Геннадий Марченко

Мой адрес – Советский Союз!

Пролог

На Урале осень 2022 года выдалась на редкость дождливой. Мелкие капли октябрьского дождя разбивались снаружи об оконное стекло, стекая тонкими, изломанными нитями вниз, и фонарь, скудно освещавший двор, виднелся сквозь мокрое стекло тусклым жёлтым пятном. На кухне, где я полюбил сидеть в одиночестве в последнее время, царил полусумрак. Свет давал только старый, маленький телевизор, что-то тихо бормотавший про очередные санкции по итогам победоносной для России силовой операции на Украине. Никак они там не угомонятся…

Дно пепельницы было выстлано окурками, пальцами обеих рук я обхватил бокал, в котором ещё оставалось немного коньяка. Немного поколебавшись, я решительно влил в себя остатки спиртного. Взгляд сконцентрировался на лежавшем передо мной «Макарове». Полная обойма внутри, восемь патронов калибра 9 мм. Купил неделю назад. Решить вопрос с приобретением удалось через знакомого, когда-то работавшего начальником охраны одного из банков. Он и свёл меня с продавцом.

Процесс купли-продажи проходил за городом, недалеко от трассы, куда я подъехал на стареньком «Фольксвагене-Поло». Продавец – мужичонка с постоянно бегающими глазами – заверил, что машинка безотказная, хоть и эксплуатировалась не один год. Но криминала за стволом не числится, в этом он может поклясться хоть на Библии, хоть на Коране.

Тут же и проверили работоспособность оружия, целую обойму я потратил, стреляя по выставленной на пеньке найденной тут же консервной банке. С десяти шагов попал четыре раза, то есть показав точность 50 %, вызвав у продавца сдержанное одобрение. Когда я отдавал ему семьдесят тысяч – почти все накопления – тот не выдержал, спросил:

– Если не секрет, зачем вам пистолет в вашем…

– Возрасте? – подсказал я с грустной усмешкой. – Застрелиться хочу.

– Да ладно, – недоверчиво хмыкнул мужик. – Выглядите ещё бодрячком.

На самом деле я был уже далеко не тем «бодрячком», каким считал себя год назад. О своём диагнозе – рак лёгких – я узнал этой весной, в апреле, когда вдруг стала наваливаться усталость, пропал аппетит, начал покашливать. Сходил в поликлинику, дальше отправили на дообследование, которое и выявило онкологию.

Онколог советовал немедленно бросить курить, мол, так хотя бы появится возможность подольше протянуть. Но я не стал разменивать месяц-другой жизни на удовольствие лишний раз наполнить свои рассыпающиеся лёгкие ароматным дымом сгорающего табака.

Просто удивительно, что я сумел протянуть целых полгода. Но месяц назад понял, что стал совсем плох, да и мой лечащий врач подтвердил, что Новый год я встречу уже в деревянном ящике на глубине двух метров под землёй. И до своего 74-го дня рождения, которое должно было случиться в следующем марте, точно не доживу. То есть сказал-то он другими словами, но я, чай, не дурак, всё понял. Мне было предложено лечь в онкодиспансер, хотя я знаю, что там предпочитают не портить статистику и отправляют домой.

Поделиться своей бедой я мог только с Макарычем – таким же пожилым соседом, который иногда захаживал ко мне на партию-другую в шахматы. Дочь уже пятнадцать лет жила в Канаде, мы с ней только по сети переписывались. Бывшая жена после развода первой в Канаду съехала, познакомившись с каким-то богатым стариком (правда, и сама была давно не девочка), а через пару лет и дочку в Торонто перетащила. Ну хоть той удалось выйти за почти ровесника, уже родила ему двоих детей, которых я видел только на фото и видео на страничке дочери. С бывшей мы вообще никаких отношений не поддерживали, но она периодически так же попадала в кадр, и я не мог не заметить, что в свои 70, став шесть лет как богатой вдовой, выглядит Ирина едва ли не лучше, чем когда уезжала в Канаду. Ведь каждую фотку не отфотошопишь, тем более, когда ещё и парочка видео с ней имеются.

Так что последние пятнадцать лет я куковал в двухкомнатной квартире в одиночестве. Гулять с окончательно разболевшейся к старости ногой можно было только с палочкой, и то с трудом. Сил хватало дойти только до магазина и аптеки, благо что и то, и другое находилось под боком. Тем более на ходу мой «Волчок», как я называл своё детище немецкого автопрома, он-то как раз и пригодился, когда нужно было ехать на встречу за город.

На пенсии совсем пропасть от скуки не давал компьютер, хоть какое-никакое окно в мир. Да и в танки иногда поигрывал, затянула меня эта игра. Компьютер у меня в городе вообще появился одним из первых, всё-таки по образованию я имел почти прямое к ним отношение, неплохо разбирался, недаром в своё время стал директором компьютерного центра, у истоков которого я и стоял. Был одним из соучредителей, потом, правда, второй соучредитель выкупил мои акции. Но за хорошие деньги, я остался не внакладе, к тому же остался на должности директора. На пенсию я ушёл семь лет назад, когда понял, что хождение с палочкой не способствует директорскому статусу, да и оставшийся единственным владельцем акции Федя Сумароков стал делать намёки, мол, не пора ли уже, Женя, того… Сам же он планировал передать дело сыну, который пока ходил в моих замах, но к 40 годам вроде как созрел для директорского кресла. Ну и ладно, я и сам что-то начал уставать от работы, понял, что пора и честь знать.

А тут вот ещё это… Уйти я решил, не дожидаясь, когда от боли полезу на стенку. И так уже сидел на обезболивающих, метастазы, как щупальца осьминога, расползались по моим внутренностям. Что вы там бормочете? Ах, насчёт самоубийства, типа грех? Я как родился атеистом, так им и помру. Даже Макарыча предупредил, чтобы на моей могиле никаких крестов не было, а просто вертикальная гранитная плита с выбитыми на ней моим портретом. Деньги я ему оставил в достаточном количестве, а в честности партнёра по шахматам не сомневался. Остальные деньги из заначки порядка пяти тысяч долларов лежали в банке и, как и эта квартира были завещаны дочери. Вот приедет продавать квартиру, заодно, может, и на могилку мою заглянет, Макарыч ей расскажет, где я упокоился.

Покинуть этот мир добровольно можно разными путями. Передозировка таблеток, выход с балкона моего 12-го этажа, вскрытие вен, повешение в гараже, или даже угореть там же, завести мотор и угореть при помощи тянущегося в салон от выхлопной трубы шланга…

Но я решил уйти красиво, застрелившись, хоть и не был боевым офицером – моё армейское прошлое ограничивалось двумя годами службы в пограничных войсках. Могло быть и три, но в начале 1967-го вступил в силу закон, который установил, что призывать теперь нужно на 2 года, а на флот на 3 года. Кстати, «дедушкам» не очень понравилось, что они дослуживали третий год, а «духам» предстояло служить всего два года. По всей Советской армии такое творилось. Новобранцам сразу пришлось испытать на себе пресловутую «дедовщину», собственно, тогда и зародившуюся.

Мне, призвавшему весной 67-го, поначалу тоже пришлось несладко, но недаром же у меня к тому времени имелся I юношеский разряд по боксу. Когда я отказался стирать «дедушкам» портянки и двое оскорблённых в лучших чувствах решили применить ко мне «воспитательные меры», то одного с сотрясением мозга я отправил в госпиталь, а второй просто проблевался, когда я зарядил ему в солнечное сплетение. К их чести, они меня командирам не сдали, в противном случае «губа» стала бы ещё лёгким наказанием, можно было бы загреметь и в дисциплинарный батальон.

И вот сейчас, поглаживая кончиками пальцев холодный ствол, я думал, куда его лучше направить. В висок? Хм… Может получиться не совсем эстетичное зрелище, если вдруг череп разнесёт на куски. Меня больше привлекал «маяковский» вариант, с выстрелом в сердце. Именно туда пустил себе пулю Владимир Владимирович, хотя любители заговоров и утверждают, что это не было самоубийство, а Полонская[1] просто озвучила версию, подкинутую ей с Лубянки[2].

Историю я любил, но ещё больше любил технику. В тех же компьютерах шарил не хуже, чем опытный хирург во внутренних органах пациента. Недаром после службы в армии отучился на радиотехническом факультете Уральского политехнического института имени Кирова, закончив его с красным дипломом. Того самого УПИ, который в 1955 закончил Ельцин с квалификацией «инженер-строитель». Потом два десятка лет работал на «Заводе радиоаппаратуры», поднялся до начальника цеха. В «святые 90-е», когда месяцами не платили и без того нищенскую зарплату, пришлось заняться коммерцией. Да и жена в своём КБ получала копейки, и те с задержкой, а дочь была ещё студенткой. В итоге, заняв у одного авторитета на паях с Федей была создана сначала небольшая фирма по продаже и ремонту компьютеров, а затем появился и компьютерный центр.

Ладно, сидеть и вспоминать свою жизнь можно бесконечно. В итоге я всё же решил потревожить свинцом главную мышцу своего организма, исправно перекачивающую кровь по артериям, венам и капиллярам. Сжал пальцами рукоять «Макарова», ткнул дуло в грудь, примерно туда, где должно находиться сердце, и решительно надавил спусковой крючок…

Чёрт, забыл снять с предохранителя! Даже застрелиться толком не могу. Снимаю с предохранителя, снова направляю ствол в грудь. В мозгу уже поселился червячок сомнений, нашёптывающий: «А может, не стоит?». Мысленно посылаю его туда, куда Макар телят не гонял, и снова жму спусковой крючок.

На этот раз получилось. Выстрел в замкнутом пространстве получился оглушительным, а в грудную клетку словно сжала невидимая рука, не дающая сделать вдох. Одновременно экран телевизора в доли секунды превратился в огромный сгусток света, который захлестнул меня полностью, вобрал и впитал в себя, как губка впитывает воду. Ещё мгновение спустя я летел то ли вверх, то ли, наоборот, проваливался в светящийся колодец. Причём закрыть глаза не получалось, моё тело мне уже никоим образом не подчинялось, и свет этот стал таким ослепительным, что мне показалось, будто я ослеп. А ещё миг спустя меня накрыла тьма.

Глава 1

«Рассчитайся по порядку,

Снова солнцу, снова солнцу улыбнись!

На зарядку, на зарядку,

На зарядку, на зарядку становись!»

Что за бред… Почему я слышу этот звонкий детский голос времён моей юности? Как материалист, я был уверен, что смерть – это абсолютное ничто. Или я всё ещё медленно умираю, а этот голос не более чем галлюцинации агонизирующего мозга?

«Доброе утро! – ворвался в моё сознание теперь уже приятный мужской баритон. – Начинаем занятия с потягивания. Поставьте ноги на ширину плеч. Руки опустите. Мышцы расслабьте…»

А тут ещё сквозь веки пробивается свет, такое ощущение, что солнечный. Ну, это уже чересчур! Я решительно открыл глаза и тут же снова зажмурился: ударивший по зрачкам свет из окна с отдёрнутыми в стороны и показавшими знакомыми шторками едва меня не ослепил.

– Эй, Жека, хорош дрыхнуть! Завтрак проспишь!

Та-а-ак… Это уже интереснее. Слегка гнусавый голос Вадима Верховских я бы не спутал ни с каким другим. Даже несмотря на то, что последний раз виделись на гулянке, обмывая дипломы. Сразу после института Вадим уехал в Ленинград. Меня в город на Неве судьба как-то не приводила, а он в Свердловск, вернувшим себе позже дореволюционное название, тоже не спешил. Да и зачем? Как и я, Вадим приехал поступать на радиофак из провинции: я из Асбеста, а он из Нижнего Тагила. Только я так и завис в Свердловске, а у него в Ленинграде жила невеста, с которой на четвёртом курсе, увлёкшись вдруг горными лыжами, он познакомился на склонах горы Белой. Папа девушки занимал в Питере хорошую должность, был каким-то строительным начальником, так что Вадик, думаю, не пожалел о своём выборе.

Я всё же открыл глаза. Да, это был Верховских, под бодрый голос диктора в семейных трусах и майке-алкоголичке с 3-килограммовыми гантелями в руках выполнявший комплекс физических упражнений. Господи… Нет, как атеист, обычно я использовал имя Его всего лишь как междометие, впрочем, как и подавляющее большинство людей. А вот сейчас я действительно подумал о Нём, как о какой-то всемогущей субстанции, видимо, решившей устроить мне «весёлые похороны». Являясь всю свою сознательную законченным реалистом, в данный момент, перешагнув порог бытия, я готов был признать, что и за дверью, ведущей в никуда, скрывается что-то необычное.

В том, что я мёртв – не было никаких сомнений: я прекрасно помнил звук выстрела, лёгкую отдачу и боль в груди, после которой весь мир на какое-то время превратился в ослепительную, яркую вспышку, сменившуюся непроницаемой тьмой. Так что же теперь получается? Загробный мир существует? Правда, не в виде сковороды с шипящим маслом, на которой уготовано сидеть вечность грешнику-самоубийце, и не в виде на худой конец райских кущ, а почему-то в форме весьма реалистичных воспоминаний.

Вот так же когда-то Вадик меня будил, потому как в первой половине своей жизни я был большим любителем поспать, а он вскакивал ни свет, ни заря. То есть в 6 утра уже начинал гигиенические процедуры, готовил завтрак на нас двоих и делал гимнастику. Ну нравилось ему готовить, в этом он действительно был дока. Обычно утром шёл на общую кухню нашего этажа, оборудованную тремя газовыми плитами, и там готовил завтрак. Если кашу – то даже с минимумом продуктов она получалась вполне съедобной. Если жарил яичницу-глазунью, то обязательно добавлял в неё либо кусочки сала, либо колбасы, ну и помидоры, если сезон, плюс всякую зелень. Вот и сейчас мои ноздри уловили аппетитный запах яичницы, а взгляд выцепил стоявшую на столе, на деревянной дощечке для нарезания хлеба небольшую чугунную сковородку. Ага, с завтраком Вадим, похоже, подсуетился заранее.

С годами я тоже научился получать удовольствие от стряпни. Особенно мне удавались блюда восточной кухни, так как пару лет довелось прожить в Самарканде, где и приноровился готовить так, что домашние с нетерпением ждали воскресенья. Именно по воскресеньям я их баловал поочерёдно пловом, лагманом, басмой или казан-кебабом.

Кроме того, мог под настроение на десерт замутить пахлаву или бадам-пури. Но всё это осталось в прошлом… Или в будущем?

– Вадик, – слабо позвал я призрак соседа по комнате.

– Ты чего? – глянул тот на меня. – Вот не пойму я тебя… Вроде боксом занимаешься, а утреннюю гимнастику игнорируешь.

Это точно, у меня никогда не было склонности к утренним физическим упражнениям. В армии, чтобы прийти в тонус, мне требовался чуть ли не час, только к концу утренней зарядки, которую уж точно не проигнорируешь, особенно в первый год службы, я начинал чувствовать себя относительно нормально. Мне всегда хватало трёхниточного процесса, а тренировки обычно бывали три дня в неделю. Естественно, вечерами, после учёбы. А в остальные дни я сам вечерами занимался, и Вадим это знал, но в его понимании каждый человек, особенно спортсмен, должен по утрам делать гимнастику.

– Слушай, а ты, часом, не заболел? Ты смотри, нам болеть нельзя, через полчаса автобус, у нас сегодня праздничная демонстрация.

– Праздничная? – переспросил я.

Вадик только хмыкнул, мотнув головой, мол, приколист, и продолжил свои занятия с гантелями.

Я обвёл взглядом комнату. Да-а, всё то же самое, что было когда-то в моей прежней жизни, включая чёрно-белую фотографию Ларисы Мондрус на стене. Вадик в то… вернее, в это время, что называется, фанател почему-то от этой певицы, а не от какой-нибудь Аиды Ведищевой. Следом мой взгляд упал на настенный календарь, демонстрировавший красную в буквальном смысле дату – 1 мая 1970 года.

– Сегодня что, 1 мая? – спросил я Вадика таким же тихим голосом.

– О-о, брат, да ты и впрямь не в себе. Ну-ка, дай потрогаю.

Аккуратно положив гантели на пол, он подошёл к моей постели, наклонился и прижал ладонь к моему лбу, при этом нахмурившись, как обычно делала моя мама, когда вот так же пыталась определить, есть у меня температура или нет. Подержав так с полминуты ладонь, Вадим убрал её, пожав плечами:

– Вроде нет… Может, за градусником сходить?

– Не надо! Нет у меня температуры!

Я решительно откинул в сторону тонкое, вполне пригодное как раз для такой, уже достаточно тёплой погоды, одеяло, и принял сидячее положение. Голова слегка закружилась, но это чувство тут же прошло. Автоматически сунул ступни в тапочки, словно только вчера вечером снял их перед сном, а не было за моей спиной пятидесяти лет постстуденческой жизни. Посмотрел вниз…

Бёдра, колени, икры – всё было будто не моим. А если точнее, эти ноги могли принадлежать мне молодому, каковым я был полвека назад. И, судя по родинке в виде маленького серпа над правой коленкой, эти ноги всё же принадлежали мне. Посмотрел на свои руки… Крепкие, без выступающих старческих вен, вон даже бицепсы выделяются, какие у меня были в молодости. Волоски, как и на ногах, тёмные, а не седые.

Какой-то затянувшийся бред с попаданием в собственное 21-летнее тело, первокурсника кафедры «Электронные приборы» Евгения Покровского. И, между прочим, этот день я хорошо помнил, потому что именно сегодня, 1 мая 1970 года, получил перелом большой берцовой кости, она неудачно срослась, после чего на всю оставшуюся жизнь со мной осталась лёгкая хромота. И о выступлении на осеннем первенстве студенческого добровольного спортивного общества «Буревестник», победа в котором открывала дорогу на зимний чемпионат СССР, тоже пришлось забыть. В армии я не прекращал занятия боксом, становился чемпионом Вооружённых Сил, а вернувшись на «гражданку» и поступив на радиофак, стал выступать за «Буревестник». В финале прошлого первенства мне не повезло, получил рассечение в первом раунде. Несмотря на мои протесты и протесты моего секунданта – тренера отделения единоборств факультета физического воспитания Уральского политеха Семёна Лукича Казакова – врач турнира запретил продолжение боя. А ведь соперник был вполне по зубам, парень из Краснодара отнюдь не числился фаворитом того поединка. Но ему повезло, и как победитель первенства СДСО он отправился представлять общество на чемпионате СССР. Правда, ожидаемо дальше четвертьфинала не прошёл.

Так что этот день, 1 мая 1970 года, возможно, круто изменил мою биографию. И тот роковой эпизод я помнил в мельчайших подробностях. А вспомнив снова, даже вздрогнул, показалось, будто явственно услышал звук хрустнувшей кости.

Вадик тем временем прикрутил ручку громкости висевшего на стене радиоприёмника, который начал передавать какую-то передачу, посвящённую сегодняшнему празднику, и сел к столу.

– Завтракать-то будешь?

– Наверное, – сказал я после некоторой заминки.

На продукты мы скидывались в общий котёл, их покупкой также заведовал более хозяйственный Верховских. Правда, скоропортящиеся старались не брать или съедать до того момента, как они испортятся.

Я осторожно принял вертикальное положение. Непривычное и давно забытое чувство, когда твой организм молод и ты буквально ощущаешь наполняющую его энергию. У меня даже от переизбытка чувств глаза увлажнились, что тоже не укрылось от Вадима.

– Эй, Жека, да что с тобой такое? Ты сегодня явно не в своей тарелке.

Рассказать бы ему всё, так ведь не поверит, ещё и бригаду из психбольницы вызовет. Она у нас находится на Сибирском тракте. Больница, в смысле, ну и бригада соответственно, наверное, там же. В прошлой жизни бывать там не довелось, а теперь, если начну рассказывать правду, есть реальный шанс оказаться в стенах этого учреждения. Так что лучше промолчу.

В дверку стенного шкафа было встроено вертикально прямоугольное зеркало, в котором я увидел своё отражение. В первый миг даже испугался, но тут же вспомнил, что это я в молодости. Стройное, подтянутое тело. Да, эта физиономия принадлежала мне, 21-летнему Евгению Покровскому. Волевой, как принято говорить, подбородок, с тонким белёсым шрамом – память об одной из уличных драк. Упрямо сжатые губы, слегка вздёрнутый нос с широкими крыльями ноздрей и чуть заметной складкой над переносицей, которая с годами станет резче. Глядящие на мир с лёгким прищуром серые глаза, которые, как шутила годы спустя жена, у меня позаимствовал Том Круз. Брови… Пожалуй что обычные, ничем не выделяющиеся. К пенсии начнут густеть и седеть, что, опять же по словам супруги, только придаст мне брутальности. Ну-ну… Лоб высокий, чуть скошенный, надбровные дуги немного выдаются вперёд, челюсть слегка тяжеловатая, боксёрская. В целом лицо привлекательное, а ещё один тонкий шрам на краю левого века – память о рассечении в том самом финале СДСО «Буревестник».

– Ты чего себя разглядываешь? – вывел меня из задумчивости голос Вадима.

– Любуюсь, – отшутился я.

– А-а-а, ну, дело хорошее. – хмыкнул тот. – Садись ешь, а то ничего не останется.

Небольшой стол располагался возле окна, в распахнутую форточку влетали звуки улицы и запахи весны. Ещё не черёмухой, у нас она зацветает в конце мая, но и других запахов хватало, которые хотелось вдыхать полной грудью. В носу снова защипало, в горле встал ком.

– Нет, с тобой точно что-то не то, – покачал головой внимательно следивший за мной Вадик. – Может, вместо демонстрации в студенческую поликлинику сходишь? Там сегодня дежурный терапевт должен принимать. А я уж покомандую ребятами, комсорг группы всё-таки.

Это точно, Верховских был у нас комсоргом курса, в задачи которого входило следить, чтобы студенты вовремя платит членские взносы, а тот, кто ещё не комсомолец – им стал. Ну и за успеваемостью поглядывать.

Со своими обязанностями Вадик справлялся неплохо, за что не раз отмечен почётной грамотой от институтского комитета комсомола. Во всяком случае к последнему курсу «пионеров» на курсе не осталось. При этом был он вполне компанейским парнем, ни разу не стукачом, впрочем, как и я, делал по утрам зарядку и выступал в студенческих соревнованиях по лёгкой атлетике.

А отдельный респект (как будет говорить молодёжь будущего) ему будет от студентов радиофака за то, что пробьёт этой осенью создание вокально-инструментального ансамбля. Называться ансамбль будет незатейливо – «Радиотехник». Умение музыкантов из числа студентов возиться с радиоаппаратурой очень сильно пригодится, так как достать приличные усилители, микшерные пульты и колонки было делом непростым, и постоянно приходилось что-то паять и собирать чуть ли не с нуля.

Ну а я был старостой группы Р-218. Мы с Вадимом оказались единственными из поступающих на первый курс, кто успел отслужить, так что меня назначили «командиром» группы, а его «политруком» целого курса. Мол, приглядывайте за мелюзгой, и чтобы в группе царил идеальный порядок.

Наша с Верховских комната располагалась на 3 этаже 11-го корпуса, построенного восемь лет назад студенческим отрядом радиофака. Командиром отряда был Борис Путинцев, ставший впоследствии одним из создателей телецентра УПИ, начавшим вещание три года назад. А комиссаром отряда был Ардалион Мальцев. Сейчас Ардалион Павлович является преподавателем кафедры ТОР, то есть Теоретических Основ Радиотехники, где и нам преподаёт эту дисциплину.

– Не, нормально всё, – улыбнулся я через силу. – Щас заправимся – и на демонстрацию.

Взял в одну руку вилку, в другую кусок хлеба. «Бородинский», машинально отметил я, откусывая, тот самый вкус, который так и не удалось воспроизвести хлебопёкам будущего. А может, это мне просто казалось, что в моей юности хлеб был другим, как обычно спустя годы кажется, что в прошлом и трава была зеленее, и деревья выше, и девушки красивее…

Вадим всё же ждал меня, не спеша приступать к трапезе, и начал одновременно со мной. В сковороде я насчитал восемь обрамлённых поджаренными белками желтков, посыпанных зелёным луком и укропом, а также парочку лопнувших от жары, сероватого цвета сосисок. Сероватого – это хорошо, значит, продукт без красителя. Впрочем, в это время производители до такого ещё не додумались, а если бы и додумались – то быстро получили бы по шапке.

Аппетит пробудился по мере употребления яичницы, я бы, кажется, сметелил всю сковородку в одно лицо, но мы съели каждый свою половину. В пожилом возрасте таким аппетитом я похвастаться не мог. Дожёвывая последний кусочек хлеба, я думал, что посмертный бред выходит каким-то уж очень правдоподобным, как будто Господь решил подшутить и отправить сознание самоубийцы в его же прошлое, заселив в молодое тело. Может быть такое? А почему нет? Недаром старина Шекспир как-то высказался: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Не исключено, что в пространственно-временном континууме произошёл какой-то сбой, и моё сознание (или душу) забросило на пятьдесят два года в прошлое. И если всё и на самом деле так, как я предполагаю…

Хм, но сразу же возникает вопрос: как долго продлится это состояние? Вдруг это промежуточная станция и через минуту моя душа полетит дальше, в условный ад? Ну или спать вечером лягу, а утром уже не проснусь? То есть проснётся тот, настоящий Евгений Покровский, не сном ни духом, что минувшие сутки был всего лишь вместилищем для его же собственной, но изрядно постаревшей души. И, скорее всего, с отсутствующими воспоминаниями о прожитом дне. И с целой ногой – уж я постараюсь сделать всё возможное, чтобы не случилось того злосчастного перелома. Может, меня с этой целью и закинули в собственное тело неведомые силы, спасти от травмы, после которой о боксе пришлось забыть? Может, мне суждено было стать олимпийским чемпионом, и что-то в истории не только моей, но и страны изменилось бы? Надеюсь, в лучшую сторону, иначе это будет провокация не Всевышнего, а каких-то тёмных сил.

А что если, согласно православной религии, моя душа на девять дней зависнет между землёй и небом? Что ж, тогда через девять дней и узнаем, а этот день постараюсь прожить в своё удовольствие, заодно избежав перелома ноги, раз уж знаю будущее наперёд. Впрочем, не исключено, что высшими силами мне отмеряно побольше. Например, тря дня. Именно на третий день, как утверждают православные каноны, человеческая душа отправляется на небеса, где может увидеть райские кущи. На девятый день душа предстает перед Богом и может узнать, что такое – ад, вечная жизнь без Господа. Если так и есть, то меня ждёт геенна огненная и вечные муки. Ещё я помнил, что на сороковой день определятся дальнейшая участь человека до Страшного Суда, душа почившего будет пребывать в раю или в аду до того момента, как Господь придёт «судить живых и мертвых», и наступит новый мир. Во время Страшного Суда, где окончательно решится участь всех людей, они воскреснут. Бр-р-р…

Вадик тем временем прошёлся по своей половине сковороды кусочком хлеба, собирая на него остатки яичницы, и с аппетитом его сжевал, а затем занялся чаем. Исчез на несколько минут и вскоре вернулся с чайником, из носика которого поднимался пар. Насыпал в свою эмалированную кружку немного заварки из пачки с зелёной неклейкой, на которой красовалась надпись: «Сорт первый „№ 36“», и залил кипятком.

У меня была точно такая же полулитровая кружка с небольшими сколами эмали, только у Вадима снаружи зелёная, а у меня светло-жёлтая. Следуя примеру соседа по комнате, я тоже отсыпал в неё щепотку чая и залил кипятком. Когда заварка немного осядет, можно будет кинуть в кружку пару кусков рафинада.

– Может, пока заваривается, умоешься? – посоветовал Вадик, нарезая тонкими ломтиками колбасу для бутербродов. – Или и так сойдёт? А я пока побреюсь, как раз на пять минут.

Я провёл пальцами по щекам и подбородку… М-да, и мне побриться не мешало бы. Память подсказала, что мы с Вадимом оба пользовались электробритвами «Харьков-6» – новинкой харьковского производственного объединения «ЭХО». По 19 рублей отдали. Мои гигиенические принадлежности должны находиться в тумбочке, на которой сейчас лежали часы «Командирские». Точно, мне их родители в «Военторге» к моему дембелю купили за 45 рублей! Ещё пару лет назад они были исключительно наградными, под что и выпускались, но сейчас их уже можно было купить в специализированных магазинах.

Открыв фанерную, с облупленной краской дверцу, и в самом деле обнаружил мыльницу, мятный порошок, зубную щётку в пластмассовом футляре и ещё один футляр, из коричневого кожзама. В нём должна находиться электробритва «Харьков-6». Открыл – да, лежит, родная, ещё и щёточка, чтобы ножи от волосков чистить. Ладно, побреемся попозже. Махровое полотенце с бледно-красными полосками по бокам висит на спинке кровати, его тоже берём.

И снова память услужливо подсказывает, куда идти. Открываю дверь, поворачиваю налево, где коридор заканчивается тупиком с оконным проёмом. Крайняя дверь налево ведёт на кухню. Здесь мы готовили завтраки и ужины, а обедали в основном перед последней парой в студенческой столовой в нашем корпусе, а в выходные ходили в главную столовую, обслуживавшую общежития всех факультетов. На выходные кто-то уезжал домой, а оставшиеся варили себе супы и каши с макаронами на общаговской кухне. Я к родне в Новоуральск наведывался, но не каждые выходные, а от силы раз в месяц. Ехать на рейсовом автобусе час с небольшим, но ходил он два раза в сутки, и каждый раз набивался так, что мама не горюй. Зато привозил из дома целый рюкзак продуктов и бабушкиной выпечки – самой вкусной на свете. Деньги брать я наотрез отказывался.

Конечно, я подрабатывал, потому как выжить на стипендию в 40 рублей здоровому парню было проблематично. И не я один, почти все подрабатывали. Я с Вадимом и ещё несколько парней ходил на станцию «Свердловск-Товарный», где за пару часов работы можно было заработать половину месячной стипендии. Жаль, что после перелома мне придётся забыть об этом приработке… Хотя, напомнило я себе снова, этот перелом ведь теперь может и не случиться.

Дверь справа – туалет. Учитывая, что девчонок на нашем факультете можно пересчитать по пальцам чуть ли не одной руки, а на нашем этаже вообще две живут, Инга и Светка, обе бой-бабы, то устраивать им отдельный сортир никто не собирался. Он был общим, тем более что писсуаров не было, а имелись отдельные кабинки числом пять, с унитазами. Студенты, можно сказать, для себя строили, на совесть.

Умывались мы в туалете, и из крана вытекала исключительно холодная вода. Горячая имелась только в душевой на первом этаже, и то помыться можно было в строго определённое время, с семи до девяти вечера, когда дежурным по общежитию запускался бойлер. Дежурили поочерёдно, по суткам, Маргарита Петровна и баба Валя. Обе пожилые, а баба Валя ещё и с сухой рукой. Вроде как на войне ранило осколком, но это по слухам, сама она никогда про войну не рассказывала, но на 9 мая всегда приходила на работу, надевая сверху пиджак, левый лацкан которого украшали несколько медалей и даже «Орден Отечественной войны II степени». Баба Валя была строгой, но, как бы сказать, душевной. Некоторым бедным студентам даже взаймы давала, и не было такого, чтобы кто-то долг не вернул. Во всяком случае я о подобном не слышал. Перезанимали, но возвращали.

Один из трёх умывальников сейчас был оккупирован рыжим парнем, брившим безопасной бритвой свою веснушчатую физиономию. Причём очень знакомую. Точно, Сева Горшков! Учился… Вернее, учится на втором курсе.

– Здорово, Сева! – приветствовал я его.

– Привет! – ответил Сева, кивнув моему отражению в небольшом, принесённом с собой зеркальце.

Не представляю, как я смог бы после «Gillette Fusion» бриться столь архаичной бритвой. Но в это время все, не имеющие электрических бритв, бреются такими. Хотя есть оригиналы, предпочитающие опасные бритвы, ведь многие привезли с фронта трофейные, золингеновские. Кто-то вообще усы и бороду носит, обходятся ножницами. А Сева даже чайник с собой приволок, размешивает в стаканчике мыло до пенообразного состояния.

Я пристроился у соседнего умывальника, и пару следующих минут посвятил омовению и чистке зубов. Когда закончил, Сева тоже расправился с бритьём и в данный момент втирал в кожу лица «Тройной», распространявший характерный запах.

– Давай, не опаздывай, – кивнул я ему.

Хоть и не моя группа, и курс старше, но вроде как показал свою значимость, тем более что Сева не имел ничего против.

Когда вернулся, чай уже заварился до кондиционного состояния, и Вадик успел ополовинить свою кружку, доедая бутерброд. Чай был ещё горячий, но мы с соседом любили такой, а кружки наши хоть и нагревалась, но ручки мы с Верховских обматывали изолентами, так что пальцы не обжигало.

Попив чайку, я принялся бриться, а Вадик под жужжание моего «Харькова» – одеваться. Верховских натянул тёмно-серые, отутюженные (ну да, у нас же был утюг один на двоих, а гладили мы прямо на столе) брюки, в которую заправил… Оранжевую рубашку! Да ещё с огромным отложным воротником. И такие цвета позволяли себе в это время некоторые комсорги, благо что руководство института и наш деканат в частности славились своим либерализмом. Следом он накинул нацепил заранее завязанный голубой галстук, что в сочетании с оранжевой рубашкой мне показалось удивительно забавным, и я не сдержал улыбки.

– Ты чего?

Вадик с подозрением глянул на меня, затем скосил глаза вниз, видимо, отыскивая в своей одежде какой-то насмешивший меня казус. Проверил, застёгнута ли ширинка, снова с подозрением посмотрел на меня.

– Да нет, всё нормально, – отмахнулся я.

Дальше он надел такого же цвета, как и брюки, пиджак. Ансамбль завершал модный болоньевый плащ зеленоватого оттенка, свидетельствовавшего о том, что при его пошиве использовалась настоящая болонья. В моду такие плащи вошли после выхода на советские экраны фильма «Рокко и его братья», где герой Алена Делона щеголял в аналогичном дождевике.

А плащ как раз в тему, на улице хоть и солнечно, но в форточку задувает прохладный ветерок. Это вам не Сочи, на Урале в мае и снег, случается, выпадает. Не забыть её закрыть, кстати, форточку, вроде бы и третий этаж, вряд ли какой вор залезет, разве что по водосточной трубе, да и то от неё до нашего окна метра три… Однако привычка!

Меня же дожидались тёмно-коричневые брюки и такого же цвета пиджак. Костюм фабрики «Большевичка», купленный по пути домой проездом через столицу, обошёлся мне в 40 рублей. Точно такую же стипендию я получал в институте.

Рубашка с так же, как и у Вадима, отложным воротником, только… Да-да, не смейтесь, зелёного цвета! То есть именно она первой попалась мне на глаза, когда я открыл стенной шкаф и пробежался взглядом по скромному гардеробу на вешалках, определяя, что из этого моё, а что Вадика, и тут же, увидев это чудо текстильной промышленности, вспомнил – это моё. Немного поразмышляв, я выбрал всё же бежевого цвета рубашку с более скромным воротником. 73-летний старик не был готов к столь радикальным переменам.

В шкафу, кстати, обнаружил и свою спортивную форму. Трикотажный костюм, синие трусы и две майки – синего и красного цвета – были аккуратно сложены невысокой стопочкой. Провёл кончиками пальцев по гладкой ткани, на несколько мгновений выпав из реальной жизни. Неужели мне больше не доведётся это примерить? Или я готов изменить свою судьбу?

Плаща у меня не имелось, зато имелась куртка, тоже вроде как из болоньи, но коричневая, длиной до середины бедра. Не забыть нацепить «Командирские», которые мне должны прослужить верой и правдой ещё семь лет. Вплоть до того несчастного случая, когда, утихомиривая пьяного соседа, гонявшегося за женой с молотком, я заслонился рукой от удара этим самым молотком в голову, и приняли его на себя как раз «Командирские». Как ведь попал… Вернее, как я «удачно» циферблат подставил. Но уж лучше, чем голову.

Вадик тем временем натянул на ноги начищенные до блеска ботинки с чуть побитыми носами, да и мои не сильно отличались. На стельке едва проглядывали серебристые буквы, складывавшиеся в слово «Уралобувь». В это время почтив всё мужское население области носило обувь этого производственного объединения. В принципе, хорошего качества, натуральная кожа, вот только практически все ходили в обуви одинакового фасона. Один фасон – демисезонные, и второй – зимние, с искусственным мехом ботинки. Женщины – понятно дело, гонялись за более приличной, то есть красивой обувью, и за теми же финскими сапогами выстраивались такие же огромные очереди, как в какой-нибудь Пензе, или даже Москве.

– Ну, вроде готов! – глядя на себя в зеркало, сказал я.

– Тогда вперёд!

Ключ Вадим сдал дежурившей сегодня Маргарите Петровне, поздравив её с праздником и услышав в ответ такое же поздравление.

Нас уже поджидали четыре автобуса «ЛиАЗ», в один из которых я загрузился следом за Вадимом. Глядя на лица студентов, постепенно вспоминал имена, а иногда и фамилии. Витя, Савелий, Толя Рыбчинский, Костя Парамонов, Гарик Оганян, Махмуд Гасанов… Да-да, здесь, в общежитии, армянин и азербайджанец живут дружно, а не пройдёт и двадцати лет, как начнутся межнациональные разборки, и не исключено, что Гарик с Махмудом будут стрелять друг в друга в Нагорном Карабахе. Чтоб этому Меченому пусто было!

А я здоровался за руку с каждым, даже с нашими девушками – Ингой и Светой, а с моего лица не сходила какая-то, как мне казалось, глупая улыбка до ушей, вызывавшая у присутствующих ответные улыбки. Нет, чёрт возьми, как же всё-таки хорошо чувствовать себя молодым, здоровым, полным сил и энергии! Спасибо тебе, неведомый Хоттабыч, за то, что дал мне возможность таким вот транзитом побывать в своём прошлом. Даже если всё ограничится одним днём, всё равно спасибо!

Процессом посадки руководит замдекана Юрий Борисович Борисов. Высокий и какой-то нескладный, в костюме, который ему явно был коротковат, и висел, как на киношном Шурике, плюс почти такие же очки – всё это делало его фигуру немного комичной. За ним и закрепилось прозвище «Шурик» – «Операция Ы» и «Кавказская пленница» вышли один за другим не так давно с перерывом в пару лет. Кстати, актер Александр Демьяненко как раз родом из Свердловска.

– Ребята, все собрались? Никого не забыли? – вытягивая длинную, гусиную шею, фальцетом спрашивает Борисов. – Ну если все, то можно ехать.

И, заняв место впереди, даёт команду водителю трогаться. Автобус едет неспешно, в пределах 40 км/ч, давая возможность рассмотреть окружающий нас пейзаж. Движение мы начали с улицы Коминтерна, а конечная точка маршрута – окрестности площади «1905 года», которую горожане называют просто «площадь пятого года». Изначально она была меньше и называлась Церковной, потом стала Кафедральной, рядом находилась еще Торговая площадь. В 1930 году Богоявленский собор снесли, и общее пространство двух площадей стало единым. 9 мая на этой же площади проводится традиционный парад войск Уральского гарнизона. Но было время, когда военный парад проводился и 1 мая. И даже известен казус, когда во время парада 1 мая 1951 лошадь по кличке Мальчик сбросила наземь маршала Жукова, в те годы командующего Уральским военным округом.

С Коминтерна поворачиваем на улицу Мира, а вскоре и на проспект Ленина – главную транспортную артерию города. Старых, деревянных домов давно нет и в помине, в основном преобладает сталинская, массивная застройка.

Автобусы останавливаются недалеко от площади, в одном из примыкающих к проспекту переулков. Здесь, в заранее обговорённом месте, нас ждёт бортовой «ЗиЛ», из которого студенты всех пяти курсов достают транспаранты. Кому-то достался портрет Брежнева, кому-то Косыгина, кому-то Громыко… Конечно же, Ленин, чей вековой юбилей отмечался совсем недавно.

Гарику и Махмуду выпало вдвоём нести растяжку с лозунгом «Да здравствует 1 Мая». Интернационал, однако! Косте Парамонову достаётся плакат, на котором изображён рабочий, сжимающий в своей руки капиталистическую гидру. Эх, знали бы вы, товарищи, что пройдёт всего-то двадцать лет, и капитализм расцветёт буйным цветом на 1/6 части суши. Вот только это будет дикий капитализм, десятилетие, оставившее за собой горы трупов и искалеченных судеб. Нужна ли нашей стране такая «шоковая терапия»? Или по-другому было никак? Я не политик, не экономист, но как по мне, то если уж нашему обществу и требовалась перезагрузка, та самая пресловутая PERESTROYKA, то она должна была проходить по нашему сценарию, а не по сценарию, заготовленному для нас заокеанскими кукловодами.

Строимся в колонну, первый ряд – руководящий состав вуза во главе с ректором Фёдором Петровичем Заостровским. За ним сборная пятого курса, и так далее. Наш первый курс замыкает колонну института. В наши с Вадимом обязанности входит поддержание порядка среди первокурсников. Под разносящийся из динамиков «Марш энтузиастов» мы наконец выстроились и стоим, ждём, когда впередистоящие начнут шествие. До самой площади метров двести, но я уже вижу и помпезное здание горкома КПСС и горсовета, и стоящего напротив Вождя мирового пролетариата. Ленин изображён в позе, которая больше подошла бы какому-нибудь поэту, во всяком случае, правая рука словно бы застыла в полёте во время декламации. Где-то у подножия памятника толпятся на огранённой камнем трибуне руководители города и области, но за головами в небо взлетают цветные воздушные шарики.

Из динамиков несётся следующая песня:

Не река в половодье волнуется

И сметает растаявший лёд -

На весенних, на солнечных улицах

Майский праздник встречает народ…

Я бросаю взгляд на часы – семь минут десятого. И тут в колонне впереди начинается движение. Всё, пошли!

– Держим равнение! – зычно командую я. – Плакаты выше, руки устали – передали соседу.

Вадим незаметно подмигивает, едва сдерживая улыбку. Я тоже улыбаюсь. Вот сейчас, в эту секунду, мне чертовски хорошо! Как же хочется, чтобы этот миг длился вечность!

– Мимо трибуны шествуют студенты и руководящий состав Уральского политехнического института имени Сергея Мироновича Кирова! – торжественно объявляет диктор, и музыка, не прерываясь, слышится приглушённым фоном.

Дальше следует краткое изложение истории института и достижений его выпускников. Всё это нужно успеть сказать за те секунды, что мы минуем трибуну, с которой демонстрантам приветливо машут руками партийные боссы, все, как один, с приколотыми к лацканам плащей красными бантиками. По центру – член ЦК КПСС, первый секретарь Свердловского обкома партии Константин Кузьмич Николаев. На этой должности шесть лет, а в следующем январе уйдёт на пенсию. Будучи пенсионером персонального значения, станет преподавать на кафедре технологии воды и водного хозяйства нашего политеха. А в конце мая 1972 года скончается в одной из московских клиник после хирургической операции по поводу онкологического заболевания. Похоронят его на нашем Широкореченском кладбище. Сейчас же Николаев, импонировавший мне тем, что поддерживал «косыгинские» реформы и был настоящим, крепким хозяйственником, выглядел вполне бодрым, широко улыбался, и вряд ли предполагал, что жить ему осталось всего два года. Эх, если бы я задержался в этом времени подольше, уж нашёл бы способ подобраться к Николаеву и заранее предупредить его о будущих проблемах со здоровьем. Сейчас даже не подойдёшь, а если и получится дорваться до тела, то после моего предсказания меня либо на 15 суток посадят, либо опять же на Сибирский тракт отвезут.

О, а это что за знакомая рожа с краешка пристроилась?! Ну точно, Борис Николаевич собственной персоной! В прошлой жизни я даже не обратил на него внимания, это была невысокого полёта птица в толпе чиновников, а сейчас увидел эту морду с выпяченной нижней губой – и сразу признал. В данный момент Ельцин, если ничего не путаю, возглавляет в обкоме КПСС отдел строительства.

– Эй, Жека, что опять с тобой? У тебя такой вид, будто ты Гитлера увидел.

Встревоженный голос Вадима, который ещё и дёрнул меня за рукав, помог мне выйти из ступора. Я только сейчас заметил, что так крепко стиснул зубы, что они того и гляди начнут крошиться. И всё это на ходу, не сбивая шаг.

– Не обращай внимания, вспомнил кое-что, – сказал я, с трудом отводя взгляд от уплывавшей назад трибуны.

– Новыми трудовыми свершениями встретим юбилей Вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина!

Ага, уже встретили… И весь год будем встречать.

Тут из динамиков грянуло:

Восходит солнце ясное.

Блестит в траве роса.

Цветут вокруг прекрасные

Мои поля, мои леса.

Страна моя любимая

На всей земле одна

Стоит никем непобедимая

Моя Советская страна!

Наша колонна миновала площадь, продолжая движение по проспекту Ленина, и тут меня словно током ударило. Вот сейчас это должно случиться. Из подворотни, до которой оставалось идти метров десять, верхом на «Урале» с коляской выскочит пьяный мужик и врежется в толпу наших студентов. Пострадают пятеро, но все отделаются ссадинами и ушибами, а вот мне коляской прилетит по полной – перелом большой берцовой и последствия, о которых я уже упоминал.

– Стоять! – завопил я, протискиваясь между деканом нашего факультета и ректором УПИ.

Встал перед ними, раскидывая в стороны руки.

– Стойте!

Передние ряды замерли как вкопанные, задние ещё какое-то время по инерции напирали, а мне показалось, что я уже слышу низкий рык «ураловского» мотора. Да нет, не показалось, так оно и есть. И вот уже мгновение спустя из подворотни вылетает зелёный мотоцикл с коляской, за рулём сидел, низко пригнувшись, мужик совершенно ошалелого вида, вперившись перед собой остекленевшим взглядом. И если бы я экстренно не притормозил нашу колонну, то этот придурок точно влетел бы в наши ряды, идущие следом за руководством института. А так он с рёвом пронёсся мимо и… Перескочив через газон, мотоцикл на бордюре высоко подпрыгнул, кренясь в воздухе набок, и рухнул на пустынный в тот момент, к счастью, тротуар.

Раздался чей-то тонкий крик, кажется, Светки, тут же народ загомонил, кинулся к мотоциклисту, вылетевшему из седла и распластавшемуся на асфальте тротуара. Шлема на нём не было, это и сыграло роковую роль – из-под головы лихача растекалась тёмная лужица.

Снова кто-то взвизгнул, кажется, уже не Светка. Да, не повезло мужику. Но кто ж в этом виноват?! Кто просил его садиться пьяным на мотоцикл и нестись куда-то сломя голову? Да ещё и без шлема… Печально, конечно, но, с другой стороны, из наших никто не пострадал, а самое главное – цела моя нога. Вот такой вот получился чейндж, как говорят янки.

Врачи «скорой» на такого рода праздничных мероприятиях обязаны дежурить, и они появились уже несколько минут спустя. Но помочь они этому бедолаге уже ничем не могли.

– Товарищи, не толпимся, продолжаем движение! – крикнул в мегафон какой-то милицейский начальник в погонах.

Милиционеры рангом пониже тут же начали выталкивать нас обратно на проезжую часть проспекта, хотя до точки, где движение заканчивалось, оставалось от силы метров сто, после чего народ разбредался кто куда. Мужики – обычный пролетарий – с оглядкой по сторонам тихонько во дворах разливали по стаканчикам горячительное, закусывая плавлеными сырками. Было бы, как говорится, что выпить, а повод всегда найдётся. Тем более 1 мая, самый что ни на есть пролетарский праздник.

Мы и сами с мужиками нашими, с «Завода радиоаппаратуры», после таких демонстраций согревались во двориках. Особенно это было актуально после ноябрьской демонстрации, когда погода подчас не жаловала марширующих в общем строю, и без «сугреву» было не обойтись.

Мы продолжили движение до «финишной прямой», хотя в толпе только и было разговоров, что о несколько минут назад случившемся инциденте. Моё имя тоже звучало, со всех сторон сыпалось, какой я молодец, что вовремя заметил опасность. Закинули в грузовик транспаранты и портреты членов Политбюро, и тут я услышал голос Заостровского.

– Покровский.

– Да, Фёдор Петрович!

– Иди-ка сюда.

Ректор отвёл меня в сторонку от продолжавшей движение колонны.

– Что это сейчас такое было?

– Вы о чём, Фёдор Петрович? – с совершенно искренним видом удивился я.

– Ты дурачком-то не прикидывайся. Как ты понял, что сейчас из проулка вылетит мотоцикл?

– Так услышал звук мотора, и будто мне кто-то в ухо закричал: «Покровский, опасность!». Мистика какая-то!

– Действительно, мистика.

Заостровский ещё раз внимательно посмотрел мне в глаза, после чего мотнул головой:

– Ладно, ступай… Спасибо тебе, если бы не твоя реакция, то среди студентов могли быть жертвы, а так только сам лихач пострадал. Вот что значит заниматься боксом… Кстати, ты ещё не бросил?

– Как можно, Фёдор Петрович!

– Смотри, не бросай, тебе ещё осенью на первенстве «Буревестника» выступать. Если я ничего не путаю, а там, глядишь, на чемпионат СССР отберёшься. У нас в политехническом пока чемпионы ещё не учились. А за твоё поступок мы тебе, Покровский, хм, благодарность объявим, прилюдно, в актовом зале.

Надо же, благодарность… Так-то неплохо, лишние баллы в карму не помешают. А самое главное – спас ногу. И значит – могу продолжить спортивную карьеру.

Мужика, правда, всё же жалко. Я в какой-то мере чувствовал себя перед ним виноватым. Может, свечку в церкви за упокой души поставить? Так я даже имени его не знаю. Раб божий не знамо кто, упокой Господи его душу… Так, кажется, я в молитвах не особенно был силён даже на склоне лет.

А ежели меня кто срисует, как я в храм вхожу или тем паче свечку ставлю и осеняю себя крестным знамением, а потом доложит в деканат? Ни фига себе атеист-комсомолец! Вот тогда я мигом из института вылечу. И что, обратно в Асбест возвращаться? Устраиваться на карьер по добыче асбеста или на асбестообогатительную фабрику и гробить свои лёгкие, как отец, который к пятидесяти годам то и дело заходился в приступах кашля, едва не выхаркивая лёгкие? Я помню, как асбестовая пыль круглосуточно висела над городом, забивая носоглотку.

Нет, не хочу я туда. Так-то, конечно было бы неплохо увидеть родителей, друзей детства, кто ещё оттуда не разъехался. Но, в принципе, я и так на выходные могу смотаться на рейсовом автобусе. Полтора часа – и дома. Это сейчас, когда я знаю, что мне 73 года, и родители мои давно умерли, как и многие друзья, думаю о них со щемящей болью в сердце. А на самом деле, может, я неделю назад только к ним ездил.

Ладно, потом разберёмся в своих чувствах, а то вон Вадим зовёт, руками машет. А с ним и ребята наши, и Света с Ингой. Не успел подойти, как на меня посыпались вопросы, всех интересовало, о чём со мной разговаривал ректор.

– Обещал благодарность вынести за спасение ваших жизней, – доложил я. – Наверное, грамоту дадут, хотя я бы не отказался и от материального поощрения.

– У тебя губа не дура, – заржал Толик Рыбчинский. – Чё, может, дёрнем за праздник?

С этими словами он сунул руку за пазуху, и оттуда показалось бутылочное горлышко.

– «Портвейн»? – спросил я, вспоминая пристрастия Толика.

– Он самый, – довольно осклабился тот. – А у Саввы ещё одна бутылка и «граник», будем употреблять по кругу. А у девчонок пирожков целый пакет, есть чем закусить.

Отказываться как-то не по-компанейски, да и Вадик, гляжу, не против, хоть мы с ним как бы и обязаны следить за дисциплиной, а тут, напротив, присоединяемся и, выходит, поощряем пьянство. Но, в конце концов, это не пьянка, а так, чисто символически, повод как-никак – 1 мая.

А завтра, 2 мая, тоже праздничный день, законный выходной. Мало того, и 3 мая выходной, потому что этот день выпадает на воскресенье. Так что чем не повод завтра с утра махнуть в Асбест? Причём с ночёвкой, утром или днём в воскресенье можно двинуть в обратный путь.

– Так ты вроде так и собирался сделать, – удивился Вадик, когда я озвучил ему своё решение. – И я завтра домой еду с ночевой. У нас автобусы с разницей в полчаса отходят, вместе же с утра на автовокзал собирались… Слушай, Жека, я бы на твоём месте всё же показался бы врачу.

– Может и покажусь, – сказал я, только чтобы успокоить друга.

Никому я, конечно же, показываться не собирался. Поставить себе диагноз я мог лучше любого врача, но озвучить его никому не мог, иначе… Ну, про психбольницу на Сибирском тракте я, кажется, уже упоминал. Хотя даже не знаю, можно ли то. Что со мной произошло, считать диагнозом. Так как в медицинской практике, уверен, ничего подобного ранее не происходило. Психиатр просто написал бы «шизоидное расстройство личности» или что-то в этом духе, после чего я на долгие месяцы, а то и годы (если буду упорствовать в своих «заблуждениях») оказался заперт в стенах душелечебного учреждения.

«Портвейн» на вкус показался… Хм, не очень. Наверное, за годы жизни я отвык от этого вкуса, поэтому ограничился одним половиной стакана, сославшись на то, что нужно соблюдать спортивный режим.

Занятия в боксёрской секции института у нас проходили по вторникам, четвергам и субботам. То есть, получается, ближайшая тренировка в следующий вторник, 5 мая. Давненько я с Олегом Коноваловым не спарринговал. Он по весу, насколько я помнил, всегда был потяжелее меня на 4–5 килограммов, в то время как оба мы выступали в весовой категории до 91 кг. При росте 183 см я весил 83 кг, причём жировая прослойка на моём теле в эти годы хоть и имелась, но была не слишком заметна. Это потом, оставшись хромым, на волне депрессии я как-то перестал уделять время поддержанию физической формы, после института вообще весил за центнер, потом уже одумался, и мой «боевой вес» закрепился где-то на 90 с небольшим кг. К моменту своего ухода так вообще схуднул до 80… К моменту ухода из жизни, которая, как оказалось, с выпущенной в сердце пулей не заканчивается, во всяком случае сознательнее существеннее. И сколько времени мне отпущено – одного богу известно. Или чёрту, до сих пор не могу сообразить, чьи это могут быть проделки. Либо вообще какой-то вселенский глюк. Лучше вообще голову над этим лишний раз не ломать, а жить на полную, используя момент. При этом стараясь не навредить телу и вообще будущему настоящего хозяина, который, надеюсь, после моего окончательного ухода вернётся в эту оболочку из кожи, мяса и костей.

– Ребята, а давайте в кино сходим, – услышал я предложение Инги. – Нет, правда, чего в общежитии сидеть весь день? А в «Космосе» сегодня «Белое солнце пустыни» показывают, кто ходил – все хвалят.

Народ идею с культпоходом в кинотеатр поддержал, я тоже не был против. И правда, лучше уж с ребятами в кино прогуляться, чем чахнуть в общаговской комнатушке. И ничего страшного, что этот фильм я видел раз сто. С удовольствием посмотрю в сто первый, это ж классика советского кинематографа!

Пройти нужно было всего два квартала. Кинотеатр «Космос» на улице Дзержинского впоследствии, конечно, претерпел некоторые изменения в плане архитектуры, но главное, что из него не сделали торговый центр, а изображённая на фасаде женщина, летящая куда-то в пространство с дирижёрской палочкой в руке, и годы спустя радовала глаз преходящих мимо людей, хоть и несколько видоизменённая. Насчёт палочки в её руке ходило много предположений, но большинство склонялось к тому, что ничем другим этот предмет по определению быть не мог.

Билеты на дневной сеанс стоили 20 копеек. За наших девушек великодушно заплатили я и Вадик: я за Светку, а мой сосед по комнате за Ингу. Я помнил, что Светка на меня весь первый курс заглядывалась, но, не найдя отклика, в итоге переключилась на Гарика Оганяна. В итоге она сыграли свадьбу сразу же после окончания института, а потом у них один за другим родились мальчик и девочка, причем мальчик – вылитая мама, а девочка – вылитый папа, такие вот казусы бывают.

Светка не сказать, что была красавицей, но и страхолюдиной назвать её язык не поворачивался. Девчонка как девчонка¸ но… Не было в ней какой-то изюминки. Как, например, в той, что стала моей женой, а потом укатила в Канаду. Её изюминкой было скрытое блядство. Да-да, подобная черта характера привлекает многих мужчин. То есть жена вроде не изменяет, но подсознательно ты чувствуешь, что она может сделать это в любой момент, тем более с внешностью Ирины и её раскосыми татарскими глазами, в черноте которых можно было утонуть, желающих затащить эту женщину в постель было хоть отбавляй. Ну и, само собой, ревность, все дела… Нервов она мне пожгла – это что-то с чем-то. Особенно когда заявила, что дочь выросла и стала самостоятельной, а вона сама хочет более интересной жизни, и нашла человека, который ей эту интересную жизнь обеспечит. Попросила только пока из квартиры её не выписывать.

Чего мне стоило в тот момент сохранить хладнокровие… Только когда она уехала на такси с парой объёмных чемоданов, куда покидала свои шмотки, я позволил дать волю чувствам. Орал так, что соседи вызвали милицию, тогда ещё не переименованную по приказу одного высокопоставленного дурачка в полицию. Короче говоря, выжигал я её из своего сердца калёным железом, в том числе с помощью нескольких краткосрочных романов, один из которых чуть было не закончился бракосочетанием. Но я, наученный уже горьким опытом, остерегался столь далекоидущих отношений, и предпочитал по-настоящему не влюбляться, используя женщин как средство для сброса сексуального напряжения. Да, такой вот я бездушный эгоист, жизнь научила.

Но вот сейчас, попивая лимонад с пирожными в буфете кинотеатра в преддверии начала сеанса, я себя чувствовал не то что заново родившимся, но словно бы скинувшим с себя если не всю, то как минимум бо́льшую часть шелухи, облепившей мою душу на протяжении предыдущей жизни. Я снова молод, здоров, верю в светлое будущее, и готов драться на ринге!

Единственное, что омрачало мой безудержный оптимизм – это мысль о том, что завтра я могу не проснуться. Может быть, мне отведён всего один день, в течение которого я должен был спасти сам себя от перелома, а теперь, после того как миссия выполнена, я уже и не нужен. Ладно, утро вечера мудренее, если оно, конечно, для меня наступит.

Глава 2

Утро наступило, и этот факт меня очень порадовал. Я даже зарядку сделал, чему Вадим был безмерно удивлён. После чего позавтракали, оделись в наши вчерашние костюмы и погнали на автовокзал. Мой автобус уходил раньше, пожали с Вадиком друг другу руки, после чего я сел в видавший лучшие времена «ЛАЗ». При входе протянул тридцать копеек тётке-кондуктору, которая оторвала мне от рулончика билет, и уселся в задней части автобуса, тут же развернув купленный в киоске «Союзпечати» свежий номер «Советского спорта». Наверное, свердловская типография получала из Москвы полосы по какому-нибудь телетайпу в ночь и тут же пускала их в печать… А, ну точно, вон внизу мелким шрифтом написано, что газета отпечатала в издательстве «Уральский рабочий» по адресу ул. Ленина-49Б. Большая часть материалов посвящена чемпионату СССР по футболу, в котором после 8 туров лидировал ЦСКА, однако отстающее на очко московское «Динамо» имело игру в запасе, и как раз сегодня оно играет с «Торпедо». Помнится, в этом чемпионате по итогам сезона армейцы и динамовцы набрали равное количество очков, а «золото» досталось ЦСКА после дополнительных матчей, сыгранных в Ташкенте уже в декабре.

А когда покинули городскую черту, я свернул газету и убрал в портфель. Пейзаж за окном пусть и не такой ещё зелёный, но всё равно было интересно окунуться в собственное прошлое. Кто знает, сколько мне осталось на этой земле…

Асбест – городок небольшой, из одного конца в другой можно пройти всего за час. По городу ходило всего два маршрута, но оба тянулись за городскую черту: один от автовокзала до плотины, второй – также от автовокзала до 101 квартала. Однако с остановки, гордо именуемой автовокзалом, домой я отправился пешком. Идти до двухэтажного кирпичного барака было минут двадцать, и преодолевать это расстояние на транспорте я считал верхом глупости, хотя пяти копеек за билет мне было не жалко. Хотелось прогуляться, полюбоваться родными сердцу местами. В прежней жизни я последний раз бывал в Асбесте, когда хоронил маму, в одну могилу с отцом, а это было в конце 90-х. Хоть и не сильно мне нравился городок, чисто промышленный, с вечной асбестовой взвесью в воздухе, и соответственно, многочисленными болеющими асбестозом. Но всё же родина, ничего не попишешь.

За городом послышался звук взрыва. Кажется, со стороны карьера. 1 ноября 1990 года многие тоже подумают, что это там взрыв произошел, а на самом деле рвануло в опытно-промышленном цеху на химзаводе в 12 километрах от города, где проводились работы с взрывоопасными веществами. Погибнут 15 человек, не считая около сотни пострадавших.

А ещё до этого будет чудовищный взрыв в Свердловске осенью 1988 года, который разрушил десятки домов. Из-за железнодорожной аварии сдетонирует опасный груз – 47 тонн тротила и 40 тонн гексогена. Там, правда. будет всего четверо погибших, но ведь каждая человеческая жизнь бесценна! И это не считая огромных разрушений. В общем-то, в моих силах эти трагедии предотвратить, раз я знаю, когда это произойдёт. И не только эти две трагедии, но и многие другие. Другое дело, сколько я протяну, когда меня боженька к себе приберёт? Может, стоит подстраховаться и всё записать в тетрадочку, которую обнаружит вернувшийся после в своё тело молодой Женька Покровский? Но тогда для него придётся ещё и описать то, что со мной произошло, каким образом я оказался в его теле. Поверит? Хрен его знает, я в молодости был довольно скептически настроен ко всякого рода чудесам, и не факт, что настоящий владелец этого тела поверит написанному.

Но попытаться всё же стоит, иначе потом себе не прощу… Если, конечно, буду в состоянии этот факт осознать, кто знает, что там, за кромкой. И не обязательно зацикливаться на самом себе, можно копии таких записей разослать по ведомствам, в первую очередь на Лубянку, а там пусть сами решают, что с этим делать. Но тогда, конечно, в этих записях по понятным причинам нельзя указывать свои имя и фамилию. В общем, есть над чем подумать, и по возвращении в Свердловск засяду за дневник.

Вот и мой дом, обнесённый палисадником, в котором трудолюбивая соседка тётя Глаша каждую весну высаживала цветы. Она и сейчас этим занималась, стоя худым задом кверху.

– Здравствуйте, тёть Глаш!

– О, Женька, привет!

Она выпрямилась, её покрытое преждевременными морщинами лицо расплылось в улыбке.

– На праздники приехал?

– Ага. Как там мои?

– Да как же, ждали тебя, ты ж обещался вроде приехать. С сумкой вон какой…

– Подарки своим везу. Праздник как-никак.

Перед отъездом я и впрямь, пересчитав наличные, решился на небольшие траты, негоже как-то было здоровому лбу ехать к родителям с пустыми руками. Отправился на блошиный рынок. Маме, которая всю жизнь, сколько её помню, зябла, купил практически новую шаль, а отцу за трёшку взял портсигар из латуни, на крышке которого Пересвет бился с Челубеем. Продававшая портсигар пожилая женщина сказала, что портсигар вручили её мужу ещё в войну за проявленную отвагу, но муж умер, а с деньгами что-то совсем худо, вот и понесла на базар. Мне было жаль женщину, я и торговаться не стал, отдал три рубля, как она просила. Тем более состояние портсигара было приличным, видно, что мало им пользовались, может, её муж вообще был некурящим.

Поднялся на второй этаж, замер перед фанерной, с облупившейся зелёной краской дверью коммунальной квартиры. Сердце гулко бухало в груди, словно я не два лестничных пролёта одолел, а осилил 192 ступеньки Потёмкинской лестницы – был у меня такой опыт в конце 80-х, когда ездил в Одессу в рабочую командировку.

Справа от двери кнопка электрического звонка. В 7-ю квартиру – один звонок, в 8-ю – два звонка, в 9-ю – три. Моя квартира девятая, и я, в отличие от почтальона, который звонит дважды, нажал кнопку звонка три раза. Надеюсь, родители дома, куда им на праздники шастать? На дачу ещё рано, в наших краях картошку сажать начинают в середине мая, иначе посадки могут побить заморозки.

С полминуты спустя послышались тяжёлые шаги, щёлкнула задвижка, дверь открылась… А ещё секунду спустя я оказался в крепких, поистине медвежьих объятиях отца. Я-то в него пошёл, такой же здоровый. Батя любил обниматься, даже если мы не виделись всего месяц, такой вот широкой души был человек. Умрёт в 57 лет, причём не от какого-нибудь рака, чему могла способствовать экологическая обстановка и выкуриваемые в день пачка-полторы папирос (а впоследствии сигарет), а от оторвавшегося тромба. Можно ли предотвратить этот ранний уход из жизни? Не знаю, тромб – такая штука, что оторваться может в любой момент даже у вроде бы здорового человека. Хотя здоровых людей, я точно знал, не бывает, есть недообследованные. Да и отец был не большой любитель ходить по врачам, как вот его загнать на медобследование? Хотя бы за год до его ухода нужно будет настоять, чтобы отец проверил свертываемость крови, после чего посоветовать ему пить по полтаблетки аспирина два раза в день.

Но пока об этом думать рано. Отвечаю отцу такими же крепкими объятиями, какое-то время кряхтим, будто два медведя борются, потом слышу голос мамы:

– Платоша, кто там?

Платон – это мой батя, Платон Васильевич, а я, выходит, Евгений Платонович. А маму звать Мария Фёдоровна, в девичестве Ножкина, ну это так, для справки. И вот она выходит в коридор, худенькая фигурка в застиранном халатике, мы встречаемся взглядами… В сорок пять, как известно, баба ягодка опять. Мама выглядела старше своих сорока пяти, но для меня всё равно она была молодой, потому что в моих последних воспоминаниях она была совсем уже пожилой женщиной.

Когда в воображении прокручивал эту встречу, думал, что ком подкатит к горлу, слёзы выступят на глазах, но ничего такого я, к своему удивлению и, быть может, некоторому облечению, не испытал. Превалировало чувство, будто я всё это наблюдаю как бы со стороны, как на экране телевизора. Только когда чмокнул маму в подставленную щёку, внутри меня что-то на мгновение всколыхнулось. Может быть, позже накатит?

В целом мой приезд воспринят вполне обыденно, всё-таки это тело с подевавшимся куда-то хозяином регулярно навещало родных.

Всё-таки скромно живут мои родители, думаю я, разглядывая довольно убогую обстановку. Чувствуется, что особого достатка в семье нет, хотя я знал, что кое-какая заначка у матери имеется, так сказать, на «чёрный день». Да и я с ними так же жил, пока в армию не ушёл, а потом не поступил в институт. Коммуналка – бич советского общества, мои маленькую однушку получат в «брежневке», только когда этот барак попадёт под снос в 1979 году. Я-то к тому времени давно выписался отсюда, жил и работал в Свердловске, имел семью и был в общем-то по-своему счастлив.

Даже телевизора нет, только радио. Хотя, насколько я помнил, в нашем доме в это время телевизоры были только в двух квартирах, и обе на первом этаже, только в разных крыльях дома. Отец вроде неплохо зарабатывает, однако мои позволят себе телеприёмник только через два года.

Несколько минут спустя я уже сижу за столом, а передо мной стоит тарелка разогретого супа с клёцками.

– Ну как учёба? – спрашивает мама, когда я откусываю от ломтя ноздреватого хлеба.

– Нормально, – отвечаю я, отправляя в рот ложку супа с захваченной аппетитной клёцкой. – Готовлюсь к сессии, по-прежнему староста группы… Блин! Один момент!

Надо же, про подарки забыл. Родители довольны, мама сразу накидывает на себя шаль, отец тут же перекладывает папиросы из пачки «Беломора» в портсигар. А я возвращаюсь за стол, доедать остывший суп. На второе гречневая каша с куриной котлетой. Потом все сидим, пьём чай с баранками и смородиновым вареньем – мама сама крутит дачные припасы, под кроватью и в шкафу по осени всё забито банками с соленьями и вареньями, запасы которых к весне, впрочем, изрядно редеют.

По ходу дела мама рассказывает, что её отец, то бишь мой дед, который живёт где-то под Житомиром, пишет, что левая нога совсем плохая стала, почти не гнётся. Эхо войны, так сказать, его осенью 44-го, когда Украину освобождали, какой-то бандеровец из засады ранил. Живёт бобылём, жену, то есть мою бабушку, схоронил два года назад. Но я помнил, что деда не станет только в 89-м. Хорошо, что не дожил до развала Союза, для него это стало бы серьёзным ударом.

А вот у бати его отец погиб на войне, а мама жила в Куйбышеве. Так замуж и не вышла. Она должна уйти из жизни в 93-м.

– Завтра обратно в Свердловск, значит? – спрашивает батя, с важным видом постукивая беломориной о крышку портсигара.

– Ну да, занятия никто не отменял, – киваю я с мыслью, съесть ли ещё одну ложечку варенья.

– И мою работу тоже, – вздохнул отец.

Точно, как-то я позабыл, что батя в две смены работал на своём «Уральском заводе авто-текстильных изделий». Шестидневку в первую, шестидневку во вторую… Вчера, значит, выходной был в честь праздника, а сегодня снова на работу. Зато завтра, в воскресенье, законный выходной. Обратный рейс в Свердловск в 4 часа дня, последний автобус, с утра надо сбегать на автовокзал, взять билет, жаль, что за сутки не продают, а то бы как приехал – так и взял.

Мои размышления прервал стук в дверь, которая тут же распахнулась, и в проёме показалась небритая физиономия Кузьмича – соседа из 8-й квартиры. Он работает вместе с отцом, только на соседнем участке.

– А я слышу голос знакомый, Женька, думаю, чё ли, приехал… Ну что студент, здорово! – жму узкую, сухую ладонь. – Чё, может, отметим это дело? У меня есть, щас принесу…

– Я тебе принесу! – хмурит брови мама. – Будешь мне ещё ребёнка спаивать.

– Тю, это Женька-то ребёнок?! Маша, да ты посмотри, какой лось вымахал, выше меня на голову!

– Иди-иди, – спроваживает его мама. – Наговоритесь потом, у меня сын с дороги некормленый.

– А как Лёшка Винников, Ванька Косов, Серёга Зинченко поживают? – вспоминаю между делом имена своих друзей детства.

– Так ничего с твоего последнего приезда и не изменилось, – жмёт плечами мать. – Лёшка всё так же водителем на комбинате работает, Ваня учится в Москве, уже четвёртый курс, Серёжа в ресторане играет.

Точно, Серёга у нас музыкантом типа стал, недаром в ДМШ ходил на фортепиано. Хотя сколько раз прогуливал занятия, гоняя с нами мячик на пустыре. В армию его не взяли по причине плохого зрения, так он пристроился в единственный ресторан Асбеста, играет в составе ресторанного ансамбля для жующей публики.

– Серёга в «Ландыше», кажется, работает? – спрашиваю у мамы.

– Да вроде там.

– Вечерком тогда навещу его, да и сам культурно отдохну.

– А деньги-то есть на культурный отдых? – поинтересовался отец.

– На скромно посидеть есть.

– Смотри, а то мы с матерью подкинем…

– Чего ты там подкидывать собрался? – возмутилась мама. – По мне так вообще нечего по ресторанам рассиживать, с Сергеем можно и утром встретиться, ты всё равно в Свердловск последним рейсом завтра едешь… А кстати, Ленка Кравец в прошлую субботу замуж вышла. В Свердловске свадьбу играли, у ейного жениха там своя квартира, между прочим. Однокомнатная вроде, ну так на первых порах им и однушки хватит.

Сказала и так со значением посмотрела на меня, поджав губы. А я вспомнил, что Лена Кравец, которая жила в этом же доме, но в другом подъезде, всё детство строила мне глазки, но я к её намёкам оставался равнодушен. Не знаю почему. Девчонка вроде симпатичная, но… Ну не цепляла она меня.

– Всё равно схожу, сто лет в ресторане не был. А пока пойду прогуляюсь, в свой клуб загляну. Не знаю, сегодня он работает или нет, но так-то по субботам там тренировки должны проходить.

– Дело хорошее, зайди, – одобряет отец. – И от меня привет Янычу передавай.

– Обязательно, – невольно улыбаюсь я, вспоминая маленького, подвижного тренера, который и дал мне путёвку в мир бокса.

Борис Янович Лихтер происходил из поволжских немцев. Когда началась война, его отца упекли в лагерь, хотя тот сразу же хотел записаться добровольцем. Понятно, что виной тому была национальность – в те годы советских немцев не жаловали, считая, что они могут стать пособниками фашистов. Впоследствии, конечно же, отца оправдали, но уже посмертно.

Мать же с 12-летним сыном отправили в Асбест, где женщине предстояло трудиться на тяжёлой и вредной работе. Но тогда выбирать не приходилось. Борис Янович с детства любил спорт, поэтому неудивительно, что после школы поступил на факультет физического воспитания в Свердловске, а по ходу дела увлёкся боксом, ушёл из большого спорта в звании КМС. Вернулся в Асбест, какое-то время трудился преподавателем физкультуры в школе, пока однажды его в городском управлении образования не попросили организовать секцию для ребятишек, чтобы не на улице кулаки чесали, а занимались дракой по правилам под присмотром настоящего тренера. При этом днём он так и продолжал бы преподавать физкультуру в школе, так как тренировки планировалось проводить вечером. Разве что в выходные дни они шли с 11 часов. Лихтер подумал и согласился, хоть ему и выделили всего полставки, посчитав, что учителем он и так, видимо, неплохо зарабатывает.

Я же как раз был из таких, кто любил «почесать кулаки» на улице. Не то чтобы я постоянно искал, кому бы расквасить нос, просто наш городок рабочий, молодежь предоставлена самой себе, собирается в стаи, нередки были драки улица на улицу. А уж если сдуру оказался один в чужом районе (да даже если с парой друзей – роли это уже не играло), то можно было быть уверенным, что домой вернёшься с разбитым носом и синяками. И это в лучшем случае! В уличных драках процветала жестокость. Ножами не резали, на то был негласный закон, в крайнем случае могли огреть штакетиной из забора, но пинали так, что некоторые «счастливчики» оказывались в больнице с переломами.

Вот и меня однажды в 14 лет угораздило оказаться там, где лучше было бы не появляться. Решил, что самый умный, срежу-ка я путь до школы, потому что элементарно проспал и опаздывал на занятия. Вот и срезал… Один против троих, при том, что двое – Федька Грузинов и Олег Листвянский – старше меня на год, а Колька Булавинцев хоть и был моим ровесником, однако габаритами превосходил даже меня, в котором уже тогда чувствовалась отцовская порода. Все трое учились в другой школе, восьмилетке, считавшейся не слишком благополучной.

Убегать я не стал, я никогда ни от кого не бегал, хоть и понимал, что в этой драке у меня шансов ноль. Прежде чем меня повалили в жидкую весеннюю грязь, я всё же успел разбить губу Федьке и больно пнуть носком ботинка по правой ноге Кольку, отчего тот прыгал на одной левой. Закрыв голову руками, я свернулся в позу зародыша в надежде, что попинают-попинают, да и уйдут, решив, что с меня достаточно. И так успели мне юшку пустить – это я пропустил точный удар Грузинова.

В этот момент и послышался шлепок, который сопровождал вскрик: «Ой!». Затем вдруг моё избиение прекратилось, и я услышал частый-частый звук удаляющихся шагов, словно кто-то убегал. Открыв глаза, я увидел, что убегают мои палачи, а рядом со мной стоит невысокий мужичок лет тридцати с небольшим, разглядывая меня своими голубыми глазами.

– Ты как? – спросил он, помогая мне подняться.

– Нормально, – пробурчал я, зажимая двумя пальцами расквашенный нос.

Осмотрел себя, насколько мог… М-да, в таком виде в школе лучше не появляться. Подобрал валявшийся в грязи портфель.

– Спасибо, – прогундел я, чувствуя, как под левым глазом набухает фингал.

– За что они тебя?

– Ни за что… Это их улица, а я срезать путь до школы хотел.

Незнакомец чуть улыбнулся:

– Понятно. А если бы они пришли на вашу улицу, ты с ребятами их тоже отмутузил бы?

Я пожал плечами, по-моему, и так всё было очевидно. В подростковой среде действовали свои законы, и никакому взрослому их изменить не удалось бы, хоть ты всех поставь на учёт в детскую комнату милиции.

– Тебя как звать?

– Женя… Евгений. – поправился я, чтобы выглядеть более взрослым.

– А меня Борис Янович. Борис Янович Лихтер. Слушай, Евгений, не хочешь боксом заняться? – последовал вдруг неожиданный вопрос.

Я искоса поглядел на мужика.

– А вы чё, тренер?

– Ну вроде того, – хмыкнул он.

Так-то я уже ходил в кружок радиолюбителей, организованный при нашей школе, и идея заняться боксом меня в тот момент не воодушевила. Пока Борис Янович не сказал:

– Есть в тебе что-то, я издали наблюдал за дракой, и решил вмешаться, когда тебя уже лежачего пинать начали. Вообще-то лежачего не бьют, но, видимо, на вашу среду это не распространяется. Так вот, есть в тебе кое-какие задатки, только шлифовать их нужно. Короче говоря, если надумаешь, то приходи к горному техникуму, на улицу Челюскинцев. Там пристрой есть, в нём я веду секцию бокса.

В секции я появился через неделю, когда синяки почти совсем сошли. Увидев меня, Борис Янович кивнул с таким видом, будто знал, что я приду.

– Ну привет, Евгений! Спортивную форму захватил? Трико и кеды? Тогда пойдём покажу закуток, который у нас раздевалкой зовётся.

И вот сейчас я стоял перед этим самым пристроем, глядя на мелькающие за окнами тени, и все эти воспоминания проносились в моей голове. Да, Лихтер, как я помню, был настоящим фанатом своего дела, мог пахать без выходных, у него даже в воскресенье проходили тренировки. А потом я решительно потянул дверь на себя и переступил порог.

В нос сразу ударил запах пота и кожи. Той кожи, которой обтянуты мешки и боксёрские перчатки. И странно, не встреча с родителями, а именно этот запах вдруг всколыхнул во мне что-то, и вот именно сейчас к горлу подкатил ком, а картинка стала мутной от выступивших слёз.

Борис Янович, которого я в прежней жизни не видел больше полувека, а в этой сразу после армии, то есть год назад, когда также навещал спортзал, работал на «лапах» с одним из парней, на вид лет двадцати, ростом и габаритами примерно моих. Остальным было примерно от 13 до 17 лет. У моего ровесника лицо незнакомое, наверное, с какого-то другого района, а так я бы его узнал. У меня память всю жизнь хорошая была. Заметив меня, Лихтер что-то сказал подопечному и, на ходу стаскивая с рук «лапы», направился ко мне.

– Здорово, Евгений!

Он так и называл меня по-взрослому, как я когда-то ему представился.

– На праздники своих навестить приехал?

– Здравствуйте, Борис Янович! Так и есть, святое дело – отец с матерью.

– Это верно, – он вдруг помрачнел. – А я вот свою на той неделе схоронил. Рак желудка.

– Соболезную, Борис Янович…

– Ладно, сам-то как?

– Да нормально, скоро сессия начинается, но я в своих силах уверен.

Ещё бы не уверен, я и дипломную работу могу хоть сейчас изобразить! Конечно, много лет прошло, но я на память никогда не жаловался, даже в старости.

– Раз так уверен – молодец! А с боксом как? Продолжаешь заниматься? У вас же Казаков в институте тренирует?

– Он самый.

– Хороший тренер, я его знаю, пересекались не раз на первенстве области. Ты его держись, он из тебя чемпиона сделает… Я слышал, ты на прошлом первенстве «Буревестника» до финала дошёл?

– Дошёл, – вздохнул я. – Проиграл из-за рассечения.

– Не расстраивайся, какие твои годы! Ты как, боксировать намерен серьёзно ещё долго, или для тебя это своего рода хобби?

– Пока тянет на ринг.

– Если тянет, может, поспаррингуешь с Серёгой? – он кивнул на парня, с которым перед этим работал на «лапах». – А то он у меня один такой лось, в пару к нему даже поставить некого. Кеды и трико я тебе дам. У тебя какой размер? 43-й? Подберём.

Я повнимательнее присмотрелся к потенциальному спарринг-партнёру. Тот, не теряя времени, лупил по свободному мешку. Сила чувствуется, а вот техника хромает, больше не акцентированный удар, а толчок, чем в своё время отличался бывший метатель диска Коля Валуев… То есть будет отличаться, если в этой реальности он решит попробовать себя в боксе.

– Давно занимается?

– С полгода, после армии сразу решил заняться. Думаю, может, его на чемпионате области ближайшем попробовать… Ты в каком весе?

– До 91.

– Во, и Серёга в том же. Ну что, поработаете пару раундов? Или ты не в форме?

– Да я пообедал недавно…

– Жаль, – вздохнул тренер. – Думал, в кои-то веки у парня появится спарринг-партнёр, хотя бы на один тренировку.

– Хм, ну, так-то я пешком шёл, вроде более-менее в животе утряслось… Давайте разомнусь, посмотрю, в каком состоянии мой организм. Если что, то пару раундов можно.

– Это само собой… Пойдём, выдам форму.

Разминка показала, что мой молодой организм уже успел, кажется, переварить съеденное за обедом, с метаболизмом у меня вообще никогда проблем не было.

– Вроде как нормально себя чувствую, – сообщил я Лихтеру.

– Ну и отлично, – обрадовался тот и, понизив голос, добавил. – Евгений, ты только не сильно его бей. А то разочаруется парень в боксе, а у меня на него есть некоторые виды.

– Договорились, – улыбаюсь я.

Сейчас я чувствовал себя заряженным энергией по самые уши. Эх, как же хорошо быть молодым! Господи или кто там, дайте мне хотя бы ещё пару дней, а потом делайте со мной что хотите. Хоть на сковородку сажайте голой задницей.

Мы с моим соперником пошли в дальний конец вытянутого помещения, где располагался ринг. Потёртый канвас находился на уровне пола, канаты слегка обвисшие, кожзам на угловых подушках местами облез. Но всё-таки это был ринг, на который я последний раз выходил более полувека назад. И снова невидимые пальцы что-то сжали в моей груди. Но времени на переживания нет, мой соперник уже в ринге, пританцовывает, похлопывая перчатками одна о другую.

О капах пока провинциальные боксёры могут только мечтать. В принципе, у меня уже есть, перед первенством СДСО договорился с одним свердловским протезистом, которого мне Казаков посоветовал, тот сделал слепок моих зубов, и на следующий день каучуковая капа была готова. Обошлась, правда в пятёрку, но за качество создатель ручался. Насколько помню, служила она мне верой и правдой не один год.

– Боксёры готовы?

Лихтер встал возле канатов с массивным, в металлическом корпусе механическим секундомером в руках. Позади него столпились его юные воспитанники, им интересно посмотреть на настоящий взрослый спарринг.

– Готов, – киваю я из своего угла.

– Угу, – тоже кивает Сергей из своего.

Лихтер давит кнопку секундомера и командует:

– Бокс!

Сходимся в центре ринга. Соперник осторожничает, предпочитает фронтальную стойку, руки высоко подняты, защищая лицо. Выбрасывает левую руку, но слишком медленно, я спокойно делаю уклон под руку и пробиваю в корпус. Не в полную силу, скорее, намечаю удар, но оппонент тут же отскакивает к канатам. И тут же, видимо, устыдившись и злясь на самого себя, пошёл на меня, выбрасываю удар за ударом. Все они летят в голову, но я сохраняю дистанцию, уклоняюсь, позволяя перчаткам соперника максимум взъерошить мои волосы.

Выгадывая момент, снова пробиваю в корпус, теперь немного чувствительнее, что заставляет соперника сбавить обороты. И дыхание, кажется, я ему сбил.

Сергей отступает, ему нужно немного прийти в себя, а я не собираюсь его добивать. В конце концов. Это всего лишь обычный спарринг, а не финальный бой за «золото» Олимпийских Игр.

– Стоп! – командует Лихтер, останавливая секундомер. – Минута на отдых.

Секундантов нет, мы просто расходимся по углам, и на своих двоих проводим эту минуту. Мой соперник стоит, привалившись спиной к угловой подушке, я приплясываю, чтобы оставаться в тонусе, выбрасываю в воздух лёгкие удары. Совсем не чувствую усталости, даже странно. Такая моя боеготовность действует на Сергея угнетающе, по нему видно, что он с радостью закончил бы этот «цирк с конями», но сам просить об этом точно не будет. Гордость не позволит.

Одновременно анализирую то, что происходило со мной в первом раунде. Странно, в прежней жизни я за собой такого предвосхищения событий не замечал. Не иначе что-то действительно такое произошло во время телепортации сознания в прошлое. Ничем другим я пока это объяснить не мог. Примем это пока за аксиому, и не будем лишний раз заморачивать себе голову.

– Так, закончили отдыхать… Боксёры готовы? Бокс!

Второй и он же заключительный раунд прошли по аналогичному сценарию, разве что Сергей уже не делал попыток раздавить меня массой. Взвинчиваю темп, провожу затяжную серию, загоняя соперника в угол, где он просто стоит, сгорбившись и закрывая голову перчатками, даже не пытаясь отмахиваться. Не добиваю, разрываю дистанцию, чтобы дать Сергею возможность вернуться в бой. По его лицу видно, что желание драться почти на нуле, но сдаваться раньше времени не будет, чтобы не позориться на глазах тренера и других воспитанников.

Я же по-прежнему свеж, дыхалка в норме, в ногах никакой тяжести, которая бывает, когда мышцы забиваются молочной кислотой. Разве что пот течёт, но вот это как раз нормальное явление. Хм, может быть, вернувшись в собственное молодое тело, я получил ещё дополнительный дар, ну, такой вот бонус, как в какой-нибудь компьютерной игре? Своего рода перк, новый навык для члена экипажа, выражаясь языком любителей «World of Tanks», в которую я одно время загонялся.

Стоило мне задуматься об этом, как пропускаю удар в голову. Хорошо, что не акцентированный. Блин, расслабился… А соперник-то, оказывается, ещё сохранил остатки боевого духа, молодец.

В самой концовке, когда тренер проинформировал, что остаётся десять секунд, провожу красивую серию голова-корпус-голова, снова вполсилы, что не укрылось от Бориса Яновича.

– Я гляжу, ты даже не запыхался, – сказал он, когда я отдал ему перчатки. – Признавайся, работал не в полную силу?

– А зачем? – ответил я, покосившись на недавнего соперника, не слышит ли. – Серёга и так на ногах едва стоял, когда понял, кто вышел против него.

– Эк ты его, – усмехнулся Лихтер, тоже покосившись на грустного Сергея. – Завтра домой едешь, говоришь? А то бы походил, позанимался, Серёге сейчас очень не хватает спарринг-партнёра… Ну иди, принимай душ… Погоди, полотенце дам, не трусами же своими тебе вытираться, – беззлобно улыбнулся Борис Янович.

На прощание Лихтер попросил передать привет Казакову, что я клятвенно пообещал выполнить. Домой я шёл в приподнятом настроении, после тренировки и особенно спарринга я пребывал в состоянии приятного расслабона. Ну и по-прежнему в голове бродили мысли относительно проявившегося в недавнем спарринге дара небес или уж не знаю кого. Одноразовый он или теперь со мной будет идти по жизни, что называется, рука об руку? Если навсегда, то… Бляха муха, это ж какие преференции я теперь получаю на ринге! Аж дух захватывает. Капитан Выносливость! Только тут ещё неизвестно, пригодится ли мне этот перк, так как пока непонятки с тем, сколько мне опушено в этом моём прошлом?

Из раздумий меня выводит чей-то окрик:

– Бля, это ж Женька Покровский!

Я обернулся и увидел сидящими на лавочке у штакетника двух парней, в которых признал своих давних обидчиков – Федьку Грузинова и Олега Листвянского. Собственно, в какой-то мере благодаря им я и занялся боксом, а где-то через полгода занятий, осенью того же года, судьба снова свела меня с ними. В тот раз их было двое, Олег и Колька, вот они и решили мне припомнить эпизод с тренером.

– Чё, козёл, сёдня некому за тебя заступиться?

Но к тому времени я уже кое-чему научился, в том числе умению бить первым, и бить при этом точно и акцентированно в намеченную цель. Пусть Борис Янович и говорил нам, что применять на улице навыки бокса против не владеющего теми же навыками человека сродни преступлению. Но в то же время добавлял, что исключения возможны, если тебе противостоят превосходящие силы врага. А Олега с Колькой я вполне мог считать превосходящими силами. И потому раздумывал недолго, можно сказать, совсем не раздумывал, отправляя крепко сжатый кулак в кончик Колькиного подбородка. Булавинцев ойкнул, осоловело выпучил глаза и попятился назад. А я выразительно посмотрел на Олега, который замер в нерешительности, переводя взгляд с Коляна на меня и обратно.

– И пусть только кто из вас попробует рыпнуться на меня или моих друзей, – выразительно заявил я, поднял с земли портфель и как ни в чём не бывало отправился дальше.

После этого я эпизодически встречал кого-то из этой троицы, но каждый раз хватало одного многообещающего взгляда из-под нахмуренных бровей, чтобы решительности у потенциальных соперников поубавилось. И вот сейчас, годы спустя, судьба уготовила мне встречу с Федькой и Олегом.

Честно сказать, в прошлой жизни я с ними тоже как-то пересекался, знал, что у обоих, в отличие от Кольки, закончившего, как ни удивительно, военное училище и ставшего офицером, жизнь не удалась. Один спился и помер к 40 годам, второй до старости был не пришей к одному месту рукав, отсидел вроде как за воровство, потом подрабатывал где придётся и так же имел склонность к употреблению горячительных напитков.

Выглядели оба сейчас не то что как бомжи какие-то, но взгляд всё же замечал детали, характеризующие эту парочку не самым лучшим образом. В частности, по початой бутылке «Жигулёвского» в руках у каждого.

Я подошёл и пожал парням руки.

– Здорово!

– Здоров, как сам?

– Да ничё, учусь, первый курс Уральского политеха заканчиваю, – сказал я, присаживаясь рядом. – Приехал вот на выходные своих повидать. А у вас что нового в жизни?

Никакой обиды или ненависти я к ним сейчас не испытывал. Скорее даже чувство лёгкого сострадания, зная о грустном будущем, которое их ожидало.

– Да так, я отслужил в Казахстане, Олегыч вон по здоровью непригоден…

– А Колян в Омске, в общевойсковом училище, будущий офицер, ёпта, – хмыкнул Олег с таким видом, будто и сам не верил в этот факт. – Пиво будешь?

Я посмотрел на протянутую бутылку, представив, как к этому горлышку только что прикладывался своим слюнявыми губами, и меня едва не вывернуло.

– Не, спасибо, у меня режим.

– Ну, как знаешь, – сказал, как мне показалось, с некоторым облечением Олег и присосался к бутылке.

– А ты чё, всё ещё боксом занимаешься? – спросил Федька.

– Ага, в институте секция есть, там и занимаюсь. За институт на первенстве СДСО «Буревестник» выступаю.

– О-о-о, – протянул он наигранно, – это с тобой опасно связываться.

– Я думал, вы это уже давно поняли, – усмехнулся я. – Ладно, пойду, вечер уже, и есть охота – в животе оркестр играет.

На часах было четыре часа, но после тренировки и впрямь жрать хотелось неимоверно. Да и в ресторан я планировал заявиться не совсем, скажем так, голодным, о чём и сообщил матери, а та на скорую руку сварганила макароны с сосисками. К чаю мама успела испечь на общей кухне пирог с чёрной смородиной, к счастью, в это время единственная духовка никому не понадобилась.

– Эх, сюда бы телевизор, хотя бы чёрно-белый, – мечтательно сказал я, падая на диванчик.

– Да на кой ляд он нужен, – отмахнулась мама, убирая со стола. – Ты как отец, тот тоже ноет, что ни футбол, ни хоккей не посмотреть. Мне и радио хватает, там вон и песни передают по заявкам радиослушателей. А ежели что интересное, фильм там какой про войну или комедия – так это мы к Тимохиным спускаемся. Они нас сами зовут.

Ну да, ну да… Только через два года всё равно телевизор купите. И будешь ты, мамуля, просиживать возле него вечера напролёт, с отцом или одна, если тот работает во вторую смену.

В восьмом часу я уже шлёпал в направлении ресторана «Ландыш». Единственный мой костюм сейчас находился на мне, перед выходом мама настояла на том, что его нужно отутюжить, и сама же этим и занялась. А перед моим уходом прыснула на меня отцовским «Шипром», я в последний момент почти успел увернуться от струи ядрёного аромата, но на одежду всё же немного попало. Так что в заведение общепита я шёл при полном параде, только шляпы и гвоздички в петлице не хватало.

По моим расчётам, оркестранты к этому времени уже должны объявиться в ресторане, самый прайм-тайм. Мои предположения оправдались, когда я возле двери ресторана услышал приглушённые звуки песни «Эти глаза напротив». Вот только внутрь попасть так просто мне не удалось. «Мест нет!» – гласила табличка на двери. А за дверью немолодой швейцар в тёмном, на размер больше костюме сидел за столиком с газетой в руках, не обращая внимания на десяток толпящихся у входа людей.

– Да есть там места, – возмущённо доказывал своей спутнице какой-то мужчина лет тридцати. – Просто швейцару на лапу сунуть надо.

– Ну давай подождём, ведь люди не до закрытия же там будут сидеть, освободятся места… Молодой человек, – это уже мне. – Вы за нами будете.

– Слушай, может, в «Лиру» пойдём? – предложил мужчина. – Там точно должны быть места.

– Что-то я не сильно в этом уверена, – возразила его спутница.

А я уже и забыл, что это такое – советский ресторан, в который так просто было не попасть. Пусть для большинства населения СССР поход в ресторан считался событием, но, по большому счёту, многих привлекали вполне демократические, регулируемые государством цены. Один человек мог провести вечер в своё удовольствие, оставив в ресторане сумму от трёх до пяти рублей, даже включая чаевые официанту. По себе помню, хотя в этот ресторан я до армии ни разу не заглядывал, а после армии был один раз, девушку выгуливал, с которой познакомился на танцах в городском парке. Лена – она была из другого района Асбеста, и к ней лип какой-то доходяга, с которым мы вышли разобраться, а тут вдруг нарисовались его дружки в количестве аж четырёх человек. К счастью, никто из них к боксу или даже к борьбе отношения не имел, да и габаритами я они мне по большей части уступали. Когда двое упали после двух ударов, остальные просто разбежались, а я вернулся к своей новой знакомой, и мы продолжили танцевать. Через неделю был ресторан, после которого, как я надеялся, у нас что-то случится. Но не случилось, хотя тот же Серёга, который жил отдельно от родичей, предлагал на ночь свою комнатушку. После этого ждать я больше не мог, начинался учебный год в УПИ. Я ей из Свердловска написал письмо, через неделю пришло ответное, в котором она просила, чтобы я больше ей не писал. Обиделся я тогда и одновременно разозлился страшно. Могла бы хоть объяснить, с чего вдруг… Потом плюнул, справедливо рассудив, что женщины не стоят наших мужских нервов. У меня с ней даже ничего не было, может, она бревно бревном?

Так что в ресторан мог позволить сходить практически каждый, но смущало малое их количество. Это в моём будущем на каждом углу пиццерии, антикафе, пабы и прочая лабуда для посиделок, а в годы моей молодости заведений общепита, чтобы культурно отдохнуть и хорошо поесть, было не так уж и много.

Так, это что же получается, мне в ресторан сегодня не попасть? И с Серёгой не свидеться? Обидно, но… Хотя почему «но»?

Я постучал в стекло двери, фигура с той стороны шевельнулась, отложив очки, встала из-за столика, и с недовольной миной на лице приоткрыла дверь.

– Мест нет, читать не умеешь?

– Добрый вечер! Не могли бы вы пригласить Сергея Зинченко? Он в ансамбле вашем играет.

– А зачем?

– Скажите ему, что Евгений Покровский пришёл, он поймёт. Это очень важно.

– Во, блатной пришёл, – пробурчал за моей спиной недовольный мужик.

На лице швейцара появилась задумчивая гримаса. Видно было, что ему не хочется покидать насиженное место за столиком с газетой, в которой он, судя по всему, отгадывал кроссворд. Но всё же, недовольно крякнув, снова закрыл дверь, прошёл мимо неработающего по причине тёплой погоды гардероба и исчез за прикрывавшей вход в зал тёмно-зелёной ширмой. Вернулся спустя минуту и, как ни в чём ни бывало, уселся снова за столик, вооружившись газетой и шариковой ручкой. Если не ошибаюсь, в Свердловской области в свободной продаже шариковые ручки появились не так давно, несколько лет назад, в самом Свердловске чуть раньше. А в школе, помнится, я ещё перьевой писал. До чего дошёл прогресс!

Так, а где же Серёга? Ага, как раз песня очередная закончилась, и вскоре из-за той же зелёной ширмы показался и друг детства. Очки на его носу сидели модные, не в пример тем, что он носил в детстве, с примотанными изолентой дужками. Увидев меня через стекло, с улыбкой махнул рукой, то ли приветственно, то ли как бы говоря: «Один момент», наклонился к уху швейцара, что-то шепнул, тот, покосившись в мою сторону, кивнул, после чего Зинченко открыл дверь и под невольный гул стоявших у входа в ожидании, пока в ресторане освободится столик.

– Привет! Идём, пока толпа тут всё не разнесла. – сказал он, пропуская меня в вестибюль и мгновенно закрывая за мной дверь. – Ты как, отдохнуть зашёл?

– Тебя повидать, а по возможности и отдохнуть, если получится. Правда, судя по табличке, с местами у вас тут напряг…

– А что ты хотел, единственный ресторан на весь город. Но для тебя я найду, куда упасть.

Проходя мимо швейцара, не мог не заметить недовольной мины на его лице. Чуть было не сунулся в карман за рублём, но Серёга, будто прочитав мои мысли, схватил меня за локоть и потащил в зал. Десятка полтора квадратных столиков, практически за каждым двое, а то и трое-четверо. Только один столик у дальнего конца сцены был пуст, на столешнице стояла табличка «Стол заказан».

– Постой пока тут, я с администратором переговорю.

Я остался на входе в зал, поймав на себе несколько мимолётных взглядов жующей и пьющей публики, а Серёга тем временем уже шептался о чём-то с представительным мужчиной в костюме-тройке. Понятно. О чём, недаром начал разговор кивком в мою сторону. Вот, мол, друг детства, надо бы пристроить товарища.

Администратор, как и швейцар, особой радости не выказывал, однако всё же подошёл ко мне.

– Добрый вечер, молодой человек! Сергей сказал, вы его давний приятель. Надолго планируете у нас сегодня задержаться?

– Да в общем-то нет, час от силы. Тем более я почти не пью, режим.

– Спортсмэн? – спросил администратор, выделив по-старорежимному букву «э».

– Да, боксом занимаюсь.

– Понятно. А почти – это значит немного может себе позволить?

– Ну, рюмку-другую водки разве что…

– Угу… Что ж, проходите вон за тот столик. Его к девяти часам бронировали, так что постарайтесь уложиться. Сейчас к вам подойдёт официант.

Я сел за столик, тут же рядом приземлился Серёга.

– Пока у нас небольшой перерывчик, я с тобой кофейку выпью. Или ты чего покрепче закажешь?

– Спиртное в одиночку пьют обычно алкоголики, но у меня сейчас настроение хлопнуть рюмку-другую.

Тут как раз и официант нарисовался, вернее, официантка, женщина в самом соку, с аппетитными бугорками грудей, выпирающими из-под застёгнутой розовой в полосочку кофточки, в белоснежном передничке и таком же белоснежном чепчике на голове.

– Что будете заказывать? – спросила она, глядя на меня, но успев при этом улыбнуться моему другу.

– Э-э-э… Я ещё не успел ознакомиться с меню, – проблеял я, нервно хватаясь за тёмно-коричневую папку с ободранными золотистыми буквами, складывавшимися в слово «МЕНЮ». – М-м-м… Серёг, ты-то что будешь?

– Викуль, мне только кофе, без сахара и молока. Сейчас организуешь, пока перерывчик?

– Хорошо, Серёжа, – улыбнулась та.

– Скромняга, – пробормотал я себе под нос. – Ладно, один кофе без сахара и молока, а мне давайте салат «Столичный», жаркое в горшочке, эскалоп из телятины с гарниром и блинчики с вареньем. Ну и – надеюсь, Лукич не узнает – графинчик на двести пятьдесят. Меньше, я смотрю, у вас всё равно нет.

И улыбнулся официантке самой обворожительной своей улыбкой, получив в ответ такую же.

– На самом-то деле она не Виктория, а Маша, – глядя ей вслед, негромко сказал Серёга и повернулся ко мне. – А кто такой Лукич?

– Тренер мой в секции бокса в институте, Семён Лукич Казаков.

– Всё дерёшься? Не страшно, что однажды по голове так дадут, что потом дураком станешь?

Я невольно вспомнил, как Мохаммед Али на закате лет страдал болезнью Паркинсона.

– Надеюсь, мне такая участь не грозит, всё-таки я не профи, от которых публика требует мордобоя, а любитель, и отработке навыков защиты уделяю немало внимания.

– Ну смотри, голова твоя – тебе решать… С учёбой как?

– С учёбой всё нормально, скоро экзамены, а затем практика, скорее всего на «полтиннике»…

– Где?

– На «Уральском заводе транспортного машиностроения имени Свердлова». А в народе его называют «полтинником» за то, что в 1943 году он был выделен из состава завода «Уралмаша», где числился под номером 37, и получил номер 50.

– А-а, ясно… А на отдых никуда потом не планируешь?

Хм, в прошлой жизни с моей искалеченной ногой после больницы было не отдыха, сплошная реабилитация, а на второй курс я пришёл уже хромым. А ведь мы с Вадимом мечтали, что на пару недель вместе рванём дикарями на юг, к Чёрному морю, а перед этим как следует заработаем на разгрузке вагонов, чтобы не ехать с пустыми руками. Получается, наши планы вполне могут сбыться. А по возвращении сразу же можно приступать к тренировкам, чтобы как следует подготовиться к осеннему первенству СДСО «Буревестник».

– Пока не знаю, если получится подзаработать на разгрузке вагонов – рванём с сокурсником дикарями на море.

– На Чёрное? – спросил Серёга, пригубляя кофе из только что поставленной перед ним чашки.

– Ну да, юг, солнце…

– А я слышал, в Паланге можно хорошо отдохнуть, – мечтательно вздохнул он. – И в Юрмале тоже. Прибалтика – это ж почти Европа.

– Ну так и смотайся туда, или у тебя отпуска не предвидится?

– Почему, мы же все официально проведены, и согласно трудовому законодательству имеем право на законный отпуск. Если кто-то хочет отдохнуть – мы отпускаем, а на его место либо находим замену, либо сами как-то справляемся…

– Выходит хоть нормально?

– На жизнь хватает, – неопределённо махнул рукой товарищ. – В Свердловске, конечно, зарабатывают не в пример больше. У меня знакомый в «Большом Урале» играет на саксе, рассказывал, в иной вечер по сорок, а то и пятьдесят рублей на каждого выходит благодаря «парносу»…

– Чему?

– Ну, это на нашем сленге так называется, когда посетитель заказывает песню, и соответственно башляет музыканту. А самое крутое место – ресторан «Сатурн» в Москве. Там Геллер главный, у него все музыканты на «Волгах» ездят. И музыку они играт – не в пример нашей. Эх… Ладно, пора мне работать. Это вот за кофе.

– Не надо, забери, – сказал я, сгребая со стола мелочь и возвращая её Серёге. – Кофе 8 копеек стоит, что я, не могу себе позволить угостить друга детства?

– Так я 20 положил, там ещё Викуле на чай.

– И на чай я ей дам, и на кофе, не переживай.

– Уговорил, чёрт языкастый, – расплылся в улыбке тот, ссыпая мелочь обратно в карман.

Через пару минут снова звучала музыка. Зинченко сидел за пианино, а я удивлялся про себя отсутствию синтезатора, даже самого простенького типа «Юность-70», пришедшей на смену гэдээровской «Ионике». Хотя, конечно, пианино всегда актуально, в фильме «Вокзал для двоих» в начале 80-х герой Ширвиндта как раз на пианино в вокзальном ресторанчике лабал.

В темно-синем лесу,

Где трепещут осины,

Где с дубов колдунов

Облетает листва…

М-да, ну и репертуар у них тут. Уж лучше бы что-нибудь из «битлов» пели, я уж не говорю про ресторанный джаз – есть такое ответвление от классического джаза, ставящее перед собой целью музыкой способствовать пищеварению.

Народ между тем стал подтягиваться парочками на небольшой танцпол, а на моём столе наконец появились сначала рюмка, вилка и нож, а следом салат, плетёная тарелка с нарезанным хлебом – тёмным и белым, и графинчик с водкой. Не откладывая дело в долгий ящик, я наполнил рюмку на две трети, влил в себя одним глотком… Не знаю, что за водка, ярлыка на графине нет, и в меню наименование не указано, но пошла хорошо.

А теперь можно и к салатику. Вроде не так давно дома перекусил, а опять при виде еды в животе заурчало. Но ел не спеша, стараясь откусывать хлеб небольшими кусочками и подцепляя салат кончиком вилки. Всё-таки будущая интеллигенция, хоть и техническая, и вообще культурный во всех смыслах человек. Таким макаром и салат доесть не успел, как Виктория-Маша поставила передо мной тарелку и керамический горшочек, на котором вместо крышечки покоилась румяная лепёшка. Сняв её, я едва не подавился собственной слюной. Хорошо, что я не еврей и не мусульманин, а значит, употребление свинины мне не грозит карами небесными. Да ещё и с исходящим соком сальцем! А тут ещё грибочки, картошечка, лучок, морковка, укропчик… Надеюсь, запах и внешний вид жаркого соответствуют содержимому горшочку, и вкус блюда меня не разочарует. М-м-м, и впрямь вкуснотища!

А вот и эскалоп с гарниром в виде запечённого в сметане картофеля. Снова картошка… Как-то я не подумал, заказывая. Ну и что, там тушёная была, а тут запечённая, а картошку я всегда любил во всех видах. Жареную, конечно, больше, но и в таком виде, что мне подали здесь, очень даже ничего.

Ну и кофе с блинчиками ждать себя не заставили. К тому времени ансамбль снова взялся за «Эти глаза напротив». Кажется, заказал кто-то из гостей, и вот уже на танцполе медленно топтались несколько пар. Какой-то ограниченный у них репертуар.

– Женя…

Я обернулся на голос… Ну ничего себе – Лена! Узнал её полвека спустя сразу, это чуть вздёрнутый нос и неизменные веснушки. Вот так встреча!

– Привет! Какими судьбами?

– Да вот с мужем его день рождения отмечаем.

Она обернулась назад и с улыбкой помахала кому-то рукой. Молодой человек за одним из столиков зеркально помахал в ответ. Внутри меня невольно шевельнулась ревность, но я тут же её усмирил.

– Замужем, значит? Поздравляю.

– Жень, да ты не обижайся, ну просто так получилось…

– А я и не обижаюсь, – покривил я растревоженной душой, пусть со времени нашей последней встречи с Леной на самом деле прошло полвека. – И рад за вас обоих… Как, кстати, супруга зовут?

– Митя… То есть Дмитрий. Он начальник цеха на комбинате.

– Молодой какой, а уже начальник, – качнул я головой. – Ты присядешь или за свой столик пойдёшь?

– Пойду, наверное, а то неудобно как-то…

– Ну давай, рад был тебя увидеть.

Однако после этого разговора настроение как-то резко испортилось. Ну вот на кой ляд она подошла? Я бы, если первый её увидел, ни за что не подошёл, а может, и вовсе постарался бы улизнуть из ресторана. Но душа женщины – сплошные потёмки, а многие их поступки следуют вопреки логике. Они чаще действуют на инстинктах, и даже если понимают, что делают глупость – в подавляющем большинстве случаев уже не могут остановиться.

Ну да бог с ними, с женщинами, хотя, как пелось в одной песенке: «Без женщин жить нельзя на свете, нет…» Будут и у меня ещё женщины, а то немного обидно – как потерял девственностью перед армией с одной девицей (хорошо, что ничего не подцепил), так больше у меня по сей день плотской любви не случалось. В той жизни по этому поводу у меня даже развился некий комплекс, в котором я боялся признаться сам себе, думал, что как же так, все сослуживцы вокруг хвалятся своим сексуальном подвигами на гражданке (причём в буквальном смысле слова «гражданке»), а мне и сказать нечего. Теперь, с высоты прожитых лет, мне эти страхи казались смешными. Теперь я знал, что 90 % процентов этих подвигов – придуманные прыщавыми мальчишками истории, но тогда я искренне завидовал пацанам. В этом варианте истории, если судьба отпустит мне побольше прожитых дней, месяцев, а то и лет, возможно, свою следующую любовь я найду раньше, чем в прошлой жизни.

Я поймал на себе взгляд Серёги, тот мне с улыбкой подмигнул, кивнул, при этом не переставая ударять по клавишам. Я заметил, что он простую вроде бы мелодию всё же пытается разнообразить какими-то неожиданными, красочными ходами. Да, его место явно не в этом заведении, в Свердловске Серёга пришёлся бы весьма кстати. А может, и в московском «Сатурне», у какого-то там Геллера.

Я снова налил рюмашку, после которой моё настроение немного улучшилось. Бросил взгляд на циферблат «Командирских». Минут тридцать могу ещё посидеть с чистой совестью.

Поспели вишни в саду у дяди Вани

У дяди Вани поспели вишни

А дядя Ваня с тётей Груней нынче в бане

А мы под вечер погулять как будто вышли…

Тьфу, блин! Нет, я понимаю, что публике в целом нравится, но на мой личный вкус это уже перебор. Дождавшись, когда песня закончился, я поднялся и твёрдой походкой направился к сцене.

– Ты чего? – негромко спросил Серёга, наклоняясь ко мне.

– Спеть хочу.

– Ого, кажется, ты дошёл до кондиции, – усмехнулся он. – А что петь-то собрался?

– Ты эту песню точно не знаешь.

– Да ладно! Я тут за два года выучил уже репертуар всех советских ресторанов. Или у тебя что-то из эстрады? Или вообще на английском?

– На русском, не бойся, – усмехнулся я.

– У нас такие любители за своё выступление башляют, – вклинилось в разговор немолодой гитарист, исполнявший, как я понял, роль не только ещё и солиста, но и руководителя коллектива.

– Сколько?

– Так мы же не знаем, что вы петь собрались. Разве что по ходу дела, когда уловил ритм и мелодию, сможем включиться.

– Включайтесь, – снисходительно согласился я. – Рупь с меня. Нормальная цена?

– Сойдёт, – отмахнулся тот. – Только чтобы песня без мата, а то были… хм… прецеденты.

Взбираясь под любопытными взглядами посетителей ресторана на сцену, подумал: «Вы ещё за мной бегать будете, просить слова продиктовать». Между делом незаметно сунул рублёвую купюру руководителю ансамбля.

– Вас как звать?

– Это Женька, друг мой детства, Андрей Ильич, – опередил меня Серёга.

– Ясно… Вот что, Евгений, сначала я вас объявлю.

– Бога ради.

Андрей Ильич подошёл к микрофону, натянув на лицо дежурную улыбку.

– Дорогие друзья! А сейчас наш гость Евгений исполнит песню под названием… Какая песня? – спросил он у меня, прикрывая микрофон ладонью.

– «Ах, какая женщина».

– Евгений исполнит песню «Ах, какая женщина». Я так понимаю, что хоть сегодня и не 8 марта, но Евгений хочет сделать присутствующим здесь женщинам подарок. Давайте поддержим нашего смелого исполнителя!

И сам же первым стал аплодировать, подавая пример другим. Кто-то в зале даже залихватски свистнул. В общем, когда стало потише, я откашлялся и запел пусть и не хрипловатым, но, как мне казалось, вполне приличным голосом:

В шумном зале ресторана

Средь веселья и обмана

Пристань загулявшего поэта

Возле столика напротив

Ты сидишь вполоборота

Вся в луче ночного света

Так само случилось вдруг

Что слова сорвались с губ

Закружили голову хмельную

И после крошечной паузы:

Ах какая женщина, какая женщина.

Мне б такую,

Ах какая женщина, какая женщина.

Мне б такую…

Подыгрывать мне стали уже на третьей строчке. Сначала включился Серёга со своим фортепиано, потом подтянулась ритм-секция – барабанщик и басист, а затем и гитара. Припев я исполнял а-капелла, так как музыканты не хотели играть в угадайку, а решили услышать его мелодию.

Начиная со второго куплета музыкальное сопровождение хита группы «Фристайл» вступило по полной. А я смотрел на Лену, и наши взгляды сцепились, примагнитились, называйте это, как хотите. Она, кажется, понимала, что эту песню я пою для неё, и её муж, похоже, это понимал, я краем глаза видел, как он ёрзает. Но это всего лишь песня, пусть во мне и всколыхнулось давно забытое чувство.

Ты уйдёшь с другим я знаю

Он тебя давно ласкает

И тебя домой не провожу я…

Да, дорогая моя, ты всё понимаешь, и пунцовые щёки тому свидетельством. А я заканчиваю петь и, почему-то совершенно обессилевший, чувствуя, как насквозь промокла рубашка на спине, спускаюсь в зал.

– Браво! – слышу чей-то крик.

– Бис! – требует ещё кто-то.

Но я молча усаживаясь на своё место, и с ходу опрокидываю в себя третью рюмку. Заедаю уже остывшим блинчиком, после чего бросаю на стол пятёрку, встаю и направляюсь к выходу.

– Женька, постой!

Уже в маленьком фойе, возле пустого гардероба и под настороженным взглядом швейцара чувствую, что кто-то хватает меня за руку, и на инстинктах едва не бью с разворота. Хорошо, что реакция ещё в норме, успел кулак остановить на полпути, иначе лицо Серёги пострадало бы вместе с очками.

– Блин, убьёшь на фиг! Что с тобой?

– Извини, похоже, спиртное в голову ударило, – сокрушённо пожимаю плечами.

– Понятно, значит, тебе даже в таких дозах алкоголь противопоказан. А куда рванул как ошпаренный?

– А что мне тут делать? Выпил, закусил, пять рублей оставил вон на столе, там вашей Викуле-Маше на чай хватит.

– Слушай, ты после этой песни какой-то другой стал. На кого злишься-то?

И правда, на кого я злюсь? На Лену? Нет. На себя? Может быть, но не уверен. Наверное, на сложившиеся обстоятельства. Если бы Лена не подошла, я бы спокойно досидел на месте, и ни на какую бы сцену не полез.

– И правда, что это на меня нашло… Да, надо было тоже кофе заказывать. Ладно, пойду домой отсыпаться.

– Погоди… На вот, Андрей Ильич сказал, чтобы я тебе вернул.

И рублёвая купюра из его кармана перекочевала в мой. Я не стал возражать.

– Слушай, а чья это песня, ну, что ты пел?

– Не помню, услышал где-то и засело в голове.

– Вот же, как бы узнать, кто автор… Может, хоть слова напишешь?

Ну вот, как я и думал. Ну в этом случае ситуация просчитывалась на раз-два.

– Утром напишу, до отъезда успею, – согласился я после небольшой заминки.

– Может, забежишь ко мне часиков в 10? А то раньше просто не встану… Живу я недалеко от твоего дома, на Советской-4, квартира 5. От бабушки осталась комнатушка, так она меня ещё перед смертью прописала, как чувствовала. Теперь живу отдельно от родичей, спокойно посидим, никто не помешает.

– Хорошо, забегу.

– Ну всё, до завтра, аревидерчи.

Глава 3

К Серёге я заявился ровно в 10 утра. Пунктуальность всегда была одной из черт моего характера. Точность, как известно, вежливость королей, а я хоть и не голубых кровей, но этого правила старался всегда придерживаться.

Сам я проснулся ненамного раньше, и первым делом выдул литра полтора холодной воды из крана на кухне. Голова совсем не болела, не так уж и много я, честно говоря, накануне выпил, а вот пить хотелось зверски. Лёгкое брюзжание маменьки выслушал ещё накануне вечером, перед тем, как рухнуть в постель.

Товарищ жил в такой же коммуналке, дом был близнецом нашего, только на первом этаже.

– Принёс? – спросил Серёга, открывая дверь после двух длинных и одного короткого звонков.

– Ага. Вот, держи.

– А ты меня, если честно, разбудил своим звонком.

– Это заметно, – согласился я, глядя на его всклокоченные лохмы.

– Кофе будешь?

– А что, у тебя и кофе есть?

– «Наша марка». Такой же у нас в ресторане подают. Только молока у меня нет. Холодильника нет, и хранить негде.

– Можно и без молока. Но с сахаром.

– Всё-таки странно, что ни я, ни мои более старшие товарищи не слышали этой песни, – задумчиво бормотал спустя несколько минут Зинченко, прихлёбывая горячий кофе, вернее, кофейный напиток. – Так и не вспомнил, где мог её слышать?

– Блин, хоть убей – не вспомню.

– Странно… Где слышал – не помнишь, а текст знаешь наизусть.

Вот ведь пристал, как банный лист к одному месту. Сижу тут, как на допросе у следователя. Может, сказать, что я эту песню сам сочинил? Ведь как ни крути, а песня теперь пойдёт по рукам, станет, так сказать, народной. И если когда-нибудь и появится группа «Фристайл», то эту песню они уже ни при каких обстоятельствах не сочинят, потому что кто-то сочинил её задолго до них. Почему бы этим кем-то не стать мне?

– Ладно, видимо, придётся признаться, – вздохнул я, сделав небольшой глоток кофейного напитка.

– В чём?

– В том, что я песню сочинил.

Зинченко удивлённо вытаращился на меня.

– То есть как?

– Да вот так, – снова и ещё протяжнее вздохнул я. – Сидел как-то с гитарой, бренчал что-то, а тут вдруг само собой получилось. Сначала мелодия, потом текст дня три сочинял, вылизывал. Правда, припев родился сразу.

Я почувствовал, как у меня предательски краснеют уши, но отступать было поздно.

– Однако… Я и не знал, что в тебе дремал композитор. И давно сочинил?

– Эм-м-м, где-то с месяц назад.

– Так слушай, тогда тебе надо, наверное, нужно это песню где-то опубликовать.

– Это ещё зачем?

– Ну как же, после этого все будут знать, кто автор песни. Женька, да ты только представь! Если в каждом советском ресторан её начнут исполнять, тебе автоматом будет отчисляться какой-то процент.

– А это, как его, агентство по авторским правам какое-нибудь?

– Какое ещё агентство? У нас не США, у нас достаточно просто опубликовать где-то произведение, чтобы оно автоматически оказывалась защищённым авторским правом. Этим занимается Всесоюзное управление по охране авторских прав. Оно через своих уполномоченных взимает на местах авторский гонорар за публичное исполнение всех видов драматических, музыкальных и других произведений, а также занимается выдачей взимаемых сумм писателям и композиторам. Так, кажется, говорится в Постановлении какого-то там правительственного органа.

– Ну хорошо, предположим, я даже опубликую где-то тест песни, может быть, даже и ноты, которых я, кстати, вообще не знаю… Откуда в этом управлении… как его…

– В ВУОАП.

– Откуда в этом ВУОАП узнают про то, что моя песня где-то опубликована? И любой ансамбль сможет исполнять её без всякой контрибуции.

– Слова-то какие умные знаешь, – усмехнулся Серёга. – К твоему сведению, каждый не только ресторанный, вообще любой творческий коллектив должен представить репертуар, который будет им исполняться на одном концерте или постоянно. Этот репертуар утверждается специальной комиссией, после чего список песен передаётся человеку от ВУОАП. В Свердловске тоже такой есть. Конечно, он не ходит каждый вечер по кабакам с ручкой и блокнотом, чтобы проверять, что именно и как часто исполняется. Берётся средняя величина, скажем, такая-то песня исполнится один раз за вечер, и на этом основании происходит ежемесячный расчёт с заведением, в котором работает ансамбль. Соответственно, ты как автор каждый месяц получаешь на свою сберкнижку отчисления за сочинённое тобой произведение. И, повторюсь, эту песню с удовольствием будут исполнять все рестораны страны. А это… В общем, это хорошая сумма, очень хорошая. Ну что, понятно я объяснил?

