. Рябов следил за каждым его движением. Дьяконов достал носовой платок, вытер подбородок, шею. Похоже, предатель старался выиграть время, соображал, прикидывал: действительно ли попался? Если да, то все ли потеряно? Он знал: нет трудных ситуаций, из которых нельзя было бы выйти победителем, надо только думать, думать…

— Теперь нам эти объявления кое-что говорят, — заметил Белоусов.

— Увы, не случайно ты оказался около церкви, — добавил Рябов.

Однако веских улик против Дьяконова пока не было.

Начальник оперчасти резко повернулся к Семену Гавриловичу:

— Вот еще новости! Ну и зачем же я туда ходил?

— А вот и надо разобраться, — уклончиво проронил Белоусов и тут же повысил голос: — Какого черта все-таки ты делал у этой развалюхи? Архитектурой, говоришь, любовался, и это в то время, когда получил от меня срочное задание? Ну как? Сам расскажешь или подсказать?

Дьяконов молча уставился на Белоусова, соображая, какие же у них улики против него.

— Ты неискренен, — продолжал начальник милиции. — Могу сказать определеннее, но, надеюсь, суть похода к церкви ты доложишь сам.

— Да вы что? В чем меня подозреваете? Что за глупость! — вскипел Дьяконов. — Не нужен вам — уйду на фронт. Там мне всегда роту солдат дадут. Повоюю, не впервой. Давно замечаю, не доверяете мне.

И Белоусов, и Рябов медлили, понимая, что прямых улик против Дьяконова пока нет. В конце концов оторваться от задания, даже срочного, чтобы прогуляться часок-другой по морозцу, когда все так измотаны службой, это всего лишь… ну нерадение, ну должностной проступок, к тому же не бог весть какой тяжелый. Однако… Ждали возвращения Калинина. Тянули время в разговоре вокруг да около.

Наконец раздался телефонный звонок. Калинин отрапортовал: "Убили швейцара гостиницы. Он зашел после Дьяконова в церковь. При нем найдена записка со сведениями о предстоящей ночной операции в ресторане Слезкина".

— Несите ее сюда, — приказал Белоусов — Немедленно!

Вскоре Калинин вошел в кабинет и положил на стол Белоусова трофеи.

Увидев на столе свою записку, Дьяконов выхватил из кармана пистолет. Но выстрелить не успел — Рябов крепко схватил его за руку, а Калинин мощным ударом уложил предателя на пол.

— Ладно, ваша взяла, — угрюмо пробормотал Дьяконов, сплюнул с губ кровь и зло закричал: — Но и вас всех, как собак, не сегодня-завтра передушат!

— Предатель, — брезгливо поморщился Белоусов. — Под трибунал негодяя!

Когда Дьяконова увел конвой, Белоусов сам себе задал вопрос:

— Как он к нам проник? Ведь мы с первого дня полностью ему не доверяли. А проверять стеснялись…

— Вот наше первое спасибо сотруднику МУРа Столицыну, — заметил Семен Гаврилович.

Кто-то постучал. На пороге появился священник в черной рясе. Сжимая пухлыми пальцами медную ручку двери, проговорил:

— Я по важному делу. Оградите храм от разгрома. Сохраните Божьи ценности. Гибнут они от разбойников на глазах прихожан.

— Что случилось? — спросил Белоусов.

— Подчистую разорили этой ночью Никольскую. — Батюшка горестно качал головой. — Унесли бриллианты, иконы, украшенные алмазами и жемчугом. Забрали изумительной работы кресты, цепочки. Духовные лица города в отчаянии. Извещен его преподобие архимандрит Арсений. Бога ради вас просим… — Священник сдвинул клобук на вспотевший от волнения лоб и страдальческим голосом продолжал: — И ведь не в первый раз вторгаются в храм, супостаты. Еще третьего дня после вечерни пытались. Слышу, по водосточной трубе и по выступам в стене крадется грабитель. У окна привязался и стал пилить решетку. Мы с дьяконом Никифором онемели от страха. Богу стали молиться. Вору воспрепятствовала окованная ставня.

— Вы знаете, куда сбывается церковная утварь? — спросил Рябов.

— В ювелирные да мастерские. Куда же еще. На рынке торгуют. Прихожане наблюдали. Истинный Бог, светопреставление! Деды наши и пращуры в изделия душу всю вкладывали, мастерили, отливали, а варвары все под молот пускают и торгуют слитками. Церковный жемчуг продавал в харчевне Кудеярова некто Бибин. Тот самый, которого два года назад осудили за убийство и грабежи к пожизненной каторге. Уже на свободе! Разгуливает по городу.

— Постараемся найти Бибина и все, что нужно, сделаем, — пообещал начальник милиции.

— Верю, потому больше не ропщу. Новой власти, знаю, Бог не помеха. Священник, задев толстым боком за дверной косяк, вышел из кабинета, оставив после себя специфический церковный запах.

Максим Андреевич пригласил секретаря:

— Катюша, ко мне никого не пускай. Закрой на ключ дверь приемной. Сама пользуйся входом через дежурную комнату. Мы с Семеном Гавриловичем будем заняты, и долго.

Новогодний бал близок

— К вам можно, Герман Карлович? — раздался голос Лизы. — Я не одна.

— Прошу. Входите.

— Вот, телефонист пришел, — уточнила Лиза, вводя в номер Савкова. Не помешает вам? Ему надо починить аппарат.

— Что вы, Лиза, пусть заходит, — ответил Столицын. — Хоть я телефоном и не пользуюсь, звонить некому, однако…

— Я вам не нужна сегодня? Мы с Шурой уходим на собрание.

— Нет, пожалуйста, можете быть свободны.

Лиза торопливо удалилась. Теперь можно было поговорить с приятелем.

— Новостей полный короб, — сразу же начал Савков. — Арестован Дьяконов. Это раз.

— Когда?

— Только что.

— Значит, газета…

— Через старую церковь шел обмен информацией. Предатель пойман. Он передал сведения о сегодняшней операции бородатому швейцару.

— Успел-таки передать?

— Дьяконов-то успел, но швейцар убит. Записка была при нем.

— Ну!

— Могу еще порадовать вашу светлость, — улыбнулся Савков. — Это уже будет два. Утром арестованы управляющая Соболева и распорядительница Гоголева, она же Ердецкая. Были в одной шайке со швейцаром. Да, еще проверкой установлено, что сосед Платонов — сбежавший растратчик из тамбовского продовольственного комиссариата. Разыскивается. Есть данные, что до революции сидел в Таганской тюрьме вместе с Ленькой-Иголкой. После хищения казенных денег в Тамбове приехал сюда. Устраивал его в гостиницу Леонид. Это показания управляющей. Старуха сразу раскисла на допросах. Распорядительница — покрепче орешек… Вот такие новости. Осталось вручить вот это, — связной достал из внутреннего кармана пиджака пакет, подбросил его на руке.

— Что такое? — заинтересовался сотрудник МУРа.

— Разберись сам, я займусь телефоном. — Он раскрыл ящичек с инструментами. В пять минут сменил аппарат, позвонил на станцию, убедился в хорошей слышимости, дал отбой двумя оборотами ручки.

— Телефон сдаю в полной исправности. Пользуйся, кстати, им осторожно. На станции могут подслушивать. А там далеко не все за большевиков. Как и в этой гостинице.

Он надел шапку, застегнул полупальто.

— Что передать Белоусову?

— Скажи, что план не меняется. Встречаемся в ресторане. Мы с Кривоносовым будем там. Это передай на словах. В отношении Зоси добавь, что рыбка на приманку клюнула. Это пока лишь начало. Но оно обнадеживает. Об этом я сообщаю в письме. Вот, держи.

Савков вышел. Тихон запер дверь и вскрыл конверт. С трудом прочитал он записку Белоусова, торопливо написанную плохо отточенным карандашом. "Будь в эту ночь особо внимателен, остерегайся, не выдай себя. Продолжай осваиваться в логове. Ищи пути к атаману. Держись ближе к певице. Благодарю за сведения о Дьяконове. Жму руку". В пакете находилось также несколько справок. Одна из них — об отправке багажа из Москвы в Вену, вторая — о временном выезде в Россию для завершения учебы в Московском университете. Был еще документ, удостоверяющий, что господин Беккер Герман Карлович является сыном царского дипломата, пожелавшего в сентябре тысяча девятьсот семнадцатого года принять австрийское подданство. Имелось также множество квитанций, диплом об образовании, дневник на немецком языке. Словом, губмилиция постаралась на совесть.

Кроме того, в пакете были деньги, два дамских перстня и браслет. Кому они предназначались? Конечно, прелестной Зосе. Значит, Белоусов согласился с предложением Тихона время от времени вручать певице презенты. Ставка сделана на нее. Дорогие подарки, предназначенные девушке, должны окупиться не менее ценными сведениями о банде.

За широким окном, зашторенным занавеской, сгущались сумерки. Считанные часы остались у тысяча девятьсот семнадцатого года. Тихон лег на тахту. Ему надо было собраться с мыслями. Приятный полумрак успокаивал. Тихон уставился в чисто выбеленный потолок так пристально, точно там были написаны ответы на все тревожащие его вопросы.

Перебирая в памяти события последних дней, Тихон как бы подводил предварительные итоги. Появление Беккера расценили нужным образом. К нему благоволят старший официант Иголка, хозяин ресторана, Зося и другие. Проверяют, конечно, для порядка. Так и должно быть. Пошли на пользу игра на рояле в холле, разговор с какой-то приезжей девицей в ресторане Слезкина на немецком языке, при свидетелях. Это, конечно, подействовало на официантов, а через них и на тех, кто глазами, ушами лакеев следит за постояльцем.

Потеряв Дьяконова, бандиты оказались в полном неведении о планах милиции. Вечером они наверняка попадут в ловушку, так как не знают о ней.

Тихон потянулся на тахте. Она едва проминалась под его тощим телом. Посмеиваясь над своей худобой, пощупал под рубашкой ребра. Прошелся по ним пальцами, как по клавишам рояля. Но тут же задумался; "Съезд Советов на носу, а порядка в Окске еще нет. Мало толку и от нас с Кривоносовым". И в то же время… Раньше Тихон ежедневно читал в газетах о погромах в советских учреждениях, грабежах. В последние дни сообщений на эту тему почти не появлялось. Реже стали налеты бандитов. Мероприятия милиции все же давали результаты.

Тихон включил свет. Заиграли блики на золотистых обоях, на дорогой полированной мебели. Он провел рукой по сверкающему никелем ободку тахты, ударил кулаком в гору подушек. Не снится ли ему, что он живет в такой роскоши? Открыл платяной шкаф. Выбрал лучшую кремовую рубашку, светло-коричневый в белую полоску галстук. В тон им надел коричневый костюм, обулся в темно-коричневые полуботинки. Разложил в карманах документы. Надел дорогое пальто на меху, меховую шапку пирожком. Посмотрел в зеркало: щеголь! Пышные волосы выбивались из-под шапки. Он вымыл их утром средством "Перуин-Пето", предварительно трижды прочитав надпись на флаконе: "Опасность грозит волосам, когда начинает появляться перхоть, а следом за ней идет выпадение волос, но бороться с этим злом не так трудно, если регулярно употреблять "Перуин-Пето" из Парижа". Тихону сразу же захотелось привезти домой флакончик и показать своим сестрам…

Новый высокий худой швейцар поклоном проводил постояльца, выходящего из гостиницы. Тихон не удостоил его ни малейшим вниманием.

Площадь перед рестораном Слезкина постепенно заполнялась народом. Несмотря на разруху, голод, молодежь веселилась. После мороза наступило потепление. Горожане восприняли это как предзнаменование грядущих перемен к лучшему — очень уж хотелось этого лучшего. Те, кто мог себе позволить побывать у Слезкина, толпились у входа в ресторан, ожидая назначенного часа. Они уже предвкушали новогодний бал-маскарад. Тут же ходил инвалид из бывших солдат и предлагал за махорку тоненькие брошюрки:

— Подходите, приобретайте. Драгоценные советы знаменитостей! Конец мучениям, тоске и подавленности! Спасение найдено. Покупайте книгу "Половое бессилие и его лечение". Мужчины, спешите узнать, как получить могучую энергию и пользоваться всеми радостями жизни, забыв об ошибках молодости. Все без обмана! Издает аптека Российско-Американского товарищества!

Чуть в стороне от входа в ресторан щебетала стайка девушек. Среди них Тихон увидел Шуру и Лизу. Они слушали свою подругу Веру Гуревич руководителя организации "Молодежь" при Совете депутатов. Та, запрокинув голову, что-то говорила очень горячо и убежденно. Молодежь то и дело хлопала в ладоши. Лиза, обняв Шуру, кокетливо поглядывала в сторону Тихона.

Облава

В банкетном зале уже кипело веселье. У елки кружились ряженые. В малом зале и в отдельных номерах шумело праздничное застолье. Шныряли официанты с подносами, тяжело груженными бутылками и закусками. Промелькнул старший официант Ленька-Иголка. Звенели фужеры с вином, звякали рюмки с крепкими напитками. Взрывались бутылки шампанского, пробки летели в потолок.

— Дамы! Господа! Разрешите приступить к новогоднему представлению, стараясь перекричать публику, надрывался знакомый Тихону конферансье, рыская взглядом по маскам. — Бал открывает любимица публики, наша обожаемая Зосенька. Исполняется романс "Нам жить осталось долго!"

Тихон стоял у буфетной стойки. Старший официант, увидев его, улыбнулся, но тут же снова стал серьезным.

Часы с боем, вставленные в чучело медведя, пробили десять. Осталось два часа до полуночи.

Вышла Зося, одетая в розовую кофточку и длинную светло-серую юбку. Все в ней очаровывало Тихона, девушка уже была ему небезразлична. Улыбаясь, певица несколько раз поклонилась и начала петь. "Великолепный голос", — подумал Тихон. Зося была в ударе. На бис исполняла номер за номером. Прекрасное пение приводило публику в восторг. Весь зал пел вместе с Зосей незатейливую застольную песенку ресторана Слезкина:

Всяк гражданин или воитель,

В часы досуга не забудь,

Что где-то есть твоя обитель,

Туда держи свой спешно путь.

Со вкусом можно здесь покушать,

Ведь ресторан наш хоть куда,

Оркестра музыку послушать

И отдохнуть после труда.

Тихон сдержанно улыбался: "Слабенькая рекламка".

Чем ближе время подвигалось к полуночи, тем беспокойнее становился Леонид. Покрикивал на официантов, суетился, перебегая от кабинета к кабинету, остро всматривался в каждую маску. Кого-то он искал или ждал. Подойдя к Тихону, Леонид с фальшивой улыбкой сказал:

— Господин Беккер, милости прошу за мной. Вы еще не определены? Не годится. Вот сюда, если не возражаете, прошу, это столик холостяков. Отсюда чудесно видна елка. Сцена тоже.

Тихон, пожав плечами, подчинился официанту и уселся на указанное место. Вскоре Леонид, извинившись, подвел к его столику мужчину лет тридцати, худого, с короткими русыми волосами, длинным прыщавым лицом на тонкой кадыкастой шее. Мужчина подчеркнуто недовольно что-то буркнул в адрес старшего официанта и представился Тихону:

— Иоганн Ротэ.

— С вашего позволения… — склонился было к Тихону Леонид, но тот его отстранил.

— Беккер, — изысканно поклонившись, как и подобает воспитанному человеку, ответил вновь подошедшему Столицын.

Леонид удалился, по-прежнему беспокойно шаря взглядом по сторонам.

Тихон посмотрел в центр зала. Там высокий круглолицый мужчина атлетического телосложения с бритой головой подал кому-то знак властным кивком и направился по мраморной лестнице вверх, на второй этаж. "Кто это? — сам себе задал вопрос Столицын. — Не атаман ли? Что если сам пожаловал? Да нет. У Бьяковского было бы больше телохранителей…"

Тут же Тихон узнал в толпе и фигуру своего друга. Кривоносой был в маске, прикрывавшей глаза узкой полоской, с ним весело щебетали две дамы. Перехватив настороженный взгляд Тихона, Николай слегка взмахнул рукой. Ни Столицын уже и сам понял: этот бритоголовый — кто-то из главарей.

Сидевший напротив него Иоганн Ротэ не проронил ни слова, лишь временами изучающе посматривал на господина Беккера.

Какая-то экспансивная особа в маске задела Тихона локтем. Ее подруга игриво обсыпала Столицына серебристым "дождем" и обмотала серпантином. Тут же обе с визгом убежали.

Отовсюду неслись веселые крики. Вдруг Тихон услышал за спиной голос Николая, рассказывающего даме анекдот:

— …Представляете себе? Все происходило на втором этаже. Ну, пока супруг туда поднимался, время было потеряно, муженек никого дома не застал…

Дама смеялась, а Николай, подхохатывая, повторял:

— На втором этаже… Но время нельзя упускать.

Тихон понял: все, кто должны были прийти, уже здесь, в ресторане, в кабинетах на втором этаже. Теперь задача милиции — выловить этих разбойников.

Столицын встал. Кривоносов едва заметным кивком показал опять в ту сторону, куда поднялся по лестнице бритоголовый. Еле заметно кивнул и Тихон: "Все, мол, понял". И тут же словно праздничная волна подхватила Николая. А Тихон снова сел за столик. Его крючконосый сосед, провальсировав с дамой в зеленом бархате, молча вернулся на свое место.

Неподалеку шумела компания молодых людей. Юноша в форменной тужурке с болезненно бледным лицом визгливо доказывал:

— Веками складывалось могущество России. А большевики все растоптали дырявыми сапогами. Мы, интеллигенция, а не безмозглые пролетарии, дадим свободу пахарю! Из серого, угнетенного и ничтожного мы сделаем его светлым, свободным, великолепным!

Его прервал сухопарый парень в косоворотке:

— Прекрасные слова, но прошел час эсеровских призывов. Лучше помолчите.

— Меня обуревают раздумья, — сказал третий юноша, в военном френче. Где тот мудрец, где те пророки, которые могли бы сказать, что будет с нами завтра?

— Есть такие пророки! — торжественно объявил парень в косоворотке. Большевики. Но не юнкера, не кадеты и не эсеры.

— Большевики!? — завопил бледнолицый. — Продержатся ли они хотя бы до весны? Ваш комитет издал обращение к народу. Двух месяцев не прошло, как захватили власть, а уже приходится взывать — спасайте отечество и революцию!

— Будь уверен, спасем! — ответил сухопарый. — Весь пролетариат идет за Советами и большевиками.

— Ох, — вздохнул крепыш в пестром жилете. — Снизойдет ли тишина на Русь, или взойдет новая кровавая заря погромов? Установится ли порядок на земле русской, или нескончаемо будут метаться по ней сбитые с толку толпы народа?

— Вот такие и сбивают народ с толку! — тыча пальцем в сухопарого, закричал бледнолицый. — От недорезанных большевиков вся смута идет!

— Революция не смута, — спокойно возразил парень в косоворотке. Революция — это и есть порядок. Высший порядок. Не порядок застоя, а порядок развития!

К молодым людям подошел племянник хозяина ресторана Илья Слезкин. Он был в расписном жилете и красной рубахе. Из нагрудного кармана спускалась золотая цепочка. Выпятив грудь, Илья произнес:

— Кто тут возводит поклеп на русскую культуру? — И толкнул парня в косоворотке пальцем в бок. — Ты, что ли, в рассуждения пускаешься?

Тот отбросил его руку. Слезкин-младший истерически завопил:

— Пришибу! Я только за одно слово "революция" кровь пущу! Весь ваш комитет сам по столбам развешаю! Дайте срок!

Парень в косоворотке с достоинством ответил:

— Руки у вас, палачи, коротки.

— Всех — на столбы! — орал Слезкин так, что звенели хрустальные люстры. — Завтра, завтра же все большевистские Советы разнесем в прах!

Коренастый лысый мужчина в свитере властно рванул Илью за ворот.

— Довольно базарить, ты! — И быстро пошел на второй этаж. Вмиг присмиревший и будто даже отрезвевший, Слезкин-младший устремился за ним.

Тихон, наблюдавший эту сцену, поискал взглядом Николая. Тот незаметно показал Столицыну два пальца и повел головой вслед ушедшим.

Зазвенели часы, предваряя двенадцать торжественных ударов. Словно в перестрелке, защелкали, захлопали бутылки шампанского. На сцене вновь появилась Зося — в черном вечернем платье, с бокалом вина. Рядом с ней вырос конферансье.

Певица провозгласила:

— Друзья, выпьем за новый, восемнадцатый год! Пусть наконец уйдут от нас все тревоги. С Новым годом, с новым счастьем!

Она чокнулась с конферансье и пригубила вино. Все вокруг заулыбались.

Тихон и Николай, каждый в своем конце зала, как бы чувствуя плечо друг друга, тоже выпили за свой успех, за Советскую власть, за полную победу мирового пролетариата.

Начались танцы. Пробравшись между танцующими, Тихон подошел к стоящему у стены Савкову и спросил у него:

— А на втором этаже танцуют?

— Нет, разве что в отдельных номерах.

— Хорошо бы вовремя прервать там гулянку, — и Тихон направился дальше.

Савков тут же исчез из зала.

Сев за свой столик, Тихон стал наблюдать за Николаем. Поведение Кривоносова его раздражало. Раньше Столицын высоко ценил его как специалиста уголовного розыска. Видимо, Николай сейчас терял терпение, открывался. Тихону стало ясно, что его друг решил дождаться появления милицейского наряда и поэтому не уходил. Но ему не следовало этого делать. Он подвергал свою жизнь серьезной опасности, и Тихон чувствовал это. Наверняка для бандитов Кривоносов давно уже не представлял загадки.

Тихон решительно встал из-за стола, чтобы привлечь внимание друга, но это ему не удалось.

Зося хотя и выглядела усталой, но пела по-прежнему с чувством. Тихон подошел к ней через весь зал и под громкие рукоплескания публики одел ей на руку браслет. Было самое подходящее время для такого подарка.

— Что вы, что вы! — растерянно лепетала певица, одновременно любуясь игрой света на камнях украшения.

— Буду счастлив, если вам придется по вкусу. Вы обворожили всех нас. Поверьте, вы заслуживаете куда большего.

Зося просияла от лестных слов и с искренней признательностью проводила взглядом нового поклонника, с достоинством идущего под гром аплодисментов к своему столу.

— Ну как, господа холостяки? — спустя несколько минут раздался бодрый голос Леонида. — Вас, господин Беккер, не заинтересовала ни одна дама?

Столицын пожал плечами.

— Понятно. Тонкий вы человек, Герман Карлович.

Леонид лукаво прищурился. Тихон уже собрался что-то ответить, как вдруг услышал за спиной крик и обернулся. Изрядно охмелевшего племянника Слезкина кто-то ударил по физиономии. Поднялся невообразимый переполох. Многие гости вскочили с мест.

А в зал уже входили люди с винтовками за плечами, в шинелях, в пальто, в зипунах. Это были работники милиции. Белоусов с наганом в руке выступил на шаг вперед:

— Всем оставаться на местах! Проверка документов. Извиняемся за вторжение. Имеется разрешение Совдепа.

Слезкин нагнулся, но милиционер, вовремя заметив финку, наступил на нее ногой.

— Господин Слезкин, вы арестованы, — произнес Белоусов. — Степанов и Желтков, уведите задержанного.

Милиционеры шагнули к бандиту. Но схватить не успели. Он рванулся в сторону мраморной лестницы, взбежал по ней и, на ходу выдернув из кармана браунинг, выстрелил. Попал в милиционера Желткова, который тут же рухнул на пол. В это время сверху, еще не поняв, в чем дело, спускался бритоголовый. Увидев его, Леонид запустил в люстру тарелку. Брызнули осколки хрусталя. Белоусов выстрелил в потолок и громовым голосом крикнул:

— Ресторан окружен. Всем оставаться на местах!

Зал наполнился криком, звоном, стрельбой. Пуля одного из бандитов попала начальнику милиции в плечо. Максим Андреевич опустил руку, в которой держал револьвер. Откуда-то сверху Слезкин-младший кричал фальцетом:

— Что, комиссар? Досталось? Это еще не все. Подождите, не то вам, большевикам, будет! И с чужой женой придется расстаться. Она моя, комиссар! Я заберу ее у тебя.

Раздались новые выстрелы.

На верху лестницы Николай Кривоносов настиг Слезкина-младшего и сильным ударом кулака сбил его с ног.

Белоусов, зажав пальцами рану, командовал:

— Первый отряд, на второй этаж, живо! Второй отряд — на кухню.

Тихон в схватку не вмешивался. Он смотрел и спокойно резюмировал:

— А ведь шальная пуля может и нас прихватить, господин Ротэ. Не укрыться ли нам?

— Приказано сидеть на месте, — сухо ответил тот.

По лестнице вели под руки конферансье, бритоголового и Слезкина-младшего. Их лица были в крови. За ними семенил растерянный хозяин ресторана, утирая большим платком багровое лицо. К милиционерам, стоящим у входа в зал, подбежала Настя: "Я знаю, где спрятался Леонид. Арестуйте его…" Но связанного Иголку работники милиции уже волокли со второго этажа. По его лицу текли струйки крови.