– Молодец, всё по полочкам разложил, – похвалил я друга. – Теперь остаётся придумать, где разметить это стихотворение. А может, и ноты заодно.

– Хм, а вот ту, боюсь, может получиться закавыка. Вполне вероятно, что ни один журнал не рискнёт напечатать на своих страницах текст такого содержания. Конечно, в нём нет никакой антисоветчины, но текст местами, как бы сказать, сомнительный. Нет, я не утверждаю, что его обязательно забракуют, но в то же время… Не обижайся только, ты не Есенин, чьи ещё более сомнительные стихи всё-таки чудом публиковали и даже продолжают публиковать, пусть даже мало и редко. Художественная ценность текста твоей песни на уровне… ну, не дворового творчества, и не блатняк, но, согласись, шедевром не назовёшь.

– Да я и не претендую. Сам знаю, что не шедевр. Может, хотя бы в газету отнести? В какой-нибудь да повезёт, а после этого можно считать дело сделанным.

– Как вариант – может быть. А что, попробуй отнести в «Асбестовский рабочий». Я почитываю его время от времени, так они периодически публикуют стихи читателей. Какой-нибудь экскаваторщик Иван Петров не только ударник труда, но и народный поэт. Сочиняет стихи типа: «В карьере добываем мы асбе́ст, нам добывать его ни в жизнь не надоест…» Ну а ты студент, спортсмен, может даже и с нотами дадут публикацию. Или на крайний случай с аккордами. Сегодня воскресенье, там точно закрыто, но можешь прямо сейчас написать им письмо и опустить в любой почтовый ящик. Ну или уже из Свердловска, на день позже дойдёт. Вон, – сказал он, подсовывая мне номер «Асбестовского рабочего», – спиши оттуда контактные данные. Но на всякий случай отправь письма сразу в несколько газет, в том же Свердловске две точно есть.

– Так и сделаю, – заверил я товарища. – А ноты где мне взять?

– Уже, – подмигнул мне Серёга. – Ещё вчера в ресторане накидал. Без аранжировки, правда, но, думаю, для какого-нибудь «Асбестовского рабочего» и так сгодится. Сейчас я тебе перепишу и ноты, и текст.

– Да текст я и сам могу…

– Так ноты идут сверху текста, ты так не сможешь совместить, если нот не знаешь.

Двадцать минут спустя перед мной лежал тетрадный лист с нотами и текстом.

– На досуге размножь, если решишь в другие газеты отправлять, да и для себя экземплярчик оставь. Постарайся, когда будешь копировать, ничего не напутать, одна неправильная нота – и вся работа насмарку. И это… Ты не будешь против, если мы в «Ландыше» будем песню исполнять?

– Я-то нет, а как же авторское право? А утверждённый репертуар? Вас не штрафанут?

– Бог не выдаст – свинья не съест. Можешь написать разрешение от руки?

– Да легко.

– Отлично! А как в следующий раз приедешь – мы тебе вручим сумму, накапавшую с процентов.

– Слушай, Серый, а вам какая разница, будете вы исполнять мою песню или нет? У вас же всё равно ставка.

Товарищ хитро усмехнулся:

– Так ведь её народ станет заказывать. А каждый заказ – это минимум рубль, а если заказчик щедрый, то трёшка или даже пятёрка.

– А, ну да, как-то я не подумал.

– Сейчас…

Он встал, порылся в выдвижном ящике комода, видимо, как и вся мебель, оставшимся от покойной бабушки.

– Вот тебе от меня подарок, в нашу газету прямо по дороге и оправишь.

И он протянул мне конверт с уже наклеенной маркой. Рисунок на ней изображал профиль Ленина. Под ним цифры: 1870–1970. Ну это мы и так знаем, что Вождю мирового пролетариата сто лет стукнуло.

Конверт по пути домой кинул в первый же попавшийся почтовый ящик красного цвета с белым гербом СССР и надписью на табличке: «Для писем внутри города». Более мелким шрифтом указывалось время выемки корреспонденции. Ну да, красный – для внутригородских отправлений, а синий – для междугородных. В детстве, помнится, мы с пацанами отдирали эти гербы, которые в большинстве были пластмассовыми, а найти и умыкнуть металлический считалось особым шиком. На один металлический можно было обменять до десяти пластмассовых гербов.

Да-а, как же давно оно закончилось, моё детство. В 21 год так ещё не казалось, а вот в 70 с хвостиком… Эх, как же мне повезло в том плане, что я стал ниспровергателем тезиса Анри Этьена[3], и являюсь симбиозом тела молодого человека и знаний немало повидавшего на своём веку старца. Может, и не такого уж старца, но по мне человек за семьдесят – как следует поживший, уход из жизни в таком возрасте никого не удивит. Никто не запричитает: «Ой, какой молодой, ещё бы жить да жить!» До пенсии дожил – уже молодец, не зря отчислял всю жизнь в Пенсионный фонд.

– Сына, когда теперь приедешь? – спросила меня мама, когда я проверял, всё ли положил в портфель, не забыл ли паспорт и деньги.

– Может, через месячишко, но точно сказать не могу. Как получится. Может, после сессии, может, после практики.

– А на юг ты вроде с кем-то ехать собирался?

– Будет видно, – неопределённо дёрнул я плечом.

– Съезди, чего ж не съездить, ни разу в жизни моря не видел.

Так-то она права, дожив до 21 года, на море мне доселе побывать не удалось. В той жизни я добрался до Пицунды только после окончания института, в 27 лет, кажется. С искалеченной ногой вагоны я уже разгружать не мог, а подработка при помощи паяльника, когда я занялся мелким ремонтом радиоаппаратуры прямо в нашей общаговской комнатушке, больших денег не приносила. Вадим из солидарности со мной тоже ни на какое море не поехал, ни после первого курса, ни вообще до окончания института. Так что все эти институтские годы я чувствовал себя перед ним в какой-то степени виноватым.

На прощание мама пыталась сунуть мне десять рублей, причём почему-то незаметно от отца, но я так же незаметно убрал руку с купюрой, процедив, что спасибо, конечно, но я сам зарабатываю достаточно, мне хватит и сумки с припасами от родителей.

Дорога в Свердловск не обошлась без приключений. Где-то на середине пути автобус встал. Оказалось, полетел ремень вентилятора и закипел радиатор. Запасного ремня у водилы не оказалось, и он стоял перед автобусом, задумчиво почёсывая лоб под сдвинутой на затылок кепкой.

– Шеф, есть старая камера? – спросил я.

– Была вроде, а зачем?

Обалдеть? Ну да, водила не старый, не такой опытный, но на вид уже за тридцать, по идее, должен знать, как можно заменить порванный ремень вентилятора. Тут даже капроновые чулки подойдут. Правда, на ногах наших пассажирок я их что-то не замечал, да и не отдал бы никто из них такой дефицит. Через двадцать минут я уже натягивал на шкив привода вентилятора вырезанный из камеры ремень.

– До города хватит, – успокоил я водителя. – Поехали.

Остаток пути прошёл без приключений, и в половине седьмого вечера я ввалился в наше общежитие. Не я один, как оказалось, на праздники-выходные съездил проведать родных, одновременно со мной к общаге подгребли ещё двое с сумками, в которых, надо думать, как и в моей, лежали съестные припасы. Мама с утра специально сбегала на местный рынок, и в дорогу снабдила меня большим шматком завёрнутого по старинке в тряпицу сала, домашней колбасы с чесноком, десятком варёных яиц, кругом «Краковской», парой 2-литровых банок с маринованными огурчиками и помидорами, и литровой банкой смородинового варенья. А батя под шумок сунул мне в сумку поллитры самогона, шепнул, что у Марьи Васильевны брал, а это была известная на весь район самогонщица, которую милиция не трогала. Что логично – её племянник был местным участковым.

Вадик приехал раньше меня. Я обнаружил его лежащим на кровати с книгой Стругацких «Хищные вещи века».

– А я уже в душ успел сходить, – отрапортовал Вадим, принимая сидячее положение. – О, чувствую запах чесночной колбасы!

– Есть такое дело. На ужин распробуем.

– Я тоже приехал не с пустыми руками. Сегодня попируем.

– Может, ребят позовём с нашей группы?

– Я не против, – согласился комсорг. – У нас соберёмся?

– Только пусть несколько табуреток и стульев с собой захватят, а то на кроватях все не уместятся. Думаю, можно народ понемногу собирать.

Вадим, несмотря на должность комсорга, был парнем компанейским. Через полчаса все студенты нашей группы, обитавшие в общежитии, включая Ингу со Светкой, собрались в нашей комнате. Костя Парамонов прихватил свою порядком раздолбанную гитару от неизвестного производителя, так как на ней отсутствовали какие-либо опознавательные знаки, включая наклейку внутри деки. Я помнил, что через пару лет дека этой гитары снаружи украсится наклейками из ГДР с изображениями красивых женщин. В СССР их стали завозить, кажется, в 1971-м, в основном демобилизованные из ГСВГ, возвращавшиеся как с обклеенными красотками чемоданчиками, так и с пачками наклеек внутри. Что уж греха таить, вот на этом шкафу на последнем курсе института я лично пришлёпнул какую-то блондинку арийской наружности.

– А кто за пивом побежит? – спросила Света.

Я скромно умолчал о бутылке самогона от бати. Пусть лучше полежит до лучших времён.

Согласился сбегать Витя Садовый, поинтересовавшись, сколько нужно взять.

– По бутылке на каждого хватит? – спросил Вадик, снова оглядывая собравшихся, и вновь не последовало возражений.

– Тогда с каждого по 35 копеек, – заявил Витя.

– За девчонок я заплачу, – сказал я, роясь в кошельке.

Витька вернулся через двадцать минут, притащив целую авоську «Жигулёвского». В 10 вечера, когда практически всё, выставленное на стол, было съедено, а пиво выпито, Вадим решительно отправил всех по комнатам. Завтра снова учиться, а значит, нужно как следует выспаться.

А ведь это первый учебный день для меня за полвека с лишним, думал я, подходя утром вместе с Вадимом к величественному фасаду УПИ. По пути закинул в почтовый ящик два письма с текстом и нотами «Ах, какая женщина!». Одно письмо я отправил в «Уральский рабочий», а второе – в редакцию молодёжной газеты «На смену!». На положительный результат я особо не наделся, хорошо если вообще пришлют ответное письмо с извинениями, в советские годы редакции ещё практиковали такую обратную связь.

Третье письмо я решил лично занести в редакцию литературно-художественного журнала «Урал», но не сегодня. Там кое-над чем нужно было поработать. К стихотворению «Ах, какая женщина!» в я собирался добавить произведение Виктора Бокова «Не руби берёзы!» и текст Николая Добронравова к песне «И вновь продолжается бой!». Бокова я мало читал, но строки «Не руби берёзы белой, не губи души лесной…» почему-то врезались в память на всю жизнь. Стихотворение было из сборника начала 80-х, а вот дату под ним я тоже запомнил – 1977-й. Так что в плагиате меня вряд ли обвинят. Что касается текста будущей песни Пахмутовой на стихи её супруга, то ни он, ни музыка ещё тоже не написаны. Я ради интереса с утра напел её как бы под нос себе при Вадике, так тот тут же навострил уши. Мол, что за песня? Мотив какой-то незнакомый. Ну я и сказал, что балуюсь на досуге стихосложением, а заодно иногда и мелодия получается. Так он возьми и предложи отнести стихотворение в «Урал». Ну или по почте отправить. Я же подумал, что и впрямь текст могут опубликовать на страницах журнала, тем более в этом году отмечается 100-летний юбилей Ленина. Естественно, тогда уж с нотами, в тексте как-никак имеется припев. А прицепом можно попробовать сунуть «Женщину». А поскольку Бог, как известно, любит троицу, то можно ещё что-нибудь лирическое подкинуть. Так и родился вариант с «Берёзами».

Правда, скорее всего, из этих трёх произведений захотят выбрать одно, и понятно какое. Но тут я пойду на принцип: либо всё – либо ничего! Согласен, по стилистике совершенно разные произведения, Добронравов стоял явно особняком. Как сочетать несочетаемое? Хрен его знает, отправлю письмо, а там будет видно. Где бы ещё второго Серёгу Зинченко найти, чтобы ноты написал… Знакомых музыкантов в Ебурге… то есть в Свердловске у меня на данный момент не имелось. Значит, надо поискать. Например, в какой-нибудь музыкальной школе. А лучше в музучилище, оно вроде на Первомайской находится. Наверняка там занятия допоздна идут, это ж не обычное ПТУ. Уральскую консерваторию я отмёл сразу, там такие деятели, что к ним на хромой кобыле небось не подкатишь, а в музучилище народ должен быть попроще.

В общем, решил вечером зайти. А пока на первом месте учёба!

Здание сталинской монументальности напоминало какой-нибудь греческий храм, чему способствовали колонны ионического типа, венчавшиеся двумя завитками. Перед фасадом располагался скверик с клумбами и фонтанами, а также гипсовый памятник Кирову, имя которого и носил институт. В 1982-м его памятник по причине плохого состояния заменят на бронзовый.

К главному входу стекаются ручейки студентов, что самое интересное, некоторые лица кажутся знакомыми. А некоторых даже вспоминаю по именам. Вон, к примеру, Антон. Этот со второго курса, он будет солистом в ансамбле, для которого Вадим выбьет аппаратуру. Идёт, обсуждая что-то с парнем, который в том же ансамбле будет играть на барабанах.

– Привет! – слышу сзади.

Оборачиваюсь, вижу невысокого и улыбчивого Лёшку Мордасова. Жмёт нам с Вадимом руки. Из моей группы парнишка, сам свердловский, поэтому живёт, естественно, с родителями. На позавчерашней демонстрации нёс портрет Косыгина.

– Гляди-ка, к первой паре пришёл, – весело удивляется Вадим. – Ты ж вроде любитель поспать.

– Ага, поспишь тут… Первая пара – полупроводники, – тяжко вздыхает одногруппник.

– Точно, с Ляхом лучше не шутить, – вспоминаю я прозвище препода завкафедрой Оптики полупроводников и радиоспектроскопии Бронислава Брониславовича Вишневского.

Он перед войной закончил Варшавский университет, дипломированный физик, был интернирован в СССР, сидел в лагере, но вскоре был освобождён, когда дал согласие воевать в составе Армии Андерса[4]. Прошёл всю войну, был награждён каким-то польским крестом и советскими медалями. Это я уже позже узнал, на последнем курсе, когда Вишневский умер от последствий полученного на фронте тяжёлого ранения, и мы, пятикурсники, провожали его в последний путь. Там-то, на Восточном кладбище, во время прощания и были озвучены биографические данные.

Так-то мы уже на первом курсе знали, что Вишневский вроде как воевал, но без подробностей. Зато Бронислав Брониславович славился своим вредным характером. Получить у него зачёт стоило немалых трудов, студенты толпами ходили к нему пересдавать экзамены, и костерили преподавателя на чём свет стоит. Мне тоже на первом и втором курсах довелось походить на пересдачу, на третьем и четвёртом я умудрился сдать с первого раза.

Мы не доходим до главного входа, сворачиваем налево – в прошлом году РТФ переехал в новый учебный корпус № 6 на углу улиц Малышева и Мира. Этакая кирпичная «хрущёвка» в пять этажей, только с большими окнами. Как же давно я тут не был…

Всё-таки рано я пел самому себе дифирамбы. Мол, хоть сейчас готов сдать зачёты не то что за первый, а и за пятый курс. Ко второй половине дня, покидая аудиторию, я чувствовал, как гудит голова, и мне больше всего хотелось прогуляться по свежему воздуху, сходить в кино или театр, в общем, полностью очистить мозг от всех этих закладываемых в него знаний.

Но на вторую половину дня было запланировано сразу несколько дел. И первоочередное – зайти к Казакову, уточнить график тренировок. Так-то я помнил, что вроде как занимались по вторникам, четвергам и субботам, но кто его знает, может, в этой реальности что-то поменялось на уровне тех же тренировок.

Кафедра физического воспитания УПИ располагалась в отдельном здании, при ней действовало несколько отделений, в том числе отделение спортивных видов единоборств. Семён Лукич помимо бокса ещё и самбо преподавал, в прошлом он занимался и тем, и другим, а потом умудрился стать дипломированным тренером по этим видам единоборств. То есть в УПИ на соответствующей кафедре имелись и свои боксёры, Лукич и меня переманивал, но я для себя решил, что уж лучше выбрать нормальную, как говорили родители, профессию, а бокс они считали баловством, которое с годами сойдёт на нет.

– Станешь тренером потом, – говорил мне Лукич, когда я предъявлял ему эти аргументы.

– А если у меня нет способности других тренировать? – возражал я. – Это ж нужны педагогические наклонности. А я в себе их не чувствую.

Вот, кстати, сейчас-то я мог бы сказать, что во мне эти самые наклонности, пожалуй, что и имеются, так как за свою долгую жизнь, в которой пришлось также не один год руководить персоналом компьютерной фирмы, волей-неволей приходилось включать педагога. Но всё равно диплом выпускника факультета радиотехнического факультета УПИ мне был дороже диплома физвоса. Если с благоволения высших сил задержусь в этой жизни подольше, то, конечно же, свяжу её с радиоэлектроникой и компьютерами. Зная многое наперёд, можно избежать целого вороха ошибок, совершённых в прошлой жизни. Только вот почему-то сразу вспоминается пресловутый «эффект бабочки». А вдруг получится ещё хуже?

Ну, если такими мыслями забивать себе голову, то лучше вообще спрятать её в песок и не дёргаться. В конце концов, я же не собираюсь изобретать оружие массового поражения такой мощности, что оно за несколько минут уничтожит Землю. Его и так изобрели до меня всякие оппенгеймеры и курчатовы. Может, я просто пешка в игре каких-нибудь вселенских гроссмейстеров? Может, они экспериментируют с вариантами развития горизонта событий или как это правильно называется? А то вспомнилось почему-то выражение из «Интерстеллара»…

В общем, как говорили римляне, «Audaces fortuna juvat», то бишь «Счастье сопутствует смелым». Без оглядки на прошлое и с верой в светлое будущее. Одну жизнь я уже прожил, и если мне будет в этой отпущено достаточно времени, то я постараюсь использовать его с максимальной эффективностью. Вопрос в том, для себя или для кого-то ещё? Или вообще для целого государства под названием СССР?

Что ни говори, а мне при всех недостатках советского строя нравилась эта страна. Понятно, что время, в котором прошли наше детство и юность, в общем, лучшие годы жизни, мы всегда считаем самым прекрасным. Но, объективно глядя на то, что происходило после развала Советского Союза, начиная, как говаривала Наина Ельцина, со «святых 90-х», и заканчивая открытым боестолкновением с Украиной и валом западных санкций, я могу сам себе признаться, что жалею о развале такой могучей страны, которая могла на равных разговаривать с теми же Соединёнными Штатами. Но которые нашу политическую верхушку вчистую переиграли. Устроили нам такую гонку вооружений, что наша экономика этого просто не выдержала. Лично моё мнение – надо было дать ход косыгинским реформам, и тогда можно было бы на что-то надеяться. Я, конечно, не экономист, но, начитавшись в своём будущем умных статей от умных людей, пришёл в кое-каким выводам. Есть немало причин, приведших к развалу СССР, но хаотичные перестроченные реформы только ускорили процесс распада. Реформаторы знали, что нужно что-то делать, но как именно – не до конца понимали. Примером метаний из стороны в сторону стала объявленная в мае 1986 года масштабная кампания по борьбе с «нетрудовыми доходами». По всей стране кинулись отлавливать «бомбил», в свободное время за плату подвозивших людей на личных авто. За это полагалось пять лет лишения свободы с конфискацией имущества. А ровно через полгода, в ноябре 1986 года, репрессии обернулись полной легализацией. В соответствии с законом «Об индивидуальной трудовой деятельности» многие виды бытовых услуг, ранее считавшиеся нелегальными, стали не только законными, но и поощрялись. Я уж молчу про антиалкогольную кампанию. А самое, может быть, главное – СССР де-факто проспал состоявшуюся в западных странах научно-техническую революцию, обеспечившую мощный рост производительности труда.

– Здорово, Женька! – встретил меня своей широкой улыбкой Казаков, став тут же чем-то похожим на актёра Евгения Леонова. – Ты чего это заявился? У тебя по расписанию тренировка завтра.

– Да я уточнить расписание…

– Чего его уточнять? У нас как были занятия по вторникам, четвергам и субботам, так и остались. Так что завтра к 7 вечера я тебя жду. Кстати, мне тут дали на время почитать один журнальчик, американский, «Ринг» называется. Но там всё не по-русски. Ты случайно не шаришь в английском?

21-летний Евгений Покровский если и шарил, то самую малость, а вот пенсионер Евгений Платонович Покровский английским владел вполне сносно. В том числе и техническим, так как приходилось иметь дело с документацией на поставляемые из-за рубежа компьютеры. Изучать помогала и языковая практика, в тех же Штатах я как-то жил почти месяц, приезжал по делам фирмы, да и по миру поколесил, а везде же английский – язык международного общения.

– Ну так, более-менее. – уклончиво сказал я.

– Это… Может, переведёшь хотя бы статью про бой Фрезера и Эллиса? – немного заискивающе попросил он.

– Можно.

– Вот выручил! А за сколько управишься?

– Ну, одну статью к завтрашней тренировке могу перевести, – пообещал я, хотя мог бы перевести её в пределах часа. – Кстати, вам привет от Бориса Яновича Лихтера. Вчера вернулся из Асбеста, по старой памяти заходил к своему первому тренеру.

– Знаю его, неплохой специалист. Ну и от меня ему при случае привет передавай.

Минуту спустя я держал в руках мартовский «The Ring». Сунув его в портфель, рванул на Первомайскую. От УПИ до музучилища идти пешком три с половиной квартала, так что на дорогу ушло меньше пятнадцати минут.

– Вы к кому, молодой человек? – увидев, как я застыл, озираясь, поинтересовалась сидевшая сбоку от входа за обшарпанным столом немолодая женщина, строго сдвинув брови.

– Добрый вечер! А кто у вас из преподавателей сейчас более-менее свободен?

– В смысле более-менее? Они у нас все заняты, у всех уроки. Вот перемена будет – тогда и подойдёте, к ому нужно. А к кому вам нужно?

– Тут такое дело, – вполне натурально засмущался я. – Я текст сочинил и мелодию, а вот нот не знаю, чтобы её записать. Мне посоветовали зайти в музыкальное училище и попросить какого-нибудь педагога набросать ноты.

Вообще-то никто меня не просил, но вахтёрше об этом знать необязательно.

– Ох ты, композитор, что ли? – с плохо скрываемой насмешкой спросила она. – Ладно, так уж и быть, подскажу… Ступайте в 115-ю аудиторию, это на третьем этаже, там преподаёт Натан Ефремович Козырев. Натан Ефремович мужчина хороший, обходительный, безотказный… В общем, попробуйте с ним договориться.

– Спасибо большое!

– Сразу-то не ломитесь, постойте у двери, у него последнее занятие не закончилось, – добавила она, бросив взгляд на циферблат висевших напротив входа часов.

Натан Ефремович Козырев оказался мужчиной лет сорока, невысоким, узкоплечим и с блестящей залысиной и венчиком тёмных волос. На увесистом таком носу сидели очки в круглой оправе. Выслушав меня внимательно, особого удивления не выказал, лишь чуть заметно приподняв густые брови.

– Так вот прямо и сочинили? – спросил он без всякого намёка на какую-то язвительность.

– Так вот взял и сочинил, – подтвердил я.

В этот раз на щеках снова появился румянец, но зато уши уже не полыхали багрянцем. Наверное, привыкаю понемногу врать.

– Натан Ефремович, я готов возместить вам потраченное время.

– Молодой человек! – он аж засопел от возмущения. – Вы что, предлагаете мне деньги?!

– Да я не то что…

– Чтобы я подобного больше не слышал!

Надо же, обычно люди этой национальности куда сговорчивее в таких вопросах, и своего никогда не упустят. Хотя, конечно, встречались в моей жизни исключения, и вот, кажется, передо мной сейчас одно из них.

– Вы меня не так поняли, – пробормотал я, не зная, что ещё сказать в своё оправдание.

– Ладно, ладно, – примирительно махнул рукой Натан Ефремович. – Время действительно для меня дорого, так как не позднее 8 часов я обещал быть на дне рождения у товарища. Итак… Вы владеете какими-нибудь инструментами? Мне нужно услышать мелодию, прежде чем мы начнём подбирать ноты.

– Разве что акустической гитарой, но вообще-то я эту песню ещё не подбирал, только про себя напевал.

– Ещё лучше, – устало вздохнул Натан Ефремович. – Ну напойте, что ли, тогда.

Я и напел. Как мог, стараясь как можно более точно попадать в ноты, которых не знал. Пел вполголоса, так как не слишком надеялся, что смогу вытянуть в некоторых местах, как Кобзон или Лещенко.

– Та-да-дам, дам, дам, та-да-дам, дам-дам, – изображал я переход от куплета к припеву.

И в финале:

И Лен-и-ин такой молодой

И юный Октябрь впереди!

Та-да-дам, та-да-дам, та-да-дам!

Натан Ефремович стоически выслушал песню до конца, после чего сел за видавший виды рояль «Эстония».

– Текст на бумаге есть?

– Да, конечно!

Он расправил сложенный вчетверо листок и поставил его перед собой на пюпитр.

– Попробуем такое вступление, – пробормотал он себе под нос и наиграл довольно бодрую мелодию.

Честно сказать, оригинал я не помнил, хотя наверняка Пахмутова какое-то intro сочинила. Просто давно не слышал саму песню, в последнее время всё больше в исполнении струнного трио сексапильных девушек «Silenzium». Но в целом то, что предложил сейчас глядящий на меня с вопросом в глазах Козырев, меня вполне устраивало. О чём я ему и сообщил.

– Прекрасно! – констатировал педагог. – Теперь идём по куплету.

Минут через десять вчерне при моём непосредственном участии набросок мелодии был готов. В целом, как мне показалось, эта версия почти ничем не отличалась от оригинала Пахмутовой. Но Натан Ефремович не был столь уверен в окончательной победе.

– Над аранжировкой ещё нужно поработать, – сказал он, опуская крышку рояля и бросая взгляд на часы. – Дайте мне пару дней, и я вам сделаю конфетку. Вы же никуда не спешите?

– Да в общем-то нет…

– Кстати, произведение получается весьма задорным, да и текст в тему, страна как раз празднует 100-летний юбилей Владимира Ильича Ленина. Я бы даже сказал, что эту песню не стыдно исполнить и на правительственном концерте. Ну а что, к 53-й годовщине революции в Кремле по традиции должен состояться концерт. Если быстренько предложить песню кому-то из более-менее известных исполнителей, да протащить её на радио…

– Лещенко.

– Что Лещенко? – заморгал Козырев, вырванный из своих грёз.

– Ну, есть такой молодой, но уже достаточно известный исполнитель, Лев Лещенко. Вот я и говорю, может, ему подсунуть песню?

– Лещенко, Лещенко… Нет, не слышал. Может, поищем среди свердловских баритонов? Тех, кто уже становился лауреатом всесоюзных фестивалей? Пару-тройку можно найти…

– Мне всё же хотелось бы поработать с Лещенко, – стоял на своём я.

– Экий вы упрямый! Лещенко какой-то… Где вы вообще о нём слышали?

– Да вот слышал как-то, как раз по радио. Не помню, что пел, но пел хорошо.

Опять вру, но почему-то мне казалось, что к 1970 году певец и впрямь уже должен был где-то прозвучать.

– Ну хорошо, пусть будет Лещенко… Где вы собираетесь его искать?

– В Москве, где же ещё.

– А конкретнее?

– Да разве это такая большая проблема? Пара звонков – и считай, Лещенко у нас в кармане. Вы только мне подскажите, кому в Москве можно позвонить?

Натан Ефремович малость охренел от моей наглости. Снова заморгал, потом откашлялся и заявил:

– Однако… Вам, молодой человек, палец в рот не клади – откусите по локоть. Но так уж и быть… Есть у меня в Москве один знакомый конферансье, знаком со многими из певческой среды. Позвоню, спрошу, слыхал ли он о Лещенко. Если не поможет, то ищите тогда дальше сами. Домашнего телефона у меня, к сожалению, нет, всё обещают провести, да никак, так что позвоните мне послезавтра днём завучу, она меня пригласит. Есть ручка и листок бумаги? Записывайте… Звоните только не раньше десяти утра. А мне, извините, уже пора бежать, опаздываю.

Вернувшись в общежитие, я рассказал Вадиму, как сходили в музучилище, и то тоже ко мне пристал, кто такой Лещенко и почему я хочу, чтобы именно он исполнил эту песню? Пришлось повторять то, что я не так давно говорил музыкальному педагогу, в итоге Вадим махнул рукой и улёгся с учебником в руках, включив приспособленный над кроватью светильник. А я уселся переводить статью из журнала «The Ring», посвящённую бою Джо Фрейзера против чемпиона мира в тяжёлом весе по версии WBA Джимми Эллиса.

– Это что у тебя? – оторвался от чтения сосед.

– Тренер журнал дал про бокс, американский, попросил перевести один статью.

– А ты что, английский знаешь?

– Да так, через пень колоду, школьный курс.

В школе я на самом деле изучал немецкий, но Вадим этого вроде бы не знал, не помню, чтобы он об этом меня когда-либо спрашивал, поэтому я и приврал без особого опасения, что могу быть раскрыт.

– Хм, думаешь, получится? Может, у кого из соседей словарь есть…

– У меня по английскому была твёрдая «четвёрка», – выдал я свой последний аргумент. Ну всё, не отвлекай, а то до утра переводить буду.

Управился я ещё до того, как Вадим заявил, что у него слипаются глаза и он отправляется на боковую. Причём перевёл не только эту статью, но и ещё одну, в которой знаменитый американский тренер Константино Д’Амато рассказывал о своих наработках в боксе и в частности о стиле защиты «peek-a-boo», основанной на резких маятникообразных движениях корпусом и нырках. Я читал когда-то об этой технике защиты, которую, кстати, впоследствии будет удачно применять Майк Тайсон и, возвращая следующим вечером журнал Казакову, предложил попробовать реализовать на практике наработки американца. К тому же в журнале приводились рисунки, где движения боксёров отмечались стрелками, всё было понятно и доходчиво, и неудивительно, что уже в этот же вечер мы с Семёном Лукичом трудились по индивидуальной программе, воплощая в жизнь заветы Д’Амато.

Тренировка для меня, казалось, тянется бесконечно, а я всё впахивал как ни в чём ни бывало. Казаков и тот взял тайм-аут после второго захода работы на «лапах», обозвав меня «роботом», не ведающим усталости. Да, так и есть, моя выносливость после возвращения в молодое тело заметно повысилась. Пусть прошло немало лет, но я прекрасно помнил, что даже в лучшей форме не мог вот так, почти даже не запыхавшись, отработать полноценную тренировку, в финале переходящую в трёхраундовый спарринг. Спарринговал, кстати, с Олегом Коноваловым, студентом-пятикурсником физвоса, его квадратную физиономию я сразу узнал, едва переступив порог зала. Он единственный, пожалуй, мог работать со мной более-менее на равных. Конечно же, парень, хоть и не показывал этого, но, думаю, расстроился, что не он, а я отобрался на последнее по времени первенство СДСО «Буревестник». А соответственно, имел ко мне некоторой счёт, и каждый раз в спарринге старался доказать, что ничуть мне не уступает.

Справедливости ради, Олег действительно был неплохим боксёром, но я всё же по некоторым параметрам его превосходил. Вот и сегодня Коновалов работал со мной в полную силу, причём до этого его разминка и тренировка проходили в более щадящем режиме, чем у меня. Но даже на этом фоне после трёх раундов спарринга я выглядел на порядок свежее, и грудь моя часто вздымалась лишь потому, что вторую половину заключительного раунда я провёл в полную силу, пытаясь заставить себя выложиться полностью. Но даже с учащённым пульсом и мокрой от пота спиной я был уверен, что могу отработать в таком же темпе ещё как минимум пару раундов. Блин, да мне с такой выносливостью впору в профессионалы подаваться!

Впрочем, бил я не в полную силу, это всё-таки тренировка, а не официальный бой. Может, тогда устал бы побольше. Но, как бы там ни было, от Казакова, как и от Лихтера несколькими днями раньше, не укрылось, насколько свежо я выгляжу.

– Гляжу, в хорошей ты форме, – довольно улыбнулся Семён Лукич. – Думаю, к турниру к Дню Победы ты готов на все сто. Не забудь – завтра в диспансере медобследование.

Блин, а я и забыл, что в пятницу стартует Республиканский турнир по боксу, приуроченный к Дню Победы. В прежней жизни из-за травмы после 1 мая мне уже ни до каких турниров стало, а теперь да, не отвертишься. Да и не больно-то хотелось, я уже не первый день горел желанием выйти на ринг, испытать давно забытое чувство реального боя, с которым не сравнится никакой тренировочный спарринг. От этой мысли я невольно улыбнулся, и эту улыбку Лукич истолковал по-своему:

– Что, жаждешь реванша?

Я сначала не понял, о чём он, затем до меня дошло. На турнире ожидался тот самый мой обидчик из Краснодара, которому я проиграл рассечением на прошлом первенстве СДСО «Буревестник». Максим Будько, студент, если память не изменяет, Кубанского сельхозинститута.

– Это да, поквитаться я не против.

– Надеюсь, он не сменил весовую категорию, – нахмурился Козырев. – Вполне мог, чтобы с тобой не встречаться, наверняка знает, что ты его сделаешь.

– Не говорите «гоп», Семён Лукич, – покачал я головой.

– Ладно, ладно… Но, если говорить объективно, то ты сильнее, – остался при своём наставник. – Но самое главное для нас на очереди – первенство СДСО. Надеюсь, к осени ты форму не растеряешь.

Ну да, если я до осени вообще доживу. Каждое утро просыпаешься и, ещё не открывая глаз, мысленно благодаришь того, кто дал тебе пожить ещё один день. Невольно вспоминаешь восточных мудрецов, призывавших радоваться каждому дню, каждой прожитой минуте, каждой травинке и пению птиц… В общем, бери от жизни всё, пока есть что брать.

Правда, учитывая, что вот уже несколько дней со мной ничего не происходит, будто какая-то неведомая сила зашвырнула меня в моё прошлое и забыла обо мне, я всё смелее начинал думать о том, что, быть может, так и проживу всю оставшуюся жизнь в этом теле? А что, мне такой вариант нравится.

Причём, что интересно, выносливость моя была какой-то выборочной. Даже если я не тренировался и никаким особо физическим трудом не занимался, то часам к десяти-одиннадцати вечера всё равно начинал клевать носом. Наверное, моя выносливость проявляется только на ринге. И возможно, проявится на разгрузке вагонов, мы как раз в следующее воскресенье, по словам Вадика, идём на станцию, зарабатывать свои десять-пятнадцать рублей.

Там, правда, сумма заработка зависела от количества членов такой вот самодеятельной бригады. Обычно нас собиралось пять, максимум семь человек, я даже сейчас, спустя полвека, помнил кого-то по именам и в лицо. Если вагон забит под завязку, то бригаде обычно платили сотку, которую бригадир Игорь Петрович Бердников, или просто Петрович, делил поровну. Именно через Петровича, основным местом работы которого, как ни странно, был какой-то НИИ, где он трудился инженером, мы узнавали, когда можно подойти на станцию «Свердловск-Товарный», и с помощью физического труда заработать себе на мороженое и не только.

В этот вечер перед сном я решился наконец засесть за воспоминания о будущем. Дождался, когда Вадим отправится на боковую, включил настольную лампу, взял чистый блокнот с надписью на обложке, так незамысловато и гласившей – «Блокнот», и начал писать. Наверху первой страницы написал: «Катастрофы». В моей памяти их осело немало, и начать я решил по датам.

Этим летом в Астрахани начнется эпидемия холеры. В ноябре страшный циклон вызовет цунами, в результате чего в Восточном Пакистане и Западной Бенгалии погибнут около полумиллиона человек. Июль 1971 года – авиакатастрофа в аэропорту Иркутска. Февраль 1977 года – пожар в московской гостинице «Россия». Два года спустя в Свердловске – эпидемия сибирской язвы. Вроде как возбудитель попал в мясо из одной из секретных лабораторий, что, впрочем, власти до последнего отрицали.

5 июня 1983 года – теплоход «Александр Суворов» на полном хорду врезался в несудоходный пролёт Ульяновского моста. Погибло около 200 человек.

Трагедия на заводе пестицидов в Бхопале, унесшая жизни более 3 тысяч человек. Пожар на Чернобыльской АЭС, землетрясение в Армении, «Адмирал Нахимов»… Упомянул взрывы под Асбестом и в Свердловске. Ладно, дошли до развала СССР, на этом пока остановимся. Ещё не факт, что все эти ЧП произойдут в этой реальности, особенно если моё присутствие в ней повлияет на будущее.

Следующий раздел назывался «Террористические акты». Октябрь 1971 года. Взрыв на борту пассажирского самолета, выполнявшего рейс Москва-Симферополь, сразу же после валета из «Внуково». Заряд тротила был спрятан между стойкой сидения и стенкой на уровне 43 шпангоута.

1972 год. Олимпиада в Мюнхене, где члены террористической организации «Черный сентябрь» захватили в заложники израильских спортсменов. 8 января 1977 года – серия взрывов в Москве, устроенная армянскими радикалами. Помнил только имя и фамилию организатора – Степан Затикян. Но, думаю, и это уже зацепка. 20 ноября 1979 года – теракт в Мекке, погибло около 500 человек. 2 августа 1980 года произошел теракт в Болонье. В результате взрыва на железнодорожном вокзале погибло более 80 человек. Конечно же, семья Овечкиных, 8 марта 1988 года неудачно пытавшаяся захватить самолет, выполнявшего рейс по маршруту Иркутск – Курган – Ленинград.

Третий раздел – «Серийные убийцы». На память первым делом пришёл, естественно, Чикатило, убивавший с 1978 по 1990 годы, хотя первое убийство 2-классницы Елены Закотновой в городе Шахты осталось недоказанным. Там еще какого-то Кравченко расстреляли, заставив сознаться в якобы совершённом им убийстве. Конечно же, наш, свердловский маньяк Николай Фефилов. В 80-е будет убивать и насиловать девочек и женщин. Вместо него какого-то невиновного мужика даже расстреляли. Москвич Сергей Головкин в своем гараже изнасилует и убьёт 11 мальчиков. Начнёт в 1986 году, закончил в 1992-м, расстрелян в 1996-м. «Таганский маньяк» Евсеев, каннибал Джумангалиев, «Павлоградский маньяк» Ткач, гроза гомосексуалистов и бабушек Ряховский, педофил Сливко, «Витебский душитель» Михасевич… Всё, больше никого, как ни пыжился, вспомнить не мог. Разве что парочку из постсоветского периода, но до этого времени ещё дожить надо. Тем более вдруг СССР при моём непосредственном вмешательстве не развалится? Думать об этом было как-тог немного даже… Не то что страшно, но дух слегка захватывало, когда я представлял себя этаким вершителем судеб целого человечества. Ну ладно, 1/6 части суши, что тоже само по себе немало.

Четвёртый раздел – «Политические события». Конечно же, Афганистан, как одна из крупнейших ошибок внешней политики СССР. Польская «Солидарность» – у этой змеи надо заранее вырывать ядовитые зубы. Перестройка, мать её дери… Развал СССР, вечно пьяный Ельцин, давший надежду на возрождение ставленник силовиков Путин, переворот на Украине, Крым, Донбасс, санкции, спецоперация 2022 года…

Ну и пятый раздел – «Экономика». Зевнув в очередной раз от души, бросил взгляд на часы – ого, без двадцати два. То-то у меня глаза слипаются и зеваю то и дело. Ладно, не горит, завтра вечером допишу. И так, чувствую, завтра весь день на лекциях буду носом клевать, хорошо хоть тренировки нет, а то даже при своей чудо-выносливости выглядел бы варёной курицей. Надо только тетрадочку получше спрятать, чтобы Вадик, любивший проводить неожиданные уборки, на неё не наткнулся.

Выспался я на первой же паре, забравшись в аудитории на «Камчатку», причём без последствий. А после уроков помчался во врачебно-физкультурный диспансер по адресу: Каменская-8. Честно говоря, немного волновался, пусть даже осмотр проводился достаточно поверхностный. Терапевт, невропатолог, окулист, хирург и кардиолог. Все поставили подписи, заверяющие, что я здоров, как бык, и отпустили восвояси.

А на следующий день после занятий я первым делом зашёл в телефонную будку на углу Первомайской и Проспекта Ленина, откуда набрал номер завуча музучилища. Пришлось ещё дважды совать в прорезь двухкопеечные монеты, прежде чем трубку взял приглашённый с урока Натан Ефремович.

– Евгений? Хорошо, что позвонили. У меня для вас всё готово, можете заезжать. Я сегодня в училище до пяти часов, так что два часа, думаю, вам хватит, чтобы добраться.

Два не два, а через полчаса я переступал порог музыкального училища имени Чайковского, где меня как старого знакомого встретила та же самая вахтёрша.

– А-а, композитор, – прищурилась она, пряча улыбку. – Не иначе к Козыреву?

– К нему, – кивнул я и с немного подобострастной улыбкой положил на стол плитку шоколада «Сказки Пушкина» с котом на этикетке производства Свердловской кондитерской фабрики. – А это чайку попьёте со сладким.

– Ох ты, гляди-ка… Ну спасибо!

Шоколадка тут же исчезла в ящике стола. А я был отправлен в уже знакомую аудиторию с просьбой опять же дождаться окончания занятий, а не лезть напролом. Мол, Натан Ефремович человек хоть и интеллигентный, но, если попасть ему под горячую руку – можно и услышать в свой адрес пару ласковых.

Я «пару ласковых» слышать не хотел, а потому постоял в коридоре до окончания занятий, и лишь только когда из аудитории выпорхнули несколько девушек, переступил порог.

– А, здравствуйте, молодой человек! Ну что, партитура готова, послушаете?

– С удовольствием!

– Только я сам напою, а то мне под вас придётся подстраиваться, а у меня через пятнадцать минут последний урок.

Он сел всё к той же «Эстонии», поставив перед собой на пюпитр в ряд три листа с партитурой. Видимо, не доверял мне переворачивать листы, хотя если не по нотам, то уж по тексту я бы, пожалуй, сориентировался. Затем наиграл заход, а следом запел, и запел, нужно признать, довольно неплохо. Не как Лещенко, конечно, тенорком, но очень мелодично. И, я бы сказал, достаточно ритмично, аккордно, как того требовала песня.

– Ну как? – обернулся он ко мне, сыграв последний аккорд.

– Здорово! – не покривив душой, ответил я.

– Что ж, забирайте партитуру – и вперёд, к Льву Лещенко! Если, конечно, не передумали.

– А вы что, узнали, как его найти? – спросил я, принимая тонкую папку с завязанными тесёмками.

– Узнал, – кивнул тот. – Лев Лещенко с 13 февраля работает солистом-вокалистом Гостелерадио СССР. Но так вот, с кондачка, он не споёт. Нужно разрешение, аккомпанемент, площадка…

– А что же делать? – растерянного спросил я.

– Лучше сначала подойти к Силантьеву, он руководит эстрадно-симфоническим оркестром при Гостелерадио. Покажи ему партитуру, если понравится – намекни на кандидатуру Лещенко. Не уверен, что получится сделать всё одним-двумя днями, наскоком. Вам придётся всё на месте решать, и ещё не факт, что тот же Силантьев или Лещенко окажутся в Москве. У вас когда каникулы в институте?

– Весь июнь сессия и потом две недели практика, так что на отдых остаются полтора месяца.

– Хм, понятно… А вы сильно торопитесь? В смысле, насколько быстро хотите пристроить эту вещь?

– Да в общем-то не горит… Но сами говорили, что в год 100-летия Ленина такая песня прозвучала бы весьма кстати.

– Да-да, и я снова готов под своими словами подписаться. Потому и рекомендую не тянуть до сессии. Давайте я снова своему товарищу позвоню, может быть, у него получится узнать, где и когда выступают Лещенко с эстрадно-симфоническим оркестром…

– А может, просто отправить вашему знакомому письмо?

– Зачем?

– Ну, он же в Москве живёт, ему проще будет отдать партитуру Силантьеву… Или нет? – напрягся я, увидев выражение лица собеседника.

– Молодой человек, мой бывший сокурсник, конечно, готов и рад помочь, но отдать письмо у него вряд ли получится. Он уже семь лет прикован к инвалидной коляске, у него парализована нижняя часть тела после аварии, где он пострадал, кстати, не по своей вине. Лихач выехал на встречную полосу, и у Романа не было шансов уйти от столкновения. В этой аварии погибла его жена, а он сам на всю жизнь остался калекой. А за рулём встречной, новенькой «Волги» сидел сынок крупного военачальника, генерала, который отделался только лёгким испугом. Правда, Роману предлагали деньги, хорошие деньги, но он напрочь отказался брать, посчитав их, как он выразился, кровавыми. По выходным его дочка навещает, у неё своя семья, она давно живёт отдельно, а так он сам научился справляться с хозяйством, даже полы моет, представляете? Ну а главная отдушина для него – фортепиано… Так, что-то я с вами заболтался, а то вон уже ученики в дверную щелочку заглядывают. Так что позвоните через недельку… Нет, давайте я вам позвоню, потому что к моменту вашего звонка информация может устареть. У вас же в институте должен быть на деканате или кафедре какой-то номер?

– На кафедре есть, – сказал я и продиктовал номер, который действительно помнил со студенческих лет благодаря своей если и не феноменальной, то очень даже неплохо развитой памяти.

– И всё-таки, как я могу вас отблагодарить? – задал я вопрос, прежде чем распрощаться.

– Опять вы со своей благодарностью…

– Во всяком случае, я хотел бы вписать вас в соавторы музыки.

– Вот как?

– Ну а что, вы же сделали аранжировку, вступление – разве этого мало?

– Нет, ну если с такой точки зрения рассматривать…

Козырев выглядел явно смущённым, видно, нечасто ему делают подобные предложения.

– В общем, договорились, – улыбнулся я, избавляя собеседника от моральных страданий. – Тем более для вас это и материально выгодно.

– С чего вы взяли? – спросил выглядевший всё ещё растерянным Натан Ефремович.

– Так ведь будете иметь с каждого исполнения песни свой процент авторских, – пожал я плечами, по-прежнему улыбаясь.

– Действительно, – пробормотал тот, задумчиво скребя ногтями залысину. – Но, право, не хочется выглядеть паразитом, присосавшимся к чужому произведению…

– Натан Ефремович, дорогой вы мой человек! Без вашего участия никакого музыкального сопровождения не было бы. Так что смиритесь и примите это как должное. А насчёт вашего московского приятеля я буду ждать звонка. И знаете что… Вдруг у вас не получится дозвониться, давай я вам сам буду сюда позванивать каждый два дня. Устроит такой вариант? Ну и отлично! А теперь позвольте откланяться, а то вон ученики и впрямь того и гляди дверь в кабинет выломают.

На ночь глядя я снова принялся за свои записи. Нужно было заполнить раздел «Политические события». Достал из-под матраса тетрадку и, глядя на отвернувшегося к стенке Вадима, начал вспоминать. В этом году в Италии появятся печально знаменитые «Красные бригады», на счету которых будет немало террористических актов. Самая известная акция в истории организации – похищение и убийство председателя Христианско-демократической партии, бывшего премьер-министра Италии Альдо Моро весной 1978 года. Основателями «Красных бюригад» станут студентом Университета Тренто Ренато Курчо, его подруга Маргерита Каголь и некто Альберто Франческини.

Декабрьские акции протеста в Польше, связанные с повышением цен. Тогда же впервые заявит о себе Лех Валенса.

1972 год – Договор по ПРО. Кровавое воскресенье 30 января 1972 года, когда британские солдаты устроили бойню произошедшие в североирландском городе Лондондерри. Военный переворот в Чили 1973 года. Турецкое вторжение на Кипр в июле 1974 года. Устроенный Пол Потом геноцид в Камбодже, длившийся с 1975 по 1979 годы.

Смерть Брежнева, череда генсеков, и наконец Перестройка. Метания Горбачёва, 1991 год, восхождение Ельцина и преклонение перед Западом… В общем, спать лёг почти как вчера, хотя и заполнял всего один раздел.

В пятницу меня освободили от занятий по причине участия в турнире, который продлится по воскресенье включительно. Стартует он для кого-то с 1/8 финала, а для кого-то с ¼. Те, кому придётся вступать в турнир с 1/8, сегодня, в пятницу, проведут сразу два боя – в первой половине дня и во второй. В субботу полуфиналы, в воскресенье, соответственно, финалы.

С утра взвешивание в легкоатлетическом манеже УПИ, где и будет проходить турнир. На стене огромный плакат, поздравляющий с праздником Победы 9 Мая. Ну да, уже завтра 25-я годовщина. В Москве будет парад, а в Свердловске первый Парад Победы на площади 1905 года пройдёт только в 1975 году. Да и во многих других городах он ещё не проходит. Так что этот день в стране пока лишь просто праздничный выходной.

Я накануне у Козырева взвешивался, вес был 83,7, то есть в свою весовую категорию до 91 кг я вполне укладывался, ещё и с большим запасом. Это подтвердило и утреннее взвешивание, на которое заявился и Лукич.

От Свердловска помимо меня выступал ещё и Владимир Нифонтов, 25-летний спортсмен, официально числившийся спортинструктором на «Уралмаше». Ему в его первом полусреднем весе придётся сегодня как раз дважды выходить на ринг. Если, конечно, он одержит победу в первом, потому что соперник у него, по слухам, серьёзный, хоть и молодой – 21-летний Сергей Червов из Красноярска.

А вон и Будько. Увидев меня, подошёл, протянул руку.

– Привет! Надеюсь, не затаил на меня обиду за прошлый бой?

– Да ладно, это бокс, всякое бывает, – улыбнулся я, стараясь, чтобы улыбка выглядела как можно более натурально. – В моём весе?

– Если до 91-го, то в твоём, наверное, – тоже улыбнулся он.

– Отлично, тогда у меня есть шанс на реванш.

– Ну, это мы ещё посмотрим, кто кого, – подмигнул мне Максим. – Там вон списки вывесили, мы с тобой можем в полуфинале сойтись, если сегодняшние бои выиграем.

Парень, в общем-то, нормальный, думал я, направляясь к вывешенным на стене спискам пар, и в самом деле не виноват, что так случилось.

Здесь я обнаружил и Лукича.

– Сегодня у тебя в вечерней части седьмая пара, бьёшься с каким-то Репейниковым из Белгорода, – сообщил он. – Честно говоря, не знаю такого боксёра, у него, как и у тебя, I взрослый. Думаю, ты должен его одолеть.

Легко сказать… А вдруг этот Репейников – серьёзный соперник? Даже с моей выносливостью не факт, что я за три раунда смогу уделать любого. Либо с первого раунда брать такой темп, чтобы в третьем соперник буквально валился с ног. С другой стороны, постоянно атакуя, можно нарваться на хороший встречный удар. В общем, нужно уметь сочетать осторожность с напором.

Среди участников оказался и представляющий Московскую область и Вооружённые Силы Николай Новиков Действующий чемпион страны во втором наилегчайшем весе, участник Олимпийских Игр в Мексике, естественно, к нему было повышенное внимание, вон уже вроде интервью берут и заодно фотографируют. Глядишь, и ко мне когда-нибудь выстроится очередь из репортёров.

Напротив каждой фамилии в списке пар были приписаны спортивные звания. Перворазрядники составляли мизерную часть участников, остальные КМС и Мастера спорта СССР. Ну и один Мастер спорта международного класса – тот самый Новиков. Как его вообще занесло в Свердловск? Турнир хоть и республиканский, собравший боксёров со всего РСФСР, но, если говорить серьёзно, проходной, и увидеть на нём представителя сборной СССР было большой редкостью.

До вечера делать было нечего, и я со скуки заглянул в кинотеатр «Салют». Взял билет на «Трембиту». Вот ведь, на Свердловской киностудии тоже иногда могли снимать что-то стоящее. Даже с такими звёздами, как Евгений Весник, Ольга Аросева и Иван Переверзев. Вон и молодой, но уже «засветившийся» на большом экране Крамаров мелькнул в небольшой роли. Правда, сам этот опереточный фильм мне особо никогда не нравился, дешёвкой попахивал, но для приятного времяпрепровождения, когда нужно просто расслабиться, вполне сойдёт.

Не сказать, что я особо волновался, но лёгкий мандраж перед боем – явление вполне обыденное для любого, даже самого крутого боксёра. И чем ближе бой – тем больше волнение нарастает. Только вот не знаю, как для кого, а у меня, насколько я помнил, в момент выхода на ринг оно улетучивалось, оставались только собранность и решимость во что бы то ни стало добиться победы. Посмотрим, как оно будет в этот раз.

– На ринг приглашаются Евгений Покровский – Свердловская область, и Валентин Репейников – Белгородская область, – объявил без четверти восемь вечера судья-информатор.

Репейников был выше меня почти на голову, худющий, с длинными руками и ногами-жердинами. Нос вздёрнутый, голубые глаза смотрят на мир с каким-то удивлением, словно птенец только что вылупился из яйца. Ещё и причёска соответствующая – короткие светлые волосы торчат во все стороны. Ну чисто цыплёнок!

– Боксёр в красном углу представляет Свердловскую область и СДСО «Буревестник», – снова разнёсся под крышей манежа голос судьи-информатора. – Боксом Евгений занимается семь лет. Провёл двадцать два боя, в девятнадцати из них одержал победу. Является обладателем I взрослого разряда. Тренируется у Семёна Казакова.

Ну давай уже, заканчивай языком-то молоть, а то кулаки реально чешутся. С командой рефери «Бокс!» волнение как рукой сняло. Да и было бы из-за чего волноваться. Соперник оказался вполне по зубам, технически не очень хорошо подкован, да и слишком осторожен. Выставил вперёд длиннющую левую руку, думает, это сильно ему поможет держать меня на дистанции. Я уже в середине первого раунда, сообразив, что соперник не слишком активен, стал гонять его по углам и прижимать к канатам, входя в ближний бой. Моей выносливости хватило и на следующий раунд, в конце которого я сумел пробить оппонента в печень. Тот согнулся пополам и сел на одно колено. На счёт «семь» встал, но лицом был бледноват. Тут и гонг ударил.

«Стоп! Боксёры, по углам».

Лукич вытащил у меня изо рта капу, дав возможность прополоскать рот водой, которую я выплюнул в услужливо подставленное ведро, затем принялся обмахивать меня влажным полотенцем.

– Не соперник он тебе, не соперник, – говорил он, вытирая моё потное лицо. – Не тяни резину, заканчивай досрочно.

Я и сам не собирался затягивать, а потому всё закончилось в первой же моей атаке. Репейников зажался в углу, скукожившись, как только мог, а я молотил и молотил его, с удовлетворением отмечая, что могу работать в таком темпе, наверное, весь раунд. В итоге рефери просто остановил бой ввиду явного преимущества одного из боксёров.

– Молодец, Женька! – услышал я с трибун.

Там как раз в секторе напротив расположились ребята с моего курса во главе с Вадимом. С улыбкой помахал им рукой, потом направился в свой угол, где Лукич принялся расшнуровывать мне перчатки. Потом в центр ринга, где рефери поднял мою руку, а я приобнял понурого Репейникову, отвесив дежурную фразу, что он держался достойно и главные его победы ещё впереди.

А следом за мной на ринг поднялись Будько и Червов. Оба хорошо сложены, практически одного роста – то есть чуть ниже меня – только разве что цвет волос разный. Будько темноволосый, курчавый, а его соперник огненно-рыжий. Кто-то с трибун даже крикнул:

– Рыжий, давай!

Я задержался, прежде чем уйти в раздевалку. Всё-таки интересно, что покажут бойцы, одному из которых завтра предстояло противостоять мне в полуфинале. Тут поединок получился более равным, честно говоря, по итогам боя я бы затруднился отдать кому-то из них двоих предпочтение. У судей, кажется, возникла та же проблема, но в итоге победу с минимальным преимуществом по очкам 10:9 одержал представитель Краснодарского края Максим Будько. Ну что ж, реваншу быть!

В общагу я вернулся вместе с Вадимом и ещё несколькими нашими ребятами, кто не уехал на выходные к родне в область, включая Свету с Ингой. Толя Рыбчинский предложил обмыть мою победу хотя бы пивом, но ему тут же сделали выговор. Мол, Женька, которому завтра снова на ринг выходить, будет смотреть, как ты пиво хлещешь, а сам слюни глотать? Ну, предположим, слюни я бы не глотал, не такой уж я и большой любитель пенного, разве что в охотку, но в целом парни были правы. И Инга, которая, в отличие от Светки, согласившейся с идеей Толика посидеть-пошуметь, проявила благоразумие.

В общем, в субботу я как следует выспался, продрав глаза только в 10 утра. Да и то разбудил меня радиоприёмник, по которому шла трансляция в реальном времени Парада Победы на Красной площади. Потянулся, зевнул, порадовавшись про себя, что всё ещё живой, всё ещё молодой и с хорошими перспективами на будущее, после чего, согласившись на предложенную Вадимом яичницу, отправился на гигиенические процедуры.

– У тебя во сколько сегодня бой? – спросил Вадик, пока я расправлялся с завтраком.

– Пока не знаю, надо будет в манеж сходить, там должны были сегодня с утра списки полуфинальных пар вывесить, – сказал я, размешивая в стакане ложечкой сахар. – Потом вернусь, скажу, ко скольким приходить за меня болеть.

Болеть за меня, как выяснилось, нужно было с шести до семи вечера. Именно в таком промежутке должен был пройти наш бой с Максимом Будько, учитывая, что субботняя программа начиналась в 15.00.

На улице висели флаги, натянутый напротив общаги транспарант поздравлял жителей города с Днём Победы, из динамиков гремела бравурная музыка. В целом ощущение праздника присутствовало. Даже вон из-за крыши одного из домов в воздух поднялась связка разноцветных шариков.

Пообедал я влёгкую в студенческой столовой недалеко от нашего общежития. Ну как влёгкую… Тарелочка борща со сметаной, картофельное пюре со шницелем и стакан компота с булочкой с изюмом. Для моего организма с хорошим метаболизмом невесть какая еда, учитывая, что порции в столовой подавались достаточно скромные. Зато дёшево, всего-то в рупь пятнадцать копеек обошлось. Да и не нужно мне было наедаться, учитывая предстоящий бой.

– Что-то ты какой-то слишком уж самоуверенный, – попенял мне два часа спустя Лукич, помогая зашнуровывать перчатки. – Вид такой, будто уже Олимпиаду выиграл.

– И Олимпиаду выиграю, дайте только срок, – улыбнулся я во все тридцать два.

Оказалось, рано я радовался. Первый раунд отработал так, что соперник, кажется, готов был на почётную капитуляцию. Свеженьким вышел и на второй, атаковал непрестанно, но как-то подсознательно я Будько жалел, что ли, не бил акцентированно в голову, разве что по корпусу, но печень Максим каждый раз удачно прятал за локтем правой руки. Я особо и не переживал, был уверен, что если не во втором, то в третьем раунде дожму южанина, тем более что в середине раунда краснодарец всё же оказался в нокдауне – моя перчатка прилетела ему в висок.

И тут в концовке раунда я понял, что моя выносливость, оказывается, тоже имеет предел. Дыхание затруднилось, а конечности стали тяжелеть, хоть пока и не критично. Молотить без остановки я мог, получается, чуть меньше двух раундов? Хорошо хоть усталость не навалилась сразу, а лишь начала проявляться. Ну хотя бы теперь знаю, на что способен мой организм, и в будущем придётся раскладывать свои силы на весь бой. Во всяком случае, лучше приберечь свою выносливость на заключительный раунд, который всегда является решающим. Главное, чтобы в этом бою хватило силёнок довести дело до победы.

В перерыве Лукич настоятельно посоветовал снова, как и в прошлом бою, завершать поединок досрочно. Он-то, получается, как и Будько, тоже не заметил, наверное, со стороны мою накопившуюся усталость. Вот только от себя не скроешь, и я понимал, нутром чуял, что если проведу в начале заключительной трёхминутки затяжную атаку, то она для меня самого может оказаться последней. Конечно, могу и нокаутировать оппонента, и рефери может остановить бой за явным преимуществом, моим, естественно… Но если не получится всё решить в этой атаке?

Чёрт его знает, риск, как известно, благородное дело, и тот не пьёт шампанского, кто не рискует, но как по мне, то риск должен быть оправдан. А в данном случае рисковать не имело никакого смысла.

– По-кров-ский! По-кров-ский! – неслось из уже знакомого сектора.

Молодцы ребята, активно поддерживают, думал я, возвращаясь в свой угол, где меня уже поджидал тренер.

– Давайте поиграю с ним, – предложил я Лукичу. – Хочу проверить, насколько могу быть вариативен по ходу боя.

Тренер аж рот на пару секунд приоткрыл от удивления. Видно, не ожидал от своего подопечного таких умных слов, хотя я за дурака себя никогда не считал. Потом, вернув челюсть на место, задумчиво произнёс:

– Нет, ну если с этой стороны посмотреть… Тогда да, конечно, что ж не поиграть, по очкам ты явно ведёшь… Ты только это, не заигрывайся, а то мало ли…

Не заигрывайся… Понятно, что я не собирался все три минуты бегать от соперника, который, сообразив, что можно работать и посмелее, может попереть на меня буром, рассчитывая вернуть всё проигранное в первых двух раундах. И в начале заключительного отрезка боя я провёл пусть и не затяжную, но неплохую атаку с переводом голова-корпус-голова. Будько выстоял, хотя второй удар в голову его слегка потряс и едва не привёл ко второму нокдауну.

«Надо добить», – промелькнула мысль. Но я вовремя себя притормозил. Нет-нет, рано, Женька! И без того после этой атаки мне требовалась передышка, сейчас я был обычным боксёром Евгением Покровским, таким, каковым и являлся до того, как стал инвалидом. И из этого и нужно было исходить, строя тактику ведения боя.

Будько, подзуживаемый криками тренера из своего угла, в середине раунда всё же попытался обозначить некоторый натиск, но я поработал на контратаках, а ноги ещё вполне хорошо меня слушались, чтобы двигаться по рингу, не позволяя загнать себя в угол или прижать к канатам. А когда Лукич крикнул мне: «Женька, пятнадцать секунд!», я сам пошёл в атаку, и тут у нас с Максом случилась хорошая такая заруба. И он, и я хотели доказать и судьям, и орущим зрителям, и в первую очередь самим себе, что чего-то стоим. Но я был более настойчив, и последний удар остался за мной. Да такой, что Будько реально поплыл, и только гонг спас его от более тяжёлых последствий.

Бой я, понятное дело, выиграл, хоть и по очкам, хотя до этого мечтал, что уложу соперника на настил ринга. И мог ведь это сделать в первом же раунде или начале второго. Жалел… Не хватило спортивной злости. Надо было, как герой Пороховщикова в ещё не снятом фильме «Ринг», сидеть в раздевалке, набираться злости. Правда, тот злости, как мне показалось, так и не набрался, но у него задача состояла немного в другом.

– Нормально, но самый главный наш бой завтра, – просветил меня Лукич, когда мы шли в раздевалку. – Минеев – парень крепкий, да ещё и левша, и с левой бьёт так, что только выноси. Да ты сам видел.

Это да, Минеев неплох. Первый полуфинал в моём весе состоялся чуть раньше, там Виктор Минеев из Якутска красиво разобрался с курганцем Василием Яворским. Отправил соперника в нокаут в конце второго раунда, к тому времени мы с Лукичем уже были в зале, и видели всё своими глазами.

– Нам нужна эта победа, – продолжал настраивать меня тренер уже в раздевалке. – Нужно уже заявлять о себе в полный голос.

Понятное дело, что нужно, всё-таки хочется остаться в летописи турнира его победителем. И я не собирался давать сопернику спуску, пусть он даже Мастер спорта и левша с поставленным ударом.

Воскресенье началось с неожиданной проблемы по имени насморк. Скорее всего, виной тому открытая на ночь форточка. Вроде и сквозняка не было, но всё равно, получается, продуло.

Насморк лечится за 7 дней, а если не лечить – то проходит за неделю. Эту аксиому я усвоил с детства, и потому мог лишь смиренно чихать и шмыгать текущими ручьём соплями, считая часы до выхода на ринг. Хорошо хоть температуры не было, хотя, не исключено, позже и она появится. Но что будет потом – меня, если честно, волновало мало, все мысли лишь о предстоящем бое.

– Ты что, заболел?

Казаков нахмурился, когда заметил, что я чихнул два раза подряд.

– Ну точно, и глаза вон красные. Ты где умудрился-то простыть, друг мой ситный?

– Да ночью спал с открытой форточкой…

– Вот же балда! А-а-а, – махнул он рукой, – вот и коту под хвост все мои надежды на нашу победу.

– Семён Лукич, да бросьте вы, в самом деле, так-то я нормально себя чувствую.

– Уверен? – с надёжей посмотрел он мне в глаза.

– Сто процентов!

– Смотри у меня, – погрозил пальцем Лукич. – Не подведи, тем более сегодня победителей награждает сам Попенченко.

Точно, в той жизни, пока лежал в больнице, вычитал в принесённой газете, что на финалы прибыл специально приглашённый олимпийский чемпион Токио Валерий Попенченко. А ведь жить ему осталось всего 5 лет. 15 февраля 1975 года в результате загадочного несчастного случая упадёт в пролёт лестницы главного корпуса МВТУ, где был завкафедрой физического воспитания. Пролетев три этажа, разобьётся насмерть. Причём причина этого падения так и останется нераскрытой.

Блин, как бы сделать так, чтобы Попенченко не ушёл из жизни таким молодым, всего в 37 летнем возрасте? В принципе, в запасе у меня почти 5 лет, главное, не забыть про эту историю, и вовремя подсуетиться ближе к той дате. Что-нибудь да придумаю.

Уже на разминке из носа течь перестало, а вместо этого появилась небольшая заложенность. А когда я подвигался на ринге с минуту, то понял, что и заложенность чудесным образом прошла. Может быть, увеличение пульса, температуры тела или ещё какие-то факторы, связанные с движением, снимают симптомы простуды? Ну или как минимум насморка. Не знаю, я не медик, главное, что я почувствовал себя более-менее нормально, и это добавило мне заряд оптимизма.

Минеев был мужиком крепким, коренастым, опытным, двадцати девяти лет, как объявил судья-информатор. Правда, звёзд с неба не хватал, на чемпионате страны его лучшее достижение – выход в полуфинал в прошлом году. Самое большое неудобство доставляла его правосторонняя стойка и левая рука, которая несла в себе приличный заряд. Но я не собирался становиться лёгкой мишенью, поскольку ноги – лучший друг боксёра.

Зрителям в большинстве своём отнюдь не нравилось, что я скачу чуть ли не зайцем и не так часто выбрасываю удары в сторону наседавшего соперника, и они начинали посвистывать. Земляки, называется… Или это представители иногородних делегаций?

Привыкли уже, что я веду бой, к моим ураганным атакам, а тут вот такое. Но я ни под кого подстраиваться не собирался, у меня имелся свой план на поединок, которого я и собирался придерживаться. Кроме всего прочего я использовал нашу с Лукичом наработку – маятниковые движения «peek-a-boo» от американского тренера Константино Д’Амато. И использовал неплохо, сопернику попасть в меня было весьма затруднительно. В конце раунда, правда, Минеев хорошенько меня встряхнул, причём его перчатка влетела в мою, а моя уже самортизировала мне в нос. Думал, кровь пойдёт, но обошлось.

– Женя, ты что, весь бой собираешься от него бегать? – с недовольным видом поинтересовался Лукич в перерыве.

– Почему весь, раунд ещё побегаю, а там начну работать, – успокоил я наставника.

Мужик сказал – мужик сделал! К середине раунда Минеев нормально так вымотался, пытаясь загнать меня в капкан. Я упорно придерживался тактики Мохаммеда Али, он же Кассиус Клей: «Float like a butterfly, sting like a bee. Ohhhh. Rumble, young man, rumble!» Что примерно переводится как: «Порхай как бабочка, жаль, как пчела, и рубись, парень, рубись!» Весь раунд я порхал и жалил, набирая очки джебами левой, и думаю, что как минимум не проиграл его, учитывая, как соперник, хоть и напирал, но по-настоящему достать меня смог от силы пару раз. Да и то я даже не поплыл, так, встряхнулся, не более того.

А в третьем раунде я резко взвинтил темп, безостановочно обстреливая соперника сериями на средней дистанции. Ближний бой с таким приземистым и короткоруким бойцом был противопоказан, не хватало ещё нарваться на шальной апперкот или хук левой – тут же ещё и его стойка левши доставляла мне некоторое неудобство.

Так и отработал последние три минуты – серии со средней и постоянные джебы, которые я неустанно выбрасывал в сторону покрасневшего то ли от злости, то ли от принятых в лицо ударов соперника. До зрителей, наконец, дошло, что я хотел от этого боя, и на трибунах снова начали меня поддерживать. Тем более подавляющее большинство болельщиков свои, свердловские, а я на турнире представлял не только СДСО «Буревестник», но и Свердловскую область.

В концовке боя Минеев так выдохся, что то и дело после моих атак откидывался на канаты, а руки уже почти не поднимал, чем я без зазрения совести пользовался, раз за разом отправляя перчатки в это словно вытесанное из куска камня, но уже порядком помятое лицо.

Когда прозвучал финальный гонг, в голову пришла мысль, что в таком темпе мог бы, пожалуй, отработать ещё раунд. В целом, кажется, я получил представление о своей выносливости. Возможно, находись я в менее хорошей физической форме, будь я растренированным – и выносливость упала бы на порядок. Но пока у меня не было желания этого проверять. Есть здоровье, есть возможность – тренируйся и выступай!

Но не забывай про учёбу, специальность в будущем тоже пригодится. Может, я ещё раньше Возняка спроектирую персональный компьютер! Всего-то и нужно, что найти где-то микропроцессор MOS Technology 6502, ПЗУ, добавить RAM, клавиатуру и монитор, то есть то, чем пользовался при сборке своего персонального компьютера Стив Возняк. Правда, тот же MOS Technology 6502 будет выпущен только в 1975 году, как и его конкуренты от компаний «Motorola» и «Intel». Вот если бы я жил в Штатах или Японии – у меня была бы возможность сориентироваться на рынке микросхем, процессоров и прочей лабуды, необходимой для создания «персоналки». А в СССР, где на данный момент верхом научной мысли считается ЭВМ БЭСМ-6, созданная три года назад – огромные шкафы в ряд с бобинами магнитных лент – о подобном ещё можно только мечтать.

Из задумчивого состояния меня вывел голос судьи-информатора:

– А в этом бою победу по очкам одержал представитель Свердловской области Евгений Покровский!

Под восторженные крики заполнивших трибуны зрителей рефери поднимает вверх мою руку. Вижу, как Попенченко аплодирует стоя. Приятно, чёрт возьми! Физиономия Казакова излучает счастье. Как-никак первая большая победа под его руководством.

И да, пока я всё ещё перворазрядник, но если выиграю на осеннем первенстве ДСО «Буревестник», то заслужу наконец звание КМС. Я просто обязан это сделать, другой результат я буду считать для себя провалом.

Глава 4

– В прошлую пятницу Лещенко и оркестр Силантьева выступали в Кремлёвском Дворце съездов на концерте к Дню Победы. Сейчас они все в Москве репетируют новую программу перед гастролями в Венгрию, Румынию и Чехословакию, в которые отправятся в конце мая. Гастроли продлятся почти месяц, так что если поторопитесь – то успеете показать Силантьеву с Лещенко песню до их отъезда. В первую очередь Силантьеву.

Наш разговор с Козыревым проходил в понедельник, на следующий день после моей победы в турнире, где Кубок мне вручил лично Валерий Попенченко. «Мистер нокаут», так, кстати, назывался посвящённый ему фильм, вышедший на экраны в начале 2022 года. Но в данный момент меня больше интересовало моё потенциальное сотрудничество с Лещенко, чья звезда вспыхнет в 1975-м вместе с песней «День Победы».

Кстати… Нет, пожалуй, не буду наглеть, ещё и Тухманова с Харитоновым лишать заслуженной славы. Хватит мне Пахмутовой с Добронравовым.

– Так, ясно, – задумчиво произнёс я, скребя тщательно выбритый утром подбородок. – Выходит, в запасе у меня примерно неделя. Ладно, что-нибудь придумаем.

Учитывая, что занятия длились шесть дней в неделю с единственным выходным – воскресеньем, особых вариантов у меня не было. В принципе, пропусти я день-другой – думаю, ничего страшного не случилось бы. Разве что Лях, требующий присутствия на своих лекциях всех студентов, заметив моё отсутствие, может нажаловаться в деканат. А там выяснят, что я свалил в Москву, и дело может закончиться выговором или чем похуже. Мол, староста группы называется.

А что может считаться уважительной причиной для не появления в институте? Первым делом на ум приходит какая-нибудь болезнь. Да хотя бы элементарная простуда. Получение в студенческой поликлинике справки может освободить меня от занятий на целую неделю. И я даже знаю, что для этого нужно сделать. В школе когда-то такой трюк, которому нас научил одноклассник, с пацанами проворачивали.

На следующий день я с утра заявился в поликлинику. Отсидев небольшую очередь к терапевту, я зашёл в кабинет, прижимая левую руку к торсу. Вернувшийся после турнира насморк, перешедший в заложенность и придающий моему голосу лёгкую гнусавость, был как раз в тему.

– Что у вас, молодой человек? – спросила врач, неторопливо листая мою медицинскую карточку.

– Вроде как простыл, – прогнусавил я. – Кажется, даже температура небольшая есть.

– Понятно… Держите градусник.

В успехе предприятия я почти не сомневался, учитывая, что медицинская промышленность СССР выпускала абсолютно идентичные градусники. Один из них сейчас находился под моей левой подмышкой, с уже набитой температурой, так что градусник, который мне дала терапевт, к тому же ещё и вернувшаяся к изучению моей медицинской книжки, я незаметно сунул во внутренний карман пиджака. А через пять минут вернул ей свой градусник, кинув взгляд на который, врач бесстрастно констатировала:

– Тридцать восемь и две.

Дальше последовала выписка студенческой справки об освобождении от занятий и инструкции по применению таблеток вкупе с советами соблюдать постельный режим и пить больше тёплых жидкостей. По возможности добавляя малинового или смородинового варенья.

В тот же день я сделал ещё одно важное дело – посетил редакцию журнала «Урал», куда отнёс копию партитуры песни «И вновь продолжается бой!». Другие два стихотворения решил не носить, посчитав, что незачем валить всё в одну кучу. Пока сделаем ставку на вещь, которая в моей прошлой жизни стала классикой патриотической песни.

Партитуру у меня приняла полная женщина с пергидрольными волосами – Любовь Васильевна. Она заявила, что обычно тексты с нотами журнал не публикует, но, быть может, у редактора будет своё мнение. Пообещала в любом случае прислать письмо о дальнейшей судьбе моей рукописи, как она назвала то, что уместилось на двух листочках в папке с завязками.

А на следующее утро, в среду, 13 мая я прибыл в аэропорт «Кольцово», где ещё через сорок минут садился в салон ИЛ-18В на рейс в столицу нашей Родины. Время полёта – чуть больше двух часов. А учитывая разницу во времени минус 2 часа, получалось, что, вылетев в 8.50, в Москве я окажусь практически в это же время.

В прежней жизни побывать в Москве мне довелось только на 3-м курсе института, и то как пациенту ЦИТО, где мне попытались привести ногу в порядок. После этого я избавился от трости, но хромать не перестал. В этот раз, к моему большому удовлетворению, я летел в Москву по более приятному поводу.

Остановиться Натан Ефремович мне посоветовал у своего товарища Романа, для меня Романа Михайловича. Фамилия его была смешная – Утюгов. За всю прошлую жизнь никогда не встречал человека с такой фамилией. Наверное, его дочка была рада, что, выйдя замуж, смогла сменить фамилию. Наверняка на менее смешную, хотя всякое случается, бывает, что и Утюгов за счастье. А то знавал я одну даму по фамилии… хм, Ва́гина. С ударением на первый слог. Но кого это особо интересовало, все норовили то ли от незнания, то ли специально произносить её фамилию с ударением на слог второй. Я бы на её месте, честное слово, пошёл в паспортный стол и настоял на смене фамилии.

Утюгов заранее согласился принять меня на жительство, пока я буду утрясать дела с Лещенко и Силантьевым. Заодно и успею, может, чем-то помочь по хозяйству. Роман Михайлович при всей своей якобы самостоятельности вряд ли откажется от здорового человека, которого можно и в магазин попросить сбегать, а не надеяться на пожилую соседку и тем более на дочь, появляющуюся раз в неделю.

Товарищ Козырева жил в Хамовниках, недалеко от станции метро «Фрунзенская», на третьем этаже четырёхэтажного дома довоенной постройки. Ему бы на первый переселиться, разменяться с кем-нибудь, тем более что третий этаж всегда дороже при одинаковой планировке и метраже жилой площади. Недаром третий этаж в народе зовётся еврейским.

Где-то через полминуты после того, как я надавил кнопку электрического звонка, дверь открылась, и я увидел ровесника Натана Ефремовича, только обладающего более густой шевелюрой, и к тому же ещё и бородкой. Не чеховской, клинышком, а скорее присущей каким-нибудь геологам или туристам, но аккуратно постриженной.

– Так вы и есть тот самый Евгений, о котором мне Натан говорил? – прищурившись, посмотрел на меня Роман Михайлович. – Проходите, вон тапочки, как раз ваш размер.

В двухкомнатной квартире, вопреки моим ожиданиям, не пахло никакими лекарствами. Впрочем, наверное, хозяин был просто «безногим» инвалидом, а больше ничем и не болел.

– Чаю с дороги или лучше сразу душ?

– Наверное, душ, – выбрал я, вспомнив, что в салоне самолёта было достаточно душно.

– Свежее полотенце для вас я уже приготовил, с тёмными полосочками по бокам, увидите, – напутствовал меня Роман Михайлович. – А я пока чай приготовлю. У меня хороший чай, зять из Индии привёз. В прошлом году в командировку на полгода ездил какой-то объект там возводил для народного хозяйства. Серёжа хоть и молодой, но талантливый специалист.

Чай и впрямь оказался знатным, как говорится, давно забытый вкус. Я тоже прилетел не с пустыми руками, выложил на стол кое-что из ещё домашних запасов, от родителей, и ещё купленное перед вылетом.

Денег в кошельке, правда, оставалось в обрез, аккурат на обратный билет. Надеюсь, до стипендии доживу, если что – соседи по общаге не дадут с голоду умереть. Билет на самолёт в Москву стоил почти половину месячной стипендии – 17 рублей, но для студентов действовала 30-процентная скидка, так что перелёт в один конец обошёлся мне всего в 12 рублей. На всякий случай занял десятку у Вадима с обещанием вернуть по возвращении или в крайнем случае со следующей стипендии. Опять же придётся поработать грузчиком. Обычно мы подрабатывали по воскресеньям, но в принципе можно было хоть каждый вечер ходить на станцию – работа для крепкого молодого человека всегда найдётся.

– Я тут между делом успел выяснить кое-что, – говорил Роман Михайлович, пока я прихлёбывал чай с печеньем. – Завтра на три часа дня у Силантьева с оркестром назначена репетиция в студии телецентра на улице академика Королёва-12. Я вам расскажу, как удобнее добраться…

– А внутрь меня пустят?

– У меня жена раньше на телевидении работала, ещё на Шаболовке. А её бывший коллега теперь как раз в новом здании трудится, его в 1967 году в строй ввели. Он там то ли техником, то ли инженером… В общем, звать его Виктор Викторович, такой длинный и худой, усы у него казацкие, до подбородка свешиваются, так что не ошибётесь. Я с ним уже созванивался, сказал, что проведёт вас. Только паспорт не забудьте. Подойдёте к главному входу к половине третьего, смотрите не опоздайте… Кстати, а что вы там такого сочинили, что Натан так за вас хлопотал? Можно глянуть? А то, быть может, мы вообще всё это зря затеяли…

Ну уж, надеюсь, не зря, думал я, отдавая Утюгову папку с надписью химическим карандашом: «„И вновь продолжится бой!“ Текст Е. Покровского. Музыка Е. Покровского и Н. Козырева». Хозяин квартиры пробежал взглядом по партитуре, сначала быстро, затем ещё раз, более внимательно.

– Хм, в этом что-то есть, – пробормотал он. – Не возражаете, если я попробую это сыграть?

– Да бога ради!

Роман Михайлович на своём колёсном кресле переместился в комнату, откуда вскоре послышались звуки фортепиано. Он ещё и подпевал, как Козырев когда-то. Я скромно стоял в дверном проёме, ведущем в комнату.

– А что, вполне, вполне, – пробормотал Утюгов, закончив музицировать. – Для какого-нибудь правительственного концерта и впрямь подошло бы, как мне и рассказывал Натан. Я так понимаю, он занимался аранжировкой? Чувствуется его рука.

Спать мне предстояло в комнате, где, по словам Романа Михайловича, раньше обитала его дочка Марина. Кое-какие вещи после неё тут остались, включая одноглазую пластмассовую куклу с поредевшими и выцветшими волосами некогда золотистого цвета. Но остаток вечера я провёл на диване в комнате у чёрно-белого телевизора «Волхов», в компании Романа Михайловича. Правда, мне больше приходилось слушать Утюгова, чем досматривать 2-ю серию фильма «Щит и меч», после которой в 20.45 началась программа «Время» с ещё вполне молодым Игорем Кириллововым.

Утюгов говорил неторопливо, но, как бы это выразиться, настойчиво. Наверное, в его положении особо не выговоришься, разве что с самим собой перед зеркалом, что в итоге может привести в психушку. А тут под боком благодарный слушатель, свежие, так сказать, уши. Во всяком случае, я делал вид, что мне очень интересно, о чём рассказывает приютивший меня сокурсник Козырева.

– Помню, как мы познакомились с Екатериной, – говорил он, не сводя взгляда с фотографии красивой темноволосой женщины, заключённой в рамочку на полке между книг. – Я тогда только начал преподавать в музыкальной школе, а она уже работала на зарождавшемся в те годы телевидении. У меня её младшая сестра занималась, но обычно мама её забирала или бабушка. А тут Катя сама пришла. Хоть и говорят, что любви с первого взгляда не бывает, но в моём случае это было именно то. На следующий день вечером мы уже сидели с ней в кафе, а потом я проводил её домой… Она к тому времени как раз рассталась с прежним ухажёром, так что я, можно сказать, удачно вклинился между прошлым женихом и возможным будущим, который, думаю, обязательно рано или поздно появился бы. Так что я и стал этим будущим, и ухажёром, и женихом. Не хочу хвалиться, но ухаживал я за Катенькой романтично, на каждое свидание дарил ей цветы…

– …в австрийском Капфенберге проходит четвёртый командный чемпионат Европы по шахматам. Советская команда, возглавляемая экс-чемпионом мира Тиграном Петросяном, уверенно обыграла венгерскую команду со счётом 6,5 на 3,5 очка.

Как-то невольно переключился на новости спорта, которые озвучивал легендарный уже в эти годы Николай Озеров. Были же личности! В моём будущем из тех же спортивных обозревателей я только Юрия Розанова уважал, и того преждевременно забрала смерть. А кто ещё? Нарциссический Черданцев или не менее нарциссический, да ещё и клоун Губерниев? Не смешите мои ботинки!

После программы «Время» началась «Кинопанорама» с Алексеем Каплером, тут уже и Утюгов переключился на телевизор, где показывали обзоры новых советских фильмов, которые для меня давно стали классикой. Ну или как минимум историей.

Первая половина следующего дня у меня была свободна, и я решил провести её, как и подобает приезжему, разглядывая достопримечательности столицы. Получив от Романа Михайловича инструкции, как добраться до телецентра, я отправился в центр Москвы. В моём будущем уже после развала СССР, бывая в этом мегаполисе, было не до любований красотами. Приехал, сделал дело – и обратно. Бизнес на первом месте! А сейчас я вполне мог себе позволить провести несколько часов, наслаждаясь видами столицы нашей Родины.

Естественно, экскурсию начал с Красной площади. Мавзолей был закрыт на реконструкцию. Мне и в прежней жизни не довелось увидеть мумию Ленина, и в этой что-то не везёт. Ну да какие мои годы! Зато посетил собор Василия Блаженного. Показал паспорт милиционеру, почему-то заинтересовавшемуся моей личностью, словно я на несколько минут вернулся в конец 90-х с её терактами. Рассказал ему, по каким делам прилетел из Свердловска, даже показал папку с партитурой, после чего был отпущен восвояси.

Зашёл в ГУМ с его неизменным фонтаном и мороженым, за которым выстраивались очереди. Мороженое за 20 копеек и впрямь оказалось действительно, неплохое. Учитывая практическое отсутствие денег, ни в какие очереди я не вставал. Да и не особо мне было что-то нужно. Конечно, я бы, например, приоделся, а то у меня в наличии всего один костюм, да и на повседневку можно было бы что-нибудь присмотреть. Жаль, что с джинсами в СССР пока напряг, их у нас только в следующем году, кажется, начнут массово производить на фабрике «Верея». Помню, даже ремни с фирменной бляшкой выпускались. Но даже это недоразумение, по ошибке названное джинсами, будет дефицитом. А сейчас если такие штанишки из заграничного, привезённого дальнобойщиками или моряками денима и производят – то на дому какие-нибудь умельцы или умелицы, в лучшем случае «цеховики», шлёпая на них известные лейблы. Тоже, кстати, закупленные в западных странах нашими моряками и дальнобойщиками. И такие джинсы стоили не в пример дороже той же «Вереи», но и их отрывали чуть ли не с руками.

Ладно, бог с ними, с джинсами, есть вещи более важные. На данный момент, например, это желание перекусить. Ходить по ресторанам денег нет, а вот в пельменную на улице 25-летия Октября рядом с ГУМом я заглянул с удовольствием. Даже в рабочее время тут было не протолкнуться, но я умудрился найти местечко. За рупь сорок схомячил двойную порцию пельменей со сметаной, выпил стакан чая и в качестве десерта уничтожил пирожок с капустой и яйцом.

К телецентру я подъехал заранее, в два часа дня, и с лёгким мандражом, стоя чуть в сторонке, чтобы не привлекать внимания, принялся ждать у входа появления Виктора Викторовича. Мимо проходили мужчины и женщины, по одиночке, парочками и небольшими группами. Опаньки, мимо меня в здание нее кто иной, как Игорь Кириллов, которого я только вчера наблюдал по телевизору. А вот в обратном направлении проследовал представительный, упитанный мужчина с портфелем, уселся на заднее сиденье поджидавшей его «Волги». Уже новой, 24-й модели, постепенно вытесняющей легендарную 21-ю.

– Молодой человек, вы не Евгений случайно?

Незнакомый, чуть сипловатый голос заставил меня обернуться. Передо мной стоял высокий, худой мужик с вислыми усами.

– Да, я Евгений. А вы, наверное, Виктор Викторович?

– Он самый, – подтвердил тот без намёка на улыбку. – Паспорт взяли?

– Всё здесь, – похлопал я ладонью по портфелю.

– Замечательно, идёмте.

Сразу за дверь располагалась «вертушка», а справа застеклённая будка с окошком, в которой располагался дежурный милиционер.

– Дима, это ко мне, – сказал Виктор Викторович и сделал мне знак отдать паспорт.

Милиционер молча переписал данные, вернул мне документ и буркнул: «Проходите».

– Я вас подведу к Юрию Васильевичу, пока репетиция не началась, – инструктировал меня Виктор Викторович, пока мы шли по веренице коридоров.

Силантьева я помнил только по телевизионным кадрам разного рода правительственных концертов, где он дирижировал своим оркестром, аккомпанирующего звёздным исполнителям. А вот теперь появилась возможность увидеть легендарного дирижёра вживую.

Пухленький, щекастый, с очочками на мясистом носу, ему, мне кажется, больше подошла бы фамилия Шнипперсон. Ну или что-то в этом роде. Может быть, и был кто-то в роду, сменивший имя и фамилию на более подходящие к месту жительства. Силантьев сидел в первом ряду небольшого зрительного зала-студии, откинувшись на спинку кресла и постукивая дирижёрской палочкой себя по коленке.

А по бокам от него сидели, видимо, в ожидании своей очереди, звёзды советской эстрады, как уже состоявшиеся, так и те, кому ещё предстояло стать заслуженными и народными. Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, Лев Лещенко, Эдита Пьеха и ещё трое, смутно знакомых персонажей. Кто-то сидел молча, кто-то, как Кобзон с Магомаевым, о чём-то негромко переговаривались.

Виктор Викторович, попросив меня постоять в сторонке, подошёл к Силантьеву, наклонился, что-то сказал ему чуть ли не на ухо, по ходу дела ткнув пальцем в мою сторону. Юрий Васильевич сверкнул очками в мою сторону, что-то ему ответил, мой протеже кивнул и вернулся ко мне.

– Сказал, что пообщается с вами после репетиции. А это часа три минимум. Предложил подождать в зале. Вы как, располагаете временем?

– В общем-то да, – подал я плечами, представляя, каково мне будет высиживать столько времени.

С другой стороны, когда ещё представится возможность лицезреть репетицию эстрадно-симфонического оркестра ЦТ и Всесоюзного радио! Попрощавшись с Виктором Викторовичем, выразившего надежду, что я потом не заблужусь и сам найду выход, скромно уселся в третьем ряду с краю. Музыканты на сцене настраивались ещё минуты три, после чего Силантьев наконец поднялся и занял место на авансцене, лицом к своим музыкантам. Постучал палочкой по пюпитру.

– Так, друзья, готовы? Муслим?

– Да-да! Я здесь!

Магомаев по-молодецки взлетел на сцену высотой около полуметра, заняв место у микрофона.

– «Падает снег»? – спросил он.

– Да, а затем сразу «Синяя вечность».

Так вот три часа с лишним я и просидел, слушая звёзд советской эстрады и получая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Конечно, это был не полноценный концерт, а всего лишь генеральная репетиция перед отъездом на зарубежные гастроли, но мне это казалось даже интереснее, когда ты видишь внутреннюю кухню, да ещё с фразочками Силантьева, которых я от него, честно говоря, не ожидал. «Ну что вы сюда пришли – в носу ковырять?» «Нет-нет, Жора, это плохая, это лабушская игра». «С вами одно дело только кушать». «Лёня, тебе не на барабанах играть, а на шумовке»…

Наконец прозвучала команда: «Всем спасибо! Все свободен!», и отдувавшийся Силантьев, вытирая огромным носовым платком потные лицо и шею (хотя какая там шея, голова казалась сразу же насаженной на плечи) обратил своё внимание на меня.

– Ну что у вас там, молодой человек?

– Песня. Вот.

Я протянул ему папку с заранее развязанными тесёмками. Юрий Васильевич уселся на прежнее место в первом ряду, внимательно вглядываясь в содержимое партитуры. Затем он начал что-то бубнить себе под нос. И вскоре я понял, что это он таким образом напевает мелодию песни «И вновь продолжается бой!». Дальше Силантьев начал в такт себе не сильно размашисто дирижировать своей палочкой. Всё это продолжалось минуты три.

– Я так понимаю, Е. Покровский – это вы? – спросил он, закрывая папку, но не спеша её мне возвращать.

– Да, Евгений Покровский, – кивнул я. – А Натан Ефремович Козырев – соавтор музыкального сопровождения. Он преподает в свердловском музучилище. Я ему подкинул тему, а он сделал аранжировку.

– Так вы с Урала?

– Сам из Асбеста, а учусь на первом курсе Уральского политеха в Свердловске.

– Только на первом? Выглядите вы на пятый.

– Так я же после армии поступил…

– А-а, вон оно что!.. А музыкальное образование имеется?

– Увы! Разве что песни под гитару во дворе.

– Понятно… Стихи давно сочиняете?

– Да так, лет с четырнадцати-пятнадцати, – уклончиво ответил я.

В общем-то, не соврал, я действительно где-то в этом возрасте начал сочинять стихи. И мне казалось, что неплохие. Хотя, обнаружив в зрелом возрасте тетрадку с подростковыми стихами, подивился собственной наивности.

– Ага… Угу… Кстати, вещица довольно бодрая, так и просится на большую сцену. Смею предположить, что эта композиция ещё нигде не исполнялась?

– Пока нет, вам первому предлагаю.

– Что ж, я возьму её, возможно, что-то с этим получится сделать.

– Только одна просьба…

– Что за просьба?

– Если всё-таки она войдёт в ваш репертуар, можно, её будет исполнять Лев Лещенко?

– Лещенко? Лёва? Почему он? Прочему, к примеру, не Магомаев?

– Сам не знаю, но мне почему-то кажется, что у этого исполнителя большое будущее, и эта песня могла бы стать для него ступенькой к новым высотам. Тот же Магомаев уже и так достиг практически всего.

– Хм, так уж и всего, – крякнул Силантьев, зажмурив свои маленькие глазки, тут же превратившиеся в узкие щёлочки. – В общем-то, Лев уже на подъёме. Не так давно с Большим симфоническим оркестром под управлением Геннадия Рождественского с успехом исполнил ораторию Родиона Щедрина «Ленин в сердце народном». Да и с моим оркестром поёт «Вдоль по улице метелица метёт» и «Русское поле», публике нравится. Я уж не говорю о том, что в марте Лев стал лауреатом IV Всесоюзного конкурса артистов эстрады… Ладно, подумаем. А это ваше первое произведение?

– Если брать песни, то второе. Но первая… Как бы сказать… В общем, она скорее для ресторанного репертуара.

– Любопытно, – приподнял брови Силантьев. – Опца-хопца, дрим-ца-ца? Такого плана?

– Ну не совсем уж такого, Юрий Васильевич, – почему-то начал я краснеть, радуясь про себя, что в полусумраке этого не должно быть заметно. – Такая вполне себе лирическая песня о любви с уклоном в шансон… Ну то есть типа городского романса. В общем, не для правительственных концертов.

– Хорошо, я вас понял… Что ж, папочку я тогда, с вашего позволения, оставлю себе.

– Бога ради! А когда вы за неё всерьёз возьмётесь? В смысле, за песню?

– Ну, сейчас у нас ответственные гастроли на носу, по возвращении, думаю, и возьмёмся… Кстати, а вы филателией, случайно, не увлекаетесь?

– Нет, а что?

– Да я марки коллекционирую, хобби у меня такое. Так-то со всеми более-менее видными филателистами страны нахожусь в переписке, но вдруг встретится новичок, у которого имеются редкие марки. Как-то с одним таким познакомился, причём представляете где? В Магадане! И выменял у него редчайшую марку «Рука с мечом, разрубающая цепь». Всего за шесть банок тушёнки.

Наверное, это круто – выменять редкую марку всего за шесть банок тушёнки, думал я, покидая репетиционный зал. Интересно, в каком это году было? Наверное, не сильно давно после войны, если в ходу ещё была тушёнка.

– Ну как, удачно? – было первым, что спросил Роман Михайлович, впуская меня в квартиру с авоськой, в которой лежали продукты и кое-что из бытовой химии, купленные согласно выданному мне утром списку.

Я вкратце рассказал, как прошла встреча с Силантьевым, на что Утюгов удовлетворённо заметил:

– Будем надеяться, ваше с Натаном произведение его действительно заинтересует. В Свердловск завтра?

– Да, на площади Дзержинского заглянул в кассы «Аэрофлота», взял билет на утренний рейс, на 9.35. Придётся сегодня ночевать в зале ожидания, иначе с утра не успею на рейс в «Домодедово».

– Да, добираться туда – не ближний свет… Но давайте я вас хотя бы ужином накормлю.

Вы пока в ванную ступайте, а я макароны с сардельками вариться поставлю. Через полчасика сядем ужинать.

Прозвучало слегка двусмысленно, учитывая, что хозяин квартиры и так постоянно пребывал если не в лежачем, то в сидячем положении. Но минут через тридцать действительно мы вовсю уплетали с ним нехитрый, но питательный ужин.

– Спасибо, что приютили и помогли пристроить песню, – благодарил я вскоре Романа Михайловича, стоя в коридоре уже с портфелем в руках.

– Да бросьте, Евгений, было бы за что благодарить. В кои-то веки есть хоть с кем пообщаться, во всяком случае выговориться. А то сидишь тут один, как медведь в берлоге… Как снова в Москву соберётесь – буду рад вновь вас приютить.

Ночёвка на аэровокзале прошла без происшествий, хотя спать на деревянном кресле – то ещё удовольствие. А в обед я уже переступал порог общежития УПИ. Вадим ещё не вернулся с учёбы, и на столе я обнаружил запечатанный конверт. Хм, от матери. Интересно, чего это вдруг она сподобилась?

Открыв конверт, я обнаружил там листок с почерком мамы. Мол, пришло письмо из редакции «Асбестовского рабочего», а она пересылает его мне.

«Про какое-то стихотворение пишут, а ты нам с отцом ничего не говорил», – пеняла мне мама.

Сердце моё учащённо забилось, когда я взял в руки второй листок, на котором машинописным текстом было отпечатано: «Уважаемый Евгений Платонович! На редакционной коллегии рассмотрели мы присланное вами стихотворение „Ах, какая женщина“ и пришли к решению опубликовать его в одном из ближайших номеров нашей газеты. Просьба зайти в редакцию с паспортом или другим документом, удостоверяющим личность, для получения гонорара в размере 2 руб. 30 коп. С уважением, заведующий отделом писем А. С. Рябыкин».

Вон оно чё, Михалыч! Что ж, если даже с оркестром Силантьева не выгорит, в случае чего я совершенно честно могу сказать, что мои произведения уже публиковались в печати. И не важно, что тираж у «Асбестовского рабочего» всего 15 тысяч экземпляров. Автор, «засветившийся» в печатном издании – это совсем другой статус!

Тут же написал маме ответное письмо, после чего решил прогуляться до студенческой столовой, пообедать нормально, а заодно и письмо в ящик кину.

В столовой я встретил студента с нашего курса, Колю Чернова. Видно, как раз перерыв перед последней парой. Тот уселся со своим подносом, на котором стояли тарелки и стакан компота, со мной за один столик.

– Привет! Вадим сказал, ты вроде как болеешь?

– Вроде как да. Сегодня получше себя чувствую, решил выползти на свежий воздух. Да и перекусить нормально не помешает, а то от нашей с Вадимом стряпни скоро язву заработаю.

Насчёт язвы я, конечно, преувеличил, готовил Вадим вполне нормально, просто пришлось, можно сказать, к слову.

– А классно ты в финале бился, – не унимался Коля. – Я так орал, когда за тебя болел, даже глотку сорвал. Вон, слышишь, до сих пор сип не проходит…

– Вы все молодцы, здорово болели, – похвалил я его. – Без вашей поддержки я бы ни в жизнь не победил.

Сокурсник смущённо шмыгнул носом, тем не менее на его губах заиграла довольная улыбка.

– Ладно, питайся, сказал я, – допивая компот, – не буду тебе мешать.

Вот и в минувшее воскресенье мы с Вадимом ходили на станцию «Свердловск-Товарный». С утра и до обеда с бригадой, в которой, помимо нас двоих, насчитывалось восемь человек, причём почти сплошь студенты, разгрузили вагон с ящиками молдавского вина. Я мог бы пахать за двоих со своей повышенной выносливостью, но решил, что выделяться не стоит. Делал столько же, сколько и все остальные. Помимо 12 рублей, выданных каждому, в качестве премии от бригадира Петра Григорьича получили по бутылке «Алиготе» и «Фетяски».

Посиделок по возвращении в общежитие решили не устраивать. Тем более что в этот же вечер, о чём мне Вадим сообщил ещё накануне, мы следим за порядком на танцах в актовом зале УПИ, который студенты между собой называют ещё ДК. Да, было такое, периодически нам с Вадимом и ещё паре ребят приходилось нести дежурство на танцульках своего факультета, которые в будущем станут называться дискотеками и будут проходить не под живую музыку, а под магнитофонные и виниловые записи. Что ж, всё равно особо заняться нечем, хоть культурно отдохнём. Вернее, культурно поработаем.

Первым делом мы приняли душ, попросив вахтёршу включить бойлер. Так как мыться мы попёрлись не по расписанию, бойлер включался только вечером, то пришлось в качестве взятки вручить плитку шоколада. Помывшись, перекусили, а тут уже и на танцы собираться пора.

В фойе главного корпуса напротив входа – «Наша гордость». Висят портреты выпускников, кто чего-то добился в жизни. Невольно взгляд задерживается на фотографии молодого Ельцина. То ли ещё будет! В моей истории УПИ, ставшему университетом, вообще присвоили имя первого Президента России. Уральский государственный университет имени первого Президента России Бориса Николаевича Ельцина. Тьфу, гадство!

– Ты чего? – дёрнул меня за рукав Вадим.

– Да так, – пробормотал я, с трудом отводя взгляд от фотографии.

Актовый зал в правом крыле главного корпуса, где также размещалась библиотека, был приличных размеров, человек на пятьсот. У входа уже толпа парней и девушек. Парни все с нашей кафедры, а большинство девушек я вижу впервые. Политех – институт в основном мужской, особенно радиофак, так что с девушками у нас серьёзная напряжёнка. Поэтому с разрешения ректора студентам дозволялось приводить на танцульки своих дам.

Этот раз не стал исключением. Незнакомых девиц я наблюдал десятка два – всё равно парней было больше. Надеюсь, не передерутся из-за того, кому с красотками танцевать.

Иначе придётся применять физическую силу, выводя бузотёров из актового зала. На моей памяти случалось и такое, когда устное внушение не помогало. Но вроде всегда обходилось без мордобития. Тем более подвыпившие – и такие пытались пройти на танцы – сразу получали от ворот поворот.

Сейчас эта масса в количестве где-то ста с лишним человек бурлила в ожидании, когда наконец начнут запускать. А запускать должны начать через пятнадцать минут, в половине седьмого вечера. У двери уже стоят на страже двое габаритных парней с кафедры физического воспитания, с отделения единоборств – самбисты Коля Боровиков и Дима Корниенко. Помню их, помню… На рукавах у ребят красные повязки с белыми буквами «ДНД».

Мы обменялись рукопожатиями. Добровольная народная дружина… Хе, в общем-то функции примерно те же, так что мы не выпендривались, повязывали то, что давали. Что касается студентов физвоса, то они практически на постоянной основе приглашались помогать обеспечивать порядок на таких вот мероприятиях. Обычно с отделений единоборств, как и сейчас, где я знал практически всех, включая борцов.

– Здравствуйте, ребята! – приветствовал нас появившийся откуда-то из толпы замдекана Борисов. – Держите.

И протянул нам такие же красные повязки, которые мы с Вадимом повязали друг другу на левое плечо.

Я приоткрыл дверь в зал, заглядывая в щёлочку. По случаю танцев ряды кресел были убраны, понятно, силами самих студентов, а на сцене «чекился» ВИА со строительного, если не путаю, факультета. Вокально-инструментальному ансамблю «Радиотехник» ещё только предстоит появиться на свет этой осенью. Эти же четверо косят явно под битлов – с волосами до плеч и в одинаковых костюмчиках. Да и наигрывают что-то из репертуара ливерпульской четвёрки.

Ровно в половине седьмого стали запускать народ. Мы с Вадимом и парнями с физвоса следили за порядком, чтобы не было давки. Тут ещё Юрий Борисович занимался обыском студентов мужского пола, похлопывая по бокам и груди в поисках бутылок или ещё каких-то предметов типа перочинных ножей.

Запрещённые предметы изымались и складировалось на столе, а затем выливалось Борисовым в раковину умывальника в мужском туалете. Ну а попавшийся отправлялся восвояси. К чести Юрий Борисовича, на первый раз такие горе-студенты получали устное предупреждение, а вот если попадались снова – дело рассматривалось деканатом, и «виновник торжества», случалось, исключался из института.

Мимо меня прошли в зал пятикурсник Алексей Язовский под ручку с весьма симпатичной барышней в лакированных туфлях на высоком, но устойчивом каблуке по современной моде. Держалась девушка слегка застенчиво. Язовский считался не только на факультете, но и вообще во всём институте представителем «золотой молодёжи», хотя такого понятия в это время ещё, кажется, не существовало. Понятия не было, а «золотая молодёжь» была. Папа Язовского работал не кем-нибудь, а секретарём по идеологии Свердловского горкома партии. Да и мама на хорошей должности сидела, что-то связанное с торговлей.

В общем, семейка явно не бедствовала, если учесть, что младший Язовский, лицом немного смахивающий на бурята, уже имел в личном владении 21-ю «Волгу». Купленную, ясное дело, не на стипендию. На лекциях появлялся чуть ли не раз в неделю, чаще зависал в ресторанах с девицами, иногда влипая в неприятные истории, но благодаря папе ему всё сходило с рук. Зачем он поступил на радиофак, ничего не соображая в технике – загадка. В любом случае, после вуза, насколько я помнил, попротирав штаны в каком-то КБ, усилиями папочки пойдёт по карьерной лестнице, сначала пополнив ряды комсомольской, а затем партийной номенклатуры Свердловской области. А уже в начале 90-х Язовский вдруг окажется банкиром, обоснуется в Москве, а потом уже ближе к нулевым что-то с кем-то не поделит, и сбежит в Лондон, окончательно исчезнув с радаров.

Что с ним будет в этой реальности – пока сложно сказать. Не знаю, как моё присутствие повлияет на ход исторических событий. Но сейчас это был всё тот же высокомерный, наглый тип, каким я его запомнил по институтским годам. Впрочем, видеть мне его самодовольную физиономию ещё недолго, скоро пятикурсникам сдавать диплом, после чего они будут распределены по предприятиям Свердловска и области.

– Так, а это что?

Мой внимание привлёк голос Борисова, который тряс зажатой в руке бутылкой пива, только что конфискованной у веснушчатого студента. Кажется, с третьего курса.

– Венедиктов, моли бога, что ты первый раз мне попался. Ещё раз найду у тебя спиртное – вылетишь из института. Шагом марш отсюда!

Я невольно хмыкнул, глядя в сутулую спину однофамильца будущего главреда радиостанции «Эхо Москвы». А может, это он и есть? Да нет, вряд ли. Того Венедиктова я хоть и помнил всегда с бородой, но мне кажется, наш Венедиктов постарше. Да и вряд ли он с Урала, и уж тем более вряд ли имел склонность к техническим специальностям. И вообще можно узнать, как нашего конопатого звать, сомневаюсь, что Алексей.

Наконец вроде всех запустили, после чего Корниенко остался снаружи, а мы вчетвером передислоцировались в зал. Тут уже вовсю отплясывали под битловскую «Can’t Buy Me Love», которую музыканты воспроизводили довольно уверенно. На какую-то долю секунды я даже позавидовал танцующим. Они расслабляются, а я вот, понимаешь, должен следить, чтобы не случилось каких эксцессов. Вон с той бы тёмненькой я, пожалуй, сплясал. Интересно, почему она без партнёра?.. А нет, подошёл с четвёртого, кажется, курса, повёл на танцпол.

Так, а это что ещё такое?! На моих глазах между Язовским и его девушкой явно затевалась ссора. Вернее, он что-то выговаривал ей, прижав девушку к стене, а та смотрела на него снизу вверх испуганными и большими, как у лани, глазами, что-то лепеча будто в своё оправдание. Тот продолжал наседать, уже буквально крича, брызжа в лицо ей слюной, но из-за громкой музыки я не мог со своего места от двери расслышать, что именно Язовский пытается донести до своей девушки. Наконец та не выдержала, сделал вид, что уходит, хотя, наверное, и впрямь хотела уйти, но Язовский схватил её за руку, грубо дёргая назад, отчего на лице девушки появилось страдальческое выражение. Я даже по её губам смог прочесть, как она крикнула: «Отпусти, больно!» И… отвесила ухажёру оплеуху.

Тот несколько секунд стоял, словно громом поражённый, а затем нанёс ответный удар открытой ладонью, да такой, что голова девушки откинулась назад, и она затылком ударилась о колонну. Мало того, этот ублюдок снова занёс руку, но на этот раз я помешал ему реализовать задуманное при помощи короткого, но чувствительного удара в область почки.

Язовский скособочился, он не ожидал удара сзади, да и если бы ожидал – вряд ли успел бы увернуться. А я бесцеремонно схватил его шкирку, как нашкодившего котёнка, и потащил к выходу, уловив ощутимый запах спиртного. Вот когда он успел? Или уже пришёл в таком состоянии?

Музыканты играли уже «Help!», большинство как ни в чём ни бывало продолжали отплясывать, но многие оборачивались, с любопытством наблюдая, как я тащу к двери спотыкающегося представителя «золотой молодёжи».

– Что случилось? – подскочил к нам Вадим.

– Девушку ударил, – коротко пояснил я, выталкивая уже начинавшего сопротивляться Язовского в коридор.

Дежуривший снаружи Дима Корниенко недоумённо выпучил на нас глаза.

– Как ударил?!

Это уже Борисов вдруг очутился рядом.

– Так, взял и ударил, – пояснил я, отпуская наконец воротник Язовского.

– Она меня первая ударила! – взвизгнул тот.

– Так, – нахмурился Юрий Борисович. – Сейчас, Язовский, ты идёшь домой, а завтра после первой пары жду тебя в деканате. Тебя тоже касается, Покровский. В смысле, сейчас продолжаешь следить за порядком, а завтра жду в деканате.

Язовский окинул всю нашу команду каким-то диковатым взглядом во главе с замдекана, шмыгнул носом, набрал в лёгкие воздуха, словно собираясь что-то изречь, но, так ничего и не сказав, отправился прочь.

– А что там с девушкой? – поинтересовался Борисов.

– Один момент!

Действительно, как-то я про неё забыл. Открыл дверь в зал и буквально нос к носу столкнулся с жертвой Язовского. Она шла к выходу, крепко прижимая к себе сумку, словно кто-то мог её отнять. От потёкшей и размазанной туши вокруг глаз появились чёрные круги, а на щеке багровело пятно от оплеухи. М-да, так ведь может и синяк остаться. А всё равно красивая, даже в таком «разобранном» виде!

– Спасибо вам, – скорее прочитал по губам, чем услышал я, что она произнесла.

– Да не за что, на моём месте так поступил бы каждый… Каждый порядочный мужчина, – сказал я громко. – Давайте выйдем, я вам покажу, где женский туалет, вам нужно привести себя в порядок.

Мы вышли и тут же последовал вопрос от Борисова:

– Это та самая девушка? Он вас сильно ударил?

Это уже к пострадавшей. Но та вместо ответа лишь разрыдалась, спрятав лицо в ладони.

– Юрий Борисович, я её в туалет отведу, пусть хоть умоется.

– Конечно, конечно…

Так, под локоток, и довёл несчастную до девчачьей уборной, где оставил её наедине с умывальником, а сам скромно принялся ждать девушку снаружи. Та появилось минут через пять, умытая, но всё ещё с красными глазами и уже принимающим лиловый оттенок пятном на щеке. Но при этом, судя по запаху, успела побрызгаться духами. Или помазаться, скорее всего, пальчиком за ушками да на запястьях. Пахло от неё сиренью и ещё чем-то почти неуловимым.

– Как вы?

– Да ничего.

Своими длинными, тонкими пальцами она осторожно прикоснулась к щеке и невольно поморщилась.

– Болит?

– Угу.

– Как домой придёте, попробуйте сделать примочку с бадягой.

– Угу, – снова кивнула она. – Только до дома ещё добраться надо.

– Далеко живёте?

– На Шейнкмана. Снимаем с подругой комнату в частном доме.

В принципе, не так уж и далеко, знал я этот район. Сейчас частный сектор, а через десять лет сплошь будет застроен многоквартирными домами.

– Не местные?

– Я из Каменск-Уральского, а она из Камышловского района.

– Студентки?

– Да, учимся на третьем, выпускном курсе культпросветучилища, на хоровом отделении…

– Это, выходит, будущие хормейстеры? Ясно… Вас как звать?

– Полина.

– Полина… Красивое и редкое имя.

– Мне оно никогда не нравилась, – наморщила носил девушка. – В детстве мальчишки обзывали меня поленом.

– Ну и дураки. Полина – имя французского происхождения, от имени Поль, то есть малыш. А второе значение – греческое, от Апполлинарии, в свою очередь происходящей от Аполлона, и значит солнечная, – прочитал я небольшую лекцию. – Так, вы постойте минуточку, я сейчас.

Борисов отпустил меня без проблем, когда я сказал, что хочу проводить девушку до дома. Мол, мало ли, вдруг этот ублюдок поблизости ошивается.

– Конечно, проводи, – благословил меня замдекана. – Думаю, мы и без тебя справимся. Повязку только сдай, подотчётное имущество… Но завтра, напоминаю, жду тебя в деканате.

– Я-то приду, а вот придёт ли Язовский, учитывая его сегодняшнее состояние…

– Если не придёт – пуст ь пеняет на себя. И так долгое время ему многое сходило с рук.

Ну-ну, посмотрю я, как вы его на место поставите.

– А может и мне с ними? – попытался навязаться Вадим.

– Не стоит, в случае чего с Язовским я сам справлюсь, – отмахнулся я. – Тем более он наверняка уже смотался.

Полина новость о том, что я готов проводить её до дома, восприняла с энтузиазмом. Даже улыбнулась, отчего глаза её засияли, как два маленьких солнышка. Несколько минут спустя мы уже неторопясь шли по проспекту Ленина, вдоль которого уже зажигались фонари.

– Что у вас с вашим ухажёром за размолвка вышла, если не секрет? – спросил я, незаметно вдыхая аромат её духов.

Она вздохнула, по её лицу пробежала тень.

– Нет, если не хотите – не говорите, я не настаиваю…

– Да чего уж… Он мне сказал, что эту ночь я проведу с ним. А я была против. Вот он и начал на меня кричать, мол, всё равно я сегодня тебя… Ну, в общем, я не выдержала и врезала ему. А потом он мне.

– Вот же подонок, – не сдержался я. – Как вы вообще с ним познакомились?

– Случайно вышло. Мы с Настей в прошлые выходные вечером из кино шли, а он мимо на своей машине ехал. Остановился, предложил подвезти. Мы согласились. По дороге разговорились, он сказал, что в УПИ учится, а мы ему про себя рассказала. А вчера днём в училище нас с Настей после занятий на выходе поймал, отвёл меня в сторону и пригласил на танцы.

Надо же, клюнул на девушку не из своего круга. С чего бы это? Мне казалось, что у Язовского в подружках должны быть такие же дочки каких-нибудь партийных работников, директоров баз и магазинов.

– А у тебя… Ой, прости, случайно «тыкнул»…

– Да ладно, давай на «ты», а то когда мне «выкают», я чувствую себя не в своей тарелке.

– Отлично! Что я хотел спросить-то… А, вспомнил! У тебя кто родители?

– Папы нет… То есть он есть, но бросил нас, когда мне было полтора годика. Мама показывала мне единственную сохранившуюся фотографию отца и говорила, что он военный, выполняет специальное задание в какой-то далёкой стране. И я верила. А когда мне было 6 лет, соседка сказала, что папа нас бросил и уехал в другой город, и у него теперь другая семья. И что мама запрещает ему со мной видеться. Я в слезах прибежала к маме, сказала ей про слова соседки, ну и… Она тоже со мной побалакала, но созналась, что папа нас действительно бросил.

– Печальная история, – вздохнул я. – А где твоя мама работает?

– Сборщицей на приборостроительном заводе, в цехе, где радиолы выпускают.

– О, выходит, мы в каком-то роде с ней коллеги!

– Ага, и Лёша тоже так говорил.

– Давай про этого урода лучше не будем вспоминать.

– Давай, – легко согласилась Полина. – А ты сам свердловский?

– Из Асбеста. Родители – заводчане, я – будущий радиотехник. Могу приёмник собрать, если что.

– Да у нас дома есть приёмник, мама у себя на работе с хорошей скидкой может брать. Она и мне с собой в Свердловск дала, чтобы скучно не было. Правда, хозяйка не разрешает громко включать, а по радио иногда такие хорошие песни передают.

– Хозяйка пожилая?

– Да, Клавдии Михайловне уже лет семьдесят. Вдовая она, муж на войне погиб. Дочка замуж за военного вышла, с семьёй в Германии сейчас, а Клавдия Михайловна вот одна, сдаёт комнату. Мы у неё с первого курса живём, по десять рублей в месяц берёт, ну ещё и готовит нам из наших же продуктов.

Не доходя до здания горисполкома, где с утра до вечера, видимо, проливал пот на идеологическом фронте Язовский-старший, мы свернули на улицу 8 Марта, минуя консерваторию – первый каменный дом в городе, построенный, если память не изменяет, ещё в середине 18 века. Дальше располагалась поликлиника и отдельный вход вёл в травмпункт, откуда как раз выходили женщина и парнишка с загипсованной рукой.

Тут меня и озарила мысль, которую, по идее, я должен был сразу подкинуть Полине.

– Поля… Ничего, что я так тебя называю?

– Да я уже привыкла, – отмахнулась девушка.

– Ну и отлично! Поля, давай зайдём в травмпункт?

– Зачем? – искренне удивилась она. – Это всего лишь синяк.

– Мало ли, вдруг этот негодяй задел лицевой нерв? – начал сочинять я. – В любом случае посоветуют что-нибудь, а заодно зафиксируют телесное повреждение.

– Думаешь, стоит? – с сомнением спросила она.

– Ты же ничего не теряешь, да и времени это займёт не так много.

Она вздохнула и пожала плечами:

– Если ты настаиваешь…

Минут через тридцать мы выходили из травмпункта, имея на руках справку от травматолога, в которой указывались гематома в области левой височной и скуловой кости, а также затылочной части головы (затылком она ударилась о колонну), и симптомы сотрясения головного мозга – головокружение и головная боль. Когда врач спросил про головокружение и головную боль, Полина сначала явно собиралась сказать, что ничего подобного не испытывает, но я её опередил, заявив, что по пути девушка жаловалась как раз на эти самые симптомы. Полине не оставалось ничего другого, как подтвердить мои слова. Заодно травматолог посоветовал обратиться в милицию. Тут уж Полина заявила мне, что никуда на ночь глядя не пойдёт. Я согласился, в конце концов справка есть, написать заявление в случае чего можно и завтра. Посмотрим, чем закончится разбирательство в деканате.

– А ты, значит, в певицы решила податься? – продолжил я наш прерванный разговор.

– Так я с детства пою, сколько себя помню. Мама всё удивлялась, в кого я такая певунья? Как по радио услышу какую песню – тут же запоминаю и хожу пою.

– Русские народные?

– Ну уж! Мне больше эстрадные нравятся, только вот на эстрадных певиц в области нигде не учат. Мне и педагоги говорят, что у меня эстрадный вокал, но для хора тоже подходит. Тем более я часто выступаю как солистка. Вот у Насти – у той да, чисто хоровое пение, ей только русские народные петь.

– А на кого ты больше похожа? В смысле вокально, голосом?

– Кто-то говорит, что я пою как Миансарова, кто-то – как Мондрус. А мне кажется, у меня голос как у Аиды Ведищевой. Вот послушай.

Где-то на белом свете

Там, где всегда мороз

Трутся спиной медведи

О земную ось…

В общем, несмотря на озиравшихся прохожих, исполнила куплет и припев, и я оценил, что действительно похоже. А затем она аналогичным образом (куплет-припев) спела вещь из ещё одного фильма Гайдая – знаменитую «Помоги мне». И так страстно… И в голосе себя не сдерживала, вот тут уж действительно народ стал останавливаться и даже аплодировать, а кто-то крикнул «Браво!».

– Однако, – покачал я головой, когда мы продолжили наш путь. – Тебя и впрямь можно хоть сейчас выпускать на сцену.

– А я не против, – весело заявила Полина.

И показала мне язык, вернее, кончик языка, что получилось очень… Хм, ну, можно сказать и сексапильно, не погрешу против истины.

– Замёрзла? – спросил я, заметив, как она приобняла себя за плечо свободной от сумки рукой.

И, не дожидаясь ответа, накинул ей на плечи свой пиджак.

– Спасибо!

– Не за что, – улыбнулся я в ответ на благодарный взгляд серо-голубых глаз.