И тут откуда-то раздался еще один выстрел. Пуля угодила в голову Николая. Зажав рану, Кривоносов стал медленно оседать на пол, между пальцами у него сочились красные струйки. Он упал на ступеньки, распластав руки, точно хотел удержаться за ковровую дорожку. Увидев падающего Николая, Тихон чуть не закричал.

А рядом трое милиционеров выносили на руках Белоусова. Сердце Тихона сжалось от горя. Второе ранение пришлось Максиму Андреевичу в грудь. И сразу же стрельба, как по приказу, прекратилась. В зале воцарилась тишина, лишь шелестели документы, проверяемые у посетителей ресторана.

— Вот теперь и нам можно прогуляться. Не желаете посмотреть, — Ротэ показал рукой в сторону второго этажа, — каков там погром?

— О, боюсь шальной пули. — Тихон растерянно пожал плечами. Он почти не слышал того, что говорил Ротэ. Но нельзя было выдавать своих чувств. Он через силу улыбнулся, вцепившись руками в край стола.

Бандитов вывели. Отправили в госпиталь и Белоусова. Тихон с ужасом смотрел, как уносили на какой-то дерюжке Кривоносова. Правая рука муровца безжизненно свисала до пола, голова была залита кровью. Даже издалека было видно, что он мертв.

Столицын вернулся в гостиницу, чтобы собраться с мыслями. Едва он вошел в номер, как в дверь постучалась Лиза.

— Скажите, это Леонид убил вашего друга? — взволнованно спросила она.

— Нет. Его самого раньше задержал Николай. Вот такие дела… Но теперь уж ничем не поможешь. Горе непоправимое! — Столицын помолчал. Принеси мне, Лизонька, чаю, да покрепче.

Через минуту девушка принесла чай и тихо вышла, осторожно закрыв дверь.

Оставшись один, Тихон бросился на постель, засунув револьвер под подушку, и до утра не сомкнул глаз. "Надо узнать, где остальные притоны, размышлял он. — И самое главное — добраться до логова Бьяковского. Я выполню задание и отомщу за Николая и Максима Андреевича". Столицын прекрасно понимал, как трудно будет ему работать теперь, как будет недоставать товарищей, но довести дело до конца — его долг, и он его выполнит.

Похороны

А жизнь в губмилиции шла своим чередом. Допрашивали Леонида и задержанных бандитов — всех их арестовали более двадцати. Все они категорически отрицали причастность к банде Бьяковского. Но их обличали награбленные драгоценности, иконы, золото.

Секретарь губкома РКП(б) Савелий Ильич Бугров назначил начальником губмилиции Рябова.

Прах героически погибшего сотрудника МУРа Николая Кривоносова готовили к отправке в Москву. В окском Доме обороны был выставлен гроб с телом Белоусова. От безутешной Ани день и ночь не отходила секретарь губмилиции Катя Радина.

В самом городе царил переполох. Невероятно разноречивые, а подчас и искаженные слухи о событиях в новогоднюю ночь, происшедших в ресторане купца Слезкина, расползались по дворам обывателей, как змеи, в клубок которых бросили камень. Враги Советской власти ликовали: "Прикончены все подчистую руководители так называемой рабоче-крестьянской милиции — и Белоусов, и его помощники. Доигрались в сыщики-разбойники". Образованные обыватели припоминали историю Парижской коммуны. Захватить власть, мол, легко, ума большого не надо, а вот удержать ее, наладить работу новой государственной машины — дело потруднее. Тут нужны не луженые глотки и пудовые мозолистые кулаки пролетариата, а умные головы да еще культура, образование, воспитание. Парижская коммуна! Как бы в эти же сроки не уложилось и существование Советов. Два месяца и десять дней, по подсчетам врагов революции, в Окске истекали к концу января восемнадцатого года.

Губком партии большевиков в результатах новогодней облавы видел начало разгрома банды Бьяковского. И, пресекая все вымыслы, предложил газете "Голос народа" выступить с правдивой информацией. Статья была опубликована на первой полосе. В ней, в частности, говорилось:

"После упорных, кровопролитных боев, после взятия большевиками власти в городе наши кровавые недруги: эсеры, кадеты, буржуазия, крупные чиновники — не сложили оружия. Они в одиночку, группами, шайками и организованными бандами выходят из своих притонов, волчьих нор грабить народное достояние, мстить пролетариату. Но пусть не обнадеживают себя! Они кусаются на последнем издыхании, как мухи перед гибелью. Подразделения рабоче-крестьянской милиции при поддержке отрядов красной гвардии, ВРК и всех честных людей успешно ведут борьбу с контрой, своим мужеством, волей и оружием твердо отстаивают завоевания рабочего класса.

От предательских пуль мы теряем замечательных бойцов. Но на их место становятся новые большевики и сочувствующие революции и ведут беспощадную войну с предателями. Близко то время, когда враги революции будут уничтожены.

Сегодня мы оплакиваем наших лучших товарищей, безвременно погибших на боевом посту, имена которых принадлежат эпохе, овеянной героикой и славой социалистической революции.

В новогоднюю ночь в ресторане Слезкина при задержании большой шайки бандитов атамана Бьяковского был смертельно ранен первый начальник управления губернской рабоче-крестьянской милиции Максим Андреевич Белоусов. Смертью храбрых пали двое других сотрудников. Но пусть бандиты знают — кара для них неизбежна. За жизнь наших товарищей они заплатят сполна".

В день выхода этой статьи были назначены похороны Белоусова.

Тихону очень хотелось хоть краем глаза взглянуть на лежащего на смертном одре Максима Андреевича. Прогуливаясь по бульвару, он как бы случайно оказался невдалеке от Дома обороны. Остановился у витрины, оклеенной самыми разными объявлениями, среди которых было и такое: "Совет рабочих и солдатских депутатов извещает, что в доме № 40 по улице Кутузова приступило к исполнению своих обязанностей вместо старых противонародных жандармских участков управление губернской милиции рабочих и крестьян. Его начальник…" Дальше стояла фамилия Белоусова. Но она была зачеркнута, а над ней от руки написано "Рябов Семен Гаврилович".

Ровно в три часа дня Тихон Столицын увидел, как из парадного подъезда Дома обороны стали выносить гроб с телом Белоусова. Его несли, держа за углы, четверо рослых мужчин. Особенно один из них обращал на себя внимание. Был он чрезвычайно широкоплеч, дюж, несмотря на мороз — в бушлате нараспашку, в тельняшке, обтянувшей его могучую грудь. Тихон не знал, что это и есть председатель Военно-революционного комитета и секретарь губкома партии большевиков Савелий Бугров.

Раздались траурные звуки оркестра. Гроб установили в кузов грузовой машины, стоявшей "на парах" у подъезда. По сигналу Бугрова автомобиль зарычал и медленно двинулся под уклон улицы. Вслед тронулась длинная колонна людей, провожающих Белоусова в последний путь. Представители учреждений, заводов, коллективов несли венки. Тихон насчитал десять или двенадцать венков из живых цветов, удивляясь, откуда они взялись среди зимы. На кумачовых лентах проглядывали надписи: "От жены", "От губкома партии", "От завода железной дороги"…

Все участники шествия шагали молча, плотно сжав губы. Мужчины держали в руках шапки. Вдова Белоусова через силу переставляла ноги. Она, казалось, не понимала, что происходит. Ее поддерживали под руки с одной стороны сестра Тоня, с другой — мать. Головы женщин покрывали заиндевевшие от дыхания черные платки.

Тихон не знал ни жену Белоусова, ни двух других женщин, но догадался, кто они. Муровец шел по тротуару в стороне от процессии. Продрогшее на морозе солнце светило тускло и холодно, Столицын забыл надеть перчатки и теперь грел руки в карманах пальто. На душе у него было тоскливо.

За поворотом на другую улицу оркестр умолк на время. Наступило тяжелое безмолвие, нарушаемое лишь шумом шагов участников процессии и натужным рычанием мотора автомашины, ехавшей на первой скорости. Тихон через головы людей, столпившихся вдоль мостовой, видел плывущий гроб с телом покойного, обтянутый красным бархатом с черной траурной каймой.

По распоряжению губкома в четыре часа дня прозвучали траурные гудки трех крупных заводов, и на минуту на предприятиях остановились все работы.

Тихон вспомнил, что в эти часы там, в Москве, товарищи из уголовного розыска хоронят его лучшего друга Николая Кривоносова, так же, как и Белоусов, безвременно погибшего от бандитской пули, и на душе у него стало еще тяжелее.

У кладбищенских ворот гроб сняли с кузова автомашины и подняли на плечи верные друзья Белоусова: Савелий Бугров, неизвестный крупнолицый мужчина со светлыми редкими волосами, приехавший, как говорили, из Москвы, Рябов и Петухов. Гроб установили у края могилы. Замер торжественно выстроенный военный караул с винтовками в руках.

На большой дощатый помост поднялся Бугров. Рядом с ним встали Рябов, светловолосый москвич и худощавый юноша. Вцепившись руками в борта матросского бушлата, Бугров дрожащим от волнения голосом начал траурную речь:

— Мы сегодня в глубокой скорби. Нет слов, чтобы передать ее. Бандитская пуля вырвала из наших рядов замечательного сына русского народа, пламенного революционера, члена партии большевиков с 1915 года Максима Андреевича Белоусова. Змеиное отродье подняло руку на самое для нас дорогое. Отняло жизнь у человека, который всего себя без остатка отдал народу, революции, преобразующей жизнь пролетариата. Осталась вдовой его жена, близкий ему друг, помощница — Анна Ефимовна. Но мы не забудем ее, окружим теплом и вниманием. Не предадим забвению и память о нашем боевом друге Максиме Белоусове, человеке большого и доброго сердца. Сын богатого врача, он, окончив гимназию и поступив в университет, смело встал на путь борьбы с темнотой, бесправием, угнетением — всем тем, что несло царское самодержавие простому народу. Порвав связь с родителями, не разделявшими его убеждения, он все свои душевные силы, всю свою энергию, светлый, большой ум отдал делу свержения царизма, уничтожения эксплуатации человека человеком. Ни тюрьмы, ни ссылки не могли сломить его кипучую волю, энергию, преданность делу коммунизма. Впервые его, студента Петербургского университета, за участие в революционном движении заточили в Петропавловскую крепость в девятнадцать лет. Затем он был сослан в Сибирь. Вернувшись из ссылки, он с головой ушел в подпольную работу большевистского комитета Окска, куда направил его сам Владимир Ильич Ленин. Максим Андреевич как член Военно-революционного комитета летом прошлого года проделал огромную работу по созданию и обучению отрядов красногвардейцев. В дни захвата власти в городе он возглавлял решающие участки вооруженного восстания. После установления Советской власти на первом заседании ВРК ему было поручено создание новой рабоче-крестьянской милиции. И с этим заданием партии он успешно справился. Он работал не щадя себя и смог за короткое время организовать, укомплектовать губмилицию, пресечь десятки бандитских налетов на государственные учреждения, задержать и отдать под суд более трехсот бандитов. И вот такой человек погиб от руки негодяев! Пусть не рассчитывают враги революции, что подлыми убийствами они смогут нас сломить. Мы еще теснее сомкнем ряды и в могучем революционном порыве поведем трудящихся к победе! Спи спокойно, наш незабвенный друг!

Гроб стали опускать в могилу. Раздались ружейные залпы прощального салюта.

Одиночество

Не стало больше заведения Слезкина. Советы реквизировали ресторан и открыли в нем общественную столовую. От всей прежней роскоши — часов, вделанных в чучело медведя, великолепной мебели, мягких зеленых штор, хрустальных люстр — остался лишь щегол в пестром оперении. Он один не чувствовал перемен, бойко перепархивал в своей клетке с веточки на веточку и пел. Исчезли из зала диковинные статуэтки с замысловатыми вензелями, фигурки из дуба, гипса, бронзы.

Слезкина-старшего, заросшего щетиной, по-прежнему можно было видеть за буфетной стойкой. Но теперь, уже в роли заместителя заведующего столовой, он получал от комиссариата продовольствия денежный оклад. Его нельзя было узнать — он стал робкий, суетливый, старался всем угодить. От прошлого у него осталась лишь привычка держать под фартуком руки красные, как клешни у обваренного рака.

Увидев Тихона, Слезкин обрадовался и завертел головой:

— Здравствуйте, господин Беккер. Думал, вы уехали. Леонид сразил меня. Не знал, что он негодяй. Порядочный клиент нас теперь обходит стороной. Идет молва, будто меня освободили за деньги. Будто все равно арестуют. А я ведь ни в чем не виноват!

Тихон присел к столику. Он готов был долго слушать бывшего купца с одной целью: чтобы узнать, где сейчас находится певица Зося.

— Одну минуточку, я только передам на кухню ваш заказ, — залебезил Слезкин-старший. — Мне от вас скрывать нечего, — выдавливая на лице жалкую улыбку, через минуту продолжал он. — Семьдесят лет назад дед мой, Пафнутий Евграфович, открыл на этом самом месте, — Слезкин несколько раз ударил каблуком об пол, — маленькую харчевню. Перебиваясь с хлеба на квас, пустил в оборот капитал, какой имел. Это мог сделать любой, да не всякому по душе за копейку гнуть в три погибели спину, наживать кровавые мозоли. Через сорок лет адского труда всей семьи дед отдал богу душу, оставив моему отцу крохотное состояние в виде ресторации из двух залов. Родитель мой пошел в предка, но скоро приказал долго жить. Тогда-то все хозяйство легло на плечи пятнадцатилетнего малого, вашего покорного слуги. Этому ресторану я посвятил тридцать лет жизни.

Полная неторопливая работница столовой принесла на подносе заказанную Тихоном еду и вразвалочку удалилась.

— Так-так, рассказывайте. — Тихон помешал ложкой горячий борщ. Слушаю вас.

— Ну вот, — даже прослезился бывший купец, — какой я эксплуататор? Новая власть, как бы ни презирала богатых, не должна отнимать то, что нажито честным трудом, я так понимаю. Извините, я не наскучил своими печалями? Вам они, извиняюсь, может, ни к чему?

— Напротив. Слушаю с исключительным вниманием и сочувствием. Имею в этом свой интерес.

Ободренный такими словами господина Беккера, Слезкин вытер ладонью мокрый лоб и продолжал:

— Куда проще сделать капризным клиентам от ворот поворот. Сказать идите, мол, прочь со своими причудами, отваливайте. А Слезкин, бывало, любого накормит, всякому сумеет угодить. Всегда имелся полный ассортимент закусок, вин, табака. Да что говорить, подчас губернатор с благоверной захаживали…

Столицын доел яичницу, согнал с сайки муху и принялся за жидкий чай. Слезкин горестно вздохнул:

— По нынешним временам даем только чаек, а какао и кофия и след простыл.

В столовую вошли молодые люди в гимнастерках и куртках, перепоясанные ремнями. Шумно разговаривая, расселись. Все та же работница столовой приняла у них заказы и, по-утиному раскачиваясь, ушла на кухню.

— Вот здесь у меня одна горечь, — Слезкин ткнул себя пальцем в грудь. — Жаль, Зосенька потеряла место, лишилась эстрады. Обедает теперь в Никитинском ресторане. И уж не ведаю, как и на хлеб, бедняжка, зарабатывает. Какой талант пропадает!

Стоп! Это все, что было нужно Тихону. Он теперь знал, где искать артистку.

Сочувственно распрощавшись с бывшим владельцем ресторана, Столицын вышел из столовой, готовый к действиям.

По заснеженной аллее парка он дошел до крутого спуска к реке. Внизу, скованная панцирем льда, спала Ока. Над ней кружился порывистый ветер. И вдруг сотрудник МУРа представил себе берега Оки лет этак через пятьдесят. Как все изменится! Воображение рисовало многоэтажные дома, новые заводы, фабрики, кинематографы, великолепные мосты через реку. Дожить бы до тех пор! Прийти сюда с внуками. Рассказать им, какими были эти берега в январе восемнадцатого года. А то ведь пройдут годы, и никто не вспомнит о ресторане Слезкина, где в новогоднюю ночь погибли смелые, преданные революции люди — Николай Кривоносов, начальник милиции Белоусов и их товарищи. "Нет, вспомнят, обязательно вспомнят!" — уверенно подвел итог своим размышлениям Столицын.

Тихон проснулся в тяжелом состоянии духа. Не было еще и восьми. В окне чуть брезжил поздний зимний рассвет. За дверью номера ходили по скрипучим половицам какие-то люди. Гостиница пробуждалась. Сердце Столицына обуревали непонятное волнение и беспокойство. Он стал вспоминать кошмарный сон. Будто улица, по которой он шел, уходила из-под ног. Он пытался звать на помощь, но никто не отзывался. Потом появились какие-то люди в халатах. В одном из них он признал штабс-капитана по Брестскому полку господина Эссена…

Тихон закинул руки за голову. Сделал несколько спокойных вдохов и выдохов, пытаясь обрести нормальный ритм дыхания. Получилось. Встал и начал заниматься гимнастикой. Сегодня он непременно должен разыскать певицу.

К обеду Столицын был в новом ресторане, открытом Советской властью на улице Никитинской, и стал ожидать появления Зоси. Придет ли? Он сомневался. То, что певица обедает именно здесь, подтвердила и горничная Шура. Но всегда ли?

В небольшом зале Тихон насчитал двенадцать столиков. Сел так, чтобы через стеклянную дверь видеть помещение, где раздевались посетители, но самому оставаться незамеченным. Заняв удобное место, Столицын не торопился заказывать еду. Спешить ему было некуда. К тому же еще он и не проголодался. Сотрудник МУРа не представлял, сколько придется просидеть, час или два. Со скучающим видом он стал листать меню, а подошедшей официантке, ловкой ярко накрашенной девушке, вежливо сказал:

— Еще не выбрал.

— Выбирайте, — сухо ответила она и хотела уйти, но Тихон спросил:

— А помимо меню что есть?

— Помимо у Слезкина было, да сплыло, — ядовито заметила бойкая официантка. — Не держим разносолов для именитых. Кухня для всех общая.

Тихона веселил такой разговор. Он продолжал забавлявшую его игру:

— Стрижете всех под одну гребенку? Не вылетите ли в трубу с таким порядком? Слезкин-то большие прибыли имел, потому что на вкус каждого клиента деликатесы держал.

— Не беспокойтесь, — вскинула подрисованные брови официантка. Запонки и перстни господина Беккера вызывали в ней раздражение. — Мы людей кормим, а не купеческие прибыли считаем.

Тихон заказал наконец легкий обед.

В ресторан один за другим шли посетители. Но не прежние, знакомые Германа Беккера. А хорошо бы встретиться с теми, у кого он уже завоевал расположение и доверие. Столицын нетерпеливо поглядывал через стеклянную дверь в фойе. В таком напряжении он просидел два с лишним часа. За это время ему несколько раз начинало казаться, что ждет он напрасно. Но наконец-то он был вознагражден.

Зося появилась в сопровождении молодого человека в военной форме без погон. Она стояла спиной к залу и была видна Тихону в зеркало. Вот она поправила пояс длинного шерстяного фиолетового платья. Чуть-чуть взбила локоны пышных волос. Спутник подал ей руку. Она оперлась на нее и последовала за ним из фойе в зал, затем направилась к крайнему у стены столику, подальше от окна.

Тихон наблюдал за певицей и ее спутником, пытаясь разгадать, кто он такой. Высокий, почти на голову выше Зоси, он большим пальцем левой руки приглаживал черные тонкие усы. К их столику подошла официантка, полная, пожилая, улыбчивая.

Тихон попросил девушку, убиравшую со стола посуду:

— Еще бутылочку лимонада, пожалуйста. Понравился напиток. И будем рассчитываться.

Официантка недовольно буркнула:

— Нужно сразу заказывать, а не тянуть в час по чайной ложке.

У Тихона стало подниматься настроение. Ему нужна была встреча с артисткой, и она почти состоялась. Лишь бы ее не задержал усатый кавалер. Сославшись на то, что дует из окна, Тихон незаметно для Зоси пересел поближе к ней и ее кавалеру, спиной к ним, и маленькими глотками стал пить лимонад, прислушиваясь к беседе.

Подслушанные фразы, однако, ни о чем не говорили. Можно было лишь предположить, что Зося встретилась со старым знакомым. Но вот наконец мужчина спросил девушку, чем она сейчас занимается, как добывает средства к существованию. Внимание! Тихон напряг слух.

— Бегаю, ищу место в наших клубах и театрах, — ответила Зося, вращая в руке пустой фужер.

— И что же? Получается? Говорят, даже магазины и те в городе все заколочены, витрины забиты досками.

— Неправда. А я в кинотеатре "Люкс" устраиваюсь. Лучший в Окске. Разве плохо?

— Что на Садовой улице?

— Да, перед сеансом буду петь. Вот вам и заработок.

— Но ведь, говорят, чистые сборы идут в пользу городского Совета депутатов. Слышал из достоверных источников. Что ж вы получать станете? Вас обдерут как липку.

— Ну уж дудки! Буду получать карточки, продукты.

Удача! Теперь точно известно, где можно найти Зосю.

— Я уже вам говорил, мой отъезд отложен на послезавтра, — продолжал между тем ее спутник. — Проведем сегодня вечер вместе или хотя бы завтра?

Тихон чуть подался в сторону парочки, чтобы лучше их слышать.

— Сегодня откажу, — ответила Зося. — У меня много дел. Занята. Завтра тем более не обещаю. Я сама себя обслуживаю. Много работы. Отложим до следующего раза. Надеюсь, еще приедете к нам?

— Увы, боюсь, что не скоро. Так что лучше бы использовать нынешнюю возможность. Другой может не быть.

— О, не огорчайтесь! Ну, рассчитывайтесь. Нам пора.

Столицын, положив названную официанткой сумму на стол и выждав, когда Зося и ее кавалер оденутся в гардеробной, вышел из зала. Затем направился следом за парочкой, стараясь оставаться незамеченным. Вскоре девушка распрощалась с кавалером. Зося пошла вниз по улице, а военный свернул в переулок. И несколько раз оглянулся, видимо на что-то еще надеясь.

Одиночество Германа Карловича Беккера кончилось.

Ба! Знакомые все лица!..

Тихон быстрыми шагами стал нагонять артистку. Она дошла до торгового ряда и свернула в ювелирный магазин. Столицын вошел следом и остановился в двух шагах от певицы. На нее, не скрывая восхищения, смотрели покупатели и приказчики. Она же, казалось, никого не замечает, рассматривая драгоценности на витрине. О чем-то попросила вихрастого молодого приказчика. Тот с готовностью скрылся за дверью и вскоре вернулся, осторожно поставил перед певицей деревянный ларец и надавил пальцем на кнопку крышки. Ларчик со звоном открылся. В нем лежали кольца, перстни, в которых сияли алмазы, сапфиры, агаты, рубины. Зося нагнулась, взяла широкий перстень с изумрудом.

— Ой, какое чудо, боже, как это прекрасно! — прошептала она.

— Царское колечко, — притворно вздохнув, произнес Тихон.

Зося с удивлением оглянулась и, узнав Тихона, широко улыбнулась:

— Дорогой Герман Карлович! Рада вас видеть.

— Я тоже, возможно еще в большей степени, — ответил Тихон, целуя Зосе руку и глядя на нее влюбленными глазами. — Думал о вас. Боялся, что больше не увижу. Было бы очень жаль потерять вас навсегда.

— А я решила, что вы исчезли из нашего города, сбежали в свою Австрию после той страшной ночи. Не рассчитывала уже вас встретить. Наверно, тогда, в Новый год, вы подумали, как плохо стало у нас в России?

— Конечно, плоховато, но есть люди, которые могут скрасить и самое плохое…

— Вы что, изучаете товары в наших лавках? Или случайно зашли?

— Признаться? Честно?

— Надеюсь, ведь мы приятели.

— Я теперь много гуляю. Скучно, а друзей нет, да и откуда им взяться? Тем более сейчас. Тоска гложет. Совершенно одинок, как отшельник. Все время вспоминал, как вы прекрасно пели в ресторане. И вдруг, на свое счастье, увидел вас.

— Сегодня мне везет на комплименты.

Девушка положила перстень обратно в коробку и протянула ее вихрастому юноше.

— Не станете брать? — Приказчик сделал кислую мину.

— К сожалению, — ответила Зося, — сейчас нет свободных денег. А вещичка прелестная. Я только хотела ее посмотреть на будущее.

— Камень понравился и мне, — заметил Тихон. — Отличная вещь. Может быть, вам одолжить денег?

— Нет-нет, что вы.

Зося взяла его под руку и вывела из магазина.

— Рассказывайте, как живете.

— Я часто вспоминаю вас — это во-первых, — искренне признался Тихон. — А во-вторых, как уже говорил, хожу по городу, любуюсь достопримечательностями.

— А вам случайно не икалось? — спросила Зося. Ее лучистые глаза лукаво заблестели. — В то время, когда вы гуляли по городу, вам не икалось?

— Ну как же, как же. Это вы меня вспоминали? Было, было… Пусть залогом того, что мы больше не потеряемся, будет вот это. Вещичка не уступит магазинной.

Тихон положил на ладонь девушки перстень, присланный неделю назад Белоусовым.