Какое-то время мы шли молча. Затем, чтобы хоть что-то сказать, спросил:

– Стипендию хоть платят?

– А как же? Тридцать пять рублей! Ну и мама помогает. Насте тоже родители помогают. Так что не шикуем, но и не бедствуем.

– А на тебе сейчас, наверное, твои лучшие платье и туфли?

Девушка немного смутилась, но быстро взяла себя в руки.

– Да, лучшие, – с каким-то вызовом ответила она. – А что?

– Да ничего, просто… Красивая ты в них. И без них, думаю, не хуже… Ой, извини!

Блин, вот ведь, язык мой – враг мой. Хотя… Кажется, моя спутница не поняла смысла оговорки.

– За что извинить-то?

– Да это я чуть на ногу тебе не наступил.

– Не наступил же, – улыбнулась она.

Её глаза заискрились лучиками. Я не смог удержаться от ответной улыбки. Вот действительно солнечная, оправдывает своё имя.

Тем временем мы свернули на Радищева, стали появляться частные дома, из-за заборов то и дело слышался лай собак. Практически центр миллионного города, а люди тут даже огороды разводят, выращивают картошку, огурцы и помидоры. Это я уж не говорю про торчащие повсюду яблони в белом дыму. Как там у Есенина… «Всё пройдёт, как с белых яблонь дым». Хорошо, что под ногами асфальт. Дождя хоть и не было, но всё равно.

– А у тебя есть девушка?

От неожиданного вопроса я даже сбился с шага.

– Девушка? Э-м-м… На данный момент нет. А с чего это ты поинтересовалась?

– Да так, – пожала она плечиками, отчего пиджак едва не свалился. – Мне казалось, что у такого парня обязательно должно быть девушка.

– Ну вот как-то пока не сложилось. Два года в армии, потом институт, всё время уходит на учёбу и спорт…

– Ты ещё и спортсмен?

– Ага, боксом занимаюсь. Недавно выиграл всесоюзный турнир, приуроченный к Дню Победы, – не удержался я, чтобы не похвалиться.

– То-то ты так ловко Лёше врезал.

– Ну, врезал-то я не по правилам бокса, если честно, боксёры на ринге по почкам сзади не бьют. Но в этой ситуации было не до игр в благородство. Да и ударил я его не в полную силу… Кстати, улица Шейнкмана, – сказал я, бросив взгляд на табличку на стене углового дома.

– Клавдия Михайловна живёт вон в том доме, с красной крышей, – показала рукой вдоль улицы Полина.

Ну, в рассеянном свете стоявшего рядом фонаря не такая уж и красная, скорее, какого-то бордового оттенка, да ещё и с проплешинами облезлой краски, но в целом да, из наиболее близких к красному это была единственная крыша в округе. Последние метры мы еле плелись, словно стараясь оттянуть момент прощания.

– Ладно, спасибо, что проводил.

Она сняла пиджак с плеч, возвращая его мне.

– Да не за что. А на будущее более тщательно выбирай себе молодых людей, – наставительно произнёс я. – Не всегда наличие личного автотранспорта гарантирует, что это приличный человек.

– Да я и не из-за машины с ним, – покраснела Полина.

– Верю, – улыбнулся я. – А примочку всё-таки сделай. А то как завтра с таким синяком на занятия пойдёшь?

Обратно я шёл в приподнятом настроении, засунув руки в карманы и напевая себе под нос «7 тысяч над землёй» из репертуара Валерия Сюткина. Кстати, так если прикинуть, то песни «Браво» и иже с ними, включая того же Сюткина, вполне прокатили бы и в это время. Никакой политики, наезда на партию и правительство, только любовь и романтика в чистом виде. Даже непонятно, за что именно в 1984-м году группа «Браво» попала в список запрещённых. Наверное, из-за скандального имиджа Агузаровой. После неё в группе пели уже вполне адекватные мужчины, как тот же Сюткин.

Так, а куда мне сейчас всё-таки податься? Вернуться на танцы или сразу в общагу? Ладно, на танцульках обещали и без меня справиться, а я лучше пока ужин приготовлю на нас с Вадиком, если он ещё не пришёл. Что бы такое на скорую руку сделать… Точно, гречку сварю с сардельками.

Как и предполагал, в общаге я оказался раньше Вадима. Тут же занялся готовкой, и к приходу соседа ужин как раз был готов. Укутанная в полотенце кастрюля с горячей, с добавлением сливочного масла кашей стояла посреди стола на фанерной дощечке. Четыре сардельки в тарелке рядом, прикрытые сверху ещё одной тарелкой. И ложки. Каши мы с Вадиком предпочитали черпать ложкой, это намного удобнее, чем производить подобные действия при помощи вилки.

– Без происшествий? – спросил я, снимая полотенце с кастрюли.

– В общем-то да, разве что поймали двух студентов, втихаря разливающих портвейн. Как они пронесли бутылку… А ты как проводил девушку? На чём добирались?

– Да она живёт недалеко, двадцать минут пешком. Снимают с подругой комнату в частном доме. Обе учатся в культпросветучилище на третьем курсе, хоровое отделение. По пути зашли в травмпункт, справку взяли.

– Это правильно! А как же она с Язовским познакомилась?

Я повторил рассказ Полины, и Вадим так же, как и я недавно, задался вопросом, что наш «золотой мальчик» нашёл в этой провинциалке? Ну кроме того, что она действительно довольно симпатичная.

– Скорее всего никаких серьёзных отношений он с ней не заимел бы, – констатировал сосед, откусывая от сардельки. – Поматросил бы да и бросил. Правильно она ему дала по морде. А его поступок – это что-то из ряда вон. Я бы на твоём месте тоже ему врезал. Как так вообще можно – поднять руку на женщину?! Любого после такого моментально отчислили бы из института.

– Учитывая, кто его папа, с Язовским это может не прокатить.

– Ты думаешь?

– Скорее всего, – вздохнул я, соскребая с тарелки остатки каши. – Как бы я ещё крайним не оказался… Ладно, пойду чайник поставлю, а ты пока режь бутерброды.

Глава 5

Утро выдалось хмурым. Дождик начал накрапывать ещё ночью, и с моим пробуждением продолжал своё мокрое дело, настукивая по жестяному откосу окна свою нервную дробь. Настроение если и не подстать погоде, то безоблачным его точно нельзя было назвать. Разве что при воспоминании о Полине на душе стало немного светлее. Может, как выражалась молодёжь в моём будущем, замутить с ней? Ну а что, девчонка симпатичная, характер вроде неплохой, певунья, опять же… Кто знает, вдруг она станет знаменитой певицей? Хотя в своём прошлом-будущем знаменитостей с именем Полина я что-то не особо припоминаю… Если только Полина Гагарина, так та ещё и на свет не появилась. Надо было хоть фамилию у вчерашней знакомой спросить.

А вдруг в этой реальности именно эта Полина возьмёт, да и станет суперзвездой отечественной эстрады? Конечно, маловероятно, один шанс из тысячи. Тут ведь многое должно сложиться. Хорошая песня, возможность исполнить её перед соответствующей публикой, ротация на радио, а в идеале на ТВ, в каком-нибудь «Голубом огоньке»… Ну и там уже пластинка, само собой, пусть даже сначала на сборнике, пусть даже миньон, а в будущем уже полноценный альбом.

После первой пары, как и было велено, я заглянул в деканат. И в приёмной буквально нос к носу столкнулся с Борисовым.

– А, Покровский!

Замдекана выглядел каким-то смущённым, зачем-то достал из кармана платок и принялся протирать стёкла очков.

– Пойдём-ка, Евгений, выйдем в коридор, – подтолкнул он меня к двери, видимо, не желая общаться при стучавшей на машинке моложавой секретарше.

Здесь мы дошли до закутка, где стояли кадки с финиковыми пальмами, юккой и прочими комнатными растениями, создававшими иллюзию маленького зимнего сада. Вот только от пыли листья никто не протирал, похоже, уже давненько. Но подвядшей зелени нет, выходит, хотя бы поливать не забывают.

– Тут такое дело, – доверительно понизив голос, начал Юрий Борисович. – Язовский сегодня на занятия не пришёл. Позвонил его отец и сказал, что сын вчера после того, как ты его… хм, ударил, мочился с кровью, а с утра поехали к какому-то местному медицинскому светилу ставить диагноз. Язовский-старший обещает устроить нам всем головомойку, а тебе грозит чуть ли не тюрьмой. Такие вот дела, Евгений.

Нормально… Вот же гадство! И ведь я предполагал, что дело может закончиться если и не чем-то подобным, то Язовский как минимум избежит наказания. Наивный, верил в то, что на свете существует справедливость.

– Я лично на твоей стороне, но, учитывая возможности Язовского-старшего…

Борисов снова протёр стёкла очков, словно бы стараясь не встречаться со мной взглядом. А я подумал, что настало время использовать козырь, подсказанный травматологом.

– В общем, посмотрим, что решит декан, но, скорее всего, дело будет решаться на уровне ректора.

– Юрий Борисович, можно я оставшиеся лекции пропущу?

– Понимаю, после того, что я сказал, тебе не до занятий. Конечно, иди, отдохни, приведи мысли в порядок… Слушай, Покровский, может, тебе попробовать договориться с Язовским?

– В каком смысле? – опешил я.

– Ну-у, – Борисов упорно отводил взгляд, – подойди, скажи, что действовал на эмоциях, позволил себе лишнего…

Поймав мой взгляд, он осёкся и, как-то сразу сник.

– Да, это я какую-то ерунду несу, забудь.

Из УПИ я первым делом направился в культпросветучилище. Это юго-запад Свердловска, район новостроек. Через час с небольшим я стоял в пустынном по случаю занятий фойе училища. Мимо не спеша протрусила рыжая кошка с лоснящейся шерстью и наглой мордой. Или кот, что, в общем-то, для меня не имело разницы. Из представителей homo sapiens присутствовала лишь гардеробщица, по виду бабушка-одуванчик, занимавшаяся в данный момент вязанием.

Откуда-то доносился напоминавший чем-то строевую подготовку на плацу грохот десятков ног, видимо, это занимались учащиеся хореографического отделения. Также мой слух услаждали приглушённые дверьми и расстоянием звуки музыкальных инструментов от русских народных до саксофона. Совсем глухо слышалось, как поёт хор. Ага, вероятно, там и надо искать Полину.

– Вам чего надобно, молодой человек? – с подозрением в голосе спросила гардеробщица, оторвавшись от недовязанного то ли шарфика, то ли свитера.

– Я знакомую ищу, она на хоровом учится.

– На хоровом? А курс какой? Фамилия?

– Третий курс, фамилию, к сожалению, не знаю. А звать Полина. Не думаю, что в вашем училище много девушек с таким редким именем.

– Это точно, Полина у нас одна, знаю, про кого ты говоришь. Пришла сегодня с синяком во всю щёку, даже через пудру просвечивает. Уж не твоих ли рук дело, мил человек?

И с таким прищуром посмотрела на меня, что мне стало не по себе. Так же, наверное, чувствовали себя обвиняемые по 58-й статье на допросах у следователя в годы «Большого террора».

– Да вы что?!

Я едва не задохнулся от возмущения.

– Ну, по тебе видно, что парень вроде порядочный, – снизошла бабуля. – А ты сам-то кто, откуда будешь?

– А я учусь в Уральском политехническом институте. Вот мой студенческий билет.

После демонстрации удостоверения личности бабуля слегка подобрела.

– У них сейчас занятия на третьем этаже, 46-я аудитория. Дождись перемены, так-то не лезь.

Ну прямо как когда-то в музыкальном училище инструктируют. Я пообещал не нарушать гармонию урока своим появлением, и направился вверх по лестнице, зачем-то перепрыгивая через ступеньку. Нашёл нужную аудиторию и принялся ждать окончания занятий, в нетерпении взад-вперёд прохаживаясь по коридору. Из-за двери донеслось:

Уж ты верба, вербушка,

Золотая вербушка!

Не рости, верба, во ржи,

Рости к полю на межи.

Хорошо поют, душевно. Я аж остановился, прекратив свои хождения. И в следующее мгновение вздрогнул от задребезжавшего на всё училище звонка. Ничего себе, вот это громкость! Не иначе сделано так специально, чтобы учащиеся сквозь звуки своих инструментов и голосовых связок услышали, что пора сделать передышку.

Дверь распахнулась, и из аудитории потянулись студентки. А вот и Полина, идёт, о чём-то болтает с коренастой, плотной девушкой, у которой всё лицо было в веснушках. А у самой щека и впрямь припудрена, н синяк действительно просвечивает. Увидев меня, резко остановилась, отчего ей в спину тут же врезалась шедшая сзади крупная девица с двумя тугими, уложенными на здоровенных грудях косами, и Полина от толчка подалась вперёд.

– Привет! – растерянно произнесла она. – А ты чего тут?

– Привет! Да вот, понадобилась ты мне срочно, – виновато развёл я руками. – От тебя зависит моё будущее. Можем отойти в сторонку?

Она повернулась к веснушчатой подруге.

– Насть, ступай без меня, я тебя догоню.

Оставшись вдвоём, мы отошли к стене.

– Тут такое дело, – начал я, почему-то краснея. – Короче говоря, Язовский по вчерашнему происшествию вместе со мной должен был с утра явиться в деканат, но вместо этого позвонил его отец и заявил, что я якобы вчера его сына чуть ли не инвалидом сделал, и вообще меня ждёт тюрьма. Ну, насчёт тюрьмы он, думаю, замучается пыль глотать, а вот сделать всё, чтобы меня выкинули из института, он вполне способен.

– Какой негодяй! – воскликнула Полина так громко, что проходившая мимо девушка с домрой в руках обернулась в нашу сторону. – Неужели так можно?!

– Увы, можно, – грустно улыбнулся я.

– Но тогда нужно куда-то идти, доказывать, что это он первый начал распускать руки, а ты всего лишь заступился за меня!

– Так вот к тебе за помощью я и пришёл. Можешь сходить в отделение милиции и написать заявление?

– Заявление?

Полина вдруг как-то сразу сникла, опустив взгляд и закусив нижнюю губу.

– Боишься, что он тебе захочет отомстить? – спросил я, истолковав её замешательство по-своему.

– Вот ещё! – вскинула она подбородок, и глаза её сверкнули. – Идём!

– Куда?

– Как куда? В милицию!

Она схватила меня за руку и потащила по коридору. Правда, тут же она вспомнила, что ей сначала нужно отпроситься, и только после этого мы наконец двинулись в сторону РОВД № 1.

– А что ты завучу сказала? – спросил я, когда мы вышли на улицу.

– Да правду в двух словах и сказала, – вскинула подбородка Полина. – Наталья Витальевна – женщина с понятием, всегда войдёт в положение.

М-да, всем бы таких завучей. А то помню своего завуча в школе, вот мымра, прости господи, была…

Заявление отдавать положено по месту жительства, а так как Полина и Настя были прописаны, хоть и временно, у Клавдии Михайловны, то мы и направились на улицу Толмачёва, в райотдел милиции, который в будущем будет носить название «Кировский».

– Что у вас?

Из окошка дежурного на нас смотрело конопатое лицо молоденького старлея.

– Заявление хочу подать, – твёрдым голосом произнесла Полина.

– Держите. Образец подачи заявления на стене.

Он протянул ей лист бумаги и ручку. Под образцами разного рода бланков находились небольшой столик и стул, на который Полина и села, а дальше не без моих подсказок написала заявление на имя начальника РОВД, не забыв приписать свой адрес и номер телефона учебной части культпросветучилища. Дежурный прочитал заявление, со вздохом качнул головой, затем быстро пробежался взглядом по доступным для обзора с его места частям тела заявительницы. Да уж, из текста заявления можно подумать, будто Полина – девушка лёгкого поведения, знакомится с кем ни попадя, падка на внешний лоск ухажёра и так далее и тому подобное. Что говорить, и я то же самое в первый момент нашего с ней знакомства подумал.

– И справочка от врача имеется? – поинтересовался старлей.

– Да, вот.

Полина вынула из сумки справку и протянула её в окошко.

– Ну так допишите, что были у травматолога в таком-то травмпункте, по такому-то адресу, и врач зафиксировал такие-то и такие-то повреждения, – буркнул старлей, возвращая справку и заявление. – Там как раз места ещё хватит на пару строчек.

Наконец заявление было принято, а дежурный пообещал, что в течение семи дней Полина Владимировна Круглова (наконец-то узнал её фамилию) будет извещена о результатах рассмотрения заявления.

Меня всё ещё слегка потряхивало после утренних откровений Борисова, больше от злости, чем от страха быть изгнанным из института. Уж я-то со своими познаниями в области ремонта радиоаппаратуры точно не пропаду. На часах было уже три часа, тучи разошлись, и теперь солнце пекло так, что испарения от луж создавали невыносимую духоту.

– Может, кваску? – предложил я, кивая в сторону жёлтой бочки с красной надписью «КВАС» на пузатом боку.

К бочке выстроилась небольшая очередь, кто-то с бидоном, а один даже с полиэтиленовым пакетом. Да, была такая практика – наливать пиво и квас в пакеты за неимением другой тары. Мы встали в конец очереди, и минут через пять я получил наполненную квасом с лёгкой шапочкой пены полулитровую кружку за 6 копеек, а Полина предпочла гранёный стакан. Три копейки, понятно, я за неё заплатил. М-м, кайф! Может и правда в советское время квас был вкуснее или я просто себя так заранее запрограммировал? Полкружки я выдул одним глотком, остальное допивал не спеша. Моя спутница тоже не спешила. Тем более у продавщицы ещё был небольшой запас кружек и стаканов.

Вот ведь, ополоснёт под фонтанчиком – и снова в дело. И никто не брезговал, не заморачивался насчёт того, что можно подхватить какую-нибудь заразу. Так и со стаканами в аппаратах с газированной водой.

Пока допивал, взгляд уткнулся в вывеску кафе «Русская кухня». И что-то сразу захотелось есть, даже в животе заурчало. Или это квас в желудке уже бродит? Хорошо, что негромко.

– Ты сегодня по моей вине без обеда осталась, да и я не обедал. Как ты смотришь на идею посетить вон то заведение?

– Со всех сторон положительно, – улыбнулась Полина.

А в следующее мгновение нахмурилась.

– Ты чего?

Теперь её щёки, включая пострадавшую в «рукопашной» с Язовским, покрылись румянцем.

– Да боюсь, у меня не хватит денег за себя заплатить, – чуть слышно произнесла она.

– Полин, ну ты даёшь! Рядом с тобой джентльмен, который никогда не допустит, чтобы приглашённая им девушка платила за себя сама. Идём!

На наше счастье в кафе нашёлся свободный столик. Ассортимент хоть и не особо впечатлял, но позволял поесть сытно и относительно дёшево. Пообедали мы в общей сложности на 3.80, при этом я вставал из-за стола не так легко, как садился.

– Ну что, обратно в училище или домой?

– Да занятия уже закончились, тем более меня сегодня совсем отпустили, – призналась Полина. – Проводишь?

– Конечно, – легко согласился я, радуясь про себя, что предложение прозвучало их уст девушки.

Потому что, если бы предложил я – она могла бы подумать, что я набиваюсь в ухажёры. А так вроде как сама проявила инициативу.

Мы снова пошли пешком, а возле её дома даже посидели на скамеечке у забора. Болтали о всякой ерунде. А когда она случайно либо намеренно коснулась своим бедром моего, по моему телу словно промчался разряд электрического тока, и я вынужден был свести ноги вместе, дабы зажать между них свой моментально окрепший детородный орган, грозивший выдать меня с головой. До поцелуев, правда, дело не дошло, хотя я был бы совсем не против.

По возращению в общежитие увидел на своей застеленной кровати конверт.

– Письмо тебе из «Уральского рабочего», – проинформировал меня Вадим. – Что хоть пишут?

– Сейчас узнаем.

Я разорвал конверт, начал читать вслух. Суть письма сводилась к тому, что моё стихотворение у них не прокатит. Ну и не очень-то хотелось, у меня уже есть пятничный номер «Асбестовского рабочего», в котором опубликован текст песни «Ах, какая женщина». Вернее, вырезка из газеты, присланная опять же мамой. Она и гонорар мой забрала, как ближайшая родственница, так я ей посоветовал тогда в ответном письме. Копеечный, конечно, но всё-таки…

Я снова уселся писать. На этот раз не только домой, но и Серёге Зинченко. Мол, если ты не в курсе, то песня вышла, можете исполнять её на законных основаниях, не забывая отчислять авторские. И на всякий случай приложил номер сберегательной книжки, которую сам же Серёга советовал мне завести. Ну а что, должны же куда-то падать отчисления от ВУОАП! Вот пусть в книжку и падают. А я буду раз в месяц ходить и проверять, сколько накапало.

В СССР каждая исполняемая песня должна быть задекларирована, и мимо ВУОАП, как объяснял друг детства, пройти она просто физически не может. То есть когда коллектив или исполнитель вносят в свой репертуар песню, то должны указать, кому принадлежит авторство. А уже представитель ВУОАП выясняет, кто этот автор, где живёт и на какой счёт должны перечисляться авторские отчисления.

Правда, зарубежные хиты у нас почему-то исполняются пиратским способом, несмотря на, как я узнал уже в более зрелом возрасте, протесты авторов. Да и «Ах, какая женщина» тоже зачастую будет звучать без всяких отчислений, как говорится, на свой страх и риск. Но подавляющее большинство ресторанных и кафешных ансамблей, как уверял меня Серёга, эту вещь внесут в свой репертуар официально, а значит, как минимум одно исполнение за вечер с такого ресторана будет приносить мне определённую мзду. Сначала это будет ручеёк, но со временем он превратится в бурный поток. Во всяком случае, мне хотелось в это верить.

Не то что я мне так были нужны деньги и слава… Хотя, конечно, не помешали бы. Доучившись, я бы перебрался в Москву, купил кооперативную квартиру, домик в Подмосковье, «ГАЗ-24» в виде средства передвижения… Хотя, если честно, и без всего этого можно прожить. Пока прежде всего я мечтал реализовать себя на ринге, что мне в прошлой жизни помешала сделать травма. К тому же это не заимствование чужих произведений, заставлявшее в какой-то мере чувствовать себя вором, а полноценная реализация собственных физических ресурсов. К победам через пот и кровь! Пусть даже у меня и появилась какая-то чудесная выносливость, но, как оказалось, она тоже имеет свои пределы.

Чего я хочу достичь на ринге? Например, стать олимпийским чемпионом! Почему бы и нет?! Понятно, что путь предстоит долгий, турнир за турниром, звание за званием, прежде чем я попаду в олимпийскую сборную. Правда, вон Владимир Сафронов в олимпийскую команду умудрился попасть с I разрядом, а затем полетел на Олимпиаду в Мельбурн, а вернулся с золотой медалью и званием Заслуженный мастер спорта. Но это скорее исключение, подтверждающее правило.

А вообще было бы здорово выиграть и Олимпиаду, и стать чемпионом мира по профессионалам, как сделает тот же Слава Поветкин. Но ему было проще, тогда СССР развалился со всей его запрещающей идеологией, а меня кто пустит на профессиональный ринг? Вы что, советский спортсмен – это любитель, спорт для него не более чем увлечение, играет и выступает в свободное от работы время, а так он слесарь, инженер, учёный… Ага, как же! Числились слесарями на заводах, а сами не знали, грубо говоря, с какой стороны гаечный ключ держать, со сборов не вылезали. Появлялись на предприятиях, только чтобы расписаться в зарплатной ведомости. Ну и получали, соответственно, от своих спортивных ведомств всякие денежные надбавки, не считая машин и квартир. Но это если ты хороший спортсмен, средненький атлет, наверное, и впрямь вынужден где-то трудиться, выступав на чемпионатах области и только мечтая о попадании в сборную страны. Вот как я сейчас. Только я не работаю, а учусь за стипендию. И за такую, что приходится подрабатывать на разгрузке вагонов.

Но я не жаловался. Мне и в прежней жизни хватало на более-менее приличное существование, и в этой, надеюсь, я не буду чувствовать себя сильно ущемлённым в плане финансов.

– Ты расскажи, чего тебя Борисов вызывал?

Я вкратце пересказал суть беседы, и Вадим буквально подскочил с постели:

– Вот сука!

Ого, таких выражений я от него ещё не слышал ни в этой, ни в прошлой жизни. Подонок, негодяй – это ещё куда ни шло, но сука…

– Я завтра же пойду к ректору!

– Не спеши, посмотрим, как всё повернётся. Кстати, ты видел, как Язовский бил Полину?

– М-м-м… Честно говоря, нет, но у меня нет никаких оснований не доверять твоим словам. Так что, если понадобятся мои показания – я всегда готов подтвердить, что ты защищал девушку от побоев.

– Спасибо, Вадик, ты настоящий френд!

На всякий случай я в деталях рассказал, как Язовский бил Полину. Водим с сосредоточенным видом кивал, запоминая подробности инцидента.

На следующий день меня с первой же пары вызвали к Заостровскому. В груди неприятно похолодело. Я догадывался, зачем понадобился ректору, и по пути мысленно прокручивал варианты беседы.

– Проходите, вас ждут, – кивнула в сторону двери ректора секретарша.

Я коротко стукнул в дверь и, не дожидаясь приглашения, шагнул в кабинет.

Фёдор Петрович сидел не за своим столом, а в кресле возле маленького столика, на котором стояли небольшой фарфоровый чайничек и две чашки на блюдцах. Ещё на одной тарелке высилась горка разносортных конфет и печенья. А напротив него сидел мужчина лет пятидесяти, подтянутый, в идеально подогнанном костюме цвета «мокрый асфальт» с отливом. Глазки маленькие, скуластый, и я сразу догадался, кого он мне напоминает.

– А, Покровский! Заходи, – махнул рукой Заостровский, когда я после короткого стука приоткрыл дверь и замер на пороге. – Садись.

Третьего кресла не было, и я уселся на стул, правда, с мягкой обивкой. Получилось, что я невольно как бы над ними возвышался, отчего чувствовал себя немного неуютно.

– Знакомься, – сделал он жест в сторону сидевшего напротив партнёра по чаепитию. – Заведующий отделом пропаганды и агитации горкома партии Виктор Николаевич Язовский, отец Алексея Язовского. Виктор Николаевич настаивает, чтобы мы тебя исключили из института за недостойное комсомольца и советского учащегося поведение.

Мне показалось или в голосе ректора прозвучал лёгкий сарказм? Насколько я знал Заостровского, в прошлом фронтовика, дошедшего до Берлина. Человек он был порядочный, и хотелось верить, что не отдаст меня на растерзание этому чинуше.

– За что же меня исключать? – с самым невинным видом поинтересовался я. – Пусть мне объяснят, что я такого сделал.

– Ах, вы не понимаете, – негромко, но чётко произнёс Виктор Николаевич, глядя на меня сквозь линзы очков в золотой оправе. – То есть это не вы избили моего сына? Да ещё ударили подло, исподтишка, со спины! И теперь ещё неизвестно, какой тяжести повреждение вы нанесли Алексею, окончательный диагноз будет поставлен после полного обследования.

В кабинете повисло гнетущее молчание. Язовский-старший смотрел на меня, Заостровский куда-то в сторону окна за моей спиной, а я подумал: надо же – в этом помещений собрались трое с фамилиями, у которых одинаковое окончание.

– Скажите, а как вы воспитываете своего сына? – спросил я, глядя прямо в глаза собеседнику.

– Что значит, как я воспитываю сына? – с недоумением в голосе произнёс тот. – Не знаю, кто и как вас воспитывал, но своего Алексея я воспитываю в духе патриотизма, любви к Родине…

– А заодно, как бить слабых и беззащитных женщин, – подытожил я.

– Алексей никого не бил, это поклёп, – дёрнулся он.

– Да? Однако имеются свидетели. А травматолог зафиксировал у потерпевшей гематому во всю щёку и сотрясение мозга.

Я посмотрел, как меняется лицо Язовского, и вытащил из рукава последний козырь:

– Вчера пострадавшая подала заявление в милицию. Учитывая, что наши правоохранительные органы всегда на стороне правых, ещё неизвестно, чем всё закончится.

Заостровский, вскинув брови и, поджав нижнюю губу, покосился на гостя. Мол, не ожидал? Тот же при всей своей внешней невозмутимости, чувствовалось, всерьёз озадачен только что услышанным и сейчас соображает, что сказать в ответ.

– Что ж, я смотрю, вы из молодых, да ранних, – процедил он. – Ведь это вы надоумили эту девушку взять справку и пойти написать заявление?

– Какая разница, кто кого надоумил, – довольно бесцеремонно ответил я. – Следствие разберётся.

– Покровский, – одёрнул меня ректор, – ты бы вёл себя поскромнее. Перед тобой всё-таки секретарь отдела городского комитета партии.

– Вы извините меня, Фёдор Петрович, но эта должность не только не даёт право товарищу Язовскому творить всё, что заблагорассудится, но, напротив, накладывает на него дополнительную ответственность. Человек должен служить ярким примером того, как должен себя вести ответственный партийный работник, на деле мы видим совершенно противоположную картину. Пользуясь служебным положением, Виктор Николаевич попросту покрывает своего сына, посмевшего поднять руку на женщину.

Вот тут Язовского прорвало. Ноздри затрепетали, щёки налились румянцем, он выскочил из кресла, словно подброшенный пружиной, и оказалось, что росточку в нём всего ничего. Так что нависнуть надо мной у Виктора Николаевича не особенно получилось.

– Да как ты смеешь?! Как ты смеешь так со мной разговаривать, сопляк?! Да я тебя…

Вот тут и я встал, и, глядя на чиновника сверху вниз, медленно и негромко начал говорить:

– Не стоит горячиться, Виктор Николаевич, а то мало ли – вдруг апоплексический удар хватит… Давайте без эмоций. Суду будут предоставлены все факты, и он, я уверен, разберётся, кто прав, а кто виноват. И экспертиза насчёт побоев вашего сына будет проведена независимая, а то ведь вы могли подговорить врача написать нужное вам предварительное заключение. Я бы на вашем месте, Виктор Николаевич, постарался бы дело до суда не доводить, решить дело миром. Правда, я не знаю, что вы такого можете предложить пострадавшей, чтобы она забрала своё заявление. Но это уже вам решать… Фёдор Петрович, может, я пойду? А то учиться охота – сил никаких нет.

Заостровский, тоже успевший принять вертикальное положение, крякнул от неожиданности, ослабил узел галстука и выдавил из себя:

– Конечно, Покровский, ступай, учись. Стране нужны квалифицированные кадры.

Стараясь сохранять на лице невозмутимое выражение, я неторопясь покинул кабинет, и только в приёмной позволил себе расплыться в улыбке. Надо же, сам от себя не ожидал такой эскапады. Хотя не рано ли радуюсь? То, что я осадил Язовского-старшего, ещё ничего не значит. На самом деле я не далеко не был уверен, что если и случится суд, то кто будет истцом, а кто ответчиком? Виктор Николаевич ведь вполне может и на меня в суд подать. Вернее, его сын (он-то уже половозрелый, как и Полина, чтобы подавать заявления в милицию), но понятно, что за всем этим будет стоять Язовский-старший. Я представил картину, как в один день в одном и том же суде сначала судят меня, а на следующем заседании – Язовского-младшего. Сюрреализм какой-то!

Вадим между делом поинтересовался, чего это меня ректор вызывал? Я вкратце, не вдаваясь в подробности, пересказал суть произошедшего, на что товарищ отреагировал вполне предсказуемо:

– Вот же гнида! Женька, помни, я с тобой! И вообще я инициирую рассмотрение персонального дела Язовского на бюро комсомола института.

Похвальная самоотверженность, невзирая на его должность комсорга и мечты стать для начала кандидатом в члены партии, а затем и, собственно, членом КПСС. Ведь в случае чего тот же Язовский-старший палок ему в колёса навставляет – будь здоров! Если, конечно, его сынка не исключат из института, что может сказаться самым негативным образом на перспективах самого Виктора Николаевича.

Понятно, что на лекциях я думал вовсе не о полупроводниках и оптико-электронных системах, а о том, что может ждать меня в ближайшей перспективе. Без сомнений, мой сегодняшний оппонент так просто это не оставит. Эта брошенная в лицо перчатка не может остаться без ответа, уж я-то такой тип людей за свои семьдесят с лишним лет изучил как следует. Причём они нередко действуют согласно поговорке, гласящей, что месть – это блюдо, которое подаётся холодным. Как Самохвалов из ещё неснятого фильма «Служебный роман», который не сразу ответил на оплеуху Новосельцева. Там-то справедливость в итоге восторжествовала, но то кино, а жизнь порой намного более сложна и непредсказуема.

Немного расслабился на вечерней тренировке. То есть морально расслабился, а физически я себя довёл до полного изнеможения. Даже при своей супервыносливости я пахал, как папа Карло. Казаков даже испугался, что я порву либо перчатки, либо мешок, либо и то, и другое. А я лупил и лупил, представляя, что это не набитый ветошью или опилками (или ещё бог знает чем) боксёрский мешок, а Виктор Николаевич Язовский. Хорошо ещё обошлось без спарринга, иначе моему сопернику могло бы крупно не поздоровиться.

В среду ректор снова вызвал меня к себе. На этот раз состоялся разговор без посторонних.

– Покровский, тебя какая муха вчера укусила?

– А что, Фёдор Петрович, разве я был неправ? Кто дал право этому Виктору Николаевичу так со мной разговаривать? То, что он заведует каким-то там отделом пропаганды и агитации?

– Что значит каким-то? – нахмурился ректор. – Ты, Покровский, говори да не заговаривайся. Каким-то… Привыкли, что мы тут с вами либеральничаем.

Он сделал глоток из стакана в подстаканнике. Чай по виду был крепкий, тёмно-коричневый с чуть золотистым оттенком. Мне чаю предложено не было, но я и не особо из-за этого расстроился.

– По идее я мог бы поднять вопрос о твоём исключении из института, но мне тут Борисов в красках живописал сцену, случившуюся на танцах между Язовским и какой-то девушкой… Кстати, кто она, откуда?

– Звать её Полина, учится в культпросветучилище.

– А как она познакомилась с Язовским?

Пришлось пересказывать историю, рассказанную мне когда-то самой Полиной.

– М-да, как оно всё у них просто и быстро, – пробормотал словно себе под нос Заостровский. – В наше время девушки были скромнее.

Хм, так-то, на мой взгляд, Полина ничего предосудительного и не сделала. Ну сели они с подругой в машину, ну согласилась сходить на танцы, а там на предложение провести ночь вместе уже ответила однозначным отказом, из-за чего и возник весь сыр-бор. О чём я Фёдору Петровичу и напомнил. Тот, дёрнув бровями и поджав губу, вынужден был со мной согласиться. Но на всякий случай спросил:

– А ты уверен, что кто-то видел, как Язовский избивает девушку?

– Вадим Верховских в тот вечер вместе со мной наблюдал за порядком, он видел. Кто-то из танцующих в зале тоже наверняка видел, можно опросить и выяснить.

– Ну, это задача следователя, если до этого дойдёт, – поморщился Заостровский. – Вообще история неприятная, накладывающая тень на наш институт. Я вчера после твоего демарша поговорил с Виктором Николаевичем, попытался его успокоить и донести, что огласка этого неприятного случая не лучшим образом аукнется не только учебному заведению, но и его сыну. Да и у него на работе если узнают – могут появиться неприятные вопросы. Ну и намекнул, что в идеале для него будет решить этот вопрос полюбовно, без лишнего шума. Не знаю, что он решит, но покинул Виктор Николаевич меня вчера в задумчивом состоянии. Ты вот что, Покровский… Поговори-ка ты с этой девочкой, с Полиной?

– На предмет? – внутренне напрягся я.

– На предмет, может, она согласится пойти на мировую?

– Не факт, – возразил я, мотнув головой. – Девушка, как мне показалось, настроена решительно.

– Даже так? Хм, девица, похоже, с характером…

– Есть такое, – с улыбкой согласился я. – Хотя, конечно, я намекну на такой вариант решения дела, но давить на неё не стану.

В этот момент мне и самому захотелось, чтобы этот подонок Язовский-младший получил по заслугам. С каким бы удовольствием я встретился с ним пусть даже не в подворотне, а на ринге, и чтобы без рефери, чтобы избивать до тех пор, пока его лицо не превратится в кровавое месиво.

– Всё хотел спросить, Фёдор Петрович…

– Спрашивай, пока есть возможность.

– А вот вы, на чьей стороне? Нет, не так… Как бы повели себя в такой ситуации, когда на ваших глазах бьют девушку?

– Ну ты и провокатор, Покровский, – мотнул головой ректор. – Как бы я повёл… Может, и врезал бы, не сдержался. Тем более в молодости не раз случалось кулаки почесать.

И он улыбнулся, видимо, вспоминая как раз те самые моменты из своей молодости. Но тут же натянул на лицо былую серьёзность.

– Ты вот что, Покровский, всё же поговори, от тебя не убудет. Пойми, что институту такого рода скандалы совершенно ни к чему. Да и этот Язовский-старший… Человек, скажем так, который никогда не забывает тех, кто его когда-то обидел. Я бы на твоём месте с ним не связывался.

Вот зря он сейчас это сказал. Вот не стоило ему меня пугать, честное слово. Понятно, что хотел сделать как лучше, а получилось, как всегда. То есть всколыхнул в моей юной душе чувство протеста. Так-то, конечно, не такой уж и юной. Но мне казалось, что чем дальше – тем больше моё сознание приходит в гармонию с телесной оболочкой.

В общем, я сделал над собой определённое усилие, чтобы скрыть охватившие меня чувства, кривовато улыбнувшись Заостровскому:

– Вы знаете, Фёдор Петрович, сила в правде. Я Язовского-старшего не боюсь, и тем более его отпрыска, но ради института попробую что-нибудь сделать. Но если Полина будет против – тут уж…

Я развёл руки в стороны, мол, не обессудьте.

– Ладно, ступай, Покровский, – отмахнулся ректор. – Но над моими словами хорошо подумай. Тебе как-никак ещё четыре года учиться. К сессии, кстати, готовишься?

– Готовлюсь, Фёдор Петрович.

На самом деле я лишь для вида пролистывал учебники, чтобы освежить знания, так как при своей врождённой и до кучи натренированной памяти мог не беспокоиться об итогах сессии. Стартует она уже скоро, 1 июня, а закончится 25 июня. Всего пять экзаменов, и если уж я той жизни их сдал, то в этой должен справиться и подавно. Недаром ведь всю свою биографию занимался радиоэлектроникой.

Мы с Полиной договаривались держать друг друга в курсе, если что-то случится. Я дал ей номер телефона приёмной декана и вахты в общежитии, а она мне номер телефона приёмной своего училища. Вечером, лёжа в нашей комнате на кровати с книгой в руках, думал о ней. Вроде бы только вчера виделись, а я уже успел соскучиться по её серо-голубым глазам, по её улыбке и ямочкам на щеках… Да и вообще я себя чувствовал с ней легко, словно мы были знакомы сто лет.

– Ты чего там вздыхаешь? – спросил Вадим, гоняющий за столом чаи с баранками. – Не боись, прорвёмся. Я ж говорю, если что – я свидетель, как этот козёл бил девушку.

Друг и сосед в одном лице воспринял мои вздохи по-своему. Ну и ладно, не буду же я ему признаваться, что… А интересно, влюбился или это так, животный инстинкт? Или то и другое в одном флаконе? В конце концов, я половозрелый самец в самом, так сказать, расцвете, и моё влечение к красивой девушке вполне естественно. А может, это моя судьба? Ведь вряд ли я второй раз допущу одну и ту же ошибку, снова женившись на Ирине. Прожитых вместе лет хватило, чтобы понять, что это за человек. Конечно, не факт, что и в этой жизни я не ошибусь, но в одну и ту же воронку снаряд упасть не должен.

В пятницу вечером Полина позвонила. Позвонила на вахту, куда меня пригласил посланный с поручением от вахтёрши Марии Петровны второкурсник.

– Женя, – после дежурного обмена приветствиями начала взволнованным голосом Полина, – мне только что предлагали деньги!

– Кто? Какие деньги? – не понял я в первый момент.

– Алексей предлагал. Подловил нас с Настей на выходе из училища, попросил меня сесть в его машину, заверив, что и пальцем меня не тронет. Ну я села… А он спросил, правда ли я подала заявление, а когда я подтвердила, стал мне предлагать деньги. Сто рублей двадцатипятирублёвками. И говорит, вот, возьми, а за это забери своё заявление из милиции, после этого получу ещё столько же. Добавил, что этих денег мне хватит на кучу платьев и нормальной обуви, а то мне и одеть-то нечего.

– А ты что? – выдавил я из себя каким-то глухим, чужим голосом.

– А я сказала, чтобы он катился колбаской по Малой Спасской. И хотела выйти из машины.

– А он?

– А он схватил меня за руку, крепко так, на коже даже следы от пальцев остались, и шипит: «Бери деньги, дура, тебе никто столько в жизни не предложит. Соглашайся, иначе пеняй на себя». Я сказала, чтобы он отпустил меня, или я закричу, и что свои деньги пусть себе в одно место засунет. Ну он и отпустил.

Ну хоть не ударил, а то я уж по ходу рассказа начал переживать. Гляди ты, в целых двести рублей Полину оценил. Богатенький Буратино. Интересно, сам догадался или папаша надоумил?

– Молодец, – похвалил я девушку, – не поддалась на уговоры этой скотины. А платьев у тебя будет столько, что каждый день будешь новое одевать.

Или надевать? Наверное, всё-таки одевать. И вообще, не поторопился ли я с обещаниями? Могло послышаться так, словно это я собираюсь Полине покупать платья. Как будто мы с ней муж и жена или как минимум любовники в серьёзных отношениях. Надеюсь, Полина не поняла меня превратно. Чтобы побыстрее уйти от этой скользкой темы, я тут же спросил:

– А ты в воскресенье что делаешь?

Боялся услышать, что поедет домой, навестить родных, но Полина сказала, что почти весь день она свободна, а в семь вечера у их курса отчётный концерт в ДК завода «Уралэлектротяжмаш». Вход бесплатный, так что я тоже могу прийти и посмотреть на их выступление.

– А что, и приду? А до этого предлагаю куда-нибудь прогуляться.

– Ой, здорово! Конечно, согласна!.. Слушай, Жень, а Настю возьмём? А то ведь она расстроится.

– Настю?

Вот ведь, блин, засада. Как в том фильме: «А зачем нам кузнец?» Но, видно, без «кузнеца» в этот раз не обойтись.

– Да конечно, пусть присоединяется. Втроём – оно даже веселее. Кстати, она знает про деньги?

– Конечно, я ей сразу рассказала… Ой, а что, не надо было?

– Ну, рассказала и рассказала. А ещё кому-то говорила? Нет? Ну пока и не говори. И Настю попроси никому ничего не рассказывать. В случае чего всё равно не докажешь, что он тебе деньги предлагал. Но мы-то этого не забудем, – пообещал я, добавив в голос суровости.

Договорились, что я подойду к их дому в 10 утра в воскресенье, после чего направимся в парк Маяковского – центральный парк города. Лишь бы погода не подвела.

Небесная канцелярия решила не подбрасывать неприятные сюрпризы, уже с утра вовсю сияло солнце, а день обещал быть жарким. Я переминался с ноги на ногу возле калитки, то и дело поглядывая на часы и прислушиваясь, не донесётся ли знакомый голос или девичий смех.

Они появились без одной минут полдень. На Полине было цветастое платье, а на ногах белые балетки. Густая грива волос собрана на затылке, только два локона немного закрывают уши, в которых поблёскивают явно искусственного происхождения камешки – откуда брюлики у скромной студентки? Синяк на лице Полины почти полностью сошёл, теперь на щёчках играет лёгкий румянец.

На Насте тоже платье, только синее, однотонное, на ногах туфельки на невысоком каблучке. Обе чуть-чуть подкрасили ресницы, и, собственно, на этом всё вмешательство декоративной косметики и закончилось.

До парка можно было дойти минут за тридцать, но мы предпочли общественный транспорт в виде троллейбуса. И вскоре об этом пожалели. Нам и так достались только стоячие места, а вскоре народу столько набилось, да ещё и с орущими детьми, что стало буквально яблоку негде упасть. Хорошо хоть форточки были открыты на полную, порой и до наших разгорячённых лиц добирались порывы свежего ветра. А ещё эта дикая, наполнившая собой воздух в салоне смесь запахов пота и парфюма, причем преобладали ядрёные нотки. Сам я надушился одеколоном «Карпаты» Львовской парфюмерной фабрики, который мне на 23 февраля подарила мама. Купила где-то по случаю. Редкий парфюм, обладавший сильным, благородно-совдеповским, если можно так выразиться, запахом. А вот Полина и Настя, такое ощущение, надушились одним одеколоном или духами, отдававшим цветущей сиренью. Не удивлюсь, если парфюм так и называется.

Хотя, конечно, в этой толкучке был и свою «изюм», так как нам троим пришлось стоять, буквально прижавшись друг к другу, и я сквозь нейлоновую, совсем не пропускавшую воздух рубашку прекрасно чувствовал все неровности как Полины, так и её подруги. И это, надо сказать, меня, хм, бодрило.

У парка вышел почти весь троллейбус, и мы дружно сошлись во мнении, что уж лучше бы пошли пешком. Про такси я не заикался, и так предстояло выгуливать девчонок на свои кровные. Которых, между прочим, оставалось не так уж и много.

Надо было уже прикидывать, как заработать на поездку к морю, в которую мы с Вадимом собирались «дикарями». К примеру, я во время сессии могу хоть каждый день ходить на разгрузку, это вон Вадиму надо корпеть над учебниками, он-то реальный первокурсник в отличие от меня. Хотя бы по сотке на брата – и в принципе можно ехать. Или лететь. Но ехать дешевле, хотя и дольше.

Мелькнула мысль, что, может, за ресторанную песню что-то капнет, но в это я, честно говоря, верил слабо. Может, и капнет когда-нибудь в отдалённом будущем. Если вообще капнет. Хрен его знает, что в нынешнем СССР на самом деле с авторским правом. Может, нужно быть членом Союза писателей или Союза композиторов, чтобы получать деньги за свои произведения. Надо было зайти в офис этой самой ВУОАП, да заранее выяснить там, что к чему. Эх, не догадался!

– Жень, на какие аттракционы пойдём? – вырвал меня из финансовых раздумий голос Полины.

– Вроде с «Колеса обозрения» хотели начать? – напомнил я наш разговор в троллейбусе.

Помню, помню это колесо. Несколько раз на нём студентами катались. Меня ещё в детстве родители возили в Свердловск на выходной, как раз в парке и катались все втроём на колесе обозрения – в народе называемым «чёртовым». В качестве городской легенды ходила история, будто однажды на нём отключилось электричество, и из одной из застрявших наверху кабин молодой человек решил спуститься самостоятельно, демонстрируя ловкость перед своей девушкой. В общем, на полпути сорвался и разбился насмерть. Правда это или нет – можно было только гадать, документального подтверждения я не видел, даже в интернете годы спустя эта история встретилась мне в категории «по слухам». Но если правда – то этому бедолаге впору вручать посмертно премию Дарвина[5].

По пути к кассам прошли мимо фонтана на центральной площади парка и памятника Маяковскому. Поэт хмуро взирал из-под нахмуренных бровей на праздную публику, и казалось, вот-вот начнёт декламировать:

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста

Где-то недокушанных, недоеденных щей;

Вот вы, женщина, на вас белила густо,

Вы смотрите устрицей из раковин вещей[6].

Наконец с билетами подошли к «Колесу обозрения» и, отстояв небольшую очередь из желающих увидеть город с высоты птичьего полёта, сели в кабинку. Я тут же принялся рассказывать историю про неудачливого «альпиниста», божась, что так оно и было на самом деле. Девчонки слушали меня, округлив от ужаса глаза и синхронно прикрыв рты ладошками.

– А теперь попрошу обратить внимание на расстилающиеся перед нами виды Свердловска, – перевёл я тему, когда наша кабинка почти достигла апогея.

– Ой, это же наше училище! – радостно взвизгнула Настя, показывая пальцем куда-то направо.

– И точно, – подхватила Полина. – А вон твой институт.

– Ага, он, – подтвердил я.

В очередной раз посетила мысль, как не хватает смартфона. И сами бы нафотографировались, и город с верхотуры – какие планы открываются. Насколько же с этим проще в будущем, когда каждый смартфон – не только средство связи и миникомпьютер, но и вполне приличный фотоаппарат.

Снова вернулись к кассам, теперь уже решили взять билеты сразу на несколько аттракционов, чтобы каждый не вставать в очередь.

– Предлагаю «Лодочки», «Ромашку», «Цепочную карусель» и «Автодром», а там дальше видно будет, – сказал я, доставая из кошелька пару рублёвых бумажек.

– Нет, нет, я на каруселях не буду, и на «Лодочках» тоже, – замотала головой Настя. – Я на «чёртовом колесе» вон чуть со страху не умерла.

– Ну уж на машинках с нами покатаешься?

– На машинках покатаюсь, – кивнула Настя с улыбкой.

К трём часам дня накатались, навеселились, вот только от мороженого девчонки наотрез отказались, хотя я и видел, как им хочется пломбира в вафельных стаканчиках. Сегодня им выступать, боялись простудить горло. Ну хотя бы газированной воды с сиропом выпили и съели по пирожному.

А ещё частично сбылась моя мечта насчёт фотоаппарата: возле фонтана нам встретился фотограф, видно, работавший при парке, который на установленный на треногу фотоаппарат типа того, что можно встретить в фотоателье, фотографировал на цветную либо чёрно-белую фотопластину всех желающих. Я выбрал цветную, и нас троих, счастливо улыбавшихся, фотохудожник – именно так он просил всех к нему обращаться – запечатлел на фоне переливавшегося струями воды фонтана. Я заказал снимок в трёх экземплярах, забрать уже оплаченные мною готовые фотографии надлежало в фотоателье по указанному адресу не раньше вторника.

За всё время мы ни словом не обмолвились о недавнем происшествии с несостоявшейся взяткой. Я спросил девчонок, куда они собираются после получения диплома, на что обе признались, что планируют продолжить учёбу в музыкальном училище. А потом хотелось бы найти работу по профилю в Свердловске, с песней, так сказать, по жизни.

К четырём часам я вернул довольных девушек домой, на улицу Шейнкмана. Заодно познакомился с Клавдией Михайловной. Скромно одетая женщина как раз выходила из калитки с авоськой в руке, увидев нас, смерила строгим взглядом, а только что задорно хохотавшие Полина с Настей сразу присмирели.

– Нагулялись? – поинтересовалась хозяйка дома и с прищуром посмотрела на меня. – А это никак жених ваш?

– Хм, здравствуйте! – поздоровался я, сделав движение подбородком вниз, обозначая как бы кивок.

– Что вы, Клавдия Михайловна, почему сразу жених? – вмешалась Полина. – Женя, он… Он просто товарищ. Хороший товарищ.

– Товарищ, – передразнила она. – Ну-ну… Ты моих девочек не обижай… товарищ. А вы голодные небось? Я там вам поесть приготовила. Щи на плите стоят, картошка на столе под полотенцем. На концерт не опоздайте.

Дав последние наставления, она направилась вдоль улицы по своим делам, а мы ещё пару минут поболтали, и мы распрощались до вечера. Меньше чем через два часа девчонкам уже предстояло быть в ДК завода «Уралэлектротяжмаш», а я планировал подойти туда аккурат к началу концерта в уже цивильном костюме. То есть в единственном, который у меня имелся.

Зал примерно на пятьсот мест в этот вечер оказался заполнен чуть больше, чем наполовину. В основном почему-то женщинами бальзаковского и более преклонного возраста. Мужчины, впрочем, тоже имелись. Понятно, что добрую часть зрителей составляли родители артистов.

Почти весь концерт состоял из выступлений русских народных инструментов, исполнительниц и исполнителей опять же народных песен, ну и, конечно, хора. Полина пела и как солистка в одной из песен, и неплохо в целом пела, но я нутром чувствовал, что ей стоит попробовать себя на эстраде.

А почему бы не подкинуть ей какую-нибудь эстрадную вещицу? Например, что-то из ещё не придуманного отечественными композиторами и поэтами-песенниками. Ну или автором в одном лице, есть же такие уникумы, что и музыку, и текст сочиняют. Вон «битлов» хоть взять! У нас тоже такие появятся, навалом их уже будет лет через пятнадцать-двадцать. А сейчас всё больше приветствуется разделение труда.

С простенькой, весёлой песенкой попасть в ротацию даже на радио молодой провинциальной исполнительнице будет нелегко, не говоря уже о телевидении. А вот если песня с каким-нибудь политическим подтекстом… Только, конечно, без перехлёстов, чтобы народ не отпугивать. Что бы такого сделать плохого… Хм, а если Ротару? В смысле, её песню «Аист на крыше»: композитор Тухманов, автор слов… Блин, не помню. Зато помню текст и, само собой, мелодию. И дебютировать песня должна только в 80-х, так что точно никто не обвинит в том, что я её у кого-то стащил. Нет, ну а что, нормальный вариант!

Опять же, у Ротару есть (вернее будет) песня похожего плана «Я, ты, он, она…» Или Рымбаеву взять с её «Цвети, земля моя». Ну и лирических можно до кучи, типа апиновской «Электрички» или «Карусели» Успенской, благо что вроде бы их тексты, не говоря уже о мелодии, я помнил.

В общем, остаток концерта, который завершился около девяти вечера, я больше думал о том, как заставить Полину исполнить «Аист на крыше» и где сделать магнитофонную запись. Наверняка в Свердловске должны быть более-менее приличные студии, хотя бы одна. Только туда ведь ещё и оркестр придётся тащить, его-то ведь тоже нужно записывать. Насколько я помню, музыкальное сопровождение у песни серьёзное, не какой-нибудь ВИА с тремя гитарами и барабанами.

Справится ли? Это уже надо будет смотреть. Песня требует напора, а каковы вокальные возможности Полины?

И снова я провожал девчонок домой. Большую часть пути проделали на трамвае, на милом, дребезжащем всеми своими железными костями старичке МТВ-82. Вышли на остановке за пару кварталов от дома, где снимали комнату девушки, неторопясь троицей двинулись в сторону улицы Шейнкмана. Болтали о всякой ерунде, всё больше о только что прошедшем концерте, и я, естественно, выдал небольшую оду в адрес моих спутниц, заставив их благодарно улыбнуться.

Мы уже двигались по частному сектору, не так часто, как хотелось бы, освещаемому уличными фонарями, и. Погода шептала, воздух был наполнен благоуханием сирени (живой в том числе, а не только парфюмом моих спутниц) и ещё какой-то смесью весенних ароматов. В моей душе царила неимоверная благость, я чувствовал себя если не самым счастливым человеком на свете, то где-то рядом. Я молод, здоров, ив роде как никто там наверху не собирается забирать меня к себе. И вниз никто не тащит, хотя я надеялся, что своими поступками в прошлой жизни ад не заслужил. Почему только рай и ад? Почему третьего не дано? Чистилище – это понятно, своего рода КПЗ, потом-то п религиозным толкованиям всё равно либо в Эдемский сад, либо в котёл с кипящим маслом. На земле тоже кто-то живёт как в раю, а для кого-то жизнь натуральный ад. Не исключено, что после смерти они меняются местами. Но большинство живут себе ровно, иногда радуясь, иногда огорчаясь, не замахиваясь ни на виллы на берегу озера Комо, ни на жизнь в картонной коробке. По идее и на том свете должно быть место, где такие ровно жившие могут продолжить своё загробное существование в том же ключе. Если не в технократическом мире с автомобилями и микроволновками, то хотя бы с пасторальным деревенским домиком и небольшим огородиком возле него. Понятно, что душе питаться ни к чему, но пускай она чем-то занимается, а не сидит сутки напролёт на лавочке у плетня, с тоской вглядываясь в вечный полдень. Ну или с радостью.

Мои размышления были прерваны появлением на нашем пути крепкой, высокой фигуры, где-то на полголовы выше меня, которой почти не касался рассеянный свет уличного фонаря, в то же время освещавшего нашу троицу. Тут-то у меня и засосало неприятно под ложечкой. Ещё и прохожих, как назло, нет.

Мы остановились, стоял и он. И тут я буквально затылком почувствовал, что и сзади народу прибавилось. Обернулся – так и есть, ещё двое. Не такие высокие и не такие крепкие, однако вполне нормальной мужской комплекции. Этих я успел рассмотреть более детально. Один примерно мой ровесник, ничем не примечательная физиономия, второй лет за тридцать, сухощав, в лице что-то волчье, и именно от него, как мне подсказало моё шестое чувство, исходила наибольшая опасность.

Вряд ли эти трое окружили нас, чтобы попросить закурить. Я с показным спокойствием стянул с запястья часы и протянул интуитивно почему-то не Полине, а Насте. Та поняла всё без слов, тут же спрятала часы в сумочку. Придётся ещё и пиджак снимать, запоздало подумал я.

– Слышь, мужик, ты бы отошёл в сторонку, – выходя на свет, сказал стоявший перед нами. – Нам надо вон с той переговорить, провести политинформацию.

И со смешком кивнул в сторону стоявшей от меня по правую руку Полины. Та непроизвольно подалась назад, испуганно схватившись всеми десятью пальцами за моё плечо чуть выше локтя. Я же, напротив, сделал полшага вперёд, как бы закрывая собой девушку.

– А больше вам ничего не надо? – поинтересовался я как можно более равнодушным тоном. – Шли бы вы, ребята, своей дорогой.

– Я ведь пока по-хорошему прошу, – сменив тон на чуть более угрожающий, сказал незнакомец.

В тот же момент мой чуткий слух уловил сзади движение, и я чуть повернул голову, старясь, чтобы в поле моего периферийного зрения находились одновременно и стоявший спереди, и парочка сзади. А там, как раз сзади, тот самый «волчара» стоял уже в паре шагов от нас, и лишь поворот моей головы заставил его замереть на месте.

Далее мне пришлось встать вполоборота, чтобы случае чего успеть среагировать как на атаку спереди, так и сзади. Но атаки не последовало. Вместо этого высокий сквозь зубы процедил:

– Ладно, пересекутся ещё нашит дорожки… боксёр. И с тобой, Полина Круглова, мы ещё встретимся, поговорим… за жизнь. Пошли.

Это уже была команда его подельникам. «Волчара», как мне показалось, воспринял её с неудовольствием, но ничего не сказал. Они обошли нас стороной, по дуге, и растворились в каком-то проулке, где фонарей не было от слова совсем. Только сейчас я почувствовал, как бешено бьётся моё сердце и что противный пот струйками стекает по спине. А Полину, намертво вцепившуюся в моё плечо, колотит мелкая дрожь.

– Вроде обошлось, – старясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно, сказал я, мягко расцепляя её пальцы.

– Жень, кто это? Что они хотели? – чуть слышно спросила она.

– Не знаю, но догадываюсь. Возможно… Даже скорее всего – это дружки Язовского.

Полина ахнула:

– Так они что…

– Ну да, думаю, это связано с заявлением. После того, как ты отказалась взять деньги, он решил прибегнуть к другому способу. Скорее всего, они просто хотели тебя запугать. А если бы запугать не получилось, то… Хм, в общем, надеюсь, до этого бы не дошло, – смущённо добавил я.

– Надо в милицию идти, – встряла Настя, не забыв вернуть мне часы.

– Можно, конечно, только чем мы докажем, что эта троица подослана Язовским? – сказал я, затягивая ремешок. – А самое хре… плохое, знаете что?

– Что? – в один голос спросили девушки.

– Что они не успокоятся, Полина, и продолжат попытки тебя подловить. Выберут момент, когда ты будешь одна…

– Мы всегда с Настей ходим, – не очень уверенно возразила она.

– Ну, это совсем другое дело, – с иронией заметил я. – А если серьёзно, то с этим нужно что-то делать. Я не смогу каждый раз сопровождать тебя… вас из училища домой, да и мало ли куда тебе… или вам понадобится сбегать, в тот же магазин.

– Так у нас практика и летние каникулы, – возразила Настя.

– Тогда чуть легче, – улыбнулся я. – Но тем не менее… Даже если я набью этим парням морды, это ещё ничего не будет значить – Язовский пришлёт других. Рыба гниёт с головы, вот и надо с этой головой что-то решать.

– Ты хочешь разобраться с Алексеем? – спросила Полина.

– Можно и так сказать. Не в том смысле, – быстро поправился я, – бить не буду, не хватало мне ещё под статью угодить. Буду искать другие способы образумить этого мажора.

– Мажора? – переспросила Полина.

– Это… Как тебе объяснить… В общем, человек, родившийся с серебряной ложкой во рту.

Увидев в глазах девушек ещё большее непонимание, я добавил:

– «Золотая молодёжь», которая живёт в своё удовольствие за счёт родителей.

– Понятно, – кивнула Полина. – так бы сразу и сказал, а то какие-то мажоры… Ой, а мы пришли.

Действительно, мы стояли возле калитки дома Клавдии Михайловны. Настала пора прощаться. Не будь рядом Насти, я бы, быть может, и отважился чмокнуть Полину в щёку, но при подружке делать этого ни за что бы не стал. Мы стояли, молчали, и мне ужасно не хотелось произносить слова типа: «Ну давай, как-нибудь ещё свидимся».

Настя оказалась понятливой.

– Ладно, вы тут поболтайте, а я пошла. Ещё раз спасибо, Женя, за приятно проведённый день!

Мы с Полиной остались вдвоём. Странно, тут я что-то совсем растерялся и, чтобы не выглядеть полным идиотом, сказал:

– А меня тут между делом идея посетила. Почему бы тебе не записать на студии мою песню?

– Твою песню? А ты что, песни сочиняешь?

– Ну как сочиняю…

Хорошо, что было темно, и Полина не видела, как покраснели мои щёки и уши.

– Ты понимаешь, иногда в голове возникает мелодия и сами собой рождаются стихи. Нот я не знаю, поэтому прошу своих знакомых, кто в этом разбирается, их записывать.

– Ого, вот это да! А кто поёт твои песни?

– Да я недавно их сочинять начал. Одна песня называется «Ах, какая женщина», написана пару недель назад, её пока исполняет ансамбль в ресторане Асбеста, но думаю, вскоре будут петь во всех ресторанах СССР. А вторая называется «И вновь продолжается бой». Отвёз её на прошлой неделе в Москву, отдал Силантьеву – это который руководитель оркестра Всесоюзного радио и Центрального телевидения. Обещал после заграничных гастролей ею заняться вплотную, но вроде как она ему пришлась по душе.

– Обалдеть! – всплеснула руками Полина. – Вот бы их послушать!

– Кстати, да, надо попросить друга детства, который в том самом ресторанном ансамбле играет, попросить сделать магнитофонную запись. Пусть даже не идеального качества, просто чтобы было. Ну а уж оркестр Силантьева, думаю, студийную запись сделает без проблем. Если до этого всё же дело дойдёт, а я надеюсь, что дойдёт.

– Вот здорово! – не уставала восхищаться девушка. – А почему раньше молчал?

– Так пока нечем особо хвалиться. Вот когда мои песни начнёт петь вся страна… Хм, в общем, со временем услышишь. А для тебя у меня тоже есть песня, буквально сегодня родилась, пока в парке гуляли. Назову её, пожалуй, «Аист на крыше».

– А напеть сможешь? Ну пожалуйста! – взмолилась Полина, сложив молитвенно ладошки.

– Из меня тот ещё певец… Ну ладно, как получится, только не смейся.

В общем, спел вполголоса и, надо сказать, Полина была в полнейшем восторге.

– Стой здесь, я быстро.

Она метнулась в дом, а через минуту выскочила обратно с блокнотом и карандашом.

– Вот, записывай слова. Мелодию вроде запомнила, так что потом ноты допишу – нас нотной грамоте с первого курса учили. Хотя, конечно, без аранжировки не обойтись. Но у нас в училище есть ребята толковые помогут.

Мы отошли к фонарю, и под его рассеянным светом я набросал слова песни.

– Она такая, малость пафосная, – сказал я, возвращая блокнот и карандаш. – Экспрессивная манера исполнения, с ударением на сильные доли.

– Это я уже заметила, – улыбнулась Полина. – Боишься, что не потяну?

– Да почему сразу боюсь…

– Вижу, что сомневаешься. А я в себе не сомневаюсь.

– Ну и молодец, – тоже улыбнулся я. – Кстати, на припеве желательно, чтобы какой-нибудь детский хор подпевал. Ну или минимум трио бэк-вокалисток.

– Каких вокалисток?

– Э-э-э… Это на Западе так говорят, «бэк» в переводе означает «зад», то есть стоящие сзади на подпевке.

– Теперь понятно. Ладно, поздно уже, пойду. А ты на всякий случай иди прямо, до улицы Большакова, и потом свернёшь на 8 марта. Вдруг эти придурки всё ещё там, тебя караулят.

И, привстав на цыпочки, поцеловала меня в щёку, а мгновение спустя хлопнула калитка, и я остался один. Вот ведь, думал я, проведя пальцами по щеке, которой только что касались нежные девичьи губы, думал, как её поцеловать, а она сама меня поцеловала. Надеюсь, это не благодарность за песню. Вернее, не только за песню, а и за мои человеческие качества. Эка как я себя – человеческие качества!

Идти я и правда решил по пути, указанному Полиной. Сделаю небольшой крюк, десять минут ничего не решают. Бросил взгляд на часы… Надо же, уже одиннадцатый час. То-то всё вокруг вымерло.

Я не успел дойти до поворота на Большакова, как сначала спиной почуял опасность, а затем уже услышал торопливые шаги. Обернувшись, увидел три фигуры – одну высокую, и две поменьше. Твою ж мать, выходит, они из темноты «пасли» меня всё это время. М-да, события разворачиваются, как в дешёвом боевике категории «Б», как если бы его снимали в Голливуде.

Я мог бы убежать, и более чем уверен, что моей выносливости хватило бы от них удрать, но не стал этого делать. Вместо этого снова стянул с запястья часы, сунул их в карман пиджака, а сам пиджак снял и повесил на штакетину.

– А вы неугомонные ребята, – сказал я, когда они приблизились и замерли на расстоянии нескольких шагов. – Всей шоблой налетите, или один на один для начала?

– Мы не боксёры, – сказал высокий, – так что шанса тебе не дадим. А проучить тебя придётся. Так, чисто для профилактики, надаём лещей.

Лещей… Как-то это по-детски прозвучало, не «пиз…лей», а именно «лещей», и я невольно ухмыльнулся.

– Чего лыбишься? – даже с какой-то обидой спросил высокий.

– Представляю, как вы мне лещей даёте. Ну, кто первый на рыбалку?

Я стоял, демонстративно засунув руки в карманы брюк, и ждал, что они предпримут. А они синхронно начали меня обступать с трёх сторон. Первым сделал выпад высокий, а с опозданием в секунду на меня накинулись и его подельники. Но я уже успел с нырком уйти в сторону, по пути въехав длинному в солнечное сплетение, и тот сейчас стоял, согнувшись и беззвучно разевая рот, словно выброшенная на берег рыба. Тем временем «волчара» с третьим нападавшим попробовали обрушить на меня град ударов, причём руками и ногами одновременно. Но это ведь нужно было ко мне ещё приблизиться на расстояние этого самого удара, а я им такой возможности не дал. Зато сам, улучив момент, засадил носком ботинка чуть выше щиколотки нападавшему, и тот запрыгал на одной ноге, от боли матерясь сквозь стон.

Остались я и «волчара». И когда тот вытащил из кармана нож с недлинным, но широким лезвием, я этому факту даже не удивился. Мне казалось, что именно от этого мужичка, немного смахивающего повадками на уголовника, можно ожидать чего-то подобного.

– Ну всё, падла, тебе хана, – констатировал он и с шагом вперёд махнул перед собой лезвием.

Понятно, я не собирался стоять и ждать, когда меня прирежут. Я пятился назад, а он наступал, делая резкие взмахи рукой с зажатым в нём ножом. Попробовать выбить нож ногой? В прежней и в этой жизни мне ничего подобного делать не доводилось, и я не был уверен, что сейчас, с первого раза, у меня всё получится. Но и отступать до бесконечности тоже нельзя. Тем более пиджачок-то вон, висит на штакетине, не бросать же его. Ладно, применим военную хитрость.

– Менты! – завопил я, глядя за спину «волчаре».

Мгновения, что он потратил на то, чтобы быстро обернуться и вернуть голову в исходное положение, мне хватило для реализации моей задумки. За несколько секунд до этого моя нога наступила на лежавший у обочины асфальтовой дороги булыжник, и теперь он, оказавшись в моей руке, был запущен… Нет, не в голову, не хочу, чтобы мне припаяли превышение самообороны, кто его знает, что за судьи могу попасться. Булыжник прилетел точно в середину груди нападавшего. Тот не упал, но заметно качнулся назад, хватаясь рукой за ушибленное место и страдальчески и зло одновременно кривя физиономию, а мне этого хватило, чтобы повторить удар, который я чуть раннее нанёс его подельнику – носком ботинка по берцовой кости. Дальше отправить в нокаут не помнившего себя от боли «волчару» было делом техники.

Не удержался, пнул его по рёбрам, с удовлетворением отметив, что в грудной клетке поверженного что-то хрустнуло. Очень уж зол я был. Ладно физию начистить, это одно, но нож… Тут, ребята, уголовкой попахивает, и ещё скажите спасибо, что легко отделались. Нож я пинком ноги отправил в темноту, пусть теперь ищут.

Высокий уже пришёл в себя, но, судя по всему, у него отпало всякое желание устраивать мне «профилактику», и он опасливо поглядывал на меня со стороны. Второй сидел на асфальте, всё ещё постанывая и массируя ушибленную ногу. Я молча прошёл мимо, снял со штакетины пиджак и, надев его, негромко, но чётко произнёс:

– Ребята, по-хорошему прошу, не подходите к Полине. Увижу рядом – и то, что я с вами сделал сейчас, покажется вам цветочками. И тому, кто вас послал, передайте, что я и до него доберусь.

Сказав это, не спеша двинулся дальше, зная, что они уже не рискнут напасть на меня ни сейчас, ни, возможно, в обозримом будущем.

Глава 6

Я сразу решил, что о драке Полине не буду говорить. Рассказал о ней только Вадиму, зная, что он умеет держать язык за зубами. Наш комсорг после этого рассказа долго себе места не находил: обещал набить морду Язовскому, уговаривал меня идти в милицию, в общем, сыпал идеями, ни одна из которых в ближайшем будущем, надеюсь, не будет реализована. Избить мажора – это самому подставиться под карающий меч правосудия, а в милиции ещё поди докажи, что ты с кем-то дрался, и что эти люди были подосланы твоим недругом. К тому же я этой троице не сказать, что сильно, но всё же накостылял, и в ближайшем будущем, надеюсь, они не станут устраивать на меня сафари.

С проводами Полины и Насти из училища домой я немного поторопился, так как занятия в институте и училище заканчивались практически в одно время, и я физически не успевал бы добраться до «кулька». Если только на такси, но такой роскоши я не мог себе позволить.

Опять же, хотелось верить, что до этих обалдуев дойдёт моё вчерашнее внушение, да и вряд ли они рискнут приставать к девчонкам средь бела дня. Но первым делом, естественно, надо бы провести политинформацию с самим Язовским, чтобы в его тупой голове больше не возникало мыслей угрожать Полине.

Его ещё поймать надо, он же типа на больничном. Стоп! А может, действеннее будет, если я пообщаюсь с его папашей? Ведь сто процентов, что сынок и пытался купить Полину, и подговаривал этих дуболомов запугать её, не посвящая в это своего родителя. А тот, если я его просвещу, возможно, задаст своему нерадивому отпрыску люлей. Либо пошлёт меня куда подальше, заявив, что я всё выдумал, дабы опорочить его честного и благородного сына.

Нет, пожалуй, я этот вариант оставлю на крайний случай. Нужно всё же поговорить с Язовским-младшим. Только как его подловить? Понятно, что он не сидит целыми днями дома на своём больничном, более чем уверен, что парень чувствует себя вполне нормально, на машине раскатывает, Полина не даст соврать. Возможно, об этом даже папаша его не знает, так как, если мне не изменяет память, чуть ли не с первого курса Алексей жил в доставшейся вроде как от бабушки однушке то ли в центре города, то ли недалеко от него. Не исключено, что в связи с мнимой болезнью студент обитал сейчас у родителей. Хотя где-то в глубине души я допускал мысль, что парень был, например, хроником с почечной патологией, и удар дал обострение, но это один шанс из тысячи. Скорее всего отдыхает от учёбы в своей квартире, и не исключено, что вечерами тусит с друзьями в каком-нибудь кабаке, коих даже в современном Свердловске было с избытком.

Вот бы узнать адресок, я бы наведался, поговорил с Лёшей по душам. Адрес может быть в деканате – наверняка Язовский прописан в этой однушке. Можно заявиться к секретарше декана со словами: «Дайте мне адрес Алексея Язовского, я хочу его навестить, фруктов передать, варенья от мамы», но такой вариант казался не слишком реальным. Нина – так звали моложавую и совсем не привлекательную секретаршу – по-любому в курсе той истории с рукоприкладством, секретарши – они всё про всех знают.

Хотя чего я огород горожу? Есть же адресно-справочные бюро, в каждом крупном городе они имеются. Вот только где оно находится в Свердловске… Помог постовой милиционер, подсказал, мол, прямо по 8 марта, потом направо и через квартал на перекрёстке. Нашёл. И адресок мне выдали, после чего я мысленно начал прокручивать в голове, как наведаюсь к Язовскому и прочитаю ему лекцию, что такое хорошо, и что такое плохо.

Правда, как это будет выглядеть на самом деле, я не очень ясно представлял. Подловить его утром или вечером у подъезда? А если бабки, соседи увидят? Вдруг шум поднимет? Или по стучаться к нему в дверь… А он в глазок – раз! Или, если даже глазка нет, спросит, кого это там принесло, а я что? Представляюсь почтальоном с телеграммой, изменив голос? Детский сад какой-то.

Но всё разрешилось само собой. После первой пары Вадим пол своим комсомольским делам отправился в деканат, а я остался ждать его в аудитории, где должна была пройти следующая лекция. Когда Вадим появился, то выглядел каким-то взволнованным.

– Он там! – чуть ли не в ухо громко прошептал мне дружбан.

– Кто? – не понял я. – И где?

На лице Вадима отобразилась досада, словно я должен был сразу же сообразить, что он имел ввиду.

– Язовский в деканате! В приёмной какую-то бумажку оформляет.

– Та-ак, – протянул я. – Вадик, пригляди за портфелем.

– Ты куда? – встревоженно спросил он.

– Я быстро.

Через полминуты, подскочив к двери приёмной, замер. Осторожно, без стука, приоткрыл её, и в образовавшуюся щёлку увидел спину Язовского. Фух, успел!

Теперь оставалось только дождаться, когда он выйдет из приёмной. В этот момент раздался звонок на занятия, и коридор весьма кстати опустел. Я к тому времени успел переместиться в дальний конец коридора, готовый в случае чего спрятаться за угол лестничной площадки. А ещё минуту спустя дверь приёмной открылась, и показался Язовский с чёрной папкой на молнии в руке. Лицо его выглядело озабоченным, он бросил взгляд на часы, и скорым шагом направился в мою сторону. Я стоял, прислушиваясь к его шагам, а про себя молился, чтобы никто не помешал нашему разговору.

Едва он показался из-за угла, как я тут же схватил его за грудки и прижал спиной к стене. Обычно узенькие глаза Язовского от удивления и испуга, казалось, сейчас выскочат из орбит, а рот приоткрылся, обнажая здоровые, крепкие зубы.

– Слушай сюда, мразь! – прошипел я ему в лицо. – Ещё раз попробуешь кого-нибудь из своих тупых дружков подослать к Полине, или сам приблизишься к ней ближе, чем на три метра – пеняй на себя. Я найду способ тебя уничтожить! Понял? Понял, я спрашиваю?

– П-п-понял, – промямлил Язовский, после чего сглотнул слюну, отчего его кадык вздёрнулся вверх и снова опал.

– Ну раз понял – молодец.

Я покровительственно похлопал его по щеке, хотя изначально не собирался этого делать. Но спонтанно мелькнуло в голове, что пара таких унизительных для этого мажорчика шлепков поможет окончательно деморализовать его психику.

– А теперь чеши отсюда, чтобы духа твоего здесь не было… болезный.

Глядя Язовскому в спину, я подумал, что могу и впрямь больше его не увидеть, учитывая, что сегодня – последний учебный день. Для кого-то летняя сессия, а для кого-то выпускные экзамены и дипломы. А вообще интересно, как себя поведёт этот оболтус после моего наезда… Нажалуется папочке и всё закончится заявлением в милицию? Так пусть ещё докажут, что я вообще приближался к Язовскому-младшему, свидетелей-то не было. Натравит на меня своих дружков? Хм, пусть в следующий раз сразу человек десять присылает. Или будет тише воды, ниже травы, ни словом никому не обмолвившись о произошедшем? Что толку гадать, недаром говорится: чужая душа – потёмки.

Это было первым происшествием, так удачно изменившем мои планы. Второе началось с того, что после первой пары меня поймал Борисов.

– Покровский, у тебя какие планы на вечер?

– Тренировка вообще-то… А что, Юрий Борисович, случилось?

– Пока не случилось, – хмыкнул тот. – Можешь разочек пропустить свою тренировку? Хочу познакомить тебя с одним человеком, чтобы ты из первых уст рассказал ему про свои проблемы с семейством Язовских. Во всяком случае, он может что-то сделать, попытаться чем-то помочь.

– Хм, и кто же это, если не секрет?

– Секрет, – загадочно улыбнулся Борисов. – Ты волейбол любишь?

– Да так, – пождал я плечами.

– Подтягивайся к семи часам к спортзалу «Ласточка» на Фурманова. Спортзал небольшой, не потеряемся. Посмотрим волейбол, а потом поговоришь с человеком.

Спортзал действительно был небольшой, и со стороны больше походил на кирпичный барак или склад с большими, зарешечёнными изнутри окнами. Решётки, как я логично предположил, защищали не от воров, а от мячей, которые могли разбить стёкла.

В прежней жизни здесь бывать не довелось, но внутри спортзал ничем не отличался от тысяч таких же, раскиданных по необъятному СССР. Сначала я услышал стук мячей, затем увидел разминавшихся участников предстоящего волейбольного матча. М-да, это всё были дядьки лет от тридцати и, пожалуй, даже до пятидесяти.

– Евгений!

Я обернулся на окрик. Трибуна тут была скромная, с одной стороны в пять рядов, и заполнена от силы на треть. На ближнем краю пятого ряда сидел и призывно махал мне рукой Борисов. Я сел рядом.

– Это сборная Свердловского обкома КПСС играет сегодня с командой «Горводоканала». А нас интересует вон тот высокий товарищ, который как раз что-то наставительно выговаривает партнёрам. Мы с ним когда-то в институтской волейбольной команде играли, сейчас редко видимся, но не забываем друг друга. Звать его Борис Николаевич.

А я уже и сам понял, что это не кто иной, как первый Президент России. Будущий Президент. И не факт, что он им станет, зло подумал я, глядя, как Ельцин, держа в правой руке мяч, машет левой, на которой не хватает двух пальцев и фаланги третьего. Уж я-то сделаю всё, что в моих силах, чтобы этого не произошло.

Все час с небольшим, пока продолжался матч, в котором обкомовцы уверенно обыгрывали своих горводоканальных соперников, я думал о том, как так могло случиться, что именно эта беспалая сволочь может стать моим соратником в борьбе с зарвавшимся чинушей из горкома партии? Ирония судьбы!

Наконец игра завершилась, с сухим счётом – 3:0 по партиям. Довольный Ельцин вытирал вспотевшее лицо полотенцем. Помахал рукой Борисову, тот, сцепив пальцы в замок, потряс ими в воздухе, мол, салют, поздравляю! Потом Ельцин что-то сказал партнёрам, и направился к нам.

– Поздравляю!

Юрий Борисович потряс руку своему давнему товарищу, от которого пахло кисловатым потом и чем-то звериным, затем представил меня:

– А это вот тот самый Евгений Покровский, о котором я тебе говорил.

Мы обменялись рукопожатием. Ладонь у меня не маленькая, но у Ельцина оказалась ещё больше. И крепкая, в чём я почти и не сомневался.

– Спортом занимаешься? – спросил Ельцин.

Впервые я услышал вживую его голос, а не по телевизору. Сделав над собой усилие, я выдавил из себя слабую улыбку.

– Да, боксом.

– И как успехи?

– Недавно победил на всесоюзном турнире у нас, в Свердловске, приуроченном к Дню Победы.

– А, да, слышал что-то про этот турнир… Молодец! Давай-ка присядем, и расскажешь мне, что у тебя с этим Язовским произошло.

– Со старшим или младшим?

– С обоими.

На рассказ ушло не больше десяти минут. Я старался обходиться без лишних подробностей, но не удержался, упомянул и про тех троих, что пытались разобраться со мной вечером прошлого воскресенья, о чём не рассказывал даже Полине. Вкратце, мол, хотели проучить, а я им сам накостылял.

– Так вот прямо в одиночку троих уложил? – вскинул брови Ельцин и бесцеремонно поинтересовался. – Не врёшь?

Юрий Борисович, также внимательно меня слушавший, сидел с другого боку, и я не мог видеть его реакцию, однако услышал, как тот аж прямо заёрзал.

– Зачем же мне врать? – пожал я плечами. – Один вообще с ножом пошёл, пришлось его булыжником в грудь приголубить, а потом в нокаут отправить.

– Силён, – протянул Ельцин, выпятив нижнюю губу.

Он слегка отстранился, словно бы желая разглядеть меня получше, а я почувствовал, как у меня начинают краснеть уши. Твою ж мать, как не вовремя. И почему-то злость на него пропала… С другой стороны, пока и злиться нет причины, этот вот Ельцин, что передо мной сейчас, ещё ничего такого не сделал, чтобы его ненавидеть. Просто я знал, на что он способен. И смогу ли я что-то изменить в этой истории, дабы не допустить этого человека к власти?

– А сам-то ты откуда, не свердловский? – вывел меня из тяжких раздумий голос Ельцина.

– Из Асбеста.

– Бывал, по работе приходится по всей области колесить, понимаешь, – сказал он своё знаменитое в моём будущем словечко. – Ладно, пойду душ приму, да домой. Наина обещала сегодня пирог с земляникой испечь. А то ведь дочки всё съедят, ничего папке не оставят. А с этим Язовским мы разберёмся. Если что – комитет партийного контроля подключим.

В общагу я вернулся в разобранных чувствах. Конечно, приятно, что за меня хочет заступиться серьёзный чиновник из обкома партии, а с другой – этого человека я ненавидел всеми фибрами своей души. Никогда не прощу ему Беловежскую пущу и заискивания перед западными хозяевами.

Память продолжала безжалостно давить прыщи моих воспоминаний, выдавливая из них гной вперемешку с сукровицей. Если верить жене человека, с которым мы только что жали друг другу руки, нас ждут «святые 90-е». Да, я сумел создать свой небольшой бизнес, но кто бы знал, чего мне это стоило и чего стоило удержать этот бизнес на плаву, когда крышевать меня приходили то «центровые», то «уралмашевские», то «синие»… В итоге два года платил дань «уралмашевским», пока наконец ими вплотную не занялся УБОП. А с нормальной «крышей» помог тот самый начальник охраны банка, с чей помощью впоследствии я приобрёл «Макаров», из которого и произвёл роковой выстрел.

Помню, как в мой магазин пришёл приглядеть ноутбук молодой парень на костылях, с обрубком ноги и белеющим шрамом у виска. Разговорились, оказалось, ногу потерял в Чечне (впоследствии я проверил, это оказалось правдой), а сейчас, после того как его комиссовали с копеечной пенсией по инвалидности, осваивает компьютер, учится на дизайнера. Вот только денег на хороший ноут не хватает, а слабенький брать не хочется. Я тогда просто подарил ему самый крутой ноутбук, хотя он и отказывался до последнего. А потом он бесплатно сделал мне сайт для моего бизнеса.

Вспомнил и своих соседей по лестничной площадке Чупраковых. Их единственный сын-контрактник погиб во время спецоперации, выполняя воинский долг. Мать ходила с выплаканными глазами, а отец, Санька, как я его называл, так как был старше его лет на двадцать с лишним, который был большой любитель побалагурить, моментально поседел и превратился в какого-то зомби. Мне реально страшно было смотреть ему в глаза, я видел в них только какую-то могильную пустоту и такую безысходность, что моё сердце будто сжимал кто-то невидимыми тисками.

Хочу ли я такого будущего своей стране? Нет, не хочу, меня вполне устраивает развитой социализм, который с этой грёбаной Перестройкой свернул куда-то не туда. Хотя, читая в Сети публикации, посвящённые развалу страны, во многом соглашался с теми, кто утверждал, что падение СССР началось ещё при Брежневе, и в первую очередь это было связано со стагнацией экономики. Реформы, которые предлагал Косыгин, заморозили, а они могли бы помочь стране удержаться на плаву. Ведь недаром восьмая пятилетка 1966–1970 годов в СССР получила название «золотой пятилетки»: это был период наиболее стабильного экономического развития страны за всё послевоенное время. Вот только по какой-то причине начинания Косыгина не получили необходимой политической поддержки. Советское руководство свернуло реформы, вновь взяло экономику под жесткий контроль, и после «золотой пятилетки» страна погрузилась в эпоху застоя, закончившейся глубоким кризисом и падением советского строя.

– Ну что, с кем тебя свёл наш замдекана? – спросил первым делом Вадим, которому я заранее рассказал о предстоящей встрече.

– С Ельциным, – буркнул я.

– Ого, он вроде отдел строительства в обкоме партии возглавляет?

– Вроде…

– А чего такой недовольный? Пообещал помочь?

Я через силу улыбнулся, только улыбка получилась какой-то вымученной:

– Пообещал. Может, и правда что-то получится.

– Ну и радуйся! – хлопнул меня по плечу Вадим. – Кстати, голодный? Я картошку сегодня варил, на тебя оставил, вон в кастрюле. И две сосиски там. Остыла уж поди картошка…

– Ничего, нам не привыкать, – махнул я рукой.

– Тогда ешь, а я пока чайку соображу. И с тобой попью за компанию.

Всё-таки Вадим порой мне напоминал этакую заботливую мамочку, и не скажу, что эта его черта его характера мне чем-то претила. Вскоре я уже наворачивал сдобренную постным маслом картошку, которая ещё хранила в себе тепло, вприкуску с разваренными сосисками и «бородинским» с его неповторимым ароматом. А затем мы пили чай с баранками и домашним вареньем, слушали по приёмнику радио «Маяк», обсуждали начинавшуюся завтра сессию, гадали, чем может разрешиться проблема с Язовскими… Как-то представилось, что мог бы так же вот чаёвничать с Полиной, болтать обо всём подряд, а потом… Хм, тут я усилием воли заставил себя вынырнуть из своих мечт и вернуться в реальность, в которой Вадим уже перешёл к грядущей практике на «Уральском заводе транспортного машиностроения имени Свердлова».

– И знаешь что, Женька, надо нам почаще на станции появляться. Если мы собираемся ехать на юг, то нужно заработать хотя бы по сотке на брата. Согласен?

– Да уж, без денег на юге даже «дикарями» делать нечего, – покивал я.

Первый экзамен через три дня. Время на подготовку есть, но мне-то вполне хватило просто полистать с утра учебник и конспект, чтобы освежить знания. Так же полистаю его перед экзаменом – и мне достаточно. В отличие от Вадима, которому предстоит корпеть над учебниками и конспектами все три дня.

Безвылазно торчать в общаге эти дни я не собирался, хотя особо и не представлял, чем заняться. В итоге к концу второго дня решил навестить Полину в культпросветучилище. У них там тоже в эти дни выпускные экзамены, дипломная работа в виде хоровых и сольных песнопений. Тем более повод имелся – нужно было ей и Насте отдать фотографии из парка, которые я на днях забрал в фотоателье.

Правда, оказалось, что в этот день у них экзаменов не было, и я, немного подумав, решил прогуляться на Шейнкмана. Вполне могло оказаться, что их и здесь нет, но мне повезло. То есть Насти не было, ушла в магазин, а вот Полина.

– Ой, красивые какие, – сказала Полина, разглядывая фото. – Тут ты прямо как султан, а мы с Настей как будто твой гарем… А я твою песню уже репетировала.

Переход был таким резким, что я сначала даже не понял о чём речь. Секунду спустя дошло.

– А, песню Рота… То есть «Аист на крыше», – вспомнил я.

– Ага, всем так понравилось, кто там был. Правда, из инструментов был только баян, но Рома очень хороший баянист, – добавила она с нажимом, как будто я собирался обвинять этого незнакомого Рому в непрофессионализме.

– Верю! Жаль, что мне послушать не удалось.

– Ой, наслушаешься ещё, – беспечно махнула она рукой. – Слушай, Жень, а мне тут повестка из милиции пришла, к следователю.

– Надо идти, – с самым серьёзным видом сказал я. – А на какое число?

– На завтра, к 10 утра.

– У нас первый экзамен послезавтра, могу с тобой сходить, хотя бы в коридоре посижу в качестве моральной поддержки.

Полина была не против, договорились встретиться завтра в 9 утра на этом же месте. А пока просто прогулялись по центру. Болтали о всяком-разном, предложил купить мороженого, но Полина удручённо заявила, что холодное может повредиться связкам накануне экзамена. Я тоже не стал брать, из солидарности.

– Жень, ты где ходишь-то? – встретила меня вахтёрша на первом этаже общежития. – К тебе человек пришёл из… Тьфу, забыла, как организация называется. В общем, сказал, что придёт завтра в двенадцать нуль-нуль, просил тебя быть в общежитии.

В груди тревожно ёкнуло. Что это за такая организация что бабуля не смогла запомнить её название? Уж не в связи ли с последними событиями? А мне ещё завтра с утра Полину провожать в милицию, да ещё обещал её там дождаться. Успею ли вернуться к полудню?

Поделился своими сомнениями с Вадимом, тот посоветовал не паниковать раньше времени, хотя я и не собирался, а подождать, что за товарищ мечтает со мной повидаться.

Спал я тревожно, утром глаза были красные от недосыпа, чтобы разогнать кровь – сделал такую редкую для себя утреннюю гимнастику. Побрился, прыснул на себя одеколоном, нацепил костюм и в четверть девятого двинулся на Шейнкмана. А без пяти минут десять мы с Полиной входили в здание уже знакомого нам РОВД.

Удивительно, но в окошке дежурного располагался тот же самый старший лейтенант, который принимал у нас заявление. Но нас он, кажется, не узнал. Полина показала повестку, паспорт, ей сказали, как пройти в указанный в повестке кабинет к некоему Сидорчуку А. В. Я остался ждать внизу, на прощание чмокнув Полину в щёку, как бы напутствуя. Сам от себя не ожидал. Но ей, похоже, понравилось, если судить по загоревшимся глазам и появившейся улыбке.

Вернулась она минут через тридцать.

– Ну как? – первым делом спросил я, едва мы вышли на крыльцо РОВД.

– Расспросил, как всё было, запротоколировал, дал расписаться, сказал, будут проверять изложенные в заявлении факты.

– Хорошо, если окажется нормальным следаком, – добавил я, бросая взгляд на часы. – Даже успею тебя до дома проводить, а потом помчусь в общагу.

– Что-то срочное?

– Вчера какой-то мужик по мою душу приходил, не застал, обещался сегодня к полудню снова появиться.

– А что за мужик?

– Да шут его знает, вахтёрша даже не смогла вспомнить название организации. Заодно и выясним.

В общежитии я появился без семи минут двенадцать, и этот самый мужик уже меня ждал. Был он в костюме с галстуком однотонного тёмно-синего цвета и шляпе, на носу очки, а на сгибе локтя висел серого цвета плащ. По виду он явно не относился к каким-то силовым ведомствам, что меня заметно успокоило.

– Нечипоренко, Илья Сергеевич, – представился он, протягивая мне узкую ладонь. – Может, поднимемся к вам в комнату?

– Бога ради, – пожал я плечами, ломая голову, откуда этот тип. – Идёмте.

Вадик зубрил материал, и при нашем появлении тут же сполз с кровати, смущённо подтягивая спортивные штаны.

– Илья Сергеевич Нечипоренко, – представил я ему гостя. – Какую организацию он представляет – понятия пока не имею, надеюсь, сейчас узнаем. А это мой сокурсник Вадим Верховских.

– Очень приятно, – снова протянул свою узкую ладонь Нечипоренко. – Может быть, присядем?

Он кивнул на стул.

– Конечно, присаживайтесь.

Я сел напротив, Вадиму стульев уже не досталось, и он плюхнулся обратно на кровать, не сводя любопытного взгляда с гостя. А тот достал из внутреннего кармана удостоверение – тёмно-коричневые корочки, на которых серебряной краской было вытеснено не самым крупным шрифтом «Всесоюзное управление по охране авторских прав».

– Я представляю областное отделение, – пояснил он.

Затем щёлкнул замками портфеля, и извлёк из него номер «Асбестовского рабочего», развернул на странице, где было опубликовано моё стихотворение (вернее, текст песни) и ткнул в него аккуратно остриженным ногтем:

– Это ваше творчество?

– Моё, – не стал увиливать я, хоть в голосе Нечипоренко и послышалась лёгкая ирония.

– Замечательно, – почему-то вздохнул он. – Вообще-то я заместитель ответственного секретаря свердловского отделения Союза писателей РСФСР, но приходится совмещать функции. Я даже скажу – именно на ВУОАП приходится тратить большую часть времени. Хорошо ещё, если автор живёт в Свердловске, а иной раз приходится и в районы ездить. Но я не жалуюсь, должен же кто-то выполнять эту работу. И всё ногами, ногами…

– Так пригласили бы к себе в правление, я бы дошёл…

Ничепоренко отчего-то смутился.

– Да у меня и своего кабинета нет. На всё правление одна комнатушка при журнале «Урал», её-то и занимает ответственный секретарь СП Лев Леонидович Сорокин. Так что приходится каждый раз набиваться в гости… Так вот, работать в основном приходится с авторами текстов к музыкальным произведениям. Сверху спустят директиву, а ты бегай, как ищейка, разыскивая автора того или иного произведения. Иногда сам себе напоминаю какого-нибудь комиссара Мегрэ или на худой конец инспектора Лосева… Надеюсь, у вас имеется сберегательная книжка? – спросил он без всякого перехода. – Позвольте, я запишу номер. На эту книжку вам будут перечисляться авторские с каждого исполнения песни «Ах, какая женщина». С профессиональных исполнителей, само собой. Конечно, за всеми не уследишь, но уж лучше указать, чьи произведения исполняешь, иначе просто дороже выйдет. Кстати, а кто автор музыки? Вы? Хм, оказывается, вы ещё и композитор?

– А почему нет? – вклинился в разговор до этого тихо сидевший на кровати Вадим. – Женя ещё песню сочинил, даже в Москву летал, отдал её Лещенко. Это такой певец, если слышали.

– Если быть точным, то я отдал песню руководителю эстрадному оркестру Всесоюзного радио и Центрального телевидения Юрию Силантьеву. Но с пожеланием, чтобы её исполнял Лещенко.

– Ага, вот оно что, – приподнял брови Нечипоренко. – В общем, распишитесь вот здесь.

Он сунул мне «вечную ручку», которой я поставил росчерк внизу официального бланка и ещё один внизу второго экземпляра, который, похоже, останется мне. Нечипоренко тут же поставил на них маленький прямоугольный оттиск штампика. Один экземпляр спрятал в портфель, второй придвинул ко мне.

– Я ваши данные передам в Москву, с припиской, что и музыка за вашим авторством. Если когда-то ваши произведения ещё где-то прозвучат, то там, – он показал указательным пальцем в потолок, – уже будут об этом знать. Ну и авторские станут соответственно перечислять на счёт вашей сберкнижки.

– Я так понимаю, «Ах, какая женщина» уже вовсю исполняется? – спросил я с каким-то внутренним трепетом.

– А чего бы тогда я вас искал? Конечно, исполняются, можете через недельку зайти в сберкассу, проверить, сколько там вам накапало. А впоследствии захаживайте раз в месяц. И на будущее, если что – вот мой домашний телефон.

Он нацарапал на клочке бумаги номер телефона, убрал в портфель газету, попрощался и, попросив его не провожать, ушёл.

– Так ты теперь богачом станешь? – заявил Вадик, расплываясь в улыбке.

– Не знаю, как попрёт, – тоже улыбнулся я. – Глядишь – и нужды нам с тобой не будет вагоны разгружать, чтобы скопить на поездку к морю.

С лица товарища сползла улыбка, он нахмурился:

– Ты что же, думаешь, я собираюсь шиковать за твой счёт?

– Да ничего я не думаю! Просто…

Я не знал, как сформулировать свою мысль.

– Слушай, Вадик, ну хватит уже, в самом деле. Ты ж мне как брат, я что, не могу своего брата на юг свозить?

– Брат-то оно, конечно, брат, – хмыкнул тот. – Но всё равно платим, как договаривались, каждый сам за себя. А если случится что-то экстраординарное и срочно понадобятся деньги – тогда, так уж и быть, от помощи не откажусь. И то взаймы, с отдачей.

Я пожал плечами, мол, ладно, договорились. Такой вот он, Вадим Верховских, принципиальный.

А вообще, конечно, интересно, что там мне накапает, как выразился представитель ВУОАП, за неделю. Сто, пятьсот или даже тысяч рублей? Но вслух я эту тему развивать не стал, пусть мои мечты останутся при мне.

В своё время читал про советских композиторов-миллионеров, причём реально миллионеров. Как, например, Юрий Антонов, у того в месяц выходило до 15 тысяч, сам признавался, что денег было столько, что он прятал их под кроватью. Причём большую часть заработка составляли авторские отчисления. 15 тысяч я, конечно, не заработаю, да и насчёт тысячи не уверен (на первых порах, во всяком случае), но, чёрт возьми, всё равно перспективы открываются более чем соблазнительные. Хотя, конечно, злоупотреблять не стоит. Вполне можно напороться с музыкой или текстом. Думаешь, что этого никто ещё не сочинил, потому что произведение никто не слышал, а окажется, что у автора стихи или ноты уже лежат в столе, просто ждут своего часа.

Как говорится, можно – но осторожно. Куда проще с боксом… В смысле, в моральном плане. Ты и соперник только в настоящем времени, никаких чёрных кошек в тёмной комнате, всё ясно и прозрачно, как ясный майский день. Хотя, соглашусь, моя странная выносливость меня самого удивляет, со стороны может показаться, будто я играю «краплёными картами». Но тут я ничего не могу поделать, разве что забросить тренировки в надежде, что, набрав вес, стану уставать, как любой обычный боксёр. Однако зачем мне самому с собой играть в поддавки? То, что мне дано свыше (если действительно свыше) – наверное, дано не просто так. Может быть, мне предназначено и в самом деле стать олимпийским чемпионом! А может, в какой-то другой ситуации эта выносливость должна прийтись кстати. Даром провидения меня высшие силы при перемещении во времени не наградили, а то я бы вообще стал каким-то суперменом. Так что придётся обходиться тем, что есть.

В общем, о визите сотрудника ВУОАП я попросил Вадима особо не распространяться. Ни к чему, чтобы по институту поползли слухи обо мне не столько, как об авторе песни, сколько как о барыге от музыки. Полине я тоже ничего говорить не стал, скажу – когда посчитаю нужным.

За следующую неделю… Вернее, восемь дней, произошли два важных события. Первое – мы с Вадиком успешно сдали два экзамена. А второе – дело с Язовскими покатилось по рельсам правосудия. Младшего вызывали на допрос, чем он закончился – пока неясно, Полину в известность не ставили. Самое же главное, что, как мне по секрету сообщил Борисов, у Язовского-старшего на работе возникли некоторые проблемы. Им заинтересовался не только Комитет партийного контроля, но и ОБХСС. Оказывается, до борцов с хищениями соцсобственности уже давно доходили сигналы о некоторых коррупционных схемах, позволявших Виктору Николаевичу увеличивать собственное благосостояние даже на ниве идеологии – для кое-кого комиссия для получения визы или разрешение на ту же туристическую или иную поездку в капстрану становилась формальностью. Но вот команда «фас» поступила, и ребята взялись за дело с полной самоотдачей. Даже вроде Комитет госбезопасности подключился.

Мне даже на какой-то миг стало жалко семейку Язовских, но я быстро справился с приступом сочувствия. Нет уж, давить до конца, чтобы впредь другим неповадно было.

Пришло между делом письмо от Серёги Зинченко. Тот писал, что «Ах, какая женщина» – самая популярная песня в их ресторане, её за вечер раз по пять заказывают, а то и больше. И что они официально отчисляют проценты за её исполнение, так что скоро я стану миллионером. Это он, конечно, в шутку написал, но в каждой шутке, как известно…

И вот настал день, когда я заявился в сберегательную кассу, сунул в окошечко сберкнижку и паспорт, а в ответ от сотрудницы услышал:

– Евгений Платонович, на ваш счёт поступило в общей сумме семьсот сорок три рубля тридцать восемь копеек. Снимать будете?

– Э-э-эм…

В моём мозгу почему-то всплыли цены на хлеб, водку и колбасу. Усилием воли я отогнал эти мысли прочь.

– Да, немного сниму, рублей пятьдесят.

Через минуту, покидая 37-е отделение Сбербанка СССР, я шёл в общагу и думал, что всё-таки неплохо быть в СССР композитором и поэтом.

– Вот!

Я выложил на стол пять перед Вадимом пять червонцев. Тот вопросительно посмотерл на меня.

– Честно заработанные на ниве музыкально-поэтического творчества, – пояснил я. – Снял на карманные расходы. А всего за одну песню семьсот с чем-то набежало. Я же говорил, что теперь нам не придётся потеть на разгрузке вагонов, и теперь южный вояж у нас в кармане!

Я сказал это и широко улыбнулся. А вот Вадим, напротив, нахмурился.

– Жень, это твои деньги, мы же уже говорили об этом….

– Вадик, послушай меня, пожалуйста! Я знаю, что это мои деньги. Но также знаю, что могу ими распоряжаться по своему усмотрению. И если я захочу, например, купить для нас с тобой пачку пельменей – я это сделаю, и есть мы их будем вместе. Может быть, в другой раз ты купишь, и мы тоже будем есть эти пельмени вместе. Сегодня мне повезло, завтра повезёт тебе…

– Это не везение, – качнул головой наш комсорг. – Ты сочинил песню, за каждое исполнение которой тебе отчисляется определённый процент. И я уверен, ты одной песней не ограничишься. Я же помню, как ты ещё одну в Москву возил… Да ты понимаешь, что теперь можешь до конца дней своих вообще не думать о том, как заработать на кусок хлеба?!

– Погоди, это ты мне сейчас как бы в упрёк ставишь?

– Да почему сразу в упрёк, – смутился Вадик. – Я просто имел в виду, что… Чёрт, ты меня совсем запутал!

– Ага, я тебя, – криво ухмыльнулся я.

Вадим обхватил голову руками.

– Слушай, не знаю, что на меня нашло. Извини.

– Ладно, кто старое помянет… В общем, на первый гонорар – вернее, на часть его – я организую посиделки. Сейчас зашлём кого-нибудь в магазин.

– А может, не надо афишировать эти самые гонорары? Это ж ведь и завидовать начнут, и взаймы постоянно просить.

– Тогда скажу, что это гонорар за стихи в газете. Я о них всё равно ещё никому, кроме тебя, не говорил. А сейчас достану газету, покажу, вот, мол, моё стихотворение, а это вот гонорар за него, как раз на выпить-закусить хватит. Не всё же мы пропьём! И про песню никому говорить не будем. Хотя рано или поздно, наверное, и так узнают, кто автор… Но что сейчас загадывать. В общем, празднуем мой стих в газете! А остальные деньги, если что, будут храниться в тумбочке.

– Вот так вот, в тумбочке? – опешил Вадим.

– У нас же в общежитии воров нет, да и дверь запирается. А если тебе на что-то понадобятся деньги – можешь брать прямо отсюда.

– Да ты что!

– Это наш общак, – невольно выразился я на блатном жаргоне. – Появилась лишняя денежка – кладём сюда.

Вадим только со вздохом покачал головой. А потом напомнил, что я как комсомолец со своей зарплаты должен платить 5-процентный налог. И что он это дело как комсорг обязан держать на контроле. Ну да мне 37 рубликов для родного комсомола не жалко.

Хорошо посидели с одногруппниками, хотя я старался на спиртное не налегать, учитывая, что завтра тренировка. Несмотря на сессию и то, что ближайшие соревнования – а именно всесоюзное первенство ДСО «Буревестник» – пройдут осенью, я продолжал посещать занятия. Дашь разочек слабину – потом замучаешься приводить себя в форму.

А в ближайшую субботу сбегал в магазин «Телевизоры» на улице Вайнера, где присмотрел новую модель чёрно-белого телевизора – «Весну-5» за 220 рублей. Метнулся в сберкассу, снял нужную сумму, а уже в воскресенье с 26-килограммовым телевизором, замотанным в покрывало, чтобы не оцарапать кинескоп, махнул в Асбест.

Конечно же, объясняя такую покупку дома, пришлось признаться, что за песню начал получать солидные отчисления, и что это, скорее всего, только начало, но огромная просьба об этом никому. Не хватало ещё сплетен и завистников. По ходу дела на крышу протянули провод, подсоединили к соседской антенне. С обычной комнатной приём был бы очень плохой, так как в Асбесте своей телевышки ждать ещё лет тридцать с гаком.

Заскочил и в ресторан, повидаться с Серёгой. Убедился, что и впрямь «Ах, какая женщина» пользуется повышенным спросом. При мне два раза заказали помимо первого «бесплатного» исполнения. В первый раз я не видел, сколько тот, кто заказывал, давал денег руководителю ансамбля, а вот во второй раз заметил зеленоватый цвет купюры. Значит, трёшка. Это за вечер если раз десять закажут не только эту, но и другие песни, то музыканты, выходит, нехило так зарабатывают.

От спиртного, как ни уговаривал друг выпить за встречу, отказался, ограничился кофе. Рассказал про визит представителя ВУОАП.

– Ого, это серьёзно, теперь всё встало на денежные рельсы. Уже попёрло бабло? – спросил Зинченко с таким видом, как будто этот ему попрёт, а не мне.

– Есть маленько, – не стал отпираться я. – Несколько сотен на сберкнижку уже набежало. Только ты, Серёг, особо не распространяйся, лады?

– Могила!.. Кстати, ничего нового не сочинил?

– Да вы ещё с этой песни сливки не сняли, – хмыкнул я.

– Это да, – ухмыльнулся в ответ Серёга. – Да и не мы только. Эту песню уже по всему Союзу распевают.

– В ресторанах? – уточнил я.

– Ну это само собой. Я уже, например, сам видел, как парень девушке под гитару её пел на завалинке. Того и гляди, кто-нибудь запишет, и начнут по радио гонять.

– Да пусть гоняют, – отмахнулся я.

– Лишь бы не забывали автора указать и бабосики отстёгивать, – подмигнул мне дружбан. – Женёк, так что насчёт новых песен? Может, завалялось что, а?

– Ох и прилипчивый ты, Серый… Ладно, пороюсь сейчас в закромах своей памяти.

– Вот-вот, поройся, а мне снова на сцену пора бежать.

Что ж этому пройдохе предложить… Я начал перебирать в памяти песни, подходящие для исполнения в кабаках, но не слишком пошлые. Ну даже если предложу что-нибудь, это же надо… как… литовать, ну то есть напечатать сначала где-нибудь. А то ведь им же и влетит за партизанщину. Штрафы там, ещё что-нибудь…

Так, ладно, это проблемы Серёги и его коллег, а я обещал покопаться в закромах памяти. А потом достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, ручку и стал записывать:

Я тебя еще не знаю, но приду.

Когда встречу, одно знаю – украду!

Я во снах с тобой летаю – тебя жду,

Наяву еще и знаю – украду…

Не помню, как фамилия певца, исполнявшего песню «Украду», какая-то восточная, а звали его, кажется, Алим. Вернее, будут звать, так как он, может, ещё и не родился. Мотивчик простой, сразу в памяти заиграл. Попса ресторанная, одним словом, а текст до безобразия простой. «Иволгу» хорошо бы приплести, но она уже исполнялась в 70-е во дворах и даже какими-то ВИА, не исключено, что уже кем-то написана. Нет, риск здесь не нужен. А вот точно с чем не прогадаешь, так это с песней «Так вот какая ты». Точно помню, что Дербенёв и Добрынин её написали в год московской Олимпиады для ВИА «Синяя птица».

Мог ли я подумать,

Что вот так всё выйдет,

Что в одну минуту

Все рассеется, как дым!

Ошибки быть не может -

Я сам сегодня видел…

Ты шла с другим,

Ты шла с другим.

Так вот какая ты,

А я дарил цветы,

А я с ума сходил

От этой красоты!

Так вот какая ты,

Надежды и мечты

Ты подарила

И разбила ты!

Я дописал до конца, вроде слова не напутал. Хватит пока Серёге. Ещё объяснять придётся, как звучит мелодия обеих песен. Чувствую, завтра с утра придётся сидеть у него с гитарой.

Как в воду глядел! В 10 часов был у Зинченко как штык, и тренькал на его старой акустической гитаре, а он сидел за фортепиано, повторял за мной и тут же записывал ноты.

– Нет, ну ты в самом деле талантище! Даже музыку сочиняешь, и это не имея музыкального образования… Дай мне ещё два-три дня, я тебе с аранжировкой всё сделаю, и пришлю письмо, как в прошлый раз, на адрес твоей общаги, – пообещал он на прощанье.

Не обманул, прислал. А я набрался наглости и снова отправил в редакцию «Асбестовского рабочего» тексты под видом стихов. Учитывая их слабость, особенно «Украду», на то, что напечатают, не рассчитывал. Но, видно, сработало то, что я уже у них публиковался, и теперь песню на эти стихи распевает вся страна. А им, как первооткрывателям «таланта», должно было быть приятно. В общем, не знаю, чем там руководствовались, но оба стихотворения напечатали, хоть и в разных номерах. Я созвонился с Нечипоренко, мы встретились, я отдал ему оба экземпляра (ещё по одному у меня имелось, как и у родителей), плюс ноты, и пообещал, что вскоре эти песни зазвучат из каждого утюга.

– Вы очень самоуверены, молодой человек, – попенял мне Нечипоренко.

– Всего лишь интуиция. – улыбнулся я как можно добродушнее.

Так уж получилось, что окончание сессии совпало с отстранением Язовского-младшего от защиты диплома, который вроде как был у него уже в кармане. А Язовского-старшего на время следствия временно отстранили от выполнения служебных обязанностей. Информацию я получал непосредственно от Борисова, на все лады расхваливавшего Ельцина, который, невзирая на свой не самый высокий пост в обкоме, умудрился поднять такую волну, что даже завотделом агитации и пропаганды горкома партии пришлось несладко. Я же делился этой информацией с Полиной. Наши отношения с ней перешли, можно сказать, на новую ступень. Мы начали целоваться! И уже не в щёчку, хотя и это присутствовало, когда мы встречались перед тем, как сходить в парк или кино, уже без Насти, видимо, допетрившей, что мы с Полиной теперь чуть больше, чем просто друзья. А уж когда я провожал свою девушку, на прощание мы всегда целовались в губы. И каждый раз меня это так возбуждало, что, возвращаясь в общагу на ночь глядя, я долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок и фантазируя на сексуальные темы. Что поделать, молодой организм требовал выплеска энергии, и я в глубине души надеялся, что рано или поздно мы с Полиной окажемся в одной постели.

Об авторских отчислениях я не стал ей ничего говорить. Ни к чему пока девушке туманить сознание тем, что её возлюбленный – коим я считал себя во влажных мечтах – имеет перспективу стать богатым и знаменитым. Пусть думает, что я простой асбестовский парень. Чистые, незамутнённые чувства… А потом уж можно будет и открыться.

Кстати, по ходу дела она умудрилась договориться с Александром Дорнбушем – руководителем и создателем «ЭВИА-66». «Эстрадный вокально-инструментальный ансамбль», как явствует из названия, был основан в 1966 году, и базировался в ДК строителей им. Горького. Самый известный ансамбль города, он выступал на городских праздниках, был непременным участником конкурсов типа «Алло, мы ищем таланты» и много разъезжал по области. Их показывали по местному телевидению, и его участник, пожалуй, могли считать себя звездами уральского пошиба.

А ещё у них имелась вполне добротная аппаратура, в том числе звукозаписывающая. Вот с ними-то она и записала на плёнку песню «Аист на крыше». Мне удалось послушать эту запись на бобинном магнитофоне в институте, и я был приятно удивлён как качеством записи, так и качеством исполнения. Понятно, что демо-версия, но всё же… Даже без детского хора получилось вполне прилично, хоть сейчас отправляй на радио. Хотя бы на свердловское.

Но тут тоже не всё так просто, потому что вроде бы каждую песню для массового слушателя должен принимать худсовет. В принципе, эту песню должны принять без вопросов, вот только где мне искать этот худсовет?

Но напрягаться в этом плане не пришлось. Оказалось, «ЭВИА-66» в лице Дорнбуша уже захотел видеть эту песню в своём репертуаре. Неважно, в исполнении моей девушки или своей солистки, которая, по словам Полины, у них имеется. Но мне уже услышанный вариант понравился, и я хотел бы, чтобы песню исполняла именно Полина. О чём ей и сообщил. Мол, я автор, я так вижу, передай дальше.

Несколько дней спустя Полина сказал, что со мной хотел бы пообщаться сам Александр Дорнбуш. Завтра вечером они будут репетировать у себя в ДК им. Горького. Либо послезавтра. Днём все участники коллектива работают или учатся, а каждый вечер собираются на базе или на концертах, в том числе по выходным играют на танцах в парке. Тренировки завтра не было, и я сказал, что приду.

ДК им. Горького располагался в старом двухэтажном особняке, а репетиционная «ЭВИА-66» находилась в подвальной части. Не очень просторное, но уютное помещение, где хватило места для приличного размера колонок, усилков, микшерского пульта, ударной установки, фортепиано «Чайка», компактной «Ионике», не считая нескольких гитар, включая акустическую, кажется, «ленинградку». Ну и ещё всякой радиоэлектронной ерунды.

Я пришёл вместе с Полиной до начала репетиции, чтобы потом не отвлекать ребят от процесса и самому не париться в ожидании, пока этот Дорнбуш освободится.

– Александр, – представился молодой человек лет около тридцати, протягивая руку.

Следом поздоровались его музыканты в количестве пяти экземпляров, включая девушку, представившуюся Галей Максимовских. Что меня поразило – наличие в ансамбле подростка. Звали его Женя Писак, было ему, как я позже выяснил, 15 лет, и он в прошлом году пришёл на место выбывшего гитариста.

– Так это вы автор песни, которую нам принесла Полина? – начал сыпать вопросами Дорнбуш. – Вы студент, да? Радиофак? После армии? И ни в каких музыкальных школах не учились? А когда стали сочинять стихи и музыку? Угу-угу… И много успели сочинить?

В общем, признался, что песня «Ах, какая женщина», которую сейчас поют уже, наверное, по всем кабакам СССР, принадлежит моему перу. И что ездил в Москву, отдал Силантьеву песню «И вновь продолжается бой». Тот обещал ею заняться по возвращении из европейских гастролей, которые вроде бы должны как раз закончиться.

– Так-так, – буравя меня взглядом, пробормотал Дорнбуш. – «Ах, какая женщина» я уже слышал, в ресторане «Большого Урала» её точно исполняют. Ну она как раз для ресторана и подходит… А что за «И вновь продолжается бой»? Судя по названию, она явно не лёгкого жанра.

– Не лёгкого, – согласился я. – Она больше подходит для правительственных концертов, приуроченных к какой-нибудь красной дате.

– Гляди ты, – изогнул левую бровь Дорнбуш. – Интересно было бы послушать.

– Со временем услышите, – с улыбкой пообещал я. – Вас-то, наверное, интересуют больше эстрадные песни?

– Логично, – тоже улыбнулся собеседник. – Собственно, по этому поводу я и захотел с вами встретиться. Ничего у вас не завалялось в загашнике такого, что могло бы подойти к нашему репертуару?

Перед моим мысленным взором тут же промелькнули лица легенд свердловского рока Бутусова, Шахрина, братьев Самойловых… Затем Гребенщикова, Шевчука, Цоя, Кинчева… Нет-нет, с такими песнями «ЭВИА-66» никогда на сцену не выйдет, собственно, ни один худсовет не примет у них «Предчувствие Гражданской войны», «Пачка сигарет» или «Этот поезд в огне». Даже вроде бы невинные «17 лет» группы «Чайф» и то не пройдут цензуру из-за строк «я с тобой опять сегодня этой ночью…»

Нужно что-то такое, к чему ни одна комиссия, ни один худсовет не придерётся.

О, а ведь группа «Браво» с подавляющим большинством своих песен – это ж самое то! Ну к примеру, «Этот город». В конце 80-х мне услышал её на магнитофоне, потом сам подобрал на гитаре. Слова я вроде помнил.

– Можно инструмент?

Я кивнул на «ленинградку» и, получив одобрение, взял гитару в руки. Проверил строй – вроде бы настроена.

– Песня называется «Этот город», из самого свежего, – нагло заявил я. – Просто наиграю-напою, чтобы у вас появилось о ней представление.

Я даже сыграл нечто типа инструментального вступления, прежде чем запеть:

Этот город – самый лучший город на Земле

Он как будто нарисован мелом на стене.

Нарисованы бульвары реки и мосты,

Разноцветные веснушки, белые банты…

Ну что сказать… Композиция Дорнбушу и его музыкантам явно пришлась по вкусу, и они загорелись желанием тут же её сыграть уже в «электричестве». По словам руководителя коллектива, песня универсальная, может относиться к любому городу страны, где имеются трамваи, а они в тексте упоминаются. Вот только в Свердловске они не ярко-жёлтые, как в песне, а красные, в нижней их части, и не буду же я против, если в их варианте будет звучать «ярко-красные трамваи»? Я махнул рукой, в принципе, для меня это не столь принципиально.

Текст я им, не отходя от кассы, накидал на тетрадном листе, аккорды тоже, так что при мне ребята минут двадцать спустя уже играли что-то, приближенное к оригиналу. После чего я заявил, что у нас с Полиной ещё планы на сегодняшний вечер, и мы откланялись.

В планах у нас было кино, мы пошли на последний сеанс в «Салюте», шла французская приключенческая лента «Чёрный тюльпан» с Аленом Делоном, снятая ещё в 1964 году, но только сейчас попавшая в советский прокат. Вот там, на последнем ряду, где, кроме нас, никого не оказалось, мы нацеловались вдосталь. Окажись мы в этот момент или чуть позже в каком-нибудь уединённом месте, думаю, дело дошло бы и до постели, но податься нам было некуда. Она с подругой на съёмной комнате, я с товарищем в общежитии… Хоть номер в гостинице снимай. Да и то вместе хрен поселят, не положено по советским законам селить в одном номере мужчину и женщину, не являющихся мужем и женой. Аморально!

Потом я провожал её домой, и снова мы целовались под фонарём, к общежитию вернулся без четверти полночь, двери уже были заперты, и в комнату пришлось влезать по пожарной лестнице, благо она проходила рядом с нашим окном. В прошлой жизни тоже приходилось проделывать подобное, иногда даже будить Вадима стуком в окно, если он уже спал, как и сейчас.

– Нагулялся, котяра? – позёвывая, спросил он, открывая половинку окна.

– Да так, – уклончиво ответил я.

– Ну-ну, – хмыкнул Вадим. – Есть хочешь?

– Не, мы с Полиной перед кино в кафе заскочили.

– Смотри, а то мне с оказией из дома сало передали…

– То самое? – спросил я.

– Ага, с мясными прожилками.

Я почувствовал, как мой рот моментально наполнился слюной.

– Чёрт с тобой! Хлеб у нас вроде был? Бутербродик себе сделаю, если ты не против.

– Да хоть два! – снова хмыкнул Вадим, доставая завёрнутое в промасленную бумагу сало из тумбочки. – На, режь, сколько душа желает. А я опять на боковую, если ты не против. Очень уж приятный сон снился.