Зося покраснела и смущенно запротестовала:

— Что вы, разве можно делать такие подарки? Ведь один презент от вас у меня уже хранится. Вы не знаете счета деньгам!

Но Тихон был настойчив. Он надел Зосе перстень на безымянный палец.

— Да уж и не знаю, как поступать с вами, — продолжала она. — Я вам, конечно, благодарна, это само собой. Но не потребуете ли вы за свои презенты?..

Зося коснулась щеки молодого человека рукой и пытливо заглянула ему в глаза.

— О! Я потребую самого дорогого, о чем только могу мечтать! Погулять со мной по городу. Не откажетесь?

Она засмеялась:

— Для меня это самое легкое и самое приятное.

Столицын помнил, однако, цель встречи.

— Вы живете одна? — спросил он девушку в подходящий момент. — Так, кажется, вы мне говорили…

— Ах, вот оно что! Да. Совершенно одна. Не желаете ли получить разрешение наведаться ко мне? — Она испытующе взглянула на спутника, не переставая, впрочем, улыбаться.

— Если бы это оказалось возможно, был бы вам очень благодарен! воскликнул Столицын. — Надеюсь, это когда-нибудь произойдет.

— Приглашу. В ближайшее время. Только что я обедала со старым своим поклонником. Ему отказала, а вам обещаю. Он докучливый и для меня совершенно не симпатичный тип.

— А что если мы пойдем к вам сейчас, — предложил Тихон. — Гостиница мне просто опостылела. Не дождусь паспорта на выезд. Посидим, поболтаем, можно даже выпить бокал шампанского.

— Все это так, но я не готова вас принять, — смущенно возразила Зося. — И не расположена сегодня пьянствовать. Я вообще очень мало и редко пью. Хотя, конечно, по такому поводу, как наша встреча…

Зося была нерешительна, Тихон настойчив. Он снял с руки Зоси перчатку и поцеловал ладонь.

— Уступите, Зосенька. Ведь это будет так кстати именно сейчас. Вы не представляете, как мне тоскливо одному!

— Что же делать? — заколебалась девушка. — Вы нетерпеливы… Однако дайте подумать. Сейчас сколько времени? Так. Ладно. Пожалуй, можно. Но не сразу, пойдем не вместе. Вы придете чуть позже. Хорошо?

Зося назвала улицу, номер дома, рассказала, как пройти к ней, и еще раз напомнила: приходите, но не раньше чем через два часа. И добавила многозначительно:

— Каждая девушка, принимая гостей, должна быть уверена, что ее не застали врасплох. Надо навести в доме порядок.

Они расстались. Настроение у Столицына поднялось. Он купил хорошего вина. Погулял по улице. И точно в назначенное время направился по указанному адресу. Со светлых улиц пришлось свернуть в темный переулок. Тихон вытащил пистолет из бокового кармана и сунул его в кармашек, вшитый в рукав. Чего скрывать — волновался.

Но вот и деревянный дом за изгородью. Массивная калитка. Тихон прошелся по дорожке, поднялся по ступенькам, стряхнул снег с одежды. Постучал в дверь. Тут же послышались легкие шаги.

— Вы?

Звякнул засов. Зося приветливо улыбалась. Тихон прошел за ней в комнату.

— Долго искали меня? Хижина моя на отшибе, не заблудились? — Она говорила так, словно у нее перехватывало дыхание.

— Если бы даже на краю света…

— Будьте как дома, — щебетала Зося. — Давайте шляпу. Вешайте пальто. Не озябли на улице? Я заставила вас так долго гулять.

Из прихожей она провела гостя в небольшую столовую. Старомодная мебель была начищена до блеска. На стене над столом висел групповой снимок улыбающихся и счастливых девушек-гимназисток.

— Найдите-ка меня.

— С удовольствием.

— Не найдете! — засмеялась Зося. В домашней обстановке она казалась будничной, но по-прежнему красивой. — Даже не старайтесь. Бесполезно. Сто лет прошло с гимназической поры!

— Постойте, не подсказывайте. Нашел. Вот!

— Угадали!

Сели за стол. Он уже был накрыт, весьма, впрочем, скромно. Колбаса, сыр, ветчина. Бутылка, принесенная Столицыным, пришлась очень кстати.

Тихон был в ударе. Развлекая девушку изо всех сил, рассказывал забавные истории, анекдоты. Так они провели несколько часов. Наконец Тихон встал и взял Зосю за руку.

— Мне хорошо было с вами, — искренне сказал он. — Но когда-то надо и прощаться.

— Скоро опять приглашу. Тогда посидим подольше.

— Вот бы завтра? Я свободен. Можно?

— Нет-нет, только не завтра. Не вздумайте самовольничать. Нужно повременить. Это мое условие. Я вам сообщу…

— Но зачем откладывать? — упирался Тихон. — Ведь вы будете скучать в таком же одиночестве, как и я.

— Как раз нет. Я уезжаю к подруге. У нее останусь ночевать, ответила Зося и опустила глаза. — Приглашу в другой день. Не смейте только приходить без приглашения. Обижусь! Запомните? До встречи.

— Хорошо. Обещаю. До встречи, когда прикажете.

Тихон быстрым шагом удалялся от дома молодой хозяйки. За спиной у него хлопнула калитка палисадника. Теперь Столицын знал, что делать. Сто против одного: Зося не может быть сообщницей бандитов. Но что-то она знает. Нужно привлечь ее на свою сторону и все выведать.

Среди "серых волков"

Утром Тихон через связного передал все добытые за два дня сведения в управление милиции. Ждал до вечера указаний Рябова и наконец получил записку: "План одобряю. Действуй через Зосю. Рекомендуем сегодня вечером, несмотря на запрет, посетить ее квартиру. Дом взят нами под наблюдение. Будь осмотрителен".

Тихон вышел из гостиницы. Часы показывали девять, самое время отправляться к Зосе. Тихону было тревожно. По словам певицы, ее сегодня не будет дома. А если она все же дома, и не одна?

Вот и дом. В одном из окон мелькнула полоска света, затем свет появился во втором окне и желтым пятнышком упал на снег. Тихон нащупал холодную рукоятку пистолета и шагнул к крыльцу. У двери перевел дыхание. Прислушался и постучал, сначала тихо, потом слишком громко. Никакого ответа, лишь поскрипывал снег у него под ногами. Тихон еще раз настойчиво постучал. Только теперь за дверью послышалось какое-то движение.

— Кто там? — Тревожный голос принадлежал Зосе.

— Это я, Герман…

Щелкнул засов.

— Беккер, вы с ума сошли! Я же просила, — с испугом почти простонала девушка. А за палисадником уже слышались шаги и приглушенные голоса.

— Входите же, быстрее! — зашептала Зося, прерывисто дыша, и за руку потянула Тихона в коридор.

Когда Столицын был уже в комнате, в дверь загрохотали. Тихон посмотрел на Зосю. Ее искаженное лицо выражало откровенный страх. Она, не выпуская руку Тихона, растерянно залепетала:

— Это ко мне. Спрячьтесь за дверь. Как только они войдут в комнату, уходите отсюда.

Девушка изменилась до неузнаваемости. Такой суетливой и беспомощной Тихон ее не видел.

— Ступайте же, — повторила она просяще. — Вы погубите меня и себя.

Тихон догадывался, какие "гости" пришли к ней. Он притаился за дверью, ведущей из сеней в комнату. Зося открыла наружную дверь, и кто-то вошел, тяжело дыша. Через щель Тихон разглядел мордастого крупного мужчину в заячьей шапке. Зося залебезила перед ним:

— Проходи, Степан, проходи.

По тону девушки Тихон понял, что вошедший имеет над ней огромную власть. Наконец-то какая-то ниточка попала в руки сотрудника МУРа. И он, конечно, ни за что не уйдет отсюда, что бы ему ни грозило.

— Ты одна? — пробасил вошедший.

— С кем же мне быть, Степа?

— Не отвечай вопросом на вопрос, — недовольно бросил гость.

— Вы что, посадили меня в клетку? И познакомиться ни с кем нельзя?

Интонация Зоси насторожила гостя.

— Что-что? Ты, девка, не мудри. Со мной шутки плохи.

— Да это я к слову, успокойся, проходи. Одна я. Кому со мной быть?

Мужчина, снимая полушубок, осведомился:

— Как проводишь время?

— Ты о чем, Степа?

— Все о том же. Ишь, ягненок. Уголовный розыск взял много наших. За нами с тобой очередь. Чай, мы в одной связке.

Зося промолчала. В комнате установилась зловещая тишина. Тихон из-за двери наблюдал за обоими.

— Только меня не впутывайте, — тихо сказала Зося. — Я не в курсе ваших дел. Долго вообще не знала, кто вы. А теперь узнала, и не по себе стало.

— И нам не сладко, — примирительно отозвался мужчина. — Тяжелые деньки наступили. Сильно потрошат нашу братву. А ты не вздумай трепаться о том, что знаешь. Язык вырву!

— Одни угрозы и слышу, — беззлобно отозвалась Зося. Она думала, что Тихон уже ушел. — Прекратите ко мне ходить. Оставьте меня в покое. Христом-богом умоляю, Степа!

— Что-о? — Мужчина положил Зосе на плечо сильную руку и надавил. Это теперь-то?

— Степан! Больно! — вскрикнула девушка. — Что за глупые шутки?

— Еще пикнешь — могу и придушить. Говори, с кем встречаешься? Такая красотка одна не усидит. Кобелей на нашу сучку хватит. Днем с фраером променаж делала. Тебя видели с ним в ювелирном. Что за тип?

— Ах, вот ты о ком… Сын дипломата. Живет в гостинице. Ожидает визу на выезд в Австрию. Вы же все его знаете, он столовался в ресторане Слезкина.

— Вот ты каких жеребцов ловишь! — усмехнулся посетитель. — Видел его, помню. Маменькин сыночек.

— С ним-то, надеюсь, можно встречаться, — вызывающе произнесла девушка.

— С ним-то и нельзя! — с ударением ответил бандит.

Тихон несколько минут думал, как ему быть, и решил, что пора действовать. Он поправил в рукаве пистолет и шагнул из-за двери.

— Это со мной она встречалась. А теперь я пришел к ней в гости. Лицо неприкосновенное. Пожалуйста вам мой паспорт.

Тихон понимал: наивно говорить бандиту о неприкосновенности. Но рискнул дезориентировать противника именно своей наивностью: пусть думает — простодушный самонадеянный дурачок.

Зося, казалось, потеряла дар речи от страха. Прижав руки к груди, она ждала, что предпримет бандит.

Степан при неожиданном появлении незнакомца выдернул из-за голенища финку, однако, увидев, что кавалер Зоси показывает какой-то документ, усмехнулся:

— Бравый дипломат, рисковый. Красавчик. Пожелал мне вызов бросить. Защищает свою королеву. Может, она тебе жена?

— Если я пожелаю с Зосей встречаться, вы мне не помешаете, — резко заявил Тихон.

— Смелый малый!

— Не из пугливых. — Тихон призвал на помощь все свое самообладание.

— Значит, говоришь, встречаться хочешь? Попытайся. — Степан приставил финку к груди Тихона. — Наткнешься вот на это, если ослушаешься.

Зося в отчаянии закричала:

— Степан, опомнись! Я же в своем доме, а он мой гость. Разве господин Беккер вам помеха? Он гражданин другой страны.

— Кто тебе разрешил приводить его сюда? — Бандит левой рукой до боли стиснул плечо девушки. Зося заплакала.

Тихон сделал шаг в сторону и специальным приемом, как его учили в МУРе, закрутил бандиту руку с финкой за спину.

— Ого-го! — Степан головой ударил Тихона в грудь и рывком освободил руку. Он тяжело дышал, его глаза налились кровью. У Тихона выступили на лбу капли пота.

— Сопляк, сейчас прикончу! — рявкнул бандит. — Заодно и эту паскуду, которой уже говорено, чтобы кобелей искала среди нашей братвы. Иначе душу вытряхнем!

Австрийский паспорт Тихона валялся на полу.

Степан производил впечатление сильного зверя. Натренированного и безжалостного. Опасность была реальной. Но Столицын знал: схватки без риска не бывает. От его умелых действий зависел успех. Он понимал, что разведал то, что не смог узнать погибший Николай. Такие сведения очень нужны милиции. Уйти бы отсюда живым! И тогда банду можно взять.

Мордастый переложил финку в левую руку, правой вытащил из кармана браунинг и наставил на Тихона. Решительно приказал:

— Оружие на стол, или пуля в лоб!

— У меня нет оружия. Не ношу. — Тихон развел руками. — Ни с кем не воюю. Мирный человек.