Через неделю Дорнбуш пригласил меня на премьеру песни. Оказывается, её буквально за пару дней до концерта в этом же ДК, где базировался «ЭВИА-66», принял худсовет. Концерт был посвящён в честь открытия после реконструкции парфюмерно-косметической фабрики «Уральские самоцветы». Я сидел в третьем ряду – первые два занимали руководство фабрики, городские и областные чиновники. Я грешным делом подумал, что увижу среди них и Ельцина, и что мне делать, если и он меня увидит – кинуться к нему с благодарностями? Мол, спасибо, Борис Николаевич, за то, что помогли разобраться с этими нехорошими Язовскими… Но нет, не было его, у меня буквально камень с души упал.

«ЭВИА-66» исполнил три песни. Первую – про комсомольскую юность, а вот второй была моя «Этот город». То бишь группы «Браво», но в данном случае со сцены автором был объявлен я, пришлось даже вставать и кланяться, отчего мои щёки и уши тут же запылали огнём.

Исполнили неплохо, во всяком случае лучше, чем я ожидал, хоть до оригинала Хавтана&Со и не дотянули. Ну а третьей стала «Аист на крыше», и снова мне пришлось вставать и кланяться. Солировала Полина, подпевала же ей Галя Максимовских. Даже без детского хора здорово получилось! В общем-то, с этими ребятами можно работать, подкидывая им время от времени какой-нибудь шлягер их моего прошлого-будущего. И опять же, песни, как объяснил Саша Дорнбуш, автоматом при принятии худсоветом становятся моей интеллектуальной собственности. А значит – очередные авторские отчисления капают на мой расчётный счёт в Сбербанке СССР. Так что необходимости звонить Нечипоренко я пока не видел.

На тот момент, кстати, вся наша группа благополучно сдала летнюю сессию, и на двухнедельную практику была распределена по предприятиям Свердловска. Большую часть отправили, как мы и предполагали, на «полтинник», он же «Уральский завод транспортного машиностроения имени Свердлова». В прошлой жизни в это время я проходил реабилитацию, не до практики было, а вот после второго курса попал-таки сюда. Работа по большому счёту – не бей лежачего, начальство нам доверяло выполнять простейшую работу, связанную, правда, с радиотехникой, а не уборкой помещений. И на том спасибо!

Ну и, конечно, я не забывал о моей тетради с «предсказаниями». Хранил я её сначала под матрасом, но затем решил найти более надёжное место. Сочинитель детективов Фридрих Дюрренматт любил повторять: «Если хочешь спрятать дерево – прячь его в лесу». Я послушался его совета и просто стал таскать тетрадь с собой среди других тетрадей, никогда не вынимая из портфеля. С одной стороны, она всегда при мне, не нужно беспокоиться, что её кто-то найдёт в твоё отсутствие, а с другой – никто же не устроит обыск моего портфеля. Это если я только совершу какое-то преступлении, вот тогда да. Мои вещички перетряхнут как следует, особенно если органам нужно будет что-то найти, какое-нибудь вещественное доказательство.

Но не будем о дурном… Я вот тут намедни задумался, а какого, собственно, хрена мои «Хроники будущего» лежат мёртвым грузом?! Я для чего их писал? Разве не для того, чтобы они помогли избежать ошибок и катастроф? А значит, они должны попасть в руки людей, в силах которых использовать эти предупреждения на благо общества. И не одного человека, а нескольких, чтобы как можно больше увеличить вероятность того, что мои записи начнут действовать.

Брежнев отпадает сразу, этот даже к 70-му году успел закостенеть в своих мировоззрениях, став податливой игрушкой в руках своего окружения. Жаль только, в это окружение просочились люди, отличающиеся политической и экономической близорукостью. Либо специально делающие вещи, идущие во вред СССР, хотя мне в это и не хотелось верить. Хотя кое-кого уже сейчас можно было бы авансом поставить к стенке. Того же Яковлева, например – идеолога чудовищного социального эксперимента под названием «Перестройка» и идейного вдохновителя оппозиции. Сейчас он вроде бы трудится в аппарате ЦК КПСС. Шеварднадзе из той же когорты. Творец международных «инициатив», подорвавших международные позиции и авторитет СССР в мире. А Суслов! Серый кардинал, «человек в галошах», застывший в своей идеологической неповоротливости, как мошка в янтаре.

Да и с Андроповым не до конца ясно, то ли «засланный казачок», то ли жертва собственных заблуждений. Он видел, что брежневский СССР идёт к катастрофе, и выдвинул программу сближения советского и западного миров. Одно только продвижение во власть Горбачёва чего стоит!

Нет, нужно задействовать тех, в ком я стопроцентно уверен. Одним из первых в этом списке у меня стоял Косыгин – автор реформ, которые могли спасти экономику СССР. Его бы точно заинтересовал раздел моего дневника под названием «Экономика».

Председатель ВЦСПС Шелепин ещё в силе, хоть и задвинут на незначительную должность. Ему всего 52 года, самый расцвет для политика. Сюда же и со сланный на Украину Семичастный, который, если исторические документы не врали, был другом и соратником Шелепина.

Кто ещё… Кстати, почему бы и не Черненко? Сейчас он руководит общим отделом КПСС. Помню, что предлагал Брежневу прислушаться к мнениям Косыгина и Шелепина и начать исправлять «перекосы» Хрущёва не выборочно, а системно. По поручению Черненко готовилась комплексная программа экономических реформ, причём с упором на планы последней сталинской пятилетки. Жаль, что страну он возглавил тогда, когда уже ничего нельзя было изменить, да и сам был к тому времени ветхой развалиной.

Ну и первый секретарь ЦК КП Белоруссии Пётр Машеров. Достойный был… Хотя почему был? Достойный человек есть и будет ещё 10 лет, пока не угодит в аварию, то ли подстроенную, то ли случайную.

Пока ограничусь этим списком людей, которым можно подкинуть факты, сдобренные некоторыми «размышлизмами» в разделах «Политика» и «Экономика». Подкидываю – и умываю руки, дальше уж пусть власть имущие решают, что со всем этим делать, от меня уж ничего не зависит.

Другой вопрос – как подкинуть, чтобы ещё при этом самому не «засветиться». Естественно, для начала рукопись нужно размножить, и желательно посредством пишущей машинки. Машинки у меня нет, в принципе, можно снять денег со сберкнижки и купить. Но, во-первых, глупо покупать такую дорогую и массивную вещь только ради того, чтобы напечатать на ней несколько экземпляров своих воспоминаний. Во-вторых, как я это буду делать при Вадике? Соврать, что сочиняю какую-нибудь антиутопию? Если он заглянет через плечо (даже случайно), то вряд ли поверит моим объяснениям.

Гораздо логичнее арендовать где-нибудь машинку, и без посторонних спокойно набить текст. Причём лучше потратить побольше сил и времени, но обойтись без снижающей качество текста копировальной бумаги. Думаю, за день перепечатать несколько экземпляров труда не составит.

И желательно это сделать до отъезда на море, куда мы поедем… вчетвером. Ну а как бы я выглядел в глазах Полины, отправься на отдых без неё? Да, пока дальше поцелуев дело не заходило, но я-то считал уже её своей девушкой, а она меня (сама об этом говорила) своим парнем. Тем более что Вадим был не против, если с нами поедут Полина и Настя. Да-да, взять Полину и при этом проигнорировать её лучшую подругу в этом городе я посчитал плохой идеей. А Вадим со мной согласился, заодно поинтеберсовавшись, симпатичная ли эта самая Настя?

– Сам увидишь, – сказал я, – когда на вокзале встретимся. Знаешь, она чем-то напоминает актрису Людмилу Целиковскую, только в веснушках.

– О, Целиковская мне нравится! – оживился друг. – Особенно в фильме «Сердца четырёх».

– Вот-вот, как раз молоденькая Целиковская… Ну, мне так показалось, во всяком случае, – на всякий пожарный подстраховался я.

Так что мой сосед по комнате с нетерпением ещё и потому ждал отъезда в Крым (именно там мы решили всё-таки отдохнуть), что ему не терпелось увидеть Настю. А по ходу дела он с упорством, невзирая на мои уговоры, достойным лучшего применения, продолжал ходить вечерами и в выходные на станцию. И к моменту отъезда успел накопить аж семьдесят пять рублей, которые отдал мне со словами:

– Это мой взнос. Не так много, как хотелось бы…

На что я предложил ему не париться, заявив, что моих доходов хватит на всю компанию. Тем более, посетив сберкассу, я выяснил, что на мой расчётный счёт набежало ещё тысяча сто сорок рублей и двадцать восемь копеек. Я снял три сотни, решив, что такой суммы на четверых «дикарей» будет достаточно. А если не хватит – в Крыму тоже есть сберкассы.

Так вот, с пишущей машинкой у меня всё сладилось. Мимо этого «Проката» я проходил каждый день, он располагался недалеко от проходной нашего завода, где мы проходили практику. В очередной раз шествуя с Вадимом к остановке общественного транспорта, я снова зацепился взглядом на вывеску «Прокат» и подумал, что, по идее, там может найтись не только телевизор или велосипед, но и пишущая машинка. Предложил Вадиму зайти на предмет взять в прокат телик – сейчас я мог себе позволить не только арендовать, но и купить новый.

– Зачем он нам сейчас? – не понял наш комсорг. – Мы же через неделю уезжаем на юг.

– Действительно, как-то я об этом не подумал… Ну давай всё равно зайдём, приценимся на будущее.

Вадим пожал плечами, но согласился. Пункт проката встретил нас прохладой – два открытых окна создавали небольшой сквозняк. Заведовала прокатом пухленькая дама бальзаковского возраста с пережжёнными перекисью водорода волосами. Она скучала, облокотившись на полированную столешницу, отгадывая кроссворд в журнале «Огонёк».

Я сразу же пробежал взглядом по помещению. Пианино, пара чёрно-белых телевизоров, холодильник «Север», стиральная машинка «Вятка», баян, швейная машинка, детские трёхколёсные, подростковые и взрослые велосипеды… И вот она – пишущая машинка «Эрика М-10»!

– Что вас интересует, молодые люди? – прощебетала разом оживившаяся заведующая. – Холодильник в прокат стоит 5 рублей в месяц, телевизор – 7 рублей. Может, велосипеды? Можно и не на месяц, на неделю взять интересующую вещь, выйдет, соответственно, дешевле.

– Нет, велосипеды нам не нужны, а вот телевизор мы и зашли посмотреть. Оба работают?

– Конечно! Проверяйте, только тут сигнал не очень, антенна комнатная…

– Да мы сейчас не будем, на юг собираемся, а пока прикидываем, что к чему, чтобы взять уже после возвращения.

– А, ну как хотите, – пожала она плечами. – Телевизоры у нас практически всегда имеются в наличии.

А в субботу утром я зашёл в прокат и взял на неделю пишущую машинку, к которой прилагалась уже заправленная красящая лента. Но всё-таки в магазине «Школьник» купил новую, а до кучи упаковку бумаги 11 формата, корректор и пять обычных картонных папок с завязками. После чего сел на автобус и доехал до конечной остановки, а оттуда полчаса пешком – и вот я на просёлочной дороге, а по сторонам виднеются крыши какого-то дачного посёлка. Не задерживаясь, я миновал его и вышел на берег Исети. Прошёл мимо небольшого пляжа, где в воде бултыхалась малышня, преодолел ещё с километр, и наконец нашёл подходящее местечко. То есть пенёк, на который можно было установить машинку. Ещё одну чурочку под зад вместо стула я нашёл неподалёку. В портфеле у меня были завёрнутые в бумагу бутерброды с сыром и колбасой, и полулитровая, стеклянная бутылка «Дюшеса», так что время за работой я надеялся провести с комфортом. Поржал про себя: прямо как «Ленин в Разливе», только шалаша не хватает.

Управился я за пять с половиной часов, успев напоследок ещё и искупаться. Теперь предстояло самое главное – придумать, как доставить эти папки адресатам.

Над этой проблемой я ломал голову до самого нашего отъезда на юг, но так ничего и не придумал. Если бы знать адреса людей, которым я собирался отправить эти папки, то можно было бы бандеролью, что ли… Да и то рискованно, скорее всего, почта на имя таких «шишек» и их близких перлюстрируется сотрудниками соответствующих органов. Идеальный вариант – из рук в руки. Но не стоять же столбом с этими папками у кремлёвских ворот, тем более что они не пешком ходят, мимо проезжают на своих лимузинах с тонированными стёклами. Или с тонированными – это я загнул? В любом случае у стен Кремля делать нечего, заметут как пить дать. Почитают мои записи, проведут допрос с пристрастием – и психушка обеспечена. И это ещё в лучшем случае. Или, наоборот, в худшем… В общем, ничего хорошего.

Опять же, Машеров вон вообще у себя в Белоруссии обитает. Правда, бывает в Москве по-любому наездами, на каких-нибудь пленумах, можно теоретически его поймать. А остальных как вылавливать?

В принципе, спешить некуда, время есть, может, на югах что-нибудь в голову придёт. И я решил отложить решение этого вопроса до возвращения с отдыха. Надеюсь, нам действительно удастся отдохнуть. А у нас с Полиной наконец-то получится перейти от поцелуев к более взрослым формам общения. А то я уже, честно говоря, измаялся. Не рукоблудием же заниматься, в самом деле, чай, не мальчик. Да и Полина уже явно созрела для перехода на следующую ступень отношений, хоть и не говорила этого вслух. Но взгляд её, вздымающаяся грудь, пылающие жаром щёчки – всё это было красноречивее любых слов.

Глава 7

Я сумел купить четыре билета в купейный вагон. Чего мне это стоило в разгар сезона отпусков, когда на поезд к югу даже в обычный вагон было иногда проблематично приобрести билеты… Ну, это отдельная песня, и не сиди в теле молодого человека умудрённый жизнью пенсионер – вряд ли бы эта авантюру удалось провернуть. Конечно, пришлось немного потратиться сверх самих билетов, но в ситуации, когда, можно сказать, моя сберкнижка пополнялась на халяву за счёт сочинённых другими песен… Ладно, оставим душевные терзания другим, композиторы и поэты-песенники, надеюсь, сочинят что-то взамен позаимствованного из ещё ими ненаписанного, и возможно, ничуть не хуже.

Кстати, портфель с копиями «воспоминаний о будущем» я оставил в автоматической камере хранения вокзала, оплатив её на две недели вперёд. Почти три дня туда, столько же обратно, плюс неделя на отдых. Если не случится чего-то непредвиденного, то забрать портфель успеваю.

А девчонки как раз успели сдать вступительные экзамены в музучилище – обе были зачислены на 1 курс отделения «Сольное и хоровое народное пение». Так что спешить, в общем-то, до 1 сентября было некуда.

19 июля, в воскресенье утром, мы все встретились на перроне вокзала за полчаса до отбытия поезда «Свердловск – Симферополь». И надо сказать, Настя моему другу понравилась. Я видел, как он исподволь разглядывает её, как румянец играет на его щеках… Кто знает, может быть, теперь судьба нашего комсорга изменится, и женится он не на ленинградке с крутыми «предками», а на этой вот скромной провинциалке. Хм, не получится ли тогда, что я слегка подгадил своему другу? С другой стороны, он об этом всё равно не узнает, да и вдруг у них всё в жизни сложится замечательно, и Верховских добьётся большего, чем добился в прежней реальности.

Перед отъездом я купил в комиссионке за полтинник шестиструнку «Кремона». Только не чехословацкую, а болгарскую. Состояние было отличное, и к ней даже прилагался футляр. В Асбесте была у меня гитара, и я, помнится, всё мечтал перевезти её в Свердловск, но отец противился. Мол, это семейная реликвия, неча её с места на место таскать. Покупать новую или даже с рук – душила жаба. Теперь же я мог себе позволить такую роскошь.

Хотелось нормальную гитару, можно даже б/у, но в хорошем состоянии. Заглянул в пару музыкальных – ассортимент не впечатлил. Подумал, хорошо бы попасть в «Берёзку», что находилась на улице Азина, 46. Но соваться туда без «чеков» смысла не было, поэтому наудачу зашёл в комиссионный. И вот там мне реально повезло. Оказывается, только накануне сдали практически новую «Кремону» с комплектом запасных импортных струн, да ещё и с футляром. И всё за 50 рублей! Нет, определённо, я везунчик.

Вадим, правда, на моё приобретение поглядел с сомнением.

– И ты эту бандуру собираешься тащить в Крым?

– А почему бы и нет? Так-то по рюкзаку у каждого, а он за спиной, сверху по два спальных мешка, руки-то свободные. А в поезде для разнообразия буду вам песенки петь под гитару.

– Да мне-то в общем без разницы, тебе таскать свой инструмент, – пожал он плечами.

От идеи с палаткой я Вадима отговорил. Сказал, что там, куда мы собираемся, полно гротов и пещер, в которых можно с комфортом расположиться. Он поверил мне на слово.

А спать мы собирались в спальных мешках. Позаимствовали мы их у руководителя туристической секции института Коли Рыжова – аспиранта физико-технического факультета.

Были они ватными, и не на молнии, как у Натальи Варлей в «Кавказской пленнице», а на деревянных пуговицах. И в рюкзак их было не втиснуть, пришлось приторочить сверху, так что мы с Верховских со стороны походили на одногорбых верблюдов.

Девушки на вокзал приехали, как и мы, заранее, иначе пришлось бы добираться пешком – поймать такси за полночь просто нереально. Так что почти два часа в ожидании посадки пришлось сидеть в зале ожидания. Они заявились с объёмистыми сумками, в которых, по их словам, находились купальники, сменная одежда, спортивная обувь и пляжные шлёпанцы, предметы личной гигиены, полотенца, косметика, включая крем от загара, кое-что из еды, ну и так, по мелочи. А Полина держала в руках приёмник. Тот самый, наверное, что подарила ей мама, работавшая на сборке радиоаппаратуры.

– Батарейки взяла, десять штук, – предупредила Полина.

– Если закончатся раньше, то там на месте можно будет прикупить, – уверенно заявил я.

У нас же помимо спальных мешков в одном из рюкзаков лежал топорик, к рюкзаку Вадима был приторочен чайник, а к моему котелок. А в самих рюкзаках лёгкие спортивные штаны и майка, плавки, крупы и консервы – рыбные и мясные в виде тушёнки. И банка сгущённого молока. Ну и посуда – алюминиевые кружки, ложки и глубокие тарелки из того же сплава. Много не брали, я сказал, что в случае чего будем докупаться в местном магазине.

Лежала ещё в моём рюкзаке увесистая фотокамера «Смена». Купил новую в отделе фото в центральном универмаге, выбрал за простоту и надёжность. И там же, в ЦУМе, удачно попал на распродажу чехословацких кроссовок «Botas». Хотел взять две пары – себе и Вадиму, чей размер я вроде бы помнил, но продавали только по одной в руки. Эх, с какой же завистью друг смотрел на мои кроссовки… У меня даже на какой-то миг мелькнула мысль отдать их ему, но тут я вспомнил, что у меня нога на размер больше, и отказался от этой идеи. Да и всё равно он бы не взял, из принципа.

Отъезжали в два ночи, но в вагоне было душновато. Едва расположившись в купе, сразу открыли фрамугу в надежде, что в дороге наш «пенал» будет продувать ветерок. Так оно и было, правда, ветерок не всегда приносил с собой свежий воздух, зачастую он был наполнен запахами мазута, гари и прочего «парфюма», свойственного железным дорогам.

Тут же решили, что парни спят на верхних полках, а девушки на нижних. Уснул практически сразу, успев подумать, что вот наконец-то я сплю вместе с Полиной, и по классике я сверху, правда, расстояние между нами где-то полтора метра.

Общий подъём состоялся в девять утра, когда в дверь купе несколько раз стукнули. Я оказался самым расторопным. Быстро натянул трико, майка на мне уже была, спрыгнул вниз, сдвигая дверь в сторону.

– Молодые люди, чай не желаете?

На пороге нарисовалась пухлощёкая проводница с подносом, уставленным стаканами золотисто-коричневого чая в подстаканниках. Ну вот, так и не дали поспать. Чай, пусть даже поездной – это отдельная история. Так что мы вскоре уже вчетвером чаёвничали, заедая чай извлечёнными из сумок бутербродами. Правда, до этого я успел немного размять своё тело, и даже провёл перед встроенным в дверь купе зеркалом бой с тенью.

Первое знакомство Насти с Вадимом, как я уже упоминал, состоялось на перроне, а вот узнать друг о друге побольше они смогли уже с утра. Настя была если и не болтушкой, то довольно разговорчивой девушкой, я это уже давно выяснил, ещё после похода в парк. Теперь и Верховских убедился в этом на собственном опыте. Однако с удовольствием поддерживал разговор, признаться, я ещё никогда не видел своего друга и соседа по комнате таким болтливым и, если можно так выразиться, безмятежным. В какой-то момент мы встретились с Полиной взглядами, и она, чуть качнув головой в сторону сидевших напротив друг друга Насти и Вадима, слегка улыбнулась.

Ну а потом Полина предложила, раз уж я захватил гитару, что-нибудь сыграть или спеть, и я не стал ломаться. Наш вагон, по идее, уже должен был проснуться, да и не собирался я устраивать тут представление в стиле хэви-металл. Для начала мы все хором спели подходящую для путешественников – пусть и не морем, а на поезде – «Бригантину». Потом Настя спросила, знаю ли я ноты песни «Старый клён» из фильма девчата. А ведь играл когда-то давно, в прошлой жизни. Напряг память, которая меня редко подводила, и за пару минут подобрал аккорды. Ну а дальше Настя с Полиной дуэтом затянули:

Старый клен, старый клен,

Старый клен стучит в стекло,

Приглашая нас с друзьями на прогулку.

Отчего, отчего, отчего мне так светло?

Оттого, что ты идешь по переулку.

Отчего, отчего, отчего мне так светло?

Оттого, что ты идешь по переулку…

А я следом спел «Жену французского посла». Оказалось, никто из моих компаньонов эту песню раньше не слышал. Почему-то я был уверен, что она уже написана Городницким. В итоге сослался на то, что песня свежая, сам только недавно услышал где-то и сразу же запомнил[7]. М-да, на будущее нужно быть осторожнее.

Потом по просьбам трудящихся «Ваше благородие» Окуджавы из фильма «Белое солнце пустыни». Ну и не мог обойти своим вниманием Высоцкого, исполнил сначала его «Романс при свечах», звучавшую в фильме «Опасные гастроли», а затем «Песню о друге» – уже из кинофильма «Вертикаль».

В какой-то момент мы решили, что все проголодались, и пора бы уже пообедать. Я успел выяснить, что в вагоне-ресторане не протолкнуться, но можно было заказать еду в судках, что мы и сделали. И всё нам принесли на удивление оперативно, хоть с доставкой и вышло чуть дороже.

А вечером на стол были водружены наши «домашние припасы»: жареная курица, огурцы, помидоры, варёные картофелины и яйца, заранее нарезанный хлеб… В дело пошла и купленная перед отъездом бутылка красного вина, чтобы, так сказать, поднять тосты за удачную поездку, за новые знакомства и так далее.

До Симферополя ехать было почти трое суток, так что помимо прочего мы запаслись свежими газетами и журналами – болтать без передыху или бесконечно распевать песни тоже утомляет. Разве что карты ещё могут спасти положение – я захватил новенькую колоду. Ближе к вечеру можно будет в подкидного или переводного сыграть на четверых, а может и в более солидные покер и преферанс. Правила в них несложные, если девчонки играть не умеют, то научатся быстро.

В какой-то момент я даже пожалел, что не курю. Ведь почти в каждом фильме, где люди путешествуют поездом, они выходят в коридор или тамбур, где живописно выдыхают в приоткрытую фрамугу табачный дым. Просто сидеть надоедает, молодое тело требует движения, а где его взять в ограниченном пространстве?

Вечером и впрямь сели играть в карты. Играли в дурака двое на двое: я с Полиной, а Вадик с Настей. Я предложил играть на мелочь, чтобы добавить азарта, народ согласился. Учитывая, что в своей прежней жизни у меня был солидный опыт карточных игр, и не только на компе против ИИ, часа через полтора на нашей стороне стола уже высилась горка мелочи, рубля этак на три. Потом Вадим разменял их бумажные купюры, и мелочь снова пошла в ход. Закончили играть чуть ли не в двенадцатом часу ночи.

– Пойдёт в общий котёл, – безапелляционно заявил я, делая из листа газеты кулёк и ссыпая в него выигранные деньги.

Перед сном все потянулись в туалет, заодно почистить зубы. То есть чистить вроде никто не собирался, до тех пор, пока я не сказал как бы про себя, первым отправляясь в туалет, мол, щас зубки почищу – и на боковую. Тут же выяснилось, что все собирались сделать то же самое, вооружившись зубной пастой и щётками. Причём успели в самый раз. Когда Вадим, кто последним посещал «комнату отдыха», возвращался в купе, проводница объявила ему, что подъезжаем к станции «Красный Узел», и туалет запирается.

Ворочаясь на своей верхней полке, я про себя вздыхал. Надо же, за весь день так ни разу и не поцеловались. Обидно, да!

Вечером 21 июля мы наконец-то покинули ставший таким родным и таким ненавистным купейный вагон, ступив на перрон симферопольского вокзала. Жарко так же, как и в Свердловске в день нашего отъезда, словно города располагались на одной широте. Но вроде бы не так душно, и мне даже показалось, что мои обонятельные рецепторы уловили запах моря, хотя отсюда до побережья было километров 30–40 что в одну сторону, например, к Евпатории, что в другую – к Алуште. Это я и без карты помнил, довелось в своё время отдохнуть и в советском Крыму, и в украинском, и даже однажды уже в российском. Была пандемия, Турция с Египтом оказались на тот момент недоступны, вот и пришлось ехать в Ялту.

На этот раз мы планировали ехать в район мыса Фиолент. Когда-то довелось ещё в конце 70-х отдохнуть в тех местах с друзьями как раз дикарём, воспоминания остались самые приятные. Виды изумительные, море просто удивительное по красоте, как для ныряния, так и просто посидеть, посмотреть на него с высоты. Туда легко добраться и при этом можно не тащить с собой запас воды и вина на неделю. Чтобы попасть в ближайший магазин, нужно просто подняться по тропинке вверх, к жилым домам.

Всё это я описал Верховских ещё до поездки, а на резонный вопрос Вадима, откуда я это знаю, заявил, что слышал рассказ от одного знакомого, который там отдыхал. То же самое объяснение прокатило и для девчонок, которые понадеялись, что «знакомый» рассказал правду и отдых у мыса Фиолент действительно запомнится на всю жизнь.

Кстати, Полина с Настей попытались было заикнуться о финансовом соучастии в нашей экспедиции, но мы с Вадимом заявили, что их денежные запасы (надо думать, весьма скромные) пригодятся лишь в том случае, если мы с ним совсем уж поиздержимся. Но в это мне лично верилось с трудом, учитывая, что я начал уверенное восхождение к почётному званию «Миллионер Советского Союза», и в случае чего могу снять деньги со сберкнижки. Я твёрдо верил, что только одна песня «Ах, какая женщина» способна по идее обеспечить мне как минимум безбедное существование, а тут уже, глядишь, и песни для «ЭВИА-66» разойдутся по стране, да и с «И вновь продолжается бой», надеюсь, всё сложится. По идее оркестр Силантьева уже должен был вернуться из своей заграничной командировки, но пока от них не было никаких вестей, хотя я и оставил Юрию Васильевичу свои координаты.

Так как на симферопольский вокзал мы прибыли вечером, рейсовый автобус в сторону Фиолента уже не ходил. В ожидании утреннего рейса пришлось ночевать на вокзале, и выспаться нам, честно говоря, не удалось, как мы ни пытались устроиться поудобнее. То есть нам с Верховских вообще пришлось спать сидя, а девушки вместо подушек использовали наши бёдра. Была мысль расстелить спальники, но слишком уж это выглядело бы вызывающе. Полина, соответственно, пристроилась со мной, а Настя с Вадимом. У них дела явно пошли на лад ещё в первый день поездки, а сейчас, глядя на умильную физиономию друга, который, казалось, хотел, но не решался погладить пальцами шевелюру спящей Насти, я был уверен, что не ошибся, когда решил захватить на юг не только Полину, но и её закадычную подругу.

Утром в порядок привели себя в вокзальном туалете, после чего позавтракали в местном буфете и отправились на автостанцию, по пути в каком-то ларьке купив всем по солнцезащитным очкам. Вот ведь, как у нас из головы вылетело, можно было в Свердловске взять, думаю, обошлось бы на порядок дешевле. Заодно и бейсболки купили с прозрачными козырьками. На наших с Вадимом спереди красовался синий якорь, а у девчонок дельфин.

А ещё час спустя вышли на конечной станции в Севастополе. Отсюда до Фиолента, считавшегося отдалённым, но всё же микрорайоном Севастополя, добрались тоже на автобусе. Наконец вместе с парой десятков пассажиров выгрузились на остановке. Тут же стали объектом внимания нескольких тёток, наперебой ставших предлагать нам «недорогое» жильё. Ага, знаем мы это «недорогое». И вообще, романтики хочется.

– Красотища-то какая! – выдохнули одновременно Полина с Настей, когда мы приблизились к береговой черте.

Перед нами открывался изумительный вид на мыс Фиолент и мерцающую в лучах солнца водную гладь, над которой с криками носились вечно голодные чайки. На море мои спутники были впервые в жизни, да и я в этой жизни тоже.

– Да-а, впечатляет, – выдохнул Верховских, перед этим набравший полную грудь воздуха. – Ну что, Сусанин, веди нас в то самое укромное место, где нам предстоит жить целую неделю.

Заветное место располагалось примерно неподалёку от Свято-Георгиевского монастыря, в который я бы сводил на экскурсию нашу компанию в 90-е и позже, а сейчас там располагалась воинская часть Черноморского флота. Нас туда никто не пустит ни за какие коврижки.

Память меня не подвела, через сорок минут, спустившись по извилистой горной тропе, мы были на месте. Место достаточно уединённое, хотя те, кто в теме, разбивают в этих краях палатки каждое лето. Да, вот он, этот самый грот, в котором мы с друзьями прожили десять дней летом 1977 года. Был риск, что он окажется уже занят, но нет, повезло. Хотя следы костра у входа указывали, что не мы одни такие умные. В пяти минутах ходьбы отсюда вверх по противоположной тропе должен находиться родник. Так что проблем с водой у нас возникнуть не должно. А внизу узкой песчаной полоской раскинулся пляж.

– Хочу немедленно искупаться! – заявила Полина.

Однако я решил взять бразды правления в свои руки.

– Всему своё время. Сначала обустраиваемся, а потом можно будет и искупаться-позагорать.

– Ой, а там вон ещё кто-то.

Настя указала пальчиком куда-то вниз и вправо. На площадке, к которой вёл съезд, где могла проехать машина, я разглядел стоявшую в тени высокого кустарника «Волгу» 21-й модели, а рядом палатку, возле которой, присев на корточки, копошились двое – мужчина в плавках и женщина в купальнице, с повязанным на бёдрах полотенцем. Мне показалось, что оба были немолоды, но с такого расстояния я мог и ошибаться.

– Надо будет сходить к ним, познакомиться, – услышал я над ухом голос Вадима.

– Надо, – согласился я. – Только сначала, как я говорил, обустроимся, а потом пойдём за хворостом, заодно и познакомимся с этой парочкой.

– Мальчишки, – услышал я голос Полины. – Пока не заходите, я переоденусь.

Пришлось подождать, пока Полина сменит платье на более удобные шорты и майку. Честно говоря, смело по нынешним временам. Нет, для пляжного отдыха нормально, но вот если она вдруг в таком виде заявится в город, ну или более-менее крупный населённый пункт… Где-то в своё время читал, что во время съёмок фильма «Три плюс два», когда актеры ходили в шортах по городу, к ним постоянно цеплялась милиция. Так что даже режиссер им справку выдал, что якобы так для фильма надо. Мы же с Вадимом просто разделись до плавок, и я тут же поймал на себе взгляд Полины, который она тут же смущённо отвела в сторону, сделав вид, что разбирает вещи. М-да, мне бы бронзового загара добавить – получился бы тот ещё мачо.

Потом Настя попросила нарвать или нарезать прутиков для веника, чтобы она могла подмести там, где мы будем спать. Логично, спать даже на мелких камешках – занятие малоприятное. Полина сразу же включила приёмник, поелозив по коротким волнам, поймали, кажется, турецкую радиостанцию. За время отдыха в Турции в прошлой жизни я запомнил кое-какие слова, и сейчас некоторые из них вспомнил, когда между песнями как местными, так и в исполнении известных групп говорил ведущий.

– Точно турецкое радио? – переспросил меня Вадим. – Турецкий язык, что ли, знаешь?

– А какие могут быть варианты? Что радиостанция не советская – ежу понятно. А какие страны поблизости? Правильно, Турция. Ну разве что ещё Румыния и чуть дальше Болгария, но этот язык, согласись, мало напоминает румынский или болгарский. Так, давай уже делом заниматься, а то вон девчонки без нас сейчас тут порядок наведут.

Когда вещи наконец были разложены, мы отправились за хворостом. Запасти его нужны было в нормальном количестве, чтобы хватило и на дневную готовку, и на вечерние посиделки у костра. А завтра ещё сходим – сухого кустарника здесь хоть отбавляй.

Парочка из палатки у берега оказалась из Киева. Обладатель бородки клинышком и очков в круглой оправе Василий Александрович Гнедыш, которому до пенсии по его виду оставалось не так много, действительно оказался профессором, работал главным врачом одной из больниц Киева, а его супруга Изольда Карловна служила завтруппой Академического драматического театра имени Ивана Франко.

– Значит, из самого Свердловска сюда прибыли? – повторил за мной Гнедыш после того, как мы с Вадимом представились, заодно представив наших оставшихся на хозяйстве спутниц. – Надолго, если не секрет?

– Планируем на недельку, – сказал я и сразу же успокоил его. – Мы хоть и молодые, но спокойные, обещаю, что радиоприёмник громко включать не станем, и под гитару будем петь негромко.

– Да бросьте, – отмахнулся Василий Александрович, широко улыбнувшись. – Мы с Изольдой специально приёмник не брали, решили побыть в первозданной тишине. А на третий день она уже пилила меня за то, что даже радио послушать толком нельзя. Оно в машине есть, но работает от аккумулятора, а заряжать его здесь, в смысле аккумулятор, негде. Так что включаем радио на десять-пятнадцать минут в день.

– Вася!

Супруга с укором посмотрела на него, но чувствовалось, что на самом деле она не обижается. К тому же главврач тут же её приобнял и чмокнул в щёку.

– Пойте от души, включайте радио на полную катушку, а то мы тут уже совсем одичали, – сказал он. – Да и осталось нам всего ничего, послезавтра сворачиваем лагерь – и обратно в Киев.

После того, как наша стоянка оказалась обеспечена хворостом, оставив Настю на хозяйстве, я повёл Вадима и Полину к роднику. Тот журчал там, где ему и полагалось журчать. Первым делом я испил водицы, а то уже жажда успела подкрасться, наслаждаясь её вкусом, несмотря на заломившие от холода зубы. Следом за мной отведали местной воды и Вадим с Полиной, а потом мы набрали полные чайник и котелок. Обратно Вадим нёс чайник, а я котелок, старясь не расплескать его содержимое.

– Сначала обедаем или купаемся? – спросила Настя, которая добровольно взвалила на себя обязанности поварихи.

– Купаемся! – безапелляционно заявил Вадим.

Мы с Полиной поддержали идею, и вскоре уже неслись вниз по тропке к пляжу, по дороге помахав улыбавшимся Гнедышу и его жене. Купальники у Полины с Настей были разные, и не только по цвету. На Полине был раздельный купальник какого-то леопардового окраса, а на Насте – сплошной, однотонно-синий. Мы с Вадимом с разбегу влетели в воду. Я нырнул и проплыл под водой метров десять-пятнадцать. Ка-а-айф! Конечно, с жары не рекомендуется сигать в прохладную – а она сначала вообще показалась мне холодной – воду, чревато даже остановкой сердца, но я понадеялся на свой молодой, цветущий организм, который меня и в этот раз не подвёл. Вынырнув, провёл ладонью по лицу, смахивая с глаз солоноватые капли воды. Вадим стоял по грудь в воде, жестами заманивая к себе девушек, те, обнимая каждая себя руками, пробовали Чёрное море на температуру пальцами ног. Потом всё же по очереди осторожно вошли сначала по колено, затем по пояс, и вот наконец, подбадриваемые Верховских, поплыли неторопливым брассом. Полина в мою сторону, отдаляясь от берега, а Настя вдоль берега, и Вадим так же не спеша плыл рядом с ней, о чём-то разговаривая.

– Как водичка? – поинтересовался я, когда Полина подплыла ко мне.

– Класс! А в морской воде, оказывается, и правда плыть легче.

– В Чёрном море она не такая солёная, как, например, в Красном. Содержание соли здесь практически равно содержанию хлорида натрия в человеческом организме.

– А ты что, и на Красном море был?

– Читал, – веско заявил я.

Не признаваться же, что был, причём неоднократно, и в Хургаде, и в Шарм-эль-Шейхе. И ещё много где, включая Таиланд, благо что до всех этих санкций цены на отдых были мне, владельцу небольшого бизнеса, по карману.

– Ой, меня медуза ужалила! – услышал я крик Насти.

Та бегом выскочила из воды, принявшись разглядывать бедро, Вадим стоял рядом, растерянно почёсывая макушку.

– Да, обстрекотала она тебя, но не смертельно, – констатировал я, разглядывая слабый ожог. – За день-другой пройдёт – следа не останется. Вот если бы мы купались у берегов Австралии и тебя ужалила бы так называемая «Морская оса» – тогда да, было бы о чём волноваться. Количество яда, которое она содержит, может убить более 45 взрослых человек… Нет-нет, растирать не надо, лучше просто промоем водой.

– Что, медуза ужалила?

Это подошли Василий Александрович с Изольдой Карловной. Тот мигом развил бурную деятельность, вылившуюся в смазывание места ожога… соком огурца. По словам профессора, он обладает щелочной реакцией и нейтрализует яд медузы.

– Сегодня уж не купайтесь, – предупредил он Настю, – а завтра, если покраснение сойдёт, можете снова входить в море.

Вадим остался утешать Настю на берегу, а я, нацепив прихваченную из Свердловска маску, стал исследовать прибрежное дно. Удалось выловить с десяток мелких крабов. Готовить их так же легко, как и раков – достаточно просто бросить в кипящую солёную воду. Что мы и проделали. Девушки, конечно, делали брезгливо-страдальческие лица, но, распробовав крабовое мясо, так вошли во вкус, что нам с Вадимом почти ничего не осталось. Ничего, завтра с утра устрою новую охоту, в этот раз я обследовал лишь малую часть прибрежной полосы.

После купания, кстати, намазали друг другу спину кремом от загара. Хотя мы с Вадимом делали это уже второй раз – первый раз нам девчонки намазали, ещё когда мы с одних плавках потащились за хворостом. Но всё равно спины у нас всех быстро покраснели, чувствую, ночью нам придётся несладко.

На берегу и пофотографировались на мой фотоаппарат. Пора уже было начинать вести фотолетопись нашего отпуска. Снимал я (и меня, и всех нас тоже фотографировал профессор) на цветную плёнку. Дорого, дефицит, но достал пред самым отъездом.

Крабами мы не наелись, поэтому полноценный обед состоял из макарон по-флотски с тушёнкой. Пригодился захваченный консервный нож, про который Вадим перед отъездом вспомнил в последний момент. Когда отправил в рот первую ложку, то показалось, что ничего вкуснее в этой жизни – да и в прошлой – я не пробовал. Ну а пока наслаждались макаронами – над огнём уже грелся чайник, в который, как только закипела вода, я сыпанул заварки из пачки со слоном. Со сгущёнкой и слегка зачерствевшими, но всё равно вкусными пряниками вприкуску получилось самое то!

Посуду мыли у родника. Пошли я и Полина.

– Ну как, пока всё нравится? – спросил я, делая вид, что всецело поглощён отдраиванием тарелки песком, которым была наполнена чаша родника.

– Ещё бы! Спасибо тебе огромное за эту поездку, Женя! И всё равно как-то неудобно, всё за ваш с Вадимом счёт…

– Вот только не начинай старую песню, мы же ещё в Свердловске решили не говорить о деньгах.

Я сделал вид, что надулся, а сам покосился на Полину.

– Всё-всё, извини… Ну не дуйся, Женька!

Она, не вставая с колен, придвинулась ко мне и чмокнула меня в правую щёку.

– А в другую?

Я подставил левую щёку, и Полине пришлось целовать и в неё.

– А посередине?

– В нос, что ли? – негромко рассмеялась она.

– Неа, чуть ниже.

Её губы прикоснулись к моим губам, я приобнял Полину, прижимая к себе. Так мы и стояли на коленях, целуясь, а потом мои пальцы нежно прошлись по её груди, и Полина слабо вздрогнула, когда один из пальцев коснулся соска…

В общем, всё случилось прямо здесь, у родника, и наше счастье, что никто в эти минуты не пришёл сюда за водой. В общем-то, местным из пригорода сюда мотаться далековато, ближайшие дома почти в километре отсюда, да у них свои колодцы, небось, имеются, а то и вообще централизованный водопровод. А вот «диким» отдыхающим этот родник весьма к месту. Но знают о нём далеко не все, в очень уж укромном местечке он находится, можно в трёх метрах пройти – и не заметить. Тем более из-под земли он бьёт тихо, и течёт промеж травы в сторону моря под уклон тоже, как партизан на задании.

Если бы не опасение, что нас кто-нибудь застукает, то мы выложились бы по полной. И не пришлось бы Полине, в частности, сдерживать свои стоны, закусив нижнюю губу. А ещё я возблагодарил Всевышнего, что современные девушки предпочитают короткие ногти, иначе она мне всю мою покрасневшую от загара спину расцарапала бы. Объясняй потом Вадику с Настей, где это я так. Да и в воду, пусть слабосолёную, с царапинами лезть потом приятного мало.

Но в целом и общем каждый из нас получил то, чего хотел. Уж я-то точно, а Полина, судя по блуждающей на её лице блаженной улыбке, тоже не осталась внакладе.

И похоже, думал я, вернувшись в нашу пещеру, Настя поняла, что мы не только посуду мыли. Вон как зыркает, то на Полинку, то на меня, и видно, что-то в уме сопоставляет. А сопоставив, поселила на своём лице загадочную ухмылочку, мол, я-то знаю, как вы там на пару посуду мыли.

Ну-ну, завидуй, думал я, тоже усмехаясь про себя. Не исключено, что до отъезда и у вас в Вадиком что-то будет, хоть он и комсорг, в чьи обязанности входит блюсти «Моральный кодекс строителя коммунизма». А это по идее до свадьбы – ни-ни. Я даже помнил наизусть все его 12 постулатов, которые стопроцентно претворить в жизнь не удалось, наверное, ни одному советскому гражданину.

– Ребята, а давайте вечером запечём картошку в золе, – предложила вдруг Настя. – Мы так в пионерском лагере делали.

Идея нашла поддержку, вот только картошки у нас не было, и не факт, что найдётся в магазине, нужно было идти на колхозный рынок. Я помнил, что размерами он был совсем небольшой, этакий мини-рынок. А находился он неподалёку от магазинчика, в котором можно было купить как продовольственные, так и хозяйственные товары.

Отправились я и Полина, которая захотела прогуляться. Она так и пошла в шортах, розовой маечке и пляжных шлёпанцах, я же выбрал лёгкую, продуваемую рубашку и льняные, не требующие глажки кремового цвета штаны, в кармане которых лежала скомканная сетка-авоська. На ногах универсальная обувь – кроссовки.

Сначала магазинчик, а затем и рынок нашли без труда. Даже если бы память меня подвела, то люди подсказали бы. М-да, такое ощущение, что туристов здесь больше, чем местных. И цены, соответственно, у частников на порядок выше, чем в магазинах. Правда, и качество на уровне… Во всяком случае, у большинства продавцов.

Нас первым делом интересовала картошка, и мы её нашли. Купили пару килограммов молодой – по сравнению с прошлогодней картошкой у неё тоньше кожура и запекается она легче. Это я тоже помнил со своего пионерского лагеря, не одна Настя в юности пекла картошку в золе.

Но ходу дела мы вошли во вкус, с моей подачи взяли также пару кило яблок скороспелого сорта «Белый налив». Не удержался, сразу же вгрызся зубами в сочную мякоть плода. Глядя на меня, и Полина выпросила яблочко, надкусила и аж зажмурившись от удовольствия.

Зелёный лук перьями, огурцы, помидоры, сочная редиска – всё это я закупил как довесок к будущей печёнйо картошке. Зашли в магазин, взяли две буханки чёрного хлеба – тот, что брали с собой, съели ещё в дороге. До кучи я накупил печенюшек и две шоколадки – одну Полине, вторую Насте. На что Полина заявила, мол, вечером за чаем они с Настюхой поделятся с нами. Тогда я вошёл во вкус и взял полкило карамелек, известных в народе как «Дунькина радость» – шоколадных конфет в магазине не нашлось.

– Женька, ты уже столько денег потратил! – журила меня Полина, когда мы шли назад. – Неужели столько можно на разгрузке вагонов заработать?

– Так мы уж сколько копили с Вадимом на поездку! Раз в год можно позволить отдохнуть на море.

– Но на нас-то с Настей вы всё равно не рассчитывали…

– Копили про запас. И вообще, Полинка, мы же договаривались вроде, что на эту тему разговоров не ведём.

– Ну прости, просто всё равно как-то неудобно… Слушай, а ты сегодня у костра вечером что-нибудь споёшь под гитару?

– Ну если ты просишь, то что-нибудь спою.

Я улыбнулся и сделал движение, будто собираюсь чмокнуть Полину в щёку, но она со смехом увернулась. Ладно, я до тебя ещё доберусь.

– Я тут на базарчике ещё мясо приглядел, – говорил я Полине, шагая по троке вниз. – Можно будет сходить завтра, свиной вырезки взять, уксус, перец, лук и сахар. Замариновать – и на прутики над огнём.

– Да-да-да, – обрадовалась Полина, – я обожаю шашлык. Один раз в жизни пробовала, правда, но вку-у-усный…

Но воспоминаниями о шашлыке у неё не получилось, так как навстречу нам снизу вылетела раскрасневшаяся Настя. Платье её было разодрано по шву от левой подмышки и вниз, она придерживала свисающий лоскут правой рукой. Глаза расширены, словно от ужаса, а лицо пылало огнём.

– Ой, ребята, – всхлипнула она, тяжело дыша. – Там такое…

– Что случилось? – воскликнули мы хором с Полиной.

– Там Вадима бьют.

– Кто? – выдохнул я.

– Не знаю, парни какие-то пришли, трое, стали нас с Вадимом задирать, потом один попытался меня облапать, я ему по морде дала, а он мне. Вадим кинулся на него, а его повалили и стали избивать… Ой, ребята, нужно в милицию, срочно! Его же там убьют!

Только этого не хватало! Думал, спокойно отдохнём, расслабимся, а тут какая-то гопота нарисовалась. И опять трое, как когда-то в тёмном переулке. Первый раз трагедия, а второй – фарс. Посмотрим, кто сегодня будет смеяться последним.

– Так, девчонки, присмотрите за продуктами, и никуда отсюда, ни шагу.

– Женя, их там трое!

– Ничего разберёмся, – отмахнулся я, продолжая бег вниз по тропе.

Вадима, сжавшегося на пыльном пятачке у входа в грот в позе зародыша, действительно били, но уже так, лениво пинали. Делали это двое, а третий, довольно улыбаясь, появился из грота с радиоприёмником Полины. Все трое примерно нашего с Вадимом возраста.

Ну гопота и есть, хоть и смахивающая расклешёнными штанами и цветастыми рубахами на каких-нибудь хиппи. У двоих волосы до плеч, а тот, помельче, что приёмник нёс, был коротко подстрижен и выглядел помоложе, лет на семнадцать-восемнадцать. Да ещё и лопоухий. Он-то меня первым и увидел, что-то крикнул своим, показывая в мою сторону.

Те тут же перестали пинать Вадима, глядя на меня. А я, не снижая скорости, нёсся вниз, и так же с разбегу, подлетев к этой парочке, увернулся от удара в лицо и зарядил пытавшемуся меня ударить боковым в висок. Хоть и существует риск, что височная кость может быть проломлена, но на практике в боксе такое случается крайне редко. Понятно, что перчатка амортизирует удар и его площадь несколько больше, чем при ударе голым кулаком, но тем не менее… А нокаутов после таких ударов хоть отбавляй.

И этот случай не стал исключением – парень кулём свалился рядом с пытавшимся приподняться на локтях Вадимом. Второй «волосатик», похоже, имел кое-какие представление о боксе, попытавшись провести классическую «двойку». Вот только попасть в меня, сделавшего шаг назад, ему было затруднительно. А мне провести контратаку оказалось легко, так как соперник после своей атаки не успел уйти ни назад, ни в сторону. Я провёл «тройку»: голова-корпус-голова. Причём комбинация состояла из джеба правой в нос, хука левой в печень и апперкота опять же правой в «бороду». Всё, аут!

Я повернулся к тому, что всё ещё стоял с радиоприёмником подмышкой, хлопая глазами и разинув рот. В общем-то, на то, чтобы разобраться с этим двумя, у меня ушло не больше десяти секунд. Стриженый, похоже, не ожидал, что я так лихо расправлюсь с его дружками.

– Поставь приёмник, – спокойно сказал я гопнику.

– У-угу.

Он мотнул он головой и, не сводя с меня испуганного взгляда, выполнил команду. Мог, в общем-то, теперь, налегке и убежать, но, видно, я действовал на него так же гипнотически, как удав на кролика.

– Вы откуда такие борзые нарисовались? – спросил я его.

– С Комбината.

– С какого ещё комбината?

– Район так называется, Комбинат, это где улица Шмидта, Большая Октябрьская…

– А здесь что делали?

– Так мы это… Гуляли. Искупаться хотели.

Я покосился на его подельников. Один, получавший в висок, пытался подняться, но не очень успешно. Вадим в этом плане его уже опередил, стоял на своих двоих, хоть и не очень уверенно, вытирая тыльной стороной ладони кровь с губы. Второй гопник всё ещё находился в отключке.

– А чего ж не купались, горемыки, а начали приставать к отдыхающим? Да ещё к девушке грязно приставали.

Тот потупил взгляд.

– К девушке это Вовка приставал, я вообще тут н при чём.

– Это какой Вовка?

– Вон.

Он мотнул головой в сторону того, кто получил в висок и сейчас, держась одной рукой за голову, пытался принять вертикальное положение. Я подошёл к нему, и коротким тычком засадил кулак в солнечное сплетение. Эффект был такой же, как с одним из дедов в армии – он согнулся пополам и блеванул себе под ноги.

– Это за Настёну.

– Дай я ему добавлю, – хрипло произнёс Вадим, подходя к нам.

Видок у него был, конечно, ещё тот.

– С него и так хватит. Ты-то сам как?

– А-а…

Он махнул рукой и поморщился. Да уж ссадин на его лице хватало. Ещё неизвестно, что там с рёбрами, по которым его пинали.

– Но кому-то из них я хорошо попал, прежде чем меня повалили, – не преминул добавить комсорг.

Я похлопал его по плечу, оборачиваясь к лопоухому.

– Леща, что ли, тебе отвесить… Ладно, живи, оболтус. В общем, забирай своих архаровцев, и чтобы в ближайшие десять дней как минимум духу вашего поблизости не было. Увижу кого-нибудь из вашей стаи – прибью. Усёк?

– Усёк.

Я ему помог привести в чувство «боксёра», полив тому голову водой из фляжки. Тот, застонав, открыл глаза, увидев меня, вздрогнул, наверное, решил, что его снова будут бить. И возможно, ногами. Я же просто отошёл в сторону, давая лопоухому возможность помочь товарищу подняться. Они уходили по другой тропе, ведущей вправо, и я, немного выждав, пошёл наверх, за нашими девушками.

Те двигались мне навстречу, решив, как они заявили, прийти мне на помощь. Эх, помощницы… Но вслух я их похвалил, сказал, какие они молодцы, не испугались.

За помощью Вадиму мы обратились к Василию Александровичу. Пожилая чета и не догадывалась, какие разборки проходят в паре сотен метров левее (если смотреть со стороны моря) и выше по склону.

– Ох, где же это вы так? – нахмурился он, глядя на покрытого ссадинами Верховских.

– Да со склона он упал, хорошо ещё, что живой остался, – выдал я заранее обговорённую легенду.

Не хотелось лишний раз напрягать Гнедышей, тем более эти отморозки вряд ли ещё здесь появятся.

– Как же это вы так неаккуратно, юноша… В горах нужно быть осторожным.

– Камень под ногой оказался ненадёжным, не туда наступил, – продолжал я отмазывать друга. – У нас есть аптечка, если что, вот, я захватил.

– Да и у нас имеется… Рёбра болят?

– Есть немного, – поморщился Вадим, когда Василий Александрович начал пальпировать ему бока, грудь и живот.

– Может быть трещина, – нахмурился тот. – Знаете что, молодые люди… Давайте-ка я вашего товарища заберу на вечерок, свожу его в Севастополь. У меня там есть знакомые, помогут сделать рентген. А свою супругу я оставлю пока на ваше попечение. Договорились? Ну вот и ладненько. Изольда, солнце, до заката мы должны обернуться, так что через часок-другой начинай заниматься ужином.

Они вернулись почти через три часа, когда мы уже начали волноваться, не нашли ли у Вадима что-то серьёзное. К счастью, обследование показало, что даже трещины в рёбрах нет, только ушибы и ссадины. Профессор заявил, что если соблюдать покой, то через пару дней наш товарищ будет как новенький, хотя, конечно, синяки и кровоподтёки будут сходить ещё с недельку.

Обрадованные новостью, мы тут же развели костёр и, когда хворост прогорел до углей, положили в него десятка полтора картофелин. Обжигая пальцы, счищали кожуру, посыпали крупицами соли, отправляя в рот, закусывали хлебом и овощами … А потом пили чай, сопровождая чаепитие историями их жизни. Казалось, в поезде наговорились, ан нет, осталось ещё немало про запас.

Затем Полина напомнила про обещание спеть что-нибудь под гитару. Пришлось выуживать из глубин памяти бардовские песни, опять Высоцкого, стараясь, чтобы случайно не исполнить то, что ещё не написано. Пел я, пели девчонки, пели хором – это когда даже безголосый Вадим подпевал.

В самый разгар посиделок в свете костра появились две фигуры. Один оказался невысоким мужичком в наглухо застёгнутой, невзирая на погоду, тёмной рубашке с длинными рукавами, в широких штанах, коротко стриженую, почти лысую голову венчала кепка с пимпочкой. В детстве я всё думал, на фига нужна эта пимпочка, даже батя разъяснить не смог. А потом уже, в эпоху интернета. Прочитал, что она прикрывает место соединения швов, неся в себе всего-навсего декоративный элемент. Лицо незнакомца рассекали две глубокие, вертикальные борозды, да и морщин помельче хватало, но почему-то казалось, что он не так стар, каким его могли бы сделать все эти морщины. Может быть, такое чувство возникало из-за живых, поблескивающих любопытством глаз, которым он осматривал нашу четвёрку, по большей части фокусируясь на моей персоне. Руки он засунул в карманы штанов. А вообще было в нём какое-то сходство с героем Шукшина из киноленты «Калина красная».

Его сопровождал здоровяк лет тридцати, физиономия которого могла бы внушить ужас, встреть такого в тёмном переулке. Я сразу же подумал, что эта парочка напоминает какого-нибудь киношного босса и его телохранителя, только с поправкой на местные реалии.

– Душевно поёте, – с лёгкой хрипотцой в голосе сказал обладатель кепки. – Можно, и мы с товарищем присядем на брёвнышко, послушаем?

Так-так, не иначе, какой-то местный авторитет нарисовался, и терзают меня смутные сомнения, что его появление связано с той троицей, которой я сегодня днём накостылял. Вернее, двоим накостылял, третий отделался испугом.

– Конечно, присаживайтесь, места хватит, – сказал я нарочито спокойно и даже с доброжелательностью в голосе. – Может, чайку? У нас хороший, индийский. Ещё полчайника осталось.

– Гриша, не откажемся от чайку? – повернулся тот к напарнику.

– А чё ж, не откажемся, – прогудел тот.

– Это Гриша, – представил его мужичок, хотя после предыдущей фразы это и так было понятно. – А меня Абрамом звать.

Мы вчетвером тоже представились, после чего принялись чаёвничать. Абрам (вряд ли имя, скорее погоняло) нахваливал чай, он и впрямь получился сегодня густым и крепким. А я заметил на тыльной стороне его правой ладони татуировку, изображающую встающее над горизонтом солнце о семи лучах. Выходит, человек семь лет чалился где-то на севере? Кстати, сколько раз я смотрел «Бриллиантовую руку», всё не мог взять в толк, с какой стати капитан милиции таскается с такой же наколкой? Он что, в прошлом сидел? Почему тогда его взяли работать в органы? Такое в принципе было невозможно. И даже если каким-то чудом он пролез в милицию, почему не свёл татуировку? Бычком тлеющим хотя бы, как мой одноклассник когда-то выжигал до волдырей сделанную по глупости на пальце наколку.

– Из Свердловска, говорите? Бывал как-то проездом, и кореш там у меня есть… Может, ещё что-нибудь споёшь?

Снова пришлось брать в руки гитару. Я спел «Когда весна придёт, не знаю» из кинофильма «Весна на Заречной улице», после чего Абрам с какой-то нарочитостью вздохнул:

– Эх, паря, хорошо поёшь, жаль только, что правильных песен не знаешь.

Я сразу понял, что он имел ввиду.

– Правильных? Почему не знаю? Знаю!

Знал я не только творчество Высоцкого, но и кое-что из Круга, который ещё пешком под стол бегает. И вот парочку его песен и решил исполнить для наших гостей, а именно «У каких ворот» и «Золотые купола». На слушателей это произвело эффект, даже на Полину с Настей и Вадима, не говоря уже о паре урок, в прошлом которых уже не приходилось сомневаться.

– Ладные песни, – одобрительно покивал Абрам, глядя в пламя костра, и глаза его как-то подозрительно блестели, а голос почему-то стал сипловатым. – Уважил так уважил… А чьи? Что-то я раньше их не слышал.

Ну, извините, Михаил Владимирович.

– Да так, сочинилось как-то… Вообще-то я такой тематикой не увлекаюсь, но просто решил попробовать, смогу ли? Раз такой авторитетный человек, как вы, одобряет, значит – смог.

Видно, комплимент насчёт авторитета Абраму пришёлся по душе. Тот даже не удержался от кривоватой ухмылки, но тут же сменил тему:

– Женёк, разговор у меня к тебе есть, с глазу на глаз. Отойдём на пару минут?

Хм, от этих ребят можно ожидать всего, чего угодно, включая «перо» в печень. А не отойти – показать себя трусоватым. Я поднялся, демонстрируя окружающим свою беззаботную улыбку:

– Можно и отойти. Только с тропы сходить нежелательно, а то можно ноги переломать. Южные ночи – они ведь такие тёмные.

– Жень, – услышал я встревоженный голос Вадима.

Переживают за меня, вон и девчонки на низком старте. Готовы, невзирая ни на что, прийти на помощь, глаза этой парочке выцарапать. Говорю со спокойно уверенностью в голосе:

– Всё нормально, я скоро буду.

Отходим по тропке метров на двадцать. Мы с Абрамом лицом к лицу, Гриша стоит позади него, значит, нападения сзади можно не опасаться. Если только здесь в кустах у тропы не спрятался ещё и третий. Абрам чиркнул спичкой, закурил, выпустил вбок струю дыма.

– А ты хорошо махаешься, – негромко сказал он. – Один двоих нехилых парней отметелил, Сохатому вон даже челюсть сломал, он теперь месяц через трубочку кашу всасывать будет. Спасибо, что Тимоху не тронул, его соплёй перешибёшь – и не заметишь.

Усмехнулся, а я ждал продолжения. Компенсацию потребует, денег? Или крови?

– С их слов выходит, ты на них сзади напал, нечестно, – хмыкнул Абрам. – Правда, после разговора по душам Тимоха рассказал, как всё было на самом деле. Правда, что ли, они твою тёлку лапали?

– Ну, не мою, а моего друга, но в целом так и было.

– М-да, – протянул Абрам, – это они по беспределу пошли.

Он щелчком отправил бычок в темноту, тот пролетел дугой, оставляя в ночном воздухе оранжевые искорки.

– Но и спускать такие вещи фраеру залётному, сам пойми, тоже нельзя. Народ не поймёт. Там уже толпа собиралась сюда идти, чуть ли не мочить вас, насилу утихомирил молодёжь. Короче, порешали мы так… Есть у нас там один парнишка, боксом серьёзно занимался, первый боец на районе. Будешь с ним махаться? Уложишь его – никто вас не тронет, уложит он тебя… Тоже вас никто не тронет. Как видишь, всё по-честному. От тебя только нужно выйти против нашего бойца.

Вон оно чё, Михалыч! Решили устроить подпольный матч-реванш. И отказаться – не откажешься. Если заявится толпа человек в двадцать с дрекольем наперевес – даже я ничего сделать не смогу. Не сматываться же манатки нам и срочно бежать с уже обжитого места… Получается, другого выхода, кроме как принять вызов, у меня нет.

– Стольник.

– Чего стольник? – не понял Абрам.

– Победившему стольник.

Тот ничем не выдал своего удивления.

– Хм, а не круто?

– Нормально, люди здоровьем рискуют на потеху публике. Можно устроить тотализатор со ставками.

– Как на ипподроме, что ли?

– Ну типа того.

По рукам?

Тот ещё несколько секунд подумал, затем решительно протянул мне свою узкую сухощавую ладонь с татуированным солнцем:

– По рукам.

Дальше мы обговорили детали. В частности, правила боя. Абрам сказал, что драться мы должны будем с Клопом (ну и погоняло) голыми кулаками, ногами и ниже пояса не бить. Драться до тех пор, пока кто-то из соперников не одержит чистую победу. Я предложил хотя бы обмотать кулаки плотным бинтом, чтобы не содрать кожу и не выбить пальцы.

– Это уж вы там на месте договоритесь, – отмахнулся Абрам.

Да, в это время в мире бокса эластичные бинты ещё неизвестны, их в 90-е начнут использовать сначала мексиканские боксёры, а потом и все остальные. Может, мне первому привнести в бокс это ноу-хау? А что, идея!

Про капы я заикаться не стал. Знал бы, что так повернётся – захватил бы из Свердловска, но кто ж мог предполагать, что даже на отдыхе мне придётся боксировать!

В общем, завтра к трём часам дня мне надлежало явиться к скале, известной под названием Кадет. Она располагалась со стороны мыса Фиолент, ближней к центру Севастополя. У подножия Кадета меня будет ждать Тимоха – тот самый лопоухий парнишка, он меня проведёт к месту поединка.

К нашему гроту я вернулся один, увидев на лицах ребят облегчение. Представляю, как они за меня переживали. А ещё в их глазах явно читалось любопытство. Пришлось пересказывать наш диалог.

– Женя, зачем это тебе надо? – строго спросила Полина. – Тебя там могут искалечить… Я предлагаю обратиться в милицию.

– Полина верно говорит, – поддержал её Вадим. – Из-за каких-то ста рублей…

– Вадик, деньги здесь ни при чём, это всего лишь… Ну как бы тебе сказать, всего лишь способ подогреть интерес к мероприятию. Хотя сто рублей стали бы неплохим бонусом к моей победе.

– К победе? А если проиграешь? А если после этого боя… Да какого боя, драки! Если ты после этой драки, как верно заметила Полина, останешься инвалидом?

– Ладно, ладно, не утрируйте, всё будет хорошо. А теперь давайте я вам ещё немного попою – и на боковую.

С утра, искупавшись в море, я наловил почти три десятка крабов, а потом у скал (это место отложилось в памяти ещё по прошлой жизни) ещё и целую авоську мидий. Жаль, рапаны здесь селятся глубже, с одной маской не достать.

По возвращении попросил Вадима заготовить с десяток «шампуров» из ивовых прутьев, ободрав с них кору и заострив перочинным ножом один из концов. Сказал, что перед приготовлением шашлыка нужно не забыть их смочить, чтобы не прогорели. А затем в одиночестве прогулялся в город. На базаре закупился мясом, уксусом, перцем и луком – сахар в виде рафинада у нас и самих имелся, там понадобится всего кусочек.

Во время визита в пригород Севастополя я заглянул и в аптеку, где купил две упаковки самого плотного бинта. Планировал предложить и сопернику обмотать руки, тем более если он занимался боксом, то знает, что эти части тела нужно беречь. И раз уж махаловка предстоит без перчаток, то хотя бы до минимума ограничить трампоопасность.

Крабов сварили, мидий пожарили… Наш обед сегодня состоял из этих морепродуктов. Пища не только вкусная, но также лёгкая и питательная, что перед боем самое то. У моих товарищей, правда, аппетита особого не было, они из солидарности со мной тоже отобедали крабовым мясом и мидиями.

А когда котёл освободился – я замариновал в нём мясо. Планировал, что к вечеру оно дойдёт до нужной кондиции. Главное, чтобы меня до этой самой кондиции не довели. Все рвались идти со мной в качестве поддержки, но я волевым решением велел девушкам оставаться на хозяйстве, разрешив сопровождать меня только Вадиму. Мы выдвинулись в два часа дня, а через сорок минут стояли у основания небольшой скалы, известной под названием Кадет. Почему её так назвали – не знаю, может, с неё какой-нибудь кадет в море кинулся от несчастной любви.

Без пяти три заявился лопоухий Тимоха, один, со старательно изображаемым независимым видом.

– Пришли? А этот зачем?

– В разговоре с Абрамом ничего не было сказано про то, что со мной никому нельзя приходить. Болеть будет за меня. Должна же у меня быть хоть минимальная поддержка!

– А, ну если так… Ладно, идёмте за мной.

Притопленная, но при этом не скособочившаяся, а ровно стоявшая баржа обнаружилась в укромной бухточке с зеленоватой, удивительно прозрачной и манящей водой. Захотелось раздеться и с борта баржи сигануть в воду, охладить разгорячённое ходьбой и солнцем тело. Но это потом, если я вообще буду в состоянии нырять и плавать. Потому что когда я увидел своего соперника, то мне как-то резко поплохело. Ни хрена себе Клоп! Это была слегка уменьшенная копия Николая Валуева о двух с лишним метрах роста, грудной клеткой, как у гориллы, и кулаками – каждый из которых был с голову младенца. И возрастом лет на пять постарше, хотя не знаю, играло ли это здесь какую-нибудь роль.

– Молодец, что не сдрейфил, – усмехаясь уголком рта, сказал Абрам. – Знакомься, это и есть Клоп. А так звать его Игорёк Клопов. Добрейшей души человек. Да, Игорёк?

– А то! – заржал тот, обнажая лошадиные зубы.

– Да не, правда, он и мухи не обидит… Если я не попрошу.

Во взгляде авторитета мелькнуло хищное выражение, и от его улыбки у меня мурашки табуном проскакали по спине. Тем временем на берегу у баржи собралось около сотни человек, причём в этой толпе встречалась не только молодёжь гоповатого вида, но и вполне на вид приличные граждане, в том числе несколько человек в костюмах. И даже парочку девиц узрел при этих товарищах. А учитывая, что на площадке перед спуском к бухте стояли с десяток разнокалиберных легковушек, можно было предположить, что среди этой публики были и вполне состоятельные по нынешним временам люди.

– Как видишь, народ собрался уважаемый, – подтвердил мои наблюдения Абрам. – Многие согласились сделать ставки. Большинство почему-то ставят на Клопа.

В его взгляде я прочитал плохо скрытую насмешку. Ну-ну, посмотрим, кто из нас будет смеяться последним.

– Победитель боя получает, как и договаривались, стольник. А лечение в СССР, если что, бесплатное.

Стоявший рядом Клоп снова было захохотал, но под брошенным в его сторону взглядом Абрама тут же как-то сник. А я достал прихваченные с собой бинты. Один моток с уже порезанным пополам бинтом кинул сопернику.

– В курсе, что я предлагал кисти обмотать? Согласен? Ну вот и обматывай.

Бинтовались мы уже на барже, предварительно разоблачившись до пояса. На сопернике были широкие трико, на мне – мои летние брюки. Кто-то предложил разуться, чтобы мы активнее прыгали по раскалённой палубе, но эта идея поддержки не нашла. Да я бы просто послал этого умника, просто не успел найти взглядом «юмориста». Так что я был в своих чехословацких кроссовках, а мой соперник – в кедах «два мяча».

Честно говоря, я не был уверен, что на его кулачищи хватит двух отрезков, но тот туго обмотал сначала одну кисть, затем вторую. Я тоже обматывал, не спеша, прикидывая про себя, какой тактики мне придерживаться в предстоящем поединке. Ясно, что работать на ближней дистанции с этим мастодонтом нельзя ни в коем случае, иначе есть опасность попасть под шальной удар, после которого я уже могу и не встать. Только дистанция, с которой нужно «покусывать» соперника при каждом удобном случае. А учитывая габариты Клопа, вряд ли по такой жаре он сможет долго бегать за мной. Тем более что для боя нам выделена вся палуба, а это размерами, пожалуй, парочка боксёрских рингов.

Кроме нас с Клопом и рефери, на барже никого не будет, все зрители остались на берегу. Оттуда отличный обзор, палуба как на ладони. Для самых крутых вон даже полукресла плетёные притащили и парочку больших зонтов от солнца. Мафия местного пошиба, и куда только милиция смотрит…

Вадим стоит чуть в сторонке, кусает губы. Я поймал его отчаянный взгляд. Да уж, глядя на моего соперника, легко представить, как он сделает из меня отбивную.

Рефери мне представили как бывшего призёра чемпионата СССР по боксу, тренера подросткового клуба Дениса Макаровича. Фамилию не сказали, но вряд ли это мне что-то дало: я и чемпионов не всех помнил, не то что призёров, которых уже к 1970 году были сотни. Одет в обычные брюки и рубашку, на ногах сандалии. Всё-таки не официальный турнир, можно и так.

Интересно, и часто он такие вот подпольные поединки судит? А может, это единственный и уникальный случай? В противном случае тотализатор тут процветал бы буйным цветом, уж кто-нибудь да догадался бы его организовать. Вообще, конечно, тут статьёй попахивает как для участников, так и для организаторов. Не знаю, есть ил такая в УК РСФСР (или Украинской ССР, ведь Крым-то сейчас украинский), но…

Ладно, это меня мало должно волновать, сейчас нужно сконцентрироваться на предстоящем поединке. Клоп уже закончил бинтоваться и сейчас выбрасывал удары в воздух, выдыхая с каждым ударом через нос. Похоже, и впрямь имеет представление о боксе. Хотя удары не настолько быстрые. Чем-то он снова напомнил Валуева, тот толком и не бил, а больше толкал, правда, его «толчок» зачастую отправлял соперника на настил ринга.

Я тоже стал разминаться, имитирую бой с тенью. Разбивки на раунды не будет, дерёмся – пока кто-то из нас двоих не упадёт и нес может продолжать бой. На этот случай и рефери, чтобы предотвратить добивание попавшего в нокаут бойца.

– Боксёры готовы?

– Готов, – кивнул я.

– Готовы, – за нас двоих ответил Клоп.

– В центр… Бокс!

Клоп не бросился вперёд сломя голову, просто под вопли зрителей стал медленно теснить меня к невысокому, в метр высотой фальшборту. Это ты, братишка, не на того напал. Ноги у меня в норме, дыхалка – тут уж и говорить не о чем. А вот насколько у тебя хватит силёнок бегать за мной по «рингу»… И плевать, что я слышу в свой адрес крики из серии: «Ссыкло приезжее!» Это не шоу типа «Король ринга», и важно, не как ты красиво бой проведёшь, а сможешь ли в нём выжить. А я себе ещё дорог, чтобы подставляться под эти пусть и не такие резкие, но мощные удары.

Я пока отмахивался больше для виду, не рискуя сделать это с шагом вперёд и нанести акцентированный удар. Рано ещё, рано, хоть кожа соперника уже и блестит от пота, но дышит он ещё ровно, без свистов и хрипов. Наконец я не выдерживаю, ухожу вперёд и влево, под его правую, на уровне груди руку (привык небось, что по лицу не бьют), и кладу увесистый хук левой.

Ха, для него это всё равно что слону дробинка! Только тряхнул головой, отчего с его короткого ёжика волос во все стороны порскнули капли пота. И вдобавок рыкнул:

– Ну всё, ты меня разозлил!

Публика заходится в восторге, а я ускоряюсь, избегая несущихся в мою голову обмотанных бинтами кулаков. Такое ощущение, что лететь они стали быстрее. Обман зрения или злость придала сопернику сил? В любом случае пока мне удаётся избегать попаданий, но и самому не получается контратаковать.

– Стоп!

Что такое? Мы останавливаемся. Клоп тяжело дышит, его грудная клетка ходит ходуном, я же чувствую себя вполне нормально.

– Боец, выношу вам предупреждение за уклонение от боя, – обращается ко мне рефери, но так громко, чтобы слышали находящиеся на берегу, и уже тише добавляет. – Хватит уже праздновать труса, люди пришли смотреть не на то, как ты тут зайцем скачешь.

Ага, конечно, предлагаешь на потеху публике устроить сечу? И долго я в ней продержусь? До первого серьёзного удара?

Но и игнорировать предупреждение рефери нельзя, пусть даже устное, без снятия очков, которых тут никто не считает. Придётся поработать если не первым номером, то немного прибавить в активности.

И я закружился приставным шагом вокруг Клопа по часовой стрелке. Тот секунд через тридцать начал терять ориентацию в пространстве, и я резко сменил движение, двинувшись против часовой. В этот миг он оказался ко мне открытым левым боком, так как по инерции продолжал вращение по предыдущей траектории, и я не преминул влепить «двоечку» в голову.

На этот раз я попал удачнее. Клопа слегка качнуло, и я, решив, что настало моё время, принялся кидать в его голову удар за ударом. Сил у меня было ещё хоть отбавляй, единственное, чего я опасался – так этого того, что могу поверить кисти рук. А они мне ещё нужны, в сентябре первенство СДСО «Буревестник», и не хотелось бы пропускать его из-за травмированных конечностей.

Я бил, а он стоял и не падал, даже не удосуживаясь поднять руки, чтобы прикрыть голову. Блин, хоть бы пригнулся, а то приходится постоянно лупить вверх, неудобно как-то… А потом Клоп совершенно неожиданно для меня резко, откуда-то снизу, бросил в мою сторону правую, и мне в грудь словно ударил кузнечный молот. В глазах потемнело, а в следующую секунду я осознал, что сижу задницей на раскалённой палубе. Горячо же, блин! Солнце вроде как давно не в зените, но железо обжигает, мне живо представилась скворчащая на сковороде яичница. Причём из моих, хм… Ну вы поняли.

Я вскочил на ноги, с трудом делая вдох. Уклонился от нового удара, шагнул в сторону, пропуская летевшего вперёд Клопа, возникло желание треснуть по подставленному затылку, но боксёрская привычка не дала этого сделать. Как и отвесить сопернику пенделя – это вообще уж неспортивно.

Он остановился у самого фальшборта, развернулся ко мне. Тяжело дыша, вытер ладонью потное лицо.

– Убью!

И буквально побежал на меня, отводя с замахом правую руку. И где его боксёрская школа? Я успел сделать шаг в сторону, кулак соперника пролетел в сантиметрах от моего носа, а я, в свою очередь, заехал ему по уху, правда, получилось вскользь.

И тут он умудрился как-то резко притормозить и, не оборачиваясь, ткнуть меня в бок локтем. Ого! Пусть и не в печень, а в район селезёнки – всё равно чувствительно! А вообще такое разрешено правилами? Или локоть типа того тоже часть руки?

Я невольно скособочился, прижимая к травмированному боку руку. Временно я оказался небоеспособен, пережидая болевой шок, а вот мой противник явно горел желанием добавить ещё. Пришлось побегать какое-то время. До тех пор, пока я не понял, что Клоп почти выдохся. Он уже еле волочил ноги, широко открытый рот с шумом втягивал воздух, лицо было красным и мокрым от пота. Похоже, пора заканчивать этот балаган, тем более что я после того тычка в бок уже практически пришёл в себя.

Ух как мне хотелось засадить ему с ноги… Но нельзя, какие-никакие – а правила. Пришлось работать кулаками, невзирая на сбивающиеся на глазах костяшки пальцев. Улучив момент, когда Клоп после очередного побега за мной стоял, опустив руки вдоль туловища и со свистом втягивая воздух (наверное0 всё же, покуривает), я резко шагнул ему навстречу и для начала засадил левой в печень. Тут же правой провёл апперкот, потрясший, казалось бы, железобетонную челюсть громилы, и снова левой – опять в печень, чтобы уж наверняка.

Ну ни хрена себе! Он всё ещё стоит на ногах, хоть и видно, как ему хреново, вон позеленел как. Что ж, придётся добивать. Хватило одного прямого в уже когда-то сломанный нос. Это я больше для зрителей, а то что за драка без крови?! Да и перелом носовой перегородки – разом больше, разом меньше…

В общем, когда он упал передо мной на колени, прижимая к лицу ладони, из-под которых сочилась, капая на палубу, кровь, я победно вскинул руки вверх и как какой-нибудь Рокки Бальбоа, заорал во всю глотку:

– Да-а-а!

Опять же, всё ради внешнего эффекта. Народ был доволен, даже «папики» и их «эскортницы» мне аплодировали стоя. Хлопал и Абрам, кивая с довольным видом. Шоу удалось.

Четверть часа спустя, когда я побывал в объятиях счастливого донельзя Вадика, когда привёл себя в порядок, таки окунувшись в прозрачную воду бухточки, а Клопу была оказана первая помощь – оказывается, тут даже врач со «скорой» имелся – мне в сторонке без свидетелей были вручены мои призовые в количестве двенадцати червонцев и синенькой пятирублёвой. Как оказалось, четвертной сверху – мой процент от тотализатора. В ответ я отсчитал 12 рублей 50 копеек и протянул Абраму.

– Это что?

– Моя доля в общак – десять процентов с выигрыша.

– А ты что, вор, в общак отстёгиваешь?

– А ты уверен, что нет?

– Неужто срок тянул? Большой? И за что?

– Ты, Абрам, не заморачивайся, – нагнал я туману. – Ибо, как говорил Екклесиаст, «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

– Ой, непростой ты парнишка, непростой, – задумчиво протянул авторитет. – Ладно, вижу, человек ты правильный, даже на общак отстегнул. А правильному пацану негоже без кликухи ходить. Будешь Артистом.

– Артистом? А почему, например, не Боксёром?

– Потому что артиста в тебе больше, чем боксёра, хоть ты и разделался с Клопом так, как его никто прежде даже на ринге не отделывал.

– Ну, Артист так Артист, – пожал я плечами.

– А на будущее… Есть у меня в Свердловске кореш, как я уже вчера говорил, погоняло Прокурор. Его вся уральская братва знает. Я ему маляву про тебя отправлю. Если какие проблемы – смело обращайся к нему, скажешь, от Абрама. В Свердловске он уважаемый человек.

– Почему Прокурор? Он что, раньше в органах работал?

– Тю, я уж подумал, ты и правда с ворами водишься, ан нет, ошибся, – усмехнулся Абрам. – Ну да ничего, жизнь длинная… А Прокурор потому, как-то на допросе у прокурора умудрился стащить у того из внутреннего кармана кителя удостоверение, и потом всем его показывал. Был раньше просто щипач Гога, а после этого случая стал Прокурором.

Я далеко не был уверен, что в будущем мне может понадобиться помощь какого-то Прокурора, но на всякий случай спросил:

– И где искать этого Прокурора, если вдруг возникнет необходимость?

– А не надо его искать. Он как маляву от меня получит – сам тебя найдёт. Ты где учишься?

– В институте, закончил первый курс радиофака.

– А фамилия?

– Покровский.

– Ну вот он сам или его человечек тебя и найдёт, а там уже договоритесь, как его искать в случае чего. А теперь бывай… Артист. Можете отдыхать спокойно, больше вас никто не потревожит.

Глава 8

Абрам сдержал своё слово, нас действительно за оставшиеся дни никто не потревожил. Мы в своё удовольствие купались, загорали, по очереди с Вадимом ныряли за крабами и мидиями, которые, казалось, здесь никогда не кончались… Даже до рапанов донырнули, хотя в этих местах они обосновались на глубине где-то от семи метров. Гуляли по окрестностям, выбрались в сам Севастополь, где хватало достопримечательностей, на фоне которых можно было сделать удачные снимки.

Причём выбирались в два захода в течение двух дней, так как одному из нас приходилось оставаться приглядывать за вещами, а хотелось, чтобы все получили на память фото на фоне раскопок Херсонеса Таврического, восстановленного в 1951 году Херсонесского маяка, у Туманного колокола, у памятника затопленным кораблям, возле Малахова кургана, на Графской пристани… Как было не посетить панораму «Оборона Севастополя 1854–1855 годов» или площадь Нахимова, с которой начинался Севастополь?! Я уж не говорю про визит на «Массандру», где мы закупились разными сортами вин. Главное – не разбить бутылки в дороге домой.

А ещё Абрам присылал лопоухого Тимоху, тот видно, был у него мальчиком на побегушках. Просил через него написать для себя слова песен Круга. Я не только слова, но и аккорды накидал. Для хорошего… вернее, правильного человека не жалко.

Так что заняться нам было чем и помимо простого лежания на песочке. Но всё – и хорошее, и плохое – рано или поздно заканчивается. Вот и наш «отпуск» подошёл к концу. Загорелые до бронзового отлива, 3-го августа мы сошли с поезда «Симферополь – Свердловск», и с вокзала поехали на такси: сначала завезли девчонок, потом добрались до общежития.

– Покровский, а тебе тут на прошлой неделе из Москвы звонили, – встретила меня новостью вахтёрша Мария Петровна. – Я сказала, что ты на юг с товарищем отдыхать уехал, вернёшься в начале августа. Вот я и телефон ихний записала, домашний, и как звать человека – тоже записала. Сказал, что будет ждать звонка.

Она протянула мне вырванный из тетради листочек с номером телефона. Хм, а звонил-то не кто иной, как сам Силантьев. Недаром я ему все свои координаты тогда оставил.

И если позвонил, значит, песня для Лещенко его заинтересовала. Жаль, с нашей вахты нельзя позвонить в другой город, а время уже семь вечера. В принципе, переговорный пункт работает круглосуточно, а Юрий Васильевич ночевать-то, думаю, в любом случае домой придёт, даже если на очередной репетиции задержится. Потому на переговорный можно сильно не торопиться.

– Как отдохнули-то? – спросила Мария Петровна. – Вижу, загорелые оба, как индусы какие-нибудь.

– Хорошо отдохнули, Мария Петровна, и даже сувенир вам привезли, – сказал я, доставая из рюкзака раковину рапана размером с ладонь. – Если приложить её к уху, то можно услышать, как морские волны накатывают на берег.

Она тут же приложила ракушку к уху.

– Ой, а и правда, как будто море шумит.

Таких ракушек мы с Вадимом привезли штук по десять каждый, не считая наших девчонок. Всё это раздарится по знакомым-родственникам. Кстати, на днях и Вадик, и я махнём на свою малую родину. Я своим в письме написал перед отъездом, что мы отправляемся на юга, и когда вернёмся – тоже написал. И подарков им в Крыму набрал разных, а не только рапановские ракушки.

А пока, разобрав рюкзаки, первым делом рванули в душ, а то ведь мылись последний раз в Чёрном море перед отъездом. Да и то, не мылись, а просто купались.

В половине девятого вечера я наконец добрался до Главпочтамта, возле которого располагался переговорный пункт. Заказал разговор с Москвой сразу на 5 минут, и уже вскоре был приглашён в кабинку.

– Евгений? Как вы удачно позвонили, я буквально только вернулся с репетиции, – услышал я в трубке голос Силантьева. – Как отдохнули?

– Хорошо отдохнули, Юрий Васильевич. А вы как на гастроли съездили?

– Хорошо съездили, – хохотнул он в трубку. – Я вам, собственно говоря, звонил насчёт вашей песни. Мы решили подготовить её к правительственному концерту к очередной годовщине Октября. И исполнять её будет Лещенко, у него действительно неплохо получается. Хотя, скажу по секрету, Муслим тоже хотел её петь, но… Желание автора – закон.

– Спасибо, Юрий Васильевич…

– Пока не за что. Скорее это я должен вас благодарить. Однако тут есть одна небольшая закавыка…

Он сделал паузу, а я напрягся. Не люблю разного рода закавыки, сиречь проблемы.

– Вы ведь не член Союза композиторов?

– Н-нет…

– Ну так вот, наш коллектив имеет право исполнять песни, написанные только членами Союза композиторов и членами Союза писателей. Да-да, такое вот негласное правило, нигде не прописанное, однако мы вынуждены его придерживаться. Как-никак ведущий эстрадный коллектив страны, – с плохо скрытой гордостью в голосе пояснил он.

– И что же теперь делать?

– До конца октября, когда будет записываться концерт, ещё есть время. Я могу посодействовать в процессе получения вами членского билета Союза композиторов, у меня имеются кое-какие связи, но для этого у вас уже должна иметься вещь, которую уже исполняют. И бога ради, не говорите мне о той вашей ресторанной песне, которую я не слышал и слышать не хочу!.. Что-нибудь более приличное у вас имеется?

– Э-э-э… Да! Наш ведущий свердловский ВИА исполняет две моих песни. В июне на концерте они звучали.

– А, ну это уже кое-что. То есть они приняты худсоветом, верно?

– Так и есть, и одна из них, думаю, вам бы точно понравилась. Возможно, вы даже захотели бы взять её в свой репертуар.

– Даже так… Хм… А вы не могли бы мне выслать в письме партитуру?

– Почему же, могу. И даже аудиозапись, мы её на магнитофон делали.

– Это было бы вообще замечательно! Ручка и клочок бумажки есть под рукой? Записывайте адрес, на который отошлёте бандероль. Присылайте наложенным платежом, я оплачу.

Я сам оплатил бандероль, чай не бедствуем. К тому же Силантьев вон как обо мне печётся, хотя, конечно, и себя не забывает. Партитуру накидал Дорнбуш, которого я срочно запряг, оторвав от всех других дел. Причём и второй песни – «Этот город» – тоже. Пусть будет, может, она приглянется Силантьеву. Жаль только, аудиозапись её сделать не успели.

Разобравшись с бандеролью, я отправился навестить родных. В Асбесте появился на три дня. Родители вообще предлагали пожить дома до начала учёбы, но я отказался. Скучновато здесь, несмотря даже на работающий без нареканий телевизор, а в Свердловске какой-никакой, а движ, как говорила молодёжь в моём будущем. Опять же, через неделю тренировки у Казакова возобновятся. Он себе тоже отпуск брал, собирался на даче с женой и внуком время провести. Рыбалка у него там, опять же, сколько раз хвалился уловом.

Естественно, о проблемах с местными я не обмолвился ни словом, по моей версии мы отдыхали 10 дней в своё удовольствие, о чём свидетельствовали фотографии, которые тут же перекочевали в семейный фотоальбом. В фотоателье я заявился сразу после возвращения из Крыма, а то так будешь каждый раз откладывать на потом – в итоге совсем не захочется этим заниматься.

Вина две бутылки привёз в подарок, массандровского. Ракушек, само собой, несколько штук. Одну бутылку красного презентовал Серёге, на этот раз не в ресторан пошёл его ловить, а в обед завалился к нему домой – в ресторане понедельник был санитарным днём. Тот предложил сразу распить на двоих, но я сказал, пусть для девушки своей прибережёт – они любят красное полусладкое. Да, Серёга наконец-то обзавёлся девушкой. Причём я её знал, она училась в моей школе двумя классами младше. Звали Лида, обычная с виду девица, и родители работяги. В прошлой жизни друг детства, насколько я помнил, так всю жизнь холостяком и проходил, может быть, в этой какой-нибудь девице, да хоть той же Лиде, удастся его окольцевать.

Мои песня в их ресторане шли «на ура». Как и самая первая «Ах, какая женщина», так и последующие – «Украду» и «Так вот какая ты». Да и в свердловских ресторанах, по словам Серёги, её уже включили в репертуар, так что моя «кубышка» должна постоянно пополняться. Кстати, надо бы проверить, сколько там набежало за время моего отсутствия. Почему-то не догадался это сделать сразу после возвращения с югов. Снять деньги или как минимум узнать, сколько на сберкнижке, можно и в асбестовском отделении Сбербанка СССР, но, боюсь, слухи о моих доходах мигом разлетятся по городку. Сотрудники сберегательной кассы вряд ли ставят подпись о неразглашении.

– Между прочим, меня в ресторан ОДО приглашают, – с довольной физиономией заявил Серёга и пояснил. – Окружной Дом офицеров. Как думаешь, соглашаться?

– А чего тут думать-то? – искренне удивился я. – Здесь у тебя какие перспективы для роста? Всё замыкается на единственном в Асбесте ресторане. А там… Ну не знаю, город-миллионник всё-таки. Там и «парнос», наверное, посолиднее будет.

– Это да, – согласился друг. – А с другой стороны, здесь у меня своя, хоть и однокомнатная, квартира, в Свердловске придётся мыкаться по съёмным углам. Да и кто я там буду – один из многих? А тут меня знает весь город. Я тут, можно сказать, своего рода звезда. Но, как ты верно заметил, Свердловск – это перспектива. Если удастся хорошо себя зарекомендовать в ОДО, то, глядишь, и в «Большой Урал» могут пригласить. Вот уже неделю, как руководитель ансамбля ОДО позвонил и предложил у них работать, постоянно об этом думаю.

– Так пока думаешь – они себе другого клавишника найдут. А первое время можно и по съёмным углам помыкаться, ты всё равно холостой…

– Это я пока холостой. Кто знает, чем закончится наш роман с Лидой. Вдруг свадьбу сыграем. Тут хоть у нас будет своя, отдельная квартира.

– Короче, Серый, решать тебе, – сказал я. – Либо синица в руках, либо журавль в небе.

На том и расстались. А я по возвращении в Свердловск я всё же заглянул в ближайшее к общежитию отделение Сбербанка СССР. На моём счету «висели» три тысячи двести восемнадцать рублей, тринадцать копеек… Живём, братцы! И это меньше чем за месяц только на трёх ресторанных песенках, из которых две ещё только начинают раскручиваться. Наверное, что-то накапало и за «Этот город» и «Аист на крыше», но не думаю, что «ЭВИА-66» так уж часто концертирует, в отличие от ресторанных коллективов, выступающих каждый вечер во всех уголках нашей необъятной Родине.

По совету сотрудницы сберкассы бо́льшую часть суммы я перевёл на срочный счёт, а полтысячи оставил на текущем – на разного рода текущие (прошу прощения за тавтологию) расходы. Деньги не должны лежать мёртвым грузом, они должны работать на благо Родины, инвестироваться в социально значимые проекты, будь то строительство ГЭС или детского садика.

Да-а, советские композиторы и поэты-песенники – народ явно не бедный. Особенно если твои песни (оратории, оперы) исполняются по всей стране. Спрашивается, и чего я в своей прошлой жизни не сочинял песенки? То есть я, конечно, сочинял, как и всякий, кто научился нескольким аккордам и умеет более-менее складно сочинять рифмы, а не только «кровь-любовь». Но я был человеком довольно самокритичным, и понимал, что даже в ресторан мои песни вряд ли возьмут. О том, чтобы на этом заработать, я вообще не думал. Да и не догадывался, если честно. Почему-то в молодости мне казалось, что все эти поэты-композиторы-писатели за свою работу получают что-то на уровне в лучшем случае квалифицированного рабочего. Ну и от государства всякие там дачи в Переделкино. Но это лучшие, а таких единицы на сотни и тысячи рядовых авторов. Только когда в уже развалившейся стране стал доступен интернет, народ стал узнавать о доходах любимых исполнителей, композиторов и поэтов. А уж если ты в одном лице и исполнитель, и композитор, и поэт, и твоя песня крутится и по радио, и по ТВ… В общем, снимаешь все сливки, и даже за учётом всякого рода налоговых отчислений остаёшься в хорошем прибытке.

Что ж, судьба дала мне, кажется, шанс прожить ещё одну жизнь, почему бы не сделать её чуточку беззаботнее? Во всяком случае, обеспечить себе надёжное финансовое подспорье, чтобы бедному студенту не думать о том, на что купить хлеба, молока и картошки, а спокойно заниматься учёбой, спортом и техническим прогрессом.

А мне очень хотелось, чтобы советские компьютеры находились на лидирующих позициях в мире. Если бы Виктор Глушков, под чьим руководством в 1966 году была разработана первая в СССР персональная ЭВМ «Мир-1», не прекратил разработку серии «Мир», то весь мир был бы на грани краха. Лучший персональный компьютер был бы создан в СССР.

Сейчас Глушков возглавляет Институт кибернетики АН УССР в Киеве. Сам он, кажется, ростовчанин, работал в Москве, но именно в Киеве ему были созданы все условия для творчества. С соратником Глушкова, директором Главного вычислительного центра Министерства радиопромышленности СССР Анатолием Ивановичем Китовым тоже хорошо бы завязать знакомство. Светлая голова, пионер отечественной кибернетики и информатики. Я, конечно не академик, но с моими познаниями в области компьютерной техники будущего мы могли бы создать неплохое трио в области создания новейших вычислительных машин, для которых сами и писали бы программы.

Другое дело, что в 1969 году советское руководство приняло решение прекратить разработки Глушкова и Китова, и начать создавать компьютеры на основе платформы IBM/360. Это привело к отставанию советской компьютерной индустрии. К тому времени, когда СССР запустил свой первый компьютер ES EVM (в СССР писали кириллицей ЕС ЭВМ) в 1971 году, США уже перешли на следующее поколение IBM/370.

Как убедить советских руководителей, что отечественная кибернетика может дать если не сто очков вперёд западной, но как минимум развиваться с ней на равных – та ещё задачка. Тем более кто меня, рядового студента, будет слушать? А начнёшь стучаться в двери – быстро рога обломают. Я вот и свои «Хроники будущего» до сих пор не могу пристроить адресатам. Ну нет у меня выходов на больших дядек, которые могут что-то решить.

А может вообще не париться, запустить «Хроники» в самиздат? Только оформить как какую-нибудь антиутопию. Роман-антиутопию таинственного писателя N под названием, скажем, «1999». Например, от лица жителя 1999 года описывается как его настоящее, так и прошлое. То прошлое, которое я пережил, с фактами, имевшими место быть в реальности. И пусть комитетчики ищут автора, флаг им в руки.

А что, идея, чёрт возьми, заманчивая. В юности помимо стихов даже рассказы пробовал писать, давал читать учительнице литературы Надежде Степановне, с которой у меня в школе сложились хорошие отношения, она меня даже хвалила, говорила, что, если не заброшу, буду работать над собой, то из меня может получиться толк. Впрочем, к сочинению прозы я быстро охладел, а может, и стоило прислушаться к словам Надежды Степановны.

Придётся снова брать в прокат машинку. Уложусь ли в месяц? Вряд ли. Вон некоторые писатели свои романы годами пишут. А я дилетант в этом деле. С другой стороны, тут важна не столько художественная ценность произведения (хотя тут любой уважающий себя автор со мной бы поспорил), а изложенные в нём факты. И когда описанное в романе начнёт сбываться, одно событие за другим, люди невольно задумаются: а может, стоит что-то предпринять, дабы не случилось то, что описано дальше и может случиться в нашей реальности? В том числе люди, которые находятся и будут находиться во власти.

Причём писать без экивоков, а как есть. Брежнев – значит Брежнев, Горбачёв – значит Горбачёв, Андропов – значит Андропов. События должны быть изложены также точно, хоть и в художественной форме.

Но тут же одна мысль охладила мой пыл… Когда-то читал в своём будущем, что у каждой печатной машинки свой неповторимый шрифт, образцы которых хранятся в КГБ. Вроде как для того, чтобы вычислять как раз тех, кто занимается самиздатом. И в магазине записывались паспортные данные покупателя. Но может и брехня. Машинок выпускалось тысячи, а шрифты если и снимались, то снимались с новых, заводских, перед тем, как они уйдут в народ. А впоследствии могли быть не раз перепроданы или вообще подарены.

Однако по здравому размышлению лучше не рисковать. Несколько лет в запасе есть, крайним сроком себе назначу, предположим, 1979 год, когда началась заварушка в Афганистане. А до того времени, может быть, мне удастся пробиться либо во власть (что маловероятно – ну какой из меня функционер), либо подняться в спорте или музыкальном творчестве так, что я буду иметь доступ к телам высшего партийного руководства. Например, на вручении государственных наград. Блин, ну тут нужно постараться. Либо олимпийское «золото» выиграть, либо ораторию или оперу написать типа «Малая земля». И то не факт, что пригласят к высшему руководству страны. Это в моём будущем Путин лично вручал награды отличившимся «олимпийцам» на торжественном приёме в Кремле, шампанское с ними пил, а в этом времени, возможно, дела обстоят по-другому. Космонавтов Брежнев точно принимал, в памяти даже отложился снимок, где он с целой группой советских космонавтов после полёта двух «Союзов» под номерами 4 и 5. Ну, космонавтом стать мне точно не светит, придётся пробиваться там, где могу.

Приняв для себя такое решение, я сразу же успокоился, как-никак тема моего «дневника» исподволь терзала меня с момента его написания. И занялся насущными делами. В частности, тренировками. Первенство СДСО «Буревестник» не за горами, стартует 10 сентября в Кутаиси. А с 14 по 24 ноября в Каунасе будет проходить чемпионат СССР, и мне очень хочется стать его участником. Причём, что характерно, на обоих турнирах среди заявленных весовых категорий самыми тяжелыми являются свыше 81 кг. Представляю, как против бойца весом, скажем, 82 кг выходит 110-килограммовый слон. Примерно то же самое, кстати, имело место быть в Крыму, когда я бился с Клопом. А в нём навскидку было килограмм 130.

В спортзале физвоса я появился 21 августа, к тому моменту мой загар уже слегка побледнел, но Казаков всё же не удержался, заметил:

– Вон как загорел! Ну чисто индус.

Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Надо же, насколько у них с нашей вахтёршей одинаковое мышление. Но когда включился в работу – сразу стало не до смеха. После Крыма я слегка поправился, и Лукич решил сгонять с меня лишние килограммы в ускоренном темпе. Даже с моей чудесной выносливостью мне пришлось несладко. Думаю, Казаков просто хотел, чтобы я умер, но я не дал ему возможности порадоваться.

– Ну ты и лось, Покровский, – отдуваясь, заявил он, стягивая с рук «лапы». – Но учти, эту неделю буду гонять тебя как сидорову козу. До первенства СДСО меньше трёх недель, нужно быть готовыми на все сто.

А в тот же вечер, в половине десятого, когда я только поужинал после тренировки, дверь в комнату распахнулась и в проёме показалась лохматая физиономия одногруппника Кости Парамонова.

– Женька, дуй на вахту, там на проводе Москва.

Я уже догадывался, кто мог звонить по мою душу, и не ошибся.

– Евгений, я получил вашу бандероль… Думал, наложенным платежом пришлёте, но думаю, не на последние оплатили, – хмыкнул Силантьев. – А теперь к делу. Вы мне прислали партитуры сразу двух композиций. Могу смело сказать, что талантом вы не обделены, и если продолжите в том же духе – вас ждёт большое будущее. Обе песни я готов включить в наш репертуар, если вы, конечно, не против. Но я думаю, что не против, раз прислали мне партитуры… Кто их, кстати, писал? Вы же вроде как не владели нотной грамотой, а там ещё и аранжировки довольно неплохие.

– Это как раз руководитель «ЭВИА-66» постарался, Александр Дорнбуш. Ну помните, я вам говорил, что это ведущий свердловский ВИА…

– Ах, да, да, помню. Передавайте от меня этому, как его… Дронбушу?

– Дорнбуш.

– Да, передавайте Дорнбушу мой поклон. Но и вам, пожалуй, следует уже выучить ноты, это на самом деле не так сложно, если захотеть. Не искать же каждый раз человека, который вам их будет писать… Так вот, Евгений, я у вас беру обе песни, и та, что про аиста, её можно ведь тоже подготовить к праздничному концерту, тема мира в СССР всегда актуальна. Вы согласны?

– Насчёт песни или насчёт мира?

– Хм, и того, и другого. Но первое меня интересует в данный момент больше.

– Да конечно, я буду только рад, если она прозвучит на праздничном концерте. Только я ведь ещё не член Союза композиторов.

– Скоро им станете, это я вам обещаю. До концерта в Колонном Зале Дома Союзов получите членский билет.

– Верю, Юрий Васильевич, – сказал я серьёзно. – Тогда у меня ещё один вопрос… Кто будет исполнять песню «Аист на крыше»?

– Пока я не думал над этим, у меня есть несколько вариантов…

– А как вам то, что вы слышали на плёнке? В смысле, вокал?

– Учитывая качество записи… В целом, девочка неплохо поёт, у неё чувствуются задатки. Она ваша, свердловская?

– Да, закончила культпросветучилище, поступила в этом году в музыкальное училище. Полина Круглова. Что, если она и споёт на концерте?

– Как? – опешил Силантьев. – Но её же никто не знает! У нас есть исполнительницы, чьё имя на слуху, которых знают и любят в Советском Союзе. В том числе и молодые. Слышали, как поёт Ротару? А Толкунова? У Валечки прекрасный голос, правда, она у Саульского сейчас работает, ну так мы попросим, одолжит… А Нина Бродская!

– Юрий Васильевич, я ведь когда писал песню – то писал её именно под Полину. Я обещал ей. Что петь её будет только она.

Тут я, конечно, приврал, никаких таких обещаний я Полине не давал, но сейчас подумал, что, согласись на предложение прославленного дирижёра – это станет своего рода предательством по отношению к Полине.

– Если вам понравилось, как поёт наша вокалистка, почему бы ей спеть и на концерте для первых лиц страны? – продолжал я давить. – В конце концов, где ещё зажигаться новым звёздам, как не на таких ответственных мероприятиях? А вас, Юрий Васильевич, если всё пройдёт удачно – а я уверен, что успех обеспечен – станут называть маэстро, зажигающим звёздочки на небосклоне отечественной эстрады.

Ну, старина, давай же, поддавайся на уговоры!

– Ах вы льстец… Так я ведь совсем вашу девочку не знаю, только заочно, и то по одной, записанной в так себе качестве песне.

– А она готова к вам приехать, пока занятия в училище не начались, послушаете её и уж тогда, если дело совсем плохо, будем решать с другой исполнительницей из вашего списка.

На том конце провода задумались, потом я услышал вздох и произнесённое на выдохе:

– Ладно, пусть приезжает. Дайте ей мой телефон, созвонимся и договоримся более конкретно.

– Спасибо, Юрий Васильевич…

– Пока не за что, мы ещё не знаем, чего ждать от вашей протеже… А что касается песни «Этот город», то я предлагаю отдать её Магомаеву. Мы уже вчера пробовали, она буквально создана для него.

– Ну если так… Тут я возражений не имею.

Засим мы и распрощались. Чуть позже я лежал на своей кровати с закрытыми глазами и думал. Вот ведь, придумали же все эти Союзы… На загнивающем Западе званий не дают, а звёзд Голливуда и музыкантов типа Синатры знает весь мир. А Чайковский и Мусоргский? Они ни в каком Союзе композиторов не состояли, но их музыка вот уже почти сто лет является достоянием мировой общественности. Равно как и Пушкин с Гоголем нигде не состояли и взносы не платили в отличие от какого-нибудь Задрищенского-Мухосранского, с гордостью демонстрирующего направо и налево свою членскую книжку. А что сделаешь? Таковы реалии советского образа жизни. Чтобы куда-то пробиться – нужно где-то состоять. Хоть в партии, хоть в Союзе композиторов.

На следующий же день я вручил Полине телефон Силантьева, и она аж запрыгала от восторга.

– Я буду петь на правительственном концерте! Женька, скажи, что ты не пошутил!

– Да разве такими вещами шутят? Другое дело, что ничего ещё не решено. Всё будет зависеть от того, как ты себя покажешь Силантьеву. Так что пока особо не радуйся, а лучше репетируй с «ЭВИА-66» песню до отъезда. Или дома простой пой, если хозяйка тебя не выгонит, – усмехнулся я. – Но не переборщи, связки перед прослушиванием у Силантьева должны отдохнуть. А так сама знаешь: никакого мороженого, семечек и прочих вещей, противопоказанных In cantu Homo.

– Чего?

– In cantu Homo, в переводе с латыни «Человек поющий».

– А-а-а… Понятно.

После возвращения с юга нам с Полиной удалось нормально уединиться лишь однажды. Случилось это, как и в первый раз когда-то у родника, на природе, только на этот раз на берегу озера Шарташ под Свердловском, куда мы выбрались вчетвером вскоре после моего возвращения из Асбеста, поесть шашлыков, попить пива и… Ну, вы сами догадались. В общем, погода шептала, и мы с Полиной, отойдя где-то на полкилометра, прилегли на травку. Подозреваю, что Вадим с Настей тоже время зря не теряли, так как, когда мы вернулись, то у места стоянки их не обнаружили. Они появились минут через десять, отчего-то покрасневшие и смущённые.

– А мы смотрим – вас нет, хотели уже искать вас идти, – заявила с наигранным простодушием Полина.

– Да мы это, грибы ходили искать, думали, может что найдём, а там одни поганки, – сказал, как мне показалось, первое, что пришло в голову, Вадим.

В Москву она поехала в последнюю неделю августа, а вернулась 31 августа, аккурат накануне первого учебного дня. Ну как учебного… Не только политехники, но и музыканты сентябрь должны были отработать на уборке картофеля. Меня, к счастью, это не коснулось, у меня была железная отмазка – предстоящее первенство «Буревестника». А вот Вадиму и Полине с Настей пришлось отправляться в колхоз, правда. в разные. Наш политех шествовал над колхозом «Путь к коммунизму» Кособродского сельсовета, а музучилище из года в год отправляло своих студентов в колхоз «Победа» Арамильского района. Ничего, физический труд полезен. Да ещё если он на благо Родины.

А мы с Казаковым 7 сентября в 14.20 вылетели из аэропорта Кольцово в Тбилиси. В столице Грузинской ССР приземлились через три с половиной часа.

Отсюда сразу отправились на автовокзал Ортачала – до Кутаиси нам предстояло добираться на рейсовом автобусе. Расстояние между городами по трассе 230 км, не на самолёте же лететь.

Кстати, нам выдали по пять рублей суточных, не считая денег на билеты на воздушный и наземный транспорт. По возвращении Казакову предстояло предъявить их в бухгалтерию института. Ну и я с собой захватил сотенку на всякий случай, деньги лишними никогда не бывают. Опять же, сувениры там всякие…

Как нам объяснили, автовокзал располагается практически в самом центре, в районе Старого города. Лукич настаивал на автобусе, однако, когда я сказал, что готов оплатить поездку на такси, он сильно возражать не стал. Однако не преминул поинтересоваться, с чего это я такой щедрый?

– В асбестовской газете мои стихи публикуют, вот кое-какой гонорар и перепадает, – отбоярился я.

На что Казаков заметил, может, ему тоже стихи начать сочинять…

– Гамарджоба! – приветствовал нас таксист, похожий чем-то на Кикабидзе эпохи «Мимино». Куда едем?

– На автовокзал.

– Уезжаете?

– Да, в Тбилиси, можно сказать, проездом. Только прилетели и сразу рейсовым автобусом в Кутаиси…

Таксист аж подпрыгнул в своём водительском кресле.

– Вах! Я же сам из Кутаиси родом! Жил на улице Табидзе, пока не женился и не переехал в Тбилиси. У меня жена из Тбилиси, – с гордостью в голосе заметил он и представился. – Гоча.

Мы тоже представились, после чего Гоча принялся расписывать, какой красивый город Кутаиси. А потом всё же спросил, по какой надобности нам туда надо. Узнав, что его родной город принимает всесоюзное первенство СДСО «Буревестник» по боксу, и что я участник, а Лукич тренер – так и вовсе заявил, что не возьмёт с нас ни копейки. Несмотря на наши (в основном мои) возражения, так и не согласился взять с нас денег. Чёрт, и подарить нечего, не взял с собой никаких уральских сувениров.

Хотя, справедливости ради, в это время область сувенирной продукции в СССР не сильно развита. Даже до элементарных магнитиков на холодильник не додумались, хотя на Западе, уверен, они давно уже в ходу.

Автовокзал работал до 9 вечера, а открывался в 6 утра. И на Кутаиси рейс был один – завтра в 8 утра. Мы взяли билеты, но где ночевать, учитывая, что здание автовокзала на ночь закрывалось? Не на лавочке же в парке!

Вышли на улицу. Наше такси всё ещё стояло там, где мы его покинули. Видно, Гоча надеялся найти тут клиентов, пуская сигаретный дым в окошко. Увидев нас, оживился:

– А я забыл сказать, что на Кутаиси рейс только утром. Вы где ночевать собираетесь?

– Да вот думаем, – со вздохом развёл руками Лукич. – Может, знаете какую-нибудь недорогую гостиницу?

– Послушай, батоно, зачем гостиница?! Поедем ко мне! У меня свой дом, а моя Манана такие хинкали готовит – пальчики оближешь! Накормим и спать уложим. Садитесь!

Против такого напора трудно было устоять. У меня, например, когда я представил парящие на тарелке хинкали, тут же стала обильно выделяться слюна.

– Мадлоба, генацвале! – выдал я из своего скудного грузинского лексикона. – Только на этот раз я плачу за проезд. И давай по пути куда-нибудь заедем, купим вина там, ещё каких-нибудь продуктов.

– Обижаешь, дорогой! Какой магазин?! Хочешь сказать, что у Гочи Киласония нет вина и еды?!

В общем, нам с Лукичом до конца предстояло испить чашу паразитов и нахлебников. Дом у Гочи находился ближе к окраине Тбилиси, двухэтажный, метрах в ста от несшей вниз свои воды Куры, на улочке, по обочинам которой росла шелковица. Его семье принадлежала половина дома, со своим маленьким садиком, в котором тесно росли плодовые деревья. Яблони, абрикосовые деревья, черешня, айва и, кажется, мушмула. А ещё во дворике стояла небольшая и уютная беседка со столиком, за который нас и посадили.

Манана оказалась довольно миловидной женщиной, но, на мой взгляд, со слишком уж густыми бровями, практически сходящимися на переносице. И хинкали, которые были сварены специально для нас, действительно были обалденными. А ещё мы ели чахохбили, жареные баклажаны с гранатом и зеленью, сациви из индейки и хачапури. Гоча долго извинялся, что они утренние, а не только из духовки. Если бы он знал, что у них будут гости, то сразу же позвонил бы Манане.

Вино тоже было, и не из бутылок. Гоча признался, что покупает разливное, литрами, у одного человека, который работает на Шато Мухрани. На стол были выставлены три стеклянных кувшина на выбор – с красными «Саперави» и «Шавкапито», и с белым «Горули Мцване». Я больше дегустировал, чем пил, ссылаясь на то, что послезавтра мне выходить на ринг. А вот Лукич не удержался, отведал по полному стакану каждого сорта, хоть и заявил, что читал где-то, будто вина при употреблении нельзя смешивать.

– Э, батоно, эти вина можно! – уверенно заявил Гоча. – Утром голова будет светлая, как будто ты не вино пил, а «Боржоми».

Несколько раз во двор выбегали дети – мальчик лет двенадцати и девочка лет восьми. Они смеялись и тут же убегали назад в дом под грозные выражения на грузинском нашего хозяина. Спать нас уложили в комнате на втором этаже, откуда из полукруглого окна открывался изумительный вид на Куру, освещаемую с обеих берегов уличными фонарями.

Вот ведь, думал я, засыпая, какие прекрасные люди грузины! Во всяком случае Гоча и его жена. Чего им не хватало, почему они вдруг так резко захотели независимости и возненавидели русских «угнетателей»? Не один же Шеварднадзе в этом виноват, хотя и он изрядно замутил воду. Причём в составе СССР Грузия неофициально считалась самой богатой республикой, в которую вкладывались огромные деньги. Неофициально в Грузии был де-факто разрешён мелкий бизнес и частное сельскохозяйственное производство.

Вспомнился анекдот, в котором благосостояние грузин описывалось следующим образом: грузин заходит в ресторан, кладёт на столик чемодан, а на вопрос: «Что это», отвечает: «Это кашелёк». А ведь этот, как выразится когда-то Шеварднадзе, «оазис в составе СССР» построила для грузин советская власть. Она же их и развратила.

Поднял нас Гоча, как и договаривались накануне вечером, в 6 утра, хотя я проснулся ещё в половине шестого. Завтрак был не менее вкусным, чем ужин, на этот раз с горячими, из духовки, хачапури. Нет, всё-таки если грузины и считают русских ниже себя, то уж точно не наш гостеприимный хозяин. Он даже на автовокзал нас отвёз бесплатно, дав адрес своих родителей, у которых мы можем остановиться. Но мы с Лукичом в автобусе, посоветовавшись, решили, что не стоит злоупотреблять грузинским гостеприимством, тем более что поселить нас вроде как должны где-то за городом, вместе с остальными участниками турнира.

Кутаиси встретил нас таким же ярким солнцем, которым провожал Тбилиси. Оно словно путешествовало вместе с нами. Сразу же направились в городской спорткомитет, где проходила регистрация участников. Тот находился в здании мэрии, тот бишь исполкома Совета народных депутатов. Десятка полтора студентов-боксёров и их наставники, уже успевшие зарегистрироваться, топтались у входа, под широким и длинным навесом.

Увидел несколько знакомых лиц. Так-то предыдущее первенство СДСО проходило год назад, но для меня, пенсионера, с тех пор прошла целая вечность. Кто-то мне кивнул, я в ответ тоже кивнул. Будько не приметил, хотя, насколько я знал, он в этом году хоть и закончил последний курс сельхозинститута, но собирался по осени в аспирантуру, так что по идее ещё мог выступать как студент.

Ну если и не приехал – ничего страшного, он мне не соперник. Конечно, не пристало разбрасываться такими, пусть и про себя сказанными, заявлениями, но, даже судя по последней нашей встрече в Свердловске, я был сильнее его на голову.

У Лукича тоже тут оказались парочка знакомых тренеров. Постояли, поболтали. До нашего сведения довели, что спортсменов и тренеров селят в санатории «Иверия» в Цхалтубо. Отсюда в санаторий, до которого ехать было буквально двадцать минут, курсировал специально приданный автобус.

На регистрации мы показали свои паспорта, данные были внесены в специальный журнал, и мы тоже душноватому фойе предпочли тенёк на улице под навесом. Через полчаса и автобус, на шасси «ГАЗ-51». Но водитель запускать нас не спешил, объяснил, что постоит ещё минут сорок, не хочется ему полупустым каждый раз мотаться.

Народ тем временем подтягивался к горкому, и снова я видел знакомые лица, но имён вспомнить так и не мог. В отличие от Лукича – тот здоровался-обнимался то с один, то с другим тренером.

А вот и Макс Будько! Тащит на себе аж две сумки, правда, вторая поменьше, наискось через плечо. Рядом тренер, тот же, что и в Свердловск с ним приезжал. Увидев меня, Будько тяжко вздохнул, но затем всё же выдавил из себя улыбку.

– Тоже свыше 81-го боксируешь? – спросил он.

– Ага. Никуда нам с тобой друг от друга не деться.

Как же тут красиво, думал я полчаса спустя, глядя из окна автобуса на горы и поросшие соснами и ещё какими-то хвойными деревьями окрестности. Небольшой курортный городок расположился в окружённой зелёными холмами долине, и санаториев тут было, наверное, с десяток. Как-никак радоновые источники, строилось тут всё с благословления самого Иосифа Виссарионовича, когда-то лечившего в местных источниках свои больные ноги. В том числе и Цхалтубо, где сначала на месте радоновых источников возвели парк, а вокруг него стали возводиться санатории и дома отдыха.

Санаторий «Иверия», как я выяснил в тот же день, когда мы с Казаковым заселились в небольшой номер на двоих, был построен относительно недавно, в 1961 году. Но с присущим сталинским временам размахом, с соответствующей архитектурой. Гости турнира занимали часть правого крыла, всё остальное было занято простыми отдыхающими. Ну как простыми… Несколько позже, кое с кем пообщавшись, я понял, что здесь отдыхают как передовики производства, так и номенклатура – уровнем от инструкторов горкомов и обкомов до первых секретарей. Но попадались и простые граждане, которые, как и вышеперечисленные категории, имели на руках профсоюзные путёвки на лечебные воды в связи с профезаболеваниями.

Каждый номер второго этажа, где и нас поселили, был оборудован небольшим балкончиком, а третьего и четвёртого – настоящими террасками со сводчатыми арками. Перед санаторием – круглый фонтан, выпускающий в небо струи воды, во все стороны расходились мощёные и асфальтированные дорожки, по которым прогуливались отдыхающие, и повсюду радующая глаз зелень.

Мы попали как раз к обеду, талоны на питание нам выдали в спорткомитете Кутаиси. Каждый день – по три талона: на завтрак, обед и ужин. Ужин с 7 до 9 вечера. Для тех, кто с турнира возвращается поздно, до 10 вечера. Полдники предусматривались только для тех, кто прибыл сюда по профсоюзным путёвкам. А почему не на все дни сразу давали талоны – так оно понятно, не все же тут задержатся до конца турнира, каждый день кто-то будет выбывать и отправляться домой. Надеюсь, мы с Лукичом талоны используем по полной, иначе зачем было вообще сюда тащиться.

И вот утро 10 сентября, первый день первенства СДСО «Буревестник». Снова на автобус, теперь уже в Кутаиси. Турнир принимает Дворец спорта «Имеретия» – так называется и край, столицей которого является город. До 11 часов взвешивание, и я на пару с коучем позавтракал хорошо, не обижая свой желудок. Моя категория – свыше 81, могу хоть за центнер набрать.

Мой первый бой в 1/8 финала вечером, 9-я пара. Успеваем вернуться в санаторий, пообедать и ставшим уже родным автобусом снова приехать к Дворцу спорта. Первый соперник – Иван Красиков из Хабаровска. Вот ведь, сколько же ему с тренером добираться пришлось сюда… И всё для того, чтобы вылететь после первого боя. Скорее всего, потому что в спорте случается всякое, и моя чудесная выносливость далеко не гарантирует, что я не напорюсь на роковой удар в первом же раунде. Хочется верить, что обойдётся без сюрпризов.

Красикова я увидел во время торжественной церемонии открытия, на которой речь толкал председатель «Буревестника» Гриневский-Осадчий. Прежде Александр Николаевич был работником аппарата ЦК ВЛКСМ, в прошлом году заменил Юрия Парфёнова, ставшего вице-президентом Международной федерации университетского спорта.

Что касается Красикова, то он был моего роста, плечистый, но при этом какой-то рыхловатый. Подумалось, если бы он держал себя в форме, то весил бы килограммов на 10 меньше, и выступал бы, соответственно, в более лёгкой весовой категории.

Судья-информатор представил каждого из боксёров, после чего мы сошлись в центре ринга. Половину первого раунда я посвятил разведке, затем начал накидывать со средней и дальней, а во втором раунде, решив, что не фиг тянуть кота за яйца (Казаков в этом плане оказался со мной солидарен), провёл мощную, многоударную атаку в корпус и голову, заставившую тренера явно поплывшего соперника огорчённо выбросить полотенце раньше, нежели рефери дал команду: «Стоп!».

Будько свой бой тоже выиграл¸ по очкам одолев представителя Таджикской ССР. По сетке мы с ним можем встретиться в полуфинале, если оба выиграем свои четвертьфиналы. У меня латыш Берзиньш. Он боксировал в заключительной паре вечера с представителем Грузии, который, несмотря на бешеную поддержку трибун, уступил по очкам. Я оценил уровень будущего соперника. Техничен, хорошо сложён, руки не сказать, что длинные, но предпочитает работать на дистанции. Удары резкие, хлёсткие и, самое главное, акцентированные. Я сам люблю работать в такой манере. Чувствую, придётся мне с этим парнем повозиться.

Бой с латышом послезавтра, 12-го сентября, а 11-го (хм, а ведь роковая дата в будущей истории США) у нас выходной день. Мы с Казаковым решили провести его как обычные отдыхающие. То есть сочетая неспешные прогулки по аллеям санатория с радоновыми ваннами. Честно говоря, мне понравилось. Радоновые ванны я принимал впервые в жизни, и покидал их, такое чувство, словно заново родившимся.