— Зося, — приказал Степан все еще не пришедшей в себя певице, — дай веревку. Свяжу красавца. Чтобы по ночам к занятым дамам не шлялся.

— Не трогай его, Степан, прошу господом-богом, — взмолилась Зося. Ну послушайся меня, он же никому вреда не сделал. Обещаю, не буду встречаться с ним.

— Говорю, сука, веревку! — гаркнул бандит.

— Я не позволю над собой издеваться! — выпятил грудь Тихон. — Вы ответите перед законом! Вам это так не пройдет! Кто вам дал право глумиться над неприкосновенной личностью?

— Цыц, мелочь. Пистолет — мое право. С любым фраером мы поступаем по своему закону.

— Я неприкосновенная личность, настаиваю на этом, оставьте нас в покое, — продолжал кричать Столицын, гордо вскинув голову. — За произвол ответите по всей строгости международных соглашений.

— Заткнись, козявка! Соглашение! — Степан двинул стволом пистолета Тихону в живот и снова приказал Зосе: — Неси веревку, потаскуха.

— Какая я потаскуха? Перестань оскорблять и отстань от него, — вдруг решительно заступилась за Беккера девушка. — Он мой гость. Не трогай его. Я вольна распоряжаться своим домом. Какой стыд… В какое мерзкое положение ты меня ставишь!

Степан рванул ее за руку, так что платье затрещало, и, багровея, заорал:

— И ты такое мне говоришь? Сука, да я… пальчиками тебя задушу.

Тихон смело загородил собой Зосю.

— Стреляй в меня, ее не трогай. Она тут ни при чем. Я сам пришел к ней без приглашения. И готов за это ответить.

Кто-то свистнул у окна.

Степан, не отводя пистолета от груди Тихона, крикнул:

— Заходи, братва, открыто!

В дом ввалились трое. Среди них — рослая женщина в каракулевой шубе, укутанная шалью с бахромой.

— А это что за ископаемое? — спросила она, исподлобья глядя на Тихона в растрепанной одежде.

— Дипломат, Муся, — хихикнул Степан. — Застал в постели с Зоськой. Что будем делать, Потапыч? В расход или как?

— Говоришь… застал в постели? — потирая руки от холода, повторил высокий худой мужчина, которого Степан назвал Потапычем.

— Степан, зачем ты говоришь неправду? — возмутилась Зеся.

Но тот продолжал ехидничать:

— Именно — в постели. Пужал на ихнем языке — мол, еще одна мировая война из-за него начнется. Хе-хе.

Третий, низкорослый крепыш лет двадцати, с издевкой произнес:

— Дипломатик, милый, на Зосю я давно имею виды. А за то, что она мне изменила, можешь заказать себе гроб.

Бандиты громко засмеялись. Женщина вплотную подошла к Тихону, как бы желая всмотреться в его лицо.

— Таких чистеньких бабы любят, я сама бы не прочь приласкать. А вы его на тот свет собираетесь отправить, голуби. Поостыньте, отдайте мне его поворковать.

Потапыч сказал Степану:

— Пришлепнуть успеем. Документик дипломата подай-ка.

Степан поднял с пола паспорт господина Беккера и подал его сообщнику.

— Какая уважительная ксива. Мне бы такую. — Бандит причмокнул губами, повертел книжечку перед глазами и сунул в карман Столицыну. — Садись, не маячь, в ногах правды нет. Господин…

Тихон прошел в угол комнаты и демонстративно развалился в кресле. Весь его вид говорил о независимости.

Крепыш, который вернулся из кухни и не знал о разрешении Потапыча, заорал на Тихона:

— А ну встань по стойке "смирно"!

— Пусть сидит, — милостиво бросил Потапыч.

— Не трогайте его, — вмешалась Зося. — Что вам от него надо?

Ее глаза блестели от слез.

— Вы ответите за меня, если не перестанете ко мне плохо относиться, добавил Столицын.

— Не стращай, сынок, мы не из робкого десятка! — воскликнула Муся.

— Потапыч, он нас всерьез запугивает, — сказал Степан, видимо недовольный тем, что главарь имеет совсем другие виды на дипломата.

— Пущай попужает, — самодовольно буркнул Потапыч. — А мы его послушаем, ума наберемся.

На столе появилась бутылка мутного самогона. Молодой бандит ловко вытащил зубами пробку. Поднял бутылку над стаканами. Забулькала жидкость…

— Благодари господа-бога, — ухмыльнулась Муся, глядя на Тихона. Настроение сегодня у Потапыча хорошее. Кабы ты ему час назад достался, была бы тебе се ля ви…

В сенях хлопнула дверь, вошли еще двое. Шайка собиралась погулять.

Узнав, кто такой незнакомец и что им занимается Потапыч, вошедшие перестали обращать на пленника внимание. Выпив, один из разбойников начал декламировать стихи:

Мой ум раздвоился, я утомлен,

Словно подгнивший под окнами клен.

Все свое золото брошу я в топку,

Оставлю себе только девку да водку.

— Ну, как мои новые вирши?

Ему яростно захлопали. Громче всех хлопала женщина.

— Еще две стопки, Муся, — приказал ей Степан.

— А хозяйка что опечалена? — спросил "поэт".

— Полюбовника ее, видишь, красавца, сейчас маслиной подкормим. Вот она и заскучала, — хохотнул низкорослый крепыш.

Снова стаканы наполнились самогоном. Потапыч, безусловно, предводитель этой шайки, с интересом поглядывая на Столицына, подошел к нему.

— Мотаешь, говоришь, за границу? — Главарь осклабился, показав желтые прокуренные зубы. — Увози Зоську, нам ее "малину" оставляй. И ее на одну ночку. Так говорю? — обратился он к шайке.

Бандиты дружно загоготали. К Потапычу почтительно потянулись стаканы с самогоном. Задиристый крепыш выплеснул самогон в лицо Столицыну и прошипел так, чтобы все слышали:

— Я сам собирался с Зосей Аркадьевной Разумовской поразвлечься. А ты мне помешал…

Тихон, которому смелости было не занимать, мог бы тут же броситься на этих гадов, но сейчас он приказал себе: "Не сорвись. Терпение! Спокойствие! Решается участь операции. Сейчас это главное. Только так можно проникнуть в расположение бандитов".

Муська, выпив стакан самогона, совсем развеселилась. Она провела ребром ладони по шее Тихона:

— Что-то ты уж больно худосочный, дипломат. Не в коня корм, видать. А может, ты вовсе не дипломат?

— Это легко проверить, — откликнулся Тихон.

— Нетрудно, — согласилась она.

— Документы в ажуре, — успокоил всех Потапыч. — Иностранцев я многих на своем веку повидал. Этот как раз из ихней братии. — И задумался, посматривая на Тихона, видно, что-то прикидывал.

— В расход его, и баста! — выкрикнул Степан.

— Что ж с тобой делать? Может, и вправду хлопот не оберешься, если прищелкнуть? Да и какой нам в твоей смерти резон? А? — рассуждал Потапыч.

— Отпустите его! — умоляюще просила беззащитная Зося.

— Я требую дать мне свободу! — вторил ей Тихон. — Я вам не противник. А может, даже в чем-то могу быть полезен.

И тут вдруг в окна и дверь забарабанили, во дворе раздались голоса, лай собак.

— Облава! Легавые! — крикнул Потапыч. — Туши лампу! Ложись! Отстреливаться до последнего патрона.

Защелкали в полутьме курки пистолетов, наганов. Бандиты притаились, взяв на прицел окна и дверь.

Тихон молниеносно оценил обстановку: сейчас ему пришли карты в руки. Есть шанс "отличиться" в глазах бандитов. Волнуясь, он сказал:

— Это милиция проверяет документы. У меня дипломатический паспорт. Я неприкосновенная личность. Пустите меня к ним. Иначе всем вам каюк.

— Ишь чего захотел! — огрызнулся Степан.

— А что, можно попробовать! — решил Потапыч.

— Он дело ботает, — поддержала Муська.

В дверь продолжали стучать. Под окнами громко разговаривали.

— Упустите момент! Будет поздно! Они не уйдут, пока своего не добьются, — повторил Тихон. — А я попытаюсь вас выручить.

И тут же сотрудника угрозыска пронзила мысль: вдруг Рябов испугается за его жизнь, схватит этих бандитов и тем самым помешает Тихону внедриться в шайку?

— Ладно. Попробуем, — постановил главарь. — Муська, иди следом за дипломатом. Пристрели ублюдка, если засветится.

— Господи, — взмолилась стоящая у печи Зося. — Что же это творится? Откуда на мою голову такое несчастье?

— Не скули! — рявкнул на нее Степан.

Тихон направился к выходу. В спину ему смотрел ствол Муськиного пистолета.

Вот и сенцы. Столицын нащупал и отодвинул щеколду. На пороге в заиндевевшей шапке стоял Рябов, за его спиной трое сотрудников. Вокруг дома сновали люди с винтовками. С таким отрядом можно перестрелять всю шайку. Но ведь это только часть банды. Нужно продолжать игру. В этом главный смысл операции.

— Проверка. Кто живет в доме? — строго и громко произнес Семен Гаврилович. Глаза его вопрошающе уставились на Тихона. Он пытался хоть что-нибудь прочесть на лице агента угрозыска, а сам продолжал исполнять свою роль: — Предъявите документы.

— Сию минуту. Я член дипломатической австрийской семьи. Здесь гощу у невесты. — Тихон извлек из кармана паспорт и подал его Семену Гавриловичу.

Рябов долго и внимательно изучал документ, словно и вправду видел его впервые, затем уважительно вернул и церемонно произнес:

— Не смеем беспокоить. С вами все ясно. Извиняемся за вторжение. Советской властью гарантирована ваша безопасность. Международное соглашение на этот счет нами выполняется неукоснительно. Надеюсь, кроме вас и вашей невесты в доме никого нет.

— Мы вдвоем, — ответил Тихон.

— Честь имею! — Рябов козырнул и нарочито громким голосом скомандовал группе милиционеров: — Продолжать обход жилых домов!

Когда Тихон вместе с "телохранителем" вернулся к затаившей дыхание шайке, Муська похвалила своего подшефного "иностранца":

— Свой малый в доску! Славный дипломат. Наш кореш. На все сто! Зря мы его пощипали. Тут уж придется перед ним сделать, так сказать, реверанс, поломать шапки.

Потапыч похлопал Тихона по плечу.

— За добро платим добром. Рассчитаемся за услуги. Зла не помни. Исправим свой грех. Это уж как водится.

Столицын победителем смотрел на шайку. Он выиграл первое сражение. Молчал. Думал, как поведут себя бандиты дальше, чего от него потребуют. Опять по-хозяйски расположился в кресле и жестом, хотя и с некоторым опасением, пригласил Зосю сесть рядом. Как бы там ни было, он сильно переволновался. Пересохло во рту, губы стали горькие, как полынь.

Потапыч горячо и благодарно забубнил:

— Слушай меня, дипломат. Коль такая вышла оказия, давай-ка раскинем мозгами. Малый ты не глупый. Мы тоже тертые калачи. Но живем в норах, нос высовываем ночью, сам видишь. Если что не так, извиняй, без гувернеров воспитывались. Да и обстановочка, понимать должен. Тут не до манер, но и не до обид. Вывел ты нас из тупика. От милиции отбил. Дело нешуточное. А потому на добро ответим тем же. Вот что, парень, давай сообща деньгу делать. И ты будешь с прибылью, и нам доходно. Помоги переправить в своих неприкосновенных австрийских чемоданах кое-какой товарчик в столицу. Народная милиция тебя шерстить не станет. Сам убедился. Оплата сдельная. Чем больше посодействуешь, тем жирнее получишь куш.

Бешеный Степан хотел что-то вставить, но главарь цыкнул на него:

— Говорю я. Заткнись!

— Мне пока не все ясно, — притворился непонятливым Тихон. Его просто залихорадило от удачи. — Ну отвезу, а дальше? Помочь вам я не против, если хорошо заплатите, от хорошей награды только дураки отказываются. Заработок сейчас мне очень кстати. Поиздержался…

— Вот именно. Отвалим такой куш, что папаша с мамашей расцелуют. Соображаешь? С тобой поедет наш человек. Прикрывать тебя от всяких случайностей будет, помогать нести поклажу.

— Вообще-то, конечно, рискованное дело. Хотя и заманчиво… колебался Тихон.

— Рискованное? Да ты что, забыл, как мильтоны от твоей персоны отвалили? Соображай. Ты для нас, а мы для тебя.

Беккер теребил бородку, делая вид, что напряженно думает. Наконец, словно решившись, махнул рукой:

— Что ж, риск — благородное дело. Можно попробовать. Только у меня еще одно условие: чтобы Зосю не трогали. Оставьте ее в покое.

— По рукам! Вот это песня! Мы тебя сведем на днях с атаманом. Он должен сам с тобой покалякать. Прощупать. Глядишь, и понравишься, как и нам.

Тихон постарался не выдать волнение. И во сне не снилась такая удача: ему доверяют и сообщают о предстоящей встрече с атаманом. Но, будто не придав этим словам значения, он завел разговор о другом:

— В Москву когда ехать?

— Вскорости. Не возражаешь? — спросил Потапыч.

— Напротив, сам тороплюсь.

— Тогда по рукам, и давай выпьем за удачу.

— Мне тут засиживаться некстати. — Тихон заметил, что в кухню к Зосе отправился пьяный крепыш Гришка. — А насчет Зоси — мое непременное условие! Ее не обижать.

— Влюбился?

Тихон промолчал.

Потапыч понял господина Беккера и отозвал Григория с кухни, а потом добавил:

— Все решится быстро. Надо только, чтобы батька потолковал с тобой, и все будет в порядке.

— Если так — хорошо. У меня времени в обрез, это учтите, — продолжал свою игру Тихон.

— Завтра, сдается мне, после беседы с атаманом, дадим первый груз. Собственно, это ведь батькина мысль — найти вот такого, как ты, человека. Наш хлопец придет за тобой вечером в гостиницу, покажет дорогу. Там и потолкуем.

— Может, здесь встретимся? У Зоси? Мне так сподручней.

— Нет, атаман сюда не пойдет. На милицию нарываться не любит, скривил физиономию Потапыч и обратился к своим: — А теперь, братва, айда отсюда. По двое, не все сразу выметайтесь из хаты. Не напоритесь на угрозыск.

Шайка, видно, готовилась к очередному налету. Что они выбрали? Церковь, склад, кассу? Только вряд ли им теперь удастся. С этой минуты на их след напал Тихон Столицын, а значит, и управление губернской милиции.

Кто вы, господин Беккер?

Бандит по имени Григорий ушел последним. "Приголубь подругу, видал, как волновалась за твою жизнь", — зло бормотнул он Тихону на прощанье. Похоже, упустил я царицу Нефертити.

Зося зарыдала, когда они остались вдвоем.

— Зачем вы с ними связались? Зачем? И меня угораздило влипнуть в эту компанию. Какой стыд! Все Леонид, будь он проклят, наделал. Уговорил сдать им квартиру. Как теперь быть? Вы думаете, у меня с ними что-то общее? Об их делах я уже потом услышала. Сначала все в карты играли. При мне молчали. Я им две комнаты сдала — нужно же жить! Господи, какой ужас, они превратили мой дом в притон! Однажды пыталась заикнуться, чтобы нашли другое место, — пригрозили. Даже, стыдно признаться, ударили. А как-то пьяные связали меня. Думали, что пойду на них заявлять. Теперь вообще перестали со мной церемониться. Честно говоря, каждый раз боюсь идти домой, так и жду: озвереют и растерзают… Боже, что мне делать? Как их выдворить? Они стали следить за каждым моим шагом. Не доверяют. Опасаются, что выдам их. Хотят, чтобы я с ними пила, даже… А я этого не делаю, сторонюсь. Вот и нахожусь под подозрением. Кое-кому по физиономии от меня попало за то, что лез куда не следует. Поначалу остерегались, а теперь вконец остервенели. Особенно Гришка. Этот не оставит меня в покое, хоть убегай из собственного дома. Не раз пытался… Куда от него скрыться? Говорит — или со мной, или со всеми заставим. Я повешусь. Ей-богу! Да еще, если власти дознаются, опять на мою голову все шишки полетят.

Тихон, волнуясь, взял ее за руки. Что сказать, какой дать совет? Открыться очень опасно, но и темнить нельзя. В любом случае его задача еще и в том, чтобы привлекать на свою сторону людей из окружения бандитов. Среди них наверняка есть такие, которые недовольны Бьяковским, случайно запутались в его сетях. А что касается Зоси, она не связана с бандой, вне всяких сомнений. Он попытался все объяснить девушке.

— В твоей квартире бандиты устроили "малину". Но я верю: ты к шайке отношения не имеешь. Иначе разговаривал бы с тобой по-другому. Почему я вступил в "сделку" с бандитами? Скажу позже. Я верю тебе, доверяй полностью и ты мне. Нравишься, не скрываю, поэтому забочусь о твоей судьбе. Но я выполняю свою работу. Слушай внимательно. Ничего не пытайся от меня утаивать. Иначе тебе же будет хуже. Можно рассчитывать на твою честность?

— Дорогой Герман, я бесконечно тебе благодарна. Обещаю ничего никогда не скрывать. Не сомневайся в моей преданности и честности. Я совершенно случайно оказалась среди этих иродов. Честное слово, долго не догадывалась, кто собирается в моем доме. Думала, играют в карты, вечерами некуда идти — время смутное, вокруг стрельба, неспокойно. И вот за свою простоту горько поплатилась. О господи, что меня теперь ждет? Какие жуткие сны я вижу!

— Поздно, да и что толку заниматься самобичеванием, — задумчиво проговорил Тихон. — Этим себе не поможешь. Надо думать, как их перехитрить.

— Но как?

— Давай вместе порассуждаем. — Тихон осторожно стал подходить к главной теме: — Советская власть не на время, а навсегда. Это факт. Ворье выловят, всех посадят за решетку. Тоже бесспорно. Но с нашей помощью это получится быстрее.

— Сделаю все, что в моих силах! — взволнованно воскликнула Зося, забыв удивиться таким неожиданным словам Германа Карловича. — Но кто может обещать мне полную безопасность? Ведь эти нелюди меня просто уничтожат… Как они могут расправиться со мной — вы… ты же знаешь… И другое. Не сочтет ли меня милиция на следствии сообщницей бандитов?

Тихон тотчас ответил:

— Владимир Ильич Ленин, глава Советского государства, требует внимательно разбираться с каждым оступившимся. То, что ты была не в курсе их дел, доказать в общем-то можно.

Столицын в раздумье зашагал по комнате. Можно ли до конца довериться девушке? Наверное, даже нужно. Второго такого случая не будет. Она должна немедленно стать его помощницей. И он решился:

— Зося, отнесись к моим словам правильно. Я хочу помочь тебе. Но не только в этом моя роль. Я не случайно здесь…

— Ой! Вы из… Угадала? Все теперь ясно, только сейчас все поняла. Ух, как мне здорово повезло! Господи, да я на все готова ради того, чтобы помочь вам… тебе. Что скажешь — все сделаю.

И Тихон посвятил девушку, насколько было можно, в свои планы. На прощанье он попросил Зосю:

— Дверь никому не открывай. Только мне. Пароль, скажем, "Рассвет".

— "Рассвет". Кстати, он уже за окном. Но как мне тебя все же называть?

— Пока для тебя ничего не изменилось. Я по-прежнему Беккер.

В логове

Доверившись Зосе, Тихон стал изводить себя мыслями, правильно ли он поступил. Он то упрекал себя за это, то оправдывал. "Я сотрудник уголовного розыска. Для меня важно перетащить на свою сторону как можно больше помощников. Один в логове "Серого волка" я вообще ничего не могу сделать". Под утро в гостинице Тихон прилег отдохнуть, и тотчас ему приснился неприятный сон. Вроде бы пришел связной Федор и сообщил, что его отзывают из операции за допущенное своеволие. Тихон проснулся в холодном поту. Кто-то стучался в дверь. Это была Лиза, принесшая постояльцу утренний кофе. Она с беспокойством, чуть не плача, вымолвила:

— Ну разве так можно? Всю ночь где-то пропадали. Я уж и не знала, что думать. Убьют, как и…

— Такого не должно случиться, Елизавета. А за Николая и Белоусова надо отомстить. Такая вот у меня жизненная задача.

Когда горничная ушла, Тихон опять задумался. Не ошибся ли в Зосе? "Нет, — твердо решил он, — без людей в нашем деле не обойтись". И к нему снова пришла уверенность. Он с нетерпением стал ждать связного, чтобы передать добытые сведения. А когда отправил донесение, с волнением взглянул на часы: вот-вот должен был прийти человек из банды Бьяковского. И действительно, вскоре в дверь постучали, и на пороге объявился нетерпеливый бойкий парень лет двадцати пяти. Посыльный атамана приказал Тихону:

— Двигай за мной. Только не иди рядом. Чуток поотстань.

Парень быстро, часто бегом вел Столицына по городу переулками, пролезая через щели заборов. Крепкий был мужичок. Но и Столицын не уступал ему — сказывались фронтовой опыт и милицейская выучка. Во время этого беспорядочного бега с препятствиями Тихон заметил "хвост". За ними шел сотрудник губмилиции. Это порадовало агента угрозыска: "Не один, значит, Рябов принял меры".

Около неприметного дома, расположенного в глубине сада, проводник подождал Тихона. После короткого объяснения с охраной его впустили внутрь дома.

— Иван Потапыч, принимай гостя, — почти с порога крикнул вихрастый проводник.

— А, старый знакомый, — выйдя из боковой комнаты, ответил тот.

"Малина" гудела. В многочисленных комнатах слышались смех, плач, звон стаканов, крики, гомон… Кто-то горланил: "А мы не красные, а мы не белые, а мы зеленые, в полоску серые". Другой голос истерично визжал: "Шурок, налей еще! Может, последнюю". "Нализался, работничек", — осаживал кто-то слабонервного. Послышалась даже оплеуха.

В дверном проеме мелькнул крючконосый сосед по новогоднему столику, Иоганн Ротэ. Наконец Тихона проводили в комнату. Вслед за ним и Потапычем вошли четыре человека. Двоих Столицын узнал: кучера, который когда-то подвозил его к Дому обороны, и женщину — она недавно настойчиво приглашала его повальсировать вокруг наряженной елки в ресторане Слезкина.

Появился чернобородый, похожий на цыгана Степан. Женщина, поставив закуску, ушла, а мужчины подсели к столу. Справа от Тихона сел жгучий брюнет кавказского типа. Слева, закинув руку за спинку стула, по-барски развалился солидный усатый мужчина, то и дело подносивший к глазам лорнет в золотой оправе. Он испытующе рассматривал гостя. Пауза затянулась. Столицын решил первым нарушить молчание:

— Господа, прошу меня извинить и понять. Я передумал. На то есть причина. Остерегаюсь неприятностей.

Степан словно не слушал Германа Карловича Беккера. У кавказца перекатывались желваки на скулах. Сдержанно постукивал по столу кулаком усатый с лорнетом. Но Потапыч, не разделяя их раздражение, тихо сказал:

— Жизнь ты нам, дипломат, спас, вот за это спасибо. Так говорю, Сулико?

Кавказец презрительно хмыкнул и выругался.

— Тебе, посольскому отпрыску, так и сяк улепетывать от Совдепа. Но лучше это сделать с пользой. Заладил: "Боюсь, остерегаюсь!" Телохранителей дадим сколько запросишь. На сто процентов гарантируем твою безопасность.

Но Тихон стоял на своем. Он набивал себе цену. Ему нужна была встреча с самим атаманом. И он ее получил. Открылась еще одна дверь с золоченой ручкой, и в комнату важно вошел коренастый человек с неприятным острым взглядом. Длинная птичья шея, тонкие усы, крутые залысины на седеющей голове. Вид властный, решительный. Все встали ему навстречу, кроме Тихона.

— Проходи, батька, садись на мое место, — предложил Потапыч.

— Зайди с ним, — атаман кивнул на гостя, — ко мне в горницу.

"Наконец-то", — тихо ликовал Столицын, идя в горницу к атаману. Там у печки стояла красивая молодуха в нарядной блузке и шелковой юбке, грызла семечки. Главарь сухо приказал ей:

— Зачерпни квасу. Да подкинь в печь на ночь поленьев побольше.

Тихон молча оценивал обстановку, запоминал каждую деталь. Молодуха подала подвыпившему атаману кружку шипучего напитка, поколдовала у печки и уселась "батьке" на колени, но тот не был расположен к нежностям и согнал ее. Тихон напряженно ждал каверзных вопросов. Но, видимо, Бьяковский полагался на сведения, полученные от подручных. Не предлагая сесть, атаман вяло подытожил:

— Умишком тебя бог, паря, не обидел, так мне сказывали мои хлопцы. А потому грешно отлынивать от доброй работы. Доверие мое надо ценить. Значит, так порешим: отвезешь два сундучка в столицу. Кому отдать ребятки мои подскажут…

Столицын молчал, кусая ноготь пальца. Всем своим видом он показывал, что ему трудно решиться. Потом вдруг оживился:

— Оплата — дело верное? Не обманете?