А еще при санатории я обнаружил приличную библиотеку, где, пометавшись взглядом по потрёпанным фолиантам фантастики и приключений, неожиданно для себя взял почитать книгу из серии «Жизнь замечательных людей». Автор – какой-то Оганесьян – довольно интересно живописал историю жизни Абд-аль-Кадира – национального героя Алжира, богослова и оратора. Тот вёл непримиримую борьбу с французами, но при этом был справедлив, заботился о пленных, и впоследствии, уже став просто философом и поэтом, защитил от друзов христиан-маронитов Дамаска, а заодно и русского вице-консула. Почитал перед сном, вполне себе умиротворяющее чтение.

На следующий день после обеда отправились в Кутаиси. У меня бой ранний, третья пара, а четвертьфиналы начинаются в 16.00. До поединка съеденное на обед должно перевариться и в идеале покинуть организм, так сказать, естественным путём. На ринг я должен подняться полным сил и с пустым желудком, чтобы никакая неожиданность не отвлекла от хода боя.

Разминка проходила в баскетбольном зале. Скакалка, бой с тенью, немного на лапах, благо организаторы выдали для тренировочного процесса видавшие виды, но всё же нормальные боксёрские перчатки. Мой будущий соперник разминался в другом конце зала, действуя практически по той же методе. Ну а чего выдумывать, разминка боксёра в это время, да и в будущем, одинакова по всему земному шару.

Закончив разминку, отправились в раздевалку, но по пути были перехвачены каким-то невысоким, буквально мне по грудь, усатым грузином, в неизменной кепке и ярко-красной рубашке с большим отложным воротником. И ещё золотая цепь на дубе том… То есть на грузине. Ну чисто цыган!

– Рэбята, экипировка импортная нужна? – негромко спросил он, озираясь.

– Не надо, – хмуро буркнул Лукич, – у вас там небось всё втридорога.

Однако я заинтересовался.

– А что есть?

– Всё есть, дарагой! Идём покажу…

– Я схожу?

Казаков махнул рукой:

– Дело твоё. Только смотри, это «импортное» может оказаться каким-нибудь самопалом.

– Э, брат, зачем обижаешь?! – выпятил грудь грузин. – Я все лейблы покажу, всё натуральное!

Мы вышли на улицу, свернули за угол и подошли к белому «Москвичу-407». Грузин снова осмотрелся, затем открыл багажник.

– Гляди.

Я заглянул. Спортивные костюмы «Adidas», боксёрские перчатки «Everlast» – чёрные и красные, в том числе тренировочные «шингарты», «ракушки» на пах, кроссовки «Adidas» и «Puma», и… боксёрки всё той же немецкой фирмы, основанной ещё до войны Ади Дасслером. Особенно мне приглянулись синие с тремя косыми, салатовыми цвета полосками.

Словно перехватив мой взгляд, торгаш тут же их схватил и сунул мне в руки:

– На щупай, натуральная кожа! Какой у тебя размер? Сорок третий? Это сорок два с половинкой – сорок три. Примерь. Вот, сюда можешь встать.

Он вытащил из того же багажника сложенный вдвое кусок картона, расправил и постелил мне под ноги. Я вздохнул и, стащив сначала с правой ноги кроссовку «Botas», начал натягивать на неё боксёрку. Подошла, села как влитая.

– Нормально сидит, не жмёт?

– Вроде нормально… Давай вторую.

Вторая тоже села хорошо. Я зашнуровал боксёрки, попрыгал. Облегают стопы, будто вторая кожа, не такие тяжёлые, как чехословацкие кроссовки, в которых я боксирую.

– И сколько стоит это удовольствие? – интересуюсь я с напускным равнодушием.

– Для тебя отдам за сто!

Однако… Это почти все мои деньги, что я брал с собой в поездку.

– Генацвале, побойся Бога! Им красная цена рублей семьдесят. Брал рублей по сорок-пятьдесят максимум, хочешь две цены наварить?

Дальше последовал эмоциальный диалог, в котором никто не хотел уступать. Грузин уверял, что за такие деньги я нигде не куплю столь качественные, настоящие западногерманские боксёрки, и он ещё мне по доброте душевной сказал такую цену. Я же не оставался в долгу, напирая на то, что пусть ищет дураков в другом месте. Цена снизилась до девяноста рублей, но я стоял на своём – семьдесят, и ни копейкой больше. Мы спорили минут пять, затем я демонстративно взглянул на часы и заявил, что мне скоро выходить на ринг, и меня вполне устраивают мои чехословацкие кроссовки.

– А, чёрт с тобой! Только потому, что ты мне нравишься, отдам за восемьдесят!

Тоже дороговато, но где я ещё такие боксёрки фирменные уцеплю? В Свердловске даже у фарцы не факт, что найдутся, если она вообще, фарца эта, в городе имеется. Ехать в Москву? Да и там не факт, что найдутся фирменные боксёрки. В конце концов, не последние отдаю, я же помнил, что на мою сберкнижку ежедневно что-то капает.

Лукич, конечно, офонарел слегка, когда услышал, сколько я отдал за обувь. Выдал небольшой монолог на тему, что за такие деньги можно было купить четыре пары хороших кроссовок или десять пар кед. Потом успокоился и махнул рукой:

– Теперь ты в них должен по-любому выиграть все оставшиеся поединки. Иначе покупка себя не оправдает.

Неудивительно, что, когда я шёл к рингу и поднимался на него, то и дело ловил взгляды, направленные на мои ноги. Не, ну так-то они не кривые, достаточно стройные, хоть и небритые, хе-хе, но, думаю, внимание любителей бокса, тренеров и спортсменов привлекали боксёрки «Adidas». Такие же, только другого цвета, я видел лишь у одного из участников, представляющего Грузию. Остальные, как и я до этого, выступали в обычных советских боксёрках, которые можно было назвать и борцовками. Чёрные, невысокие, доходящие только до лодыжки, некоторые с белой полоской посередине и сверху. Кожа натуральная, но подошва жёсткая. В общем, не очень удобные и совсем не радующие взгляд.

То ли дело «адидасовки»… Чёрт, ну вот почему у них умеют делать ту же обувь, а у нас всё какое-то кондовое?! Оттого и очереди за финскими сапогами, французскими духами и итальянскими синтетическими плащами.

Я поднялся на ринг, мой соперник уже переминался в своём синем углу, исподволь косясь на мои боксёрки. Встречают по одёжке… Посмотрим, кто кого проводит по уму.

Рефери сегодня из Узбекистана по фамилии Шомуродов, в общем, полный интернационал.

Нас с Берзиньшем приглашают в центр ринга, рефери проверяет перчатки, на месте ли «ракушки», капы, после чего мы снова отправляемся по углам. Наконец раздаётся гонг, и мы снова сходимся в центре. В зале тишина, пока слышно только шарканье подошв о канвас. Зрители по большей части местные, болеть за русского или латыша им неинтересно, и трибуны полупустые. В вечерней части боксируют сразу два грузина, вот тогда будет аншлаг.

С минуту обмениваемся одиночными джебами, что вызывает у зрителей зевоту и желание посвистеть. К середине раунда соперник выбрасывает «двойку», я блокирую и в ответ кидаю правой прямой. Берзиньш не успевает ни перчатки поднять, ни сделать шаг назад, ни уклониться, и удар достигает цели. Левая щека соперника сразу принимает багровый оттенок, но непохоже, чтобы я его сильно потряс.

В ответ тот с несвойственной прибалту горячностью пытается отыграться при помощи серии прямых и боковых. Я спокойно блокирую, отхожу, уклоняюсь, а потом провожу чёткую «двойку» в голову зарвавшегося соперника. На этот раз для него всё не так радужно, но рефери почему-то решает не отсчитывать нокдаун. Берзиньш пританцовывает, показывая, что в порядке, но взгляд у него мутноватый.

Ладно, нет так нет, попробуем добить. Успеваю выбросить только один удар, и то смазанный, как раздаётся гонг. Эх, жаль, не получилось… Ничего, впереди ещё два раунда. А может, и меньше, это смотря как парню повезёт. В то, что я могу проиграть, мне самому верилось с трудом. Я уже почувствовал запах крови, и соперник для меня перестал быть загадкой. Что в прошлом бою, что в первом раунде этого его действия можно было просчитать.

Едва ударил гонг, возвещавший о начале второго раунда, как я кинулся вперёд, даже не дав Берзиньшу дойти до центра ринга, и стал теснить его к канатам. Удары наносил исключительно по корпусу, пытаясь сбить сопернику дыхание, а если повезёт – пробить печень. Тот плотно прикрылся, согнувшись чуть ли не пополам, пытаясь закрыть и корпус и, в первую очередь, голову. Если с головой у него всё было в порядке – я по ней пока не бил – то ниже пробивал регулярно, короткими боковыми тревожа рёбра и всё, что пряталось под ними в виде селезёнки, печени и даже почек. Благо, что рефери был не против, я же не в спину ему луплю, и не по затылку, просто вот так умудряюсь в ближнем бою заводить перчатки сопернику чуть ли не за спину.

Народ в зале оживился, ещё бы, рубилово всем нравится, пусть пока бой больше и напоминает улицу с односторонним движением.

Берзиньшу всё же удалось меня заклинчевать, зажал подмышками мои руки, хрен выдернешь. С испугу, что ли, сила такая появилась… Рефери пришлось «брейковать», разводя нас в стороны. В этот момент тренер моего оппонента что-то крикнул тому на латышском, что-то резкое, отчего Берзиньш недовольно поморщился. Вряд ли он услышал в свой адрес похвалу.

И он пошёл на меня. Пошёл, выбрасывая удар за ударом. Похоже, нежное латышское самолюбие оказалось сильно задето. Я пятился – он наступал. Я ускорился задним ходом – он не отставал. И один удар оказался чувствительным. Хорошо, что в лоб: попади такой в челюсть – я мог бы оказаться на канвасе.

Я встряхнул головой. Так, ну хватит играть в кошки-мышки, пора и честь знать. Я резко остановился, и он налетел на меня, сразу лишившись простора для хлёсткого удара. Попытался ткнуть снизу, но как-то вяло, а я толкнул левой рукой его в грудь, и вдогонку послал прямой правой.

Достал! И достал хорошо. Латыша ощутимо качнуло, а я решил заканчивать этот цирк. Теперь исключительно в голову, которую соперник прикрывал не лучшим образом. Старался бить часто, но акцентированно, вкладываясь в каждый удар. И результат не заставил себя ждать.

– Стоп!

Рефери отправил меня в угол, а сам начал отсчитывать нокдаун опустившемуся на одно колено латышу. Тот смотрел в канвас, на который с его мокрой шевелюры и лба срывались капли пота. Берзиньш принял вертикальное положение на счёте «восемь».

– Готовы продолжать бой?

Тот кивнул, но Шомуродов на всякий случай кинул взгляд в сторону его тренера. Тот мрачно смотрел на подопечного, ничего не говоря. Пожав плечами, рефери дал команду к продолжению боя.

На этот раз гонг мне не помешал доделать начатое, потому что до конца раунда дело не дошло. Не дав сопернику окончательно прийти в себя, я повторил многоударную комбинацию, и он теперь уже приземлился на задницу, а растянуться во весь рост окончательно ему не позволил послуживший опорой канат ринга.

Рефери снова начал было отсчёт, но, увидев, что поверженный совсем плох, замахал руками – бой окончен. Ха, а я даже вспотеть не успел! Ну разве что самую малость.

– Молодец, – сдержанно похвалил меня Казаков. – Не иначе адидасовские боксёрки помогли… Шучу! Предлагаю посмотреть бой Будько с Пархоменко, с кем-то из них тебе придётся встретиться в полуфинале. Будько мы уже знаем, а Пархоменко не очень. Хотелось бы иметь представление о возможном сопернике.

Тут он был прав, бокс – это не только махаловка, но ещё и мозги. Хороший боксёр просчитывает ходы наперёд, как шахматист. И в это понятие входит и собранная информация о твоём будущем сопернике. Если того же Будько я успел изучить, то представлявший Тернополь Иван Пархоменко для меня оставался загадкой, хоть он и принимал участие в прошлогоднем первенстве. Его поединки я видел краем глаза, и потому не сильно запомнил манеру боя украинца. Тогда он проиграл в полуфинале по очкам как раз Будько, и им же выпало здесь биться в четвертьфинале. Тоже своего рода реванш.

Пархоменко взять реванш у теперь уже экс-чемпиона СДСО «Буревестник» удалось. Победа по очкам в близком, как говорят боксёры, бою. Самое главное, что мы с Казаковым определили для себя, чего можно ждать от украинца (про себя я назвал его «западенцем»), и лично в полуфинале особых проблем я для себя не ждал.

В санаторий вернулись в разгар ужина. Всё-таки санаторная еда, пусть мы и питаемся по специальному, усиленному меню. Хорошо, что в санатории ещё имеется кафетерий, где можно подкрепиться бутербродами и прочей выпечкой, включая национальную. Не слишком здоровая пища, но вкусная, и ощущение голода позволяет притупить. К тому же восполняет потраченные в бою калории.

Когда покидали столовую, навстречу нам вошли Пархоменко со своим наставником – здоровым малым, на голову выше своего вроде бы нехилого подопечного. Обменялись многозначительными взглядами, и пошли дальше каждый по своим делам. Мне хотелось верить, что мой взор был твёрд, как алмаз, и не сулил будущему сопернику ничего хорошего.

Перед сном под светом неплохо светившего ночника (очень удобное приспособление) дочитал книгу о жизни Абд-аль-Кадира. Надо будет завтра с утра снова в библиотеку заглянуть, она, кажется, с 9 часов работает. С этими мыслями я и уснул. А ночью мне приснилась моя бывшая. Ирина шла по какому-то едва освещённому коридору, вернее, не шла, а кралась, и видок у неё был ещё тот – в гроб краше кладут. Ночнушка разодранная, на щеках красные полосы, словно она сама себя драла ногтями, рот раскрыт в немом крике, взгляд безумный, волосы торчком во все стороны… Ноги у неё заплетается, она буквально идёт по стенке и то и дело оглядывается назад. И коридор какой-то бесконечный, вроде гостиничного.

А дальше я увидел её престарелого муженька. Тот так же неверной, но более быстрой походкой двигался следом за Ириной, а в его руках был красный топор, какие обычно находятся на пожарных стендах. И я словно оператор с камерой на киносъёмочных рельсах, двигаюсь перед Ириной, наблюдая всю эту картину во всех подробностях.

Расстояние между моей бывшей и её преследователем неуклонно сокращалась. Я видел её раскрытый рот, она что-то говорила, то и дело оглядываясь назад, но по-прежнему не слышал ни звука, в ушах стоял какой-то монотонный гул, словно я находился в трансформаторной будке. И вот наконец он настиг её! Взмах топора, и лезвие обрушивается на голову несчастной жертве. Кровь, осколки черепа, кусочки мозгов… Ужас обуял меня! И тут я проснулся. Сердце моё бешено колотилось, а подушка была мокрой от пота. Простыня, которой я укрывался в виду весьма тёплой погоды, скомкалась у меня в ногах. За окном уже начинало светать. Я посмотрел на Казакова… Дрыхнет, чуть похрапывая. В этом плане мне ещё повезло, а то как-то ещё в той жизни ехал в поезде, так там сосед по купе такие рулады выделывал…

Интересно, что значил этот сон? Может, привет из параллельной реальности? Может, в той жизни, которую я покинул, с Ириной и впрямь случилось что-то ужасное? Возможно ли, чтобы информация – в данном случае визуальная – могла передаваться из будущего в прошлое? В общем-то, в истории случались всякие Нострадамусы и прочего рода Ванги, может, и я теперь из их числа?

Либо это, скорее всего, плод воспалённого воображения или больной фантазии, трансформировавшийся в такую вот сюрреалистическую картину, напомнившую чем-то сцену из фильма «Сияние», снятого Кубриком по роману Стивена Кинга… Хотя, казалось бы, с чего это воспалиться моему воображению или заболеть фантазии. Психика у меня всегда была в порядке, что стало окончательно ясно в «лихие 90-е».

А вдруг и впрямь всё, что я сейчас увидел, случилось с Ириной? Вдруг её престарелый муженёк рехнулся? Я же ведь совсем его не знал, не исключено, что он-то как раз тот ещё псих… Они там у себя в Америке (ну и Канаде до кучи) те ещё извращенцы.

Но я уже никак не смогу ей помочь. Разве что найти Ирину сейчас и предупредить, чтобы не вздумала в будущем выходить за канадца? Ну теперь-то она уже вряд ли и так выйдет в этой реальности. Для этого ей придётся повторить весь путь, пройденный до отъезда в Канаду, а это главным образом связано со мной. Свадьба, рождение дочери… Теперь же я не собирался иметь с ней дел, хотя в первое время, как попал в прошлое, мелькала мыслишка найти Ирину, хотя бы посмотреть, вспомнить, какой она была в молодости. Но со временем я как-то к этой идее охладел. Ни к чему бередить старые раны.

Я протянул руку к тумбочке, взял часы, бросил взгляд на циферблат. Только четыре утра доходит, самое сладкое время. Я повернулся на другой бок и до восьми часов проспал уже без всяких сновидений.

День, как и позавчерашний, вновь прошёл в безмятежной неге. С утра заглянул в библиотеку, где мне на глаза попалась книга… «Малая земля». Правда, принадлежащая перу не «дорогого Леонида Ильича» (вернее, журналисту Сахнову), и которая должна выйти в «Новом мире» только через 8 лет, а некоему Георгию Соколову. Участник десанта на Малую землю, он реально воевал, а не посещал захваченный плацдарм пару раз, как это делал начальник политотдела 18-й армии Брежнев.

До обеда в тихой беседке, затаившейся позади санатория, читал о Малой земле. И как-то непроизвольно начла напевать:

Малая земля. Кровавая заря…

Яростный десант. Сердец литая твердь…

Опять Пахмутова с Добронравовым. Кстати, песня-то ещё не написана, прозвучит она в том же 1975-м году, когда на всю страну станет известной другая песня – «День Победы» в исполнении Лещенко. Замахиваться на «День Победы», на святое – не буду, совесть всё-таки не позволяет, а вот «Малая земля»… Не такой уж и хит, но Брежневу точно зайдёт. Надо будет обдумать эту мысль по возвращении.

За пару часов до ужина, прежде чем понежиться в радоновых ваннах, мы с Лукичом решили всё-таки немного потренироваться. Нашли местечко поспокойнее, рядом с той же беседкой, где я с утра читал жизнеописание Боткина, и там провели небольшую разминку: скакалка, бой с тенью, работа на «лапах», которые Казаков прихватил с собой, а я, соответственно, прихватил «шингарки»… Нормально так размялись, а потом оба степенно прошествовали в «баню», как мы называли расположенные в виде ромашки купели, питающиеся от одного радонового источника.

Согласно медицинским показаниям нахождение в ванной регламентировалось находившейся здесь же медсестрой. Обычно пациенты санатория нежились в радоновой воде не более получаса, таков был и предел для моего тренера, а вот мне разрешалось как абсолютно здоровому (тьфу-тьфу) находиться в ванной целый час. Правда, на деле всё ограничилось сорока с небольшим минутами – нужно было освобождать и готовить ванну для следующего курортника.

Перед боем с Пархоменко у меня вроде бы получилось набраться в раздевалке хорошей, спортивной злости. Почему-то этому способствовали воспоминания о будущем с его «Москаляку – на гиляку». Представил, что сын моего соперника станет бойцом какого-нибудь «Азова» или «Правого сектора», вытатуирует на плече нацистскую символику и с благословения родителя станет убивать жителей Донбасса. А потом, после начала спецоперации, издеваться над российскими военнопленными. Такая вот у меня буйная фантазия. И не исключено, что так оно и будет. Жители Западной Украины после 2014 года с удовольствием будут отправляться на восток, убивать «колорадов» и «ватников», и вполне может быть, что и сам Иван Пархоменко вдруг всеми фибрами души возненавидит русских, и его дети, и внуки… Уже внуки у него точно будут учиться по украинским учебникам, выпущенным после развала СССР. Если, конечно, в этой реальности дойдёт до этого. И в то же время нельзя исключать вероятности, что ни мой соперник, ни его потомки и не подумают сказать что-то обидное в адрес русских или жителей Донбасса. Может, и подумают, но не скажут. А может, и в мыслях подобное держать не посмеют, особенно если Советский Союз и не подумает распадаться.

– Бокс!

Сегодня я в синем углу, на мне синяя майка и синие трусы. На сопернике майка красная, а трусы белые. И боксёрки простенькие, отечественные. А у меня уже сегодня несколько раз спрашивали, где я их достал, приходилось уклончиво отвечать, мол, у одного знакомого тренера с рук купил. Почти новые, потому и выглядят так, будто муха не… В общем, не оплодотворялась.

Кстати, того грузина после нашей сделки я больше не видел. Может, ещё объявится, не сегодня, так на финалах.

Пархоменко начал резво, без разведки, чем меня немного огорошил. Да и Лукича¸ думаю, тоже. Даже в бою с Будько, с которым ему уже приходилось боксировать год назад, Пархоменко поначалу осторожничал. И то верно, мало ли что нового могло появиться за год в арсенале соперника. А тут вот попёр буром, не иначе, решил меня удивить и застать врасплох.

Удивить-то удивил, но врасплох… Пробачте, как говорят у вас в Тернополе. Руководствуясь принципом: «Движение – это жизнь!», я включил ноги, принявшись наматывать круги по рингу и отстреливаясь одиночными с дистанции. Посмотрим, насколько у соперника хватит выносливости бегать за мной, вспарывая воздух перчатками.

Где-то через минуту, сообразив, что загнать меня в угол не получается, Пархоменко сбавил обороты. Тоже начал работать с дальней дистанции, изредка сближаясь на среднюю. Пока, по моим прикидкам, особо очков ни он, ни я не набрали, примерный паритет. А потому концовочку раунда я решил провести поактивнее. Но и соперник думал так, в итоге у нас получилась небольшая заруба секунд на двадцать, в которой и я точно попал хорошо, но и мне разочек прилетело. Разошлись, так сказать, при своих.

С началом второго раунда я взвинтил темп. В угол загнать не пытался, так как Пархоменко не собирался уступать центр ринга, но работал активно, выбрасывая удар за ударом по разным «этажам». Боксёр думающий никогда не станет выцеливать только голову соперника, в частности его подбородок, чтобы решить всё одним точным попаданием. В теле человека под грудной клеткой и ниже располагаются немало органов, удары по которым могут так же удачно отправить соперника в нокаут (попадание в печень), либо как минимум сбить ему дыхание.

Оппонент пытался поначалу поддерживать темп, но хватило его от силы до середины раунда, частота выбрасываемых им ударов снизилась, и я чем дальше – тем больше я видел в них непонимание, почему я продолжаю работать в прежнем темпе, и по мне даже незаметно, что я устал.

А в концовке у меня-таки прошла двоечка в голову – это когда уже он стоял в углу и практически перестал отвечать, пытаясь хоть как-то дотянуть до гонга. Я не позволил, обрушил серию ударов по корпусу, а когда Пархоменко опустил руки, защищая несчастные внутренние органы, да ещё и повернулся боком, я тут же влепил парочку сочных полукрюков в левую щёку. Видно, попал в челюсть, потому как Пархоменко резко обмяк, взгляд его затуманился, и с безмятежным видом сполз он на канвас.

По идее можно было отсчитать нокдаун, может быть, соперник и поднялся бы, а там уже и гонг, передышка между раундами. Но рефери решил, видимо, что не стоит рисковать здоровьем спортсмена, и замахал руками, показывая, что бой окончен. Ну и ладно, окончен так окочен, хотя я только вошёл во вкус.

Блин, откуда привкус крови во рту? Оказалось, разбита верхняя губа. И когда он меня задел? Может, шнуровкой попал? Вроде как лопнула, сильного рассечения нет, надеюсь, до послезавтра заживёт.

В углу проигравшего особо не возмущались фактом досрочного прекращения боя. Тренер Пархоменко выглядел, конечно, не самым весёлым человеком на свете, но и обвинениями в адрес рефери не кидался. Его подопечный всё ещё приходил в себя, пока с его рук стягивали перчатки. Я тоже избавился от перчаток, затем подошёл, как того требует этикет, пожал руки тренеру соперника, его самого приобнял перед тем, как был объявлен результат и рефери поднял вверх мою руку, и ещё разочек приобнял сразу же после этого.

Чтобы не слишком сильно расстраивался. Да ещё и бронзовую медальку вручили – всё как-никак не с пустыми руками в Тернополь возвращаться.

Ну а мы с Лукичом задержались посмотреть второй полуфинал, в котором сошлись студент 3 курса Гомельского института инженеров железнодорожного транспорта Дьяченко и студент 4 курса физвоса Ферганского пединститута Керимов. В прошлом году этих ребят я на первенстве СДСО не видел ни в нашем весе, ни весом ниже. Как следовало из объявления судьи-информатора, из своих двадцати одного года Ильшат Керимов занимался боксом девять лет, тогда как его 20-летний соперник – всего пять. Тренировался узбек у заслуженного тренера Узбекской ССР Анатолия Кима, который и секундировал его в этом бою, впрочем, как и в предыдущих.

Керимов оказался левшой, хотя иногда не гнушался менять стойку. Разница в технической подготовке двух боксёров ощущалась, и была она в пользу узбека. А хорош, действительно хорош… И похоже, это мой будущий соперник по финалу.

Я в своих предположениях не ошибся. Бой закончился досрочно, за явным преимуществом боксёра из Ферганы. Да-а, послезавтра мне придётся нелегко, и рассчитывать исключительно на свою выносливость отнюдь не стоит. За разработкой плана на бой у нас с Казаковым прошли остаток вечера и следующее утро. Пришли к выводу, что в начале поединка спешить и нагнетать не стоит, но желательно дать понять сопернику, чтобы лёгкой прогулки не ждал. Несколько хороших, акцентированных ударов не помешают, опять же, не стоит пренебрегать ударами по корпусу.

До обеда снова немного размялись в уже ставшем почти родном закутке парка позади санатория, а после обеда от нечего делать решили присоединиться к пешей экскурсии по окрестностям Цхалтубо. Посетили природный заповедник Сатаплия. Увидели подлинные, как заверил экскурсовод, отпечатки следов травоядных и хищных динозавров, которым примерно 165 миллионов лет. Сфотографировались с Лукичом рядом с одним таким отпечатком. Из множества карстовых пещер заповедника посмотреть разрешалось лишь одну. Благодаря захваченной вспышке и здесь поснимали друг друга на фоне сталактитов и сталагмитов. Будет что родным и друзьям показать.

Единственное, что омрачило экскурсию – подвёрнутая нога. Неудачно на булыжник наступил. Больно было, даже показалось, что хрустнули связки левого голеностопа. Пока дохромал с помощью Лукича до санатория – появилась небольшая припухлость. При санатории имелась только дежурная медсестра, а нам вообще нужен был травматолог. На наше счастье, в Цхалтубо имелась небольшая поликлиника, а при ней круглосуточный травмпункт. Мне даже рентген сделали. По итогам обследования выяснилось, что обошлось без разрыва связок, всего лишь небольшое растяжение. Мою лодыжку туго забинтовали и велели неделю на неё ступать с осторожностью, желательно пользуясь тростью, а в идеале костылём. А по возвращении в Свердловск сразу показаться в местную поликлинику.

– Твою ж мать! – выругался в сердцах Казаков, когда мы вышли под уже сверкающее звёздами небо Цхалтубо. – И на хрена мы вообще в этот турпоход попёрлись… Всё, всё – теперь о финале можно забыть.

– Да я вроде так-то могу на ногу ступать…

– Женька, блин, да тебя просто врач на ринг не выпустит, когда увидит забинтованную ногу и как ты хромаешь!

– Так у меня боксёрка высокая, бинт не видно будет. А на ринг выйду не спеша, как-нибудь замаскирую хромоту.

– Замаскирую, – передразнил меня Лукич. – Ладно, посмотрим, как утром себя будешь чувствовать. Ох, и за что мне это?!

Утром припухлость осталась, а на ногу к глубочайшему разочарованию наставника я едва встал. Однако до завтрака более-менее расходился, и шёл в столовую, чуть заметно прихрамывая. Казаков же не переставал стонать, что меня не допустят к бою, а если даже никто ничего и не заметит, то как я буду боксировать такой ногой? На месте стоять?

Я и сам не представлял, как буду передвигаться в ринге, но предпочитал об этом пока не думать. Решил наперекор всему выйти и драться. Не мог я себе позволить второй год подряд оступиться в решающем бою из-за обидной случайности. Тем более что звание КМС на полу не валяется.

Обошлись без серьёзной разминки перед боем. Не хватало ещё, чтобы соперник заметил мою хромоту. Так, в раздевалке поработал немного на лапах, чтобы просто разогреть мышцы плечевого пояса.

– Всё, пора!

Казаков, выходивший в зал, вернулся и хлопнул меня по спине. Я поднялся и, собрав волю в кулак, чтобы спокойно наступать на левую ногу и при этом не морщиться от боли, двинулся на выход. Подтрибунный коридор, ещё одна дверь, и вот мы в зале. Сегодня он полон, тем более что в предыдущем бою дрался грузин и, судя по его счастливому лицу и восторженным крикам на трибунах, сумел стать победителем турнира. Тут ещё вон телевидение подсуетилось, из Тбилиси снимать финалы приехали. В Кутаиси стоит телебашня высотой 188 метров, так что сигнал сразу поступает в Тбилиси. Но, думаю, всё же показывать будут в записи, мало ли какие накладки могут случиться. Да и паузы между боями как заполнять? Не рекламой же, которой на отечественном ТВ пока практически нет. Ох, как же не хочется выглядеть сегодня на ринге посмешищем… На всю Грузию ославлюсь!

– В красном углу ринга…

Я сегодня в синем, поэтому меня объявляют вторым. Судя по реакции зала, народ больше поддерживает моего соперника. Чем это вызвано? Ну, наверное, тем, что одна маленькая республика солидарна с другой, а сюзеренов, пусть даже кормятся у них с руки, никто не любит. Мне, впрочем, на эти расклады сейчас плевать, передо мной сверхзадача – дать бой Керимову.

На этот раз я изменяю боксёрской традиции, после команды «Бокс!» не иду в центр, а жду соперника, чуть выйдя из своего угла. Если Керимов этим фактом и обескуражен, то не подаёт виду. Приближается, пританцовывая, а я стою на месте, словно вкопанный, во фронтальной стойке, да ещё и опустив руки, что вызывает у расположившегося сзади на ступеньках короткой лестницы Казакова с полотенцем через плечо ожидаемую реакцию:

– Женька, бл… руки-то подними!

Всё-таки забеспокоился. Это я про соперника, тот явно не понимал, отчего я стою в такой позе, будто вовсе и не собираюсь с ним драться. Выкинул джеб правой, от которого я в последний момент уклонился вбок и чуть назад. Забылся, ждал джеба левой, а соперник-то левша. Ещё один джеб… Я использую домашнюю наработку, защиту «peek-a-boo», основанную на резких маятникообразных движениях корпусом и нырках. То, что когда-то вычитал в журнале «The Ring».

Со стороны, уверен, выглядит завораживающе. Но Керимов не унимается, помимо джебов начинает использовать апперкоты и хуки. Приходится подставлять перчатки. Прилетает серия – два подряд прямых правой и акцентированный левой. Словно предчувствуя этот самый финальный удар, я в последний момент делаю шаг влево, на больную ногу, и перчатка свистит возле моего плеча.

Оказавшись сбоку, в ответ успеваю зарядить хук справа, оказавшийся для Керимова коротким прямым. Удар в нос получился не такой сильный, как хотелось бы, но всё равно чувствительный. Соперник отпрыгнул, уже поглядывая на меня с опаской и шумно втягивая воздухом нос, словно проверяя, идёт кровь или нет. Чуть погодя снова начал выбрасывать джебы, иногда «двоечки», я вроде бы вяло, но на самом деле грамотно защищался, при этом умудряясь иногда отвечать, и даже изредка, хоть и не так сильно, попадая в незащищённые точки.

Так до перерыва и добрались. Казаков, вытирая мою почти не вспотевшую морду (с чего потеть, коль на месте стоял), говорил, что всё нормально, ещё бы и следующий раунд так отстоять, а в третьем можно, если нога позволит, и подвигаться. Я в целом был с ним солидарен. Плохо только то, что с травмой ноги улетучилось и моё вероятное преимущество в выносливости. Движение практически нулевое. Разве что интенсивность ударов могу увеличить и не задохнуться через минуту такой «рукопашки».

Что я и сделал вскоре после начала второго раунда. Особо не двигаясь, так, маленькими шажками, начал сближаться и обстреливать соперника со средней и ближней дистанций. Тот лишний раз старался не подставляться, но кое-что долетало. Но и сам при этом отстреливался. И в концовке раунда попёр на меня, так что парочку раз мне хорошо так попало, даже в голове слегка загудело, но рефери решил счёт не открывать. Может, и не заметил, я всем своим видом старался продемонстрировать, что ощутимого ущерба удары узбекского боксёра мне не нанесли.

– Давай, дыши, – говорил Лукич в перерыве, давя мою грудную клетку, хотя я даже толком и не запыхался. – По очкам он точно ведёт, попробуй выцеливать лучше, наносить более акцентированные удары…

И вдруг замер, глядя мне в глаза.

– Слушай, может, снимемся, а? Сообщу врачу, что у тебя нога травмированная, ведь это так и есть. Никто тебе и слова не скажет.

Я несколько секунд обдумывал услышанное, затем отрицательно мотнул головой:

– Нет, Семён Лукич, не пойдёт. Остались у меня ещё силёнки, попробуем что-нибудь придумать.

Тот вздохнул:

– Ну, моё дело предложить… Давай!

Он хлопнул меня по спине, отправляя на третий, решающий раунд. А у меня нога-то разошлась вроде, боли почти не чувствую. По идее заморозить бы её, как это делают футболистам (или будут делать), но где мы сами заморозку возьмём? А обращаться к врачу турнира – это раскрыть наш небольшой секрет, и правда мог бы на бой не выпустить. Так и пришлось через не могу работать.

Но сейчас боль затихла, и я даже попробовал подвигаться в обычной для себя манере. Ух ты! Больно, блин… Нет, лучше не рисковать, а то вообще одноногим останусь.

А вот Керимов, кажется, что-то прочитал на моём лице, о чём-то догадался, и явно ускорился, устроив вокруг меня настоящий хоровод. Да, крутиться вокруг своей оси практически на одной ноге – то ещё удовольствие. Какой вариант? Вжаться в угол и там попробовать отмахиваться? Но это значит капитуляция, пусть и почётная. А мне нужна была только победа! Иначе незачем было вообще приезжать сюда.

Я с такой силой стиснул зубы, что, казалось, сейчас прокушу капу. Наверное, видок у меня был ещё тот, когда я с перекошенным от боли и ярости лицом рванулся вперёд, нанося удар за ударом в это широкое лицо с немного раскосыми глазами. Керимов точно не ожидал от меня такой прыти, попятился, вскинув руки, а я бил и бил, бил и бил… Выносливости в запасе-то у меня осталось ого-го, я чувствовал, что готов если не горы свернуть, то махать вот так же ещё один раунд, четвёртый, если вдруг организаторы решил изменить правила. Но такого в принципе не могло случиться, это же любительский бокс, а потому экономить силы я не собирался. И чёрт с ней, с больной ногой, я шёл вперёд, давя соперника к канатам, к угловой подушке, не давая ему вздохнуть, и ничего не видя, кроме красной майки и чёрных перчаток перед собой, за которыми пытался спрятать своё лицо человек, стоящий у меня на пути к званию КМС и чемпионату СССР.

Корпус! Он же совершенно открыт! И я впечатал в синее пятно один за другим два удара, отчего Керимов хекнул, словно подавившись, и скрючился пополам. Левая перчатка опустилась, открывая левую же половину лица, и я с наслаждением засадил в челюсть правым боком.

Боковой – он же хук – самое грозное оружие в арсенале боксёра. Я ударил «кружкой». В советской школе бокса такой удар ещё долгое время будет считаться неприемлемым, потому что для его правильного исполнения необходим замах, а замахнуться – значит открыть зону подбородка, то есть пренебречь защитой. Поэтому советский боковой наносится горизонтальным кулаком, когда поднимался локоть и кулак по кратчайшей траектории знакомится с лицом соперника. Сильные стороны этого удара в том, что он требует меньших физических затрат, он более маневренный, ибо его можно нанести во время сокращения дистанции, на отходе, либо на средней дистанции, но он не обладает сокрушающей мощью.

В американской школе бокса боковой удар наносится «кружкой». Это чревато ослаблением защиты, но если попадёшь… Учитывая то, что голова соперника находилась почти на уровне моего живота, я пробил «hookercut», когда рука занимает среднее положение между классическим боковым и классическим апперкотом. Шансов у Керимова не было. Он тут же растянулся на канвасе, лицом вниз, подгребая под себя ногой, словно пытаясь плыть по-лягушачьи.

– В угол! Один, два, три…

Можешь не считать, думал я, своя в нейтральном углу и наблюдая за бесплодными попытками Ильшата Керимова встать хотя бы на четвереньки.

– Аут!

Дальше всё прошло словно в каком-то тумане. Радостные вопли Казакова, вскинутая рефери вверх моя рука, подиум, где мне вешают на грудь медаль высшего достоинства, вручают Кубок с фигуркой боксёра и грамоту. Потом короткое интервью местному телевидению… Окончательно пришёл в себя под душем, куда отправился сразу после награждения. Стоял под прохладными струями и думал, что в запасе у меня два месяца, и что придётся пока и правда походить с палочкой, если я хочу, чтобы к чемпионату СССР моя лодыжка оказалась в порядке. И что по возвращении в Свердловск мне должны вручить корочки КМС. И что ждёт меня там Полина, ждёт Вадим, сокурсники, а в Асбесте, куда я обязательно заеду, ждут меня родители… И вообще будущее виделось светлым и безоблачным, как у каких-нибудь киногероев, которые в концовке фильма после всяких передряг собираются жить долго и счастливо. Вот только жизнь – не кино, и в любой момент тебе может прилететь кирпичом по голове. Или обрезком трубы. Или… Впрочем, в такой момент думать о плохом не хотелось. Задача-максимум на текущий момент выполнена, а дальше будем решать проблемы по мере их появления.

Глава 9

В институте меня встречали как героя. Ректор лично пожал руку и пообещал мне повышенную стипендию. Я хотел уже было скромно ответить, что, конечно, весьма признателен, но моё финансовое состояние позволяет мне отказаться от повышенной стипендии в пользу более достойного кандидата, но вовремя сдержался.

О том, что я неплохо зарабатываю на ресторанных песнях, Фёдор Петрович узнал ещё до моего отъезда в Кутаиси. То есть до него довели информацию, что студент Покровский платит нехилые комсомольские взносы со своих гонораров за песни, которые исполняются ресторанами всего СССР. Мы даже поговорили с ним на эту тему. Заостровский опасался, что за эти песенки могу получить по голове не только я, но и он. Правда, я его успокоил, когда сказал, что тексты были опубликованы в газете, не несут в себе какой-то похабщины, и гонорар за исполнение этих вещей я получаю официально.

Я согласился. Но с условием, что стипендия – все 50 рублей – будут ежемесячно перечислять на счёт моей родной школы в Асбесте. И что они будут расходоваться на нужды пионерской организации. А им есть ан что потратить деньги. Барабан, например, новый купят для школьного ансамбля, или книги для внеклассного чтения. Или вообще пусть каждый месяц ездят в Свердловск н спектакли областного драмтеатра.

Фёдор Петрович обещал подумать. А я озадачился мыслью, как и в самом деле повысить благосостояние моего товарища. Даже если ему назначат повышенную стипендию в размере 50 рублей – это не сильно серьёзно. Эх, вот если бы Вадик клад нашёл…

Читал когда-то про найденный в деревне Юшково Тугулымского района клад. Хозяин копал огород и наткнулся на полость в земле, заполненную монетами. 12 000 монет номиналом в пять копеек и общим весом в 37 пудов. Общая сумма находки вытянула на 600 царских рублей. Клад был передан в музей, а тот, кто его нашёл, получил свои премиальные. Наверное, неплохие. Но хотя бы знать фамилию счастливчика… Да даже если и узнаем, как объяснить, что мы решили покопаться на его огороде? И Вадим вряд ли подпишется на такую авантюру. Опять же, достанет расспросами, откуда я узнал про клад… И предложит сообщить куда надо, а не тащиться к чёрту на кулички.

Ладно, пока эту тему отложим на дальнюю полку.

Полина мне тоже устроила прекрасный приём. То есть сначала она испугалась, увидев, как я опираюсь на трость, а потом успокоилась, когда я объяснил, что ничего страшного. Тем более я чемпион! Тем же вечером в день приезда я сводил её в ресторацию, а ночь мы провели в её съёмном домике. Клавдия Михайловна уехала как раз на неделю навестить подругу детства в Челябинск, а Настя сама предложила переночевать у одногруппницы. Та жила с бабушкой, которая была не против, благо что лишняя кровать у них имелась.

А мы провели ночь на хозяйском диване – не на пружинной же кровати, на которых спали девушки, заниматься тем, чего в СССР нет. К счастью, не сломали, хотя, такое ощущение, были близки к этому.

За Полину я тоже искренне порадовался, когда в первые же минуты нашей встречи был проинформирован, что, пока я гостил в Грузии, она уже успела съездить в столицу и порепетировать с оркестром Силантьева. И самое главное, что он одобрил её кандидатуру. Теперь ей нужно будет появиться в Москве уже на генеральную репетицию 29 октября и задержаться на сам концерт, который состоится через день после генеральной, 31 октября, в субботу.

– А я же ведь ещё не член Союза композиторов и даже не член Союза писателей…

– Юрий Васильевич обещало всё уладить, сказал, что у него всё на мази.

– Дай-то Бог, – пробормотал я.

Про меня написали даже небольшую заметку в молодёжной газете «На смену!», правда, без фотографии. А могли бы и интервью взять, я человек не гордый, пошёл бы навстречу. Но хоть не забыли упомянуть, что я теперь КМС – корочки мне вручил в институте в кабинете у ректора председатель областного СДСО «Буревестник».

На ближайшие выходные метнулся в Асбест. А по возвращении меня пригласили в областной спорткомитет. В кабинете «главного спортсмена области» Петра Александровича Репьёва, которого я раньше видел только один раз на телекартинке, присутствовал ещё один человек – моложавый, на вид чуть за тридцать, в хорошо сидящем на нём костюме, но с военной выправкой. Как позже оказалось, с милицейской. Он сразу же ощупал меня цепким взглядом, продолжая сидеть за столом Репьёва. А тот резво поднялся и двинулся мне навстречу.

– Поздравляю с победой на первенстве «Буревестника»! – протянул руку Пётр Александрович. – А что у тебя с ногой?

Я хотел было отшутиться фразой из «Бриллиантовой руки»: «Шёл, поскользнулся. упал, очнулся – гипс», но не рискнул. Взгляд незнакомца как-то не располагал к шуткам. В общем, сказал правду, что, мол, перед боем на экскурсии потянул связки, и потому выступал в финале практически на одной ноге.

– Однако… Но ведь впереди чемпионат СССР!

– Он в ноябре, а я если ногу сильно напрягать не буду, то через пару недель уже смогу понемногу включаться в тренировочный процесс. А к Каунасу должен быть в полном порядке.

– Ну если так, – протянул Репьёв. – Кстати, знакомься, это Виктор Степанович Хомяков, представляет областное спортобщество «Динамо».

Да уж, это как раз тот случай, когда фамилия совсем не соответствует внешности. Но жизнь – штука сложная и многогранная, в неё ещё и не такие казусы случаются.

– Здравствуйте! – тоже протянул руку вставший Хомяков. – В данном случае не только спортобщество, но и его председателя, начальника УКГБ по Свердловской области Алексея Александровича Хлесткова. Алексей Александрович – большой поклонник бокса. Он прочитал заметку в местном издании о вашем удачном выступлении в Кутаиси, попросил выяснить о вас побольше. И вот я имею честь предложить вам отныне представлять спортобщество «Динамо».

Я почему-то посмотрел на Репьёва, словно тот мог помочь с выбором ответа, но Пётр Александрович моментально сделал вид, будто он тут совершенно постороннее лицо и к происходящему не имеет ни малейшего отношения.

– Я вижу, вы колеблетесь, – между тем продолжил Хомяков. – Но поверьте, от перехода в «Динамо» вы только выиграете. Знаете, сколько получает чемпион СССР, представляющий «Буревестник»? Триста рублей. А «Динамо» выплачивает тысячу. За второе место – пятьсот, а за третье – как раз триста рублей. А также своим лучшим спортсменам общество ежемесячно платит стипендию. Хорошую стипендию! Не говоря уже о том, что они имеют возможность, например, получать квартиры и автомобили без очереди.

– Заманчиво, – вздохнул я. – А тренироваться где я буду?

– Можете у нас, в «Динамо» есть неплохие тренеры, можете у своего прежнего наставника. Для нас это непринципиально, лишь бы был результат.

– И ещё слышал, что все динамовцы вроде как должны служить в органах…

– Ну это глупости, – наконец-то выдавил из себя улыбку Хомяков. – Далеко не все динамовцы числятся в МВД или КГБ. Пока достаточно будет платить членские взносы. Хотя в дальнейшем, если наше сотрудничество продолжится…

– Подумать можно?

– Думайте, но в течение месяца желательно определиться. Нам бы хотелось, чтобы на чемпионате страны вы уже выступали с литерой «Д» на груди. Но о деталях нашего с вами разговора попрошу не распространяться. А вот мой рабочий телефон. Как надумаете – звоните.

Он извлёк из внутреннего кармана пиджака картонный прямоугольничек сероватого оттенка, на котором не было ничего, кроме отпечатанного машинописным способом номер телефона, и протянул мне.

О том, что органы интересовались моей персоной в институте, я узнал от нашего декана. К Борисову заявился мужчина, похожий на Хомякова и, не объясняя причин визита, попросил написать характеристику на студента II курса Евгения Покровского. Что тот и сделал, а теперь осторожно интересуется у меня, что я мог натворить. Я успокоил декана, объяснив, что всего-навсего мне предлагают поменять одно спортивнее общество на другое. Как просил Хомяков, без подробностей.

Казакову тоже рассказал о предложении со стороны силового ведомства.

– И что ты думаешь? – спросил тот.

– Да вот думаю, – отшутился я. – Нет, в самом деле думаю, мне на размышления дали месяц.

– Понятно… Так-то «Динамо» – организация серьёзная, сам понимаешь. К тому же в «Буревестнике» ты только до тех пор, пока являешься студентом, а там, наверное, перешёл бы в «Трудовые резервы». Или в то же «Динамо», если бы работал в каком-нибудь «почтовом ящике». Смотри сам. Но всё равно приятно, что хочешь тренироваться у меня… К врачу ходишь?

– Вчера только ортопед смотрел в диспансере. Опухоль спала, наступать на ногу почти не больно. Говорит, можно уже и без тросточки ходить, разрабатывать связки. Так что на следующей неделе, если всё пойдёт по плану, ждите на тренировку.

На размышления мне хватило пары недель. Я позвонил по напечатанному на «визитке» номеру телефона, и три гудка спустя на том конец провода раздался чуть искажённый, но знакомый голос:

– Хомяков слушает!

– Добрый день, Виктор Степанович! Это Покровский. Мы с вами общались в кабинете…

– Как же, как же, – прервал меня Хомяков, – я прекрасно помню нашу встречу. Смею надеяться, вы определились с выбором и приняли верное решение?

– Не знаю, верное или нет, но я согласен стать динамовцем.

– Что ж, отлично! Когда сможете появиться у меня и забрать свой членский билет?

– А у вас – это где?

– Ах да, я же не говорил… Областное управление КГБ знаете где находится?

– В общем-то да.

– Зайдёте, скажете дежурному, что к майору Хомякову. Пропуск на вас уже будет готов.

– Так могу хоть сейчас подойти, я сейчас в общежитии, только с занятий вернулся.

– Прекрасно! Я у себя ещё часа два точно буду, так что приезжайте.

От общаги до здания КГБ на улице Вайнера я добрался за четверть часа. Ещё пять минут спустя открывал дверь кабинета Хомякова. Он и на этот раз был в гражданском, но уже в другом костюме, так же ладно сидевшем не его стройной фигуре. Интересно, сколько у него этих костюмов? Вот у меня один, в котором и пришёл. Озаботиться, что ли, покупкой ещё одного… Ну а что, деньги-то имеются, смотреть на них, что ли?

Хомяков после обоюдно крепкого рукопожатия предложил присесть, поинтересовался, точно ли я решил стать динамовцем, и что сыграло в этом главную роль?

– История спортивного общества «Динамо» – это летопись славных побед…

– Понятно, – уголками губ улыбнулся собеседник. – Молодец, что выучили методичку. А если своими словами?

– Да что тут юлить… «Динамо» – это сила! И быть составляющей этой силы почётно. К тому же я с детства болею за футбольное «Динамо», а Лев Яшин – мой любимый футболист. Ну и, как вы говорили, я всегда смогу рассчитывать на помощь… хм, разного рода.

– Принимается, – снова улыбнулся Хомяков.

Он выдвинул ящик стола и вынул из него синие корочки с серебристой литерой «Д» в таком же серебристом ромбике.

– Что ж, поздравляю с принятием в ряды Всесоюзного физкультурно-спортивного общества «Динамо»! Уверен, вы с честью будете нести знамя динамовского спорта. Держите! А заодно и распишитесь.

Надо же, уже и фотокарточка моя вклеена, и печать на месте, и подпись председателя совета стоит. И пустые прямоугольники для вклеивания 10-копеечных марок для вступительного взноса и последующих, ежеквартальных, имеются, причём марка со вступительным взносом уже была наклеена. И тут же получил зачётную классификационную книжку спортсмена в мягком переплёте, в которую уже были вписаны мои данные об участиях в соревнованиях с результатами, а также моё новое звание КМС указано, включая все доселе выполненные ступени ГТО. Получается, были уверены в том, что я приму предложение. Ну на то они и Комитет, чтобы просчитывать на несколько ходов вперёд.

– Спасибо! Постараюсь оправдать оказанное доверие.

– Да уж постарайтесь. Надеемся, на чемпионате страны вы выступите достойно. В «Буревестник» я сейчас позвоню, скажу, чтобы вычеркнули вас из своих списков… А с ресторанными песнями, Евгений Платонович, лучше завязать, – неожиданно сменил тему Хомяков.

Увидев, что я пребываю в лёгком замешательстве, объяснил:

– Вы теперь член общества «Динамо», ни к чему, чтобы ваши песни распевали в разного рода злачных заведениях.

– Так они же не пошлые, тем более прошли цензуру, да и деньги я за них официально получаю.

– Всё равно, лучше не надо, – чуть поморщился майор. – А вот патриотические песни, вроде той, что вы Силантьеву отдали – такие можно.

– Всё-то вы знаете – не сдержавшись, мотнул я головой.

– На то мы и органы, – на этот раз без улыбки подтвердил мой недавний вывод Хомяков.

Я уж хотел было принять это указание как должное. Но тут во мне что-то взыграло.

– Виктор Степанович, но всё же почему рестораны, где отдыхают трудящиеся – злачные места? Люди там могут отмечать юбилеи, справлять свадьбы, встречаться с друзьями, да и просто прийти поесть. В чем крамола, если народ отдыхает под хорошую музыку?

Вот вы, товарищ майор, когда в ресторане бываете, допустим, с женой, вы же, наверное, танцуете? И под какую музыку? Не под «Партия – наш рулевой», верно? Если вы слышали мои песни, которые исполняют в ресторанах, то объясните мне, в чем там неправильность? И какое это все же имеет отношение к тому, что я буду выступать за «Динамо»?

Впервые вижу Хомякова немного смущённым и, даже не побоюсь этого слова растерянным. Однако он быстро берёт себя в руки.

– Евгений Платонович, я понимаю ход ваших мыслей, но «Динамо» – серьезная организация и, если один из её членов сочиняет песни для ресторанов – это может вызвать вопросы не только у меня. Зачем нам с вами лишние проблемы?

Понятно, классический служака, шаг влево, шаг вправо – расстрел. Придётся идти ва-банк.

– В таком случае, Виктор Степанович, я вправе выдвинуть встречное условие… Либо я продолжаю жить так, как жил до этого, либо наше сотрудничество заканчивается, не успев начаться. И чёрт с ним, с боксом, буду заниматься наукой.

И положил на стол членский билет и зачётную книжку спортсмена. Воздух словно моментально наэлектризовался, взгляд Хомякова стал таким ледяным, что я невольно поёжился. Но смотрел ему в глаза прямо и открыто. Но спустя несколько секунд взгляд чекиста принял как бы удивлённое выражение.

– Наукой? А что вы под этим имеете в виду?

– Какой смысл об этом говорить, если даже в таких простых вопросах мы не можем найти взаимопонимания…

– И всё же?

– Хочу всерьёз заняться компьютерами. У меня есть идеи, как продвинуть нашу отечественную электронику и информатику на очень высокий уровень. Лишь бы только палки в колёса не вставляли.

Снова пауза, на этот раз не столь тяжёлая.

– Что ж, вы показали себя человеком, твёрдо стоящим на собственных позициях. Это тоже неплохо в свете наших с вами будущих отношений, такие люди нам нужны. Но всё же – теперь уже чисто от меня пожелание – не увлекайтесь слишком ресторанным репертуаром. Хотя песни – и снова это моё мнение – достаточно хорошие. А документы возьмите, вы же теперь динамовец.

Не прошло и трёх дней, как я стал членом Союза композиторов РСФСР. Меня просто пригласили в региональное отделение и выдали удостоверение за номером 438. Правда, предварительно попросили прихватить фото на документы без уголка, тут же вклеили и поставили печать. Тем же вечером я в очередной раз метнулся на переговорный, заказал разговор с Москвой и поблагодарил Силантьева за помощь.

– Было бы о чём речь вести, – показалось, что дирижёр на том конце провода улыбнулся. – Самое главное, что обе ваши песни – «И вновь продолжается бой» и «Аист на крыше» – мы теперь исполним на праздничном концерте, я уже заранее практически решил этот вопрос с организаторами. Концерт пройдёт в субботу, 31 октября, а 7 ноября его покажут в записи.

– А Полина будет петь «Аист на крыше»? – на всякий случай уточнил я.

– Да, конечно, я думал, она вам уже сказала. Или нет?

– В общем-то сказала, но мало ли…

– Не волнуйтесь, если ничего экстраординарного не случится, ваша Полина споёт перед первыми лицами страны. И кстати, вы тоже могли бы поприсутствовать в зале, я могу достать для вас пригласительный.

– Спасибо, Юрий Васильевич, не откажусь!

– Тогда всё, пригласительный с меня.

Нет, ну а что, в самом деле, концерт 31 октября, а в Каунасе всё начнётся только 14 ноября. А уж на пятницу у Борисова можно будет отпроситься, чтобы утренним рейсом махнуть в Москву. Можно было бы, конечно, и в субботу утром метнуться, но не хотелось рисковать. А вдруг туман, дождь, нелётная погода, террористы… Тьфу-тьфу, в СССР официально не было террористов, не будем нагнетать. В любом случае, пошляться с Полиной по столице нашей Родины лишний день, заглянуть в музеи-театры – разве плохо? Правда, неизвестно ещё, как с переночевать получится, в Москве единственным легально возможным способом поселиться в гостинице было командировочное удостоверение и заранее заказанная бронь. А меня кто командирует, кто будет мне бронировать номер? Я, конечно, сказал Борисову, что еду в том числе и наш институт и, соответственно, факультет представлять на праздничном концерте, но еду-то как зритель, а не официальное лицо, по частному приглашению Силантьева. Была мысль напроситься в гости к Роману Михайловичу, но решил всё же лишний раз человека не стеснять. Ладно, как-нибудь на месте разберёмся. В крайнем случае можно на вокзале переночевать.

В первых числах октября я наконец-то переступил порог спортзала. Нога меня уже совершенно не беспокоила, хотя поначалу я всё же не рисковал слишком уж её нагружать, и на всякий случай заматывал эластичным бинтом. А ещё неделю спустя работал уже в полную силу. В преддверии чемпионата СССР тренировался ежедневно, и даже включил в свой «рацион» утреннюю пробежку, чем раньше никогда не грешил. Знал, что в Каунасе соберутся лучшие боксёры страны, а не лучшие боксёры-студенты, как это было в Кутаиси. То есть выгрызать медаль – если получится – придётся у матёрых мужиков, в том числе уже понюхавших пороху международных турниров.

Казаков даже успел где-то разузнать предварительный список участников в весе свыше 81 кг. Чемпион СССР по боксу в тяжелом весе 1968 и 1969 годов, чемпион Европы Александр Васюшкин, победитель молодёжного Кубка Европы Владимир Чернышёв… Ну и ещё несколько достаточно известных, по мнению моего наставника, боксёров. Так что впахивал я, не жалея ни себя, ни Казакова, ни своих спарринг-партнёров, которых с каждым разом всё труднее было зазвать на ринг против меня.

– Семён Лукич, да этот Покровский – зверь натуральный! У меня вон ещё фингал с прошлого раза не прошёл.

– А с чего бы ему пройти? – возражал Казаков. – Он неделю сходить будет. Давай, не ной, а залезай в ринг. Женька ведь с тобой не в полную силу работает…

– Да как это не в полную?!

– Я сказал – оставить нытьё! Мужик ты или где? Тем более Покровский сегодня будет пассивную защиту отрабатывать, новый фингал тебе не поставит.

28 октября я проводил Полину на рейс «Кольцово – Быково». Для неё-то Силантьев расстарался, пробил номер в гостинице «Ярославская» на три дня и четыре ночи. Понятно, не «Москва» или «Метрополь», что-то второразрядное, но мне бы самому и это за счастье.

Мы ещё раз созвонились с Силантьевым, тот обрадовал известием, что достал пригласительный на одно лицо (я же ведь не собираюсь никого с собой везти?), и ждать он меня будет на служебном входе. Отдадут при предъявлении паспорта.

– Пятый ряд, семнадцатое место, – уточнил Юрий Васильевич. – Кстати, ноты учите?

Ноты мне помог выучить Дорнбуш, о чём я и уведомил Силантьева. Сначала была мысль обратиться к Натану Ефремовичу, но выяснилось, что Козырев уехал лечить в санаторий «Нижние Серги» свои суставы, и появится только в конце октября. Так что Александр выкроил на меня несколько вечеров в те дни, когда у меня не было тренировок и я не выгуливал Полину. Оказалось, выучиться азам нотной грамоты не так уж и сложно, так что вскоре я уже смог записать в нотную тетрадь мелодию битловской песни «Girl», и по нотам же потом сыграть на гитаре.

Билет на самолёт я купил заранее, а то мало ли… Вылетал в пятницу, 30-го, через день после Полины. В новом костюме – мне его оперативно сшили на заказ и без очереди в свердловском Доме моделей. Не одной Москве иметь свой Дом моделей! Шерсть с добавлением вискозы – материал я сам выбирал, невзирая на стоимость. Работа тоже обошлась недёшево, шили по итальянским лекалам, в итоге костюмчик обошёлся в 120 рэ. Нехило, но оно того стоило. Ещё в аэропорту, расстегнув купленный сразу после возвращения из Кутаиси бежевого цвета плащ, ловил на себе оценивающие взгляды представительных мужчин и не менее представительных женщин. Ловил и про себя посмеивался. Небось думают, что костюмчик импортный, а на самом деле пошит здесь, в Свердловске.

Обувь купил у спекулянтов. Модные румынские полуботинки из натуральной кожи, такие удобные, будто в кроссовках хожу. Пришлось отдать полтинник, но тоже пока не пожалел, хотя уже успел в них и под дождь попасть.

С собой на всякий случай захватил денег побольше, снял с текущего счёта 300 рублей. Мало ли, Москва – город такой, недешёвый. Да и может по магазинам пробегусь… Так-то я был не большой любитель шопингов, но Москва – дело другое, здесь можно найти то, чего не найдёшь в уральской столице. К тому же обратно мы с Полиной договорились лететь вместе, а так как ей проезд никто не спонсировал, только проживание за счёт принимающей стороны, то я как, хм, её мужчина обязан оплатить ей все транспортные расходы. Поэтому и билет в Москву ей купил, и на обратный рейс на обоих тоже возьму в Москве за свой счёт.

К концу октября мои доходы заметно выросли, я уже мог, пожалуй, и на «Жигули» замахнуться. Только всё равно в очереди стоять, да и не большой я автолюбитель. К тому же лучше сначала о своей квартире подумать. Тут меня вообще и в очередь бы никто не поставил, студента, только через четыре года, когда я уже буду работать на каком-нибудь предприятии. Да и то поселят в общежитии, а на квартиру в очередь поставят, когда отработаешь несколько лет. И жди потом ещё лет 15, пока твоя очередь дойдёт. Даже если ты к тому времени успел обзавестись женой и детьми. Есть комната в семейном общежитии – вот и радуйся.

Поэтому первым делом на повестке дня должно стоять собственное жильё. Наиболее привлекательный вариант – кооперативная квартира. Но и кооперативные дома возводились от предприятий, хотя хозяин такой квартиры мог её продать человеку со стороны. 1-комнатная в среднем стоила от 3 до 5 тысяч рублей, «двушка» – от 5 до 8 тысяч, ну а 3-комнатная обошлась бы от 8 до 10 тысяч.

На однокомнатную, предположим, я мог бы замахнуться уже сейчас, учитывая даже первоначальный взнос – для меня несколько сот рублей роли не играют. Но зачем мне однокомнатная, если я хочу создать семью? Дети пойдут, да ещё если разнополые – тут «двушка» как минимум.

Вот только в эти годы кооперативного жилья строится катастрофически мало, не то что в 80-е годы. Ладно, потом что-нибудь придумаем, пока же на повестке дня более насущные вопросы.

До Москвы долетели без происшествий, если не считать пары воздушных ям где-то над Горьковской областью. Из Быково до столицы можно было добраться автобусом, электричкой – правда, до станции было идти с километр – и на такси. Я мог бы потратиться и на такси, но, глядя на наглые физиономии таксистов, решил доехать электричкой до Казанского вокзала.

На перроне Казанского мне повезло… Или, может, тётке лет шестидесяти пяти повезло, которая нашла в моём лице постояльца на две ночи. Оказалось, тут по вокзалам ходят женщины, которые предлагают разного рода командировочным и прочим приезжим жильё на один или несколько дней. Совсем как на юге.

Мне предлагалось пожить два дня в заднице мира… Пардон, на окраине Москвы, в Бирюлёво. Стоимость удовольствия – 15 рублей в сутки, то есть тридцатник за два дня проживания. Но для меня, к счастью, такая сумма не была критичной, и я согласился. Тем более что в стоимость проживания включалось и трёхразовое питание. Не знаю уж, каким оно будет, в случае чего можно и в городе перекусить – сидеть до завтрашнего концерта безвылазно в доме я не собирался.

– Сначала мне нужно в «Авиакассы» на площадь Дзержинского, – предупредил я женщину.

– А поехали, и я с тобой, – легко согласилась она.

У входа в метро тётка в белом (или почти белом) халате с коробом продавали пирожки с повидлом по 5 копеек, с мясом по 10 и беляши по 15.

– Есть хотите? – спросил я провожатую. – Точно не хотите? А я вот что-то проголодался.

И купил пару беляшей по 15 копеек. Доедал уже перед самой посадкой в вагон. Последнюю же часть маршрута проделали на автобусе. М-да, двухэтажный деревянный барак по соседству с парочкой таких же «собратьев», а вокруг уже стоят новостройки и активно возводятся новые. Тётка, попросившая называть её бабой Шурой, сказала, что скоро получит квартиру «во-о-он в том доме», а эти дома снесут через пару месяцев.

– Дочка почти в центре живёт, – рассказала словоохотливая женщина ещё по пути с вокзала. – Вышла замуж за художника, у него в том же доме ещё и мастерская на последнем этаже. Уж как она радовалась, что из этого барака съезжает… Недавно навещала, с внуком приезжала, ему второй годик пошёл. Посмотрела и говорит, как я тут, мол, всю жизнь прожила, в этой халупе? А я что, я сорок с лишним лет живу в этой «халупе» и не жалуюсь.

Двухкомнатная квартира оказалась ещё и коммунальной. Да и двух комнатной назвать её можно было с натяжкой, скорее уж полуторка, потому что вторая комната едва вмещала в себя кровать, маленький столик со стулом, древнюю, но крепкую тумбочку и пару книжных полок на стене, заставленных преимущественно сочинениями русских и советских классиков.

– А ваши соседи, они, хм, как относятся к тому, что вы постояльце селите? – спросил я, намекая на то, что такой вид частного бизнеса в СССР как бы законом запрещён.

– Тю, – махнула она рукой, – так мы тут друг другу сколько лет знаем! Почитай одна семья. И не у меня одной угол снимают, вон, в 9-й квартире студентка живёт, а 12-й студент. Так что в голову не бери.

Я, собственно, и не брал, мне-то что… Бельё баба Саша постелила свежее постельное бельё, а я тем временем достал из сумки спортивный костюм, кроссовки и переоделся. Так можно и просто гулять, и на пробежки выходить…. Нет с пробежками я поспешил. Асфальта в округе пока всего ничего, а бегать по осенней грязи мне не улыбалось. Разве что в магазин сходить – моя хозяйка по пути показала, где он находится.

Можно было бы, конечно, навестить в гостинице Полину, прогуляться по осенней столице, но она заранее предупредила, что накануне столько ответственного мероприятия она во избежание каких-нибудь неприятностей весь день проведёт в гостинице. И дальше гостиничного ресторана – ни ногой. Ей как участнице концерта выдали талоны на питание в ресторане, но я догадывался, какое питание может быть по талонам, и вручил Полине на всякие «непредвиденные расходы» пятьдесят рублей. Она отказывалась, но я умею быть настойчивым. Сказал, что когда-нибудь отдаст, если потратит. Полина ответила, что постарается ничего не потратить, а если что-то и потратит, то лишь в самом крайнем случае. В общем, нашла коса на камень.

У бабы Саши в её комнате стоял чёрно-белый телевизор «Спартак». Модель редкая, за обе моих жизни попалась впервые. Но изображение было приличным, возможно, ещё и потому, что кабель шёл к общей антенне на крыше. По словам бабы Саши, на ведь дом у них было три телевизора, а этот купил покойный муж в 61-м году, через неделю после полёта Гагарина в космос. И до сих пор замечательно показывает.

Интересно, почему нет телевизора «Динамо»? Или «Торпедо»? А то и ЦСКА, чего уж… С другой стороны, телевизоры «Спартак» выпускались небольшой партией, и о их существовании даже в это время знает далеко не каждый.

– И что, завтра вот прямо Брежнева увидишь? – спросила баба Саша, продолжая начатый ещё за ужином разговор.

Так-то она ещё сразу спросила, командировочный я или как? Сказал, что «или как», а затем, уступив намёкам любопытной бабули, объяснил, что буду зрителем правительственного концерта, на котором прозвучат две моих песни. В глазах бабы Саши я тут же поднялся на неимоверную высоту. А теперь, за ужином, она вытянула из меня ещё кое-какие подробности. В том числе, и что одну из песен будет петь моя, скажем так, девушка. Если честно, это я уж сам сказал, всё-таки приятно, когда градус твоей важности в глазах собеседника растёт на глазах.

Мало того, баба Саша успела, похоже, и соседям во время отлучек на кухню про меня растрезвонить. Удостоилась чести поселить у себя молодого и талантливого композитора, чьи песни будут исполняться на праздничном концерте. Пока я коротал вечер у телевизора, одна за другой две соседки заглянули к хозяйке: первая якобы одолжить соли, а вторая за сахаром, которые, видимо, никто на общей кухне не хранил во избежание… И так с интересом на меня поглядывали, буквально ощупали взглядами с головы до ног.

– Здравствуйте! – говорили они.

– Здравствуйте! – отвечал я.

– До свидания! – говорили они, получив соль или сахар.

– До свидания! – так же учтиво прощался я.

Утром, чтобы справить нужду и умыться, пришлось постоять со своими гигиеническими принадлежностями минут пять у двери в туалет, хоть я и вышел попозже в надежде, что в нужнике будет свободно. Из сортира в итоге появился небритый тип в такой же, как у меня, майке-алкоголичке, только грязно-серой, и трениках с растянутыми коленями. Встав в дверях, он шмыгнул носом и с подозрением поинтересовался, дыхнув перегаром:

– Ты, что ли, Сашкин постоялец?

– Если вы имеет ввиду бабу Сашу, то я.

– Слышь, братишка, одолжи трояк.

– Не имею привычки одалживать людям, которых вижу впервые в жизни.

– Да ты чё, в натуре? Колю Бирюкова тут все знают!

– Мало ли кто вас тут знает. Вы не внушаете мне доверия…

Задержав дыхание, чтобы не вдохнуть лишний раз исходящий от него перегар, я сделал попытку протиснуться в туалет, но он встал передо, аки спартанцы перед персами в Фермопильском ущелье.

– А ну как я заложу твою бабу Сашу участковому? – дыхнул он мне в лицо перегаром, нагло прищурившись.

– А ну как я твою голову разобью об унитаз? – сделал я встречное предложение совершенно спокойным тоном.

Кадык на тощей шее пропойцы дёрнулся.

– Так бы сразу и сказал.

Он отодвинулся, давая мне пройти.

Баба Саша по доброте душевной даже погладила мне костюм, который и впрямь за время моих путешествий немного помялся. Её квартиру я покинул сразу, как отобедал щами со сметаной и макаронами с котлеткой. Решил побродить по центру столицы с портфелем в руке, в котором лежали только деньги и паспорт. К счастью, погода способствовала прогулкам, хотя ещё под утро накрапывал нудный, осенний дождик. А потом тучи словно по мановению волшебной палочки разошлись, и засияло солнце. И если вчера, когда Москва встретила меня пронизывающим ветром, я ещё жалел, что приехал в плаще, то сегодня в пальто просто запарился бы.

Решил устроить себе культурный отдых. Днём – прогулка по музеям, вечером – концерт. Начал с посещения… Мавзолея. В прошлой жизни как ни приеду в Москву, как ни окажусь возле Красной площади – Мавзолей постоянно закрыт. То ремонт, то не время для посещений… А тут повезло. Сдал портфель в камеру хранения у Боровицкой башни – и вперёд. Впрочем, находящаяся в стеклянной усыпальнице мумия Ильича, мимо которой я прошёл в общем строю с советскими и иностранными туристами, особого впечатления не произвела. Кроме хорошо выдубленной кожи, наверное, от Вождя мирового пролетариата ничего не осталось.

Потом прошёлся вдоль кремлёвской стены, рассматривая урны с прахом видных деятелей партии. Увидел табличку с фамилией космонавта Комарова и вспомнил про одну из записей в своём дневнике. Она была посвящена полёту космического корабля «Союз-11», члены экипажа которого погибли при посадке из-за разгерметизации спускаемого аппарата. Добровольский. Волков, Пацаев… Здесь их и захоронят. Две урны с прахом и могила. Хорошо бы отдать мои «хроники» в надёжные руки ещё до полёта корабля «Союз-11».

Затем заглянул в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина. М-да, здесь можно целый день ходить. Люблю живопись, скульптуру, в детстве даже ходил на ИЗО. Но когда понял, что второго Репина или Васнецова из меня не получится, и тем более первого Покровского, то решил это дело оставить более способным.

До начала концерта в Колонном зале Дома Союзов оставалось ещё почти два часа и я заглянул ещё и в ГУМ. Был там в прошлый приезд, но без денег, только мороженое себе позволил. И в этот раз не удержался – вкусное оно здесь. Как, впрочем, и вообще советское мороженое, а может, это мне так просто казалось.

Постоял у фонтана с мороженым в руке, поглядывая на мельтешивших, словно муравьи, туда и сюда граждан и гражданок. Одни ныряли в секцию с вывеской «Бельё», другие – в отдел «Радиолы», третьи – в «Спортивные швейные изделия»… Для любителей галстуков работала секция с непритязательным называнием «Галстуки», напротив «Кондитерские изделия», чуть дальше «Бакалея». И везде, везде люди, причём по виду многие из провинции, словно в какой-нибудь Пензе или Саратове невозможно купить приличный галстук или консервированных крабов. Хотя некоторые вещи и впрямь трудно достать в провинции, недаром, например, некоторые электрички пропахли запахом копчёной колбасы. «Колбасные десанты» стали такой жен неотъемлемой приметой этого времени, как очередное вручение Брежневу медали «Золотая звезда» и звания Героя Советского Союза.

Я побродил по отделам, в итоге зайдя в парфюмерный. 3 ноября у Полины день рождения, это я тайно у Насти вызнал, почему бы не подарить ей хороший парфюм? Благо что очередь была не очень длинной, всего человек двадцать. Помнится, нередко при наших встречах Полина пахла сиренью, наверное, это её любимый запах. Вот и взял духи «Белая сирень», упакованные в симпатичную коробочку. Надеюсь, в портфеле коробка не помнётся.

А ещё, пожалуй, подарю я Полине песню.

Интересно было бы заглянуть в знаменитую 200-ю секцию, она же «Стол заказов», вход в которую находился прямо на Красной площади, напротив Мавзолея. Но доступ в эту секцию, насколько я помнил, имели лишь высокопоставленные государственные лица, члены политбюро и их семьи. Ну и высокие заграничные гости. Проникнуть на заветную территорию можно было только по разовым спецпропускам, мне его взять было неоткуда. Впрочем, какие мои годы!

Мороженым я не наелся. Обед у бабы Саши вроде и не такой уж постный был, даже мясо в щах плавало, но молодой организм, да ещё после долгой пешей прогулки, требовал восполнения калорий. Опять же, время подбиралось к ужину, а мы с Полиной договорились куда-нибудь притулиться только после концерта, который закончится ориентировочно около 10 вечера. Поужинать и по домам – то бишь она в гостиницу, а я… А я где придётся. К счастью, мне есть где переночевать, только до Бирюлёво нужно будет на такси добираться. Потрачусь, если вообще что-то поймаю, хоть даже частника, но куда деваться… В конце концов, деньги есть.

Перекусить зашёл в уже знакомую по прошлому приезду пельменную на улице 25-летия Октября. Порция из 10 пельменей со сметаной стоила 37 копеек, я взял двойную – и то ещё подумал, не взять ли три порции. Плюс салат «Витаминный» за 10 копеек. На десерт стакан компота и сдобная булочка. В общем, в рубль легко уложился, а самое главное – меня наконец-то покинуло чувство голода. Жить можно!

Время ещё оставалось, и я неспешно прогуливался по центральным улицам столицы. По пути снова купил мороженое – что поделать, люблю я его – и в сквере у Большого театра примостился на лавочку с изогнутой спинкой рядом с пожилым мужчиной, возможно, уже достигшего пенсионного возраста. Одет он был скромно, но, как бы сказать, интеллигентно.

Как-то грустно улыбнувшись мне краешком губ, он вновь сосредоточил своё внимание на играющих детях, за которыми наблюдал прежде. Мальчик и девочка – лет по пять от силы каждому – под присмотром двух мамочек, расположившихся на соседней скамейке, увлечённо сгребали в кучки пластмассовыми лопатками листья.

Я уже осилил половину покрытого шоколадной глазурью мороженого, когда старик вдруг, не поворачивая головы, негромко произнёс:

– Я позавчера сына похоронил. Своего Коленьку. Ему было тридцать восемь, и он всегда обижался, когда я его называл Коленькой, стеснялся этого, поэтому на людях я всегда называл его Николаем. Он был у нас единственным ребёнком. Три года как жену схоронил, а теперь вот и сына. Я ей завидую, она ушла, уверенная, что сын проживёт долго и счастливо.

Он помолчал, продолжая глядеть на детей. Я тоже молчал, мне казалось, что, если я выражу соболезнования, это будет выглядеть слишком банально.

– Никого нет нам ближе, чем наши дети, – продолжил сосед по лавке, так и не поворачивая ко мне увенчанной шляпой головы. – Мы готовы за них, не раздумывая, жизнь отдать. Они наше всё, они – продолжение нас, наши надежды и чаяния. Даже если они взрослые – то всё равно остаются нашими детьми, и их печали печалят наше сердце, а их радости радуют нас. И когда мы теряем своего ребёнка, то мы теряем весь смысл своего существеннее в этом мире. Ради чего и кого дальше жить? Когда уходят наши родители, это воспринимается нами как само собой разумеющееся. Также, как осенний лист, срывающийся с ветки в октябре, потому что подошло его время. А вот дети…

Он вздохнул, и мне показалось, что глаза его увлажнились. Я невольно вспомнил дочь. Как-то она там, в своём канадском будущем… Наверное, ей уже сообщили, что отец умер, и как умер. Хоть бы на похороны прилетела.

– Это противоестественно, когда дети уходят раньше родителей. Это неправильно… Это больно. Потеряв ребёнка, тем более единственного, ты становишься словно пустой сосуд, который уже невозможно наполнить. Ты не живёшь, а доживаешь. Механически утром чистишь зубы, ставишь на конфорку чайник и, сидя на кухне, видишь чашку, из которой когда-то пил твой сын. Помнишь его только что принесённым из роддома, завёрнутым в одеяло, потому что на улице зима, и из свёртка там, где голова, только нос торчит, маленький, как пуговка. Спит, и ты осторожно берёшь это свёрток на руки, старясь его не разбудить. Помнишь, как повёл его за руку в первый класс, помнишь его счастливое лицо, когда он поступил в институт, и как сам пошёл после его окончания служить. И как привёл домой знакомить со своими родителями невесту.

И снова пауза, нарушаемая лишь криками бродящих по газонам галок и шарканьем пластмассовых лопаток об асфальт.

– А внуков у вас нет?

– Внуков? – переспросил он и посмотрел на меня с таким видом, словно бы даже не догадывался о моём здесь присутствии. – Ах, ну да… Есть внук, девять лет, Валера. Шалопай ещё тот. Внуков мы тоже любим, но вполовину от того, как любим детей. Тут такая нехитрая, жизненная математика. И правнуков мы любим, но меньше, чем внуков, если, конечно, удаётся столько прожить. А уж что касается наших далёких потомков… Вы простите, молодой человек, что я вот так вот, просто мне и поделиться не с кем. Со снохой у нас отношения не очень, а сейчас и вообще нас почти ничто не связывает. Простите ещё раз!

– Ничего-ничего, иногда полезно выслушать такие вот философские мысли. А то всё куда-то спешим, а остановиться и подумать, оглядеться вокруг – как всегда, времени нет. Потому и надо любить каждый прожитый миг, особенно если он прожит рядом с любимым человеком… Хм, что-то и меня на философию потянуло. Пойду, пожалуй.

Я бросил в урну смятую фольгу из-под мороженого и двинулся в сторону Колонного зала.

К служебному входу пришёл за сорок минут до начала мероприятия. В последний момент подумалось, вдруг Силантьев забыл передать пригласительный? Или он потерялся? Или кому-то другому отдали, по блату, а какой-то там Покровский перебьётся…

К счастью, мои опасения оказались напрасными. Я получил заветный бумажный прямоугольник со своей вписанной фамилией и инициалами и направился к центральному входу. Народ уже запускали, все по пригласительным, никаких билетов – они даже не поступали в продажу. Лучшие люди, так сказать, Советского Союза. Рабочие, шахтёры, учителя, отмеченные государственными наградами, ну и партийная элита, куда ж без неё. Лица некоторых даже показались знакомыми… Ну точно, Валентина Терешкова! А с ней не кто иной, как Алексей Леонов – космонавт с кисточкой в руке, как его уже называют. В самом деле, его космические пейзажи даже меня интересовали в той жизни – в этой я их ещё не видел.

Сегодня на концерте, как мне доложила разузнавшая кое-что ещё во время первой поездки Полина, должны присутствовать и сам Генеральный секретарь, и его ближайшее окружение. Эти вряд ли через парадные двери пойдут, даже если бы захотели – охрана такого не допустит.

Одежду следовало сдать в гардероб, находившийся на нулевом этаже, там же располагались и уборные, одну из которых с буквой «М» на двери я предусмотрительно посетил. Несмотря на то, что концерт будет идти с антрактом, всё же лучше подстраховаться.

Да уж, думал я, сливая излишки влаги из организма в писсуар, это вам не коммунальный сортир в доме бабы Саши. Кафельная плитка блестит, писсуары и унитазы поражают белизной – как в лучших домах Лондо́на! Даже туалетная бумага имеется – настоящее чудо и дефицит по нынешним временам, когда 99 % населения пользуется для, пардон, подтирания задницы обычной газетой.

Жаль, за кулисы не пустят, Силантьев сказал, что вход туда разрешён только участникам концерта, во всех коридорах за порядком и тем, чтобы не проникли посторонние, будут следить сотрудники милиции. Я в число участников не входил, так что с Полиной мы договорились встретиться после мероприятия у служебного и оттуда поехать (или пойти) куда-нибудь поужинать.

В Колонном зале мне довелось быть впервые, хотя трансляции из него видел не раз. Люстры заливают зал бывшего Дома благородного собрания ярким светом. Здесь, вспомнилось, прощались с Лениным, там вон, на сцене, стоял утопающий в цветах гроб с его телом. Как и почти тридцать лет спустя гроб с телом Сталина. А в будущем в вечность отсюда уйдут генсеки Леонид Брежнев, Юрий Андропов, Константин Черненко, главный идеолог партии Михаил Суслов, министр обороны Дмитрий Устинов. Даже с Жириновским здесь прощались. Матёрый был человечище… Вернее, будет. Если, конечно, в этой реальности у него будет возможность взобраться на политический Олимп.

А пока нам всем предстоит стать зрителями концерта, приуроченного к 53-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Я занял своё место в пятом ряду, моей соседкой справа оказалась женщина в деловом костюме и с высокой, завитой причёской. Я даже подумал, что сидевшему сзади неё мужчине за такой «Вавилонской башней» ни черта не будет видно. К счастью, передо мной сидел какой-то лысоватый тип совершенно невзрачного вида.

Слева от меня расположился кряжистый мужчина лет под пятьдесят с золотой звездой «Серп и молот» Героя Соцтруда на лацкане пиджака. Как только я занял своё место, он тут же протянул мне руку, представляясь:

– Резников, Вадим Федотович, председатель колхоза «Победа» Каневского района Краснодарского края.

– Очень приятно! Покровский, Евгений Платонович!

– В этом году очередной рекорд по привесу молока и мяса поставили… А вас за какие грехи сюда? Смотрю, молодой такой, а уже, видно, чем-то успел отметиться.

– Пока только выиграть всесоюзное первенство «Буревестника» по боксу.

И, видя в глазах собеседника зарождающеюся недоумение, добавил:

– Ну, и ещё пару песен сочинил, которые должны сегодня исполняться на концерте.

– Ишь ты, и боксёр, и песни сочиняешь… Вот такая у нас советская молодёжь, есть чем гордиться. Правильно я говорю? – обратился он к моей соседке справа, чуть наклонившись, чтобы лучше её видеть.

– Что? – повернула та голову.

– Я говорю, молодёжь у нас правильная растёт. И спортом занимаются, и песни сочиняют.

– Возможно.

Судя по её виду, она не собиралась поддерживать беседу.

– Я вот тоже в юности в секцию бокса ходил. К нам в Красный Луч бывший белый офицер из раскаявшихся приехал, немолодой уже, учительствовать. Филаретов фамилия его была. Физкультуру и русскую литературу преподавал, так вот, совмещал… И организовал кружок любителей бокса, в который все местные мальчишки потянулись. Я не стал исключением. Жаль только, всего год прозанимались, в 38-м Филаретова арестовали, и больше мы его уже не видели.

Он грустно вздохнул. Да уж, немало людских судеб было искалечено в мясорубке, устроенной товарищем Сталиным и его подручными. Конечно, кого-то по делу «приголубили», не без этого, но сколько народу пересажали и расстреляли по одним только доносам и ложным обвинениям.

Тут неожиданно народ в зале оживился и начал вставать. Кто-то зааплодировал, следом присоединились и все зрители. Я тоже встал, в первый момент не сообразив, что случилось, и только заметив, куда все смотрят, понял, что это аплодируют появившему в ложе для почётных Леониду Ильичу Брежневу и его спутникам, среди которых я узнал только Косыгина и Суслова.

Брежнев с улыбкой поднял руку, приветствуя собравшихся, после чего овации начали постепенно стихать. А ещё через пару минут люстры начали медленно гаснуть, затем занавес поднялся, и нашему взору предстала заполненная людьми сцена. Хор, человек сто, не меньше. Справа спереди женщины в белом, позади них ряд мужчин в чёрном. Слева уже в шесть рядом, хористки в первых двух рядах в каких-то сарафанах, позади них два ряда джентльменов в смокингах, за ними – ещё два ряда хористок. Впереди у микрофонов трое солистов. Лица их мне совершенно незнакомы.

Слышен голос ведущей:

– Песня «Партия – наш рулевой» композитора Мурадели.

Что-то как-то кратко. Даже автора слов не озвучили, не говоря уже о том, кто исполняет. Как-никак сам Сергей Михалков. Сергей Михайлович – известный придворный стихоплёт, всегда держал нос по ветру. И советский гимн сочинил, а затем, когда страна развалилась, переделал его в российский. А уж таких вот песен, типа той, что сейчас исполнили, у него уже, поди, с десяток.

Мощно исполнили, хотя в остальном песня вызвала бы у меня только зевоту. Дальше занавес опустился, и оркестровая яма стала заполняться оркестрантами. Голос невидимой ведущей произнёс:

– Шостакович, «Праздничная увертюра». Исполняет оркестр Государственного академического Большого театра Союза ССР. Дирижёр – народный артист Казахской ССР Фуат Мансуров.

Она говорила, а оркестровая ямы медленно поднималась, пока не достигла одного уровня со сценой. Затем зрители услышали ту самую увертюру. Я покосился на соседку справа. Та сидела прямая, словно кол проглотила, вперившись в сцену немигающим взглядом, её лицо не выражало абсолютно никаких эмоций. Покосился на председателя колхоза. Надо же, с каким благоговением слушает, глаза блестят, лицо раскраснелось, весь растворился в музыке. Кто бы мог подумать!

– Песню композитора Попатенко «Ты гори, костёр, гори» исполняет ансамбль песни и пляски имени Локтева Московского городского Дворца пионеров и школьников. Художественный руководитель и дирижёр – Алексей Ильин.

Снова занавес поднялся. Ух ты, человек двести пионеров, кабы не больше, и не только поющих, но и играющих на русских народных инструментах. Но и контрабас мною был замечен. Задорно исполнили, с огоньком, я азартно поаплодировал юным талантам. И подумал, что в их исполнении неплохо прозвучала бы и песня «Крейсер „Автора“», та самая, из кукольного мультика 1973 года. Может, она уже и написана, пылится где-нибудь в столе в ожидании своего часа, но, скорее всего, её ещё только предстоит создать. Музыка точно Шаинского, а вот автора слов не помню.

Далее – русская народная песня «Четыре ветра» в исполнении солиста Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова Евгения Нестеренко.

– Вивальди. Первая часть концерта Вивальди для двух скрипок с оркестром в исполнении лауреатов первых премий международных конкурсов Лианы Исакадзе и Татьяны Гринденко, в сопровождении камерного оркестра студентов Московской государственной консерватории, удостоенного золотой медали на международном конкурсе молодёжных оркестров. Дирижёр – народный артист Армянской ССР, профессор Михаил Тэриан.

Что-то меня в сон начало клонить. Я снова покосился на соседей – ничего не изменилось.

Вот не любитель я такого рода мероприятий. Рок-концерт – другое дело, особенно если выступает какая-то из моих любимых групп. Когда-то довелось побывать и на «Scorpions», и на «Aerosmith», и на «ZZ Top»… До Екатеринбурга добирались не все звёзды первой величины, приходилось в Москву или Питер летать, благо что мог себе такое позволить.

А вот в это время крутым считается попасть на такой вот концерт. Вон, в любого ткни – личность! Интересно, правда, что за личность моя соседка справа. Вряд ли она председатель колхоза. И на космонавтку не похожа.

Глазунов. Большое классическое па из балета «Раймонда». Майя Плисецкая и Николай Фадеичев. И артисты балета Большого театра. Надо же, Плисецкой, если ничего не путаю, 45 уже, а порхает бабочкой. Вот что значит профессионал!

– Песню Евгения Покровского «И вновь продолжается бой» в сопровождении эстрадно-симфонического оркестра Гостелерадио СССР исполняет солист-вокалист Лев Лещенко.

Краем глаза заметил, как Резников чуть повернул голову в мою сторону. Я непроизвольно выпрямился, как моя соседка справа, грудь, в которой сердце учащённо забухало, выпятил вперёд. Уши сразу заполыхали, на лбу выступили бисеринки пота, так что пришлось лезть в карман за носовым платком. Чёрт, ждал ведь, морально был вроде готов, а веду себя, как девица благородных кровей на своём первом балу.

Переживал ещё и за то, что исполнение может подкачать. Тот Лещенко возьмёт и даст петуха… К счастью, обошлось без «сюрпризов». Исполнили достойно, с таким же достоинством и удалились, уступив сцену фольклорному коллективу с русской пляской «Зимушка».

Я немного расслабился, кровь отлила от лица. Почувствовал толком локтем в локоть.

– Хорошая песня, – услышал я громкий шёпот чуть склонившегося ко мне председателя колхоза.

Больше он ничего не сказал, вернувшись к созерцанию происходившего на сцене, но мне и это было приятно. Я с трудом сдержал довольную улыбку.

Объявили антракт. Буфет в Колонном зале был неплохой, я взял пару бутербродов с икрой и сёмгой, стакан кофе, и зачем-то купил коробку шоколадных конфет. Резников в буфет не пошёл, сказал, что лучше посетит комнату для курящих.

Танцоров сменили артисты Московского государственного цирка Вернадские. Надо же, цирк на проспекте Вернадского ещё не построен, а артисты Вернадские уже вовсю трудятся на манеже, в данном случае на сцене. Наверное, просто однофамильцы.

На смену им вышла Тамара Синявская. А после неё послышался наконец-то мужской голос, объявивший:

– Выступает дважды Краснознамённый имени Александрова ансамбль песни и пляски Советской армии. Художественный руководитель и главный дирижёр – народный артист Советского Союза, лауреат Государственной премии Борис Александров. Песня «Единство». Музыка Бориса Александрова. Солист – заслуженный артист республики Олег Клёнов. Дирижёр – Борис Александров.

Вот ведь, сын руководит ансамблем, носящим имя его отца. Этакая преемственность поколений. Насколько сын талантливее отца и вообще насколько талантлив? Об этом мне, человеку, далёкому от этих сфер, судить было трудно. Но ансамбль гремит и ещё долго будет греметь по всему миру. Значит, человек находится на своём месте, а это самое главное.

– Композитор и автор слов Евгений Покровский. Песню «Аист на крыше» в сопровождении эстрадно-симфонического оркестра Гостелерадио СССР под управлением народного артиста РСФСР Юрия Силантьева исполняет Полина Круглова. Дирижёр – Юрий Силантьев.

На сцену ещё и детишки высыпали, видно, детская секция оркестра, если актовая имеется. Может, из какого-нибудь Дворца пионеров позаимствовали два десятка одетых одинаково (только у одних брючки, а других юбочки) мальчишек и девчонок. Полина вышла в платье без рукавов длиной до колен, никаких украшений, но косметика имеется. А куда ж без косметики, корь ты артист, и твоё лицо не должно казаться из зала бледным пятном.

Вижу, волнуется, хоть и пытается это скрыть с виду лёгкой улыбкой. А уж как я волнуюсь! Всё-таки Лещенко – уже относительно профессиональный певец, а для Полины это всё впервые. Такой зал, столько зрителей, среди которых первые лица страны. Господи, про себя взмолился я, хоть никогда верующим себя не считал, дай ей сил справиться с этим!

Молодец, справилась! Мало того, она пела и периодически бросала взгляды явно в мою сторону, отчего по моей спине почему-то бежали мурашки. И меня прямо-таки реально отпустило, когда она закончила петь и затихли последние звуки музыки. Полина чуть поклонилась, поклонились юные бэк-вокалисты, поклонился сверкнувший стёклами очков Силантьев, и занавес медленно опустился.

– Вообще отлично! – снова услышал я шёпот соседа. – У меня от этой песни даже мурашки бегали.

– Спасибо! – совершенно искренне поблагодарил я.

Надо же, не один я такой «мурашливый».

Ещё несколько участников – и концерт объявили закрытым. Публика вновь поднялась, похлопала находившимся в ложе членам ЦК и вместе с ними, после чего организованно потянулась на выход.

– Молодец, нет, вот честное слово – молодец! – не уставал нахваливать меня Вадим Федотович. – Как же богата наша страна талантами!

В гардеробе мы одевались тоже вместе. Я пропустил Резникова перед собой, ему подали пальто, мне плащ.

– Не легковато? – спросил он, кивая на плащ.

– Да мне нормально, – пожал я плечами.

– А я вот решил потеплее одеться, когда в Москву собирался. Это у нас на Кубани сейчас можно даже без плаща или куртки ходить, а тут всё-таки север. Хотя сегодня было тепло… Ты в какой гостинице остановился?

– Так я и не в гостинице, снял угол у одной бабули в Бирюлёво на пару ночей.

– Вот те раз! А чего так?

– Так свободных номеров в московских гостиницах не бывает. Заранее надо бронировать, да ещё и при наличии командировочного удостоверения. Меня же Силантьев пригласил в частном порядке.

– Да уж, это точно… Я вон сам себе командировочное выписал и чуть не за месяц номер в «Берлине» забронировал. Я в этой гостинице уже не первый раз останавливаюсь, нравится она мне, уютная. И меня там знают, встречают, как родного.

Да уж, я бы тоже не отказался в «Берлине» пожить, хоть раньше в ней и не был никогда. Но мнению собеседника доверял.

– Ладно, Вадим Федотович, рад был с вами познакомиться.

– И мне тоже приятно. Сейчас куда, в Бирюлёво?

– Попозже, пока решили с моей девушкой поискать какой-нибудь ресторан, чтобы культурно поужинать.

– Так вот запросто, не забронировав столик? Бесполезно, я ихние порядки успел немного выучить, чай не первый раз в Москве. Знаешь что… А давайте я вас с твоей девушкой в ресторан приглашу? В «Берлине» знаешь какой хороший ресторан? Там даже фонтан есть, а в нём живые карпы плавают. Захочешь – официант сачком выловит и для тебя тут же рыбу приготовят. Едем?

Я задумался. В принципе, и впрямь вряд ли вот так с наскока нам удастся посидеть в каком-нибудь приличном заведении. Другое дело, что общество председателя колхоза может показаться навязчивым…

– Мы вообще-то хотели побыть, так сказать, наедине…

– Да и побудете! Я с вами немного посижу, поем, выпью пару рюмок водки – и на боковую. По глазам вижу – созрел. Где твоя девушка?

– На служебном договорились встретиться.

– Тогда я сейчас на машине к служебному и подъеду.

Я проторчал у служебного входа минут десять, когда рядом остановилась 21-я «Волга», из которой с водительского места выбрался Резников.

– Из колхоза на ней приехал, тысяча триста километров, – гордо сообщил он, похлопав ладонью по капоту. – В 6 утра выехал – в 9 вечера уже в столице. Я с техникой на «ты» с самого детства… Я на ней в прошлом году в Сибирь ездил, в Омскую область, там у нас проходил выездной семинар по обмену опытом. Не подвела моя «ласточка». И в этот раз до Москвы без проблем добрался. Лучше, чем на поездах и самолётах. Люблю, когда сам себе хозяин, куда хочешь – туда и едешь.

– Так она у вас такая чистая, словно вы дальше ближайшего отсюда переулка на ней не выезжали…

– Ты бы видел её, когда я на ней вчера в Москву въезжал. Но у меня завгар при Министерстве сельского хозяйства – хороший знакомый, он мне машину так отдраил… Не сам, конечно, у них там автоматическая мойка, через неё я и прогнал свою «ласточку»… Так, ну где там твоя девушка? Она здесь работает, что ты её на служебном входе ждёшь?

– Можно и так сказать, – улыбнулся я.

И в этот момент дверь распахнулась, на крыльце показался сначала мужчина, следом за ним вышла женщина, примерно его ровесница, они о чём-то переговаривались, и когда дверь уже почти закрылась – её толкнули изнутри, и появилась наконец моя ненаглядная. Я двинулся навстречу, она же, увидев меня, улыбнулась, отчего на её щёчках появились обожаемые мною ямочки, и кинулась мне на шею.

– Женька!

Чмокнула меня в щёку, получив тут же ответный поцелуй.

– Привет! – я ещё раз чмокнул её, теперь уже ближе к губам, глядя в её отражающие свет фонаря глаза. – Ну ты просто сегодня звезда! Так здорово спела…

– А я пою и тебя взглядом ищу. Помню, что вроде в пятом ряду должен быть. Потом увидела и чуть голос не дрогнул. Сама смотрю на тебя, смотрю, а потом думаю, чего ж я только на тебя смотрю, меня же Юрий Васильевич предупреждал, что я должна в зал смотреть, как бы на всех одновременно, и ни на кого конкретно. Ну я и давай в зал смотреть, а сама нет-нет – да и на тебя взгляд переведу.

– А я с тебя и вовсе его не сводил. Проголодалась, наверное?

– Ой да, сейчас бы целого поросёнка съела, желательно жареного.

– Так за чем же дело стало? Пожалуйста, садитесь, домчу вас с ветерком!

Слышавший наш разговор Резников любезно распахнул заднюю дверь «Волги».

– Ты уже и такси успел вызвать? – удивилась Полина.

– Хм, – немного смутился я, так как Вадим Федотович и это должен был по идее услышать. – Это не совсем такси. Это, скажем так, один знакомый. Вадим Федотович, он тоже был на концерте, сидел рядом со мной, там и познакомились. А теперь предлагает отужинать в ресторане гостиницы, где остановился.

– Ой, извините, – тоже смутилась Полина. – Я ведь вроде видела, кто рядом с Женей сидит, но на улице вас почему-то не узнала.

– Наверное, из-за шляпы, – улыбнулся Резников. – А вы… Погодите, не вы ли пели про аиста?

– Я, – окончательно стушевалась Полина.

– А я гляжу – лицо-то знакомое! Вас Полина звать? Очень приятно! Резников, председатель колхоза «Победа» Каневского района Краснодарского края.

Из-под распахнутого пальто как по заказу блеснула серпасто-молоткастая звезда Героя Соцтруда, что, вероятно, не укрылось от взгляда Полины.

– Прекрасная песня, – продолжал между тем Резников. – Очень мне понравилась. Ваш Евгений – безусловный талант! Да ещё и боксёр, чемпион!

– Пока только первенства «Буревестника», – уточнил я.

– Ерунда, талантливый человек талантлив во всём, будешь ещё чемпионом мира. Так, ну, садитесь уже, а то вон, кажется, дождик начинается.

По почти пустым, вечерним улицам Москвы до гостиницы «Берлин» долетели меньше чем за десять минут. Резников нас высадил у ресторана, попросив подождать, пока он припаркует «Волгу». Через несколько минут вернулся, и повёл нас к большим, тяжёлым дверям. Ему к негодованию нескольких торчавших тут же парочек открыли, и наш провожатый на входе пожал руку швейцару, вложив ему в неё какую-то купюру, так быстро, что я разглядел только её зеленоватый цвет. Похоже на трёшку. Швейцар с учтивым, но полным достоинства поклоном предложил нам пройти. Мы оказались в зале, посреди которого и впрямь находился фонтан, в котором плавали самые натуральные карпы. Играла живая музыка – это на небольшой сцене расположился квартет музыкантов. И тут же появился одетый в чёрный смокинг с белоснежной рубашкой и чёрной же бабочкой на шее администратор.

– Вадим Федотович!

– Сергей Сергеич!

Очередной обмен рукопожатиями, теперь уже в руку администратора скользнула купюра кирпичного цвета.

– Дорогой, со мной двое моих хороших знакомых, найдётся для нас столик в каком-нибудь тихом уголке?

– Для вас и ваших друзей, Вадим Федотович – всегда! Пройдёмте.

Вскоре мы рассаживались за столиком в дальнем конце, покрытом скатертью с монограммами. И уже спешил к нам с учтивой улыбкой на тщательно выбритом лице официант.

– Добрый вечер! Что будем заказывать?

После некоторых мук выбора решили отведать немецкой кухни. Заказали салат «Берлин», Берлинскую солянку, бифштекс по-немецки, сельдь со странным названием роль-мопс, оказавшуюся маринованным филе, свёрнутым в рулетик, внутри начинка из корнишонов, лука и специй. Графинчик водки – для Резникова (это вам утром улетать, а я ещё на денёк задержусь, мне завтра в Министерство), нам с Полиной – бутылку красного вина. На десерт по совету Вадима Федотовича взяли немецкое печенье «Свиное ухо».

В этот момент со стороны фонтана раздался громкий всплеск воды, а следом смех и аплодисменты посетителей. Сразу два официанта кинулись к фонтану, помогая выбраться из воды матерящемуся и едва стоявшему на ногах мужчине.

– Тут такое при мне уже второй раз, – с улыбкой прокомментировал Резников. – Идут в туалет, а по пути в фонтан падают. Однако ж во всём надо знать меру. Я вот сейчас выпью своп две рюмки – и больше ни-ни… А вы, выходит, тоже из Свердловска? Или москвичка?

Следующие минут пять Полина рассказывала вкратце свою биографию. А затем вдруг спросила:

– А у вас молочное или мясное хозяйство?

От некоей двусмысленности её вопроса я едва не прыснул в кулак.

– И молочное, и мясное, – охотно отозвался Вадим Федотович. – Эту вот звезду Героя Соцтруда мне вручили ещё за успехи в руководстве колхоза «Россия», мы там уток разводили. Но к тому времени уже как два месяца я был председателем колхоза «Победа». Ответил, так сказать, на пример Валентины Гагановой[8], и решил поднять отстающий колхоз. А сейчас у нас 11 тысяч голов КРС, 8 тысяч свиней, больше 300 тракторов, больше 200 автомобилей, тридцать автобусов… Построили маслозавод, инкубатор, Дом культуры. И сколько всего в планах!

Он замолк, глядя на нас, как бы наслаждаясь произведённым эффектом. Наверное, на сегодняшний день эти показатели и впрямь считаются неплохими.

– Этак вы себе и на вторую звезду заработаете, – немного подольстился я.

– Всё может быть, – как-то легко, не ломаясь, согласился Вадим Федотович, опрокидывая в себя рюмку водки. – Но это будет не моя звезда, а звезда всего нашего коллектива. От которого я себя никогда не отделял.

Салат оказался вкусным, солянка хороша, бифштекс неплох… Сельдь себе заказывал пол водочку Резников, нам с Полиной и без сельди хорошо ужиналось. Обстановка уютная, неспешный разговор.

– А что, может, ко мне в колхоз махнёте? – вдруг предложил Резников. – Тебя, Женька, поставлю клубом заведовать, а то прежнего никак не выгоним, алкоголика, заменить некем, не едут что-то в нашу глушь молодые специалисты. И спортзал сделаем, я давно уже хочу его оборудовать, и боксом там можно будет заниматься. А ты, Полина, можешь при клубе хоровой секцией заведовать. У нас там на селе знаешь какие бабушки поющие? О, это надо слышать! Вот и организуешь хор.

По глазам видно, что шутит, но я включаюсь в игру, говорю, что как только чемпионом мира стану, а может и Олимпиаду выиграю – сразу в «Победу». Воспитывать будущих чемпионов.

Вскоре Резников откланялся, сославшись на то, что в 9 утра должен быть уже в Министерстве и выглядеть огурцом. А мы продолжили наслаждаться ужином. Единственное, что вносило диссонанс – весёлые крики со стороны столика, оккупированного лицами явно кавказской национальности. Все постарше меня, хотя южане всегда выглядят старше своих лет. Но и живут долго, этого не отнять, особенно жители горных аулов. Чистейший воздух, чистейшая горная вода, размеренный, устоявшийся веками образ жизни, физическая нагрузка – походи-ка по горам всю жизнь… Правда, современное поколение стремится в города, туда, где жизнь веселее и возможностей, впрочем, как и соблазнов, куда как больше. И чистым воздухом, равно как и водой из горных родников их уже не соблазнишь.

Что они там отмечали – непонятно, может быть, день рождения кого-то из своего квартета. Честно сказать, за свою прежнюю жизнь я не слишком научился отличать армян от грузин, азербайджанцев от дагестанцев, и уж тем более адыгейцев от абхазов, черкесов от осетин и так далее. Но это точно были не представители какого-то из народов Средней Азии.

К этим кричащим на непонятном мне с вкраплениями русского мата языке уже подходил администратор Сергей Сергеич. Кавказцы примолкли, однако вскоре снова общались на повышенных тонах.

– Что за некультурные люди, – заметил Полина, покосившись на веселящихся.

Её слова кавказцы никак не могли слышать, но почему-то стали поглядывать в нашу сторону. А затем один, довольно высокий и стройный, в ярко-синей рубашке с узорами и большим отложным воротником, встал и направился к нам. Остановившись у нашего столика, наклонился к Полине.

– Дэвушка, разрешите пригласить вас на танэц?

Музыка как раз заиграла соответствующая, такой полуджазовый медлячок. Полина растерянно посмотрела на меня.

– Товарищ, могли бы и у меня заодно поинтересоваться, не против ли я отпустить свою девушку с вами танцевать, – сказал я.

На лице кавказца отразилась досада, словно комар рядом зудит, он удостоил меня лишь мимолётного взгляда и снова обратился к Полине с предложением на «тур вальса». Та отрицательно мотнула головой:

– Извините, я не танцую.

Ну, в том, что Полина танцует, и довольно неплохо, я уже имел возможность убедиться, причём ещё в день нашего знакомства, когда заварилась вся эта каша с Язовскими. Младший, кстати, был лишён диплома и задним числом отчислен из института. И судя по всему, этой осенью отправится отдавать долг Родине. А старший получил семь лет «строгача» с конфискацией, и почему-то я ему не сочувствовал. Ни ему, ни его сыну, из которого вырос бы такой же наглый, самовлюблённый тип. Считающая себя пупом Вселенной, а остальных достойными только ему прислуживать.

– Пожалуйста, не мешайте нам ужинать, – между тем как ни в чём ни бывало выдала Полина.

– Э, почему так говоришь?!

Кавказец изобразил что-то вроде распальцовки, а его усы возмущённо встопорщились. Он даже было сделал движение, словно собираясь схватить Полину за плечо, но не реализовал задуманное. На своё счастье, иначе бы от меня тут же прилетело.

– Ты чего такая дерзкая, э?

– Товарищ, шли бы вы… за свой столик, – решил я наконец вставить свои пять копеек. – Девушка вроде бы ясно сказала, что не хочет с вами танцевать.

– Э-э, сопляк, тебя вообще не спрашивают…

В этот момент появился ещё один кавказский персонаж, приземистый, и вроде как немного косящий. Он приподнялся на цыпочках, что-то шепнул своему земляку на ухо, потом взял его за предплечье, и тот, немного поколебавшись и бросив на прощание в нашу сторону яростный взгляд, позволил себя увести к своему столику. Я расслабился. Адреналин, наполнивший было мою кровеносную систему, понемногу рассасывался. Мы продолжили наш ужин, но настроение было слегка подпорчено. Я и сам собирался Полину пригласить потанцевать, а теперь это желание было напрочь отбито. Да и она, хоть и старалась делать вид, что ей здорово, чувствовалась, находилась не в своей тарелке. Чуть погодя, когда мы распили остатки вина, Полина спросила, сколько времени. Часы показывали без четверти одиннадцать.

– Наверное, пора уже, – сказала она со вздохом. – А то самолёт в 10.30, не проспать бы.

Я жестом подозвал официанта, тот с улыбкой приблизился:

– Что-нибудь ещё хотите заказать?

– Нет, спасибо, мы уже уходим. Сколько с нас?

– Если ничего больше не заказываете, то нисколько.

– В смысле? – опешил я.

– За всё Вадим Федотович уже заплатил.

Вот те раз… И когда успел? Я-то после того, как Резников нас покинул, подумал, что мне и за него придётся расплачиваться, а оказалось, он за всё заплатил и нам при этом ничего не сказал. Видимо, чтобы не слышать наших возражений. Тем не менее дал пятёрку на чай.

По пути к выходу встретился Сергей Сергеич, которого я поблагодарил за гостеприимство.

– Друзья Вадима Федотовича – мои друзья! – с улыбкой ответил он.

Большого труда мне стоило не обернуться на столик кавказцев, я буквально спиной чувствовал их взгляды.

– Какой замечательный человек этот Вадим Федотович, – охарактеризовала председателя колхоза Полина, когда я помогал надеть ей её короткий бежевый плащ.

– Да, побольше бы таких людей, таких хозяйственников, – согласился я.

И про себя подумал, что, возможно, СССР и не развалился бы. Было бы в избытке и мяса, и молока, и всего прочего, если бы на ключевых позициях стояли вот такие люди. И сейчас они есть, но их наперечёт, и по-прежнему в магазине не укупишь хорошего мяса, только из-под прилавка.

Мы вышли на улицу, я с наслаждением вдохнул полной грудью прохладный, с лёгкой примесью прелой листвы воздух, которым исходил небольшой сквер напротив ресторана. Огляделся – ни одного такси вокруг, хотя я был уверен, что таксисты должны «пастись» возле таких заведений. Кстати, когда мы заходили – парочка извозчиков с зелёными огоньками над лобовым стеклом тут стояли. А до гостиницы «Ярославская», где остановилась Полина, не так уж близко – север Москвы.

– М-да, с такси напряжёнка, – пробормотал я себе под нос.

– Ничего страшного, метро до часу ночи работает, а тут рядом станция «Кузнецкий мост». Я и сама могу добраться, ничего со мной не случится.

– Нет уж, я тебя до вестибюля гостиницы провожу. Ладно, пошли на метро, а то простоим тут в ожидании такси неизвестно сколько.

Но не успели мы пройти и ста метров по пустынной Рождественке, как услышали сзади торопливые, нагоняющие нас шаги. Ещё до того, как я обернулся\, внутри меня всё сжалось от нехорошего предчувствия.

Это были они – давешние кавказцы. И я знал, что они специально сорвались за нами, потому что люди гор не привыкли, чтобы их так обламывали.

– Женя, давай побежим, тут недалеко осталось, – услышал я лихорадочный шёпот Полины. – А там наверняка нам попадётся наряд милиции.

До станции, если я не ошибался, оставался где-то квартал. Но снова забурливший во мне адреналин придал какой-то бесшабашной весёлости. Очередное уличное побоище? Ха, да легко! И плевать, что их четверо, и что помимо кулаков у них, не исключено, имеются и острозаточенные железки, которыми можно нанести человеку повреждения, несовместимые с жизнью.

– Покровские никогда от опасности не бегали, – самоуверенно заявил я. – Подержи, пожалуйста.

Я снял с себя плащ и протянул его Полине. Эх, костюм жалко, может запачкаться.

– Жень, может, не надо?

– Надо, Поля, надо…

Тем более что убегать было уже поздно, преследующие приблизились на расстояние в десяток шагов. Я ы стойку ещё не вставал, но, кажется, мой боевой вид уже несколько поколебал их уверенность в собственных силах.

– Слюшай, э, брат, ты почему такие слова говорить мой друг? – спросил один из этого квартета.

– Не брат я тебе, – ответил я спокойным, даже немного грустным голосом. – А за базаром твоему другу нужно следить. Особенно когда с девушками общается. И не позорить тем самым свой род, в котором наверняка из поколения в поколение к старикам и женщинам относятся с подобающим уважением.

Мои слова вызвали в стане противника явное замешательство. Тем более что трое знали о происшедшем только со слов четвёртого, а тот вполне мог выдать и свою версию событий. Они переглядывались, смотрели на меня, но словно так и не могли прийти к единому мнению, что им делать дальше. А я продолжил нагнетать.

– Народы Кавказа всегда отличались своим гостеприимство, широтой души и удивительной скромностью. Почему же сами в гостях ведёте себя по-хамски? Вам никогда не казалось, что тем самым вы порочите доброе имя Кавказа вместо того, чтобы прославлять свой родной край?

Я сделал многозначительную паузу. Сейчас моими устами говорил не студент радиофака, а умудрённый годами Евгений Платонович Покровский.

– Подумайте о том, что я вам сейчас сказал. О том, что сказали бы вам ваши отцы и матери, узнай они, как их дети ведут себя в Москве, столице нашей Родины. Стыдно, молодые люди.

Я взял у Полины плащ, не спеша надел, завязал пояс и взял девушку под руку.

– Идём, дорогая.

И мы пошли. Не спеша, чувствуя спинами растерянные взгляды, а навстречу нам шли трое дружинников – мужчина и две женщины. Немолодых, вряд ли от них была бы польза, случись заварушка, разве что трелью своих свистков (мне казалось, им должны были выдавать свистки) способные привлечь милицию или хотя бы спугнуть хулиганов. Скорее всего, они просто выходят погулять на ночь глядя.

– Женя, а это что сейчас такое было? – спросила негромко Полина, когда дружинники остались позади.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, то, что ты сейчас сказал этим…

– Кавказцам, – подсказал я, чувствуя, что она затрудняется дать определение тем, с которыми мне только что удалось избежать боестолкновения.

– Да, кавказцам.

– А что я, собственно, сказал? Всего лишь объяснил этим олухам свою точку зрения на недостойное жителей Кавказа – да и вообще нормальных мужчин – поведение. И вообще, как говорил великий китайский полководец Сунь-цзы в своём трактате «Искусство войны»: «Одержать сто побед в ста битвах – это не вершина воинского искусства. Повергнуть врага без сражения – вот вершина». Правда, к боксу это не относится.

Мои слова произвели на Полину впечатление. Да уж, козырнул перед провинциальной девушкой своей начитанностью. Ну и пусть знает, что её молодой человек не только кулаками махать способен, но ещё и выдавать иногда умные мысли.

А вот и вход в метрополитен с огромной светящейся буквой «М» наверху. Через полчаса я поцеловал Полину на прощание у дверей гостиницы «Ярославская», получив в ответ такой же горячий поцелуй. А ещё через пару минут садился в удачно обнаруженное такси, подмигнувшее мне зелёным огоньком. Водитель, с его слов, собирался уже ехать в парк, а Бирюлёво не по пути, да и обратно пассажира уже не найдёшь, но, когда я предложил десятку, подумав, согласился. Я так вымотался за день, в том числе и от нервного напряжения что на концерте, что в ресторане и после, когда дело едва не дошло до драки, что не заметил, как задремал на заднем сиденье «Волги». И снилось мне, что стою я на высоком косогоре, ветер овевает мои волосы, внизу простирается широкая река, и плывёт по ней мимо меня белый пароход, колёсный, словно бы ещё довоенный или послевоенный. И борт его украшает большая красная надпись: «Евгений Покровский». Я улыбаюсь во весь рот и машу пароходу рукой, а в ответ раздаётся протяжный гудок.

– Приехали, товарищ! – говорит пароход голосом таксиста.

Я открываю глаза. Да, действительно приехали.

– Дороги у вас тут, конечно…

Таксист вздыхает, а протягиваю ему десятку, и выбираюсь под снова начавший моросить дождик. На часах без десяти полночь. Теперь – спать! Крепко и без глупых сновидений.

Глава 10

Я стал членом нашего вузовского научного кружка, которым руководил Борисов. В кружке изучали развитие математической теории процессов управления, методов нелинейной механики и, самое главное – занимались разработкой и решением задач на ЭВМ. Если уж я решил осваивать компьютеры, то научный кружок – возможность развиваться в данном направлении. Не вдаваясь в подробности, обрисовал общую идею Борисову, который этим кружком и руководил, и тот тут же озадачил меня сделать литературный обзор по выбранной теме.

Что-то типа реферата-доклада на основе статей как в отечественной, так и в зарубежной научной литературе.

– Не знаю, где ты иностранные материалы достанешь, – задумчиво поправил очки Борисов. – В институтской библиотеке ты точно ничего не найдёшь, попробуй сходить в областную, в отдел научной литературы, может, там что-нибудь отыщется.

До отъезда (вернее, отлёта) в Каунас оставалось всего ничего, и я пообещал Борисову сделать обзор, но после возвращения с чемпионата страны. Тут же по его совету записался на абонемент в научный отдел областной библиотеки имени Белинского, которая располагалась… на улице Белинского. Неожиданно, хе-хе.

Ничего интересного по теме в естественной периодике я не обнаружил, равно как и книжных изданий. Единственное, что порадовало – наличие американского научно-популярного журнала «Popular Science» за сентябрь прошлого года. Правда, издаваемом на английском языке. Но тот, умерший осенью 2022 года Евгений Покровский, английский знал относительно неплохо, в том числе и технический, а в этом номере я обнаружил как раз статью, посвящённую молодой науке – информатике. Научно-популярную статью, написанную доступным языком. Всё-таки название журнала в переводе на русский – «Популярная наука», это не узконаправленное издание для кучки яйцеголовых очкариков.

До отбытия в Каунас я эту статью успел перевести, а в божеский вид доклад придётся приводить уже после возвращения. Отлёт из «Кольцово» у нас с Казаковым был намечен 12-го, и я ещё успел сходить с нашим институтом на праздничную демонстрацию. Снова видел Ельцина, махавшего рукой проходившим мимо трибуны колоннам учащихся и трудящихся, и даже, как мне показалось, улыбнувшемуся именно мне. А может, товарищу Суслову, чей портрет я нёс в этот раз.

В тот же вечер показали праздничный концерт, а на следующий день Полина проснулась знаменитой. В общем-то, в её училище знали, что она участвует в записи концерта, родня знала, близкие друзья… А теперь её узнала вся страна. Ну и Свердловск, соответственно. – Представляешь, – говорила она мне, сияя восторженными глазами, – сегодня в булочной меня узнали. Сразу вокруг меня целая толпа образовалась, кассирше даже пришлось повысить голос, призывая к порядку. А в училище парень со старшего курса пригласил меня на свидание. Но я отказалась.

– И правильно, – одобрил я. – А если не угомонится, передай ему, что я сам приглашу его на свидание. Только оно может ему не очень понравиться.

Моей известности тоже прибавилось, всё-таки объявляли автора песни, и многие из тех, кто меня знал, сразу же сообразили, о ком речь. Ректор лично меня поздравил, сказал, что гордится мною, и моя фотография вскоре украсит Доску почёта нашего вуза. Забегая вперёд, скажу, что Фёдор Петрович выполнил своё обещание. Но почему-то моё фото красовалось по соседству с фотографией Ельцина, что меня впоследствии немного смущало. Вроде как будущий алко-Президент и не сделал ещё ничего плохого, но я же знал, на что он способен, если получит власть в свои руки и обстановка в стране будет соответствующая, способствующая к выдвижению на политический Олимп таких персонажей.

Полине и мне пришлось дать интервью не только молодёжному изданию, но и главной газете области. Мало того, нас даже пригласили на телестудию, где мы стали гостями одной из программ свердловского телевидения. На прощание мне пожелали успехов на предстоящем чемпионате страны, куда я отбывал на следующий день вместе с Казаковым.

Добираться до Каунаса пришлось с двумя пересадками. Сначала самолётом в Москву, а оттуда рейс до Вильнюса, где нас встретил построенный в стиле сталинский ампир аэропорт. Из литовской столицы, которую нам удалось посмотреть лишь мельком, в Каунас курсировал автобус от республиканского спорткомитета. Два часа дороги – и вот мы во втором по величине городе Литвы, который до Великой Отечественной был временной столицей Литвы.

Всё-таки чувствуется какая-то западность. И в архитектуре, и во внешности людей, и в их поведении. Из туристического буклета, купленного ещё на аэровокзале Вильнюса, где рассказывалась история Каунаса, давались данные по образованию, промышленности, спорту, также узнал, что среди достопримечательностей города, в котором в прошлой жизни мне не доводилось бывать, присутствуют Старый город, открытый в 1966 году Музей народного быта Каунасский замок, Второй и Девятый форты, Каунасский ботанический сад, ратуша, Художественный музей имени Чюрлёниса. Музей чертей, костёл Святого Георгия, Собор Святых Петра и Павла, Пажайслисский монастырь, Церковь Витаутаса Великого… Этих соборов тут как грибов в лесу после дождя. В общем, время будет – обязательно устрою себе экскурсию. Да ещё и пофоткаюсь на фоне этих самых достопримечательностей. Надо создавать фотолетопись, чтобы было что детям и внукам показать. В том, что они у меня будут, я почему-то не испытывал сомнений.

Участников соревнований разместили в загородном Доме отдыха, над входом которого красовалась вывеска с надписью на литовском «Kregždė» и на русском «Ласточка». «Kregždė», как выяснил я чуть позже, и переводится с литовского как «Ласточка». Тут же было указано, что Дом отдыха относится к профсоюзам Литовской ССР. Похоже, раньше это было что-то вроде не очень большого замка красного кирпича, с башенкой сбоку, увенчанной шпилем и насаженным на него флюгером-петушком, а при советской власти обустроенного под трёхэтажный Дом отдыха. Вокруг здания был разбит парк с мощёными булыжником аллеями, а дальше и вокруг – живописный лес, в котором сосны перемежались с лиственницами, уже успевшими сбросить свои пожелтевшие иголки, и редкими берёзками. Я наполнял лёгкие воздухом, вобравшем в себя запахи прелой хвои и грибов, и не мог надышаться. А сама литовская осень ощущалась какой-то безвременной, словно бы застывшей в осознании собственного величия, неподвластное течению времени.

Здесь же, в Доме отдыха, полностью отданном для боксёров и сопровождающих их лиц – читай тренеров – проходила регистрация участников. Снова увидел несколько знакомых лиц из числа тех, кто стал чемпионом «Буревестника», они тоже получили путёвку на чемпионат. Поздоровались, перекинулись с каждым парой-тройкой слов, пожелали друг другу удачи. Только я теперь представляю «Динамо», мне даже тренировочный костюм выдали с литерой «Д» на груди. На майках – красной и синей – тоже присутствует эта ведомственная буква.

Прошли с Лукичом регистрацию, получили ключи от 2-местного номера на последнем, третьем этаже. Вытянутое пеналом помещение с высоким сводчатым потолком, и таким же сводчатым окном-полусферой. Телевизора нет, зато он имелся на каждом этаже в уголке отдыха, общий, так сказать. Зато есть радиоточка, вещавшая на русском, но, как позже выяснилось, с новостями и на литовском. Журнальный столик и два простеньких кресла. В целом всё скромно, но чисто и где-то даже уютно. Однако уют специфический, какой-то казарменный.

Распределили с тренером личные вещи по полкам в шкафу, примерились к кроватям. Не пружинные, это радовало, бельё свежее. Батареи, установленные явно не при царском (или какой он у них тут был) режиме, а намного позже, грели нормально, даже жарковато было, за окном градусов восемь тепла. Не встретив возражений Казакова, открыл форточку, впуская в комнату насыщенный запахом прелой листвы и хвойных иголок воздух.

Только обустроились – пора на ужин. Опять же, не так вкусно, как в столовой грузинского санатория, и порции кажутся поменьше, из-за стола лично я встал с чувством лёгкого голода.

М-да, это не Рио-де-Жанейро… То есть не Цхалтубо. Но в целом всё могло быть и хуже, мне в прежней жизни доводилось жить в таких трущобах, что лучше не вспоминать. Да и комната в общежитии не сказать, что лучше, просто я уже привык к ней, а привычка – великая вещь.

В 9 утра после завтрака нас организованно повезли в Каунасский спортивный зал, где проводил домашние игры местный баскетбольный клуб «Жальгирис». Взвешивание и жеребьёвка. Открытие турнира сегодня, потом первые бои, а наша весовая категории выходит на ринг завтра, 15 ноября. Я свой омлет на завтрак съел полностью, да ещё и чай с плюшкой схомячил. Мне вес держать особо не требуется, я в весовой категории свыше 81 кг, а перед поездкой в Каунас весил 83 килограмма, и за пару дней вряд ли что-то сильно изменилось. Весы и показали – 83 кг 700 гр.

Участников, кстати, много, больше двухсот. Первоначально планировалось, что в каждой категории будет по 16 человек, а их оказалось на 40 больше. «Труд» кроме 9 допущенных привез за свой счет еще 15, ну и «Спартак» семерых, и остальные по два-три «лишних».

Предварительные поединки должны были пройти в весовых категориях до 51 кг, до 54 кг, до 57 кг, до 60 кг, 63,5 кг, до 67 кг и до 71 кг. Только в категориях до 48 кг, до 75 кг, до 81 кг и свыше 81 кг.

Такая вот петрушка, вызвавшая у тренеров лёгкое возмущение. Получалось, что при слепой жеребьёвке предварительного раунда один фаворит мой сойтись с другим фаворитом.

На церемонии открытия с приветственным словом к участникам 36-го чемпионата СССР обратились президент всесоюзной Федерации бокса Георгий Иванович Свиридов и председатель комитета по физической культуры и спорту при Совете Министров Литовской ССР – немолодой товарищ с залысинами и труднопроизносимыми именем и фамилией. Они пожелали нам успехов и призвали нас к честной борьбе.

Далее была жеребьёвка. Мне выпало завтра биться в последней паре со спартаковцем Георгием Сидоренко. Мощный товарищ, весы под ним показали 99 кг. Ростом чуть выше меня, а в ширину в полтора раза больше. С таким рубиться – себе дороже. Только игровой стиль, или, выражаясь словами Мохаммеда Али: «порхать – как бабочка, и жалить – как пчела».

То же самое предлагает и Казаков:

– Думаю, не надо ввязываться с ним в драку. Побегай, пусть попробует тебя догнать, а как подустанет – начнёшь работать. Дистанционно работать, хотя руки у него такие же длинные, как и у тебя, но если он устанет, то не сможет так же резко выбрасывать удары, как ты. Главное – не напороться в начале боя на тяжёлый удар.

Хорошо, когда нет нужно ничего выдумывать. Вряд ли соперник при его габаритах станет скакать по рингу козликом, наверняка будет перемещаться неторопливо, как Коля Валуев, пытаться загнать в угол.

Вечером посмотрели несколько боёв, потом с остальными участниками на автобусе добрались до Дома отдыха. Поужинали – специально для нас повара не спешили уходить, после чего по совету Семёна Лукича, отправившегося в комнату отдыха смотреть программу «Время», устроил небольшой променад по тихим аллеям «Ласточки», подсвеченным фонарями в матовых сферах, венчавшими собой металлические, выкрашенные чёрной краской двухметровые столбики. Руки в карманах куртки, надетой поверх спортивного костюма, на ногах неизменные «Botas», которым, хочется верить, сносу не будет. Дождик чуть накрапывал, но не критично, тем не менее, кроме меня, желающих отправиться на прогулку в это время не нашлось, так что мне никто не мешал предаваться думам о своей судьбе и судьбе своей страны.

А вообще, нужна ли была революция? Что она дала русскому народу? Унизительный «Брестский мир»? Кровопролитную гражданскую войну? Сталинские лагеря? Ведь при всём моём уважении к Иосифу Виссарионовичу глупо отрицать наличие репрессий, под каток которых попали тысячи невинных, зачастую оговорённых людей. Или по-другому просто было нельзя?

Понятно, что революция не могла бы состояться без участия неких заинтересованных лиц в лице некоторых западных держав, для которых сильная Россия была как в кость в горле. Вот только рано они радовались. Советская Россия, оправившись от разрухи Гражданской войны, стала не менее сильной и опасной для них, нежели царская. И снова начали думать, как нам нагадить. Обрадовались было, что фашистская Германия нас уничтожит, правда, опасаясь, как бы и им не прилетело. А когда увидели, что мы фрицев назад погнали, быстро сориентировались и открыли Второй фронт. Иначе, чего доброго, вся Европа стала бы социалистической, а не только её восточная часть.

История не знает сослагательного наклонения – примерно так сказал когда-то гейдельбергский профессор Карл Хампе, и за ним уже повторил товарищ Сталин конкретно эту фразу. Но в жизни, оказывается, иногда такое возможно. В моём случае от точки моего попадания в 1970 год кое-что уже идёт немного по-другому. Мелочи, но тем не менее… Вон у Брэдбери хронопутешественник доисторическую бабочку раздавил, а как всё изменилось в его будущем!

И от меня зависит, станут ли изменения более серьёзными, и не окажется ли так, что, руководствуясь благими намерениями, я сделаю только хуже. Во всяком случае, я был уверен, что мои «хроники» помогут спасти тысячи жизней и избежать многих ошибок, которые будут допущены советским руководством.

Опять же, как передать сведения людям, от которых хоть что-то зависит? После праздничного концерта моей известности на порядок прибавилась. Того и гляди с первым секретарём обкома за руку здороваться буду. А года через три и с министром культуры СССР.

Дождь усилился, и я посмотрел на часы. Ого, почти час гуляю, пора и честь знать. Не хватало ещё и простудиться перед первым же боем. Да и Казаков небось переживает, куда я запропастился: пока гулял, забрёл в самый дальний конец парка, где за оградой чернел смешанный лес. На фоне тёмного, затянутого тучами неба даже не были видны верхушки сосен и лиственниц, и веяло из этой тьмы чем-то, я бы даже сказал, потусторонним. Настоящий Шварцвальд – Черный лес – куда за приключениями ходили герои братьев Гримм и Гауфа. И фонарей-то с этой стороны уже нет, видны лишь слабо светящиеся, занавешенные окна Дома отдыха. А чем больше всматривается в эту темноту, тем больше, кажется, она всматривается в тебя.

Бр-р-р… Даже на мгновение показалось, что с той стороны ограды на меня посмотрели два красных глаза, отчего спина тут же покрылась липким потом. Хорошо, что тут высокая ограда, и волк, если это был он, вряд ли сумеет протиснуться между прутьями. Хотя… Не такие уж и узкие между ними зазоры. От этого открытия внутри меня снова всё на мгновение похолодело. Да ладно, успокаивал я себя, какие тут на фиг волки? Да и глаза красным только у сказочных монстров горят, но никак не у обычного хищника. Примерещится же…

Блин! Снова два красных огонька! Причём сначала мелькнул один, потом другой, словно бы неведомое чудовище жмурилось то одним глазом, то другим. А мгновение спустя я услышал едва различимые на фоне дождя голоса и понял, что огоньки – не что иное, как тлеющие кончики сигарет. Или папирос, что в данном случае для меня не имело никакой разницы.

Я как-то сразу успокоился. Никакой мистики, всё весьма банально, два мужика на ночь глядя под дождём отправились в тёмный лес. Действительно, что тут необычного, съязвил я сам про себя. Можно подумать, я часто встречаю таких вот полуночных «грибников». Что можно делать в такую погоду в такое время в лесу? Не грибы же собирать с фонариком, ей-богу!

Говорившие находились всего в нескольких метрах от ограды с наружной стороны. Потом я расслышал сказанное одним из них на незнакомом языке, наверное, литовском, что-то такое, этаким решительным голосом, и огоньки исчезли. А почти тотчас увидел тень, протискивающуюся сквозь забор.

Я отступил за растущую рядом ель, чьи лапы спускались до самой земли, и затаил дыхание. Несколько секунд спустя мимо меня одна за другой, мелко семеня, прошли две фигуры, почему-то вжимая головы в плечи, словно опасаясь быть замеченными. Один держал в руке что-то вроде фомки. Это куда же они направляются? А направлялись они к … подвальной двери. Мелькнул прикрываемый ладонью луч фонарика, несколько секунд спустя послышался лязг металла, шиканье одного из «грибников» и словно бы оправдывающийся голос другого. Ещё несколько секунд спустя дверь с тихим скрежетом отворилась, и оба исчезли внутри, не забыв прикрыть вновь тихо проскрежетавшую дверь.

Та-ак, интересно девки пляшут. Это что же, воры, получается? Ну а с какой целью ещё можно крадучись залезть в подвал? Только что они там собрались тырить? Картошку или старую рухлядь, сваленную в подвале за ненадобностью?

Лезть за ними чёрт те куда, да ещё и без фонарика, я посчитал ненужным риском. Опять же, услышат скрип двери, поймут, что кто-то идёт по их следу, могу начать стрелять… Ну а кто знает, вдруг у них стволы при себе, вдруг это воры новой формации, не гнушающиеся «мокрухи»? В любом случае фомка в умелых руках – серьёзное оружие. Так что уж лучше я тут ещё постою, тем более что дождик вроде как стал потише, можно сказать, чуть моросит. Кроссовки к тому же качественно пошиты, ноги до сих пор сухие.

Но я могу простоять час, пусть два, а дальше – извините. Мне выспаться надо, у меня завтра бой. Так-то могу спать хоть до обеда, наша пара выйдет на ринг последней.

Надеюсь, эти двое в подвале не слишком долго задержатся. Иначе придётся споро двигаться на вахту к дежурному милиционеру и объяснять ситуацию, и дальше пусть сами разбираются.

Чу! Дверь медленно, с уже ставшим почти родным тихим скрежетом приоткрылась, и один за другим из подвала выбрались двое «грибников». Один что-то держал в правой руке, прижимая её к боку, второй шёл всё с той же фомкой. Также крадучись, они двигались в сторону забора, откуда пришли. Тут-то я и появился перед ними, заступив дорогу.

– А ну-ка, граждане, рассказывайте, что это вы ночью по подвалам шаритесь?

Тот, что прижимал к себе папку (вроде бы это была тёмная папка, хотя я мог и ошибаться), не поворачиваясь к напарнику, что-то негромко сказал на литовском, и тот вдруг резко рванул на меня, замахнувшись фомкой. В последний миг я успел отскочить назад, и железный крюк просвистел в сантиметрах от моей головы. В тот же миг успел заметить, как обладатель папки резко стартанул в сторону ограды. Врёшь, не уйдёшь!

В пару прыжков я догнал его, когда он уже протискивался между прутьев, в этом месте, как оказалось, отогнутых, так что в образовавшийся прогал вполне мог пролезь человек средней комплекции. Схватил пятернёй за шиворот плаща, так, что тот затрещал, и резко втянул обратно. Папка выпала из рук ворюги, и я тут же толкнул его на неугомонного обладателя фомки, которой тот уже вновь норовил огреть меня по черепушке. Толчок был такой силы, что свалил обоих, причём обладатель папки оказался сверху. Зазвенела упавшая на мокрую брусчатку фомка, которую я тут же подобрал и с угрожающим видом занёс над лежащими.

– Ну-ка хорош дурить, иначе ноги обоим переломаю. Лежим и не дёргаемся.

Я подобрал папку. Обычная, картонная, только очень старая папка, без каких-либо надписей, и что любопытно – с кожаными тесёмками. Что внутри – выясним потом. Сейчас моя задача – сдать задержанных в руки правосудия. Кстати, вот они пусть и выясняют, что там.

– А теперь медленно встаём и двигаемся к центральному входу. Учите, при попытке побега вот эта железяка догонит. А если промахнусь, то сам догоню, бегаю я хорошо… Так, а чего я, собственно, усложняю… Ну-ка, ты, – обратился я к неудавшемуся беглецу, – снимай поясной ремень. Снимай-снимай, штаны, если что, руками попридержишь. А теперь вяжи руки своему дружку. Хорошо вяжи, я проверю.

Через пару минут мы уже входили через центральный вход, где я столкнулся нос к носу с Лукичом.

– Женька, где тебя носит!.. А кто это?

– Потом объясню. Сначала отконвоирую их к дежурному милиционеру.

Редкое явление – сержант в таком возрасте. На вид ему было около тридцати. По идее мог бы быть уже лейтенантом, а то и капитаном. Однако дело своё он знал туго, выслушав моё краткое объяснение, тут же сковал руки недавнего обладателя фомки наручниками за спиной, так что теперь оба не могли причинить никому вреда, после чего позвонил вышестоящему начальству.

А у меня появилась возможность рассмотреть эту парочку получше. Тот, что пытался проломить мне череп, был небрит, тонкие губы сжаты, глазки маленькие, лоб под кепкой скошенный – вылитый уголовник. А вот второй выглядит не в пример интеллигентнее. Но такая ненависть во взгляде, что даже я невольно поёжился.

– Пока побудьте здесь, вам, наверное, придётся дать показания как свидетелю, – попросил меня сержант.

– Понял, подожду… А интересно всё-таки, что в этой папочке, ради которой они среди ночи потащились в подвал.

– Этим пусть следователь занимается, он скоро подъедет. Граждане задержанные, документы при себе имеются?

«Уголовник» отвёл взгляд в сторону, ничего не ответив, а вот «интеллигент» сквозь зубы процедил:

– Паспорт во внутреннем кармане пиджака. Можете сами достать.

Сержант так и поступил. Согласно документу, «интеллигента» звали Йонас Казлаускас. У его дружка документов не оказалось, то Казлаускас сказал, что его зовут Марюс Сепарс.

– Ага, понятно, – кивнул сержант. – А что в папке?

– Бумаги, – после некоторой заминки негромко ответил Казлаускас и опустил голову.

– Что за бумаги?

– Архивные, – после ещё более долгой паузы сказал задержанный.

Сержант с сомнением посмотрел на папку, но всё же развязал тесёмки. Открыл… Я заглянул через его плечо. На меня с маленькой чёрно-белой, порядком выцветшей фотографии смотрел мужчина средних лет в одежде, напоминавшей форму полицейского. Всего было два листа, заполненные ровным почерком на, подозреваю, литовском языке, так что для меня это виделось просто филькиной грамотой. И на каждом сверху красовалась чёрная свастика.

Следователь и сержант, оба с кобурами на поясах, из которых торчали рукоятки ПМ, а с ними ещё и криминалист, прибыли минут через пятнадцать. Следователь быстро пробежал взглядом по документам из папки, недовольно поджимая губы и качая головой, потом спросил меня, видел ли я, что в папке, на что я ответил, мол, видел, но ни черта не понял. Далее мне пришлось описать для протокола произошедшие в ночи события, ответить на несколько дополнительных вопросов, после чего меня и ещё двух понятых из числа обителей Дома отдыха попросили проследовать в подвал, где с задержанным Казлаускасом провели осмотр. Тот показал потайную нишу, до их визита с напарником заложенную кирпичами, где и хранилась папка. Сейчас кирпичи валялись на полу подвала. Криминалист всё это отснял со вспышкой на фотоплёнку, и мы вернулись в комнату дежурного.

– Товарищ Покровский, вы пока свободны, – сказал следователь. – Когда понадобитесь – вас вызовут. О том, что видели, попрошу не распространяться.

Казаков, конечно, поинтересовался, что там да как, но я, помня о просьбе следователя, ограничился словами, что двое воришек зачем-то залезли в подвал, а зачем – это они рассказывают сейчас следователю.

Когда моя голова коснулась подушки, на часах было без четверти час. И ничего мне не снилось. А ровно в восемь открыл глаза и посмотрел через оконные стёкла в хмурое ноябрьское утро. Сегодня у меня бой! Первый бой в моей жизни на чемпионате СССР. Знаменательная дата, и очень хочется, чтобы она осталась в моей памяти светлым пятном – символом моей Победы.

Изменив своей обычной привычке не делать утром зарядку, перед завтраком я успел пробежаться по парку и в его дальней стороне, где не так давно скрутил злоумышленников, попрыгать через скакалку и поработать бой с тенью. Не я один оказался таким умным, вместе со мной по парку бегали и скакали ещё с десяток боксёров. После обеда из дома отдыха в Каунас начал ездить автобус, в три захода перевезший участников турнира к месту соревнований. Мы с Казаковым поехали последним рейсом, нам спешить ни к чему. Над входом красовалась надпись: «Sveiki varžybų dalyviams!» Надо думать, что-то вроде «Привет участникам соревнований!» А сразу же по приезду ко мне подошёл невзрачный молодой человек в таком же невзрачном костюме и, отведя меня в сторону, представился сотрудником каунасского КГБ Витаутасом Станкявичусом, после чего попросил проехать с ним.

– А зачем я понадобился каунасскому Комитету госбезопасности? – задал я логичный вопрос, подозревая, что это может быть как-то связано с ночными событиями.

– Вам всё объяснят на месте.

– Ладно, съезжу… Только мне примерно через два – два с половиной часа выходить на ринг.

– К этому времени мы вас вернём обратно, не переживайте, – успокоил меня чекист. – Надеюсь, паспорт у вас с собой?

Региональное Управление КГБ (на табличке было написано «Regioninis Valdymas KGB») располагалась в монументальном, серого цвета здании. Тяжёлые, высокие двери словно бы нехотя распахнулись, впуская нас в вестибюль. Мой провожатый показал удостоверение, хотя видно было, что они с дежурным старлеем знакомы, потом попросил у меня паспорт, и старлей сделал в журнале соответствующую запись. Мы поднялись на третий этаж, после короткого стука в дверь Станкявичус толкнул её и заглянул внутрь:

– Разрешите, товарищ майор?

– Привезли?

– Так точно!

– Пусть проходит, а вы подождите в коридоре.

Я вошёл, из-за стола поднялся мужчина лет сорока в тщательно выглаженном костюме. Но выходить не стал, подождал, пока я приближусь, после чего через стол, чуть подавшись вперёд, протянул руку:

– Лейтис, Вальдемар Антанасович. Садитесь, – он кивнул на стоявший рядом со мной стул.

Рукопожатие у него было крепким, и ладонь сухая, а то не люблю я пожимать потные ладони.

– Евгений Платонович, – с характерным лёгким акцентом начал Лейтис, – прежде всего хочу вас поблагодарить за проявленные при задержании злоумышленников смелость и находчивость. А теперь у меня к вам вопрос… Папку, что была у одного из задержанных, при вас открывали?

Ну точно, что-то важное, видать, находилось в той папочке.

– Открывали, – признал я очевидное.

– И что вы увидели?

– Фото какого-то полицая, если судить по его форме. Судя по свастике наверху каждого из двух листов, что-то связанное с фашистами. А из того, что там было написано, ничего не понял, так как литовским языком не владею. Или это был какой-то другой язык?

– Нет-нет, литовский. А что не поняли – это хорошо. Незачем вам знать, что там написано. Надеюсь, вы никому не рассказали про эту папку?

– Нет, никому.

– Прекрасно! Тогда подпишите, пожалуйста, вот эту бумагу. Это подписка о неразглашении.

Я взял предложенную ручку и поставил подпись. Вернул ручку и лист бумаги.

– И вы даже не спросите, почему такая секретность? – приподнял брови до того совершенно невозмутимый майор Лейтис.

– Не спрошу, зачем мне лишние проблемы? А мои мысли останутся при мне.

– Хм, – чуть качнул головой собеседник, – если бы вы были каунасцем, я бы, пожалуй, предложил вам сотрудничество. Что ж, приятно было познакомиться, и желаю успехов ан ринге!

В Каунасский спортивный зал меня подвезли на той же «Волге», на которой отсюда и увозили. Видно, я очень был нужен этому майору, раз меня возят на таком представительском автомобиле. И видно, очень важный документ. Всё-таки интересно, чьё это личное дело? И чья физиономия красуется на фотокарточке? Впрочем, судя по всему, узнать мне это вряд ли суждено. Ну и ладно, меньше знаешь – лучше спишь.

Казаков, понятно, пристал с расспросами, я сказал, что это было связано со вчерашними событиями, мол, эти двое выкрали какой-то важный документ, которым заинтересовалось КГБ. А большего сказать не могу, так как дал подписку. Лукич всё понял и больше не приставал.

Мы успели провести разминку, позволившую мне немного отвлечься от мыслей о чекистах и загадочной папке, и вот уже судья-информатор объявляет:

– На ринг приглашаются боксёры тяжёлого веса Георгий Сидоренко – общество «Спартак», и Евгений Покровский – общество «Динамо».

У меня синий угол, соответственно, синяя майка с динамовским логотипом. На ногах ставшие уже родными адидасовские боксёрки. Но я успел увидеть боксёрки той же фирмы, только другой расцветки на ногах ещё одного боксёра, кажется, Оганесяна, выступающего в весе до 67 кг.

Далее стандартное представление участников боя с перечислением регалий и числа проведённых (а также выигранных и проигранных) боёв. Послужной список моего соперника поувесистее, ну так он и старше меня на три года. Рефери проверяет перчатки, наличие «ракушек», после чего даёт команду: «Бокс!»

Соперник начал действовать так, как мы и предполагали, сообразуясь с его метрическими данными. Неторопливо пошёл вперёд во фронтальной стойке, периодически выбрасывая джебы левой и правой. Достигали они максимум моих перчаток, но чаще вообще летели по воздуху. Я двигался легко и, как любят говорить, непринуждённо, изредка и сам тревожа спартаковца одиночными выстрелами левой. Учитывая, что перчатки далеко не всегда прикрывали его лицо, мои попадания, пусть и не столь чувствительные, наверняка должны были засчитываться боковыми судьями, которые именно попадания в голову предпочитают попаданиям в корпус, разве что если после удара, к примеру, в печень боксёр оказывается в нокдауне или нокауте.

Не сказать, что Сидоренко сильно устал к перерыву, но я в любом случае чувствовал себя намного свежее. Лукич предложил во втором раунде увеличить активность, и я с ним в этом плане был полностью солидарен. А с ударом гонга принялся воплощать наши идеи в жизнь. Количество ударов с моей стороны резко выросло, работал уже и «двойками», в движении тоже прибавил.

До второго перерыва дело не дошло. К концу раунда Сидоренко оказался достаточно измотан, практически опустил руки во всех смыслах, и лицо его от принятых ударов стало пунцово-синим. В итоге тренер соперника попросту выбросил полотенце, что, уверен, избавило его подопечного от более серьёзных последствий.

Итак, первый уровень пройден, причём без излишних энергозатрат. И на лице ни одного синяка, что тоже радовало. И не только меня, но и моего наставника, радостно похлопавшего меня по спине по пути в раздевалку:

– Уже известно имя твоего будущего соперника. Тоже из «Динамо», Иняткин. Смотрел я его бой, пока ты по КГБ разъезжал, сильный боксёр, техничный. Комплекция побольше твоей, но поменьше, чем у Сидоренко, на взвешивания 92 кг показал. И руки длинные. Так легко, как сегодня, не будет.

Бои 1/8 финала в разных весовых категориях затянутся до 18 ноября.

Мой четвертьфинал 19 ноября, есть время для восстановления, и даже прогулок по городу. Тем более, что толком город толком посмотреть не удалось, и на следующий день, прихватив фотоаппарат, мы с Казаковым отправились смотреть Каунас. Используя купленный ещё в Вильнюсе буклет, первым делом прогулялись по историческому центру города, не забывая фотографировать друг друга на фоне старинных построек. Заодно и сувениров накупили. Одних только значков я прикупил с полсотни, буду раздавать их направо и налево. Ну и более серьёзные подарки. Маме бусы из янтаря, отцу мундштук, Полине и маме – латышский парфюм «Дзинтарс». Опять же маме – картину из янтаря с подсолнухами. Из шмоток выбрал неплохой трикотаж и изделия из льна.

Следующий день решили посвятить тренировке. Перед завтраком я бегал по лесным тропинкам, хвоя, устилавшая тропинку, пружинила под ногами, воздух был напитан ароматом сосновой смолы, и жизнь казалась прекрасной и удивительной. Потом неизменные прыгалки-скакалки, бой с тенью и работа с Казаковым на «лапах». Опять же, заметил, что среди деревьев время от времени мелькали фигурки и других боксёров, логично, что из числа сумевших преодолеть барьер 1/8 финала. Возможно, где-то среди них и мой будущий соперник.

Перед ужином снова лёгкая тренировка, благо погода пока располагает. Хоть и влажность в воздухе, и пасмурно, но осадков нет. Вечером, перед сном, снова прогулка вокруг Дома отдыха, теперь уже в компании Казакова, решившего, что мне с ним не будет грозить никакая опасность. Мне-то что, пусть рядом ходит, дышит свежим воздухом. В его возрасте полезно.

А кстати, сколько Лукичу? Помню, что в прошлой жизни на третьем курсе он отмечал вроде бы 60-летие. Значит, сейчас ему 58. Не 59, потому что юбилей он отмечал в начале года, в феврале, кажется, а февраль и третий курс сойдутся в 1972 году. Это, выходит, он 1912 года рождения, ещё царский режим застал.

На следующее утро выяснилось, что к услугам боксёров тренировочный зал каунасского клуба бокса. Странно, что об этом проинформировали только избранных, до нас информация дошла только через третьи руки. В Каунас так же, как и в любой другой день, из Дома отдыха можно было добраться дна специально приданном для участников турнира автобусе, чем мы и воспользовались. О чём и пожалели. Зал оказался небольшим, и к мешкам с грушами буквально выстроилась очередь. Наверное, поэтому всех и не проинформировали насчёт этого зала, знали, что будет столпотворение. Плюнули, развернулись и ушли. Побродили ещё по Каунасу и вернулись к «месту постоянной дислокации». В последующие дни мы больше не делали попыток проникнуть в боксёрский зал. Работа на «лапах» с тренером неплохо заменяет те же мешки и груши, и вообще от неё куда больше пользы.

И вот настал день моего четвертьфинала. Чувствовал я себя с утра великолепно, настроения не испортила даже выходка одного из тренеров, который во время завтрака решил устроить разборки с тренером соперника своего подопечного. Драться боксёры должны были завтра, узбек против армянина, а их тренеры решили подраться сегодня. Свару затеял узбекский наставник, ни с того ни с сего обвинивший сидевшего через столик от него армянского тренера в том, что его подопечный в предыдущем бою победил нечестно, используя грязные приёмы.

– Против моего это не пройдёт, – грозил он пальцем. – Я сразу предупрежу судей, чтобы внимательно следили за действиями твоего спортсмена.

Оппонент в долгу не остался, и так слово за слово они чуть было не сцепились в рукопашной, при том. Сами же их подопечные и растащили в стороны. Они оказались более выдержанными, чем их тренеры.

А ещё запомнилось, что, когда проезжали площадь у ратуши, увидели немолодую женщину с самодельным плакатом в руках. Причём надпись на нём была на русском, и гласила она: «Свободу советским евреям!» Ещё и синяя звезда Давида была пририсована. Лицо женщины изображало печальную решимость, она смотрела куда-то вдаль, поверх голов проходивших мимо и задерживавших шаг людей. Наверное, видела мысленным взором землю обетованную, куда советское правительство не отпускало потомков Моисея. Ну да, Большая алия[9] случится только в конце 80-х. Хотя уже вроде бы и сейчас понемногу выпускают. После Шестидневной войны и разрыва дипотношений с Израилем советские евреи массово захотели отправиться на историческую родину, но массово пока не получается. А я бы выпустил, пусть уезжают, куда хотят. Не выпускал бы только тех, кто владеет секретами, разглашение которых способно подорвать обороноспособность страны. Разболтают же!

Наш автобус уже заворачивал за угол, когда к женщине подошли двое милиционеров и один из них начал ей что-то говорить. Никакого заламывания рук или попытки вырвать и порвать плакат. М-да, литовские копы – они такие. Хотя, может, при посторонних просто изображают интеллигентность, а в отделении начнут таскать женщину за волосы по полу… Да уж, богатая у меня фантазия.

Валерий Иняткин был одесситом и, хоть золотых медалей на чемпионатах страны не выигрывал, являлся членом сборной СССР. Всё это я узнал из представления судьи-информатора. По сравнению с его достижениями мои казались довольно скромными. Зато я был в адидасовских боксёрках, хе-хе. И насмешливый взгляд соперника, скользнувший вниз по моим ногам, словно говорил: «Ну-ну, щёголь, посмотрим, что ты покажешь на ринге».

Да, это вам не малоподвижный Сидоренко с ограниченным набором технических приёмов. Иняткин своё дело знал, недаром входил в сборную Союза. Я сразу понял, что легко с ним не будет, и мой главный козырь – моя выносливость. А ещё мы с Козыревым решили немного обескуражить противника. Он и его тренер наверняка смотрели мой бой с Сидоренко, видели, какой осторожной тактики я придерживаюсь и, лишь измотав оппонента, стал его уничтожать. Видимо, думали, что и в этот раз я начну осторожничать, но мы с Лукичом решили преподнести небольшой сюрприз. Весь бой работать в высоком темпе я опасался, памятуя, что едва за это не поплатился на первенстве «Буревестника». Но измотать немного соперника в начале боя – почему бы и нет?

Секунд десять я изображал стандартный дебют, выражаясь шахматным языком, выбросив парочку джебов с дистанции, в ответ соперник проделал то же самое, а затем я резко сблизился и обрушил на одессита град ударов. Прежде чем Иняткин успел сгруппироваться, одновременно пряча лицо за перчатками и, немного придя в себя, организовал контратаку, один удар у меня точно хорошо попал сбоку в челюсть.

После этого я разорвал дистанцию и только в концовке раунда мы с ним сошлись в клинче, нанося друг другу короткие боковые и апперкоты. Вроде бы эта концовка явного победителя не выявила, но я чувствовал, что сил у меня ещё вагон, тогда как Иняткин в перерыве выглядел более утомлённым.

Но недостаточно утомлённым для того, чтобы я его загнал, как соперника по 1/8 финала. Весу-то в нём было поменьше, чем в Сидоренко, и руки подлиннее, что не позволяло мне в одну калитку работать с дистанции. Но во второй половине раунда я включил скорость, частота ударов с моей стороны выросла на порядок, и тут уже Иняткин не всегда успевал отвечать.

– Как самочувствие? – спросил Казаков, вытаскивая у меня изо рта капу.

– Нормально. Будем взвинчивать темп, как и договаривались.

– Только не нарвись на встречный удар, и головой поосторожнее, – сказал он, намекая на моё рассечение в прошлом финале «Буревестника».

Всё-таки я его измотал, этого Иняткина. Если бы не моя повышенная выносливость, то далеко не факт, что дело закончилось бы моей победой. Но он попросту не смог поддержать мой темп, и к концу боя едва стоял на ногах. Досрочной победы не получилось, но моё преимущество по очкам не вызывало сомнений.

Честно сказать, я и сам-то дышал натужно, и молочная кислота вместе с пировиноградной успела забить мышцы, но по сравнению с понурым Иняткиным выглядел на порядок свежее.

Что ж, впереди полуфинал, имя своего соперника я узнал час спустя, когда Чернышёв из «Трудовых резервов» ввиду явного преимущества одолел динамовца Илюка. Оппонент ещё более серьёзный. Победитель молодёжного Кубка Европы 1968 года, чемпион Спартакиады профсоюзов РСФСР прошлого года, в этом же, 1969 году, стал попадать в состав сборной страны. Тренировался под руководством Григория Васильева, у которого и начал в Оренбурге заниматься боксом.

Вторую пару полуфиналистов составили Камо Сароян и Александр Васюшкин – чемпион страны прошлого и позапрошлого годов. Наверное, Васюшкин и выиграет, его соперник был куда менее титулованным. Хотя… В спорте бывает всякое, и делать ставки в боксе в частности – вещь достаточно авантюрная. Всегда существует вероятность пропустить дурной удар после рабоче-крестьянского замаха или элементарное рассечение, ну или ещё какое-нибудь повреждение.

Полуфиналы в нашем весе 22 ноября. На отдых времени хватает сполна, и мы с Казаковым, купив продававшиеся в Доме отдыха билеты, выбрались в Каунасский драматический театр на спектакль по пьесе Михаила Шатрова «Большевики». Играли на русском языке. Это мы выяснили заранее, иначе какой смысл идти? Действие спектакля происходит 30 августа 1918 года во время заседания Совнаркома в день, когда было совершено покушение на жизнь Ленина. Большевики должны решить, является ли террор допустимым средством борьбы за революцию. Сидят 15 большевиков, рядом строчит морзянка с «френд-лентой» новостей молодого государства – убит Урицкий. Свердлов, больше похожий на Троцкого, Загорский, Енукидзе, Луначарский, латышские стрелки… Ждут Ленина на Совнарком. Но Ленина подстреливает Фанни Каплан, и здесь в Совнаркоме, на фоне врачебной суеты и удручающих диагнозов, решается судьба страны и коммунизма. Свердлов берет ситуацию в свои руки и пытается порассуждать на тему существования партии без Ленина, партии как единого органа в его кипучей многоликости. Большевики проявляют редкое единодушие и вырабатывают целый ряд общих позиций на будущее. Здесь из победившей партии закладывается государство – на фоне катастрофического положения, связанного с возможной потерей вождя. Значительность и святость этой тайной вечери подчеркивает периодически сменяющийся на авансцене Пост № 1 – караул из Кремлевской роты. Этот ритуал мерного вышагивания – существенная часть революционной эстетики спектакля.

В общем, Ленин так ни разу на сцене и не появился. Оно и понятно, он в больнице, врачи борются за его жизнь. А его соратники определяют политику страны на ближайшее будущее. Вот ведь, несчастная Каплан, думал я, аплодируя вместе со всеми на поклонах, и Ленина не убила, и всю страну подставила. Да и себя в первую очередь, вроде как её, бедолагу, расстреляли по приказу Свердлова, а труп сожгли в железной бочке. И из всего этого драматург Шатров сочинил пьесу, небось ещё и премию какую-нибудь получил.

Сароян и Васюшкин боксируют первыми. Казаков смотрит бой, на случай, если мне придётся боксировать с кем-то из них, я в это время наматываю бинты на кисти рук и морально настраиваю себя на свой полуфинал. Знаю, что Владимир Чернышёв левша, атлетично сложён, боксировать предпочитает на средней дистанции, не стесняется идти в ближний бой у канатов. И вынослив, это мы с Казаковым тоже заметили, просматривая четвертьфинал с участием Чернышёва. Каких-то минусов в его действиях замечено не было, разве что действовал несколько академично, без неожиданных решений, словно запрограммированная машина выполняла свою работу. То есть нам в свою очередь нужно было предложить какое-то неожиданное решение, способное соперника вывести из равновесия или хотя бы немного озадачить. В загашнике у нас были кое-какие неожиданные финты, попробую их реализовать на практике.

До середины первого раунда наш поединок не представлял особого интереса для публики. Соперник не спешил форсировать события, я тоже не рвался изображать из себя разъярённого Халка. Один, два удара, несколько раз работали в ближнем бою, но это больше напоминало толкотню, как обычно и бывает на такой дистанции. В общем, первый раунд прошёл ни шатко, ни валко. Второй Чернышёв начал активнее, шёл вперёд во фронтальной стойке, выбрасывая серии из нескольких ударов в голову, совсем игнорируя корпус. А я не игнорировал, пару раз хорошо впечатал перчатку в живот, и ещё разочек левым полукрюком догнал печень. Соперник поморщился, но не более того.

Ему тоже удалось меня разок достать, под правым глазом к концу раунда начал наливаться синяк. И я опасался, что для судей это попадание может стать решающим при определении победителя по итогам второго раунда.

– Женька, помнишь, что мы должны сделать в третьем раунде? – спросил Лукич, вытирая мою раскрасневшуюся физиономию влажным полотенцем.

– Помню.

– Вот и давай, претворяй… Погоди, лёд хоть к глазу приложу по-быстрому, а то может заплыть.

Ото льда осталось только название. Казаков перед боем упросил секретаршу спортзала, которая собиралась вместе с боссом сидеть допоздна, разрешить ему положить в морозильную камеру холодильника полиэтиленовый пакет с водой. Лёд в пакете к третьему раунду ещё плавал, но по большей части это уже была просто холодная вода. Впрочем, как гласит народная поговорка, на безрыбье и рак рыба, а на безптичье и жопа соловей.

– Бокс!

Рефери рубанул воздух ладонью, словно разбивая спор, и мы с моим соперником принялись кружить по рингу, обмениваясь одиночными и спаренными ударами, изредка переходящими в короткую серию с наскоком, и иногда завершавшуюся клинчем в углу или у канатов. Поняв, что соперник окончательно втянулся в «механический» бокс, я и применил финт под названием «челнок». Это когда боксируешь на средней дистанции, с которой противник ожидает жестких атакующих действий. Как правило, он реагирует защитой на ложное движение вперёд без удара. Чернышёв среагировал. Со вторым движением вперёд я атаковал по открытым местам в защите. Соперник чуть запоздало отреагировал отходом назад, и я продавил его ударами, заставив отступать по прямой. Этот финт требует развитых скоростных качеств и сопровождается повышенным риском при исполнении, но я рассчитал, что выгода всё же превалирует.

Чернышёв оказался в некоторой растерянности. Понятно, что он в итоге сгруппировался и прикрыл лицо перчатками, но два удара достигли цели – в «бороду» и печень. Причём в печень более болезненно: лицо соперника исказила гримаса боли, и рефери остановил бой Пока он отсчитывал оренбуржцу нокдаун, я в нейтральном углу не просто стоял, дожидаясь команды «Бокс!», я к вящей радости публики изображал бой с тенью, демонстрируя, как много у меня осталось сил.

Подозреваю, что этот спектакль произвёл на соперника деморализующий эффект, так как после того, как бой возобновился, в его глазах читалась какая-то обречённость. А у меня словно крылья выросли за спиной. Я понимал, что нахожусь в одном шаге от пока главного финала своей жизни, и этот шаг почти сделан. Осталось лишь опустить ступню на землю, зафиксировав тем самым очевидное.

Я провёл серию моих финтов, обозначая атаку то прямо в голову, то сбоку, то снизу, и когда раздёргал совсем своего оппонента, тот, не выдержав, пошёл вперёд. Пошёл из последних сил, это было заметно невооружённым взглядом. Я встретил его серией в голову, затем резко разорвал дистанцию. Подумалось, пусть за мной побегает, ещё немного вымотается, прежде чем я войду в режим «уничтожения». А тут оказалось, что один из моих ударов на отходе ещё раз потряс Чернышёва. Я даже сам не понял, какой именно, но скорее всего один из тех, что были выброшены в голову, так соперник застыл на месте, при этом колени его чуть подогнулись, а направленный вроде и на меня, но словно бы куда-то сквозь взгляд был каким-то остекленевшим.

В боксе это состояние называется грогги, когда боксёр вроде и не в нокдауне, но на пути к нему. А может, и на пути к нокауту. Достаточно лишь нанести сильный и точный удар, чтобы определить, промежуточная остановка это или конечная для твоего оппонента. Я этот удар нанёс. На мгновение в глубине сознания мелькнула мысль, не пожалеть ли оренбуржца, но только на мгновение. А в следующее я шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума, чуть присел и засадил апперкот в нижнюю челюсть. Глаза Чернышёва закатились, и он, будто его тело вдруг моментально лишилось всех костей, просто стёк на канвас.

Рефери истерично замахал руками, одновременно оттесняя меня своим животиком в нейтральный угол. Оттеснив, кинулся к лежавшему неподвижно Чернышёву, склонился над ним, присев на одно колено, потом замахал кому-то за пределами ринга.

– Врача! – услышал я его голос словно сквозь туман.

Тут мне стало не по себе. А ну как я нанёс сопернику травму, несовместимую с жизнью? Или сделал его инвалидом? Небольшое облегчение испытал, когда тот ещё до появления на ринге врача зашевелился и даже сделал попытку приподняться на локте, но рефери мягко уложил его обратно, мол, лежи, дорогой, тебе может быть вредно двигаться, да ещё поддержал ему голову, сунув руку под затылок.

Короче говоря, победа нокаутом, восторженно воспринятая по большей части нейтральными зрителями, а я не очень-то и вспотел. Хотя и не скажу, что этот поединок получился лёгкой прогулкой. Да ещё гематома вздулась, и теперь правый глаз смотрел на окружающий мир через узкую щелочку. Ну ничего, за три оставшиеся до финала дня отёк по-любому спадёт.

С Чернышёвым вроде бы всё обошлось, обычный нокаут, без тяжёлых последствий. С другой стороны, Мохаммед Али за свою любительскую и впоследствии профессиональную боксёрскую карьеру ни разу не был нокаутирован, однако пропущенные за все эти годы удары впоследствии привели к болезни Паркинсона, и старость звезды бокса превратилась в тихий кошмар.

В финале меня ждёт Камо Сароян. Его тренер весь мой бой смотрел, Камо присоединился к нему во 2 раунде. Что ж, пусть делают для себя выводы. Мы тоже с Казаковым их бой смотрели, и тоже кое-какие выводы сделали.

Первым делом после душа я получил от Лукича тюбик «Бадяги», которой натирал фингал следующие два дня, пока отёк окончательно не сошёл, и только лиловый кровоподтёк и небольшая краснота на белке глаза указывали на недавнее повреждение. Подготовка к финалу проходила в штатном режиме, и в день решающего поединка я чувствовал себя готовым драться за золотую медаль. Дополнительным стимулом была не только обещанная тысяча от «Динамо», я вроде и так не бедствовал, но и тот факт, что по итогам чемпионата будет сформирована команда для поездки в США в январе следующего года. Матчевая встреча состоится 23 января в Лас-Вегасе, спустя три дня неофициальный матч сборных в Денвере, а на следующий день второй неофициальный матч уже в Луисвилле. Между прочим, Луисвилл – малая родина Мохаммеда Али, олимпийского чемпиона 1960 года и абсолютного чемпиона мира среди профессионалов. Правда, этот титул у него отняли через суд, когда Али отказался идти служить в американскую армию. Об этом я и сам прекрасно знал, и в «Советском спорте» читал заметку в поддержку бывшего чемпиона, несогласного проливать кровь во Вьетнаме за интересы капиталистов. И будущего, я-то знал, что Али вернёт себе титул в 1974 году.

Поэтому финал я собирался провести ярко, а то в том же «Советском спорте» по итогам полуфинальных боёв вышла небольшая статья, где упоминался и боксёр из Свердловска Евгений Покровский. Якобы манера боя молодого динамовца носит очень уж осторожный характер, лишь временами он готов принять встречный бокс. Тем не менее победитель ВДСО «Буревестник» в поединках с более опытными мастерами не тушуется, и даже такая манера боксирования имеет право на жизнь, если она приносит результат.

– Вот, главное – результат! – наставительно поднял вверх указательный палец Казаков, когда я прочитал статью в купленной им на первом этаже газете. – Так что не бери, Женька, в голову.

Я и не брал. Нет, конечно, было немного обидно, что меня косвенно упрекают в трусости, но тут действительно главное – результат. Как говорят в футболе: «Игра забудется – результат останется». А с другой стороны, одни боксёры становятся чемпионами мира и Олимпийских Игр, но их поединки скучны и вызывают зевоту. Например, Александр Поветкин и Владимир Кличко в моём будущем стоили друг друга. Оба олимпийские чемпионы, были чемпионами мира среди профи, но смотреть их бокс было занятием довольно грустным. Тот же Кличко всегда был крайне осторожным боксером, который работал в одной и той же манере, уничтожая своих соперников джебом, а в случае опасности – бросался в клинч. Хотя по сравнению с Валуевым (также имевшим в своей коллекции чемпионский пояс) Кличко просто безбашенный рубака.

А другие, так и не став чемпионами, навсегда остались в истории бокса благодаря своим запоминающимся поединкам. Эрни Шейверс, к примеру, который «убивал» с любой руки. Но его правый через руку был, возможно, сильнейшим в истории бокса. По крайней мере, так заявлял Мохаммед Али, который с ним дрался… Вернее, будет драться.

И хотя на кону стояло ни много ни мало звание чемпиона страны, я решил устроить шоу. Вернее, ШОУ! Если кто-то видел бои с участием Артуро Гатти, тот поймёт, о чём я говорю. Вот только Казакову я о своём решении ничего говорить не стал, он был уверен, что и финал я проведу по той же, приносящей мне успех схеме.

Риск? Безусловно. Но, держа в уме возможную поездку в Штаты, я предполагал, что повезут не просто чемпионов, а тех, кто может показать зрелищный бокс. Скучные чемпионы у избалованного американского зрителя вызовут лишь зевоту. Плюс негативные оценки местной прессы. Хотя, конечно, мы всегда и везде должны доказывать, что советская школа бокса самая техничная, и что наши боксёры никогда не станут устраивать мясорубку на потеху публике. Но, надеюсь, я уже доказал, что мой технический арсенал на достаточно приличном уровне, а теперь хочу всем доказать, что и в ближнем бою могу кое-что показать. Аутфайтер на один бой превратится в инфайтера[10].

Тем более что Камо Сароян ничем особо меня в своём полуфинале не удивил. Да, добротный боец, но не более того. И уж точно не любитель работать на встречных курсах.

Вечером накануне боя решил составить компанию Казакову в просмотре программы «Время». Сейчас, после отъезда проигравших на предыдущих стадиях и их тренеров в холле было не так людно, даже ещё оставались свободные кресла и стулья.

М-да, скучновато. Всё-таки новости из моего будущего были не в пример интереснее. Правда, и события в мире и стране происходили куда как более любопытные. Одна спецоперация в соседнем государстве чего стоила, которая и не думала заканчиваться на момент моего ухода. Зато как-то грело душу, что юг и восток незалежной очистили от бандеровской сволочи. Харьков, Луганск, Донецк, Запорожье, Херсон, Николаев, Одесса… Русские города, по случайно (а скорее, неслучайной) ошибке оказавшиеся вдруг украинскими, вернулись в «родную гавань». Правда, обстрелы с украинской стороны не прекращались ни на сутки, но тут уж ничего не поделаешь, разве что отвечать тем же, пытаясь накрыть артбатареи противника, зачастую скрывающиеся в жилых кварталах больших и малых населённых пунктов.

– В испанской Пальма-де-Майорка проходит межзональный турнир по шахматам, – услышал я голос диктора. – Напомним, что турнир является одним из этапов первенства мира, его победитель получает право на участие в матче претендентов. Пока лидирует американский гроссмейстер Роберт Фишер, на очко от него отстаёт представитель СССР Ефим Геллер, накануне в упорной борьбе взявший верх над югославским гроссмейстером Светозаром Глигоричем.

Да, сейчас же Фишер на коне. И на ладье, и на ферзе до кучи. Эпоха великого американского гения шахмат. Правда, чемпионом мира он станет только через два года, обыграв Спасского, но что-то мне подсказывало, что шахматная корона от Фишера никуда не денется. И вряд ли Карпову удалось бы её с Фишера снять, если бы не отказ того от участия в матче с молодым советским гроссмейстером.

Утро 24 ноября встретило моё пробуждение неожиданным солнцем. Я уже привык, что все эти дни стояла пасмурная погода, и небо редко освобождалось от пелены серых облаков, а тут вот такой подарок. Ещё и в открытую форточку доносился весёлый щебет какой-то птахи, решившей, видимо, перезимовать в этих местах.

Казаков ещё дрых, повернувшись лицом к стене. А ещё говорят, что старики мало спят. К Семёну Лукичу это точно не относится. Я выглянул в окно… Нет, снег не покрывал окрестности, он вообще, мне казалось, в Прибалтике большая редкость. Но и без снега красиво. На небе ни облачка, какая-то внеземная лазурь, на фоне которой переливаются изумрудом вершины сосен. Словно бы вдруг чудесным образом угодил в разгар лета. И хочется куда-то бежать, что-то делать… М-да, что это со мной, с человеком, презирающим утреннюю зарядку? Чудеса!

– Семён Лукич!

– А? Сколько времени? – не поворачиваясь, бормочет он.

– Семь доходит. Я перед завтраком пробегусь по лесу.

Тренер поворачивается, зевает.

– У тебя бой сегодня. Может, не стоит силы расходовать?

– Да я влёгкую.

– Ну смотри. А я пока в душ схожу, что-то уже и спать расхотелось.

К месту проведения турнира прибыли вторым рейсом, когда половина финальных боёв уже состоялась. В своих весовых категориях победителями стали Анатолий Семенов (Буревестник), Леонид Бугаевский (Динамо), Александр Мельников (Динамо) и Альгимантас Зурза (Жальгирис). Мы прибыли как раз по ходу боя между Камневым из «Локомотива» и Хромовым (Трудовые резервы).

К моменты нашего с Сарояном выхода на ринг стали известны все чемпионы, кроме весовой категории свыше 81 кг. Хромов одолел-таки Камнева со счётом 5:0 – все пятеро судей были единодушны в своём решении. Золотые медали так же выиграли Сурен Казарян (Трудовые резервы), Абдрашит Абрахманов (Динамо), Валерий Трегубов (Советская армия), Олег Коротаев (Буревестник).

– Ни пуха!

Казаков хлопает меня по спине, причём довольно чувствительно, и я невольно двигаю лопатками, что снизить болевой эффект. Лукич хоть и не габаритный, но каждая ладонь у него что лопата. Ну или лопатка, сапёрная.

У меня сегодня красный угол, цвет победы. Капа уверенно устраивается между зубов, делаю несколько резких выдохов через ноздри – нос должен быть чистым. Соперник наносит несколько ударов по воздуху, пружиняще подпрыгивает, снова бьёт… Кошусь на трибуны. Полные, все ждут вишенку на торте. Фотокорреспонденты, хорошо, что без вспышек, свет и так неплохой. А то в позапрошлом бою один такой вес бой пыхал, слепил меня и соперника. Я после финального гонга подошёл к нему и многозначительно попросил больше так не делать. И сегодня он тоже без вспышки.

Телеоператоры, аж три штуки, вроде как республиканское телевидение. В местной газете на русском языке, изучив телепрограмму, трансляций я не нашёл, получается, ограничатся новостным сюжетом. А может, покажут целый блок в рамках какой-нибудь посвящённой спорту программы. Но я его уже не вижу. Завтра отъезд последней группы участников, то бишь финалистов. Обладатели третьих мест свои бронзовые медали получили сразу после полуфиналов, и их ничего уже в Каунасе не держало. Остались только мы, лучшие из лучших.

Рефери сегодня местный, литовец, высокий, с благородной сединой на висках. Таким обладателям аристократической внешности бабочки идут, ну и смокинги, соответственно. Кстати, почему рефери смокинги не носят?

Команда «Бокс», и мы не спеша начинаем перестрелку с дистанции. Я хоть и авантюрист сегодня, но не до такой степени, чтобы с первых секунд ввязываться в неконтролируемый обмен ударами, а попросту драку.

Так и обмениваемся с дальней дистанции ударами, изредка сходясь на среднюю, а ещё реже в ближнем бою, копошась в клинче, из которого нас приходится растаскивать рефери. Гонг – и мы расходился по углам. Думаю, в судейских записках царит примерное равенство.

– Ничего, сейчас во втором раунде темп увеличишь, он подустанет, а в третьем можешь брать его тёпленьким. Система отработана.

Казаков хитро ухмыляется, словно победа уже в кармане. И не догадывается, что я готовлю сюрприз и ему, и своему сопернику.

Едва сходимся в центре ринга, как я начинаю молотить Сарояна. Тот от неожиданности пятится назад, но быстро приходит в себя и пытается отвечать, тем не менее продолжая двигаться назад, пока не упирается спиной в канаты. Оттолкнувшись от них, толкает и меня перчатками в грудь, я делаю шаг назад, и в следующий миг моё лицо обдаёт ветерком – это правый кулак Сарояна пролетает перед моим носом. А если бы попал?

Но ведь не попал, а значит, я продолжаю реализовывать свой план. Наношу серию из трёх ударов в голову со средней дистанции, затем снова сближаюсь и бью апперкоты, чередуя их с короткими боковыми в стиле Тайсона. Правда, не такими мощными, как у Майка. Но видно, что они всё равно потрясают армянского боксёра.

Зрители в экстазе, сквозь туман битвы слышу какой-то нечленораздельный гул. Бьёмся в углу, я выбрасываю в разы больше ударов, соперник почти всё время в глухой защите, но иногда огрызается. Впрочем, огрызается не акцентированно, и я на его редкие удары практически не обращаю внимания.

Чувствую, как мой организм подаёт сигналы, что надо бы сделать передышку. Нутром чую, что в таком темпе на третий раунд меня может не хватить. Глядя, как Сароян понемногу приходит в себя, думаю, может, стоило попытаться его добить? Но сделанного не вернёшь, вновь начинается перестрелка с дистанции. И только последние секунд тридцать раунда я снова взвинчиваю темп и повторяю тот же фокус, что и в начале раунда.

Фух, вторая треть боя точно за мной. Казаков что-то кричит про план, но я только улыбаюсь, с наслаждением подставляя лицо под влажный ветерок от полотенца, которым коуч меня обмахивает.

– Не рискуй, – слышу его голос, когда он засовывает мне в рот поблёскивающую мокрой резиной капу. – На кону золотая медаль, ты и так уже набрал очков во втором раунде с запасом. Поиграй с ним в своей манере.

Я киваю, но у меня свой план на бой. После команды «Бокс!» я секунд десять выжидаю, после чего взрываюсь длиной серией. Правой – в голову, левой – в печень. Правой – в голову, левой – в печень… И так, наверное, раз десять. Конечно, долетает не всё, соперник закрывается локтями, перчатками, затем делает шаг вперёд и обнимает меня, как старого друга. Не забывая обхватить мои руки, дабы обезопасить себя от ударов. Я пытаюсь вырваться, он меня не отпускает, дёргается следом за мной, и в этот момент с глухим стуком наши лбы встречаются друг с другом. А секунду спустя чувствую, как что-то тёплое заливает левый глаз. Догадываюсь, что это кровь, и что течёт она из рассечения. Вопрос только, где рассечение, на лбу или брови…

После остановки боя приглашённый рефери врач, с которым нас разделяют канаты, осматривает рану и констатирует сильное рассечение кожи лба над левым глазом.

– Надеюсь, это не помешает мне продолжить бой? – спрашиваю врача, буравя его взглядом.

– Хм, в принципе, я кровь остановил, – говорит тот, глядя на мой лоб и явно избегая смотреть мне в глаза. – До конца раунда, надеюсь, продержитесь.

И бой возобновляется. Окрылённый моей травмой соперник, получивший к тому же передышку, пока мне оказывали помощь, идёт вперёд и наносит несколько ударов в голову, явно метя в многострадальный лоб. Но я не убегаю, и даже не закрываю голову перчатками, руки мои опущены, я просто защищаюсь в стиле Лоче[11], и все удары Сарояна летят мимо. А потом я провожу ударную концовку раунда, теперь уже своими ударами осыпаю соперника, который серьёзно вымахался, пытаясь закончить поединок досрочно. На фоне частых ударов в какой-то момент бью акцентированный левой в печень, и тут же, после короткой паузы, снизу в «бороду». Голова Сарояна запрокидывается, капа взмывает в воздух, а сам он словно в замедленной съёмке падает спиной на канвас. Лежит, раскинув руки, и только левая нога медленно сгибается и разгибается, будто её обладатель хочет оттолкнуться от покрытия и отползти, но у него это не получается.

Холёный рефери даёт мне команду занять место в нейтральном углу, и только начинает отсчёт, как звучит гонг. Эх, не успел зафиксировать нокаут… Теперь судьям придётся считать очки, хотя, уверен, любому, даже самому несведущему в боксе ясно, кто в этом бою победил.

Ладно, пусть у меня на турнире только один нокаут останется, так уж и быть, думал я, когда рефери поднимал мою руку после объявления судьёй-информатором победителя. Сароян выглядел подавленным, ну а другого ожидать было смешно. Пожали руки, приобнялись, пожал руку его секундантам- их было аж двое, и тут же награждение. Пьедестал сбоку от ринга, я поднимаюсь на высшую ступеньку, мой соперник по финальному поединку – на вторую. Мой лоб теперь уже заклеен пластырем, чувствую, как под ним пульсирует тупая боль, которой я в ходе боя не замечал. На шею вешают медаль, в руки дают грамоту и значок, выпущенный специально к чемпионату страны. Чёрная перчатка на золотом фоне в круге. Ладно, пусть будет, на память, когда-нибудь, даст бог, буду детям и внука показывать.

После церемонии награждения подходит корреспондент «Советского спорта», задаёт пару банальных вопросов и, услышав мои же банальные ответы, тут же исчезает. Наверное, побеждал диктовать по телефону в Москву заметку в свежий номер.

– Покровский, ты меня огорчил, – вздыхает в раздевалке Казаков. – Договорились же придерживать плана на бой, какого хрена устроил самодеятельность? А если бы тебя из-за этого рассечения сняли? Я бы тебя вот этими руками задушил!

Ругается, но я вижу, что на самом деле Лукич счастлив, глаза выдают. Ещё бы, воспитал не кого-нибудь, а чемпиона страны! Который теперь ещё и Мастер спорта СССР. На вполне законных основаниях рассчитывает, что и ему что-нибудь перепадёт. Может быть, даже звание заслуженного тренера РСФСР. А если я и на международном уровне что-нибудь выиграю… Сам-то он об этом не говорит, но я-то знаю, что мечтает попасть, так сказать, в анналы истории отечественного бокса. Ну и пусть мечтает, а я постараюсь ему в этом помочь.

Ах да, мне же ещё тысячу обещали от спортобщества «Динамо». Надеюсь, Хомяков меня не обманывал. Ну и ежемесячную стипендию, про неё он тоже упоминал. Может, мне институт бросить к чертям? Нет, ну правда, на хрена мне это высшее образование, когда я знаю, что и без него не пропаду? Но тут же понимаю, что не смогу вот так взять и бросить институт. Опять же, Борисову доклад обещал сделать для научного кружка… По возвращении надо будет, кстати, вплотную им заняться.

А пока возвращаемся в «Ласточку». Последняя ночь в этом «замке», утром на рейсовом автобусе едем в Вильнюс, а оттуда самолётом в Москву, и снова самолётом, уже в аэропорт Свердловска «Кольцово». Наконец-то обниму Полинку, как же я скучаю по ней… И в Асбест махну на денёк-другой. Родителей повидаю и своего первого тренера. Надо будет сувениров накупить перед отъездом, раздарю, а Лихтеру куплю хорошего коньяка пару… Нет, три бутылки. Бог – он Троицу любит. Борис Янович коньяк уважает, хоть и практически непьющий.

В общем, планов громадьё, и скучать в обозримом будущем мне точно не придётся.

Глава 11

– Поздравляю, Евгений Платонович! Выступили более чем достойно, не подвели, так сказать, «Динамо». Мало того, ещё и задержали опасных преступников. За это отдельная благодарность. И вот, наши литовские коллеги просили вам передать.

Начальник УКГБ по Свердловской области Алексей Александрович Хлестков протянул мне красиво упакованную грамоту под стеклом в деревянной рамке. Вот только написано всё было на литовском, и я смог разобрать лишь свои имя, отчество и фамилию латинскими буквами.

По возвращении из Каунаса где-то неделю спустя меня пригласили в УКГБ на встречу с Хлестковым, который, как я узнал позже, только в этом году возглавил управление, переведясь с аналогичной должности из соседнего Челябинска. Почему только через неделю? Не знаю, спросить не рискнул.

Хлестков оказался улыбчивым, мог и пошутить, но подсознательно я чувствовал, что за видимым добродушием скрывается достаточно жёсткий человек, которому на пути лучше не становиться. И я не видел в этом ничего плохого, если эта суровость идёт во благо обществу и стране. Но пока при нашем знакомстве у генерал-майора не было повода её проявлять, напротив, был повод меня похвалить, что он и делал. Рядом стоял Хомяков, улыбаясь краешком губ. Он меня и вызвонил в общежитии вечером, не успел я вернуться из Каунаса, и сопроводил сегодня к Хлесткову.

Встреча с начальником УКГБ заняла не больше десяти минут, Алексей Александрович сразу извинился, что не может уделить больше времени, так как весь в делах. Но мне и десяти минут хватило, чтобы, так сказать, проникнуться. И потому кабинет руководства областной «ЧеКа» я покидал со скрытым облегчением. Ну и с грамотой в руках.

– Зайдёте ко мне? – спросил Хомяков, когда мы покинули приёмную. – Мне, в отличие от Алексея Александровича, пока торопиться некуда. Чайку попьём, расскажете, как съездили.

Я согласился. Мне тоже особенно торопиться было некуда, меня Борисов с учёбы ради такого случая, как визит к генерал-майору КГБ, освободил на весь день.

Чай у Виктора Степановича, которого мне так и подмывало с первой нашей встречи назвать Черномырдиным, оказался неплохим. И ваза с печеньками порадовала, потому что печеньки оказались домашними и очень вкусными.

– Супруга моя, Нина, увлекается этим делом, – объяснил майор. – Она вообще хозяйственная. У нас под Свердловском дача, шесть соток, так там ни одного сантиметра свободного, всё засажено. Огурцы, помидоры, чеснок, смородина, клубника… Всё лето, считай, там живёт в домике, который больше похож на сарай. А ей нравится. И по осени в нашей квартире антресоли и шкафы забиты её закрутками. Ну и печёт всю жизнь, сколько я её знаю, это ещё Нину мама её научила. Заранее, так сказать, готовила к семейной жизни. Да вы ешьте, не стесняйтесь, Нина у меня чуть не каждый день то пирожки, то печенья печёт. Когда только успевает, при её-то графике работы… Она у меня на «скорой», ей и ночами частенько приходится дежурить. Короче говоря, у меня уже вошло в привычку коллег по работе подкармливать, потому что если я буду всё это есть – то скоро в дверь перестану пролезать.

Он улыбнулся, я улыбнулся в ответ, мол, понимаю, как трудно держать себя в форме с такой домовитой женой.

– А дочка у нас, старшеклассница, та вообще подальше от всех этих выпечек держится, у неё спортивная гимнастика, там каждый лишний грамм во вред идёт, – добавил Хомяков.

А то я уж было подумал, что у них с Ниной нет детей. Оказывается, есть, да ещё и гимнастка.

– Евгений Платонович, неужели вам не интересно, что было в той папке? – неожиданно сменил тему майор.

– В какой? – не понял я в первый момент.

– Да в той, которую выкрали из замурованного тайника в подвале Дома отдыха, а вы тех грабителей задержали.

– Ах, эта… Интересно, – не стал врать я. – Но мне сказано было забыть про неё – я и забыл.

– В общем-то, не такой уж и большой секрет, потому что следствие затягивать не стали, материалы уже переданы в суд. Мои литовские коллеги думают, что суд будет открытым, показательным. А судить будут некоего Брониуса Пятренаса. В годы войны он работал на немцев, но сбежать не успел, а своё личное дело зачем-то спрятал в подвале здания, где во время немецкой оккупации было что-то вроде следственного изолятора. После войны перебрался в Вильнюс, сменив имя и фамилию, стал Миколасом Казлаускасом, устроился на фабрику, отпустил усы и бороду… Да-да, это отец Йонаса Казлаускаса, которого вы задержали. Сын родился перед войной, но и для него, я так понимаю, удалось сменить как минимум фамилию.

– И отец попросил сына выкрасть из подвала его личное дело, – предположил я.

– Верно, вам не откажешь в проницательности, – кивнул Хомяков. – Не знаю, почему Пятренас не уничтожил своё личное дело сразу же, когда была такая возможность, а решил спрятать его. Может быть, надеялся, что немцы вернутся, и ему будет что им предъявить… Не знаю подробностей всей этой истории, но сын знал о прошлом своего отца.

– А жена?

– Жена у него умерла во время войны.

– Ясно… Казлаускаса-младшего и его подельника тоже будут судить?

– Будут, но позже, на отдельном процессе.

– Как думаете, что грозит этому, как его… Пятренасу?

– Опять же не знаю всех подробностей, но коллеги сказали, что он лично расстреливал евреев. Уже одного этого хватит для высшей меры.

Да, сколько верёвочке ни виться… Но ведь каков, четверть века скрывался от правосудия! И, наверное, каждый миг своего существования боялся разоблачения. Не позавидуешь… Но возмездие его всё-таки настигло. Ибо, как говорил Леонардо да Винчи: «Кто не карает зла, тот способствует его свершению». Это я где-то в интернете вычитал, в память и запало.

– Помните, я вам говорил про денежное вознаграждение в случае победы на чемпионате СССР? – свернул в сторону Хомяков. – Так вот, сегодня или крайний срок завтра тысяча рублей за вычетом подоходного налога будет зачислена на вашу сберегательную книжку. И на неё же будет зачисляться ваша ежемесячная стипендия в размере 120 рублей. Это, само собой, не считая студенческой стипендии, к которое мы отношения не имеем. Уверен, при серьёзном подходе к тренировкам большие победы не за горами. Не подумайте, будто я принижаю ваш успех в Каунасе, это тоже большая победа, но думаю, пора уже понемногу выходить на международный уровень. Впрочем, это не мне решать, просто я вижу в вас потенциал.

– Но мои поединки не видели, – констатировал я.

– Не видел, – согласился Хомяков, – но читал. «Советский спорт» опубликовал большой материал по итогам чемпионата страны, и вам уделили целый абзац.

Это точно, я тоже читал. Корреспондент писал, что боксёр из Свердловска Евгений Покровский, на предварительных стадиях показывавший не очень выразительный бокс, в финале устроил настоящую битву со своим соперником из Армении Камо Сарояном. И выглядел в ней на порядок сильнее оппонента. И что специалисты, с которыми он, корреспондент, пообщался, назвали этот бой самым ярким на турнире. Что ж, приятно такое про себя читать. Позавчера, когда приехал в Асбест, у родителей уже имелась на руках газета, да и я им пару экземпляров подвёз. А так сразу купил десять штук, кому-то подарить, а что-то для себя закроить. А то оставишь один, а с ним возьми, да и случись что-нибудь. Элементарно может потеряться.

Помню и сияющие восторгом глаза Полины, когда на следующий день после приезда мы с ней встретились. За это время она успела съездить в Москву, на запись новогоднего «Голубого огонька». Вроде как всесильному Лапину понравилось её выступление на праздничном концерте, и он порекомендовал Полину с песней «Этот город» для участия в новогоднем концерте. Именно её, а не Магомаева, решив, что в этой интерпретации песня заиграла новыми красками. Вернувшись, Полина взахлёб рассказывал, как проходили съёмки. Правда, как выяснилось, ей только пришлось открывать рот под фонограмму, записанную с оркестром Силантьева. А платье в блёстках ей подобрали костюмеры прямо там, на студии. Жаль, пришлось возвращать.

По её словам, подготовка к съёмкам новогодней передачи началась ещё в сентябре, когда исполнители представляли свои номера, и они утверждались в Главном управлении музыкальных программ. Но ей благодаря протекции Лапина удалось, можно сказать, запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда, и принять участие в финальных съёмках «Голубого огонька».

В общем, мы встретились, и… И между нами ничего не было, если не считать горячих поцелуев на последнем ряду кинозала, где шла очередная индийская мелодрама. Нет, с этим всё-таки нужно что-то делать. У меня, можно сказать, личная жизнь страдает, мне срочно нужна жилплощадь!

Но кто ж мне её даст? Для этого нужно сначала устроиться на какое-нибудь предприятие, отработать как минимум лет пять, после этого встать в очередь на жильё и ждать его лет десять-пятнадцать. Проще вступить в жилищно-строительный кооператив от какого-нибудь Союза композиторов. На первоначальный взнос деньги есть, только за последний месяц на мой счёт поступило две тысячи триста рублей. Тысячу я, как водится, оставил на текущем счету, а остальное положил на срочный вклад. Пусть деньги работают на благо Родины.

На следующий день после визита в КГБ я успел сделать в научном кружке доклад на тему развития компьютерных технологий, обрисовав своё технологическое будущее из первой жизни. В общем, заключил я, будущее за компьютерами, которые со временем будут становиться всё компактнее и в итоге персональный компьютер с системным блоком и монитором можно будет спокойно установить на столе. Доклад был принят с некоторым недоверием и одновременно воодушевлением, и Борисов меня похвалили за полёт мысли. А следом заглянул в правление Уральской организации Союза композиторов РСФСР, чтобы провентилировать вопрос с ЖСК. Председатель правления Геральд Николаевич Топорков мне уже был знаком, именно он вручал мне членские корочки.

– Увы, – развёл руками Топорков. – С кооперативными домами у нас как-то не складывается. Наши уральские композиторы – народ небогатый, это в Москве и Ленинграде творческие люди могут позволить организовать жилищно-строительный кооператив, да ещё в столицах союзных республик, там им республиканские власти хорошую ссуду дают. А у нас – глухомань. У людей и на первый взнос не наберётся… ну а вы тем более молодой, все мы прошли через общежития, в том числе семейные, и квартиры получили в уже зрелом возрасте – никто не роптал.

– Я всё понимаю, но если есть деньги – почему бы их не вложить в квартиру? Сейчас не трудное послевоенное время, советский человек имеет право на отдельную жилплощадь. Ладно, Геральд Николаевич, извините, что потревожили.

Я встал, собираясь уходить, но Топорков меня остановил:

– Евгений, а как вы смотрите на частный дом?

– В смысле?

– Просто у меня знакомый живёт на набережной Рабочей молодёжи, Роман Исакович Резник. Это возле Городского пруда. У него прекрасный двухэтажный дом с небольшим садом. Газ, вода – всё есть. И даже своя артезианская скважина всё ещё действует. Мало того, там даже телефон есть. Всё-таки Роман Исакович работает директором мебельного магазина… Вернее, работал. Недавно он получил разрешение на выезд с семьёй в Израиль, уволился, и теперь срочно ищет, кому продать недвижимость.

Вот, пожалуйста, всё-таки отпускают на историческую родину советских евреев. А вот обретут ли они там счастье – это уже другой вопрос.

– И что, желающих нет?

– Двое вроде бы приценивались, но, я так понял, на руках у них нет таких денег.

– Каких?

– Три тысячи.

Хм, именно столько у меня лежало на срочном счету, плюс на текущем почти две тысячи.

– Не уступает?

– Это я не знаю, это с ним самим говорить надо. Но вроде бы нет.

– А что, дом действительно хороший?

– Поверьте мне на слово, – приложил он растопыренную пятерню к груди. – По-хорошему, за такой дом и пять тысяч не жалко, но срочность… Они улетают через две недели.

Раньше я никогда не задавался мыслью о частном доме. Нет, конечно, периодически мечталось иметь свой домик либо на берегу озера, либо на берегу моря. Но эти мечты носили чисто умозрительный характер. Потому что жить в городской квартире как-то было привычнее и спокойнее. Централизованное отопление, водопровод, канализация, туалет, ванная, кухня… Всё под рукой. Конечно, есть и такие дома, где имеется всё то же самое, но меня останавливала ещё и вся эта бюрократия, которой может сопровождаться продажа квартиры и покупка дома. И опять же, сегодня купишь в городской черте или даже ближнем пригороде – а завтра возьмут и снесут, скажут, тут пройдёт ветка метрополитена или трасса какая, а взамен дадут несчастную однушку – и радуйся. Поэтому, если я заинтересуюсь предложением Геральда Николаевича, надо сначала выяснить в градостроительном управлении или кто там этим заведует, не планируется сносить частный сектор в ближайшие годы. А я заинтересовался. Подумалось, что если хозяин из потомков племени Давида, то дом должен быть в приличном состоянии. Не встречал в своей жизни еврея, который не мог бы обеспечить себе комфортное существование.

Вернее, встречал за одним исключением. Имелся у меня в прошлой жизни знакомый художник Лёня Биркин. Был талантлив, чертяка, и его картины хорошо продавались, в том числе за границу. Однако при этом пил горькую (хотя, наверное, творческим людям это простительно), ходил в одной и той же одежде годами, жил практически круглогодично в своей полуподвальной мастерской, где я нередко обнаруживал его в компании какой-нибудь женщины лёгкого поведения. Однако при этом был прекрасным собеседником, и мы могли часами общаться на самые разные темы, ну разве что кроме компьютеров и прочей техники, в которых Лёня был ни в зуб ногой. Умер от тромба, закупорившего лёгочную артерию. И два дня пролежал в своей мастерской, прежде чем его нашли, в июльской жаре уже начавшего неприятно пахнуть.

– Когда можно посмотреть дом? – спросил я.

– Подождите, я сейчас позвоню Роману Исаковичу.

Я подождал. Роман Исакович оказался дома и, узнав, что его домом интересуется молодой композитор, уже успевший прославиться на ниве творчества, и на ней же немного заработать, оказался готов был меня принять. Топорков сказал, что у него ещё дела, поэтому ехать мне придётся одному. Написал на клочке бумаги адрес, и я поехал.

Скрытый от посторонних глаз забором, над которым виднелся только второй этаж с двускатной, покрытой лёгким налётом снега крышей, из которой торчали печная труба и разлапистая антенна, он уже внушал доверие и заряжал каким-то непонятным, но внушающим доверие оптимизмом. Ворота были железные, выкрашенные в весёлый салатовый цвет. Да ещё по белому лебедю на каждой створке – хозяин, видно, был в какой-то мере творческой натурой. Сбоку от ворот – калитка с кнопкой электрического звонка, спрятанного от дождя под миниатюрным жестяным козырьком.

Не обращая внимания на заливистый лай собаки в соседнем дворе, я нажал на кнопку звонка. Через пару минут послышались мягкие шаги, звяканье запора, дверь калитки открылась, и моему взору предстал ухоженный мужчина предпенсионного возраста в тщательно отутюженном костюме. Высокий лоб, кучерявые, чёрные с лёгкой проседью волосы, мясистый нос, и взгляд человека, чья жизнь – бесконечное страдание. Впечатление дополняли опущенные книзу уголки губ. За его спиной виднелись голые ветви плодовых деревьев и очищенная от снега дорожка.

– Вы – Евгений Покровский, – констатировал он.

– А вы – Роман Исакович, – принял я предложенный тон.

Взгляд Резника стал чуть менее печальным, на губах появилось слабое подобие улыбки.

– Прошу прощения… Прежде чем показать вам дом, хотелось бы выяснить, располагаете ли вы суммой, о которой вам говорил Геральд Николаевич, или это лишь праздное любопытство?

– Понимаю вашу озабоченность, но если бы не располагал, то не приехал бы смотреть дом. Не в моих правилах тратить время попусту.

– Слова зрелого человека, – довольно кивнул Резник и посторонился. – Прошу.

Дом мне нравился всё больше. Старый, бревенчатый, построенный в начале века, но крепкий, несмотря на возраст, он излучал уверенность в завтрашнем дне. Мол, ещё сто лет простою, а может и двести. Каменный фундамент, небольшое крыльцо с навесом, стоявшим на деревянных, витых столбиках.

По словам Резника, строил дом для себя купец Сыромятников, владевший в Екатеринбурге тремя бакалейными лавками. Но в своём доме первый этаж, как обычно бывает у купцов, под магазин переоборудовать не стал. Захотел вокруг дома разбить сад, и чтобы никто и ничто не мешало здесь его отдыху от трудов праведных и отдыху его домочадцев. Революция заставила купца с семейством бежать за границу. Впоследствии тут жил какой-то нэпман, а после того, как он был арестован за спекуляцию, сюда заселился первый секретарь образованного в 1934 году Ленинского района. В том году, как просветил меня Резник, до того единый город был поделён на три района: Ленинский, Сталинский и Октябрьский. В 37-м первый секретарь был осуждён на 15 лет за троцкистскую деятельность и пропал в лагерях. Его семью выселили в какой-то барак, а вместо них заселили две семьи рабочих с «Уралмаша» – по семье на этаж. После войны уралмашевцы получили квартиры в новостройке, со всеми удобствами, а сюда из барака (не того ли, куда переселили семью репрессированного секретаря?) перебралась пара старых и заслуженных большевиков. В 1962 году ушла из жизни бабушка, а год спустя и дедушка. А ещё через год сюда вселился Резник с домочадцами – женой Татьяной и дочерью Раисой.

– Купили? – спросил я.

– В некотором роде, – уклончиво ответил завотделом и тут же вскинул руки. – Даже не сомневайтесь, всё по закону, комар носа не подточит.

Дом был бревенчатым, но внутри брёвна оказались стесаны. Стесали их, как пояснил Резник, уже после того, как сложили дом, и заштукатурили, а он старую штукатурку содрал и заштукатурил заново, после чего отделал декоративными панелями из ДСП. Не сам, конечно, а мастера, но под его чутким руководством.

Похоже, в этот дом хозяева немало вложили средств и сил. Тут даже имелся раздельный санузел. В одной отделанной явно импортной плиткой комнатушке ванна и душ, в другой унитаз.

– Дом подключен к системе канализации, поэтому с отходами никаких проблем не будет. Мусорные контейнеры дальше по улице, через два дома, на небольшом пустыре. Кстати, мебель, книги и посуду мы оставляем. Была мысль распродать, выручить за неё хорошие деньги, но уже не успеваю. Честно говоря, не ожидал, что нам всё-таки дадут разрешение на выезд, сразу же купил билеты. Так что, если надумаете покупать дом, считайте, мебель вам уже не понадобится.

Да уж, мебель тут стояла хорошая, я бы даже сказал, замечательная. Иного ожидать в доме, где проживает директор мебельного магазина, было бы странно. И порадовала домашняя библиотека, где виднелись корешки редких подписных изданий.

А вот стиральную машинку, холодильник, огромную радиолу и телевизор Резники всё же продают. Завтра за ними должен приехать покупатель. Что ж, если я тут осяду, придётся обзаводиться собственной бытовой техникой.

Кое-что из посуды, по словам хозяина, они успели уже продать, но и того, что осталось, мне хватит с лихвой. Хрусталь тоже «ушёл», как и пара ковров, ну так я к мещанству никогда не был склонен, как-нибудь переживу.

На первом этаже располагались гостиная, и совмещённая со столовой, оборудованная чуть ли не по последнему слову техники кухня. Плита газовая, имелся и дровяной камин, сделанный уже при Резнике, захотелось ему, видимо, побарствовать. С той стороны дома на всякий случай под навесом имеется небольшая поленница, так что с дровами в ближайшее время проблем возникнуть не должно.

– Пойдёмте, я вам второй этаж покажу. Там у нас с Татьяной спальня, и была спальня дочери. Мы дочку Раисой назвали, она четыре года назад в Москву уехала, учится в консерватории. А год назад вышла замуж за… хм… своего педагога.

– То есть в Израиль она не собирается?

– Отказывается наотрез, – вздохнул Резник. – У неё способности к музыке, и она считает, что Московская консерватория – лучшая в мире. И что именно в СССР она может состояться как виолончелистка. Опять же, семья… Они уже задумываются о ребёнке.

– В целом с ней можно согласиться, – сказал я, подумав, что на будущем Раисы отъезд родителей может сказать весьма негативно. – Рыба ищет – где глубже, а человек – где лучше. А почему вы не перепишете дом на дочь?

– Мы ей предлагали, но она наотрез отказывается. Не нужен, говорит, мне этот дом в Свердловске, из которого я, слава богу, выбралась и надеюсь больше никогда не вернуться. У меня теперь московская прописка, что хотите со своим домом – то и делайте. Вот и делаем…

Второй этаж занимали две спальни, побольше и поменьше. Мелькнула мысль, что вторую можно будет так же, по примеру Резников, выделить ребёнку. Если он, конечно, будет, во что хотелось верить.

– Роман Исакович, давайте посмотрим коммуникации. Трубы, электропроводку…

– Бога ради, идёмте.

Подвальная дверь располагалась под лестницей, ведущей на второй этаж. Резник щёлкнул тумблером находившегося справа за дверью выключателя (в данном случае включателя), и в подвале загорелась 100-ваттная лампочка. Подвал был просторным и чистым, здесь стояли только старый шкаф, велосипед и были сложены в штабель десятка два картонных коробок. По стенам проходили две трубы – водопроводная и потолще, видимо, канализационная, а также затянутые изоляцией провода, проходящие через счётчик с рядом пробок под ним. И отдельно телефонный кабель. Мне в наследство оставляли подключенный к ГТС телефон, который, по словам Резника, провести ему отдельно в частный дом стоило неимоверных усилий.

– Трубы почти новые, в позапрошлом году меняли. А проводку пять лет назад, но тоже, как видите, состояние идеальное. Можем осмотреть чердачное помещение.

– Давайте.

Его жена показалась только мельком, поздоровалась и больше «не отсвечивала». Она была явно славянской внешности, интересно, в кого пошла дочка?

Час спустя мы закончили осмотр дома. Я сказал, что мне здесь всё нравится, включая сад и беседку на внутреннем дворике, также огороженном забором, и оборудованную там же насосом артезианскую скважину, оставшуюся от предыдущих владельцев.

– Дайте мне три дня, в течение которых я дам окончательный ответ.

– Хорошо, три дня, но это максимум. Потому что, сами понимаете, время для меня – деньги.

– Тогда, может, скидку сделаете?

– Молодой человек, побойтесь бога! Я и так выставил более чем приемлемую цену!

– Это я так спросил, на всякий случай, ведь поторговаться – святое дело, – ослепительно улыбнулся я.

А на следующее утром я позвонил Хомякову и сразу же поинтересовался, не будет ли слишком вызывающе, если студент купит себе дом в личное пользование?

– Деньги-то честно заработаны? – на всякий случай уточнил Виктор Степанович.

– Обижаете! Гонорары за песни.

– Ну тогда вы в своём праве, – успокоил он меня. – Можете приглашать на новоселье.

– Пока дом ещё не купил, хочу узнать предварительно, не будут ли этот участок в ближайшее время застраивать. А если не планируется – то покупаю и сразу же приглашу на новоселье.

После разговора с Хомяковым я отправился в градостроительное управление и после некоторых бюрократических сложностей, сопровождавшихся шоколадкой секретарше и бутылкой коньяка заведующему отделом застройки, выяснил, что в ближайшие годы расселять жителей частного сектора, в котором проживали Резники, не планируется. Вероятно, эти домики всё же снесут, но не раньше, чем лет через пятнадцать-двадцать, и то не факт. Успокоенный этим объяснением, я отправился снимать деньги в сберкассу со срочного вклада. В сберкассе столько не было, пришлось ходить два дня подряд. А на третий день мы с Резником поехали к его знакомому нотариусу, где прошло оформление купли-продажи. Я видел, как жаль Роману Исаковичу покидать своё гнёздышко.

Потом поехали оформлять прописку. Для этого мне пришлось выписаться из общежития, что стало для Вадима большой печалью, хотя о своих планах присмотреть домик я сообщил ему в первый же вечер после визита к Резникам.

– Эх, подселят какого-нибудь балбеса, – вздыхал он.

– А что делать, – тоже вздыхал я. – Ты же знаешь, у меня, можно сказать, отношения с Полиной – теснее некуда, а нам даже встречаться с ней негде, целуемся в кинотеатрах.

– Оно и верно, – соглашался Вадик. – Ну хоть на занятиях будем видеться.

С Резником договорились, что я подожду, пока они с женой окончательно не съедут накануне вылета в Москву. Но последнюю ночь перед их отъездом проведу уже на новом месте, не ночевать же зимой на улице. Так что спать мне пришлось в комнате, раньше принадлежавшей Раисе.

По ходу дела попросил Романа Исаковича поделиться координатами полезных людей. Тех самых, которые сидят на хлебных должностях. Резник не стал вставать в позу. В итоге у меня появились телефонные номера директоров продуктовой и промтоварной базы, чиновника из городского управления здравоохранения, а также его сменщика на посту директора мебельного магазина. Да ещё и сам позвонил этим людям, предупредил насчёт своего молодого, но, как он сказал, перспективного протеже.

Позвонил отцу на работу, сказал, что теперь у меня свой дом. Батя офигел – о своём желании приобрести недвижимость они с матерью и не подозревали. Сразу же спросил, сколько я отдал? Сумма заставила его присвистнуть:

– Жаль, я не умею песни сочинять, может, и в Асбесте мы с матерью в своём доме жили бы.

– Дом хороший, – сказал я, – на самом деле стоит дороже, мне просто повезло, что человек срочно его продавал. Так что приглашаю на новоселье.

– И когда? – оживился отец.

– Пока ещё не решил, как решу – позвоню.

Между делом меня пригласили в кабинет председателя облспорткомитета. Пётр Александрович Репьёв в присутствии председатель областной федерации бокса вручил мне удостоверение Мастера спорта СССР и соответствующий значок. Очередная вершина взята, думал, держа в руках ещё хрустящие корочки красного цвета с тиснёными золотом буквами. Выйдя из кабинета, раскрыл, внимательно прочитал… Комитет по физической культуре и спорту при Совете министров СССР. Удостоверение № 108366. Тов. Покровский Е. П. является мастером спорта СССР по боксу. Звание мастера спорта СССР присвоено 11 декабря 1970 года. Фото с уголком, подпись, плюс примечание, что значки мастера СССР не восстанавливаются и дубликаты их не выдаются.

Утром 12 декабря я помог Резникам погрузить чемоданы в такси. Когда мы прощались, я, немного поколебавшись, спросил:

– Роман Исакович, скажите, вот вы тут были директором мебельного магазина, уважаемым человеком, к вам, наверное, на поклон даже чиновники из горкома и облисполкома ходили. А кем вы будете там? Наверняка ведь задумывались об этом?

Резник поглядел на меня чуть исподлобья:

– Да, здесь я уважаемый человек. Но там я буду свободным. А свобода, молодой человек, она дороже любых денег!

Да-да, свобода, она такая, мысленно улыбнулся я. Я тоже всю свою прежнюю жизнь мечтал быть свободным, но даже открыв собственный бизнес, эту свободу не обрёл.

– Думаете, там, в Израиле, вы станете свободным человеком?

– Ну уж в любом случае буду свободнее, чем здесь.

Может, и правда он там найдёт своё счастье, хотя сколько я знал историй о том, как в поисках лучшей доли доктора наук, перебравшиеся из СССР в Израиль, трудились там дворниками или грузчиками. А тут всего лишь директор мебельного магазина. Вот если бы он был квалифицированным сантехником, то и на земле обетованной не пропал бы.

Хомякова я пригласил на ближайшее воскресенье, как и Полину, Настю, Вадима и своих родителей – звонком отцу на работу. Обещали приехать.

Полина ничего не знала о моих телодвижениях относительно личной жилплощади, я сообщил ей уже, когда стал полноправным владельцем недвижимости.

– Да ты что! – округлила она глаза. – И ты молчал!

– Боялся сглазить. Наобещал бы тебе, ты обрадовалась бы, а потом раз – и ничего! Зато теперь у нас есть собственный дом, где ты будешь прописана на законных основаниях. Поехали покажу.

И мы поехали. Полина ахала и охала, пока ходила по дому, ей всё не верилось, что у неё теперь тоже будет свой дом, что она наконец-то съедет от Клавдии Михайловны. И дом, мягко говоря, неплохой.

– Ну как, нравится? – поинтересовался я под конец экскурсии.

Вместо ответа она кинулась мне на шею и впилась своим губами в мои. Ну а дальше мы переместились на диван в гостиной, и наконец-то предались любовным утехам. И никто нам не мог помешать предаваться ему хоть до следующего утра. Что мы, собственно, и сделали, так как любовью занялись уже вечером, и я никуда Полину отпускать не пожелал.

А утром она меня озадачила вопросом:

– Жень, а разве по закону можно прописать у себя девушку, не будучи на ней женатым? Это же считается аморальным и, кажется, противозаконным.

Да, что-то такое я слышал. Надо будет этот вопрос провентилировать. А то поведу Полинку прописываться, а нам не только от ворот поворот, но ещё и сообщат по месту учёбы. И устроят до кучи комсомольское судилище. Так что же, срочно жениться? В общем-то, я не против такого варианта, правда, с другой стороны, мне казалось, что в таком деле торопиться не следует, мы ещё слишком молоды.

– А если тебе пока от Клавдии Михайловны не выписываться? – осторожно предложил я. – А жить будешь со мной, здесь. А когда отучимся, то можно будет и о свадьбе подумать. Ты же согласна стать в перспективе моей женой?

– В перспективе согласна, – рассмеялась Полина. – Но вдруг твои соседи сообщат какому-нибудь участковому, что у тебя какая-то девушка живёт?

– С соседями, думаю, можно договориться. И даже с участковым, если он окажется не слишком принципиальным. Кстати, Резник сказал, что по идее наш участковый, должен зайти, познакомиться с новым хозяином дома. Хорошо бы с ним подружиться.

Участковый пришёл в ближайшее воскресенье утром, я едва успел умыться и только собирался позавтракать. Капитан Иван Ильич Михайлов был немолод для своего звания, на вид ближе к пятидесяти, и носил роскошные усы, как у киношного Будённого. В шинельке, на ногах сапоги, наверное, какие-нибудь утеплённые, в которые заправлены брюки-галифе, выглядел он спокойным и уверенным в себе, и каким-то неторопливым, словно олицетворяя собой тезис: «Кто понял жизнь – тот больше не спешит». Показав удостоверение, с моего разрешения повесил шинель в прихожей, тщательно вытер ноги там же о половичок, прошёл к гостиную.

– Присяду?

Он кивнул на стул возле стола.

– Конечно. Может, чайку?

– Не откажусь, – после секундного раздумья согласился Иван Ильич.

Усевшись за стол, вынул из планшета бумагу и новомодную шариковую ручку. Я тем временем соорудил две вместительных чашки чая на маленьких блюдцах, где сбоку примостились десертные ложечки. Поставил на стол розетку с вишнёвым вареньем и плоскую стеклянную вазу на невысокой ножке, наполненную печеньями и конфетами. Преимущественно шоколадными. Я к сладкому вообще-то равнодушен, но для гостей или Полинки, которая была той ещё сластёной, в самый раз.

Участковый, впрочем, к сладкому тоже не притронулся, разве что положил себе в чашку ложечку варенья и тщательно перемешал.

– Значит, Покровский Евгений Платонович?

– Он самый.

– Дом купили у Резников, верно?

– Да, могу документы показать…

– Не нужно, я уже наводил справки. Спортом занимаетесь?

Он кивнул в сторону шкафа, где я, ничтоже сумняшеся, выставил свои пока ещё не очень многочисленные медали, грамоты и кубки. Мне казалось, что, если уж участковый навёл справки насчёт купли-продажи, мог бы заодно и обо мне разузнать побольше. Может, и разузнал, просто разыгрывает простачка. Тем более вон один из кубков увенчан маленькой фигуркой боксёра.

– Занимаюсь. Боксом, – и добавил. – В «Динамо».

– В «Динамо», – сразу оживился участковый. – Это хорошо… Я и сам люблю бокс, в юности занимался. Судя по наградам, успехи уже есть?

– Недавно чемпионат СССР выиграл.

– Серьёзно? – казалось бы, искренне удивился Михайлов. – Здо́рово, поздравляю! Наверное, про вас в газетах писали?

– Было дело… Вы пейте чай, а то остынет.

Участковый засиделся у меня минут на тридцать. Пришлось рассказать ему свою биографию, помянуть родной Асбест, родителей, армию, учёбу в институте… На вопрос о том, планирую ли я жить один или с кем-то, честно сказал, что девушка у меня есть, и, думаю, ничего криминального в том, если она будет периодически гостить у меня и даже оставаться на ночь, я не вижу. На всякий случай добавил, что девушку эту звать Полина Круглова, и если товарищ участковый смотрел праздничный концерт к очередной годовщине Октябрьской революции, то мог видеть её на сцене. И что она появится в «Голубом огоньке». Показалось, что Михайлов проникся. Спросил, не собираюсь ли я заводить собаку? Я ответил, что не планирую.

– Я бы на вашем месте завёл, – покачал головой участковый. – Поставил бы будку во дворе. Живёте вы один, уедете на какие-нибудь соревнования, и дом останется без присмотра. А так хоть бы залаяла, соседей по тревоге подняла… Вы, кстати, с соседями уже познакомились? Нет? Советую познакомиться. Они бы собаку подкармливали в ваше отсутствие.

– Так я на это время могу свою девушку тут селить. Она точно будет лучше собаки.

– Хм, можно и так. Но только на время, без прописки посторонним жить не положено.

На прощание Иван Ильич попросил не сильно шуметь, если вдруг решу пригласить друзей. Оставил номер телефона опорного пункта, где, впрочем, как он признался, его не всегда можно было застать. Район у него большой, но стали появляться новостройки, пока с каждой семьёй познакомишься в этих муравейниках… Расстались вроде бы довольные друг другом. Во всяком случае, мне хотелось в это верить.

Я не преминул воспользоваться советом участкового и быстренько познакомился соседями. Их характеристику мне ещё Резник давал, при личном знакомстве выяснилось, что репатриант в своих описаниях соседей не ошибся. Справа от меня жила пожилая семейная пара Фёдор Кузьмич и Василиса Петровна Кулебякины. Глава семьи успел повоевать и в Гражданскую, и в финскую, и в Великую Отечественную, был орденоносцем, и в свои 72 года ещё достаточно крепким стариком. Держали они безродную псину по кличке Гром, здоровую и лохматую, которая, к счастью, сидела на цепи, иначе точно откусила бы у меня какую-нибудь часть тела. Мило пообщались за чашкой чая, после чего я направился знакомиться к соседям слева. Здесь жили Ревякины… Хм, Кулебякины, Ревякины – практически рифма. У этих семейка была побольше: бабушка 81 года фамилия Петрова), дочь с зятем (Ревякины), и внук с внучкой. Старшая внучка укатила учиться в Куйбышев и там осталась, выйдя замуж. Мне и эти соседи понравились, спокойные, деловитые, зять бабули, Игнат Ревякин, работал на «Уралмаше», а его жена Екатерина трудилась в отделе кадров вагонного депо. Обошлось без чаепития, но общение прошло на позитиве.

Папку с «хрониками будущего» спрятал в подвале. Когда закладывал тайник кирпичами, невольно вспомнил литовские приключения. Там тоже всё началось с папки, спрятанной в подвале. Что-то никак у меня не получается пристроить хотя бы один экземпляр в надёжные руки. Может, рискнуть и Хлесткову отдать? Тогда придётся признаваться, что я ментальный путешественник из XXI века. Чекисты – люди серьёзные, за такие якобы розыгрыши определят на лечение, и это в лучшем случае.

Лучше как-нибудь незаметно подсунуть. Хотя, когда ещё я окажусь в кабинете начальника УКГБ по Свердловской области и тем более, как мне сунуть папку ему незаметно в стол? Более вероятным виделся вариант с Хомяковым. С ним мы уже несколько раз пересекались, был случай, и хоть меня одного в своём кабинете он не оставлял, но всё же можно было что-то придумать. В крайнем случае просто разослать свои записи куда-нибудь в ЦК КПСС на имя Косыгина или ещё кого-то, кто способен отнестись к посланию серьёзно. Отправить по почте без обратного адреса, либо вымышленный написать.

В воскресенье отметили новоселье. Хомяков вырвался, один, хотя я приглашал его с женой, но у той неожиданно нарисовалось дежурство за приболевшую коллегу. Родители приехали с полными домашних припасов сумками, хотя я тоже успел пробежаться по магазинам. Я Хомякова представил, как он и просил, товарищем из «Динамо», который мне чуть ли не второй отец. Холит, лелеет и пылинки с меня сдувает.

Хорошо посидели, душевно… Я и камин разжёг, придавшему нашим посиделкам романтическую атмосферу. Заодно при всех представил родителям Полину как свою девушку. Ту самую, что пела на праздничном концерте.

– Ой, а я смотрю, лицо-то знакомое, думаю, где ж я её видела?! – всплеснула руками мама. – И точно, она!

– Полина – моя девушка, – со значением добавил я.

– Это вроде невеста? – спросил батя, прожёвывая кусок ароматного домашнего сала.

Полина покраснела, меня же этим было не смутить.

– Можно и так сказать.

– Вы теперь и свадьбу играть будете?

Это уже мама поинтересовалась.

– А как же! Только пока не решили, когда… Нам бы с учёбой разобраться.

– Это верно, – подал голос молчавший до этого Хомяков. – Мы вон с моей тоже не спешили, дождались, когда получим дипломы, я в своём институте, она в медицинском – и только тогда подали заявление в ЗАГС. И то первое время по общежитиям пришлось помыкаться, у тебя, Евгений, в этом плане попроще.

Как-то незаметно он перешёл со мной на «ты», однако это выглядело вполне естественно.

Хорошо посидели, но без телевизора всё-таки не совсем то. Как-то незаметно разговор перешёл на Новый год – кто и где будет праздновать. Хомяков, понятно, в кругу семьи, родители у себя в Асбесте, а я предложил нам четверым – мне, Полине, Насте и Вадиму – снова собраться у меня. Две пары – самое то. С Настей у Вадика отношения развивались не сказать, что стремительно, но по нарастающей. Полина по секрету сказала, что у них любовь просто неземная. Ну и замечательно, лишь бы «залёта» не случилось.

Так вот, будут же показывать «Голубой огонёк» с Полиной, как можно это пропустить?! Брать в прокат… Нет, телевизор должен быть свой, и хороший. Деньги у меня на счету после покупки дома ещё оставались, а перед Новым годом и я направился по магазинам. За цветным телевизором не гнался, пока жители область могут наблюдать только чёрно-белое изображения. Только в 1975 году на Урале появится цветное телевидение. Заглянул по старой памяти и в комиссионные. В итоге свой выбор я остановил на телеприёмнике «Рекорд-68» за 215 рублей. Наружная антенна осталась от прежних хозяев, и с ней приём был на редкость чистым, а то я уж подумал, как бы не пришлось приложить свои знания для усиления сигнала. В последних числах декабря купил живую ёлку и воткнул её в ведро с песком и сразу полил. Поливать придётся время от времени, иначе осыплется через несколько дней. А наряжали её уже с Полиной. Но сначала махнули с ней в универмаг – в доме коробок с ёлочными игрушками что-то не нашлось.

За продуктами пришлось побегать. Идти в магазин – ну разве что за хлебом. Ну и ещё «Советского шампанского» урвал в гастрономе, взял сразу 5 бутылок, с запасом. Хотя и знал, что от настоящего шампанского в нём только название. На производство нашего, отечественного, уходил всего месяц. Пузырьки за это время ну никак не могут образоваться, поэтому то, что мы пили – это всего лишь винная газировка. За границей его продавали как игристое. Но советскому человеку выбирать не из чего, он не знает вкус настоящего шампанского, за исключением дипломатов и прочих деятелей, имеющих возможность выезжать в капстраны. Ну или тех, кто имеет возможность покупать шампанское, ввозимое в штучном порядке в СССР. Думаю, Леонид Ильич уже точно на приёмах к Кремле поднимает фужер с настоящим шампанским.

Из спиртного прихватил ещё три бутылки грузинского красного и две белого, плюс на всякий пожарный бутылку «Столичной». По большей части затарился на Центральном рынке. Даже при его кусачих ценах здесь было нет протолкнуться. Потратиться пришлось изрядно, но я не жалел – новогодний стол того стоил. Тем более что на сберкнижку перечислили тысячу от «Динамо» за победу на чемпионате СССР, которая пришлась весьма кстати.

Заглянул и на продбазу, с директором которой был дружен (скорее, имел общий интерес) Роман Исакович. Оттуда вернулся с кое-каким дефицитом, включая несколько баночек красной икры и севрюжий балык. Заплатил явно больше номинальной цены, ну так мне это и вынесли, считай, с чёрного хода.

Холодильником я пока не обзавёлся, да он как-то и не был предметом первой необходимости ввиду того, что на дворе стоял декабрь. Скоропортящиеся продукты я хранил на чердаке, в обнаруженном там же сундуке. Может, от самого купца ещё остался, так и пылился тут годами за ненадобностью. Несмотря на возраст, выглядел он крепким, ни одной щелочки, да ещё окован железными полосами. В него уж точно никакая крыса не пролезет. Я его поставил возле закрытых ставенок ведущего на улицу окна. Здесь поддувало в щель, на полу снежок не таял, температура точно ниже нуля.

Ничего, после телевизора и за холодильник возьмусь. Сейчас у меня было денег впритык, а холодильники стоили от 300 рублей. Причём самый простой и дешёвый я брать не хотел, чтобы громыхал своими внутренностями на весь дом. Уж лучше подкопить и взять что-нибудь приличное типа финского «Rosenlew», ставшего предметом торга в комедии «Кавказская пленница». Но если достать не удастся, то придётся брать что-то более доступное.

Вот ведь, всё хорошо в СССР, и жильё тебе бесплатно дают (правда, не в моём случае), и работой обеспечивают, и медицина бесплатная, хоть хейтеры будущего и стебались над её качеством… Был у меня в знакомых один такой, лет на десять помладше меня. Нормальный мужик, но не переваривал СССР. Для страны, в которой он родился, у него не было ни одного доброго слова. А его аргументы казались прочными, как железобетон.

– Да я йогурт впервые попробовал после 1991 года! До этого из кисломолочных продуктов был только кефир и ряженка, в стеклянных таких бутылках, забыл? Бананы и помидоры продавались зелёными, и родители их клали «на дозревание» в тёплое место. Из остальных фруктов и овощей круглогодично – только картошка, морковь, лук, свекла и яблоки. Полгода где-то продавалась капуста. Помнишь, какой отвратительный запах гнили всегда стоял овощном магазине? Кстати, зимой мы постоянно мёрзли. Где бы мы не жили, окна всегда продувались, а отопление работало отвратительно. Перед каждой зимой щели в окнах прокладывали поролоном и проклеивали бумажными полосками. А сладости?! Шоколадные конфеты, жевательные резинки и кола были роскошью. В ежедневной продаже имелись карамель, леденцы, отечественная газировка: лимонад и ситро. Да «Тархун» и «Байкал» нужно было уметь достать. Далее он вспоминал, что в магазине никогда нельзя было достать мясную вырезку, только «суповые наборы» из костей. Хочешь нормального мяса – иди на рынок и плати втридорога. Чтобы вкусно и разнообразно питаться, надо было иметь доступ к дефицитным продуктам через знакомых начальников и директоров продовольственных баз, магазинов, спецраспределителей. – Нормальной одежды нельзя было достать, какие-то сраные джинсы доставались у спекулянтов за бешеные деньги. А предметы личной гигиены! Ведь не было никаких папмперсов, никаких женских прокладок, советские женщины мастерили сами себе прокладки из подручных материалов. А вместо туалетной бумаги в туалете висела газетка. Про бытовую технику я уж и не говорю… По сравнению с сегодняшними временами она стоила просто умопомрачительно дорого. Ну а тебе ли не знать, что персональные компьютеры и сотовые телефоны в нашей стране появились через 10 лет после того, как они появились в Европе и США. А если бы Советский Союз не рухнул, наверняка бы через все 15.

И я, слушая его, во многом вынужден был с ним соглашаться. У меня просто не находилось аргументов для возражений. Да, да, да… Но всё равно я свою жизнь в «совке» вспоминал с затаённой радостью. Может быть, просто потому, что был молод и уверен в себе, а будущее виделось в радужных тонах. Ведь рано или поздно социализм победит, советский человек будет иметь всё – только трудись. Прозрение наступило в 80-е, когда пошла череда смертей генсеков. Думалось, а ведь куда-то не туда мы ползём. Нам столько лет обещали, что мы скоро станем жить лучше, а это «скоро» почему-то никак не наступало. Где мы свернули не туда? И потому Перестройку с рухнувшим «железным занавесом» практически все восприняли с воодушевлением. Вот теперь-то точно заживём! Ага, зажили… Такого разгула преступности, такого количества нищих не было со времён Гражданской войны. Даже в Отечественную, наверное, до такого не доходило.

Ну ничего, прошла страна через горнило 90-х, выстояла, нашлись люди, которые смогли взять бразды правления в свои руки и направить повозку под названием «Россия» в нужную колею.

А у нас пока встреча Нового года. Сегодня 31 декабря, страна готовится встречать новый, 1971 год. Девчонки пришли ещё днём, занялись стряпнёй, Вадик подтянулся ближе к вечеру – были дела в институте по комсомольской линии.

Я разжёг камин, затрещали в огне полешки, стало совсем уютно, и девочки стали накрывать на стол. Легенды советских застолий – салаты «Оливье» и «Селёдка под шубой», сырная и колбасная нарезка, мандарины, бутерброды со сливочным маслом и красной икрой.

Своего часа ждали принесённые с чердака, охлаждённые бутылки шампанского и грузинского. Водку тоже поставил, хотя ни я, ни Вадим вроде бы не собирались употреблять крепкое спиртное. Но стоит и стоит, есть не просит, пусть даже для украшения стола. Был и лимонад, опять же охлаждённый.

В 11 часов начался «Голубой огонёк», и наше внимание моментально сосредоточилось на новогодней развлекательной передаче. Дмитрий Гнатюк исполнил песню «Маритана», потом Зинаида Евтихова и Николай Фатеев показали гостям студии акробатический этюд. Кукольный театр, Эдита Пьеха, Муслим Магомаев…

– Поля, когда тебя покажут? – спрашивал Вадим.

– Да я и сама не знаю, – честно признавалась Полина. – Когда уезжала, режиссёр говорил, что они ещё на монтаже будут думать, кого в какой последовательности ставить.

– Ну мы в любом случае тебя не пропустим, если только вдруг электричество не отключат, – говорил я. – Тогда тебе придётся петь вживую. Гитара есть, подыграю.

Это я вспоминал ещё не снятый мультик про дядю Фёдора. Только там в Простоквашино телевизор показывал без звука, а у нас нормальный, по нынешнему времени, конечно, потому что для меня нормальный – это мой LG диагональю 42 дюйма, стоявший в зале в моей квартире будущего. Но главное – показывает, и звук есть, хотя, опять же, далеко не стерео.

Первая часть «Голубого огонька» закончилась без десяти минут полночь. На экране появился генеральный секретарь ЦК КПСС, дорогой Леонид Ильич Брежнев. Если не ошибаюсь, это было первое появление генсека с новогодним поздравлением жителям СССР на телевизионном экране. Присутствующие мне подсказать не могли, так как доселе никто Новый год под телевизор не встречал ввиду отсутствия самого аппарата. Приходилось опираться на свою от природы хорошую память: где-то когда-то вычитал этот факт с первым телеобращением Леонида Ильича к согражданам.

– Дорогие соотечественники! Дорогие товарищи и друзья! Идут последние минуты 1970 года. Советский народ провожает его с сознанием исполненного долга, с хорошим настроением…

Закончил Брежнев свой спич воззванием:

– Пусть новый год будет годом новых побед, дела мира и демократии, дела социализма и коммунизма! Наша новогодняя здравица в честь великого советского народа в честь Ленинской партии коммунистов и нашей горячо любимой социалистической Родины! С Новым годом! С новым счастьем, дорогие товарищи!

Мы закричали: «Ура! С Новым годом!» и чокнулись фужерами с шампанским. Каждый про себя загадал желание. А затем настал черёд подарков. Насчёт подарков девушкам я заранее предупредил Вадима и даже предложил одолжить ему денег – так бы, безвозмездно, он точно не взял. Но Вадик заявил, что у него имеются свои, недаром он по-прежнему иногда появляется на станции в качестве грузчика.

Решили не мудрить и одарить девушек парфюмом. Вадим вручил Насте «Ландыш серебристый», а я Полине уже по традиции – её любимые «Белая сирень». В ответ получили по поцелую… и пузырьку одеколона. Девчонки не мудрили с выбором, подарили нам по флакону одеколона «Карпаты». Который, кстати, было не так уж и легко достать, особенно в нашем Свердловске.

Я видел, как Полина нервничает: а вдруг её не покажут? Я тоже переживал про себя, да и Настя с Вадимом, было заметно, косились в экран телевизора с настороженностью. Зря волновались, в половине первого ночи после выступления Эдуарда Хиля с песней «Зима» на экране появилась наша Полина Круглова.

– Полинка! – взвизгнула Настя, прижав ладони к лицу.

Ох и хороша она была с этой причёской и в своём искрящемся платье! Да и сегодня девчонки вырядились – глаз не отвести. Мне даже захотелось немедленно остаться с Полиной наедине и сделать с ней что-нибудь непотребное. Но ласково и нежно.

А почему бы и нет? Ведь мы договорились, что ночуем все сегодня у меня. Только Вадик с Настей не во второй спальне, а в гостиной на диване, благо тот раздвигался. Второй этаж этой ночью наш с Полиной.

По постелькам мы отправились во втором часу, уже после того, как запоздало погуляли по заснеженной набережной. По идее надо было отправиться на свежий воздух сразу после наступления Нового года, но мы боялись пропустить выступление Полины. И тем не менее не мы одни оказались бродящими по набережной с горящими бенгальскими огнями и бутылкой шампанского. Пили мы прямо из горла по очереди, никто не брезговал.

А потом пошли спать… Ну как спать. Сначала занимались тем, чем занимаются взрослые дяди и тёти, и только потом собственно отправились на боковую.

Проснулись мы с Полиной в девятом часу утра. И снова… хм… занялись этим самым. Не знаю уж, как обстояли дела у Насти с Вадиком, но, судя по их довольным и одновременно смущённым физиономиям, они тоже время зря не теряли. За утро не отвечаю, но ночью как минимум.

А 2 января, в субботу, когда я пришёл на тренировку, Казаков сообщил мне приятную, но исподволь ожидаемую новость:

– Женька, в четверг выезжаешь на двухнедельные сборы в Кисловодск. Вернее, вылетаешь. Руководство института уже предупредили, сессию сдашь задним числом. В понедельник утром тебя ждут в спорткомитете, получишь деньги на билет и командировочные.

– А в чём дело-то? – не понял я.

– В Америку летишь! Сразу со сборов. Тебя включили в команду для участия в матчевой встрече США – СССР.

Да ладно! Нет, в глубине души я, конечно, наделся, что попаду в сборную, но надежда эта была очень осторожной, и я никому о своих мечтах не рассказывал, даже Лукичу.

– Блин, у меня же загранпаспорта нет! – вспомнил я.

– Репьёв по телефону сказал, что этот вопрос решится буквально за пару дней.

– Класс! А вы, Семён Лукич, не полетите?

Тот грустно вздохнул:

– Ну, куда ж ещё меня… С вами полетят старший тренер сборной Анатолий Степанов и его помощник, он же родной брат Степанов – Геннадий Григорьевич. А, ну и врач, само собой.

– А кто руководитель делегации?

– Не знаю, кто-нибудь из Спорткомитета или федерации бокса.

– Ну и замполит какой-нибудь, – подмигнул я Лукичу.

– А как же, – криво ухмыльнулся Казаков. – Кто-то же должен следить за вашим моральным обликом.

Загранпаспорт мне и впрямь сделали оперативно, в среду он уже был готов и отправлен… в Москву. Сказали, что сейчас он мне ни к чему, понадобится только на паспортном контроле.

С Полиной мы решили, что она на время моего отсутствия поживёт в моём доме. Причём даже с Настей, чтобы им поодиночке скучно не было. Соседей предупредил, чтобы не было вопросов, те вроде отнеслись с пониманием. А девчонок тщательно проинструктировал, как обращаться с газом, печкой и так далее.

– Эх, вот бы у Вадима тоже был свой дом или квартира, – мечтательно вздохнула Настя.

– Будет, Анастасия, будет, – уверенно заявил я.

Наверное, слишком уверенно, потому что на самом деле далеко не каждая семья обзаводилась собственным жильём даже после десятилетий совместной жизни. Многие так и ютились в семейных общежитиях до старости. А многие жили в коммуналках, бараках, полуподвальных помещениях с удобствами во дворе. И это зачастую буквально в центре города. М-да, нескоро ещё решится в нашей стране квартирный вопрос.

На самом деле я летел не в Кисловодск, где не было своего аэродрома, а в Минеральные Воды. Оттуда 60 км уже до места назначения. Захватил куртку, так как Кисловодск в январе – это как Свердловск в октябре. Впрочем, как я выяснил позже, и Лас-Вегас зимой примерно такой же, осенний, так что куртка будет и там актуальна. По идее, в Штаты хорошо бы махнуть было за месяц до встречи, чтобы успеть пройти акклиматизацию, но кто ж нам позволит торчать в стане идеологического противника целый месяц! Советский спортсмен должен уметь акклиматизироваться и показывать достойный уровень в любой ситуации.

В составе сборной в Штаты должны были лететь Анатолий Семёнов, Виктор Запорожец, Анатолий Левищев, Александр Мельников, Николай Хромов, Сурен Казарян, Леонид Тлеубаев, Олег Толков, Юозас Юоцявичус, Олег Коротаев и, собственно, Евгений Покровский. Четверо из этого состава уже принимали участие в подобных матчах: для Толкова это был второй матч, а для Запорожца, Мельникова и Хромова – третий.

Степанов и его брат нас особенно не напрягали. Кстати, по ходу дела узнал, что Геннадий в прошлом – двукратный чемпион СССР, а Анатолий Григорьевич – лишь однажды становился чемпионом. Причём один раз в финале уступил как раз своему брату, Геннадию. А ещё у них был третий брат, Виктор, тоже двукратный чемпион СССР. Правда, месяца полтора назад умер после, как принято говорить, тяжёлой и продолжительной болезни.

Если Анатолий и Геннадий и были в подавленном состоянии, то уж точно не на сборах. У братьев был рабочий настрой, который передавался и нам. Каждая тренировка заканчивалась трёхраундовым спаррингом. Пары распределяли согласно весовым категориям, чтобы не ощущалась разница в весе. Соответственно, уже в первый день я спарринговал с Олегом Коротаевым. С земляком, если что, свердловчанином. Правда, уже перебравшимся в Москву. Нас даже заселили в один номер.

И я-то помнил, что в будущем он станет криминальным авторитетом. А начало его криминальной истории положит драка с сыном Щёлокова – Игорем Щёлоковым, случившаяся в 1977 году. Ему припишут тяжкие телесные, хранение оружия, которым на самом деле окажется сувенирный патрон и наркотиков. Анашу, скорее всего, ему подбросили. В 80-х снова будет арестован, уже за хулиганство. Обзаведётся знакомствами с криминальными авторитетами. А в начале 90-х переберется в США, где и получит пулю в затылок. Убийцу и заказчиков так и не нашли.

Я боксировал с Олегом, а в голову лезли те самые мысли о его мрачном будущем. И ведь в силу своего буйного характера, как бы я ни пытался изменить его судьбу, всё равно рано или поздно влезет в неприятности.

– Покровский, в каких облаках витаешь? – услышал я голос Анатолий Григорьевича.

Пришлось вернуться на грешную землю и показать всё (ну или почти всё), на что я способен. Вторую часть спарринга отработал в темпе, который больше присущ «легкачам», а не тяжеловесам, так что Коротаев только и делал почти весь третий раунд, что пытался повиснуть на мне, устроив себе, несчастному, передышку. После окончания спарринга Степанов сдержанно меня похвалил:

– А ты выносливый, Покровский. Я ещё на чемпионате страны заметил, что на тебе пахать и пахать.

По ходу дела выяснил ещё одну интересную деталь про нашего старшего. Тот, оказывается, снимался в фильме «Первая перчатка». Ему предлагали главную роль, но он отказался, в итоге сыграл чемпиона Москвы Юрия Рогова – соперника Никиты Крутикова в исполнении Ивана Переверзева. А я, честно говоря, не раз видевший этот фильм, и не догадался бы, что наш тренер – своего рода кинозвезда.

Тренировки проходили ежедневно через два часа после завтрака и вечером, за полтора часа до ужина. Так же каждый день мы проходили медосмотр у врача сборной Виктора Петровича Ульянова. Поневоле пришлось перезнакомиться с ребятами, которым предстояло вместе со мной лететь в Штаты. Впрочем, все они оказались нормальными, свойскими парнями. Виктор Запорожец, несмотря на возраст – ему было всего 23 года – успевший даже выступить на Олимпиаде в Мехико, охотно делился историями с прошлой поездки, встреча тогда проходила в том же Лас-Вегасе. Тогда они ещё и в Монреаль успели завернуть, провести встречу со сборной, составленной из американских и преимущественно канадских боксёров.

– Там, конечно, всё другое, – с видом знатока говорил Витя. – В магазин зайдёшь – глаза разбегаются. Чего только нет… И жвачка тебе, и «Coca-Cola», а колбасы – сортов сто, не меньше.

– Ну да, в Японии, когда в прошлом году туда ездили на турнир, тоже всего навалом, – поддакивал Казарян. – Я оттуда джинсы и магнитофон привёз. А спонсоры – ну это типа организаторы, которые денег дали на турнир – ещё и часы каждому подарили, «Seiko Navigator», вот эти.

И гордо продемонстрировал сидящие на запястье часы с каким-то хитроумным циферблатом и календарём.

– А в казино ходили? – спросил Запорожца Толя Левищев.

– Не, строго-настрого запретили, – вздохнул Витя. – Сказали, если узнают, что заходил в казино – мигом вылетишь из сборной и больше в жизни за границу не попадёшь.

А я подумал, ну что делать советскому боксёру в казино? Поставить на красное или чёрное жалкие доллары, обменянные перед вылетом? Или разменять купюры на монеты и проиграть в «однорукого бандита»? Нет, не с нашими доходами литься по казино. Хотя из интереса, просто поглядеть – почему бы и нет? Будет потом что рассказать, мол, заходил в казино в Лас-Вегасе, но везде народцу полно, так и не хватило места за карточным столом или рулеткой.

Но наконец сборы подошли к концу, и 20 января утром мы выехали автобусом в Минеральные Воды, а оттуда самолётом вылетели в Москву. В аэропорту «Шереметьево», куда мы перебрались из «Домодедово», к нам присоединился какой-то начальник отдела Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР. Звали его Борис Петрович Петухов, он провёл с нами прямо в зале ожидания краткий инструктаж относительно того, как должен себя вести за границей советский человек. Поехали на Смоленку, менять рубли на валюту в специализированном отделении Банка СССР.