Главарь с интересом, живо взглянул на господина Беккера, презрительно хмыкнул:

— Дипломат, ты имеешь дело с Бьяковским. Пустых обещаний я не даю. Веди его, Потапыч, к себе, обговорите все детали. А завтра — в путь, с богом, в столицу!

Комната, где оставались Сулико и усатый с золотым лорнетом, уже была заполнена пьяными головорезами. Командовал ими Степан.

— Федька, Васька, Прошка и Семен, пойдете на подмогу к Новоспасской церкви…

Но его тотчас перебил вошедший Потапыч:

— Они мне нужны, Степ. Пока их не трогай.

В комнату развязно вошла девица лет восемнадцати, горланя "Шумел камыш…" Повисла на шее у Столицына. Он резко, брезгливо отстранил ее от себя. Она удивленно уставила на него пьяные глаза и возмутилась:

— Да как ты смел? Меня!..

— Сгинь, Людмилка, — нестрого приказал Потапыч. Она плюнула:

— Ну и черт с ним, с чистеньким! И тут же обняла подвернувшегося ей под руку рыжего парня.

Рябов действовал энергично: окружил "малину", снял часовых, обезвредил собак. Путь в логово был открыт. Для большего эффекта, чтобы вызвать среди бандитов переполох и панику, по окнам дома полоснули очередями из пулеметов. Свистки милиционеров, крики команд добавили шуму к общей сумятице. Рябов кричал:

— Бросай оружие! Дом окружен! Выходи по одному!

Бандиты поняли, что они в ловушке. Главари банды рванулись к потайному выходу, который вел в подземелье.

Тихон успел заметить лазейку и пополз в темноте следом за атаманом, Потапычем и Степаном. Он слышал, как те кряхтели впереди него.

Когда Рябов ворвался в дом, он прежде всего бросился искать Тихона. Работники угрозыска перевернули все вверх дном. Проверили многочисленные комнаты, коридоры, сенцы, чердаки — все обыскали. Ни Столицына, ни атамана не обнаружили. Начали выводить из дома бандитов, одевать им наручники, группировать во дворе.

А Столицын тем временем полз по узкому подземному ходу. Попадались под руки какие-то тряпки, матрацы, одеяла. Наконец он с жадностью глотнул свежего морозного воздуха. Не поднимаясь с земли, огляделся, увидел сад, сараи. Услышал ржание лошадей и голос главаря в темноте:

— Степа, певица на твоей совести. Пристукни ее — и в Березово. Послышался лошадиный топот, и Тихон понял, что Бьяковский с помощниками скрылись. Стрелять им вслед в темноте было бессмысленно. Да и не об этом сейчас он думал. Зося в беде. Долг Тихона — спасти ее. Было бы преступлением оставить ее сейчас одну.

Столицын бежал, спотыкаясь и падая, по городу, перелезал через заборы. Где-то рядом слышались выстрелы, свист, крики. Но вскоре они утихли. Хотя он и боялся потерять верное направление, но вышел точно. Зося поразилась:

— О господи! Что с тобой?

— Давай приготовимся встретить "гостя" от Бьяковского.

И действительно, тут же послышалось, как кто-то верхом на лошади подъехал к окну. Затем последовало несколько ударов по стеклам. Еще секунда — и вместе с порывом морозного снежного ветра в спальню девушки, кряхтя и чертыхаясь, влез Степан. Он зажег спичку, чтобы осмотреться, и немедленно получил крепкий удар…

— Где атаман? Считаю до трех. Раз, два… — Черный зрачок пистолета смотрел на грабителя. Цыган не сомневался — выстрел последует.

— А, товарищ Беккер. Легавый! Обработал-таки нашу… — он выругался.

— Три. Где атаман? Если хочешь жить — скажешь.

Бандит напрягся, приподнялся с пола вместе с навалившимся на него Тихоном, ударил коленом Столицына в живот, выбросил ногу, чтобы добавить, но тут прозвучал выстрел. Со Степаном — первым подручным главаря Бьяковского — было покончено…

Конец атамана

Военный опыт езды верхом теперь пригодился Тихону. Быстрым аллюром прискакал его отряд из семидесяти пяти человек в село Березово. Но пока они добирались, там уже похозяйничал озверевший Мишка Бьяк. Он ворвался в село на несколько часов раньше, согнал людей к церкви, угрожал расправой, требовал помощи для борьбы с Советской властью. Выступившую против него депутата сельсовета Настю Краюхину убил на глазах у крестьян.

— А еще кто слово против скажет — подожгу село с четырех сторон.

Столицын тоже собрал березовцев на площади, у школы.

— Все помогайте милиции. Разузнайте, где скрывается атаман. Бьяковского не бойтесь. Мы не уйдем, пока не выловим его шайку.

Сельчане поверили. Добровольцев набралось на два крупных конных отряда. Березовцы патрулировали днем и ночью свое и близлежащие села. Люди рассказали Тихону, что Бьяковский — сын кулака из соседнего села. В царской армии дослужился до офицера.

Несколько дней ночные дежурства и прочесывания окрестностей не давали результатов. Как-то рано утром Тихон заметил в бинокль вышедших из березняка двоих мужиков.

— Это Фролов и Козин из банды, — сказали ему местные.

Конные милиционеры стали преследовать бандитов, но те скрылись.

Под вечер Тихона разыскал шустрый мальчуган лет десяти:

— Вы командир? Я катался на салазках, ко мне подошли какие-то дядьки и велели записку передать…

Столицын развернул клочок замусоленной бумаги, прочел: "Дело есть к тебе срочное. Подходи, начальник, к оврагу. Скажи пароль "Изгнанник". Тогда стрелять по тебе не будем. Фролов. Козин".

В назначенном месте Тихон увидел двоих обросших мужиков в драных зипунах. Они грелись у костра.

— Зачем вызывали? — спросил Столицын.

— Если помогнем накрыть атамана, судить нас будете?

— Во всяком случае смягчите свою вину.

— Тогда давай погутарим.

Из разговора с Фроловым и Козиным командир милицейского отряда узнал, что завтра Мишка Бьяк собирается посетить дружка в селе Белом, а его помощник Кравченко с утра пойдет в деревню Березово к тетке за хлебом и лошадью. Ему надо вывезти в надежное место награбленное имущество.

Тихон приступил к делу. Кравченко был задержан, но атаман в селе Белом не появился. Тогда Фролов и Козин предложили подкараулить его у сторожки беженца Александра. Туда якобы Бьяковский иногда наведывался с телохранителями.

Укутавшись в тулупы, взятые в сельсовете, вооруженные Столицын, Фролов и Козин залегли у лохматых елей. Тихон рисковал, но он верил, что бывшим бандитам сейчас выгодно быть заодно с милицией.

Потрескивали от легкого ветерка обледенелые ветки. Время уже перевалило за полночь. Никто не появлялся. Впрочем, Тихон настраивал себя на долгую засаду. Но вдруг едва уловимо, потом все громче заскрипел у кого-то под ногами снег. Послышался глухой говорок. Из-за кустов орешника вышли двое молодых людей в шинелях с винтовками в руках. Остановились у сосны. Видно, вслушивались и вглядывались. Тихон узнал Сулико и своего проводника Гришку. Оба каким-то чудом спаслись при облаве.

— Стой! Бросай оружие! — властно крикнул Тихон.

Те кинулись в разные стороны. Началась перестрелка. Григорий был убит, а раненого Сулико доставили в сельсовет. От него узнали, что этой ночью атаман находится в деревне Захаркино у своей любовницы Раисы Кликиной.

Столицын с отрядом бойцов и проводником уже через час были на месте. Окружили подворье Кликиных. Тихон и с ним двое милиционеров попытались проникнуть во двор через кованые ворота, но тщетно. Тогда они зашли с тыла, осторожно оторвали доску в заборе и оказались внутри двора. Почуяв людей, в сарае и под навесом заржали кони. Посредине двора, густо припорошенные снегом, стояли два крепких возка, в каждый была впряжена пара лошадей.

Столицын ждал: утром кто-то ведь должен был выйти из хаты. Через полчаса в сенях послышался женский кашель, звон дужки ведра, загромыхал дверной засов.

Тихон и его товарищи спрятались за сани. Из-за туч, как назло, выползла луна, и во дворе стало совсем светло.

Со скрипом открылась дверь. На пороге показалась молодуха в валенках на босу ногу, в ночной сорочке, с вязаным платком на голове. Звеня ведром о ступеньки крыльца, она торопливо спустилась вниз. Чем-то недовольная, чертыхнулась и, не долго думая, выплеснула помои у самого крыльца. Только она хотела вернуться в теплую избу, как около нее выросли вооруженные бойцы и знаком приказали молчать.

— Мы из милиции, — пояснил Столицын. — Веди к атаману. Если не хочешь — сама поплатишься.

— Та на черта он мне нужен! Идите берите его.

Тихон через сенцы пробрался на кухню, приоткрыл дверную занавеску и заглянул в большую горницу. Посередине ее стоял стол, а за ним сидели шестеро пьяных мужиков в исподнем. Около них ковылял старик в фуфайке и шапке. Пахло жареным луком, самогоном, квашеньем.

Старик убрал со стола бутыль и поставил миску с дымящейся едой. Сам подошел в угол, к иконе, перекрестился и заворчал:

— Сукины дети. Грехи ступайте замаливать. Антихристы. Циклопы.

В натопленной избе "гостей" разморило. Мужики за столом вяло переговаривались. Тихон волновался: где же атаман? За столом его не было. Неужели опять улизнул?

— Где Бьяковский? — вернувшись к Кликиной, спросил он.

— В боковой комнатухе дрыхнет с дружком Ложкиным.

Тихон снова пробрался на кухню и через щель между занавесками стал наблюдать за пьяными бандитами. Старик читал "гостям" мораль. Вдруг раздался хриплый голос атамана:

— Дед Митька, мерзавец, не разводи антимонию. А то прикончу. Подай-ка рассолу…

И тут произошло неожиданное. Главарь истошно взвыл:

— Идиоты, подлецы! За окном милиция, а вы водку жрете!

Он застонал от злости и несколько раз беспорядочно выстрелил. Зазвенело стекло, посыпалась со стен щепа.

— Бьяковский, сдавайся, дом окружен! — крикнул Тихон.

Атаман послал несколько пуль на его голос, на ходу надел хромовые офицерские сапоги и вырвался во двор. Он палил сразу из двух револьверов во все стороны и угодил в вороного жеребца. Столицыну очень хотелось взять "батьку" живым, и он легко ранил атамана.

— А, ди-пло-мат! — фальцетом завизжал тот и, не целясь, послал две пули в его сторону. Обливаясь кровью, Бьяковский подбежал к забору, подпрыгнул и уже перекинул было ногу на другую сторону. Тогда Тихон прицелился еще раз… Атаман вскрикнул, задергался, наганы выпали у него из рук. А затем и сам предводитель "серых волков" тяжело рухнул на утоптанный окровавленный снег. Подбежавший к главарю милиционер радостно сообщил:

— Готов, кровопивец! Туда ему, извергу, и дорога.

— Да нет, лучше бы судить публично, — ответил Тихон и приказал выводить из хаты арестованных.

Щурясь от искристых лучей утреннего зимнего солнца, сотрудник Московского уголовного розыска Тихон Столицын в последний раз окинул взглядом село, где нашла свой конец банда Мишки Бьяка. Оно давно проснулось. Хлопали двери изб, громко переговаривались крестьяне. По заовражью с диким ржанием носились беспризорные кони, принадлежавшие бандитам. Сами они, мрачные, обросшие, все как один надежно связанные, были размещены на нескольких подводах.

Непривычно, радостно и смутно было на душе у Столицына. Ну вот и закончилась операция "Дипломат". А он словно бы остался не у дел…

Но Тихон Алексеевич напрасно тосковал тогда по работе. За сорок два года последующей службы в уголовном розыске на долю генерал-майора Столицына еще выпадет много испытаний. Все невзгоды с ним будут делить его жена Зося Столицына, сын и две дочери. С супругой они часто будут вспоминать свое романтическое знакомство в ресторане купца Слезкина. Что же касается операции "Дипломат", то ее можно по праву отнести к одной из первых подобных операций в истории рабоче-крестьянской милиции.

Content

Скубилин Геннадий
Операция "Дипломат"

Эхо исторического залпа

Начало

Столичные помощники

Человек долга

Дела семейные

"Такая у них служба"

Агент номер два

Откровенный разговор

Герман Карлович Беккер входит в роль

Первый приемный день

Встреча друзей

Зося

Беккера проверяют

Ночной визит

Горничная помогает

"Неудачник"

Предатель разоблачен

Новогодний бал близок

Облава

Похороны

Одиночество

Ба! Знакомые все лица!..

Среди "серых волков"

Кто вы, господин Беккер?

В логове

Конец атамана