Я слышал, что вроде как менять разрешалось из расчёта два доллара на день пребывания за границей. Но нам разрешили поменять сорок рублей на сорок «гринов», как выражаются валютчики и фарцовщики. Предупредили, что оставшуюся при возвращении валюту нам обменяют на чеки «Внешпосылторга», которые можно будет отоварить в сети магазинов «Берёзка». А затем снова отправились в аэропорт, где сели на рейс во Франкфурт-на-Майне.

Жаль, не удалось побыть в Москве подольше. У меня в сумке лежала папочка для Силантьева с очередным, хм, шедевром. Хотя, что ни говори, а у Пахмутовой с Добронравовым что ни песня – то шедевр, даже если это официоз. Ничего, на обратном пути, когда времени будет побольше, попробую нагрянуть к Силантьеву.

В немецком аэропорту провели пять часов в ожидании прямого рейса до Лас-Вегаса. По совету Петухова, учитывая 10-часовую разницу по времени между Москвой и Лас-Вегасом, перевели стрелки своих хронометров. Нам было разрешено погулять по зданию аэропорта, но за его пределы ни в коем случае не выходить. А в огромном здании аэропорта находились магазины «Duty Free».

Ах как манят блестящие ящики с шоколадками! Хрупкие пузатые бутылочки парфюма и яркие этикетки на алкоголе соблазняют вроде бы выгодными ценами. Вот только я-то знал, что в беспошлинных магазинах не всегда дешевле. Отсутствие налога на импорт компенсируется высокой стоимостью содержания магазинов. Потому как цена аренды площадей в аэропортах заоблачна, и в стоимость товаров заложена высокая наценка.

– Я бы не советовал здесь тратиться, – подсказываю ребятам. – В Штатах можно будет найти варианты подешевле.

– Женька дело говорит, – соглашается Витя Запорожец, который был на голову ниже меня. – Это только кажется, что тут дёшево, рассчитано на неопытных туристов.

– Ну и нечего тогда тут делать, пойдёмте обратно, – резюмировал Олег Коротаев.

В оставшиеся почти три часа заняться было решительно нечем, и мы втихаря от сопровождающих лиц сели играть в переводного дурака захваченной тем же Коротаевым из дома колодой карт. В дурака играли и на сборах, сначала на щелбаны, но так как соответственно весовой категории сила щелбанов у всех была разная, решили играть на мелочь. С собой у нас были и советские деньги, включая железную мелочёвку, так что на кон могли поставить от 10 копеек до рубля – на бо́льшую сумму договорились не играть.

За большими стёклами аэропорта уже начало темнеть, когда появился Петухов и скомандовал двигаться на таможенный контроль. А ещё через полчаса мы занимали места согласно купленным билетам в салоне «Боинга-747». Мне досталось место возле иллюминатора, рядом со мной плюхнулся в своё кресло Коля Хромов. Полёт предстоял долгий, почти 12 часов. Как и перед полётом из Минеральных Вод в Москву, я снова про себя прочитал короткую молитву, которой меня ещё в прошлой жизни научил один ведун – бывший скульптор Владимир Ракша. У него действительно были волшебные руки, которыми он творил чудеса, поднимая на ноги, казалось бы, безнадёжных больных. Когда моя нога совсем стала плохой, я поехал к нему, и не только избавился от боли, но и почти перестал хромать. Жаль, умер старик в нулевых, я бы после своего смертельного диагноза первым делом поехал к нему.

Молитва же звучала следующим образом:

«Щит мне порука, Христос мне защита. Иду – и везде мне путь, и светлая дорога. Аминь!»

И я её повторял в такие вот моменты, когда нужно было куда-то далеко ехать на поезде или лететь самолётом. Чисто по привычке, про себя, но ни разу ни в какую передрягу не попал.

Наверное, молитва тут всё-таки тут ни при чём. Всё запрограммировано заранее, как говорится, на роду написано. А можно ли это как-то исправить… Когда мне хреново, я обычно вспоминаю майора Звягина[12], находящего выход из любой ситуации, и по жизни предпочитал придерживаться правила: «Каждый человек – кузнец своего счастья». Вот и я старался ковать, ставя перед собой одну задачу за другой и поочерёдно их решая.

И в этой жизни, в которой, похоже, я задержался надолго, предстоит то же самое. Впрочем, цели на этот раз немного другие. Например, учитывая, что я не стал инвалидом, планировал продолжать выходить на ринг, пока есть желание и здоровье. Да, я уже стал чемпионом СССР, и это здо́рово! Но сколько их было, чемпионов СССР, тысячи, многих через десять лет уже забыли. То ли дело чемпион мира или Олимпийских Игр! Кстати, первый в истории чемпионат мира среди любителей пройдёт в 1974 году, классно было бы стать его победителем и войти в историю.

– Tea, coffee, juice? – вырвал меня из мечтаний голос улыбающейся стюардессы.

Она катила перед собой по проходу тележку с напитками и лёгкими закусками.

– Do you have green tea? – спросил я.

– Yes, of course! – ещё шире улыбнулась она.

– Make one, please, and that sandwich over there… No, let's have two, they look very appetizing.

Когда я получил свой зелёный чай и два бутерброда, сидевший рядом Коля Хромов пробормотал:

– Ни хрена себе, Женька, ты и английский знаешь?

– Да так, на уровне школьной программы, – отбрехался я.

– Я тоже в школе английский учил, а только почти ничего из вашего диалога не понял.

А я подумал, что это мой небольшой прокол. Хорошо, что рядом Коля сидел, а не сотрудник Госкомспорта. Тот мог бы и доложить по инстанции, что студент Уральского политеха, в жизни не бывавший за границей, очень хорошо владеет языком идеологического противника. А потом разборки с органами… Так что впредь надо следить за языком.

Я раскрыл захваченный ещё из дома томик стихов Есенина. Особо поэзию никогда не любил, но стихи Есенина запали мне в душу ещё с детства.

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, –

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей[13].

И плевать, что многие ценители творчества Есенина уверены, будто эти стихи посвящены мужчине, в частности, молоденькому литературному секретарю Эрлиху. Поэтический гений может быть кем угодно в своих сексуальных предпочтениях (если это, конечно, не педофилия), и при этом оставаться гением.

Вскоре нас кормили ужином. Хорошим, даже я наелся, после чего решил вздремнуть. Мы уже преодолели примерно половину, под нами простирался Атлантический океан, а мне снился Лас-Вегас – город Греха, город миллионов огней, фантастических взлётов и сломанных судеб.

Глава 12

Международный аэропорт Мак-Карран был расположен в 8 километрах от центра Лас-Вегаса. Штат Невада нас встречал лёгким, сухим ветерком и улыбающимся каким-то там секретарём из советского посольства, представившемся Андреем Андреевичем Бегловым. Беглов сказал, что будет сопровождать нашу сборную на протяжении всего американского турне, и я сразу понял, что под гражданской одеждой скрываются погоны какого-нибудь капитана или майора Госбезопасности. И американцы, уверен, об этом знают, и наши знают, что они знают… Да и шпионов ЦРУ уж точно не один сидит в американском посольстве в Москве. Все понимают и принимают правила игры.

Сборную поселили в отеле и одновременно развлекательном комплексе «Caesars Palace», располагавшемся на Фламинго-роад. В переводе на русский название отеля звучало как «Дворец Цезарей». Отель состоял из шести башен: «Август», «Центурион», «Форум», «Дворец», «Римлянин» и «Октавиан». На первом этаже был отдельный вход в казино со всеми его развлечениями. Наверное, и стриптиз в отдельных залах имеется.

Селили нас за счёт принимающей стороны, то есть совершенно безвозмездно. Я так понимаю, организаторы планировали сделать выручку на билетах, окупить два дня нашего проживания в этом шикарном отеле… Хотя где в Лас-Вегасе даже сейчас есть не шикарные отели?

Матч пройдёт завтра здесь же, на арене отеля «Caesars Palace», вмещающей более 5 тысяч зрителей. На ней же, насколько я помнил, в 1980 году состоится бой Мохаммеда Али с Ларри Холмсом. Ну, до этого ещё 9 лет, пока же будем биться мы, русские и американцы. Вернее, советские, учитывая, что состав нашей сборной многонационален.

Нас поселили в «Форуме». На первом этаже стояли в ряд игровые автоматы, у которых торчало несколько бездельников-туристов. Знаменитый «Однорукий бандит» – легенда тщательно выстроенной системы по оболваниванию доверчивых граждан. Хотя кому-то иногда везёт. Вот и сейчас, пока оформляли наши документы для заселения, один из игроков сорвал куш, и под его радостный крик из нутра автомата монеты звонким потоком посыпались в специальный ставень.

– Повезло кому-то, – вздохнул стоявший рядом со мной Казарян.

– Главное, чтобы нам на ринге повезло, – глубокомысленно заметил Саша Мельников.

Нашей команде выделил половину 12-го этажа. Номера оказались двухместными. Тренеры-братья заселились вместе, представитель Госкомспорта и посольский также разделили номер на двоих. Моим соседом оказался Олег Коротаев. И спарринговали с ним, и живём снова вместе, как в Кисловодске.

Для него это тоже была первая зарубежная поездка, и ему было трудно скрыть удивление и даже какой-то восторг от гостиничного сервиса. Это вам не кисловодский Дом отдыха, где мы жили на сборах. Я там даже тараканов видел. Здесь ни о каких тараканах и речи не шло. Лепнина на потолке, фрукты в вазе на столике, раздельный санузел, полотенца с монограммой «CP»… В каждом номере стоял небольшой холодильник с напитками, почти как в египетских отелях при «all inclusive», вот только спиртное, включая пиво, лично Бегловым из холодильников было изъято, остались только баночки колы и литровые пакеты сока. Я не удержался, сразу налил в пузатый бокал, видимо, предназначенный под изъятый виски, холодного сока. Настоящий апельсиновый сок, если верить написанному на коробке, без консервантов, может храниться только неделю, и то благодаря специальной упаковке.

– Вкусный, – спросил Олег.

– Вкусный. Возьми, попробуй. Не тушуйся, Беглов же сказал, всё бесплатно.

Перед завтрашними поединками нас знакомят с соперниками. Мне боксировать с Роном Лайлом. Имя ничего мне не говорит, как, впрочем, и остальным нашим боксёрам имена их противников. Вот если бы в графе напротив моей фамилия значился Кассиус Клей (он же Мохаммед Али) – тогда да, было бы о чём говорить. Впрочем, тот факт, что этот Рон Лайл не оставил сколь-нибудь заметного следа в истории, вовсе не означает, что к поединку следует отнестись спустя рукава. Нам сюрпризов не нужно, мы сюда не за этим прилетели.

В наше распоряжение был предоставлен спортивный зал, оборудованный по последнему слову техники. Здесь имелся и боксёрский уголок, разве что ринга не хватало. Впрочем, он и не был особенно нужен, мы не собирались устраивать спарринги накануне официальных поединков.

Провели в зале вечернюю тренировку, поужинали в одном из залов местного ресторана, специально отведённого для нашей команды. Кто-то из наших пошутил, что на самом деле это завтрак, учитывая разницу во времени между Москвой и Лас-Вегасом. Самое хреновое, что утром все встали невыспавшимися – акклиматизация проходила с трудом и, боюсь, к концу нашего турне мы ещё не успеем акклиматизироваться.

– Днём всем спать, – заявил Степанов, который Анатолий Григорьевич. – Иначе на ринге будете сонными тетерями.

Поспать после обеда нам удалось. Лично мне точно, хоть и не так хорошо, как хотелось бы. Подъём в 5 вечера по местному времени, лёгкая разминка в спортзале, откуда в половине седьмого мы плавно перекочевали на арену «Caesars Palace». Вернее, в две выделенные нам гримуборные, переоборудованные в своего рода раздевалки.

Перед встречей Петухов на пару с Бегловым нас «накачали», мол, ни в коем случае нельзя проигрывать общий зачёт. Мы должны показать, что советский бокс лучше американского, побить соперника в его логове.

– Даже если это негры? – спросил наивный Казарян.

– Даже если это негры, – подтвердил Беглов. – Они сейчас являются орудием в руках империалистов, и их победа над вами даст вашингтонским политиканам очередной повод поглумиться над советским спортом и вообще над СССР. Тем более что против нас выставляют далеко не лучших американских бойцов, а вы являетесь практически все сильнейшими боксёрами Советского Союза. Против тебя, Покровский, будет боксировать недавний уголовник, отбывавший срок за убийство. Его освободили досрочно по просьбе спортивного магната, пристроившего Лайла на один из своих заводов сварщиком.

Потому проиграть будет вдвойне стыдно. И по слухам, за победу над тобой ему обещали перевод в профессионалы. Так что мотивация у соперника серьёзная, и это не даёт тебе права подходить к поединку спустя рукава.

– Я и не собирался…

– В общем, не подведите, ребята, – сказал своё веское слово Петухов.

– Не подведём! – встал и заявил комсорг сборной Саня Мельников.

– Вот и отлично. А теперь готовьтесь, в том числе и психологически, набирайтесь, так сказать, спортивной злости.

И народ начал готовиться. А я не удержался, из бокового прохода выглянул в зал. Да-а, впечатляет… Народу практически битком, а до начал ещё где-то с полчаса. А к выходу на ринг уже готовятся представители веса «пера» – Толя Семёнов и Альберт Дейвил. Публика, естественно, поддерживает своего, слышу прорвавшийся над общим гулом крик: «Надери ему задницу, брат!» Естественно, кричат на английском, Толя вряд ли что понял, а вот Беглов морщится, выискивая глазами крикуна. Похоже, вон тот черномазый орёт. Чёрных в зале не очень много, редкие пятна в общей белой массе, всё-таки до BLM и прочих толерантностей со вставаниями на колени перед неграми ещё далеко. Сегодня их вполне можно пожалеть, они всё ещё вынуждены уступать места в автобусах белым, даже если это не женщина с ребёнком, а здоровый мордоворот. Для цветных существовали отдельные туалеты, кассы в кинотеатрах, там же специально отведённые (худшие) места. И здесь это считается в общем-то нормой, разве что Мартин Лютер Кинг пытался организовать чёрных на борьбу, и то его пристрелили почти три года назад.

Наши выходят на ринг под «Калинку-малинку». Хорошо ещё, перед боксёром не пускают медведя с привязанной к лапе балалайкой. Или с бутылкой водки. Советские боксёры вручают соперникам сувениры – Ваньку-встаньку в хохломской росписи и вымпел сборной. В ответ получают только американский вымпел. Либо соперники решили сэкономить, либо просто не додумались приобрести ещё какие-нибудь сувениры.

Толя оказался сильнее своего темнокожего соперника. Тот же негр, что призывал надрать задницу русскому, теперь осыпал его проклятиями, и получил даже замечание от одного из следивших за порядком охранников. Выставил свои розовые ладошки, мол, больше не буду. Понятно, что не будет, иначе могут вывести.

Следующая весовая категория, на ринг поднимаются Виктор Запорожец и Грегори Льюис. Здесь по очкам победа американца. Счёт пока равный – 1:1. Дальше Толя Левищев и Саша Мельников по очкам переигрывают своих оппонентов, создавая неплохой запас для нашей команды. Хромов в равном бою проигрывает сопернику с мексиканскими корнями Хавьеру Муницу. Но Сурен Казарян своей победой восстанавливает статус-кво. А дальше Тлеубаев и Толков проигрывают нокаутами, оба в 3-м раунде. И теперь счёт равный. Каждый следующий бой – на вес золота.

Наша сборная боксирует в красных майках с надписью СССР и белых трусах. А вот соперники кто во что горазд. Один был в трусах цветах американского флага. М-да, рискни я натянуть трусы с флагом СССР, это ж на сколько меня упекли бы в Сибирь лес валить?!

Юозас Юоцявичус тем временем одолел нрекоего Ларри Уорда. А затем Олег Коротаев в 3-м раунде отправил на настил ринга Натаниела Джексона. Теперь можно было выдохнуть – даже без учёта моего поединка командная победа за сборной СССР. Я видел, какое облегчение мелькнуло в глазах тренерской пары, да и сидевших на трибуне рядышком со специально приехавшей в Лас-Вегас группкой болельщиков из советского или консульства и торгпредства Петухова с Бегловым.

Однако это не повод подходить к своему бою спустя рукава. Я и не собирался. Для меня это первый шанс заявить о себе на международном уровне, пусть даже и в товарищеской встрече. И я его упускать не собирался.

Мой соперник Рон Лайл был старше меня почти на 10 лет. Он и выглядел нас вой возраст, а солидности ему придавала бородка. Я стоял в своём углу, ожидая команды к началу боя, прислонившись спиной к синей подушке, а Анатолий Григорьевич, разминая мне плечи, говорил:

– Кое-что Геннадий успел про этого Лайла выяснить. Он любит идти в размен ударами. Удары у него мощные, так что не пренебрегай защитой. Предпочитает открытую стойку, прёт вперёд, как танк, и бьёт, бьёт… Больше двигайся, ты легче его, выматывай, поиграй на дистанции.

Да уж, соперник выглядел мощно. Центнер, думается, в нём есть, но точно не жира, мышцы так и бугрились под тёмно-коричневой кожей. И выше он меня на полголовы. В груди как-то слегка похолодело, но внешне я постарался ничем не выдать своего волнения.

Судил в ринге поединок наш знаменитый в недавнем прошлом боксёр Владимир Енгибарян, олимпийский чемпион 1956 года. Половину боёв судили американцы, половину – наши рефери.

Соперник приплясывает на месте, нагло пялится на меня плавающими в белках глаз чёрными точками зрачков, и хищно ухмыляется. Видно, не внушаю я ему должного уважения. А он мне внушает, если честно, даже до начала боя. Но сомневаться в своих силах – не в моих правилах. Со щитом или щите, как говорили спартанцы. И я всем своим видом демонстрирую, что и не таких бивали, и тоже растягиваю рот в ухмылке, показывая свою красную капу. Это мне на заказ сделал месяц назад, когда я ещё не знал, что полечу в Штаты, знакомый стоматолог. Использовал акриловую смолу с добавлением безопасного для организма красного красителя. Хотел я, чтобы на капе красовались ещё золотые серп и молот, но технически это сделать оказалось при нынешних возможностях невозможно. То есть в принципе, как сказал протезист, возможно, но у него подобного опыта не имелось, да и вообще он ни разу не художник.

Но и так, как мне казалось, я выгляжу с этой капой более устрашающе, чем с обычной белой. Во всяком случае, когда я наблюдал своё отражение в зеркале в гримуборной, превращённой в раздевалку.

Енгибарян на английском приглашает нас с Лайлом в центр ринга, звучит гонг и команда «Бокс!», после которой соперник сразу же прёт на меня, сокращая дистанцию и выбрасывая удар за ударом. Я уклоняюсь, снова разрываю дистанцию, зрители свистят, но я не собираюсь ввязываться в обмен ударами, в котором заведомо проиграю. Лучше побросаю джебы, благо что оппонент не особо заботится о защите, и одиночные левой прямой раз за разом достают его бородатую физиономию с вывернутыми губами и приплюснутым носом. Тот в ярости, бегает за мной, но я блокирую его удары, выворачиваюсь из углов и канатов, снова разрываю дистанцию… И так два или три раза.

Хотя один удар справа у него зашёл. Чувствую, как под левым глазом набухает гематома. Надеюсь, она не закроет глаз окончательно.

– Тридцать секунд! – слышу крик Степанова.

Что ж, концовку раунда можно и поработать. Включаю «солнышко Демпси», совмещая уклоны с нырками, обрушиваю на опешившего от такой наглости град ударов, не таких тяжёлых, как хотелось бы, но всё равно довольно чувствительных. К чести Лайла, тот довольно пытается работать на встречном курсе, но попасть в меня не так-то просто. Однако разочек прилетает довольно чувствительно, но я однозначно попадаю больше, надеюсь, боковые судьи – а среди них на этом поединке двое наших – подсчитают всё правильно.

Гонг… Я не спеша иду в свой угол, не плюхаюсь, а с аристократическим видом сажусь на вращающееся сиденье, всем видом демонстрируя, что для меня первый раунд – всего лишь лёгкая разминка. На ринг тут же взбирается девица в бикини, с белозубой улыбкой, вихляя задом, демонстрирует зрителям квадратный щит с номером следующего раунда.

Геннадий Степанов вытирает мне лицо влажным полотенцем, а его брат прикладывает мне к глазу пакет со льдом и, стараясь перекричать зрителей, говорит:

– Нормально всё пока, продолжай в том же духе.

– По-кров-ский! По-кров-ский!

Это прорываются редкие голоса наших болельщиков. Хоть какая-то, а поддержка. Красная капа после промывки снова отправляется в рот, братья-тренеры напутствуют меня, и мы снова остаёмся с темнокожим соперником один на один. Второй раунд становится копией первого. Лайл бегает за мной две минуты, а когда Степанов кричит, как мы договаривались: «Минута!», я выдаю финишный спурт. В этом раунде пораньше, решив измотать своего визави перед заключительной трёхминуткой. Из его груди вырываются хрипы, я же лёгок и бодр, дышу так, словно бегу трусцой, а не провожу напряжённый, изматывающий поединок.

И удары проходят один за другим. Мой соперник, похоже, просто не привык защищаться, или, в любом случае, не умеет этого делать, поэтому перчатки то и дело достигают цели. Работаю преимущественно в голову, иногда перевожу на корпус. От каждого прошедшего в голову удара во все стороны летят брызги пота – с Лайла он течёт буквально ручьём. Мелькает где-то краешком мысль, вдруг Енгибарян остановит бой за моим явным преимуществом? Хотя не такое уж оно и явное, соперник время от времени огрызается, да и гонг прозвучит с секунды на секунду.

Бах!.. В голове что-то взорвалось, и в глазах потемнело, ноги стали ватными, колени подогнулись… Я почувствовал, как оседаю на канвас. Крики в зале слились в один густой, плавающий под черепной коробкой гул. Спина прижалась к канатам, не давая мне растянуться на покрытии ринга. Взгляд чуть прояснился, однако картинка никак не хотела обрести чёткость. Но всё же в моё сознание ворвались окружающие звуки.

– …Три! Четыре! Пять!

Я мотнул головой, и зрение сфокусировалось на Енгибаряне, отсчитывавшем мне нокаут. Или нокдаун? Это зависит от того, как быстро я приму вертикальное положение. Вцепившись в канат, я начал подъём, и в этот момент на счёте: «Восемь» спасительным набатом звучит гонг.

– In the corners! – почти без акцента с каким-то, показалось, облегчением в голосе командует рефери.

Кое-как я доплёлся до своего угла и буквально рухнул на сиденье.

– Ты как себя чувствуешь? – с тревогой спрашивает Анатолий Григорьевич. – Если плохо, то я выброшу полотенце.

– Не нужно ничего выбрасывать, ещё самим пригодится, – шучу я сквозь лёгкое головокружение.

– Давай пока не ввязывайся в размен, погуляй, покидай с дистанции. Мы и так ведём по очкам. Если к концу раунда оклемаешься, то можешь попробовать взвинтить темп, поработать сериями.

Куда ж он мне так «удачно» зарядил? Похоже, правый короткий боковой в нижнюю челюсть прошёл. Если бы не гонг, то Енгибарян мог и нокаут засчитать. Впервые в жизни я оказался в такой ситуации, включая прошлую. Хотя в прошлой я боксировал не так много, всё из-за своего увечья, которого в этой реальности смог избежать. Чёрт, надо же было так «зевнуть» удар! Понадеялся, что соперник деморализован, а он, собака чёрная, взял и огрызнулся.

Однако к концу тайм-аута я умудрился практически полностью прийти в себя. Сам не ожидал. Что это, ещё одна способность моего организма в дополнение к выносливости? Вполне может быть, я уже ничему не удивлялся. Да и глаз не хотел до конца заплывать, повезло, что гематома не такая большая.

После команды «Бокс!» Лайл, скалясь своей белоснежной капой, буквально прыгает на меня, будучи уверенным, что я ещё не пришёл в себя и пара точных попаданий отправят меня на канвас окончательно и бесповоротно. Я встречаю его двойкой в голову и успеваю поднять левое плечо, на которое принимаю первый удар, а от последующих спасаюсь уходом в сторону. А моя двойка, кажется, не прошла бесследно. Соперник тряханул головой, словно собирая мозги в кучу, снова зло оскалился и под вопли заполнившей зал публики ринулся на меня. На этот раз ему получилось загнать меня в угол, где Лайл принялся осыпать меня градом ударов. А мне не оставалось ничего другого, как ждать, когда ему это надоест, либо, что скорее всего, попросту выдохнется. Потому что только я способен почти три минуты лупить соперника в таком темпе. Вот только пока приходится защищаться, блокируя и клинчуя. В клинче мы возимся секунд десять, нанося друг другу короткие боковые и апперкоты. Всё-таки он давил меня своей массой, трудно было держать на себе такую тушу.

К счастью, Енгибарян это тоже понимал и быстренько прекратил «обнимашки», разведя нас в стороны. Ага, мой темнокожий друг изрядно выдохся в затяжной атаке, дышит часто и тяжело, открыв рот. Руки низко, голова открыта… Правильно, мышцы забиты кислотой, уже плохо подчиняются командам, поступающим из мозга. И я бью прямо в это незащищённое лицо, бью, не дожидаясь, пока соперник сам ударит меня. Акцентированный левой, акцентированный правой, и вдогонку крюк опять же справа, ставящий жирную точку в этом поединке. Лайл как-то странно всхлипнул, зрачки его закатились, пугающе демонстрируя выпуклые белки глаз, и он, обмякнув, тряпичной куклой рухнул на канвас. М-да, получается, я разрушил мечту этого парня стать профессионалом?

В зале на несколько секунд воцарилась тишина, которую разрезал крик на русском:

– Ура-а-а!

И словно по команде зрители зашумели, иногда слышался свист, непонятно, одобрительный или возмущённый, и в чью сторону… А я стоял в нейтральном углу, наблюдая, как врач и рефери пытаются привести в чувство поверженного гиганта, и прислушивался к себе. В общем-то, достаточно свеж, мог бы ещё в хорошем темпе раунд точно отработать.

Лайл не без помощи рефери и врача принял сидячее положение, глядя перед собой отсутствующим взглядом. Капа валялась рядом, с нижней губы негра свешивалась кровавая ниточка слюны, которую врач аккуратно вытер кусочком ваты. Ещё минуты через три мой недавний соперник смог встать на ноги и занять место в центре ринга, где Енгибарян, шепнув: «Молодец, здорово ты его переиграл», поднял вверх мою руку.

Что ни говори, но американцы знают толк в боксе. Я удостоился аплодисментов и выкриков на английском типа: «Good boxing, man!». Улыбнулся залу, обнял грустного соперника, пожал руки его секундантам – белому и негру.

Оба Степановых выглядели довольными, но свою радость особо не выражали. Ну победили в товарищеской встрече, первый раз, что ли… А по мне – всё получилось здорово. И общая победа, и красивая финальная точка. И… И сам Мохаммед Али заходит в раздевалку! Похоже, некоторые из наших парней не узнали этого здоровенного негра, но я и Степановы узнали моментально.

– Кассиус Клей, – слегка ошарашенно пробормотал Анатолий Григорьевич.

– Точно, он, – подтвердил Геннадий Григорьевич.

Некогда Кассиус Клей, а ныне уже не один год Мохаммед Али ввалился в раздевалку в сопровождении репортёров, среди которых затесалась симпатичная блондинка, а также упитанного господина и какого-то невзрачного типа. Ого, даже кинокамера у кого-то в руках. Слепят фотовспышки, я щурюсь, встаю навстречу живой легенде бокса. А тот, глядя на меня с высоты своих 190 см роста, протягивает мне ладонь. Большая ладонь, моя не то что тонет в ней, но словно подросток жмёт руку взрослому. Мохаммед обращается ко мне на английском, а невзрачный переводит:

– Мистеру Али понравился ваш поединок. Он говорит, что получил истинное наслаждение от увиденного. Тем более что вы демонстрировали стиль, присущий самому мистеру Али.

Выходит, он был на трибуне, скорее всего в какой-нибудь VIP-ложе, а я и не знал.

– Спасибо, – отвечаю, – очень лестно слышать такую оценку из уст величайшего боксёра современности.

Али, выслушав переводчика, довольно улыбается, демонстрируя белоснежные зубы, и говорит, что видит во мне большой потенциал. Я в ответ после слов переводчика, делая вид, что не знаю английского, благодарно улыбаюсь, говорю, мол, вашими бы устами, мистер Али, мёд пить. Чемпион, выслушав перевод, недоумённо смотрит на толмача. Тот пожимает плечами и объясняет, что у русских есть такая поговорка, типа хорошо, если пожелание сбудется. Толстяк ржёт во всё горло, а экс-чемпион кивает и ухмыляется.

Тут подтягиваются Петухов с Бегловым. Стоя позади репортёров, настороженно прислушиваются к беседе, мало ли, вдруг какая провокация. А Мохаммедушка наш Али с невинным видом заявляет:

– Жаль, парень, что ты не профи, я бы с тобой с удовольствием встретился на ринге. Может быть, нам устроить показательный бой? И ты, и я заработаем деньжат.

Я кошусь на своё непосредственное начальство.

– Я бы с радостью побоксировал с вами, мистер Али, но советские люди на ринг выходят биться не за деньги, а за честь своей Родины. Если руководители нашего спорта решат, что я достоин представлять советский бокс в поединке с чемпионом мира, я с радостью выйду на ринг против вас.

Репортёры шустро записывают в своих блокнотах, стараясь не пропустить ни единого слова. Девица даже язычок высунула от усердия.

– Я сейчас не чемпион мира, – слегка помрачнев, отвечает Али. – Меня незаслуженно лишили этого звания после того, как я отказался воевать во Вьетнаме. Но я верну себе это звание, докажу, чёрт возьми, что я лучший боксёр все времён и народов! И пусть кто-нибудь посмеет встать у меня на пути – я сотру его в порошок! Слышишь, Джо? Я доберусь до тебя! Единственные люди, кто болеет за тебя – это белые в костюмах, шерифы из Алабамы и члены ку-клукс-клана.

Ишь как завёлся, грозя неведомому Джо и глядя почему-то в потолок, словно обращаясь к Богу. Кажется, сейчас начнёт бить себя пяткой (или как минимум кулаком) в грудь, и репортёры восторженно внимают каждому его слову. Ещё бы, завтра этот короткий монолог украсит передовицы всех газет штата Невада, а возможно, ему найдётся место и в федеральных изданиях типа «Нью-Йорк таймс» или «Вашингтон пост». А Джо, которому грозил Али, видимо, не кто иной, как Джо Фрейзер – действующий абсолютный чемпион мира. И что в марте этого года Фрейзер победит Али, я тоже помнил. И их потрясающий бой в Маниле на 40-градусной жаре смотрел по «видаку». Правда, запись была не лучшего качества, с телевизора, но зато цветного. Так что я много интересного мог бы рассказать этому здоровому, самоуверенному негру, но не буду. Зачем? Пусть всё идёт своим чередом. Да и с чего бы Али верить словам какого-то русского? Я ж не Элайджа Мухаммед[14], чтобы каждое моё слово воспринималось как заповедь Аллаха.

Тем временем Али как ни в чём ни бывало снова вернулся в образ улыбчивого, добродушного парня. И у толстяка, что его сопровождал, вид был донельзя довольный, словно он только что сорвал большой куш. Что, маленький спектакль удался на славу? А меня использовали в роли шута? Не-ет, так не пойдёт. И я с кислой улыбкой заявляю:

– Переведите мистеру Али, что против Джо Фрейзера он не потянет.

Переводчик растерянно смотрит то на меня, то на Али, потом, чуть ли не заикаясь, переводит сказанное мною на английский. Глаза Мохаммеда моментально наливаются кровью, и с криком: «Я убью тебя, проклятый коммунист!» кидается на меня. А я читал, что Али в это время вроде бы придерживается левых взглядов. Но от этого мне не легче, потому что удержать его некому, не хилому же переводчику или той симпатичной блондинке это делать, и он бьёт правой почти без замаха. Я успеваю в последний момент отпрянуть назад, откинув голову, а следом с дошагом летит левый кулак, какой-то полуапперкот, и на этот раз я блокирую его локтем правой руки. Боль пронзает её от плеча до кончиков пальцев, она тут же немеет, но я на каком-то инстинкте успеваю зарядить слева в печень неожиданного противника. Али кхекнул и согнулся пополам, тёмно-коричневая кожа лица тут же приобрела какой-то сероватый оттенок.

Державшиеся до этого в сторонке парни дёрнулись, видно, рефлекторно, вроде как наших бьют. А я мог бы окончательно повернуть дело в свою пользу, добавив рабочей левой в челюсть, но знал, что не сделаю этого. К тому же между нами встали братья Степановы, расставившие руки, не давая сблизиться дистанции между мной и задыхающимся Али, и повторяющие, словно мантру:

– Спокойно, мужики, спокойно!

Я потёр локоть правой руки. Видать, по нерву зарядил, вот она и онемела, но сейчас чувствительность понемногу возвращалась. Мохаммед выпрямился, с трудом втянув в лёгкие воздух, помотал головой, словно не веря происходящему. И вдруг откуда ни возьмись появились двое копов в униформе. Такое ощущение, что они стояли за дверью и ждали чего-то подобного. А скорее всего, стояли там по роду службы и просто услышали яростный крик Али. В руках у них были резиновые дубинки, но пускать их в дело они не спешили.

– В чём дело? – спросил, судя по всему, старший из этой пары.

– Всё нормально, – успокаивающе произнёс толстяк. – Просто ребята немного повздорили.

– Да, всё в порядке, – подтвердил Али и повернулся ко мне. – Извини, парень, я немного не сдержался, со мной такое бывает. Но удар у тебя хороший, не хотел бы я поймать такой же в бою.

И он протянул мне руку. Только теперь не здороваясь, а в знак примирения. И я её пожал. А он ещё и похлопал меня по плечу, и в его глазах я совершенно не видел злости или обиды. Да уж, либо Али настоящий артист, либо реально вспыхивает, как спичка, и так же быстро отходит.

– Один момент, – сказал я. – Анатолий Григорьевич, у нас ещё остались Ваньки-встаньки? Дайте одного, пожалуйста.

Когда я вручал игрушку Али, тот недоумённо поднял брови:

– В чём смысл этой штуки?

– А смысл очень большой, – ответил я. – Поставьте её на стол и попробуйте уронить. Ага, видите, не падает… Так вот, смысл её в том, что как бы ты ни упал, всё равно в тебе есть сила, чтобы опять встать и снова улыбаться жизни.

– Отличный девиз! – расплылся в улыбке Али. – Жаль, мне нечего подарить тебе… Разве что вот это.

Он достал из внутреннего кармана визитку и протянул мне. А я подумал, что лет через пятьдесят, когда Али уже покинет этот мир, такая визитка на аукционе может уйти за большие деньги. Но даже если я до того времени в этой реальности доживу, всё равно не продам.

Надеюсь, для меня эта история обойдётся без последствий. Потому что я лично ничего предосудительного не совершил. Всего лишь выразил сомнение в победе Али над его будущим соперником. Я же не виноват, что у этого темнокожего парня столь вспыльчивый характер. Хотя с тех же репортёров станется раздуть международный скандал.

Когда непрошенные гости покинули раздевалку, Петухов грозно посмотрел на меня:

– Покровский, это что сейчас такое было?

Но тут встрял старший тренер сборной.

– Борис Петрович, вы же видели, что этот Али первым кинулся в драку.

– Но зачем надо было провоцировать его этой фразой про этого, как его…

– Фрейзера, – подсказал я.

– Вот-вот, про него. Зачем?

– Просто я объективно выразил свою мысль по поводу того, кто из них двоих сейчас сильнее. Нас же в СССР учат с детства говорить правду.

Последняя фраза немного огорошила Петухова, а вот Беглов, отведя взгляд в сторону, не смог сдержать улыбки. Борис Петрович тяжко вздохнул:

– Ох и влетит мне за вас… Ладно, надеюсь, подобного больше не повторится. И да… Всем спасибо за победу!

Когда и эти двое покинули раздевалку, Сурен Казарян брякнул, что де классно было бы, выйди я в ринг против самого Мохаммеда Али. На что Анатолий Григорьевич буркнул:

– Ещё один умник. Есть кому принимать решения. Скажут – надо, значит, будет боксировать хоть с самим чёртом. Но я сильно сомневаюсь, что наше руководство пойдёт на подобную авантюру.

Это понятно, думал я, складывая в спортивную сумку свою амуницию, но выйти на ринг против самого Мохаммеда Али… Многие боксёры мечтают об этом, даже зная, что на ринге против Али им ничего не светит, но удача улыбается единицам. Опять же, возможность хорошо заработать. Мохаммед на ринг меньше чем за несколько сотен тысяч долларов не выходит, а его соперник пусть и получит в разы меньше, но тоже прилично. Некоторым на всю жизнь хватит при экономном расходовании.

Но Степанов прав, наши спортивные начальники никогда на такое не пойдут. Во-первых, как я уже озвучил Али, советские спортсмены выступают не за деньги, а за престиж Родины. А во-вторых, вдруг я проиграю? А это вернее всего так и будет, как бы я себя не тешил иллюзиями. И тогда западные СМИ на весь мир раструбят о превосходстве американского бокса над советским. Помнится, суперсерия по хоккею СССР – Канада в 1972 году согласовывалась на высшем уровне, но тогда всё-таки рискнули принять вызов. И почти угадали – наша сборная ту суперсерию едва не выиграла. Хотя, как известно, едва не считается. Но вдруг в этом варианте истории сложится по-другому? Вдруг и Мохаммед Али возьмёт и уделает Фрайзера в мартовском поединке?

Впрочем, это проблемы Али, а у нашей сборной впереди ещё две матчевые встречи. Но не в полном формате. 26 января в Денвере пройдут лишь пять поединков с участием советских и американских боксёров, а на следующий день в рамках вечера бокса в Луисвилле на ринг выйдут остальные боксёры. Мне предстояло драться как раз в Луисвилле, как бы подводя итог нашему заокеанскому турне. Имя соперника пока неизвестно, но мне почему-то казалось, что он будет попроще Рона Лайла.

Из Лас-Вегаса в Денвер вылет утром 25 января, так что ещё почти сутки тут проторчим. Правда, выходить в город нам было запрещено, не фиг советским спортсменам шляться по улицам этой обители порока и греха. Да и правда, что тут смотреть? Повсюду отели и казино, в нашем отеле этих казино тоже хватает. Пофоткались хотя бы на фоне окружённого пальмами нашего отеля…

Мой фотоаппарат по хорду дела заинтересовал местных, вернее, какого-то американского туриста, приехавшего потратить кровно заработанные. Предложил за камеру полсотни баксов, я гордо отверг предложение, пусть даже такое выгодное. Куда я потом с этой валютой? Кстати, сейчас официальный курс такой, что за доллар дают всего 90 копеек, но официально хрен его где обменяешь, а на «чёрном рынке» он уходит в несколько раз дороже. Но овчинка, по моему мнению, выделки не стоила.

Руководство сборной нас строго-настрого предупредило, чтобы мы от «одноруких бандитов» и казино держались подальше. Да с выданными нам в обмен на рубли долларами особо и не разгуляешься. Зато можно было на халяву поплавать в открытом бассейне, который был «приписан» к нашей башне.

А ещё этим вечером организаторы пригласили нашу команду на сольный концерт восходящей звезды кантри Джона Денвера, который должен был пройти на той же арене, где мы вчера боксировали. Надо же, впереди нас ждёт Денвер, а сегодня выступает тоже Денвер. Любопытнее совпадение…

И вновь аншлаг. Я гадал, написал ли уже Денвер свой хит «Take Me Home, Country Roads»… Оказалось, написал, так как исполнил его в этот вечер, объявив, что это продукт совместного творчества его и дуэта в составе Билл Дэнофф и Тэффи Ниверт, а премьера песни состоялась совсем недавно, 30 декабря прошлого года. Концерт мне понравился, ребятам тоже, хотя слов песен они решительно не понимали. Но я им перевёл в общих чертах.

Возвращаемся в наш корпус, минуя вход в казино… Ба, а вот это лицо мне знакомо! Из казино, приятно беседуя с каким-то типом, выходит не кто иной, как Моррис Чайлдс, он же уроженец Киева Моисей Чиловский – заместитель по связям с зарубежными компартиями генерального секретаря компартии США. Или не он? Да нет, точно он! Несколько статей о нём читал в прошлой жизни, а моя прекрасная от природы память помнила его фото. Как и то, что в 1954-м в результате операции под кодовым названием «Соло» он был завербован ФБР, которое ещё раньше завербовало его братца Джека. Вытянул из СССР почти 30 миллионов долларов на поддержку компартии США, десятки раз бывал в Кремле, а по возвращении сливал ФБР информацию, добытую в разговорах с членами ЦК КПСС, тем же Сусловым. В 1975 году в честь Чайлдса будет организован приём в Кремле, на котором Брежнев наградит его орденом Красного Знамени, а в 1987 году Чайлдс примет Президентскую медаль Свободы из рук Рональда Рейгана за свою антикоммунистическую деятельность.

Интересно, на какие денежки он тут гуляет? Не исключено, что на деньги, полученные от советских товарищей. Несколько тысяч долларов вполне могли прилипнуть к нечистоплотным ручкам.

Чайлдсу на вид можно было дать его почти 70, а вот шедший рядом с ним мужчина был моложе его лет на тридцать. Серый костюм, но не тройка, как у Чайлдса, на голове тоже шляпа. В такую-то жару, пусть даже и не душную – воздух в Неваде сухой… Однако, дань моде, каждый уважающий себя джентльмен обязан носить костюм, галстук и шляпу.

Внешность у спутника Чайлдса была неприметная, за исключением одной небольшой детали – бородавка, приклеившаяся к левой ноздре.

– Женька, чего застрял?

Оклик Олега Коротаева заставил меня прибавить шаг, но я всё же не смог не оглянуться ещё раз на эту парочку. И поймал встречный взгляд от типа с бородавкой. Неприятный взгляд, с холодным прищуром, меня аж немного передёрнуло. Моё внутренне чутьё подсказывало, что с этим гражданином нужно держать ухо востро. Другое дело, что в дальнейшем пересекаться с ним я не собирался.

В аэропорту в ожидании рейса от нечего делать бродил по залу, задержавшись у прилавка с прессой. Да уж, есть из чего выбрать, газеты и журналы на любой вкус. И тут мой взгляд упал на передовицу «New York Times». На фото красовался я в боксёрских трусах и майке, с ещё забинтованными кистями, а напротив меня, взятый фотографом немного со спины, согнулся в поясе после удара по печени Мохаммед Али. Заголовок гласил: «Русский одним ударом „выключил“ великого Али!»

Ну что я говорил! Такая «сенсация» не могла пройти мимо ведущих СМИ, но что её вынесут на первую полосу… Н-да, вот он, мир «золотого тельца», в котором скандалы и жареные факты увеличивают число подписчиков газет и журналов. Или количество телезрителей. Мы тут за два дня успели насмотреться местного телевидения. Столько разных шоу, что нашим телебоссам в лице того же Лапина и не снилось. Причём есть и вполне невинные типа игры-викторины «Jeopardy!», то етсь «Рискуй!». Олегу больше понравилось смотреть вестерны, нашёл он такой канал, причём почти все были мне незнакомы. Да и, честно говоря, по большей части относились к категории второсортных фильмов.

– Эй, мистер, а ведь это вы тот самый русский! – вытаращился на меня немолодой продавец газет и журналов.

И вдобавок ткнул жёлтым от никотина (а может и от грибка) ногтем в мою фотографию.

В ответ я смущённо шаркнул ножкой:

– Вроде того…

– Но как? Как вы умудрились избить самого Мохаммеда Али?!

– Да никто его и не избивал, это мы так, дружески потолкались.

В общем, обуреваемый гордыней, я купил десять экземпляров, которые постарался как можно аккуратнее уложить на дно сумки. Один отправился туда же позднее, когда я, отойдя в сторонку и подальше от глаз нашего руководства, ознакомился с содержанием статьи. Да уж, репортёр повеселился от души, описывая, как никому не известный русский боксёр отправил в нокаут экс-чемпиона мира, которого большинство специалистов продолжают считать сильнейшим тяжеловесом планеты. В принципе, написано по делу, по существу не придерёшься, только в гипертрофированное форме, что свойственно «жёлтой» прессе. Своим показывать не буду, сохраню газетёнки до дома. Будет что, как говорится, детям и внукам показать.

Впрочем, зря я рассчитывал, что руководство делегации будет оставаться в неведении относительно местных до конца турне. В самолёте стюардесса разносила свежую прессу, и Беглов, узрев на первой полосе «New York Times» мою физиономию, тут же уцепил номерок и вскоре обменивался впечатлениями с сидевшим рядом Петуховым. Я так и не понял, радовало его или огорчало прочитанное. Парни услышали краем уха и тоже попросили бортпроводницу, уже закончившую разносить прессу, выдать им ту же газету, и вскоре сидевший рядом Олег Коротаев тыкал пальцем в фото, а я с деланным удивлением поднимал брови. Беглов так ещё и вслух зачитал статью по просьбе собравшихся, благо что наша сборная уселась плотно, оккупировав хвостовую часть самолёта, так что оставшееся время в полёте проходило под обсуждение написанного.

Столица Колорадо встретила нас солнцем и плюсовой температурой. А ещё на выходе из аэропорта небольшой толпой репортёров. Понятно, что объектом их внимания была не вся советская команда, а только Евгений Покровский.

– Мистер Покровский, правда ли, что Мохаммед Али первым начал драку? – вопрошал на плохом русском в маленький микрофон курчавый репортёр с бакенбардами и магнитофоном через плечо.

– Это было не по-настоящему, мы шутили, – улыбнулся я вежливо.

– Но вы отправили Али в нокаут ударом по печени!

– Да что вы, он всего лишь притворялся. Кто я, и кто Мохаммед Али… Разве он позволил бы себе пропустить такой удар от малоизвестного боксёра!

– Скажите, мистер Покровский, вы всерьёз считаете, что Фрейзер сильнее Али?

Это уже вопрошала репортёрша средних лет с блокнотом и карандашом в руках, затянутых тонкой кожей перчаток, причём на английском, и я едва на английском же ей не ответил. А тут ещё и Беглов вмешался, выставил руки, словно отодвигая репортёров от меня:

– Леди и джентльмены, спортсмены очень устали после перелёта, им требуется отдых, все вопросы потом.

После чего попросил представителя встречающей стороны провести нас к автобусу.

– А одеты так же, как и мы, – с чувством некоторого разочарования говорит Толя Левищев. – Только без меховых шапок.

Собственно, в меховых шапках у нас только Петухов и Олег Коротаев. В Вегасе, понятно, они в них не щеголяли, убрав в чемоданы, а тут решили, что погода так себе, можно и в шапке походить. Беглов по американской моде носил шляпу, впрочем, к его пальто и костюму она подходила идеально. Что значит человек не первый год в США, со стороны его и не отличишь от какого-нибудь чиновника средней руки.

А в целом Толя был прав, местное население, в отличие от более легко и ярко одетых жителей и гостей Лас-Вегаса, своим прикидом особо и не отличалось от по виду от москвичей или даже свердловчан.

Основанный шахтёрами во время «золотой лихорадки» город находился на высоте одной мили над уровнем моря, а потому, как нас проинформировал приданный нам мистер Фокс, в народе носил название «Город на мильной высоте». Пейзажи красивые, особенно в сторону гор, а городишко так себе, не лучше и не хуже Свердловска.

Отель, конечно, не «Caesars Palace», но и не гостиница какого-нибудь Мухосранска. Чисто, уютно, батареи тёплые, обед вкусный… Мне американская еда нравилась, мяса не жалели, что особенно важно для белкозависимых спортсменов. Сочный, хорошо прожаренный стейк из говядины – что может быть вкуснее!

Бои будут проходить на «Аудиториум-арене», расположенной на углу 13-й и Чампа-стрит. Когда-то это был муниципальный концертный зал, впоследствии его южная часть была превращена в спортивную арену вместимостью почти на 7 тысяч зрителей. Ныне её хозяйкой являлся баскетбольный клуб «Denver Nuggets».

На подъезде к зданию мы стали свидетелями зрелища, которое живо мне напомнило об одинокой пикетчице в Каунасе. Только на этот раз пикет с плакатами, протестующими против притеснения евреев в СССР, был многочисленнее. Человек двадцать – двадцать пять.

– Это члены Американской Еврейской Конференции, протестуют против притеснения евреев в СССР, – с готовностью пояснил мистер Фокс.

На ринг от нашей команды сегодня выходят Толя Семёнов, Саша Мельников, Коля Хромов, Сурен Казарян и Юозас Юоцявичус. Отслаьные, включая, естественно, и меня, отправляются с флагом СССР на трибуну, будем поддерживаться своих. Держим флаг мы с Олегом, как самые высокие в команде, и нас немедленно освистывает местная публика. Ну-ну, посмотрим, чего стоят ваши боксёры.

А уровень оппонентов оставляет желать лучшего – это всё-таки всего лишь сборная штата Колорадо. Толик своего соперник отправляет в нокаут уже в первом раунде. То же самое проделывает и Мельников. Хромов выигрывает по очкам, а вот Казарян уступает в равном бою. Думаю, судьи решили обозначить хоть какую-то интригу, хотя и так уже встреча за нами. Юоцявичус ставит жирную точку – вновь нокаут в 1-м раунде.

Дело сделано – сразу после встречи отправляемся в аэропорт, откуда вылетаем в столицу штата Кентукки Луисвилл. Та же самая широта, только восточнее на 1600 км. Город назван в честь французского короля Людовика XVI. Малая родина, если что, Мохаммеда Али.

Местные предпочитали называть свой город сокращённо Луйвилл или даже Лувилл, как это делал наш провожатый, мистер Лескофф. А по телевизору в номере вечером ведущий новостной программы и вовсе говорил Луи. Кстати, Лескофф утверждал, что является правнуком писателя Лескова. Не знаю, может так оно и есть, Википедии под рукой у меня не имелось, чтобы проверить его слова, как и интернета с ноутбуком.

Здесь толпа репортёров была раза в два больше, чем в Денвере. Естественно, всех их интересовало, как это я так лихо уделал их звёздного земляка. Даже усилий Беглова не хватило, чтобы протащить меня сквозь этот строй акул пера и микрофонов – его просто оттеснили в сторону. Хорошо, что поблизости ошивалась парочка копов (они в Штатах, наверное, все парами ходят), у тех получилось, угрожая дубинками, вытащить меня к поджидавшему нашу сборную автобусу.

Отель был примерно такого же уровня, что и в Денвере. По традиции заселился в один номер с Коротаевым. Земляки как-никак, к тому же выступаем в соседних весовых категориях. Так что, когда нам неожиданно предложили самим выбрать, с кем, так сказать, прожить бок о бок эти и следующие сутки, мы с Олегом долго не размышляли.

Встреча по расписанию к 7 вечера в «Louisville Gardens». Арена, рассчитанная на 5 тысяч зрителей, предназначалась и для игр местной баскетбольной команды, и для концертов всяких групп, и для политических выступлений… Сегодня вечером на ней будет битва между советскими и американскими боксёрами. Если точнее – как и в предыдущем случае, со сборной местного штата, то есть Кентукки.

И тут у служебного входа навязчивые репортёры. Один из них кричит, что в Луисвилл приехал Мохаммед Али, и как бы я отнёсся к тому, если бы он вышел против меня сегодня в ринг? Однако я знаю, что по условиям показательных встреч на ринг могут подниматься только любители, поэтому вопрос оставляю без ответа. Тем более Петухов с Бегловым запретили давать какие-либо комментарии, поэтому я так и говорю: «No comments», а заранее вызванные копы создают коридор, по которому мы проникаем внутрь здания.

Те, кто не участвуют в сегодняшней встрече, с флагом отправляются поддерживать своих на трибуну, в заранее отведённый им сектор. Вчера мы их поддерживали – сегодня они нас.

В первой паре в весовой категории до 51 кг Виктор Запорожец переиграл Пола Джексона по очкам. Второй бой сложился неудачно для нашего севастопольца Толи Левищева. Он превосходил своего соперника Рики Каррераса, но неожиданно получил повреждение брови, и ему было засчитано поражение. Киевлянин Олег Толков уверенно выдержал натиск агрессивного Кова Грина и, постепенно овладев инициативой, стал набирать очки. Звучит гонг, и рефери поднимает руку киевлянина. Во втором раунде ввиду явного преимущества Олега Коротаева был остановлен бой между ним и Уильямом Ратлифом.

Мне противостоит Эл Брэкстон, очередной темнокожий боксёр. Молодой, мой ровесник, но его вес опять же в районе центнера, как сказал Анатолий Григорьевич. Да это и так видно, невооружённым глазом. Чемпион штата, во как! Но уже с первых секунд стало ясно, что он меня побаивается. Вперёд не лез, предпочитал активную защиту, но это у него получалось не лучшим образом. Раскусив вскоре соперника, я не стал с ним играть, сразу начал накидывать в голову, не забывая корпус. Первый раунд Эл как-то выстоял, а в начале второго я обрушил на него такую затяжную серию, что по её ходу начал опасаться, как бы не выдохнуться, если бой затянется. Но судьба решила не испытывать моего терпения, и когда Брэкстон после пропущенного удара в висок опустился на одно колено, а рефери открыл было счёт, из угла соперника на канвас полетело полотенце. Можно было констатировать, что очередная матчевая встреча закончилась убедительной победой советский боксёров.

Я успел пожать руки сопернику и его секундантам и уже собирался покинуть ринг, как вдруг увидел приближавшегося к нему Мохаммеда Али. Тот под вопли болельщиков буквально взлетел на ринг и, походя отобрав микрофон на длинно шнуре у не успевшего спуститься ринг-анонсера, дружески похлопал меня по спине, заявив:

– Хороший бой.

После чего повернулся к залу, а скорее всего к столпившимся внизу репортёрам, и громко в микрофон произнёс:

– У этого парня большое будущее! Это говорю, Мохаммед Али – лучший боксёр мира, – он ударил себя кулаком в грудь. – И это я вскоре докажу, когда выбью мозги из глупой головы Джо. Правда, этот русский сомневается, что я уложу Фрейзера.

В зале раздались одновременно недовольный гул, хохот и свист.

– Наверное, Джо ему заплатил, чтобы русский хвалил его на каждом углу, – язвительно продолжал Али. – Сколько? Тысячу? Пять тысяч? Хочешь, я заплачу тебе десять тысяч, чтобы ты на каждом углу кричал, что я лучший боксёр мира?

Мне с большим трудом удавалось сохранять вид, что я ничего из сказанного нет понимаю, и не ответить что-нибудь типа: «Засунь эти десять тысяч в свою чёрную задницу!»

– Недавно, в Лас-Вегасе, где этот русский тоже выиграл свой бой у неплохого боксёра, я зашёл поздравить его в раздевалку. А в ответ получил кулаком в печень.

Снов невольный гут, крики, свист… Мне же захотелось вырвать у него микрофон и объяснить, что первым полез в драку их земляк, слишком уж поверивший в свою исключительность. Нет, никто не спорит с тем, что Али и впрямь великий боксёр, и 70-е годы пройдут под знаком его превосходства. Но если я знал исход его боя с Фрейзером, то имел право заявить, что Фрейзер сильнее Али. Хотя теперь хрен его уже знает, не исключено, что разозлённый Али приложит все силы, чтобы одолеть принципиального соперника. С другой стороны, вряд ли он и в той реальности выходил на бой слабо мотивированным. Уж кто-кто, а Мохаммед Али всегда умел себя настраивать на поединок.

Возмущённые происходящим Петухов с Бегловым уже что-то доказывали кому-то из организаторов турнира – пузатому мужику с большими залысинами. Возмущались оба, но Беглов, думаю, на английском, а Петухов так, за компанию, на великом и могучем. Организатор разводил руками и делал вид, что он тут ни при чём, что ничего криминального не происходит. А Мохаммед продолжал свой монолог.

– Но я не обиделся на этого парня, – он снова похлопал меня по спине. – Потому что у него сработал инстинкт боксёра после того, как я сделал вид, в шутку, будто хочу его ударить после слов о том, что Фрейзер сильнее меня.

И хохотнул, в третий раз приложив меня по спине, но теперь уже куда более чувствительно. Я зашипел от боли и, не выдержав, треснул в ответ и его ладонью по спине. Забинтованной – перчатки мне уже сняли. Теперь уже Али поморщился, а я подмигнул ему и оскалился улыбкой от уха до уха. Мол, мы, русские, тоже шутить умеем.

Наконец-то на ринг поднялся толстенький, до которого докапывались Петухов с Бегловым, мягко и даже осторожно взял у Али микрофон.

– Леди и джентльмены! Спасибо, что пришли! Спасибо участникам сегодняшнего турнира, показавшим красивый бокс! И спасибо мистеру Али за его яркое выступление! А теперь я объявляю мероприятие закрытым. Всем спасибо и до новых встреч.

И, не возвращая микрофон Али, кое-как протиснулся между канатами и спустился с ринга.

– Чёртов ублюдок, – глядя ему вслед, пробормотал экс-чемпион, после чего посмотрел мне в глаза. – Надеюсь, мы с тобой на ринге когда-нибудь встретимся.

И тут же широко улыбнулся, под вспышки фотокамер приобняв меня за плечо. В общем, артист ещё тот.

В раздевалке Петухов возмущался поведением этого, как он выразился, хулигана, даром что негр. А Беглов бегал по кулуарам и вроде как грозился устроить организаторам неприятности.

На выходе меня снова пытались подловить репортёры. Али своей выходкой подлил масла в огонь, и на меня сыпались вопросы, главным образом, сколько мне заплатил Джо Фрейзер за его рекламу. Боже, ну и бред… И ведь теперь понапишут такого – что плакать захочется, как бы в Союзе не аукнулось. Вновь к автобусу пришлось пробиваться с боем.

Переночевали в отеле, я с утра стали собираться в аэропорт. Завтракали в кафе отеля, а на обратном пути в номер меня подловил невысокий тип, чем-то похожий на голливудского актёра Дэнни Де Вито. Коротышка, помогая себе жестами, попросил меня отойти в сторонку, послед чего представился фотокорреспондентом местной газеты «The Louisville Times». О роде его занятий свидетельствовал и висевший на боку кофр. Он вручил мне свежий, пахнувший типографской краской номер издания, где на первой полосе красовались я и Али. Последний улыбался, обнимая меня за плечо, а я стоял с немного растерянным видом. Подкрепляя свои слова активной жестикуляцией, отчего ещё больше в такие моменты походил на Дэнни Де Вито, фотокор сказал, что редактор очень просил, чтобы я сфотографировался с их газетой, держа её перед собой как раз передовицей с фото моим и Али.

– Ладно, – пробормотал я, – уважу, причём совершенно безвозмездно, так как денег вы, судя по всему, предлагать мне не собираетесь.

Попозировал. А дальше мне была вручена в подарок сама газета, а также извлечённые из бокового отделения кофра три фотографии. На них я был с Мохаммедом Али в трёх разных ракурсах, но одна точно была той, что красовалась в газете.

Проводив коротышку взглядом, а запоздало подумал, не повлечёт ли эта фотосессия за собой каких-либо негативных для меня последствий? Да вроде ничего криминального, не думаю, что местная газета какая-то ультрареакционная. Я мельком пробежал её взглядом, вроде ничего криминального.

В 10.15 вылетели из Луисвилла в направлении аэропорта имени Джона Кеннеди, откуда этим же вечером, в 22.40 у нас был запланирован вылет во Франкфурт-на-Майне. На подлёте полюбовались статуей Свободы, и пронеслись дальше, на восточный берег Нью-Йорка, к аэропорту JFK.

Сидеть целый день в зале ожидания терминала всем показалось занятием малопривлекательным, и утром мы попросили старшего тренера подойти к Петухову, попросить разрешения выйти в город.

– Хоть сувениры какие-нибудь купим на оставшуюся валюту, – попросил Казарян.

На самом деле тот собирался купить или джинсы, или магнитофон, да и не только он, но вслух об этом говорить не следовало. А валюту, кстати, мы толком и не успели потратить. В Лас-Вегасе, в районе Стрипа, где мы устраивали моцион, цены в магазинах явно были завышены, что и подтвердил уже бывавший здесь Запорожец. А в Денвере и Луисвилле как-то было недосуг гулять.

– Когда ещё выпадет возможность Манхэттен посмотреть, – добавил Коротаев, почёсывая ногтями затылок под шапкой из кролика.

Петухов был не против, но, в свою очередь, решил посоветоваться с Бегловым. Тот на удивление дал «добро» при условии, что мы будем передвигаться организованной группой исключительно под его руководством.

– Если кто-то потеряется и тем паче опоздает к рейсу – пеняйте на себя, – пригрозил он голосом, обещавшим несчастному все кары небесные. – Вещи можно сдать в камеру хранения.

Но приглядеть за вещами согласились братья Степановы, которые никуда ехать не собирались.

От нашего терминала к станции метро «Sutphin Boulevard» по расписанию ходил специальный автобус. В 10.30, позавтракав в одном из кафе нашего терминала, мы всей толпой, включая Петухова, двинулись на посадку. Ещё четверть часа спустя спускались в нью-йоркский метрополитен.

– Ну и клоака, – брезгливо поморщился Коля Хромов.

К нему как раз протянулась рука местного нищего – заросшего бородой негра, сидевшего на картонке. Он что-то бормотал на английском, что-то, что даже я разбирал с трудом. Впрочем, нетрудно было понять, что дурно пахнувший бедняга просит подаяния.

– Нет у нас денег, мы из СССР, сами бедные, – сказал Хромов.

– Я не понял, – притормозил услышавший его Беглов. – Ты что, Хромов, хочешь сказать, будто в Советском Союзе население живёт бедно?

– Да вы не так меня поняли… – начал было оправдываться тот.

– Всё я прекрасно понял, и выводы для себя сделал, – угрожающе прищурился Беглов. – А всем впредь советую лишнего не болтать.

Нью-йоркское метро и в самом деле представляло собой натуральную клоаку. По сравнению с ним московское – просто райское местечко. Повсюду наплёвано, стены разрисованы как довольно симпатичными, так и похабными рисунками, которые, похоже, никто не собирается оттирать, к перилам прилеплена жвачка, и даже крысы бегают между рельсов. Вот же, случится ядерная война – а они вместе с тараканами выживут. Насколько по сравнению с ними люди всё-таки более хрупкие существа, хот я того же таракана может прихлопнуть тапочкой.

Вагоны не совсем дно, но тоже грязновато. Пассажиры с опаской поглядывали на десяток крепких парней разного веса и роста, ещё и говоривших на незнакомом языке. Однако мы вели себя прилично, окружающим мило улыбались и даже уступая места пожилым и женщинам, если того требовала ситуация.

А какой-то мужчина долго пялился на меня, потом не выдержал, подошёл и спросил:

– Вы случайно не тот русский, что начистил морду Мохаммеду Али?

Я сделал вид, что не понимаю, тогда на помощь пришёл Беглов.

– Да, это он. Только не морду начистил, а врезал по животу. Американская пресса вечно привирает.

Мужчина изобразил лицом типа – ого, круто – и вернулся на своё место. Вышли мы на станции «Times Squаre – 42nd Street». И сразу окунулись в водоворот людей. Это ещё погода была так себе, слякоть, с неба падали тяжёлые хлопья тут же тающего снега. А летом тут вообще, наверное, не протолкнуться. А машин-то сколько… В общем-то, для жителя России XXI века зрелище вполне обыденное, но по сравнению с СССР, где личный транспорт большая редкость, впечатляет. Повсюду сновали жёлтые такси, готовые остановиться по первому требованию, тогда как в том же Свердловске поймать свободное такси зачастую не легче, чем поймать в лесу гадюку.

– Могли выйти на станции рядом с Манхэттеном, но я решил устроить вам небольшую экскурсию, – заявил Беглов. – Прогуляемся по Стейнуэй, пройдёмся по Бродвею, потом по мосту Куинсборо попадём на Манхэттен, дальше добираемся до 5-й авеню, где находится сувенирный магазин «I love souvenirs». Я там был пару раз, сувениры на любой вкус и любой кошелёк.

– А может, заглянем в магазины, где джинсы и магнитофоны продают? – с надеждой в голосе спросил Казарян.

Беглов нахмурился, Петухов тоже засопел носом.

– Казарян, я что-то не понял, ты в Америку поехал добывать славу советскому спорту или за шмотками?

Я же немного неожиданно для себя заступился за Казаряна.

– Андрей Андреевич, а почему человек не может купить себе за границей понравившуюся вещь? Что в этом криминального? Это же не наркотики или, извиняюсь, порнографический журнал «Playboy». Хотя он скорее эротический… Разве в правилах поведения советских людей за рубежом есть пункт, запрещающий покупать джинсы или магнитофоны? Лучше будет, если он за них в Союзе переплатит втрое или вчетверо?

И едва не добавил, что на нём-то костюм отнюдь не фабрики «Большевичка», а от «Brioni», и пальто от «Burberry».

Беглов не сразу нашёлся, что ответить. А пока он собирал мысли в кучу¸ меня неожиданно поддержал Коротаев:

– И в самом деле, товарищ Беглов, где сказано, что нам нельзя потратить законную наличность на одежду?

– Да, – подал голос Хромов. – Я бы тоже не отказался купить фирменные штаны, а не цыганский самопал по такой же цене, а то и дороже.

Остальные участники нашей сборной заголосили в поддержку моих слов. Даже обычно молчаливый Юоцявичус и тот что-то буркнул. Правда, непонятно, что именно.

– Вот, значит, как, – протянул Беглов. – А если в тот момент, как вы покупаете эти несчастные джинсы, рядом окажется журналист какой-нибудь реакционной газетёнки с фотоаппаратом? Предположим, он знает несколько слов на русском и поймёт, что вы из СССР, покупаете джинсы. Сделает парочку снимков, которые на следующий день окажутся в газете, с заголовком: «Нищие русские приехали в США за джинсами». Да в крайнем случае и без снимка статейку могут опубликовать. Да ещё и меня упомянут. Хорошо же я буду выглядеть в глазах своего руководства.

– С чего вы решили, что именно в тот момент в магазине окажется корреспондент местной газеты? – спросил я. – Вероятность одна на тысячу, если не на миллион.

– Но ведь и окончательно её исключать нельзя, – чуть прищурившись, негромко произнёс Беглов.

– Давайте мы будем говорить на русском только с вами, шёпотом. А вы будете общаться с продавцами, не оглашая страну, из которой мы прибыли. И вообще можно найти небольшой, недорогой магазинчик, где покупателей немного, каждый на виду.

– Андрей Андреич, ну пожалуйста, – с умоляющим видом, сделав брови домиком, протянул Казарян.

Беглов вытянул шею и покрутил, словно узел галстука на неё давил, вздохнул и махнул рукой:

– Чёрт с вами! Вам ведь что главное: чтобы лейбл был фирменный и качество хорошее?

– Верно, – заметил Казарян.

– Есть у меня на примете один магазин. Находится буквально в двадцати минутах ходьбы отсюда, под мостом Куинсборо. Причём хозяин его родом из Витебской губернии, с родителями в революцию эмигрировал в Штаты, на русском разговаривает неплохо. Цены у него ниже, чем в каком-нибудь бутике или даже обычном магазине. А потом, если валюта останется, можно и за сувенирами прогуляться.

Да, покажу вам всё-таки сначала Бродвей, прогуляемся по Театральному кварталу. Вон у Покровского камера на шее висит, может, если плёнки не жалко, пофотографирует вас на фоне легендарных театров «Majestic» или «Ambassador».

Мне плёнки было не жалко, я прихватил её с запасом. Нагулявшись по Бродвею, двинулись к мосту. Под ним мы первым делом обнаружили парочку бездомных бродяг грелась у стальной бочки с горящим в ней мусором. А чуть дальше топтались две весьма вызывающего вида девушки, одетые в короткие меховые полушубки – у одной белого, у второй розового цвета, из-под которых выглядывали мини-юбки, и высокие сапоги на платформе. Яркий макияж не оставлял сомнений в том, что перед нами представительницы одной из самых древних профессий. Они курили тонкие сигареты и не без интереса поглядывали в нашу сторону.

– Вот он, звериный оскал капитализма, – с чувством произнёс Петухов.

Несмотря на то, что владельцем магазинчика был выходец из России, по словам нашего провожатого, подростком эмигрировавший из Витебской губернии сразу после революции с родителями, продавцом оказался чёрный, как головёшка, негр. Но по просьбе Беглова был приглашён тот самый хозяин.

– Вот, Моисей Соломонович, наши, советские спортсмены попросили меня показать им магазин, где можно купить качественные джинсы недорого.

Моисей Соломонович обвёл нас взглядом поверх нацепленных на длинный, мясистый нос очков, и расплылся в улыбке.

– Какие прелэстные молодые люди! – воскликнул он с лёгким акцентом и слегка при этом грассируя. – Понимаю, что в СССР настоящие джинсы практически невозможно достать, а в Америке этого добра навалом. У меня же цены самые лучшие во всём Куинсе…

– Моисей Соломонович, у нас мало времени, – тактично заметил Беглов.

– Всё, всё, умолкаю! Итак, какие модели интересуют молодых людей?

Молодых людей интересовали «Lee», «Wrangler», «Rifle» и «Levi’s», то есть те модели, о которых слышали и даже иногда видели, и уж если совсем повезёт, то и носили. На имеющуюся у нас валюту парни накупил кто двое, а кто и трое джинсов. Казарян, например, заявил, что в одних будем сам ходить, ещё одни подарит брату, а третьи сестре.

– А ты знаешь их размеры-то? – спросил Олег Коротаев.

– У нас с сестрой один размер, у брата – как у тебя, я потому такие же и взял. А не подойдут ему – можно продать. За две цены с руками оторвут.

– Спекуляцией, короче, решил заняться, – хмыкнул Коротаев.

– Э-э, почему так говоришь? – обиделся Казарян. – Спекуляция – это если я цену впятеро выставлю, а двойная – это даром считай отдаю. Тем более продам кому-нибудь из родственников.

Я ограничился одними джинсами «Wrangler» всего за 10 долларов, тогда как в обычном магазине они бы стоили от 20 баксов. Естественно, проверил швы, нитки, хоть и контрафакт, но всё должно, как говорится, соответствовать. Вроде всё в норме, насколько я мог судить. Покупки нам упаковал чернокожий Джо в бесплатные бумажные пакеты с ручками и буквами на боку NY. Уверен, парни в Союзе и не подумают эти пакеты выбросить, будут беречь и показывать друзьям, как американскую диковинку.

Магазин был представлен не только предметами гардероба. Тут можно было выбрать бижутерию, парфюм и косметику.

– Судя по цене, тоже контрафакт? – негромко, чтобы не услышали другие, спросил я Моисея Соломоновича, кивнув на ряды пузырьков с духами и коробочек с косметикой.

– А какая разница? – пожал тот плечами, но ответил тоже негромко. – Качество ничем не уступает оригинальному. Уверяю вас, ещё никто не приходил ко мне с рекламацией. Скажу по секрету, моей клиенткой является не только супруга мистера Беглофф, но и даже жена президента нашего боро[15], хотя её муж – человек небедный.

– Ну уж я-то точно не приду к вам с рекламацией, далековато ходить будет.

– Даже и не думайте, – сплёл пальцы у впалой груди Моисей Соломонович. – У меня есть пробники, можете оценить лично каждый аромат.

После знакомства с пробниками я выбрал три разных флакона: «Chanel», «Guerlain Chamade» и «Lancome». Первый я подарю Полине, второй Вадим вручит Насте, а третий, «Lancome» с более насыщенным букетом, чем первые два, подарю маме. Вадим, конечно, заартачится, придётся соврать, что купил всего за пару долларов, а не за восемь. За пятёрку взял отцу бензиновую зажигалку-пистолет. В кошельке оставалось 11 долларов.

Парни тоже практически все свои баксы здесь оставили. Они уже были в курсе, что джинсы – подделка, хоть и очень качественная, но кто в Союзе об этом узнает? Ведь главное – произвести впечатление. А швы и заклёпки нареканий не вызывали даже у самых искушённых покупателей вроде меня.

Дальше мы не спеша гуляли по Манхэттену, благо в запасе ещё оставалось несколько часов. Поглазели на строительство башен-близнецов будущего Всемирного торгового центра, который будет разрушен в результате террористической атаки 11 сентября 2001 года. Несмотря на погоду, топтались со своими песенными мантрами кришнаиты в сандалиях на босу ногу и длинных одеяниях. Хотя, не исключено, под этими дхоти и сари скрываются тёплые свитера и штаны. А чуть дальше возле кинотеатра перуанцы или ещё какие-то потомки древних жителей Латинской Америки в национальных костюмах и с национальными же музыкальными инструментами в руках веселили публику своими песнопениями. А афиша фильма «The 5-Man Army» на фасаде кинотеатра напомнила мне конец 80-х, когда я впервые увидел этот вестерн с гнусавым переводом с видеомагнитофона.

В магазин сувениров Беглов нас всё-таки затащил. Футболки «I love NY», просто футболки с разной символикой Нью-Йорка, мужские и женские, детские… Магниты на холодильник, десятки вариантов открыток и плакатов, сувениры в виде машинок нью-йоркского такси, пожарные машинки, полицейские машинки с логотипом NYPD, чашки любых размеров и цветов, стаканы, кепки, ручки и карандаши, всевозможные виды подставок под посуду, сувенирные бейсбольные биты и бейсбольные мячи с логотипом нью-йоркских бейсбольных команд, уменьшенные копии Статуи Свободы, Эмпайр Стейт Билдинг, сумки с надписью «New York»… В общем, тут было к чему прицениться, тем более что не все, как я, потратились в магазине уважаемого Моисея Соломоновича.

Беглова, оказывается, знали и здесь. Немудрено, если он уже несколько лет работает в Генеральном консульстве СССР в Нью-Йорке, и успел как следует изучить город.

В общем, ребята и тут нашли что прикупить. И снова всё было упаковано в бумажные пакеты разных размеров – эра полиэтиленовых ещё не наступила. Да и пластиковых бутылок тоже, не успели пока загадить природу тем, что разлагается сотни лет.

Магнитики стоили от 15 до 50 центов за штуку. Я взял десять штук 25-центовых с рельефным изображением статуи Свободы и подписью снизу «New York». Родичам вручу и знакомым раздам.

На обратном пути чисто ради любопытства уговорили Беглова не проходить мимо супермаркета на 5 авеню, куда и ввалились всей компанией. Да-а, глаза разбегаются… А в бутики вообще заходить страшно, цены такие, что нам только оставалось нервно посмеиваться, мол, вот же буржуи зажравшиеся, на какие-то тряпки готовы такие деньжищи выбрасывать. Хотя в огромном продуктовом отделе (скорее даже магазине) цены на некоторые продовольственные товары были вполне даже демократичными. Ну и, что уж душой кривить, ассортимент вверг некоторых моих товарищей в состояние шока. В прежних трёх городах нам такие супермаркеты не попадались, да и гулять было некогда, а тут такое изобилие… В общем, с парнями, которые за границу попали впеврые, случился культурный шок.

В 19.00 мы добрались наконец до нашего терминала аэропорта. Анатолий Григорьевич подрёмывал, положив голову на один из чемоданов, его брат читал прихваченный из Союза журнал «Физкультура и спорт».

– Зря с нами не пошли, – сказал ему Коротаев. – Тоже джинсы задёшево прикупили бы.

– Нам с Толей уже не по чину в джинсах ходить, – усмехнулся Геннадий Григорьевич и посмотрел на часы. – Так, через сорок минут регистрация. В багаж вроде никому ничего сдавать не надо, шкаф никто почему-то не прикупил… Надоела мне эта Америка, домой хочу, к жене и детям, да и по подлёдной рыбалке соскучился.

Я тоже соскучился по Полине, по своим родным. Но Америка 1971 года, честно говоря, надоесть мне не успела. По большому счёту мы ничего и не видели кроме отелей и ринга. Да спасибо Беглову за экскурсию, хоть нафоткались, ну и прибарахлились малость. Будет чем порадовать любимых.

Глава 13

– Вот!

Я положил перед Силантьевым на стол папку.

– Что это? – спросил тот, с подозрением глядя на меня поверх очков.

– Песня.

– Я понимаю, что песня, вряд ли вы мне принесли бы рассказ или повесть, учитывая моё место работы. Что за песня, о чём?

После приземления нашего рейса в «Шереметьево» дальше все отправились кто куда. У кого каким-то чудом осталась валюта – поехали в отделение Сбербанка на Смоленку, менять её на чеки «Внешпосылторга». Ну а я направился на репетиционную базу эстрадного симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио.

Нагрянул без предупреждения. Позвонил, представившись сотрудником Министерства культуры, узнал, во сколько репетиция (если она сегодня вообще будет), а получив положительный ответ, расписание репетиций и приехал.

Юрий Васильевич принял меня в своём кабинете со всеми полагающимися почестями, даже чай организовал со свежими маковыми баранками – признался, что купил утром по пути на работу. Поинтересовался, какими судьбами я в Москве, поздравил с победой, получил в подарок магнитик. А следом я шлёпнул перед ним на стол папку.

– Песня называется «Малая земля», – сказал я, нагло откусывая от баранки добрый кусок. – Песня о смертниках, воевавших за Новороссийск, о героях, о Великой Победе. Ну и, думаю, Леониду Ильичу понравится, он как-никак воевал в тех местах.

– Ага, Леониду Ильичу точно понравится, – понимающе протянул Силантьев, не сумев скрыть улыбки. – Ну что ж, давайте глянем, что вы тут сочинили.

Ноты я набросал сам, а вот с аранжировкой попросил помочь Дорнбуша. Он на песню особо не претендовал, в смысле исполнения её «ЭВИА-66», слишком уж парадная она была, и даже на то, чтобы его имя, как говорится, было указано в титрах. Тем более я ему за услугу проставился ящиком коньяка, как говорится, с барского плеча.

Силантьев знакомился с песней, довольно мелодично напевая её себе под нос:

Малая земля. Кровавая заря…

Яростный десант. Сердец литая твердь.

Малая земля – геройская земля,

Братство презиравших смерть…

Допел до конца, испытующе посмотрел на меня. Я даже немного заволновался, вдруг он где-то уже это слышал? Хотя вроде бы песня дебютирует в 75-м, но кто знает, вдруг Пахмутова с Добронравовым держали её в столе. Наконец Силантьев, покряхтев, высказался:

– В этом что-то есть. А откуда у вас такие познания о той операции советского десанта?

– Книжку читал, так и называется – «Малая земля». Автор – Георгий Соколов, участник того самого десанта. А про то, что Брежнев был так же его участником, услышал от экскурсовода, когда был в Севастополе, – приврал я.

– Ясно… Кто-то ещё её исполнял?

– Что вы, Юрий Васильевич!..

– Понял. А кого предлагаете в качестве солиста? Снова Лещенко?

– На этот раз, пожалуй, Магомаева.

– Хороший выбор, – дёрнул бровью дирижёр. – Думаю придержать её до концерта к Дню Победы, за три месяца отшлифуем. Не против?

– По-моему, для дебюта самое то. Только было бы здорово, если бы Магомаев её пел с хором имени Александрова, а на заднем фоне на большом экране будут идти кадры хроники высадки того самого десанта. Их недавно по телевизору показывали в какой-то передаче. Кстати, – решил я сменить скользкую тему, – у меня теперь свой дом в Свердловске…

– Вот как? Поздравляю!

– Спасибо! Так вот, вместе с домом мне достался и телефон. Я для вас заранее записал его.

Я протянул ему вырванный из блокнота листочек.

– Что ж, будем на связи, – сказал Силантьев, пряча листочек в карман.

В Свердловске меня ждала Полина. В нашем доме, где к моему появлению всё сверкало чистотой, а на столе после вопроса-утверждения, как я, должно быть, проголодался с дороги, появились тарелка горячего борща с плавающей на маслянистой поверхности пятном сметаны, несколько зубчиков чеснока (обожаю его, хоть убей), и краюха купленного утром в ближайшей булочной «Бородинского». Опустошив тарелку, я рассыпался в похвалах борщу и потребовал добавки. А потом…. Ну да, сначала вручил подарок, а потом уже мы рухнули в постель и на ближайший час забыли обо всём на свете.

Утром Полина вспомнила, что пару дней назад ближе к вечеру около наших ворот крутились двое парней подозрительного вида, прятавшие глаза за козырьками кепок. Видела их в окно второго этажа, прячась за шторкой. Крутились они там минут пять, даже пытались подпрыгнуть и посмотреть, что там, за забором, внутри.

Я задумался. История пахла не очень хорошо. Урки решили обнести нашу хату? А если просто любопытные прохожие? Но что-то слабо верилось в подобного рода совпадения. И правда, собаку, что ли, завести? Хоть потявкает, если чужие через забор полезут.

Нет, с этим нужно что-то делать. Хм, а не устроить ли засаду? Уйдём утром типа учиться, а я огородами через соседский двор заберусь через дверь с задней стороны дома, и запрячусь в одной из комнат с топором в руках. Буду сидеть, поджидать воров.

И сколько так сидеть? Ну день, два… На третий надоест, тут-то ворюги и нагрянут. Вот же блин, задачка.

Можно, конечно, пожилую соседку попросить приглядывать за домом в наше отсутствие. Но она и подслеповата, и глуховата, пользы от неё… А другие соседи сами днём на работе, дети в школе.

Тут я вспомнил про Прокурора. Может, он сможет чем-то помочь? Как-никак должен знать всю местную шушеру. Бумажка с телефоном всё это время лежала свёрнутой вдвое в моём кошельке, в отдельном кармашке. Стоит только достать и позвонить.

А вдруг это всё же не воры? А я, получится, только из-за своих ни на чём не основанных подозрений потревожу уважаемого вора… Хм, уважаемого, тоже начал думать, как жиган какой-нибудь.

Или подождать, пока обнесут дом? Твою ж мать, везде засада. Ладно, утро вечера мудренее, может, на свежую голову какая умная мысль придёт.

Не пришла. Зато пришёл один из той парочки, о которой говорила Полина. Он заявился под видом газовщика. На нём даже была спецовка и в руке чемоданчик с инструментом. Полина в тот момент дома была одна, я ещё торчал в институте, а узнала типчика, уже впустив домой. Предупреждал ведь, чтобы без меня никого посторонних, кроме участкового, не впускала… Просто повезло, что урка не убил её и не изнасиловал. Наверное, заявился чисто с разведывательной целью, даже попросил поставить роспись на бланке, что Полина и сделала трясущейся рукой. Сказала, что она тут не прописана, но «газовщик» махнул рукой, мол, не имеет никакого значения.

Я решил, что тянуть уже не имеет смысла, и на следующий день с телефона-автомата набрал записанный на бумажке номер. На том конце провода трубку подняла, как ни странно, женщина. Чуть хрипловатый голос осведомился, кто я и что хочу. Сказали, что перезвонят. Перезвонили через час и сообщили, что Прокурор готов принять меня сегодня в 9 вечера. Без четверти девять я должен стоять возле кинотеатра «Октябрь». Ко мне подойдут и проведут куда следует.

Вот же, блин, «Место встречи изменить нельзя» ещё не сняли, а чем-то похожим уже дохнуло. Причём «Эра милосердия» тоже ещё нее написана, выйдет из печати, если не ошибаюсь, в 1975 году.

Полине я сказал, что у меня сегодня внеочередная тренировка, даже сумку с формой взял для правдоподобия. На улице мела метель и, стоя у ступеней кинотеатра, по которым двигались люди кто на сеанс, а кто с сеанса, я закрывал лицо воротником пальто. Тем не менее меня узнали.

– Покровский?

Провожатый оказался ненамного старше меня, на нём была короткая куртка и шапка, похоже, заячья. А брюки были заправлены в унты, причём довольно добротные. Спёр, что ли, у какого-то рыбака или полярника? Лицо в общем-то обычное, внимание разве что привлекал небольшой белесый шрам над левой губой, тянувшийся до носогубной складки.

Идти оказалось недалеко. Минут через пятнадцать мы оказались в квартале, застроенном двухэтажными бараками, один из них и был конечной точкой нашего маршрута. Над единственным подъездом тускло светил забранный в сетчатый намордник плафон.

Провожатый потянул на себя дверь и сделал движение головой, предлагая войти. Я не стал вставать в позу, зашёл в подъезд первым, уверенный, что мне не засадят нож в спину. Мы поднялись на второй этаж, здесь в конце коридора на подоконнике сидел здоровяк самого уголовного вида, спустив одну ногу на дощатый пол, а вторую подогнув, и курил, выпуская сизый дым в приоткрытую форточку.

– К Прокурору, – сказал провожатый, кивая в мою сторону.

Крепыш забычил окурок в консервной банке, сполз с подоконника, вразвалочку подошёл к оббитой дерматином дверей, и трижды, с расстановкой, ударил в неё кулаком. Потом, с ещё большей паузой, ударил в четвёртый раз. Дверь отворилась.

– К Прокурору, – повторил крепыш, пропуская меня с проводником, а сам возвращаясь на «боевой пост».

Открывший дверь худой и какой-то весь дёрганый тип, осмотревший меня с вызывающей подозрительностью. Мол, что это за фраер залётный припёрся.

– Заходите.

Квартира была однокомнатной – зала и кухонька, куда вела приоткрытая дверь. Обстановка скромная, можно даже сказать, спартанская. Разве что висевшая стене 6-струнная гитара вносила в интерьер некий романистический антураж. Да и то по виду она была чуть ли не старше меня.

Был ещё телефонный аппарат, явно довоенного образца. Интересно, на этот номер я звонил, когда просил о встрече? Или где-то на другой квартире сидит тётка-связная?

За круглым, накрытым клеёнчатой скатертью столом, над которым клубилось сизое облако табачного дыма, сидели четверо. Двое из них перекидывались в засаленные, видавшие виды карты, двое наблюдали. Помимо карт на столе лежали несколько помятых 5 и 10-рублёвых купюр, пачки «Беломора» и «Примы», а также стояла початая бутылка «Столичной», четыре гранёных стакана и нехитрая закусь, в которой предпочтение отдавалось соленьям. Интерьер дополняла вполне цивильная пепельница. Сидевший лицом ко входу картёжник, кинувший в мою сторону быстрый, цепкий взгляд, кивнул в сторону продавленного дивана:

– Присядь пока.

Похоже, это и был Прокурор. Обивка выглядела столь непрезентабельно, что у меня не было никакого желания на неё опускать свой зад. Но свободных стульев или табуретов я не видел, дёрганый, что впустил нас, уселся на валик дивана, а мой провожатый ушёл, видимо, сделав своё дело – доставив меня по назначению.

Пружины жалобно скрипнули под моим весом, хотя я и присел на самый краешек. По ходу дела разглядывал остальных сидевших за столом. Оппонент Прокурора был бугай с широченной спиной и мятыми ушами – лица я его сзади не видел. Не иначе занимался когда-то вольной или классической борьбой.

Слева за столом сидел хмурый мужик лет пятидесяти, задумчиво смоливший «беломорину». Худой, лицо изрезано морщинами, брови густые. Пальцы в перстнях-татуировках. Впрочем, как и у остальных, включая Прокурора. На безымянном пальце его правой руки был вытатуирован чёрный крест с точкой посередине и диагональными лучами, а на среднем – белая корона с расходящимися лучами. Наверное, что-то авторитетное. Сидевший справа картёжник обладал неброской внешностью, мог сойти и за водителя самосвала, и за какого-нибудь токаря-карусельщика. Взгляд, правда, выдавал в нём натуру хищную, такой пырнёт ножом – и на его лице не дрогнет ни один мускул. В данный момент он как раз и поигрывал ножичком с наборной рукояткой.

Играли вроде бы в «буру», насколько я разбираюсь в карточных играх. И везло всё больше Прокурору, а «борец» то и дело сопел и что-то гундел себе под нос, что-то типа: «Бог создал вора, а чёрт прокурора». Наконец партия закончилась закономерной победой Прокурора, тот с непроницаемым лицом подгрёб к себе купюры и констатировал:

– Играйте без меня пока, ко мне человек пришёл… Пойдём на кухню, не будем людям мешать.

Закрыв за собой дверь, кивнул на табурет, что стоял у маленькой плиты, сам уселся на такой же, напротив меня, у небольшого столика.

– Ну что, давай знакомиться, Артист. Меня можешь звать Сан Санычем, можно просто Саныч, и без выканья.

– А я Евгений, и тоже согласен на «ты», – улыбнулся я, пожимая сухопарую ладонь.

– А не боитесь незнакомого человека на свою «малину» пускать? – начал я первым с добродушной улыбкой, чтобы придать разговору некую раскованность.

– Так тут всё законно, я здесь прописан, – безмятежно махнул рукой Прокурор. – И могу друзей приглашать хоть каждый день. Мы не шумим, не хулиганим. Участковый в курсе, раз в неделю приходит с проверкой… Так что у тебя за дело?

Не спеша я выложил историю с подозрительными личностями, один из которых позже прикинулся газовщиком.

– А может, он и есть газовщик? – прищурился Прокурор.

– Я своей девушке верю, у неё чуйка, – приврал я. – Вот и хотел узнать, может, ваши кто задумал мою хату обнести?

Прокурор задумчиво побарабанил пальцами по столешнице, так же, как и в зале, застеленной клеёнкой, только с порезами от кухонного ножа. И та была в разноцветную клеточку, а на этой размноженные принты корзины с цветами.

– Адресок у тебя какой? Угу… Посиди пока, я перетру кое с кем.

Он встал, вышел из кухни, вернулся минуты через три.

– Из наших никто не курсах насчёт домушников, что хотят обнести твою хату. Поспрошаю у других авторитетных людей, может, они что скажут полезного. А пока разберёмся – за твоей хатой приглядят, так что можешь не волноваться.

– От души благодарю! – сказал я, вспомнив, что в блатном мире слово «спасибо» считается оскорбительным.

Прокурор поднялся, я тоже, и уже в зале он меня легко прихватил за локоть.

– Абрам писал, что ты песни хорошие знаешь. Нам не споёшь? Если, конечно, не сильно торопишься.

Вот же блин, Абраша, подставу мне устроил…Кто его просил писать в своей маляве про мои музыкальные экзерсисы? Отказаться, сославшись на простуженные связки или негнущиеся пальцы? Не думаю, что это хороший вариант, могут и оскорбиться.

– Для уважаемых людей отчего ж не спеть, – улыбнулся я. – Можно инструмент?

Тот, что запускал нас с провожатым в квартиру, снял со стены гитару и протянул мне. Немного расстроена, но поправить это – дело пары минут. А дальше одну за другой исполнил «У каких ворот» и «Золотые купола» Круга. У общества песни нашли понимание. Проняло так, особенно на строчках о дочке и матери в песне «У каких ворот», что у «борца» даже глаза подозрительно заблестели. Вот уж не думал, что он такой сентиментальный, по виду и не скажешь. Видно, что-то личное затронули слова в его душе. Остальные тоже выражали крайнюю степень грусти.

После «Золотых куполов», набравшись наглости, спел «Честный вор». Извиняй, Миша Круг, что я тут твои хиты исполняю, но больно уж публика подходящая. К тому же ни на каких пластинках и плёнках я их издавать не собираюсь. Если кто-то перепоёт – бога ради, пусть считается народной. Одним словом, довёл бывалых мужиков своими песнями до соплей.

Напоследок я оставил на «общак» полтинник, принятый братвой с уважением. Иметь динамовскую крышу хорошо, а ещё и знакомства среди блатных – хорошо вдвойне.

В общем, покинул я блатную хату со щитом, в крепкой уверенности, что моей личной собственности ничего не грозит. А ещё два дня спустя на улице ко мне подошёл тот самый типчик, что передавал записку с номером телефона Прокурора. На этот раз он принёс от босса устое сообщение.

– Короче, фраеров, что хотели тебя обнести, мы нашли, и предупредили, чтобы от твоей хаты держались подальше. Они всё поняли и пообещали обходить твой дом третьей дорогой.

Так вот разрешилась проблема. Полину я успокоил, сказав, что вопрос решён, помогли знакомые в «Динамо» со своими милицейскими связями. Ходившая в последнее время с весьма удручённым видом, Полина тут же преобразилась, у неё с плеч словно гора упала.

Тем временем в институте пришлось навёрстывать упущенное. К счастью, полученные за годы учёбы знания из моей прошлой жизни довольно плотно укоренились в памяти, и сильно напрягать в этом плане не пришлось.

Вадик флакончик духов для Насти принял с благодарностью и, хотя я сначала вообще отказывался от возмещения убытков, всё-таки вручил мне десятку. На мои возражения, что я потратился всего парой долларов, а доллар по нынешнему курсу стоит меньше рубля, последовало ответное возражение, что французские духи в СССР достать дешевле 25 рублей за маленький флакончик не представляется возможным. Я скромно умолчал, что Вадим держит в руках контрафактную продукцию, выпущенную отнюдь не во Франции. Но десятку взял, чтобы не обижать товарища. Ему-то радости сколько будет от вида счастливой возлюбленной! И в том числе от того, что за этим последует. Ну вроде как у нас с Полинкой.

Мама тоже была без ума от парфюмерного контрафакта, естественно, тут же похвалившись перед соседками, что сын привёз из Америки ей настоящие французские духи. И батя крепко меня обнял за подарок – пистолет-зажигалку. В ответ на вопросы соседей я скромно улыбался, шаркая ножкой, обтянутой такой же контрафактной джинсой.

Магнитик прилепили на дверку «Саратова». Надеюсь, не отвалится при первом же «припадке» этого агрегата. По идее родителям надо бы новый холодильник приобрести, этот, если память не изменяет, через год или два начнёт постоянно ломаться. Ничего, живы будем….

В институте мои штаны моментально стали объектом пристального внимания. Все были уверены, что джинсы на мне самые настоящие, фирменные. Некоторые даже просили разрешения пощупать ткань, словно бы разбирались в тонкостях пошива.

Пришлось выступить и перед студентами с докладом о поездке в Штаты. Доклад по инициативе секретаря комитета комсомола института был озаглавлен почти по Гайдаю: «США – страна контрастов». Пришлось упомянуть и нищих, и жриц любви, и крыс в метрополитене… Ну и про роскошные отели Лас-Вегаса вкупе с супермаркетами не мог не сказать, отчего глаза некоторых моих слушателей мечтательно загорелись.

В целом я старался быть объективным, разве что немного где-то приукрасил, а где-то сгустил краски. Описание первой встречи с Мохаммедом Али вызвало такой интерес, что об этом каким-то образом прознал собкор «Комсомолки» по Уральскому региону, и заявился в институт брать интервью. Я описал это как дружескую стычку, не забыв упомянуть о предложении знаменитого боксёра провести выставочную встречу, товарищеский матч по боксу между Мохаммедом Али и мною. О деньгах я скромно умолчал.

На пару дней одолжил лучшую из трёх фотографий, где я был на ринге с Али, и где у меня был не такой грустноватый вид, как это было на фото в луисвилльской газете. Через два дня в центральной «Комсомолке» вышла небольшая статейка с этой самой фотографией, где всё было подано предельно корректно, а Мохаммед Али выглядел даже этаким душкой. Понятно. Пацифист, темнокожий, противопоставляет себя буржуазному обществу… Всё это как нельзя лучше играет на руку советской пропаганде. И в конце статейки вопрос, мол, может, наши чиновники от спорта рискнут и согласятся на проведение боя с бывшим чемпионом мира? Хм, не испугались подкинуть такую лёгонькую провокацию.

А что, вдруг и в самом деле сработает? Вдруг наши спортивные чинуши дадут «добро» на такой бой? Даже заведомо зная, что соперник сильнее меня, только недавно по-настоящему заявившего о себе на чемпионате СССР. Да вот ещё турне по Штатам, где я подтвердил задатки перспективного боксёра. Но быть перспективным – не значит стать звездой. Сколько таких перспективных кануло в Лету, так и не реализовав свой потенциал! Не хотелось бы надолго задерживаться в подающих надежды. Впрочем, это зависит исключительно от меня самого. Труд и упорство, упорство и труд – вот слагаемые будущих успехов!

После возвращения из Америки я сразу включился в тренировочный процесс. Следующий чемпионат страны пройдёт уже в марте, будет его принимать Казань. То есть осталось практически полтора месяца. Так что в зале у Казакова я пахал как папа Карло, готовясь защитить своё звание, завоёванное всего чуть больше двух месяцев назад. Двукратных чемпионов в истории советского бокса на порядок меньше, чем просто чемпионов, не говоря уже о трёхкратных. А в следующем году Олимпийские Игр, которые будет принимать Мюнхен. Да-да, тот самый Мюнхен, где должна произойти трагедия с участием исламских террористов, жертвами которой станут 11 представителей израильской делегации, а также полицейский и 5 террористов. И это тоже описано в моих «хрониках будущего».

Хомяков, кстати, тоже со мной пообщался в своём кабинете, пригласил попить чайку с домашней выпечкой. Чай мы пили, выпечку ели (в основном я), но и не забывали говорить о деле. В частности, о моей поездке.

– Как же там на самом деле обстояло? – спросил Хомяков, делая маленький глоток из своего стакана. – Неужто отправили в нокаут самого Кассиуса Клея?

– Сейчас он Мохаммед Али, после того, как перешёл в ислам, – поправил я. – Да и не нокаут это был, скорее нокдаун, хоть и тяжёлый. Ну а что мне оставалось делать, когда он попёр на меня, размахивая кулаками… Да и печень так удачно подставил, что кулак сам собой в неё пошёл. Инстинкт, наверное, сработал.

– Ну а как вам вообще Америка?

Понятно, вопрос задаёт с подковыркой. Так я ещё накануне продумал, что говорить.

– Америка как Америка, – пожал я плечами. – На человека, впервые оказавшегося в Штатах, всё может даже закончиться моральной травмой. Особенно после похода по супермаркетам, где только одних сортов колбасы больше сотни, или где фирменные джинсы в свободной продаже.

– Те самые, что на вас сейчас? – чуть заметно улыбнулся Хомяков.

– Они, – подтвердил я, скосив глаза вниз. – Всего десять долларов за них отдал.

– Десять? Это где же так дёшево продают?

– Есть один магазинчик в Нью-Йорке под мостом Куинсборо. Хозяина звать Моисей Соломонович. Торгует контрафактной продукцией, но хорошего качества.

– Вон оно что… То есть сшито в каком-нибудь подвале. У нас в Свердловске и по области тоже умельцы есть, строчат в подвалах и гаражах, лепят фирменные лейблы… Причём качество зачастую такое, что лучше оригинала. И кто же вам его посоветовал, этот магазин?

– Да сопровождающий наш, из консульства, Беглов, – как ни в чём ни бывало сказал я, в глубине души надеясь, что тому за такие «экскурсии» не настучат по шапке. Всё-таки мужик не такой уж и плохой оказался.

– Андрей Андреевич? – проявил осведомлённость собеседник.

– Он самый… Да, кстати, – встрепенулся я, желая побыстрее сменить тему, – в Лас-Вегасе, проходя мимо входа казино нашего отеля, я столкнулся с выходящим оттуда Моррисом Чайлдсом. Слышали о таком?

– Если не ошибаюсь, заместитель по связям с зарубежными компартиями генерального секретаря компартии США? – тут же насторожился Виктор Степанович.

– Точно!

– Вы уверены, что это был Моррис Чайлдс?

– Видел его фото в газете, то ли «Правде», то ли «Известиях», – соврал я. – У меня память на лица хорошая. А его ещё мужчина сопровождал.

– Что за мужчина?

– Неприятный тип, мне от одного его взгляда стало не по себе. Не удивлюсь, если он из какого-нибудь ФБР.

– Почему именно ФБР? – буквально сделал стойку Хомяков.

– Шут его знает, как-то подсознательно всплыла эта мысль. И вообще странно, на какие шиши этот Чайлдс болтается в казино? Уж не на те ли, что выпрашивает у советских товарищей на нужды компартии США?

– Ну… Вы это, Евгений, думайте, что говорите.

Ха, а что мне думать, я-то прекрасно помню, чем всё закончилось. Вот только как об этом скажешь тому же Хомякову? Вряд ли он верит в ясновидящих и уж тем более в путешественников во времени. Пусть даже на ментальном уровне.

– Может быть, запомнили какие-то характерные примеры этого… фэбээровца?

– Внешность у него неброская, шрамов вроде на лице нет, пальцы на месте, татуировок не замечено… Разве что неприятная такая бородавка на левой ноздре. Ну и взгляд, как я говорил, смотрит – словно змея в душу заползает.

– Хм, ну, бородавка – это уже кое-что, – кивнул Хомяков с непроницаемым лицом. – А взгляд… Взгляд у человека может меняться в зависимости от обстоятельств. Вон актёры на сцене как лицедействуют, то смеёшься над ними, то в следующую секунду плачешь. Так же и взгляд можно сделать и строгим, и добрым.

– Тот тип вряд ли актёрствовал, думаю, это была его естественная реакция на то, что я разглядывал Чайлдса. Он словно меня считывал, как ЭВМ.

– Так уж и ЭВМ, – чуть усмехнулся куратор. – Ладно, за информацию спасибо. А как идёт подготовка к чемпионату страны?

– Всё по плану, Виктор Степанович. Кстати, я тут недавно с уголовными авторитетами встречался,…

Глаза Хомякова сузились, но вслух он ничего не сказал, как бы предлагая продолжать.

– Обнести мой дом хотели какие-то урки, Полина заметила, как подозрительные личности у забора крутились, а потом один из них постучался под видом газовщика. Она и поделилась со мной своими опасениями. А я на югах с одним авторитетом познакомился, спел ему несколько… хм… своих песен, очень уж он впечатлился, и пообещал написать своему корешу в Свердловск, некоему Прокурору. Не слышали о таком?

– Что-то где-то проходило, – задумчиво пробормотал Хомяков.

– Так вот, у меня оказался его телефон, вернее, я так понял, это телефон связной. В общем, мы встретились, и он решил мою проблему. Действительно, какие-то домушники обхаживали мою хату, но теперь опасаться нечего. Это я к тому говорю, что, возможно, по вашим каналам уже прошла информация о моей встрече с авторитетом, и у кого-то из вашего или милицейского начальства уже зародилась мысль, как бы из всего этого извлечь выгоду. Но предупреждаю – стучать не согласен, пусть даже не рассчитывают.

Собеседник задумчиво побарабанил пальцами по столу, глядя на лежавшую перед ним шариковую ручку, потом взял её, покрутил в пальцах и поднял на меня взгляд.

– Хорошо, Евгений, я понял вас. С подобными просьбами с нашей стороны точно к вам никто не обратится. А я бы на будущее посоветовал вам воспользоваться услугами вневедомственной охраны. Услуга стала действовать в Свердловске с прошлого года. Могу позвонить кому надо.

– А что, мне идея нравится. Звоните, подпишем договор… Кстати, у вас холодильник есть? – спросил я, уже поднявшись.

– Есть, а что? – с подозрением в голосе переспросил Хомяков.

– Вот, прилепите на дверку, сувенир из логова идеологического противника.

И я вручил ему магнитик с изображением статуи Свободы.

Полина окончательно перебралась в мой дом, где развила бурную деятельность по его обустройству. Вернее, озадачила меня, что нам необходимы стиральная машинка и холодильник. Я в принципе с ней был согласен. Сходил, проверил текущий счёт… Что ж, за прошедшие полтора месяца набежало почти три тысячи. И на машинку хватит, и на холодильник. Правда, вся эта техника, как я выяснил заранее, в магазинах продавалась исключительно по записи, не хватало на всех желающих. Интересно, помогут ли старые связи Резника?

На следующий же день – а это был вторник – после учёбы позвонил на промтоварную базу и попросил к телефону директора Геворка Самвеловича Багдасарова. Когда тот взял трубку, я представился, напомнив, что ему обо мне говорил скоропостижно покинувший СССР товарищ Резник. У которого я, к слову, приобрёл недвижимость.

– Ах, да-да, что-то припоминаю… Напомните только, как вас звать… Очень приятно, Евгений! А вы, собственно, Евгений, по какому вопросу?

– Геворк Самвелович, не думаю, что это телефонный разговор…

– Понимаю, – я словно увидел, как он кивнул. – Я через полтора часа уезжаю, завтра сможете приехать на базу?

– Во сколько?

– Я буду здесь до шести вечера.

– Где-нибудь ближе к четырём устроит? А то у нас с невестой занятия: у меня в институте, у неё в музучилище.

– Хорошо, давайте к четырём, буду ждать. Адрес знаете? Не опаздывайте. Я предупрежу человека на воротах.

Полине стоило только предложить прогуляться на базу, как она согласилась без промедления. Ещё бы, разве женщина доверит мужчине такое ответственное дело, как покупку бытовой техники! Вот в качестве грузчика он сгодиться, хотя лично я ничего таскать не собирался. Думаю, там будет кому загрузить в случае чего. А если хорошо заплатить – то и доставить, и выгрузить, и установить.

Промтоварная база располагалась в микрорайоне «Эльмаш», на углу улиц Шефская и Предзаводская. На её немаленькую территорию вели огромные металлические ворота, за которыми сборку находилась будка охранника. В данный момент он проверял накладные у водителя выезжающего со склада бортового «ЗиЛа» и собирался залезать в кузов, когда мы с Полиной отвлекли от этого занимательного процесса.

– Здравствуйте! Мы к Геворку Самвеловичу. Он должен был предупредить.

Десять минут спустя мы сидели в приёмной Багдасарова, ожидая, когда он освободится. Просидели ещё с четверть часа, наконец из кабинета вышла бальзаковского возраста полная женщина в халате поверх телогрейки и валенках. Молоденькая секретарша, не дав закрыться двери, заглянула в дверной проём:

– Геворк Самвелович, к вам молодые люди, вы им на четыре назначали.

– Да, пусть заходят, – услышал я голос директора базы.

Кабинет был обставлен скромно, а сам Багдасаров оказался невысоким толстячком с большой залысиной и курчавыми волосами, чем-то напомнив актёра Калягина. Он вышел из-за стола, протягивая пухлую ладошку:

– Здравствуйте, Евгений! А как звать вашу очаровательную спутницу? Полина? О, прекрасное имя!

Он расплылся в улыбке, сверкая золотыми фиксами, и от меня не ускользнуло, как плотоядно и в то же время оценивающе Багдасаров разглядывает Полину.

– Мне кажется, я вас где-то видел. – пробормотал он задумчиво.

– Вполне может быть, – ответил за Полину я. – Её показывали по телевизору в новогоднем «Голубом огоньке». Она пела песню «Аист на крыше».

Багдасаров хлопнул себя по ляжкам:

– Точно!

– Друзья Романа Исаковича – мои друзья! – провозгласил он. – Садитесь… Итак, чем могу быть полезен?

– Геворк Самвелович, вы ведь не будете спорить, что стиральная машинка избавляет женщину от необходимости вручную стирать вещи, тем самым экономя её время и сохраняя кожу рук нежной и гладкой… Согласны?

– Кто же спорит! – его густые брови подскочили верх.

– Вот и я хочу, чтобы у моей девушки руки всегда были нежными, а кожа бархатистой.

Не глядя на Полину, я уже догадывался что она сейчас сидит рядом красная от смущения, как варёный рак.

– Не вопрос! – потёр ладошки одна о другую Багдасаров. – Для такой девушки выберем самую лучшую машинку!

– Спасибо, Геворк Самвелович! Будем вам очень, очень благодарны! – с намёком произнёс я, понизив голос. – А холодильниками не богаты?

Вскоре мы шли по здоровенному ангару, стеллажи которого были завалены самой разнообразной продукцией. Свернули направо, и оказались в секции стиральных машин.

– Анна Дмитриевна, – обратился Багдасаров к сопровождавшей нас кладовщице. – Машинки «Ока-7» ещё остались?

– Две штуки, – доложила та.

– Не отложены? Нет? Ну и прекрасно!.. Хорошая модель, активаторного типа, – повернулся к нам Геворк Самвелович. – Шумит, но надёжная… Анна Дмитриевна, сколько стоит такая машинка? Семьдесят?

Он отвёл меня в сторонку, попросил пригнуться и негромко произнёс чуть ли не в ухо:

– Отдам за девяносто. Сами понимаете, дефицит. Другому бы за сто отдал, но вам, как другу Романа Исаковича…

– Что же делать, – вздохнул я, хотя и 90 рублей для меня отнюдь не были критичны. – Давайте за девяносто… Погодите! А там что такое? Импорт?

Я кивнул в сторону стеллажа, где стояли три вертикальные коробки с надписью «Husqvarna».

– Это шведские стиральные машинки, для, так сказать, важных клиентов. И стоят… Стоят дорого.

– А я могу попасть в число этих важных клиентов?

– В принципе, нет ничего невозможного, если вы располагаете определённой суммой.

– Сколько?

– Триста… Триста пятьдесят, – тут же поправился он.

– Не вопрос, – невольно спародировал я его. – Я бы даже не попросил распаковывать, но невеста, – я показал взглядом на поглядывавшую в нашу сторону издали Полину, – очень дотошная, не дай бог какой-нибудь дефект увидит – съест меня с потрохами.

– Понимаю, – заговорщицки подмигнул Багдасаров. – Скажу по секрету – у самого такая же жена.

Когда упаковка была вскрыта и Полина увидела стиральную машинку, казалось, сейчас расплачется от счастья. Ну да, я её понимаю, конец ручной стирке, да и вещь сама по себе выглядит как инопланетный корабль на фоне фанерных аэропланов.

– Как у вас с грузчиками и доставкой? – спросил я.

– За отдельную плату всё организуем, – заверил Геворк Самвелович.

– А с установкой они справятся?

Выяснилось, что после доставки техники к нам домой специалист, врежет один шланг в водопровод, а второй в канализационную трубу. А если понадобится, то этот мастер на все руки ещё и розетку установит где нужно. Естественно, его услуги за отдельную плату.

– Ну что, всё устраивает? – подытожил директор базы. – Тогда идёмте смотреть холодильники.

Выбор был приличный. «Смоленск», «Кристалл», «Ока», «ЗиЛ», «Минск», «Бирюса», «Север», «Днепр», «Наст»… На базе всё есть, а в магазинах шаром покати, вот почему так? Хе, вот и «Саратов», правда, чуть более продвинутая модель, нежели стоит дома у моих родителей. Эх, жаль, с импортом беда, нет никаких «Розенлёвов». После долгого и мучительного выбора сошлись на холодильнике «Минск-5». Самая новая модель минского завода, как прояснила кладовщица, заведовавшая ещё и холодильниками. Выпускается по французской лицензии, имеет полки со сменной высотой установки, а дверка открывается с помощью специальной педали. А вместо применявшегося ранее на советских моделях резинового уплотнителя, что позволяло закрывать дверку только с помощью ручки-замка, на этой модели стоял уплотнитель магнитный. И вообще эта модель отпускается только по спецзаказам, в свободной продаже пока её не найти реальным не представляется.

Мне понравилось, Полине тоже, не отпугнула даже стоимость – с наценкой Багдасарову выходило четыреста пятьдесят. Но тут она, кстати, вошла во вкус. Присмотрела для дома пылесос «Ракета-7» и утюг производства ГДР. На этом, наконец, наш шопинг завершился.

Двум грузчикам и водителю, которые наши покупки доставили по месту назначения, мы заплатили пятьдесят рублей. Холодильник установили в зале, в углу, на небольшой кухне ему так и не нашлось места. Тут же включили в сеть и загрузили продуктами, перебазировавшимися из ящика на чердаке. А чуть позже и впрямь заявился специалист, в течение часа управился со стиральной машинкой и рассказала. Как ею пользоваться.

Вскоре после моей командировки в магазин за пачкой «Лотоса», которого у нас дома оказалось на донышке, к вящей радости Полины «Husqvarna» весело крутила бельё.

В общем, семейная жизнь без регистрации в ЗАГСе понемногу входила в колею. Я решил, что учёба учёбой, а оформлять наши отношения придётся. Если к лету между нами кошка не пробежит, будут мир да любовь – то сделаю предложение. А потом поедем знакомиться сначала к её, а потом к моим родителям. Во всяком случае, так у нас с Ириной было. Причём её родителям я не очень приглянулся, как потом выяснилось, из-за лёгкой хромоты. Надеюсь, если с Полиной у нас всё сложится, её родня примет меня более благосклонно.

В один из февральских вечеров Полина прибежала домой раскрасневшаяся, с сияющими глазами и улыбкой во весь рот.

– Ты чего такая счастливая, как будто в лотерею «Волгу» выиграла? – с подозрением поинтересовался я.

– Женька, какая «Волга»?! Меня пригласили на работу в Свердловскую областную филармонию!

– О как! А это круто?

Полина слегка смешалась.

– Ну-у, наверное… Но ведь помнишь, я как-то говорила, что хотела бы петь в филармонии? Это ведь и официальная зарплата.

– И большая?

– Поначалу 70 рублей. Но это только ставка, а ещё за каждый концерт рубль-два, а в месяц можно хоть тридцать концертов дать, а то и больше.

– М-да, негусто… А как это воспримет Дорнбуш?

– Я у них не в штате состояла, и выступала с ними не так часто, так что, думаю, как-нибудь переживёт.

– А учёба?

– Переведусь на заочный, у нас это можно… Жень, ты не рад?

– Я рад – когда ты рада. А раз твоя мечта сбылась и ты этому рада – то я тебя полностью в этом поддерживаю.

Она чмокнула меня в щёку.

– Ой, какая я голодная… Вроде и пообедала – у нас там через дорогу от училища отличная пельменная – а всё равно есть охота.

– На солёненькое не тянет? – настороженно спросил я после паузы.

Хрен его знает, вдруг гэдээровские презервативы, которые я покупаю у одного из свердловских барыг, не все качественные.

– Да вроде нет… А ты с чего это спросил? Та-а-ак, – она примостилась рядом со мной на диване, пытливо заглядывая мне в глаза. – Женя, ты что, думаешь, я беременная?

– Кто ж вас, молодых, знает, – попытался обратить я всё в шутку и пропел. – Ты беременна, но это временно…

– Тьфу, дурак, – надула губки Полина. – Женщины всегда чувствуют, когда внутри них зарождается новая жизнь. И уж поверь, я от тебя это не скрою. Если, конечно, это будет наш ребёнок.

– А ты сомневаешься? Надеюсь. Ты не завела себе любовника на стороне?

– Вообще-то мне и тебя одного хватает. Вот когда ты перестанешь меня удовлетворять…

– Что-о! Это я-то перестану?! Не дождёшься! Ну-ка иди сюда!

В общем, до еды моя возлюбленная добралась минут через тридцать. А после того, что я с ней сделал, внутри меня также пробудился зверский аппетит, тем более я ещё не ужинал.

На следующей неделе Полина перевелась на заочный и официально была принята на работу в областную филармонию, став солисткой ВИА «Свердловчанка» взамен прежней, ушедшей в декрет.

– А кто в декрет ушёл, не Лена Преснякова, часом? – поинтересовался я у Полины.

– Не, Иринка Максимова. А кто такая Преснякова, с чего ты спросил?

– Да где-то на афише что ли её имя видел… Забудь.

Я-то помнил, что Владимир Пресняков-старший и его супруга сами были свердловскими и работали в местной филармонии. Насчёт декретного я, конечно, промахнулся – Пресняков-младший появился на свет в 1968 году. Братьев и сестёр у него вроде бы не имелось.

Полина не забыла, и уже на следующий день доложила, что да, работали когда-то в филармонии Владимир и Елена Пресняковы, чья девичья фамилия была Кобзева, но в прошлом году они перебрались в ансамбль Гюлли Чохели, покинув родной Свердловск. Ну и ладно, подумал я, может, когда и пересечёмся на музыкальных просторах.

Ещё неделю спустя ВИА принял участие в сборном концерте коллективов филармонии, где я, сидя во втором ряду рядом с Вадиком и Настей, любовался своей Полинкой. Финальной стала песня «Этот город», после новогоднего «Голубого огонька» полюбившаяся советским телезрителям. И сейчас публика потребовала исполнения песни на бис, что и было музыкантами с готовностью исполнено. Полина, желая сделать мне приятное, напоследок объявила меня как автора песни и заставила подняться, раскланиваясь аплодировавшим зрителям. Нет чтобы предупредить, я бы хоть галстук нацепил.

Потом их коллектив отправился на гастроли по области, за неделю дав полтора десятка концертов в сельских ДК. А пока она гастролировала, позвонил Силантьев, попросил Полину по возвращении перезвонить ему домой, как обычно, вечером.

– А что за срочность, Юрий Васильевич, если не секрет, – поинтересовался я.

– Да какой там секрет… Концерт к 8 марта в Кремлёвском Дворце съездов будем играть, Промыслов[16] захотел услышать Круглову с песней «Этот город». Уверен, что поётся о Москве, ну да его никто в этом и не разубеждал.

– Здо́рово! Правда, как я уже сказал, Полина теперь работает в филармонии, как бы не получилось накладки.

– Ну уж, думаю, ради такого случая её отпустят. Если понадобится, я сам позвоню директору филармонии, или позвонят люди, которым он точно не сможет отказать.

Естественно, Полина по возвращении с гастролей такому сообщению обрадовалась, а я подумал, не пора ли обрадовать свою девушку новым хитом? Полночи ворочался, несмотря на то, что прилично вымотался, ублажая подругу жизни, потом всё-таки вырубился. А утром проснулся с мыслью: «Вот оно!»

Полине сегодня торопиться было некуда – у её коллектива после гастролей был выходной, и пока она наслаждалась утренним сном, я спустился в гостиную, взял в руки гитару и негромко стал подбирать аккорды к песне «Я не могу иначе». В моём прошлом творение всё того же дуэта Пахмутовой и Добронравова исполнила впервые Валентина Толкунова, песня стала её визитной карточкой. А в этой реальности, возможно, станет «визиткой» Полины Кругловой. Вот, честно говоря, прямо-таки неудобно как-то перед Александрой Николаевной и Николаем Николаевичем. Пусть мне не грозит быть уличённым в воровстве, но совесть нашёптывала, что я подлец и гореть мне в аду вместе с другими ворами. Ладно, я атеист, надеюсь, за последние чертой меня ждёт только тьма и вечный покой.

Аккорды вроде бы правильно подобрал, оказались она довольно простыми, лишь на припеве некоторое разнообразие. Слова написал на тетрадном листе, там же аккорды. Полина спустилась, когда я уже завтракал.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал я, подставляя губы для лёгкого поцелуя. – Но получишь ты его вечером. Мне над ним нужно ещё немного поработать.

Поработать – это записать ноты, чтобы произведение выглядело более-менее серьёзно. Да и в нотах, если честно, Полина разбирается куда лучше, чем в аккордах. Ноты я дописал в институте, делая это и на лекциях, и на переменах. Мысленно представлял струны, лады, и уже эти видения переводил в нотную запись. После занятий я сразу отправился на тренировку, решив сегодня попотеть на пару часов пораньше обычного графика. Казакову объяснил, что у меня сегодня вечером срочные дела по дому, и тот в очередной раз мне попенял, что я не пригласил его на новоселье. Хотя чего пенять, я ему задним числом пузырь качественного коньяка преподнёс, и в тот момент Лукич выглядел более чем довольным.

В общем, в присутствии Полины, которая приготовила к моему возвращению замечательный ужин – запечённые в духовке курица под майонезом и картофель – я под гитару напел новый шлягер типа собственного сочинения. А потом, переждав первый восторг, предложил Полине самой исполнить эту вещь. После примерно получаса вокально-инструментальных упражнений мы достигли, на наш общий взгляд, вполне приличного уровня исполнения, хоть сейчас на сцену дуэтом выпускай. В смысле, меня в качестве аккомпаниатора. Впрочем, я считал себя довольно посредственным гитаристом, пусть уж лучше профессионалы этим занимаются.

При этом Полина отнюдь не копировала Толкунову с её голосом, соответствующим тембру флейты, тем более о такой исполнительнице пока что слышали единицы, так что сравнивать мог только я. И мне её более ро́ковая, что ли, подача импонировала больше, нежели льющийся ручейком вокал Толкуновой. Может быть, немного предвзято… Не знаю, на вкус и цвет, как говорится, товарищей нет.

И вот уже пролетел февраль с его вьюгами, и Полина улетела в Москву, на правительственный концерт, приуроченный к Международному Женскому дню. Причём улетела на неделю раньше, чтобы успеть отрепетировать с оркестром Силантьева «Я не могу иначе». Тот от неожиданного подарка не отказался, подключил свои связи, чтобы Полине Кругловой разрешили исполнить две песни, и 7 марта на концерте в Кремлёвском дворец съездов она спела «Этот город», который очень уж хотел услышать Промыслов, и «Я не могу иначе».

В записи концерт показывали на следующий вечер, смотрели мы его вместе с Полиной, которая прилетела из Москвы в 10 утра, а компанию нам составили Настя с Вадимом. Они и ночевать у нас потом остались, во второй, маленькой спальне. А после исполнения Полиной песни «Я не могу иначе» телекамера выхватила сидевших в ложе Брежнева и его достаточно скромно одетую жену Викторию Петровну, которые с улыбками аплодировали исполнительнице и музыкантам. Хотя, как мне показалось, выступавшей следом солистке Москонцерта Александре Стрельченко, исполнившей «Когда б имел златые горы», Брежнев аплодировал с чуть бо́льшим удовольствием.

В этот вечер не обошлось, само собой, без застолья, цветов и подарков милым дамам. Своего рода алаверды за 23 февраля, когда они нас поздравляли. Мне был вручён мохеровый шарф, а Вадиму х/б рубашка в крупную клетку. Впрочем, главные подарки случились позже, под покровом ночи. Тоже, кстати, в нашем с Полиной доме, благо прежние хозяева над звукоизоляцией неплохо поработали.

На этот раз мы с Вадимом решили отойти от традиции дарить духи. Девчонки ещё новогодние до половины не использовали. Хотелось чего-то оригинального. Но не очень дорогого. Если я подарю Полине шубку или дублёнку, или даже норковую шапку (хотя на женщинах такие старящие их шапки мне совершенно не нравились), то что остаётся Вадиму? Нет, Настя, конечно, ничего не выскажет ему, мол, Полинке дублёнку подарил её любимый, а ты мне какую-то недорогую фигню, но, как в том анекдоте, осадочек останется. В общем, подарил Полинке «Книгу о вкусной и здоровой пище». И между прочим, достать её оказалось не так уж просто. Спасибо старым связям Резника, через всё того же Геворка Самвеловича удалось найти выход на директрису книжного магазина. Та буквально из-под прилавка продала экземпляр издания 1964 года по себестоимости – 10 рублей. Правда, я отдарился коробкой шоколадных конфет за 5 рублей. Хоть их удалось купить без проблем, всего лишь после стояния в небольшой очереди.

Вадим подарил Насте серебряное колечко с аметистом, отвалив за него 18 рублей. Он продолжал разгружать вагоны по выходным, так что мысль занять у меня денег его вряд ли посещала. Да и вообще, чтобы у кого-то попросить взаймы… Это для нашего комсорга мука адская, он будет умирать с голоду – а не попросит на хлеб. Я так, во всяком случае, думал.

Наших мам, естественно, мы с Вадиком тоже поздравили. Отправили открытки, а подарки привезли попозже, в ближайший выходной. А между делом 10 марта я отпраздновал свой 22-й день рождения. Ну вот угораздило меня так родиться, получается – праздник за праздником. На подаренную к 8 марта редкую поваренную книгу Полина отдарилась подпиской на II полугодие на журнал «Вокруг света». Достойный подарок! Я как-то упоминал при ней, что это один из моих любимых журналов, вот и, судя по всему, запомнила. Достойное дополнение к «Роман-газете» и «Комсомолке», которые я выписал в прошлом декабре, сразу после переезда в этот дом. Хотел тогда заодно выписать как раз «Вокруг света» и «Уральский следопыт»… Да где там, лимит был исчерпан почти сразу после открытия подписной кампании на эти два издания.

Этот вечер обошёлся без постельных сцен – у Полины вчера наступили, как бы сказать, критические дни. С одной стороны, обидно, а с другой – хорошо. Наступление таких дней свидетельствовало, что мы пока всё делаем правильно, и гэдээровские презервативы сделаны на совесть. А родители поздравили меня лично через несколько дней, когда навестил их на выходные.

Вернулся, и обнаружил Полину почему-то грустной.

– Что случилось, пока я отсутствовал? Нас обокрали? Хотя телевизор, холодильник и стиральная машинка вроде бы на своих местах. Тебя ограбили на улице?

– Если бы, – вздохнула она и кивнула на стол, где лежало распечатанное письмо. – Мама пишет, что сил у неё больше нет сражаться с этим проклятым ревматоидным артритом. От нашего «Преднизолона» у неё отёки, мышцы болят и сильная слабость. А где я ей импортный препарат достану? Да и врачи в Каменск-Уральском… А в Свердловск на консультацию записываться чуть ли не за год надо. На всю область один хороший специалист.

– Что же ты раньше молчала?!

Я принялся листать записную книжечку с телефонными номерами. Ага, вот он, Савин Аркадий Петрович. Тот самый чиновник из горздравотдела. Я ведь даже его должности не знаю, но Резник заверил, что через этого Савина можно достать почти всё. К фамилии были приписаны два номера – рабочий и домашний. На часах начало десятого вечера, логично предположить, что абонент уже дома.

Трубку сняла его жена. Ну это я так подумал, для дочери слишком взрослый голос. Попросил пригласить Аркадия Петровича. Представился, напомнил, что я тот самый молодой человек, кто купил дом у отъехавшего на историческую родину Романа Исаковича.

– Я так понимаю, позвонили вы мне не просто так, – негромко произнёс в трубку собеседник. – У вас серьёзный вопрос?

– М-м-м, достаточно серьёзный, – подтвердил я.

– Предлагаю встретиться завтра часиков где-нибудь в половине седьмого вечера возле почтамта на проспекте Ленина. Устроит вас такой вариант?

Меня такой вариант устроил, и в назначенное время я топтался возле почтамта. С неба падал мелкий снежок, таявший тут же на кепке и пальто. Я описал свою внешность, надеюсь, чиновник не ошибётся.

– Добрый вечер!

Негромкий голос, раздавшийся откуда-то сзади и сбоку, заставил меня нервно дёрнуться. Рядом стоял мужчина средних лет, в почти таком же, как у меня, пальто, только вместо кепки на голову была водружена шляпа.

– Вы Евгений?

– Он самый. А вы, должно быть, Аркадий Петрович.

Тот не стал соглашаться или опровергать мои домыслы, предложил отойти в сторонку.

– Так что у вас за проблема? – поинтересовался он, когда оказались за углом здания.

Я обрисовал ситуацию. Савин выслушал, не перебивая, затем задумчиво пожевал губами, глядя куда-то в вечернее небо поверх моего плеча.

– Есть неплохой аналог, венгерский, фирма «Gedeon Richter», – наконец сказал он. – В аптеке так просто не достанешь, за ним в очередь записываются.

– Сколько?

– Препарат очень дефицитный, достать его будет непросто, поэтому упаковка из 10 таблеток обойдётся вам в 5 рублей.

– Хорошо, – кивнул я. – Сможете достать пять упаковок?

– Пять? Хм… В принципе, можно попробовать. Встречаемся завтра тут же, в это же время.

Понятно, что госцена такой упаковки раза в два, а то и три меньше. Но чинуша должен же положить себе в карман за услуги. Да и ещё может другому дать, кто задействован в этой цепочке. Мерзко, конечно, но… Скифы мы, которые с раскосыми и жадными очами. И с этим ничего не поделаешь. Никакие ОБХСС и прочие контролирующие органы не изживут в нашем человеке этой порочной склонности просить и пытаться достать проклятый дефицит с «чёрного хода». «Железный занавес» рухнет, дефицит исчезнет, когда в страну хлынут потоки заграничных товаров, но привычка останется.

– Завтра у меня в это время тренировка, не хотелось бы пропускать, чемпионат Союза на носу.

– Ладно, в пять вечера устроит?

– Договорились.

– Только деньги чтобы были при вас.

Савин не подвёл, на следующий день из его портфеля в мою спортивную сумку, в которой лежала тренировочная форма, десять упаковок импортного препарата. В свою очередь, двадцать пять рублей перекочевали в его карман.

– Аркадий Петрович, ещё один вопрос… У них там в Каменск-Уральском нет хорошего специалиста, а в Свердловске всего один – Ждано́вич. И очередь к нему на год вперёд.

– Понимаю, – кивнул Савин. – Сделаем, но… Сами понимаете, не просто так.

– Какие вопросы! – криво ухмыльнулся я.

Жданович обошёлся мне ещё в полтинник. Но, следует признать, В плане обязательности Аркадий Петрович оказался человеком слова, и уже через неделю 48-летняя Валентина Владимировна Круглова прибыла на консультацию, а заодно и импортные таблетки забрать. Тут я с ней и познакомился. Выглядела она постарше своих лет, видно, болезнь и работа на сборке радиол даром не проходят.

На консультации у Ждановича, куда Круглова-старшая вошла с ворохом анализов и заключений, она пробыла двадцать минут. Все рекомендации уместились на одном листочке, который Валентина Владимировна должна была передать своему лечащему врачу в Каменск-Уральском. Отдельно похвалил за венгерские таблетки, посоветовав и дальше их покупать, если будет возможность. Что ж, придётся периодически раскошеливаться, но за ради будущей тёщи, ежели она таковой мне станет, мне ничего не жалко.

А я ей, кажется, понравился. И не только за то, что достал дефицитный препарат и устроил консультацию. Кстати, она всё порывалась узнать, во сколько это обошлось и вернуть деньги, но я сразу же пресёк подобные разговоры. Когда прощались на автовокзале, Валентина Владимировна шепнула что-то на ухо дочери, с улыбкой косясь на меня. Полина потом призналась, что мама просила её держаться меня, мол, с таким не пропадёшь. Да ещё и симпатичным.

– Правильно говорит, – подтвердил я, – держись. За мной, симпатичным, будешь как за каменной стеной.

И самодовольно выпятил грудь колесом, надувая щёки.

– Ой, ну всё, – прыснула Полина, тыкая меня кулачком в плечо.

А я принялся собирать спортивную сумку. Завтра утренним поездом с Лукичом отправляемся в Казань, на чемпионат страны. Послезавтра регистрация участников, а стартует чемпионат через два дня, 17 марта. Два комплекта формы, трикотажный, он же разминочный костюм, кроссовки, опять же, разминочные, боксёрки «ADIDAS», два мотка бинтов.

Бутерброды в дорогу сделал утром, перед выходом из дома. Заодно и в термос крепкого, горячего чаю налил. Полине в филармонию на репетицию надо было попозже, она меня проводила поцелуем. И с грустью посмотрела на посылочный ящик со снятой крышкой, и стол, заваленный письмами поклонников. Бандероль из «Останкино» была получена вчера, и весь вечер Полина знакомилась с содержимым писем. После праздничного телеэфира к 8 марта она стала настоящей звездой всесоюзного масштаба, и редакцию музыкальных программ ЦТ стали заваливать письмами с просьбой дать телефон или домашний адрес талантливой певицы, а также вопросами о её личной жизни. Ну и заодно повторить концерт с номером Полины Кругловой. В итоге набили письмами ящик и отправили на адрес общежития, откуда Настя приволокла его к нам домой, и весь вчерашний вечер они на пару с Полиной читали письма. Полина даже думала поначалу отвечать, но я отговорил её от этой идеи.

– Если отвечать каждому – у тебя ни на что физически не останется времени. И помяни моё слово, этот ящик – всего лишь начало, в дальнейшем, если тебя так и будут показывать во всяких «огоньках», письма на ТВ станут приходить мешками. Даже если на вычитку одного письма ты будешь тратить три минуты, а потом ещё пять писать ответ – умножь эти цифры, скажем, на десять тысяч. Восемьдесят тысяч минут – это… Это ж почти два месяца! И это не считая перерывов на приём пищи и сон, ну и… ну и ещё кое-что. Выдержишь? То-то! Так что выбрось эти мысли из головы и займись чем-то более полезным. Например, приготовлением ужина. Хоть ты и восходящая звезда, но заботиться о любимом человеке обязана.

И чмокнул её на глазах смущённо улыбавшейся Насти в щёчку.

Глава 14

До Казани, где в прежней жизни мне доводилось бывать пару раз, и то после развала СССР, мы с тренером добрались не без эксцессов. Вернее, был один, не очень серьёзный, когда в вагоне-ресторане какой-то поддатый пассажир устроил дебош, схватил вилку и принялся тыкать столовым прибором в глаз другому поддатому пассажиру, с которым они вместе ужинали. То есть когда мы с Лукичом решили по-человечески отужинать перед прибытием в Казань, эта парочка – по виду бывшие сидельцы – тихо-мирно выпивала, подливая себе из графинчика. Потом они стали общаться на повышенных тонах, а в итоге один схватил вилку и нацелился в глаз собутыльнику. Тот отпрянул, отчего едва не свалился на пол вместе со стулом, а нападавший с криком: «Изуродую, сука, как Бог черепаху!» вскочил с явным намерением довести начатое до конца.

Но я не позволил, благо до нападавшего было не более трёх метров. Подскочил сзади и, не мудрствуя лукаво, двинул кулаком по темечку. Мужик упал физиономией в тарелку с недоеденным картофельным пюре со шницелем, и тут же медленно сполз на пол, потащив за собой скатерть со всей стоявшей на ней посудой. К тому моменту, как в вагоне-ресторане появился представитель транспортной милиции, агрессивный пассажир успел немного прийти в себя, во всяком случае, лёжа на полу, мычал что-то нечленораздельное, а его товарищ, недавно едва не получивший вилкой в глаз, пытался его перевести в вертикальное положение со словами:

– Васёк, бля, ты чё, бля, давай вставай, щас менты придут.

Васёк встать на ноги не успел, и вскоре подвижность его шаловливых рук была ограничена металлом наручников. А мне и ещё нескольким свидетелям, среди которых самой крикливой была официантка с губами, накрашенными ярко-красной помадой, пришлось отвечать на вопросы сержанта. Тот сначала попросил всех предъявить паспорта. А у кого при себе нет – принести из купе. Затем был составлен протокол, под которым все свидетели поставили подписи. Васька же высадили на ближайшей станции, где имелось отделение транспортной милиции. Его дружок тоже решил сойти, в знак солидарности. Интересно, если бы он глаза лишился, так же принимал бы участие в судьбе своего кореша?

А мы с Казаковым почти в полночь сошли на станции «Казань-1», и на частнике добрались до гостиницы с любопытным названием «Совет» (даже не «Советская»), где на наши фамилии был забронирован 2-местный номер. Который уже раз мы с Лукичом вот так вот заселяемся на пару… Впрочем, не мы одни, практически все боксёры, кто приехал с личным тренером, заселяются с ними в один номер.

В этот день, как сказала администратор на ресепшн, или, говоря по-русски, за стойкой регистрации, с утра заселялись участники соревнований, практически вся гостиница была зарезервирована за нами. И в этот момент нам пришлось постоять в маленькой очереди, за спинами парочки боксёров и их тренеров. Одного из тренеров мой наставник тут же узнал.

– Петрович!

– Лукич!

Они даже обнялись, как старые друзья.

– Слышал, твой в Америку летал, в Лас-Вегас? – спросил Петрович, кивая на меня.

– Летал, – подтвердил Казаков.

– И как оно там? – поинтересовался уже у меня Петрович.

– Да ничего, жить можно, – уклончиво ответил я.

– А слухи ходили, что ты самого Мохаммеда Али в нокаут отправил.

– Да так, потолкались маленько… В шутку.

– Понятно, – с понимающей ухмылкой протянул Петрович. – Кстати, слышал, что Мохаммед Али проиграл Фрейзеру чемпионский бой?

Тут я навострил уши.

– Да? – поднял брови Лукич и посмотрел на меня. – А ведь Женька так и сказал Али, что он проиграет. Женёк, ты откуда это знал.

– Интуиция, – скромно пожал я плечами.

Утром, по традиции взвешивание и составление турнирной сетки. А вот и знакомые лица, в том числе тех, с кем летал в Штаты. Толя Семёнов, Витя Запорожец, Саня Мельников, Коля Хромов, Сурен Казарян, Олег Толков, Юозас Юоцявичус. Коротаева нет, приболел, так же, как и Сароян, с которым я бился в финале прошлого чемпионата страны. Я дерусь завтра, 18 марта, с украинцем Макухой, представляющим «Буревестник». Дальше по сетке в 1/8 я встречаюсь с победителем пары Николадзе – Мулявичус. Если, конечно, миную предварительный тур. Самое интересное, что по итогам чемпионата будет сформирована сборная для участия в чемпионате Европы, который пройдёт в Испании с 11 по 19 июня. Почему бы не съездить в Мадрид? В прошлой жизни бывал в Барселоне разочек, а в этой можно и в главный город Испании заглянуть. Там достопримечательностей на квадратный метр даже больше, чем в столице Каталонии.

Однако путёвку на Европу ещё нужно выиграть, хорошо показать себя на чемпионате страны. Желательно стать лучшим в своей весовой категории. Но соперники серьёзные – это в первую очередь касается Валерия Иняткина и Владимира Чернышёва. С первым на прошлогоднем первенстве страны я боксировал в четвертьфинале, а со вторым в полуфинале. И тот полуфинал дался мне ой как нелегко. Наверняка захотят взять реванш, особенно Чернышёв, если, конечно, кто-то из нас не вылетит на первых стадиях турнира.

Перед моим поединком на ринге встречаются Николадзе и Мулявичус. Мы разминаемся в коридоре спорткомплекса – раздевалка всех не вмещает, и бой смотреть некогда. Представитель грузинской школы бокса (правда, уроженец абхазского города Гантиади) оказался сильнее литовца, теперь дело за мной.

Макуха ничего такого, что могло бы поставить меня в тупик, не показал. Я даже не стал доводить дело до второго раунда. К середине первого понял, что можно закончить бой досрочно, учитывая слишком осторожный бокс соперника, загнал того в угол, где молотил его секунд двадцать, после чего рефери остановил поединок. Жаль, до нокаута или как минимум нокдауна оставалось всего ничего. Впрочем, победа за явным, или, как принято говорить в профессионально боксе, технический нокаут – тоже неплохо.

Все поединки снимаются на кинокамеру. Она водружена на высоком помосте у ринга. Группа киевских кинодокументалистов снимает фильм с рабочим названием «За и против бокса». Спортивный журналист Андрей Кочур даёт указания операторам, что снимать, а что не снимать. Кто знает, может быть, какой-то из моих боёв тоже войдёт в итоговую версию.

Завтра я встречаюсь с Николадзе. Уже жалею, что не удалось посмотреть его бой. Зато Лукич подошёл к корреспонденту «Советского спорта». Расспросил о завтрашнем сопернике. Со слов журналиста, грузинский боксёр техничен и предпочитает работать на дистанции, что у него неплохо получается благодаря длине рук. Что ж, учтём.

Руки у Николадзе и впрямь длинные, длиннее моих, да ещё и выше почти на голову. При этом его даже можно было назвать стройным, на весах он потянул 85 с хвостиком. С Казаковым решили, что дистанцию будем сокращать с первых минут, что я буду поддерживать высокий темп, рассчитывая на свою выносливость. Как долго Николадзе сможет от меня бегать – посмотрим. А может, он со своим горячим южным темпераментом примет вызов и ввяжется в обмен ударами?

Нет, не ввязался, предпочёл убегать, отстреливаясь джебами с дистанции. К концу первого раунда я сумел всё-таки запереть Николадзе в углу и обрушить на него град ударов, не позволяя сопернику свести дело к клинчу. Как только он пытался меня обхватить – я делал шаг назад, выскальзывая из его объятий, и снова молотил. Если бы не гонг, возможно, всё закончилось бы уже в этом раунде.

– Не задохнулся? – спросил Казаков в перерыве.

– Пока нет. Попробую второй раунд провести том же темпе. Как почувствую, что устал – сброшу обороты, сам буду от него бегать, копить силы на концовку боя.

Лукича такой подход вроде бы устроил, и я с первых секунд второго раунда снова принялся гонять соперника по рингу. Всё закончилось к середине трёхминутного отрезка: крюк в голову и апперкот отправили Николадзе на канвас. Рефери открыл счёт, соперник поднялся ещё до «десяти», показывая, что готов драться дальше. Я тоже готов был драться, силёнок оставалось достаточно, но из угла Николадзе вылетело белое полотенце.

В следующем бою встречаюсь со спартаковцем Скворцовым. Четвертьфинал 22 марта, два полных дня на отдых. Есть время посмотреть Казань, не всё же в номере сиднем сидеть. Организованных экскурсий нам не устраивают, оно и лучше, не люблю ходить толпой, слушая голос экскурсовода.

Главная достопримечательность города – Казанский кремль. Одна из его сторожевых башен носит название «Сююмбике», и считается падающей, но наклон, конечно, не как у пизанской башни. Мечеть возле кремля ещё не построена, а вот памятнику Мусе Джалилю стоит. Благовещенский собор, Богоявленский собор… А вот Петропавловский собор после революции превратился в планетарий. Подозреваю, что в моей первой жизни после распада СССР сюда вновь начали пускать верующих.

Казаков со мной не пошёл, предпочёл посиделки с товарищами из тренерского цеха. Когда я, нагулявшись, вернулся в гостиницу, его ещё не было – они собрались в одном из соседних номеров, тихо бухая. Ужинали участники соревнований в ресторане по талонам, которые каждому выдавались из расчёта трёхразового питания по определённому меню. Меню было неплохим, но без изысков. За изыски типа шашлыков предлагалось доплачивать из собственного кармана. Собственно, многие так и поступали, особенно боксёры и тренеры из южных и кавказских республик. Я в первый же день предложил Казакову угоститься за мой счёт, но тот категорически отверг это предложение. Мол, стакан сметаны закажу себе – мне и хватит. Я тоже отказался от шашлыков и прочих «деликатесов». Лучше уж закажу, как Лукич, стакан сметаны, всё полезнее и не менее питательно.

Хотя стакан – одно название. Накладывали по советской традиции половину 200-граммовой ёмкости. Считалось, что полстакана сметаны восполняют дневную недостатка полезных веществ для организма. Ну, Казакову с его скромными габаритами, может, и сойдёт, а мой организм требовал больше. Так что я заказывал два стакана, и съедал сметану, вычерпывая десертной ложечкой, с огромным удовольствием. А по ходу дела думал, что не мешало бы попить поливитамины. Но так как в это время со спортивным питанием в стране напряжёнка, то хорошо бы есть побольше куриных яиц, которые к тому же являются отличным антиоксидантом. Даже можно договориться, чтобы мне продавали смеси для парентерального питания. Но это с каким-нибудь медиком в реанимации вопрос решать. Пока же для роста мышечной массы можно просто яйца употреблять.

Второй свободный день мы посвятили тренировкам. Лёгким, особо не напрягаясь. Лукич, вскочивший в шесть утра свежий, как только что сорванный огурец, заставил меня пробежаться по прилегающим к гостинице улицам и далее по парку имени Горького – тёзке столичного ЦПКиО. Местами на газонах ещё лежал потемневший снег, но улицы были чистыми, а в такое время ещё и малолюдными, так что я мог бежать, не отвлекаясь на сторонние факторы. В парке вообще в такое время почти никого, да думаю, что и днём, и вечером не больше. В такое время года, наверное, аттракционы и прочие развлекаловки типа танцплощадки ещё не работают, сезон откроется если только через месячишко.

Однако персонал своё дело знал туго – здесь тоже дорожки и аллеи тоже были чистыми. Бежал, а в голове бесконечно играла «Losing My Religion» – главный хит группы R.E.M. начала 90-х. Тоже, что ли, выдать со своё сочинение, мелькнула заманчивая мысль. Увы, такой текст, да ещё и англоязычный, в СССР не прокатит. Музыка… Депрессивная какая-то, а депрессия в советском искусстве не приветствуется, и на эстраде в частности. Так что пусть остаётся только для внутреннего пользования.

Тем более что есть немало и других хороших, ещё ненаписанных песен. Захотел бы – уже озолотился. Но при этом вызвав подозрения в слишком уж большой плодовитости. Понятно, настоящих авторов никто бы и не нашёл, некоторые из них даже ещё и не появились на свет, но… И правда, с чего это вдруг студент, никогда ничего не сочинявший, даже не знающий нот (хотя теперь-то уже знаю) вдруг стал выдавать на гора песню за песней? И не что-нибудь проходное, а вещи, которые исполняются на правительственных концертах. КГБ, конечно, мною в этом плане не заинтересуется, однако всё равно вокруг моей персоны может возникнуть нездоровый ажиотаж. Как говорится, ложечки нашлись, а осадочек остался.

После пробежки лёгкая разминка прямо в номере, закончившаяся работой на «лапах». К счастью, ничего не разбили. Не пострадали ни зеркало в прихожей, ни графин с парой стаканов на столе, ни стоявший в углу телевизор.

Вечером полноценная тренировка в выделенном для боксёров организаторами центральном боксёрском клубе Казани. Зал в одноэтажном помещении метров семьдесят длиной и около двадцати в ширину – такой огромный пенал. Слева и справа висят мешки, между оконными проёмами – боксёрские «стенки» и «груши», в конце зала установлен ринг. Для 71-го года вполне.

Местных пацанов повыгоняли, в эти дни у них выходные. Но в окна пацанва местная то и дело заглядывает, интересно им поглазеть на лучших боксёров страны. Я одному такому любопытному пацанёнку лет десяти подмигиваю, тот тут же улыбается во весь свой щербатый рот.

Ужин, потом просмотр по телевизору новостей. Диктор Анна Шатилова рассказывала, как страна готовится к открывающемуся 30 марта XXIV съезду ЦК КПСС с сопутствующим репортажем из нескольких городов. Дальше о том, как реализуется на практике принятое недавно постановление ЦК КПСС «О мерах по дальнейшему улучшению работы районных и городских Советов депутатов трудящихся». До кучи был показан репортаж из стен волгоградского райсовета депутатов.

– Переходим к зарубежным новостям. Двести человек погибли в Перу в результате оползня в изолированном шахтерском лагере в Чунгаре…

Да, неспокойно в мире. Войны то тут, то там вспыхивают, то катастрофы… Кстати, про эту в Перу я не помнил, и потому не включил в свои «хроники». А вообще пора бы уже наконец начать их пристраивать.

Ладно, пока не об этом нужно думать, завтра у меня бой, хорошо бы выспаться. Отправляюсь на боковую, и словно по команде, организм тут же вырубается. А просыпаюсь ровно в 7 утра. В окно бьёт яркий солнечный свет, на фоне предыдущих пасмурных дней настоящее событие.

– Чего такой весёлый? – спрашивает меня Казаков, появляясь из санузла в одних трусах и всклокоченными после душа и полотенца волосами.

– А чего печалиться? – отвечаю я вопросом на вопрос и ещё шире улыбаюсь. – Вон, погода так и шепчет.

– Это точно, – задумчиво бормочет он, с прищуром глядя в окно. – Только давай будем радоваться, когда золотую медаль выиграешь.

– А чего бы и не выиграть? – самоуверенно заявил я.

– Ну и самоуверенный же ты наглец, Покровский! – покачал головой Лукич. – Ступай в ванную, охладись под холодным душем.

Первыми на ринг в нашей весовой категории поднялись Чернышёв и представлявший «Локомотив» Долбитиков. Часы были остановлены в 3-м раунде ввиду невозможности Долбитиковым продолжать бой из-за серьёзного рассечения. Следующий бой – армеец Васюшкин против спартаковца Сидоренко. В прошлом году я с Сидоренко справился без труда. И тут Васюшкин – в прошлом двукратный чемпион СССР – был по очкам сильнее спартаковца. Таким образом, стала известная первая пара полуфиналистов.

Сегодня мой бой третий по счёту, и его судил олимпийский чемпион Мехико Дан Позняк, ещё недавно сам выходивший на ринг. Пощупал наши со Скворцовым перчатки, проверил наличие «ракушек», легонько похлопав каждого из нас в районе паха.

– Бокс!

Скворцов, видно, либо сам смотрел, либо ему рассказали о том, как я провёл предыдущий поединок с Николадзе. Во всяком случае, в его глазах читался самый настоящий страх. И с первых секунд, чуть ли не зажмурившись, принялся рубить воздух перчатками в надежде, наверное, хоть разочек меня достать. Я и этого ему не позволил. Переждал на дистанции, пока парень намашется, спокойно блокируя удары и уклоняясь, а затем сам пошёл в атаку на задохнувшегося соперника. Моя атака оказалась куда более затяжной и в итоге удачной. После точного крюка справа в скулу спартаковец медленно стал сползать вниз, цепляясь перчаткой за канат.

– В угол!

Я и без команды рефери знаю, куда мне идти. Позняк тем временем открывает счёт. Мне казалось, что я не так уж сильно и попал, но Скворцов явно не горит желанием вставать на ноги. Сидит на пятой точке, согнувшись и опустив голову, разглядывая расплывающиеся на канвасе капли крови. Вот как, я ему, оказывается, и нос успел расквасить.

– Аут! – заявляет Позняк, размахивая руками.

Даже как-то неинтересно, слишком легко, и моё лицо не выражает бурной радости. Так, всего лишь удовлетворение хорошо сделанным делом. А Казаков рад, хлопает меня по плечу, спине, улыбается по весь рот:

– Здорово ты сработал, песня, а не атака.

– Да он, такое ощущение, сам не хотел вставать. Испугался, что ли…

– Ну, испугался или не испугался – не важно, главное – что победа яркая и убедительная. А даже если он и встал бы, не уверен, что дотянул бы до гонга.

Учитывая, что я почти не вспотел, решили с Казаковым не покидать зал. Успеется ещё под душ. Нашли местечко на трибуне, чтобы посмотреть завершающий четвертьфиналы бой. Боксировали динамовец Иняткин и армеец Бодня. Поединок был остановлен в 3-м раунде за явным преимуществом Иняткина. Впрочем, я чудес и не ждал. Снова мне с Валерой биться, только на этот раз в полуфинале.

В ноябре в бою с ним я, в отличие от предыдущих поединков, сразу пошёл вперёд, чем соперник оказался обескуражен. К тому же руки у него длиннее, и то, что я постоянно шёл на сближение, выглядело в общем-то логично. Тогда я взял его выносливостью. Чем мы с Лукичом можем удивить его в этот раз? И стоит ли удивлять, если в прошлый раз всё прошло в общем-то неплохо?

Полуфиналы послезавтра, всем даётся день на отдых. Собственно, было бы с чего уставать. Можно хоть весь день проваляться на кровати, поплёвывая в потолок и читая свежую прессу, благо что в фойе гостиницы работал кисок от «Союзпечати». Прессу я купил, почитал, а перед ужином всё же отправился на пробежку.

В это время улицы Казани были куда многолюднее, и на меня народ поглядывал с удивлением. Всё-таки ЗОЖ в СССР не был популярен до такой степени, чтобы люди по утрам или вечерам устраивали пробежки. Зарядку если и делали, то в своей квартире, периодически сдавали нормы ГТО, получил значок – и доволен. Уж я-то помню, да и сейчас вокруг себя такое же наблюдаю.

Миновал центральный вход в ЦПКиО имени Горького. Хорошо всё-таки дышится, хоть деревья ещё и не обзавелись листьями. Бежал я не трусцой, но и не галопом, дышал ровно, казалось, что пульс если и увеличился, то ненамного, а лёгкие работали далеко не на пределе своих возможностей. И народу вообще никого. Решил добежать до танцплощадки, вход на которую в прошлый раз был открыт. Неплохое место для разминки и боя с тенью. Всё равно мимо никто не ходит, стесняться некого, да и парочка фонарей светят весьма кстати – на улице уже почти совсем стемнело.

Добежал, но оказалось, что танцплощадка занята. На ней под светом одинокого фонаря я разглядел фигуры шестерых молодых людей, причём пятеро старались окружить одного, а тот отступал спиной к решетчатой ограде. Один за наступавших что-то говорил, при этом жестикулируя, но слов его я разобрать не мог.

А потом он ударил одиночку. Вернее, попытался ударить, но тот заблокировал удар поднятым плечом, и тут же в ответ заехал апперкотом в челюсть. Нападавший сел на задницу, но в тот же миг остальные накинулись на парня, по виду моего ровесника. Тот продержался несколько секунд, а затем его просто повалили и начали пинать ногами. К ним уже готов был присоединиться и пятый, вставший на ноги после апперкота.

Не знаю, что они там не поделили, но никогда не мог принять факта, когда несколько человек бьют одного. Даже если он перед ними в чём-то провинился. И потому без лишних рассуждений заскочил на танцплощадку, рванул к увлечённо месящим ногами парня и с разбегу врезал одному подошвой кроссовки в поясницу. Тот с уханьем полетел вперёд, через лежавшего на выщербленной тысячами каблуков плясунов плитке с мраморной крошкой. Прежде чем остальные сообразили, что их сзади атакуют, я успел вывести из игры ещё одного, который в этот момент поворачивался в мою сторону. Его изрытое оспинами лицо находилось как раз в профиль левой стороной, так что удар прямой правой, не исключено, свернул ему челюсть.

Дальше в моё лицо полетел кулак с надетыми на пальцы кастетом. Лежавшему повезло, что обладатель кастета лупил его тоже ногами, а не пустил в ход холодное оружие. Пусть в ход он его сейчас собирался против меня. Ага, щас! Нырок, резкий присяд – и бью верхним ребром ладони хаму по яйцам, благо что на нём короткая куртка, не закрывающая полами промежность. Будешь знать, как железками размахивать! Тот, скуля, начал складываться пополам, а я, не теряя ни мгновения, переключился на оставшуюся тройку. Бам! Следующий получил в «бороду», и тоже как минимум ближайшие несколько минут будет недееспособен. Ух ты… В ухе от удара зазвенело. Я встряхнул головой. Это кто ж такой шустрый? Ага, вот это низенький крепыш. В прыжке, что ли, достал кулаком? Не суть важно, в следующий миг он получил свою «двоечку» и тоже на какое-то время отправился в нирвану. Последний оставшийся на ногах застыл напротив меня в непонятной стойке, но, не дожидаясь, когда и ему прилетит, развернулся и со всех ног рванул прочь. Преследовать его я не стал, хотя выносливости, думаю, хватило бы. Тут и так вон кое-кто уже пытается принять сидячее положение или на ноги встать, в том числе парень, на вид мой ровесник, которому я пришёл на выручку.

– Ты как? – участливо поинтересовался я, помогая ему принять вертикальное положение.

– Бывало и лучше, – поморщился он. – Бок болит, как бы рёбра не сломали… Суки!

– За что они тебя?

– За то, что в их районе оказался, сам-то я с «Теплоконтроля», на этом же заводе и работаю слесарем. У-у, падла!

Он пнул пытавшегося подняться хулигана, и тот, причитая, пополз в сторону забора. А сам осмотрел свою безнадёжно испачканную куртку, брюки, подобрал с плитки шапку, отряхнул, водрузил на голову.

– Спасибо тебе, если ли бы не ты…

– Не за что! Не могу оставаться безучастным, когда толпой одного бьют. Евгений!

Я протянул руку, парень ответил крепким рукопожатием.

– Сергей. Антипов Сергей.

В этот момент со стороны одной из аллей послышался высокий женский голос, а потом в луче стоявшего рядом с аллеей фонаря я увидел три фигуры – женскую и две мужские. Причём мужские были одеты явно в милицейские шинели, а их головы украшали форменные шапки – для фуражек ещё было прохладно. То же самое увидел и Сергей.

– Ё-моё, менты! Не хочу с ними связываться. Ты как хочешь, а я валю.

И он рванул к выходу, я, немного помедлив, следом. Ну её на фиг, была охота объясняться с представителями закона, ещё виноватым выставят и накатают в институт.

В спину нам раздалась трель милицейского свистка, но мы только прибавили ходу, выскочили через центральный вход парка и вскоре затерялись среди «хрущёвок» и «брежневок». Погони вроде не было ни видно, ни слышно, но я мог пробежаться ещё, однако Сергей к такому подвигу оказался не готов. Он схватил меня за плечо, согнулся, тяжело дыша, и снова приложил ладонь к боку.

– Уф, дай отдышаться… В бок будто кто-то раскалённой иглой тычет. Точно они там мне что-то сломали, суки.

– В травматологию обратись, – посоветовал я, осторожно трогая пальцами распухшее послу удара ухо. – Есть тут поблизости? Хотя ты же не местный, откуда тебе знать…

– Ладно, если завтра получше не станет, то придётся и правда к травматологу идти. Может, там всего-навсего сильный ушиб или трещина, но уж лучше будет больничный взять. Какой из меня работник в таком состоянии… А здорово ты этих уродов раскидал, – неожиданно перевёл он тему. – Борец, боксёр?

– Боксёр. Кстати, у тебя тоже неплохой апперкот получился, когда ты одного на пятую точку усадил.

– Так я тоже в секцию бокса по молодости ходил, до того, как… Ну, это не важно. А ты сам-то откуда, с какого района?

– Я вообще не из этого города.

– Вот как? А в Казани какими судьбами, если не секрет?

– Так ведь у вас чемпионат СССР проходит, вот я и принимаю с нём участие.

Брови Сергея приподнялись.

– Ничего себе!.. Погоди, а как твоя фамилия?

– Покровский.

– Ну точно, я же твою фотку в газете видел, там ты рассказывал, как Мохаммеду Али в печень двинул, – расплылся Серёга в улыбке. – Слушай, а правда так и было?

– Правда, – тоже улыбнулся я. – Ну, я побегу в гостиницу, душ надо принять, поужинать… Если будешь себя завтра нормально чувствовать, приходи на полуфиналы, поболеешь за меня.

Мы пожали друг другу руки, и я трусцой направился в сторону гостиницы. Казакову про драку ничего не сказал, да и вообще, чем меньше народу об этом будет знать – тем спокойнее. И всё это время мне что-то не давало покоя. Мне кажется, что в каком-то пласте моей памяти Сергей Антипов и «Теплоконтроль» уже лежат, но почему они там оказались… Чёрт, не могу вспомнить!

Так и проворочался полночи, прежде чем наконец, плюнув на всё, повернулся на бок и уснул. Проспал до 9 утра. Умылся, спустился позавтракал, затем, чтобы сбросить некоторое психологическое напряжение, прогулялся в Государственный музей ТАССР на улице Ленина. Музей понравился, по нему можно было гулять целый день, шаркая по паркету в специальных тапочках. И экспонаты интересные, музей понравился даже больше, чем наш, свердловский краеведческий, и уж тем более маленький музей в Асбесте.

Выходя в зал, услышал отчаянный крик с трибун:

– Женя, давай!

О, так это не кто иной, как мой вчерашний знакомый. Пришёл всё-таки поболеть. Видно, не всё так плохо с его рёбрами. Помахал ему, улыбнувшись, парень буквально расцвёл от счастья. И в этот момент меня словно током ударило. Сергей Антипов, «Теплоконтроль», банда «Тяп-Ляп»… Пазл сложился. Неужели этот тот самый будущий лидер самой знаменитой ОПГ Советского Союза?

На несколько секунд из меня словно бы выпустили воздух. Даже Казаков заметил резкую перемену в моём настроении.

– Женька, в чём дело?

– А? Да нет, нормально всё, – улыбнулся я через силу.

– Раз нормально – выходи в ринг и побеждай.

И правда, чего это я… Может, и правда этот Серёга будущий главарь, может, полный тёзка – шут его знает. Но в любом случае даже если это и он, то банду свою сколачивать ещё не начал. В голове тут же, словно вырванные из заточения, стали всплывать факты про «Тяп-Ляп» и её лидеров. Численность банды доходила до 300 человек, даже первоклашки были у «старшаков» на побегушках. При этом Антипов и его подельники не позволяли членам банды ни пить, ни курить, напротив, занимались спортом, и друг за друга были горой. В год московской Олимпиады, если память не изменяет, за банду взялись всерьёз, и её руководители получили разные сроки, а некоторые были приговорены к расстрелу. Антип, по некоторым данным, после отсидки сменил фамилию и жив до сих пор. Можно ли что-то изменить в судьбе этого человека, если это он и есть? И надо ли вообще менять?

Но сейчас нельзя отвлекаться на посторонние мысли, впереди бой за выход в финал. Валера Иняткин, к его чести, поднимался на ринг с невозмутимым видом, спокойно выслушивал наставления тренера, подставлял тому плечи, чтобы он их как следует помассировал, открывал и закрывал рот, разогревая мышцы челюсти, наклонял голову влево-вправо, разминая шею… В общем, делал то же самое, чем в этот момент занимался и я, надеюсь, с не менее невозмутимым видом.

Рефери сегодня не Дан Позняк, тот занял один из столиков для боковых судей, будет считать очки. В ринге судит бывший трёхкратный чемпион СССР, Заслуженный тренер СССР Андрей Тимошин. Ему уже под 70, но выглядит бодрячком, хоть и близоруко прищуривается – судья в ринге не может по правилам носить очки.

У Иняткинка рост чуть выше и руки ненамного, но длиннее. Я вообще среди участников этой весовой категории самый лёгкий, но при этом не самый маленький. Есть и пониже, зато вширь больше, такие Тайсоны, если подойдёт такое сравнение.

В прошлом году я удивил Иняткина своей атакующие манерой на фоне предыдущих боёв, где явно осторожничал в первых двух раундах. На этом турнире я меньше осторожничаю, и Валера, думаю, уверен, что и в этом бою я начну агрессивно. Опять же, длина рук за ним, следовательно, на дистанции ему выгоднее работать. Но мы с Казаковым решили хоть немного, а удивить оппонента, не кидаясь сразу в ближний бой, а поиграв хотя бы один раунд. А дальше… Дальше будет видно.

Только вот Иняткин сам попёр на меня с первых секунд поединка, сокращая дистанцию. Пришлось включать режим контратак с ударами на отходе, стараясь держаться подальше от канатов и угловых подушек. Не хотелось уступать центр ринга, судьи невольно отдают предпочтение боксёру, за которым инициатива, даже если он толком и не попадает в уязвимые точки соперника. А Иняткин попал, его увесистый удар в лоб заставил меня тряхнуть загудевшей головой. На мгновение представил, что было бы, попади он мне с такой силой в челюсть… М-да, последствия могли оказаться для меня достаточно печальными.

Тряхнул я головой на автомате, а делать этого и не следовало, так как не только судьи наверняка засчитали попадание, но и соперник сразу понял, что достал меня. И это тут же добавило ему агрессии. Я даже слегка растерялся, прочувствовав на себе такой напор, и тут же пропустил ещё два пусть и не сильных, но точных попадания в голову.

Ах ты ж мать твою за ногу! Ярость и на Иняткина, и на самого себя затопила моё сознание. Я толкнул перчатками одессита в грудь, тем самым создавая между нами небольшой прогал, после чего включил ноги, резко меняя диспозицию, и теперь уже Иняткин оказался прижат к канатам.

Теперь уже я обрушил на него град собственных ударов, а одессит оказался в растерянности. Он прятал лицо за перчатками, я же наносил не столько быстрые, сколько акцентированные удары боковыми, периодически включая апперкоты и удары по корпусу. Последние в основном и достигали цели, попадая в точки, незащищённые сведёнными в районе груди и живота локтями. Печень-селезёнка-печень-селезёнка…

Гонг! Ну что ж ты как не вовремя! Расходимся по углам. Всё-таки этот раунд меня малость измотал, и я с удовольствием подставляю лицо под освежающие взмахи влажного полотенца.

– Раунд за тобой, – уверенно заявляет Лукич. – Концовка была твоя, я б на месте судей даже не сомневался. Как самочувствие? Сможешь продолжать в том же темпе или поиграешь, сделаешь передышку?

– Давай продолжу.

Я непроизвольно морщусь я от боли, только сейчас замечая, что разбита верхняя губа. И когда удар пропустил? В запарке не заметил. Хорошо, что капа во рту была, а то мог бы и зубов лишиться.

Казаков аккуратно промокает её полотенцем, на ткани остаётся небольшое красное пятно. Как бы после боя не пришлось швы накладывать. Завтра день отдыха, за почти два дня губа точно не заживёт. Если, конечно, я дойду до финала. Впереди ещё два раунда, а соперник далеко не проходной, хоть и видно, что устал тот куда больше моего.

Нет, нельзя его отпускать, давать шанс переломить ход поединка. С этой мыслью я встретил начало второго раунда и, не давая Иняткину опомниться, сразу же стал теснить его в угол, от которого он только что отделился с окончанием перерыва. Вжавшись спиной в синюю подушку, он пытался отбиваться, но справиться с моим сумасшедшим напором, в который я вложил всего себя, все силы, что оставались, ему оказалось не под силу. Пару раз у Иняткина получалось клинчевать, и рефери нас разводил под команду: «Брейк!». Но даже вода камень точит, не говоря уже о том, на что способен хороший боксёр в рамках одного боя. А я считал себя как минимум неплохим бойцом, так просто чемпионами страны не становятся. Как бы там ни было, один из апперкотов, в который я особенно мощно вложился, оказался фатальным для моего оппонента. Он сразу обмяк, руки пошли вниз, и я, чисто на автомате, добавил боковым справа.

Скорее всего, второй удар был лишним, соперник и без того, думаю, вряд ли поднялся бы в течение 10 положенных секунд. Но что поделаешь, инстинкт – он сработал быстрее мысли о том, что дело сделано.

– Аут!

Казаков доволен, я тоже, чего нельзя было сказать о моём пытавшемся сесть сопернике и его грустно смотревшим в ринг тренере. Ещё минуту спустя, когда Валера более-менее пришёл в себя, рефери под аплодисменты-свист-крики зрителей поднял вверх мою руку. Смотрю в объектив нацеленной на меня кинокамеры, потом неожиданно для себя подмигиваю оператору, глядящему на меня сквозь окуляр.

Возле ринга меня встречает режиссёр Андрей Кочур.

– Неплохой бокс, мы не ошиблись, что сняли бой на плёнку, – говорит он, улыбаясь. – Надеюсь, финальная встреча будет не менее интересной.

В финале меня ждёт… Конечно же, Чернышёв. Тот по очкам одолел Васюшкина. Бой получился непростой, только благодаря активно проведённой концовке оренбуржец сумел добиться победы. Всё-таки круг претендентов на медали в эти годы достаточно узок, и неудивительно, что боксёры то и дело встречаются с уже знакомыми соперниками.

Пока же осмотр у врача турнира, который даёт заключение, что можно обойтись без поездки в травматологию.

– Старайтесь не улыбаться и вообще пореже открывать рот, – советует он, покрывая губу мазью и стягивая её лейкопластырем. – И особенно лицо в финале под удары не подставляйте.

Следуя его рекомендациям, я улыбаюсь только про себя, чтобы не потревожить губу. Легко сказать – не подставляйте… Боюсь, уже в первом раунде трещина откроется, и моя майка украсится каплями крови. Впрочем, что на красной, что на синей это не должно быть так заметно. Главное, чтобы разбитая губа не доставляла дискомфорта на ринге и уж тем более не привела к остановке боя досрочно.

На выходе из спорткомплекса меня поджидал Антипов.

– Классно ты его! – широко улыбнулся он, пожимая мне руку, и тут же нахмурился. – Эх, губу-то тебе разбили…

– Ерунда, – отмахнулся я. – Главное – поменьше рот открывать и не улыбаться, может, к финалу подживёт.

Так что почти двое суток я воздерживался от улыбок и почти не открывал рта, разве что для приёма пищи или воды, да и то ровно настолько, чтобы пролезла ложка или край стакана. Говорил с Казаковым как чревовещатель, почти не размыкая губ. Уж лучше бы Иняткин мне зуб выбил, и то неудобств было бы меньше. С Полиной говорил так же, она сначала даже и не поняла, что это я звоню. Пожалела меня, и попросила беречь губу, мол, как же мы будем целоваться? Мне большого труда стоило не улыбнуться.

Но перед боем так или иначе приходится разогревать мышцы нижней челюсти, делая соответствующие движения, что я и проделал с большим опасением, предварительно покрыв губу выданной доктором мазью, которая не только заживляла, но и делала кожу более эластичной. Вроде ничего не лопнуло, кровь не потекла… Ну и ладненько, надеюсь, в бою как-нибудь губа продержится. Хотя бы один раунд.

– В красном углу ринга боксёр, представляющий…

Это про меня. Ну да, действующий чемпион СССР, и у меня уже есть в Казани свои поклонники. В частности, киевский кинодокументалист Андрей Кочур, который, стоя рядом с кинокамерой, за которой уже занял своё место оператор, улыбнулся и ободряюще мне кивнул. Ну и Сергей Антипов, тот вновь отметился на трибуне поддерживающим меня криком, и я снова махнул ему рукой, даже чуть раздвинув губы в улыбке.

Сегодня наш финал снова судит Дан Позняк. В прошлый раз он мне понравился своим судейством, посмотрим, что будет сегодня.

Владимир Чернышёв демонстрирует уверенность в своих силах, подглядывает на меня без пиетета. Всячески делает вид, что прошлогоднее поражение – не более чем случайность. А может, это я уже себе додумываю, всё-таки чемпионами СССР, пройдя не такой уж и простой путь к финалу, на дурочку не становятся.

Мы начали без раскачки. Да и чего изучать друг друга, всего несколько месяцев назад бились. В драку не лезли, работали пока больше на средней и дальней дистанциях. По истечении двух третей раунда я услышал команду от Казакова и, как мы и договаривались, сменил стойку на правостороннюю. Это дало мне некоторое преимущество в последнюю минуту, в течение которой я провёл хорошую атаку через руку Чернышёва с попаданием в нос. Тут же пошла юшка, но не очень сильно, и рефери не стал останавливать бой. Но в перерыве всё же подошёл в угол, чтобы, как я догадался, поинтересоваться состоянием моего соперника. Туда же подошёл и врач турнира. О чём-то переговорили, Позняк кивнул и вернулся в свой нейтральный угол, дожидаясь, когда закончится перерыв.

Второй раунд начался с попадания перчатки Чернышёва в мою многострадальную губу. По подбородку потекла тёплая струйка. Твою ж мать! Ну почему не в конце боя?! Ещё и майку отстирывать замучаешься… Хотя вроде дома был пятновыводитель. Не знаю, отстирает он кровь или нет, но сейчас думать нужно о другом. О сопернике, который явно взбодрился, увидев кровь на моём лице, пусть даже и у самого нос припух и, я уверен, при удачном моём попадании снова откроется кровотечение.

Но пока оно открылось у меня, и мой противник имел повод для оптимизма. Что и выразилось в его атакующих действиях и направленных в мою голову ударах. Дабы избежать новых попаданий, пришлось побегать, поуклоняться, понырять… Так и прошёл второй раунд в сплошной беготне одного за другим, вызвав на трибунах гул недовольства.

В этом перерыве Позняк и врач уже направились в мой угол. Эскулап смоченной в перекиси водорода ваткой прижёг рану – я от боли невольно зашипел – осмотрел её и покачал головой.

– Глубокое рассечение, швы в любом случае придётся накладывать, и я даже не знаю, разрешить ли продолжать вам бой, – задумчиво заключил он.

– Разрешите, товарищ врач, – скорчил я страдальчески-просительную гримасу.

– Финал всё-таки, обидно из-за какого-то рассечения упускать шанс выиграть «золото», – поддержал меня Лукич.

– Что будем делать, Виктор Петрович? – спросил у врача Позняк.

– Даже не знаю, – вздохнул тот. – А если рассечение усугубится?

– Больше швов наложат, да и всё, – самоуверенно заявил я. – Всего раунд! Я буду беречь лицо!

Врач вновь вздохнул:

– Шут с вами, бейтесь дальше. Но если ситуация выйдет из-под контроля, Дан Иванович – сразу останавливайте бой.

– Договорились, Виктор Петрович.

Выйдет из-под контроля – это, значит, рассечение, как сказал врач, усугубится. А если я буду прятать лицо за перчатками и бегать от соперника, забыв об атаке, то победы мне не видать, как своих ушей. И как поступить? Ну уж нет, либо пан – либо пропал. Если у боксёров есть свой бог, то попрошу его уберечь мою несчастную губу, а сам буду работать в ринге так, как считаю нужным.

– По-кров-ский! По-кров-ский!

Это Антипов всё никак не угомонится. Но вообще-то молодец, приятно чувствовать поддержку, да ещё и соседей заводит, те вон тоже меня начали поддерживать.

Чернышёв явно не ожидал, что я попру на него с первых секунд раунда. Он-то однозначно надеялся, что я продолжу избегать драки, как это было во втором раунде после рассечения. Извини, Володя, я немного тебя удивлю, хотя и сам не знаю, чем закончится моя афера.

Удивить удалось в первые секунд десять-пятнадцать, после чего Чернышёв принял правила игры и стал полноправным участником этой рубки. Внешние факторы для меня перестали существовать, только я и мой соперник. Наверное, для Чернышёва тоже. Я слышал только свои и его выдохи при ударах, которые вскоре слились в одно сплошное тяжёлое дыхание. Впрочем, я-то дышал ещё нормально, дыхалка моя меня пока не подводила, а вот оппонент явно «наелся»: пот с него тёк ручьём, грудь тяжело вздымалась, перчатки били не так точно и мощно, как ещё минуту назад.

– Брейк!

Позняк оттеснил назад повисшего на мне в клинче Чернышёва. Тот с налитыми кровью глазами снова начал на меня падать, рефери вновь его оттеснил.

– Брейк, говорю. Вот так… Бокс!

Ба-бах! Это моя левая перчатка полетела через переднюю правую руку соперника и сочно вошла в нижнюю челюсть. Чернышёв рухнул как подкошенный, не подавая признаков жизни.

– Стоп! Врача на ринг!

Позняк даже не стал отсчитывать нокдаун, наверное, ему, как опытному боксёру, сразу всё стало ясно. Я для проформы отправился в нейтральный угол, откуда глядел, как Володю приводили в чувство. Спортивная злость уже сошла на нет, сейчас я искренне переживал за состояние здоровья недавнего оппонента. К счастью, всё обошлось. Не прошло и минуты, как оренбуржец уже стоял на своих двоих, хоть и не очень уверенно, дёргая головой, когда врач подносил к его носу пузырёк с нашатырным спиртом. Далее в нос ему были засунуты ватные шарики, чтобы остановить кровотечение, после чего Виктор Петрович занялся моей губой.

– Немедленно ехать в травмпункт, пусть зашивают, – говорил он, снова прикладывая к ране смоченную в перекиси водорода ватку. – А говорили, будете беречься. Видел я, какое вы с соперником на пару с соперником побоище устроили. Вон ещё и гематома под глазом наливается, в раздевалке лёд приложите.

– Обещаю, после церемонии награждения еду зашиваться, – кое-как пролепетал я, почти не открывая рта.

Награждение победители и призёров (проигравшим в полуфинале ради этой церемонии пришлось остаться на лишние пару дней) проводил президент всесоюзной Федерации бокса Георгий Свиридов.

– Да, ребята, здорово вы покромсали друг друга, – осуждающе покачал он головой, разглядывая наши физиономии. – Словно профессионалы какие-нибудь. А ведь советский бокс – он интеллигентный, игровой.

Чернышёв виновато улыбнулся, а я, не сдержавшись, ляпнул:

– Так ведь победителей не судят, Георгий Иванович.

Тот даже опешил. Потом хмыкнул:

– Покровский, я смотрю, ты молодой, да наглый. Нагибайся уже, медаль буду вешать.

– По-кров-ский! По-кров-ский! – кричал в этот момент с трибуны неугомонный Антипов.

Он потом поджидал меня на выходе из спорткомплекса.

– Ух ты, вот тебе досталось, – посочувствовал Антипов.

* * *

– Это бокс, главное, что я снова чемпион. А ты неплохо за меня болел, – я изобразил подобие улыбки. – И знаешь что… Ты неплохой парень, прошу, не связывайся с криминалом. Женись, воспитывай своих детей, работай, можешь подать заявлению в партию – уверен, ты сможешь получить партбилет. Только не связывайся с криминалом.

И оставив Сергея удивлённо таращиться мне вслед, я двинулся прочь в сопровождении не менее удивлённого Лукича.

В травмпункте на распухшую губу мне наложили пять швов, велели, как и Виктор Петрович, поменьше открывать рот. А швы мне снимут в поликлинике по месту жительства уже в Свердловске, только нужно, чтобы я сразу по возвращении записался на приём к хирургу, а тот уже будет контролировать состояние моего здоровья.

Подходя к дому, увидел на нашем заборе надпись белой краской: «Полина – ты мой кумир!» Вот те раз, откуда эти долбаные поклонники её адрес узнали? Ну всё, конец спокойной жизни…

Дома я оказался раньше Полины, та вернулась из филармонии только в десятом часу вечера. Увидев меня, расцвела, кинулась ко мне:

– Женька, ну у тебя и губа! – сказала она, осторожной целуя меня в больное место.

– А ты думала, легко золотые медали достаются?

Я непроизвольно начал было растягивать рот в улыбке, но опухшая губа тут же дала о себе знать короткой вспышкой боли, и я поморщился.

– Ты снова победил?! Ах ты мой чемпион! За это тебя ждёт награда.

– Хочу получить её прямо сейчас!

И в следующий час окружающий мир перестал для нас существовать. А когда мы, взмокшие и уставшие, лежали в постели, она сказала:

– А у нас в «Свердловчанке» новая программа готовится. Думаешь, почему я так поздно пришла? Потому что репетируем каждый день чуть не до ночи. Но из старого репертуара твои песни всё равно берём, публика их на каждом концерте требует.

– Может, вам подкинуть какой-нибудь новый шлягер?

– А что, у тебя есть?

В её глазах загорелся огонёк надежды. Вот же, блин, теперь с меня не слезет.

– А давай мой успех в ресторане отметим, – предложил я. – У тебя когда ожидается свободный вечер?

– В это воскресенье нам выходной дают.

– Вот и отлично, сходим в ресторан ОДО.

В ресторане Окружного Дома офицеров у меня вот уже второй месяц имелся блат в лице Серёги Зинченко. Тот всё-таки принял предложение руководителя ресторанного ансамбля и перебрался в Свердловск. Там уже, как выяснилось, мои песни исполнялись вовсю, впрочем, и остальной репертуар был Серёге знаком. В ресторане ОДО мы с Полиной успели разочек побывать, как раз перед моим отъездом на чемпионат, так её посетители сразу же узнали. Стали подходить за автографами, а столик с кавказцами передал ей через официанта бутылку шампанского. Честно говоря, находиться в центре внимания было немного некомфортно. С другой стороны, благодаря своему человеку в ансамбле ресторана мы могли туда проходить практически без проблем. К тому же в прошлый раз я познакомился с администратором заведения, сунул ему в карман десятку, и тот определил нам лучший столик из числа якобы забронированных – в углу, но недалеко от сцены. Да и официант, нас обслуживавший, не оказался внакладе, чаевые составили трёшку, надеюсь, в следующий раз он также обслужит по высшему разряду.

– А надпись на заборе видел? – спросила она.

– Видел, – вздохнул я. – Придётся в хозяйственный завтра за краской идти. Тем более мне этот ядовито-зелёный цвет давно не нравился. Только, боюсь, как бы твои поклонники снова всё не исписали. Хоть милиционера выставляй. Откуда они только твой адрес узнали?!

В институте уже знали о моём успехе в Казани, и снова моя физиономия (естественно, с нормальной губой) украсила собой стенгазету, а по мою душу на следующий же день заявились корреспонденты местных изданий «На смену!» и «Уральского рабочего».

Ещё до воскресенья у меня случилась встреча с Хомяковым. Тот заявился ко мне в гости после предварительного звонка, выгадав, чтобы Полины не было дома. Первым делом поздравил с победой от лица руководства «Динамо» и себя лично, напомнил про премиальные за победу, не забыв упомянуть, что это станет хоть какой-то, но прибавкой к моим музыкальным гонорарам.

– Язвите всё, Виктор Степанович, – не сдержался я, притворно обидевшись.

– Извините, язык мой – враг мой, – покаянно тряхнул головой Хомяков.

– Да обращайтесь уж на «ты», я же вижу, как вам некомфортно мне выкать.

– Действительно, каждый раз тянет на «ты» обратиться, но приходится себя окорачивать.

– Вот и договорились, только я к вам по-прежнему буду на «вы» обращаться, мне так комфортнее. Вы всё-таки и старше, и должность у вас серьёзная. А я всего лишь обычный студент.

– Да ты уж свои заслуги не принижай, – хмыкнул Хомяков. – Тоже, скажешь – обычный студент… Обычные студенты двукратными чемпионами страны не становятся и их песни на правительственных концертах не исполняют.

Я осторожно отхлебнул из чашки тёплого чаю – горячий пить опасался из-за заштопанной губы. Вчера только сходили в поликлинику, хирургом оказалась немолодая женщина, после осмотра констатировала, что заживление проходит очень хорошо, и в следующую среду она меня ждёт, чтобы снять швы.

– Может, вам всё-таки чего покрепче? – предложил я, глядя, как гость тоже отпивает из чашки.

– Не надо, а то моя унюхает, скандал ещё закатит. В служебные задания, где приходится выпивать, она у меня почему-то не верит. Да я и сам не большой любитель, мне хороший чай больше по вкусу, чем хорошая водка… Кстати, тебе благодарность от моего руководства. Устная, правда, но передаю.

– За победу на чемпионате?

– Ну это само собой. А благодарность за наблюдательность, проявленную во время поездки в стан потенциального врага. Помнишь Морриса Чайлдса и его спутника? Подробностей сказать не могу, тем более сам в них не посвящён, но твои показания очень пригодились. Молодец!

– Рад, что оказался полезен своей Родине и в таком качестве, – совершенно искренне ответил я.

– Ну а у Полины как дела?

– Да вроде ничего, тьфу-тьфу, работает в филармонии, выступает на правительственных концертах. Недавно из Москонцерта звонили, спрашивали, как она относится к идее перебраться в Москву и работать в их системе? Обещали на первых порах комнату в общежитии. Заманчиво, но Полина пока не хочет никуда уезжать. То есть она бы в Москву уехала, но я-то здесь. Мы вообще жениться по весне собираемся, будет жить тут на законных основаниях. А то она там, я тут – что это за семейная жизнь?! А если дети появятся?

– Всё верно, – согласился Хомяков. – А сам-то не против был бы перебраться в столицу?

– Не знаю, – честно признался я. – С одной стороны, конечно, Москва есть Москва, а с другой – чем Свердловск плох? Свой дом, учёба, гонорары за песни на сберкнижку капают… Не говоря уже о личной жизни. Нет, я не зарекаюсь, возможно, когда-нибудь и переберусь в златоглавую. Но только если это действительно посулит мне какую-то выгоду и не будет стоять ребром квартирный вопрос. Да, вот такой я эгоист.

И я осторожно, чтобы не разошлись швы, улыбнулся.

– Ну да, согласен, здесь у тебя пока всё неплохо складывается. Не то что у Язовских…

– А что с ними, кстати?

– Недавно насчёт старшего как раз делал запрос в систему ГУИТУ[17]. Сообщили, что он отбывает наказание в одном из мордовских лагерей. Ведёт себя примерно, но по его статье на УДО рассчитывать не приходится. По иерархии уголовного мира он шнырь – ну что-то вроде уборщицы. Выполняет всю грязную работу, короче говоря, перевоспитывается.

Что касается младшего, то он осенью был призван в ряды Советской армии, попал в стройбат под Читой. Пытался устроиться в гарнизонную библиотеку, даже участвовал в написании «Боевого листка». Но чего-то там напутал с цитированием классиков марксизма-ленинизма и его снова перевели в родную роту. Через три месяца дезертировал по причине, как он позже говорил, неуставных отношений, был пойман на полпути к Свердловску и сейчас отбывает наказание в дисциплинарном батальоне. Срок – три года. Так что и младший по примеру отца оказался в местах не столь отдалённых. Судьбы обоих теперь, я так думаю, сломаны на долгое время, если не до конца жизни.

– Что ж, каждый человек сам кузнец своего счастья… Или несчастья, – философски заметил я.

– Да уж, – так же задумчиво протянул Виктор Степанович и в следующий миг пристально посмотрел мне в глаза. – А у меня к тебе, Женя, будет одна небольшая просьба. Ты же ведь комсомолец, я даже слышал, хочешь стать кандидатом в члены партии, так?

И это знает… Это я после поездки в Штаты решил подать заявление следом за Вадиком – тот подал сразу после Нового года. Он сумел заручиться рекомендациями двух заслуженных партийцев, его заявление рассмотрела первичная парторганизации института, и вот он уже щеголял билетом кандидата в члены КПСС. Если зарекомендует себя с хорошей стороны, то через год сможет получить билет члена КПСС. То же самое ждало и меня, моё заявление «первичка» должна была рассматривать на следующей неделе.

Интересно, что от меня понадобилось Хомякову? Когда чекист о чём-то просит – это уже не совсем просьба. Надеюсь, он не попросит от меня чего-то невыполнимого, или того, что мне будет претить с моральной точки зрения. Или как минимум помешает стать кандидатом в члены КПСС.

– Что за просьба, Виктор Степанович?

– Да сущий пустяк. Ты же знаешь кое-кого из местных фарцовщиков? – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Хомяков.

– Э-м-м… В общем-то, приходилось иметь дело, – сознался я, понимая, что отпираться бессмысленно.

На лице гостя промелькнула улыбка:

– Молодец, что не стал отпираться. В общем, кое-кто из этой публики тебя знает в лицо и, надо думать, доверяет тебе. Верно?

– Верно.

– Кузю знаешь?

На мгновение у меня пересохло в горле. Откуда ему известно это имя?

– Кузя… Ах да, я у него кроссовки покупал, – сделал я вид, будто с трудом вспомнил имя долговязого фарцовщика.

– А про некоего Билла никогда не слышал?

– Про Билла… Нет, не слышал, – честно сознался я. – А что он натворил?

– Билл, он же Худой, он же Алексей Владимирович Худяков, 1945 года рождения. По малолетке за воровство отсидел три года, ещё гол досиживал на «взросляке». По нашим сведениям, в последние годы переключился на скупку валюты. Сам понимаешь, какой серьёзный вред нашему государству наносит его деятельность. Место ему в тюрьме, это как минимум… Вот только взять его с поличным не удаётся. Хитрый, паразит, и очень осторожный.

Ага, кажется, я начинал понимать, к чему он клонит.

– Хотите сделать из меня приманку?

– Грубо говоря, да, – не стал юлить Хомяков. – Ты же недавно вернулся из Штатов, то есть чисто теоретически мог бы провезти в страну некую сумму в долларах. И у тебя могло возникнуть желание поменять их на рубли не по официальному курсу, а по тому, который предлагают валютчики, то есть в несколько раз дороже.

– Предположим, – кивнул я.

– Ну вот ты и подошёл якобы к этому Кузе, чтобы узнать, кто мог бы тебе обменять доллары на рубли. А он, зная тебя, уже направит тебя к Биллу, которого мы могли бы взять с поличным.

– Погодите, Виктор Степанович, – я выставил перед собой ладонь. – Слишком уж всё просто у вас получается. Во-первых, вдруг Кузя сам предложит мне обменять доллары на рубли?

– Не предложит, он от таких дел старается держаться подальше, поэтому сведёт тебя с нужным человеком, может быть, за небольшой процент от сделки. К тому же он у нас на крючке, ему намекнут, чтобы он свёл нашего человека с Биллом. Деваться ему некуда, ходит под статьёй не первый год.

– Вон оно что… А у нас в Свердловске только один Билл валютой занимается?

– Нет, помимо него ещё парочка человек могут купить у тебя валюту. Но Кузя и Билл знакомы, к тому же по легенде у тебя крупная сумма, а с большими деньгами рискнёт связывать только Билл.

– И насколько эта сумма крупная?

– Скажем, триста долларов.

– Хм, действительно, крупная, – я чуть было не добавил «по нынешним временам». – И откуда она у меня взялась?

– Предположим, продал в Штатах два фотоаппарата, трое часов фирмы «Заря» и пару бутылок водки. Согласен, немного притянуто за уши, но выглядит более правдоподобно, нежели ты сказал бы, что нашёл в аэропорту кошелёк.

– Да уж, действительно… А вы мне их выдадите, эти триста долларов? У меня-то самого ни цента.

– Конечно, выдадим, – кивнул Хомяков. – Задержание будет происходить во время обмена валюты на рубли, так сказать, возьмём с поличным, с валютой в кармане и с отпечатками пальцев на купюрах.

– Это-то понятно, но Билл может заподозрить, что я подсадной, работаю на Контору. В любом случае после того, как он назовёт моё имя на допросе, ради сохранения легенды я должен быть исключён из института, выгнан из сборной страны и вообще из спорта. Да и вообще это дело подсудное. И меня этот вариант совершенно не устраивает. А может и слушок пойти, что я внештатный сотрудник КГБ. Думаете, приятно будет слышать в спину, вон, мол, стукач конторский пошёл…

– Тут ты прав, к сожалению, не для каждого почётно выглядеть в глазах обывателя человеком, помогающим Комитету государственной безопасности. Встречаются ещё среди нас несознательные граждане. Но мы постараемся обставить дело так, чтобы слушание проходило в закрытом режиме. А после задержания для правдоподобия поместим тебя в ИВС[18]. Не в тот, куда поместим Билла, в другой. Посидишь там для виду, переночуешь – а наутро отпустим. В конце концов, это не что-то мерзкое, в чём постыдно участвовать, а своего рода подвиг, совершённый на благо Родины.

В голосе Хомякова заплескалась было патетика, и я невольно поморщился, что собеседник понял по-своему.

– Или ты боишься мести?

– Мести? Хм… Не боюсь, но… опасаюсь. Ничего не боятся только психи.

– Понимаю, – кивнул Виктор Степанович. – Хоть ты и крепкий парень, я думаю, способен за себя постоять, но ничего нельзя исключать. Поэтому первое время будем вести за твоим домом скрытое наблюдение.

Я вздохнул:

– Тоже не ахти какая гарантия… Как бы моей девушке не аукнулось. Кстати, её поклонники уже успели забор исписать, я на днях его весь перекрашивал.

– То-то я смотрю, забор какой-то не такой, слишком свежий. Сразу даже и не понял, в чём дело. Признания в любви?

– Ну вроде того. С этим ничего сделать нельзя?

– С забором?

– С поклонниками.

– А, с ними… Что-нибудь придумаем, – отмахнулся он. – Ты, главное, скажи, согласен помочь нам?

Я задумался, взвешивая все за и против. Хомяков выжидающе смотрел на меня. Наконец, приняв решение, я медленно произнёс:

– Хорошо, я вам помогу.

Встреча с Кузей – в миру Ваней Кузнецовым – у меня случилась на следующей неделе в указанное Хомяковым время у памятника-бюста Павла Бажова на берегу городского пруда. В руке тот держал объёмистый пакет.

– Привет!

– Привет!

Воровато – наверное, по привычке – оглянувшись, он пожал протянутую руку. Наверняка за нашей встречей наблюдают, возможно, вон из той серой «Волги» со шторками на задних окнах. Ну и ещё один темноволосый, лет тридцати фарцовщик, который стоял поодаль и не мог слышать наш разговор. Встреча специально была подгадана таким образом, чтобы был свидетель, который в случае чего мог сказать – да, этот парень подходил к Кузе, они о чём-то говорили. Возможно, как раз насчёт валюты.

Но для затравки Кузя сначала полез в пакет, достал джинсы «Lee».

– Твой размер, как ты и просил, – громко сказал он, явно рассчитывая, что топтавшийся неподалёку коллега его услышит. – Пойдём примерим?

«Примерочной» служила ближайшая подворотня, куда мы и направились на глазах брюнета. В подворотне и состоялся важный разговор.

– Короче, я так понял, тебе вроде как надо грины скинуть по хорошей цене? – спросил Кузя и нервно облизнул губы.

– Ага, привёз кое-что из Штатов.

– Мне-то уж не рассказывай, за тебя рассказали, – кривовато ухмыльнулся он. – Бля, если вы Билла крутанёте – мне придётся ходить и оглядываться. Короче, я так понял, эта наша с тобой встреча для отвода глаз, типа мы реально встречались, и ты со мной о чём-то перетёр. Сегодня позвоню Биллу, передам твоё предложение. Согласится или нет – это уже меня не касается. Если согласится, то передам, когда и во сколько. Телефон есть?

– Да, сейчас запишу.

Я достал маленький блокнотик с карандашом (на морозе у него никакие чернила не застывают в отличие от шариковой ручки) и записал номер домашнего телефона. Вырвал листок, отдал Кузе.

– Ну всё, жди звонка, а я пошёл. И вот, возьми, типа купил.

Он сунул мне в руку пакет, в котором наверняка лежали просто какие-то тряпки, повернулся и двинулся прочь, уходя дворами. Я постоял ещё немного, глядя ему вслед и тоже пошёл. Мне ещё нужно было успеть на тренировку, от которой не освобождали даже снятые вчера швы.

В преддверии встречи с Биллом я не спал почти всю ночь, и выглядел, судя по увиденному утром в зеркале, ненамного лучше валютчика. Если не хуже. Даже Полина спросила, не заболел ли я, пришлось сочинять.

Но куда больший дискомфорт доставляли моральные терзания. Лично я ничего против этого Билла не имел, да и в целом против тех, кто занимается валютными операциями в обход закона. Не такой уж и большой ущерб они наносят государству, чтобы их ставить к стенке или давать большие сроки. За убийство меньше дают, чем за обмен каких-то несчастных ста долларов на рубли и наоборот. И сегодня мне предстояло очередного такого бедолагу подставить под удар карающей десницы советского правосудия. Поэтому я чувствовал себя довольно погано и в глубине души уже жалел, что согласился на эту провокацию. Вот только задний ход давать было поздно.

Изначальным местом встречи, как мне сообщил по телефону Кузя, был тот самый памятник-бюст Бажову, где мы пересеклись неделю назад. Кузя надеялся, что ему удастся остаться чистым, вроде как я во время покупки штанов спросил, кому можно скинуть доллары, а он, естественно, первым делом подумал про Билла. Так что случае чего с него якобы взятки гладки. К тому же я действительно пару месяцев назад вернулся из Штатов, о чём писало в том числе свердловское молодёжное издание «На смену!».

К бюсту сказителю уральских былин я подошёл заранее, за десять минут до указанного времени. На дальнем конце шедшей полукругом от бюста гранитной скамьи обнималась парочка, ещё дальше на деревянной скамейке читал газету мужчина в шляпе – всё это, как я догадывался, и есть группа захвата. Да и серая «Волга» со шторками на окнах стояла метрах в пятидесяти, припарковавшись у бордюра, а в ней, как я уже знал, помимо водителя находится Хомяков с фотокамерой в руках, снабжённой длиннофокусным объективом.

Алексей «Билл» Худяков появился с трёхминутным опозданием, когда я уже начал волноваться. Выглядел он намного своих тридцати шести лет, явно за сорок. Навренео, из-за нервной работы. И одет он был неброско, так и не скажешь, что валютчик, который трётся в ресторанах лучших гостиниц Свердловска, где можно встретить иностранцев с долларами, марками, франками и прочими фунтами стерлингов в карманах. Наверное, в ресторан он одевается по-другому. Я вон тоже не в костюме, хотя сверху вполне модное пальто, во внутреннем кармане которого покоились завёрнутые в бумагу доллары. Я собирался сразу же отдать их валютчику, однако Билл меня остановил, отрицательно мотнув головой.

– Не здесь, народу рядом много трётся, – покосился он на целующуюся парочку. – Давай за мной.

– Куда это? – спросил я с наивным видом.

– Не боись, тут недалеко.

М-да, этого ни я, ни Хомяков явно не ожидали. И как они теперь будут брать Билла с поличным, если обмен произойдёт, скажем, в какой-нибудь квартире? Та ещё задачка…

Надеюсь, растерянность не мелькнула в моих глазах, а то вон как Билл пристально на меня посмотрел. В следующее мгновение он двинулся прочь, и мне пришлось идти следом за ним. Пока шли, меня то и дело тянуло оглянуться, узнать, следуют ли за нами на отдалении оперативники. Но делать этого было нельзя, иначе Билл сразу мог что-нибудь заподозрить.

– Три сотни гринов у тебя, значит, при себе? – с утверждающей интонацией спросил он на ходу, не поворачивая головы.

– Само собой, – подтвердил я с лёгкой обидой в голосе, мол, чего бы я тогда сюда приперся.

– По три рубля за доллар? – уточнил Билл.

– Как мне Кузя сказал. Меня такой расклад устраивает.

– Меня в общем-то тоже, – хмыкнул валютчик.

Мы зашли прошли буквально двести метров и свернули в арку двора. Осмотревшись по сторонам, Билл сквозь зубы процедил:

– Так, давай тут быстренько наши вопросы порешаем и разойдёмся, как в море корабли. Гони грины. Пока я их смотрю – ты считаешь рубли.

С мыслью, успеют ли чекисты взять нас с поличным, я достал завёрнутые в газету «Советский спорт» доллары, протянул Биллу, а тот передал мне куда более пухлый конверт, так же завёрнутый в газетный лист, кажется, от «Уральского рабочего». Да уж, в это время особого выбора с тарой не имелось.

Худяков развернул полученный от меня пакет, достал одну из купюр, поелозил по ней зачем-то подушечками большого и указательного пальцев, затем посмотрел на свет… Не доверяет, хмыкнул я про себя. Хотя на его месте я бы тоже устроил проверку валюте. Ладно, и я сделаю вид, будто проверяю. Начал было разворачивать пакет, но развернуть так и не успел – мгновение спустя со стороны улицы с жутким скрипом затормозила жёлтая «Волга» с проблесковым маячком на крыше, синей полосой на боку и надписью «милиция». А со стороны двора раздался дробный ступ подошв об асфальт, и несколько секунд спустя путь к отходу перекрыли четверо крепких мужчин в штатском.

– Милиция! Лицом к стене! Руки на стену, ноги на ширину плеч! Быстро! – скомандовал один из мужчин голосом, не терпящим возражений.

Что за херня?! При чём здесь милиция? Да, люди в штатском, но это не те, кто должен был нас брать. Однако, пока я раздумывал, побледневший и тихо матерящийся сквозь зубы Билл уже стоял лицом к стене, а доллары валялись в беспорядке у его ног. Ну и что мне оставалось делать? Устраивать мордобой, чтобы всё выглядело как можно более правдоподобно? Да ну на хер, не хватало ещё для того же правдоподобия пулю схлопотать. В общем, выполнил приказ, сунув в карман пачку с «деревянными», которую тут же один из мужчин извлёк и передал товарищу. Ещё один собирал с асфальта доллары, беря кончиками пальцев за уголки купюр и аккуратно складывая их в целлофановый пакет.

– Медленно поворачиваемся! Руки! – прозвучала новая команда.

Я повиновался, и мгновение спустя на моих запястьях защелкнулись наручники. Я покосился на Билла. Его лицо выражало смертную тоску, словно он был уже не жилец. И я его понимал, а оттого на душе было противно вдвойне.

Глава 15

Меня без лишних предисловий засунули в «Волгу» на заднее сиденье, а по бокам устроились два оперативника. Машина так рванула с места, что меня аж вдавило в спинку сиденья, впрочем, как и моих соседей справа и слева. Куда делся Билл, я не видел. По идее должна быть ещё одна машина, не пешком же его поведут в отделение или куда там мы направляемся.

Мы ехали через центр города, я смотрел прямо перед собой, в видимую мне середину лобового стекла. В голове пульсировала мысль: «Где Хомяков и его люди? Почему захват производила милиция? Так было подстроено или это наслоение случайностей?»

Наконец мы свернули в небольшой проулок и остановились перед зелеными воротами. «СИЗО № 1 города Свердловска», – успел прочитать я, прежде чем после сигнала водителя створки ворот медленно распахнулись, и машина въехала внутрь. Нормально, с какого перепугу сразу в СИЗО? Я-то был уверен, что первым делом в местное отделение приедем. Ой, не нравится мне это, ой не нравится…

Понятно, что через час-другой разберутся и Хомяков меня вытащит. Но пока информация дойдет до начальства, пока примут решение, пока согласуют свои действия с руководством смежников из МВД… Надеюсь, за час-другой мне ливер не отобьют.

Меня ввели в помещение, в котором за огороженной решёткой конторой сидел старшина. Сняли наручники.

– Все вещи из карманов выкладывайте на стол, – последовала команда.

А что там вещей… Ключи от дома, студенческий билет, кошелёк с мелочью и носовой платок. Ремень и шнурки с кроссовок также изъяли. Старшина на отдельном листе переписал мои данные из студенческого билета и составил что-то типа описи изъятых у меня вещей.

– Распишитесь вот здесь.

Палец с криво остриженным ногтем ткнулся в низ листа. Потом по длинному коридору в сопровождении какого-то вертухая я был доставлен довели до двери кабинет без номера. Открыв дверь меня чуть ли не пинком направили внутрь помещения. Кроме стола, за котором сидел мужик лет около сорока в милицейской форме с погонами майора и стула напротив стола, никакой другой мебели не имелось.

– Садись.

Майор кивнул на стул, не сводя при этом с меня ничего не выражающего взгляда. Я сел, попробовал придвинуться чуть ближе к столу, но оказалось, что мебель привинчена к полу.

– Значит, Покровский Евгений Платонович, студент политехникума, – как бы констатировал данный факт майор. – Тебя не удивляет твоё присутствие в данном месте и в этом кабинете?

Я пожал плечами, стараясь сохранять хотя бы видимость хладнокровия.

– Ну, тем не менее… Посмотри вокруг себя, – настаивал майор.

Вздохнув, я обвел взглядом кабинет.

– Никаких насекомых вокруг себя не замечаешь?

Насекомых? Это он о чём вообще? Если о клопах или вшах, то вроде пока не ощущаю. Я снова пожал плечами и отрицательно мотнул головой.

– А ты знаешь, Евгений Платонович, что вокруг тебя бабочка летает? Не догадываешься, какая? Ну так я тебе объясню. Бабочкой в узких кругах, в которые тебе в самом скором времени придётся влиться, называют статью 88 УК РСФСР за операции с иностранной валютой. И предусматривает эта статья, Женя, от трёх лет и, внимание, до высшей меры.

Я снова пожал плечами. Мое поведение, наверное, стало понемногу выводить из себя майора.

– В молчанку решил поиграть? Ну-ну… Тогда я объясню тебе твое положение более доходчиво. Взяли тебя на валюте. О вашей встрече получили информацию от нашего источника. Твой подельник Худяков, он же Билл, сидит в соседнем кабинете и строчит признательные показания. Активно, замечу, строчит. И теперь только от тебя будет зависеть твоя судьба. У тебя на выбор два выхода. Первый – чистосердечное признание и мы закрываем глаза на твой «грешок», даже нигде не упоминаем о твоем задержании. Ну будешь нам иногда кое-какую информацию подбрасывать… А второй – вплоть до высшей меры. Ну, каким будет твой ответ?

– А с какой такой стати меня привезли сюда, даже не предъявив постановление об аресте? – спросил я.

– Постановление, – протянул майор, поджав губы. – Будет тебе и постановление… Потом.

– И вообще без адвоката я, гражданин майор, ни буду отвечать ни на один вопрос.

Хотел добавить фразу Мальчиша Кибальчиша: «А больше, буржуины, я вам ничего не скажу!», но решил, что в данном случае это будет уже перебор. Милиция в это время самая что ни на есть рабоче-крестьянская, с прослойкой интеллигенции. Это в моё время они уже полиция и еще те «буржуины».

– О как ты заговорил, – прищурился собеседник, и его прищур не сулил мне ничего хорошего. – Ну хорошо, дело твоё… Посидишь тут и, уверен, спустя совсем непродолжительное время примешь правильное решение.

Майор нажал кнопку на столе. Открылась дверь и вошёл вертухай, который сопровождал меня в кабинет.

– В «пятёрку» его, – приказал майор.

Судя по слегка округлившимся глазам сотрудника, «пятёрка» эта ничего хорошего мне не предвещала. По пути к нам присоединился ещё один надзиратель. Пока шли по закоулкам СИЗО, то спускаясь, то поднимаясь по металлическим лестницам с этажа на этаж, я думал, что делать дальше… Время! Нужно время! Продержаться до тех пор, пока Хомяков меня отсюда не вытащит. А продержаться будет сложно. Судя по всему, «пятёрка» – это веселенькое место, куда посылают несговорчивых. Лишь бы не малолетки. Это точно будет жопа!

Дошли до двери с цифрой «5», второй надзиратель, погремев ключами и посмотрев в глазок камеры, открыл дверь и сделал приглашающий жест головой. Мол, милости просим!

Вошёл… М-да, думал, вонять будет так, что глаза заслезятся, а на самом деле терпимо. Шесть двухъярусных нар в два ряда, справа от двери параша, на дальней стене – зарешечённое окно, сквозь грязное, мутное стекло едва пробивается дневной свет. Забранная в решетчатый намордник и утопленная в потолке лампочка не горит, видно, по случаю дневного времени суток.

Под окном стол, за которым сидят двое, ещё двое лежат на койках. Не успел сделать и шага, только услышал стук закрываемой двери и скрежет замка, как с койки в мою сторону метнулся какой-то мужик и кинул мне под ноги полотенце. Женя Покровский образца 1971 года, возможно, и нагнулся бы, поднял полотенце и повесил его на спинку шконки, но в камеру вошел Евгений Платонович, прочитавший в 90-е годы тучу книг криминального жанра и насмотревший не меньшее количество соответствующих фильмов. Поэтому я, ничуть не смутившись, вытер ноги о полотенце и продолжил свое движение в камере направляясь к столу.

– Доброго здравия людям! – поприветствовал я всех.

С койки встал ещё один «сиделец», протянул руку.

– Ну, здорова!

Руку я проигнорировал и спросил:

– Кто старший?

– Ну я, – ответил мужик неопределенного возраста в тренировочных штанах и голый по пояс.

Его плечи украшали синие «звезды», на груди красовался большой крест. На безымянном пальце левой руки перстень с тремя лучами, на среднем пальце правой – тоже перстень, только с кретком и трефовой мастью по углам, разделённые косой линией.

– Ну, а ты кем будешь?

– Первоход, – ответил я. – Студент местного политеха.

– О как! – чему-то обрадовался сиделец, кинувший мне под ноги полотенце. – Чё, за двойки загремел?

– Никшни, Вьюн! – одёрнул его старший. – Человек правильно в хату вошел, слова правильные сказал, повёл себя тоже правильно… И не сказать, что первоход, всё по понятиям.

Он задумчиво хмыкнул.

– Ну, тебе видней, Крёстный, – ответил Вьюн, скрутившись худым телом и яростно расчёсывая лопатку.

– Я смотрю за этой «богадельней», – ответил мне тот, кого Вьюн назвал Крёстным. – Зовут Крестом. Это все мои близкие. Садись за стол, поговорим.

Да уж, недаром на его груди крест красуется, всё в масть. Я аккуратно повесил на спинку стула пальто, которое держал в руках, и сел. К столу подошел ещё один мужик – молодой плечистый парень, по виду чуть старше меня. На правом плече была наколка в виде оскалившегося тигра, на левом – фигура рыцаря с щитом и мечом.

– Колись давай, студент, за какие грехи к нам определили? – не унимался Вьюн.

Я всё время помнил, что надо тянуть время. Ну что ж, устроим пока небольшой спектакль.

– А ни за что!

– Да ладно! – усмехнулся парень с тигром. – Мы тут все «не за что».

– За доброту, – ухмыльнулся я, вспомнив отличную репризу Райкина.

– Это как?

– Ну как… Иду я, значит, утром перед институтом возле вокзала…

– Ты чего гонишь! Где политех, а где вокзал!

– И ничего я не гоню! Моцион у меня с утра такой. Двигаться надо больше. А то лекции четыре часа и два семинара тоже по два. Жопа отрастёт от такого сиденья! Так вот иду возле вокзала и гляжу – старушка чемодан огромный волочёт.

– «Угол», что ли? – решил уточнить Вьюн.

– Да нет, обычный чемодан, – сделав вид, что не понял уточнения, ответил я ухмыльнувшемуся Вьюну. – В общем, надрывается бабушка. Я к ней подхожу и говорю, мол, давай чемодан понесу. Взял у неё чемодан и понёс. Тяжёлый, зараза… Дошёл, значит, до перекрёстка и не знаю, куда дальше. Обернулся спросить у старушки, куда там мне дальше, а её и нет. Нормально, думаю, и куда мне дальше с этой хренью переть? Только подумал, как слышу свисток и ко мне милиционер подбегает, а сзади старушка семенит и орёт, мол, держите его, это он мой «угол»… тьфу, блин, чемодан спёр. Короче, чемодан, меня и бабушку в ментовку. Бабушку с чемоданом выпустили, а меня сюда…

Сидельцы грохнули. История пришлась им по вкусу, хоть и понимали, что я её сочинил.

– Ну ты красавец, тебе на эстраде выступать, прям артист, – отсмеялся Крест и тут же посерьезнел. – Кого из известных людей за стенкой знаешь?

– Знаю, и не одного. Вот Фёдора Петровича знаю. Это ректор наш. Юрия Васильевича – этого даже по телевизору показывают. Сан Саныча – это местный краевед, область знает, как свои пять пальцев.

Сказав Сан Саныч, я внимательно посмотрел в глаза Кресту. Тот на долю секунды медленно прикрыл веки и снова открыл глаза. Значит, понял. Ну и отлично! Мне лишняя реклама на фиг не нужна.

– Постой, – встрепенулся Вьюн. – Сан Саныч… Где-то я слышал про Сан Саныча…

– Вьюн, – перебил я его, – хочешь, анекдот расскажу?

– А давай!

– В общем, стоит мужик в порту и смотрит, как на теплоход евреи загружаются, которые в Израиль бегут из СССР. Дай, думаю, посчитаю, сколько их сваливает. Стоит, считает… Сто загрузились, двести, триста, к пяти сотням счёт приближается. Фигня какая-то, думает мужик. Теплоход вроде бы и не такой большой, куда они все поместились? Пойду спрошу, как так получается. Подходит к капитану и говорит: «Я вот стою, считаю пассажиров, и у меня что-то больше пяти сотен выходит. У вас что, корабль без дна, что ли?» Капитан на мужика посмотрел внимательно и отвечает: «Догадался – и молчи!»

И снова камеру сотряс взрыв хохота. Только настырный Вьюн всё никак не успокаивался.

– Не, я точно что-то про Сан Саныча слышал…

Тут уже Крест вмешался:

– Вьюн! Угомонись… Тебе же, идиоту, русским языком сказали: догадался – и молчи!

– А чего сразу идиот-то… – начал было возмущаться Вьюн, но развить тему до конца не успел, так как в замке двери заскрежетал ключ.

– Покровский, с вещами на выход!

– Какие тут вещи, одно пальтишко, – вздохнул я, поднимаясь.

– Ну удачи тебе, Артист! – уже в спину пожелал мне Крест.

Я обернулся и с улыбкой сказал:

– Угадал.

Снова гулкие коридоры, бесконечные переходы и вход в административное, судя по надписи, крыло. Пока шли, в конце коридора из открытой двери доносился громкий шум. Даже не шум, ор стоял такой, что просто ужас! Слово «мать» я услышал раз десять, не меньше.

Вошли… Как говорится – картина маслом. У стены бледный майор, который меня допрашивал, не менее бледные оперативники, которые меня арестовывали, и неизвестный мне красномордый полковник в милицейской форме. А напротив них сам Хлестков в генеральской форме со всеми регалиями и Хомяков с виноватым видом в гражданке. Бросился ко мне, всего ощупал.

– Ты как так, живой?

– Да нормально, – криво улыбаюсь в ответ. – Всё в порядке.

– В порядке! – по инерции возмущается Хлестков, снова оборачиваясь к застывшим в немой сцене ментам. – Какая блядь, я вас спрашиваю, нашего сотрудника в пресс-хату определила? Кто дал команду? Ты, майор?

Тот судорожно сглотнул.

– Вы понимаете, товарищ генерал, такая ситуация…

– Какая такая, блядь, ситуация?! Тебе, майор, погоны жмут или зубы? Погоны я тебе сниму, а зубы он тебе сам выбьет на хер!.. Значит, так… Сегодня – повторяю, сегодня!.. Всем, кто принимал участие в вашей операции, всем сотрудникам СИЗО, кто видел этого парня – быть в управлении через час. Будете писать объяснение и давать подписку о неразглашении государственной тайны. Если хоть одна блядьь где-то только пискнет о сегодняшнем происшествии… Всё, пиздец, лучше вешайтесь!

Он оглядел совсем упавших духом ментов.

– Я не шучу! Пинкертоны, мать вашу… Так же все материалы разработок, оперативных планов, то есть все, абсолютно все бумаги должны быть у меня на столе. И не дай бог где какой клочок заваляется! Полковник, проследите, чтобы моё распоряжение было чётко выполнено. Из Москвы вы, кажется, указания получили?

Тот кивнул и обернулся ко мне:

– Товарищ Покровский! УВД города Свердловска в моём лице приносит вам извинения. Виновные будут наказаны.

– Хорошо.

Я пожал плечами и с невозмутимым видом принялся рассовывать по карманам дожидавшиеся меня на столе ключи от дома, студенческий билет, кошелёк с мелочью и носовой платок. Вдел шнурки в кроссовки, ремень в джинсы. После этого генерал за руку попрощался с полковником, ещё раз гневно зыркнул на майора, и мы втроём вышли из администрации. На свободу, блин, с чистой совестью.

В чёрной «Волге» начальник УКГБ усадил меня сзади, рядом с собой, а Хомяков уселся на переднее пассажирское. Ехали молча, хотя Хлестков не переставая пыхтел, как кипящий самовар, раздувая мясистые, волосатые ноздри. Это я мельком заметил, как бы случайно повернув голову, так как пялиться на малознакомого человека – а мы до этого виделись лишь однажды – считал неприличным.

Наконец машина заехала во внутренний двор УКГБ по Свердловской области. Видно, не хотят меня светить. Ну и правильно, чем меньше народу знает о моих связях с чекистами – тем оно как-то спокойнее.

На служебном входе сидел лейтенант, при нашем появлении вскочивший и замерший по стойке «смирно». Однако Хлестком и Хомяков показали ему удостоверения.

– Этого молодого человека, лейтенант, вы не видели, – строго приказал Алексей Александрович.

– Так точно, товарищ генерал-майор!

Мы поднялись на третий этаж, в кабинет Хлесткова. В приёмной своему адъютанту он про меня ничего говорить не стал, видимо, тот был человек проверенный и умел держать язык за зубами. Только спросил, подать ли чаю, на что был получен утвердительный ответ.

Несколько минут спустя мы сидели за длинным столом, перед каждым стоял стеклянный стакан крепкого чая в подстаканнике. Дзержинский со стены вполне доброжелательно взирал на нашу троицу, даже, я бы сказал, по-отечески. Мне почему-то захотелось ему улыбнуться, но я сдержал неуместное желание. Зато взял с блюдца печенюшку, нагло обмакнул её в розетку со смородиновым вареньем и отправил в рот.

– Ешь, ешь, – подбодрил меня вроде бы успокоившийся хозяин кабинета. – Бутерброды тоже бери, не стесняйся, в СИЗО так не накормят…

А что, и возьму. Тем более с колбасой и сыром, как я люблю. Хлестков с улыбкой глядел, как я жую бутерброд, Хомяков тоже вроде расслабился, а то сидел, как штырь проглотил. – Ну, Евгений, рассказывай, как тебе там в следственном изоляторе жилось? – спросил Алексей Александрович, когда я умял второй бутерброд и решил, что, пожалуй, пока хватит.

– Да нормально, начальник! – решив как-то разрядить обстановку, хмыкнул я. – Повязали волки позорные, ласты скрутили, в «канарейку»[19] сунули… Ну а дальше в крытую, там оперсос[20] стал всякую байду гнать и в «пятёрку» определил.

Хлестков качнул головой, сдерживая улыбку.

– Ну и как там, в «пятёрке»?

– Душевные люди!

– Спросили тебя эти «душевные люди», за что к ним сунули?

– А как же, первым делом, начальник.

– Ну и что ты им, интересно, ответил?

– Да все как на духу, начальник! – заявил я, заметив, как напрягся Хомяков. – Мол, иду по майдану[21], вижу – «угол» бесхозный стоит. Я спрашиваю, чей «угол», граждане? Граждане молчат, как рыба об лед. Ну я взял значит чемодан и понёс в бюро находок. Не донёс – менты приняли.

– Вот видишь, Виктор Степанович, – сказал с улыбкой Хлестков, обращаясь к Хомякову. – Налицо тлетворное влияние криминальной среды. Наш советский гражданин, комсомолец, спортсмен и часа не провел с уголовниками – и на тебе! Как всю жизнь с малолетки по зонам скачет. Ну ответь мне, – обратился в мою сторону Алексей Александрович, – что сидельцы, так и схавали за чистое то, что ты им прогнал? Это я на более уже понятном для тебя языке вопрос задаю.

– Да нет, товарищ генерал-майор, – криво усмехнувшись, ответил я. – Не успели толком пообщаться. Я там был то всего ничего, меньше часа, наверное.

– Ну и хорошо… Сейчас иди в приёмную, посиди там полчасика, а потом мы тебя вызовем.

Я встал, демонстративно сцепил руки за спиной и напевая вполголоса «Веня-Чих, фармазон, подогнал фуфеля, скрасить вечер за стирами в очко…»[22], вышел из кабинета.

* * *

– Ну, артист, – крякнул Хлестков, когда за Покровским закрылась дверь. – А теперь рассказывай, майор, как ты до такой жизни докатился, что твои косяки приходится на уровне Москвы закрывать?

– Алексей Александрович! Ну кто же знал, что этот Кузнецов-Кузя смежникам информацию сольет?!

Начальник УКГБ по Свердловской области покачал головой.

– Ты должен был это знать или если не знать, то предвидеть такой вариант развития событий. У меня такое впечатление, что вся эта операция разрабатывалась не тобой, а летёхой после училища. Знаешь ведь, что при планировании надо учитывать все неожиданности, вплоть до падения метеорита, и что? Почему я не был в курсе дела?

– Так вы были в командировке, а тут как раз очень удобный случай… Человек из-за границы прибыл, может якобы валюту продать. Там дел-то было на полчаса! Взяли бы с поличным, нормально все раскрутили бы…

Хлестков устало вздохнул:

– Не понимаю… У тебя и у всей твоей группы приступ идиотизма приключился? Вы что, совсем думать разучились? Этот пресловутый Билл, он что – фигура союзного уровня, ворочающая миллионами долларов, что тебе пришлось Покровского засвечивать? А ты его почти засветил! Комсомолец, на отличном счету в институте, двукратный чемпион СССР, песни для правительственных концертов пишет…У тебя других людей не нашлось? Вы, бл…ь, не понимаете, что учудили?

Генерал-майор встал изо стола и принялся расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Хомяков тоже попытался вскочить.

– Сиди уж! – отмахнулся Хлестков и, оперившись о подоконник, уставился в окно. – Представь себе, едет он в Испанию… Если после твоих подстав он вообще туда поедет. И там в какой-нибудь газетенке появляется статья под заглавием «Агент КГБ на ринге». И напишут, что мы в своих секретных лабораториях выращиваем чемпионов. Там на Западе дай только повод – такую бучу подымут!

Он повернулся к бледному майору.

– Как ты думал выводить Покровского из дела? С МВД договариваться? А они тебе так прям навстречу за твои красивые глаза и пошли! Идиоты, бл…ь! Ты в курсе, что им там на самом верху заинтересовались? На таком «верху», о котором тебе лучше не знать. Представь, видел человека пару раз в газете… Это я про Чайлза. И в другой стране, в незнакомым городе, четко выделил его из толпы, рассмотрел окружение и сделал выводы. И, заметь, что никто его об этом не просил. Сам, походя так… Ты бы так смог? Я уж точно нет. И ты его к Биллу этому подводишь.

Хлестков вновь вернулся за стол.

– Значит, так… Рабочая версия, согласованная с МВД, будет следующая. Покровский шел по улице и увидел, как в подворотне к человеку пристают люди, похожие на хулиганов. Вмешался. Подъехала милиция и всех скрутила. Быстро со всеми разобрались. Покровского выпустили и даже грамотой наградили за помощь в поимке хулиганов. С Биллом и этим Кузей работаем. С Кузнецовым не вижу проблем, а вот с этим пресловутым Биллом…

Хлестков подошёл к столу, опёрся крепкими крестьянскими ладонями на столешницу, нависнув над, казалось, ставшим меньше Хомяковым.

– Вплоть до «при попытке к бегству». Ясно?

– Так точно, товарищ генерал-майор!

Он всё-таки вскочил и вытянулся во фрунт, преданно пожирая взглядом начальство, которое вроде бы его пощадило.

– Ты сейчас идешь к себе в кабинет и очень подробно пишешь на моё имя докладную записку, в которой в обязательном порядке перечисляешь всех, кто принимал участие в этом бардаке. Всех! А также пишешь, почему сорвалась операция. Тоже подробно. Мне ещё с Москвой придётся как-то объясняться. Уяснил?

– Так точно!

– Всё, пока свободен. Пригласи Покровского.

Хлестков пошел к двери. Но на пороге его остановил оклик генерала.

– Вернись!.. Садись и давай снова рассказывай.

– А что рассказывать? Я вроде всё как есть доложил, товарищ генерал, – пожал плечами Хомяков, усаживаясь на стул.

– Давай-ка без чинов, Виктор Степанович. Мы с тобой сколько вместе уже работаем? Лет восемь?

– Девять уже скоро будет…

– Ну вот! Как ты работаешь – я знаю. И всю эту «пургу», что ты мне тут прогнал, оставь для проверяющих. Что у тебя с Покровским? Вы же до последнего времени достаточно тесно общались, ты даже в дом его вхож. Вот на новоселье был, домашней снедью его пичкаешь… И тут на тебе! Давай, как говорится, колись.

Хлестков на секунду задумался.

– Не наш он человек, Алексей Александрович.

– Шпион, что ли?

– Нет, не шпион, но не наш. Вы же меня неплохо знаете. Скажите, моя «чуйка» меня хоть раз подводила?

Генерал-майор прищурился.

– До последнего времени вроде бы нет.

– Вот именно! И я чувствую, что не всё так просто с этим Покровским. Тут как куски из мозаики. Песни его, к примеру…

– А что с ними не так? Хорошие песни, по телевизору их поют.

– А я и не говорю, что плохие. Но вот как они написаны… Я тут кое с кем посоветовался, так мне в один голос говорят, что не может один и тот же человек такие разный вещи сочинять. Все равно какой-то стиль, почерк что ли остается. Это про песни. Тут много маленьких непонятностей.

– Ну-ну, – подбодрил Хлестков.

– Вот его последняя поездка, в Штаты… Пообщался я с людьми, которые его группу курировали. Нет, так-то всё прилично, как и должно быть… Но! Покровский вел себя так… В общем, не так, как практически большинство людей, которые впервые там оказываются. Да, проявлял интерес к чему-то, но вяло так, без огонька. Впечатление такое у людей сложилось, что всю эту заграничную экзотику он уже не раз видел. И ещё имеются некоторые нюансы в его поведении.

– Это какие?

– Вот как он общается со мной, например, с руководством института… Не сказать, чтобы на равных, но близко. Нет пиетета, что ли, должного. Да и вообще с этим его институтом тоже не всё просто…

– В смысле не всё просто? Насколько я знаю, хвостов у него нет, учится на отлично.

– Вот это как раз и настораживает.

– Настораживает, что учится на отлично?

– Вот именно! Ну вот посудите сами, Алексей Александрович, парень не вылезает практически со сборов, с соревнований, тренировок. То есть не посещает в полном объёме лекций и семинаров. И называть его присутствие в вузе учёбой я бы я не стал. Вот подумайте и ответьте, каким таким макаром ему удаётся сдавать сессии на пятёрки?

– Может, занимается во время сборов или дома? – предположил генерал-майор.

– Во время сборов и соревнований – точно нет, – уверенно заявил Хомяков. – Во-первых, там не до этого, а во-вторых, проверяли. С учебниками и конспектами его никто не видел. Дома? Возможно. Но тогда должен как минимум брать у своих товарищей конспекты лекций. Не брал. Поговорили с его преподавателями, которым он экзамены сдавал. Те в восторге от его способностей. Материал знает действительно отлично.

– Что, так вот прямо пришли и стали у профессоров спрашивать?

– Нет, конечно. Изобразили делегацию из «Динамо». Что-то типа комиссии. Посмотреть, как их спортсмены с учебным процессом справляются. Там же не только Покровский из «Динамо» учится.

– Толково, – довольно крякнул Хлестков. – Ну и…?

– Один из преподавателей вообще выразил интересную мысль, что Покровский якобы вообще готовый специалист. Не стали эту тему развивать. Но, согласитесь, тут есть, о чем подумать. Но от себя добавлю, что его доклад для научного кружка, в котором он состоит, его декан протащил во всесоюзный журнал.

– Да-а, вундеркинд просто какой-то получается…

– Не уверен по поводу вундеркинда. Обычный парень. Во всяком случае, до последнего времени был таковым. Тут мне ещё с нашими психологами надо хорошенько подумать. В общем, много чего… С одной стороны, вроде, как и ничего особенного, а с другой… Пока не складывается мозаика.

Хозяин кабинета задумался, и как недавно Хомяков побарабанил пальцами по поверхности стола.

– Да уж… Хм… Ну, Виктор Степанович, не знаю. В чуйку твою верю. И без внимания всё, что ты мне рассказал, не оставлю. Подставил по МВД тоже не случайно?

– Да, хотел посмотреть, как он в такой ситуации себя поведёт. Будем анализировать.

– Меня-то мог хотя бы в известность поставить? Или не доверяешь? – усмехнулся начальник.

– Пока всю мозаику не сложил – не стал бы вас беспокоить. Разрешите мне дальше в этом ключе Покровского разрабатывать.

– Ладно, валяй, – махнул рукой Хлестков. – Признаюсь, думал тебя уже заменить на кого-то другого для его курирования, но теперь не буду этого делать. Иди пиши объяснительную, выговор все равно схлопочешь. Тут никуда не денешься. Не переживай¸ через полгода снимем. А теперь пригласи ко мне парня.

* * *

Я вошёл в кабинет.

– Садись, – Хлестков кивнул на тот же стул, на котором я сидел минут десять назад. – Во-первых, прими мои искренние извинения за действия наших сотрудников. Не должны они были тебя к этой операции привлекать, соответственно, виновные будут наказаны. Как не знаю, но это точно.

– И куратора мне замените? – нагло улыбаясь, поинтересовался я. – Тогда требую блондинку с пятым номером лифчика!

– Ага! – поддержал шутку Хлестков. – И с отдельной явочной квартирой, где вы служебные встречи проводить будут… Ладно, слушай меня внимательно. Рабочая версия сегодняшнего события такая… Никакого Билла ты не знаешь и никогда о таком не слышал. Просто шёл по городу, захотел отлить… Бывает же такое. Дальше зашёл в подворотню, а там четверо хулиганов к мужчине пристали. Ну ты и вмешался, не мог не вмешаться, как комсомолец и без пяти минут кандидат в члены партии.

Он и это знает! Впрочем, чему тут удивляться, работа у него такая.

– Подъехала милиция и всех загребла. Потом разобрались и отпустили.

– Как-то всё это наживую белыми нитками сшито, Алексей Александрович, – поморщился я.

– Пока так. Во всяком случае, с милицией мы такой вариант согласовали. Потихоньку подчистим. Думаю, что всё нормально будет, – подытожил он с наигранной уверенностью в голосе.

– Надеюсь… Я могу идти?

– Подожди, – притормозил меня хозяин кабинета. – Тут ещё и во-вторых есть. Что ты там за песню напевал, когда из кабинета выходил?

– Да это так, ерунда. Для себя иногда хочется что-нибудь такое этакое дворовое хулиганское сочинить.

– Ну да, для себя… Твоё «для себя» уже во всех тюрьмах и пересылках поют. Не знал? Ну вот знай. И ещё… Ты с этой публикой поосторожней там, – зачем-то понизив голос, сказал он.

– С какой такой публикой? – изобразил я саму невинность.

– Ты мне тут дурочку-то не включай, – нахмурился генерал-майор. – Ты как минимум с двумя ворами в законе уже знаком. И не отрицай! Поэтому и говорю тебе, чтобы был поосторожней с этой публикой. И, поверь, у нас возможностей гораздо больше. Уясни себе это. А теперь свободен.

– Я извиняюсь, мне что, вот так свободно через двери на улицу выходить? Может, пропуск хотя бы какой?

– Пропуск? Логично… Что-то я расслабился.

Он открыл сейф, достал бланк и что-то на нём написал. Протянул мне.

– Держи, отдашь на выходе.

– На парадном? А если меня кто из знакомых увидит и задаст напрашивающийся вопрос, мол, чего это я в Управлении КГБ делал?

– Хм… Скажешь, что вызывали по поводу инцидента с Мухаммедом Али. Хотели подробности узнать. Ну всё, ступай, у меня и без тебя дел невпроворот.

Он протянул руку, мы обменялись крепкими рукопожатиями, и я покинул кабинет, чувствуя, как по спине стекает струйка пота. Нелегко даётся показная самоуверенность, когда общаешься с глазу на глаз с главным чекистом области. И обсуждаете вы не то, как сыграло в очередном туре «Динамо», а вещи, которые могут сломать твою судьбу, где каждый шаг – как шаг по минному полю. Да-а, влип очкарик… Крепко меня Хомяков подставил. Остаётся только надеяться, что задумка генерала сработает, и версия «проходил мимо» всеми, чьих ушей достигнет эта история, будет воспринята как довольно правдивая.

Я вышел из Управления, набрав полные лёгкие апрельского воздуха. Как говорится, на свободу – с чистой совестью!

«Есть мнение, – как писали Стругацкие в „Сказке о тройке“, – считать сумерки сгустившимися». Ну и что это было? Вариантов на самом деле не так уж и много. Первый – это инициатива самого господина Хомякова. Причем именно только майора, так как Хлестков, судя по его реакции, реально был не в курсах. Или такой артист талантливый… И вот на хрена эта вся байда понадобилась Степанычу? Как рядовому оперу «палку срубить»? Да ну на фиг! Не тот уровень, во-первых, а во-вторых, сдается мне, что сексотов у него помимо меня, как у дурака фантиков. Залегендировать любого можно. Билл откуда узнает правду, откуда у человека баксы? Приехал какой-нибудь хрен из командировки, остались доллары и решил их толкнуть. Ну это так, навскидку. Уверен, что в Конторе не дураки сидят и придумали бы, как сделку обыграть так, чтобы Билл поверил в реальность. А тут меня вытягивают. Идиоты, что ли? Нет, не идиоты. Идиотов в таких заведениях не держат, тем более майоров. Тогда что? Тут вариант получается под номером два. Вы, дорогой Евгений Платонович, оказались «под колпаком» у Хомякова. За какие такие подвиги? А хрен его знает. Обычный студент. Ну в боксе успехи вроде бы неплохие. Ну пару-тройку песен сочинил.

Тут я остановился, как громом поражённый. Ох и не хрена себе вы Евгений Платонович «обычный студент»! Как говорили в моё время «стартанули вы, попав в новую жизнь, не по-детски»! Такой вот спурт получился. За год практически стал, во-первых, Мастером спорта СССР и двукратным чемпионом Союза по боксу. А во-вторых, у нас что, «обычные студенты» по два-три косаря в месяц на книжку получают? Ага, щас! И помимо книжки ещё капает. И живут «обычные студенты» в двухэтажных телефонизированных хатах со всеми удобствами. Ну и сочиняют студенты там для стенгазеты что-то или в местную многотиражку. А «обычный студент Покровский» – хрен ли нам, кабанам! – сразу на Центральное телевидение попёр. Красавец! И песни, замечу, не для непростых, а самых что ни на есть правительственных концертов пишет. Талантище, блин, многостаночник!

Опять же, могли насторожиться, что в моих песнях присутствуют разные стили. Если что, заявлю про Эдуарда Артемьева. У того диапазон от попсы до серьезной классики. А я чем хуже?

Ещё и в институте выбился в отличники, ни хрена толком этот институт не посещая.

Мало того, доклад для научного кружка оказался столь глубокомысленным и интересным, что с подачи Борисова оказался напечатан в журнале «Известия Академии наук СССР. Техническая кибернетика». В немного сокращённом виде, но на пять страниц вышло, Аккурат между статьёй академика Глушкова, посвящённой ОГАС, и статьёй доктора технических наук Анатолия Китова «Программирование экономических и управленческих задач».

О чём ты там трепался с преподом, когда типа сессию сдавал? О перспективах развития электроники? Да так убедительно, что у профессора челюсть отвалилась. Тебя кто за язык тянул? В образ вошел? И после этого ты спрашиваешь, что это было? А была это скорее всего, дорогой мой Женя, этакая проверочка типа теста. Как себя господин Покровский поведет в нестандартной ситуации. Ну и вы, господин Покровский, в очередной раз жизнерадостно лажанулись. Не так уж откровенно, конечно, но опять же абсолютно нестандартно. Значит, товарищ Хомяков себе в мозгу очередную зарубку сделал. И ещё у него ко мне один вопросик появился, наверное.

Да, блин, ситуёвина получается веселая… Ладно, будем считать, что на вопрос «кто виноват?» мы ответили. Теперь не менее интересный вопрос – а что нам, собственно, делать дальше? Идти к Хомякову и «под большой стакан» признаваться в попаданчестве? Угу, разбежался! Это не уровень Хомякова, и даже не Хлесткова, наверное. Тогда что? Думается мне, что вот так резко что-то менять в своей жизни всё же не стоит. Майор не дурак и сразу почувствует, что вы, Женя, начали о чём-то догадываться. Поэтому продолжаем себя вести как ни в чем ни бывало. А вот как пройдёт песня «Малая Земля» и дорогой наш Леонид Ильич обратит – а он обратит стопудово – внимание на мою скромную персону, вот тогда и будем думать, что делать дальше. Во всяком случае, записи мои пусть пока себе спокойно полежат. Хотя думать, что делать дальше, наверное, стоит заранее. И чтобы, если судьба сведёт меня с дорогим нашим Леонидом Ильичом, экспромт получился заранее подготовленным. Ну а теперь домой. А то жрать хочется до жути.

Первые дни я ходил сам не свой, мне казалось, что все оборачиваются и смотрят мне в спину, многозначительно ухмыляясь. Неприятное ощущение врагу не пожелаешь. Полина, естественно, заметила, достала меня вопросами, что со мной случилось? Женщины – они всё видят. Я отговаривался, что никак после той истории, когда меня милиция до кучи после драки загребла, не отойду. Она пожимала плечами:

– Уж на улице подраться, насколько я тебя знаю, ты всегда был горазд. Неужто кутузка так на тебя подействовала? Плюнь и забудь! Лучше сочинил бы песню, что ли, у тебя это неплохо получается.

Да уж, сочинитель из меня тот ещё… Хотя, думаю, практически любой на моём месте не удержался бы от возможности позаимствовать ещё непридуманные вещи. Это ж какой соблазн. Что ни говори, а слаб человек, ой как слаб… Эта аксиома подтверждается с древних времён, и только крепкие духом могут удержаться от разного рода соблазнов. А я, выходит, не так уж и крепок.

Но раз уж начал из себя изображать крутого композитора, то чего ж теперь в позу вставать… И сел думать, чем могу порадовать любимую и её коллектив под неказистым названием «Свердловчанка». На следующий день наиграл ей на гитаре мелодию, в моём прежнем мире известную, как песня Барбары Стрейзанд «Woman in love». Ту самую, к которой в том же 1980-м году ВИА «Здравствуй, песня!» написали русскоязычный текст. Не мудрствуя лукаво, я назвал её «Влюблённая женщина».

Оригинал мне больше нравился, что, наверное, естественно, но и его, и переведённый текст я помнил только частично. Русскоязычный в виде первого куплета и припева, что мне сейчас весьма пригодилось. Поэт я, правда, не ахти какой, но недостающие куплеты вроде бы получились, как говорят урки, с которыми я только недавно виделся, в масть.

Когда песня была окончательно готова, я отдал её Полине, предложив аранжировку сделать её музыкантам. А ноты и текст в этот же день отнёс Нечипоренко, тот обещал всё зарегистрировать в ВУОАП и заодно выдал мне очередную рапортичку о моих доходах на музыкальной ниве. Неплохо, неплохо… За последние полтора месяца «грязными» набежало почти пять тысяч. О потраченных на бытовые агрегаты для дома деньгах я уже забыл, можно идти снимать очередные поступления, большую часть по традиции переводя на срочный вклад.

А вот кстати, хороший приёмник не помешал бы. Хочется иногда послушать западные радиостанции, и не только музыку, в отличие от большинства сверстников. Несмотря на «глушилки», радиолюбителям всё же удавалось ловить «вражескими голоса». Найти искомое получилось в комиссионном, где меня уже знали. А за коробку конфет женщина-продавец вынесла из подсобки приёмник «ВЭФ-204» – тот же «ВЭФ-201», только экспортный вариант, это я ещё с прошлой жизни помнил. Тут же проверили, на КВ-волнах в том числе. Поймали немецкую, а потом англоязычную речь, и я со спокойной душой заплатил в кассу 120 рублей. Понятно, что рублей подороже номинала, но я на такие мелочи внимания не обращал. Тем более дизайн по нынешним временам – просто шикарный. Звук – чёткий и громкий, с сочными низкими частотами. Да и выходная мощность – ого!

Этим же вечером слушали с Полиной поочерёдно «Голос Америки», «Радио „Свобода“», «Немецкую волну»… И ловило всё почти без помех. Сказка, а не приёмник! Могли и в СССР делать достойные вещи, жаль, что завод после развала СССР продержался всего несколько лет, не выдержав конкуренции с западной и японской, а особенно с дешёвой китайской техникой. А мог бы процветать. Ну может быть, что-то изменится в этой реальности.

Между тем я решил не останавливаться на достигнутом. Почти с самого попадания в себя молодого в моей голове то и дело крутилась песня «Мой адрес – Советский Союз». По радио и ТВ её не гоняли, то есть она вроде как ещё Тухмановым и Харитоновым не написана, и в конце концов я подумал, что надо бы запустить её в дело, пока «Самоцветы» не начали свой шлягер исполнять.

А кому отдать? Хм, ну тут можно особо голову не ломать – тем же «Самоцветам». Известный мне по прошлой жизни вариант нравился, думаю, и в этой реальности они будут её исполнять не хуже.

Выйти на руководителя «Самоцветов» Юрия Маликова мог помочь всё тот же Силантьев. Во всяком случае, он первый¸ кто пришёл мне на ум. Позвонил на ночь глядя, трубку поднял сам Юрий Васильевич.

– А, это вы, Евгений! Наверное, решили узнать, как продвигается дело с «Малой землёй». Спешу заверить, песня готова, можем исполнять хоть завтра, но держим на премьеру к 9 мая. Будем ставить, как вы и предлагали, за спиной исполнителя хор Александрова, а за спинами хора на экране будут демонстрироваться хроника высадки десанта на Малую землю с катеров.

– Это прекрасно, Юрий Васильевич, спасибо, что учли мои пожелания! Но у меня к вам ещё одна небольшая просьба. Очень надеюсь на вашу помощь.

Выслушав меня, Силантьев поначалу предложил показать песню ему, заявив, что ни о каком Маликове и «Самоцветах» и слыхом не слыхивал. Я напрягся, неужели коллектив ещё не существует? Мне казалось, что в 71-м году они уже звучали, хотя, справедливости ради, пока даже по радио я их не слышал, угодив в своё молодое прошлое.

Силантьев тем временем продолжал давить. Мол, если песня ему подойдёт, то подберут исполнителя, но я возразил, что для сольного исполнения ни Лещенко, ни Магомаевым даже в сопровождении какого-нибудь хора она не подходит, это именно вариант для ансамбля.

– Ладно, постараюсь разузнаю про эти «Самоцветы», – вздохнул Юрий Васильевич.

Перезвонил он на следующий день. Оказалось, что ВИА Юрий Маликов собрал в прошлом году, у них даже нет названия, просто вокально-инструментальный ансамбль под управлением Юрия Маликова. Они успели пока записать несколько песен, но не более того.

Надо же, какая невезуха… И когда они теперь раскрутятся? Год, два? Возможно, состав у них достаточно профессионален, чтобы спеть «Мой адрес – Советский Союз», но кто эту песню услышит?

– А телефона Павла Слободкина у вас, случайно, нет?

– Решили с «Весёлыми ребятами» попробовать? – спросил Силантьев, и я словно наяву увидел его язвительную ухмылку. – Подождите пару минут, я загляну в свою записную книжку.

Через пару обещанных метнут я стал обладателем номера художественного руководителя ВИА «Весёлые ребята» Павла Слободкина. Перед тем, как попрощаться, Силантьев спросил, не появилось ли у меня что-нибудь и для него.

– Хм, надо подумать, – изобразил я мыслительную деятельность. – Есть у меня кое-какие намётки… Как что-то реальное оформится – я вам позвоню.

А ещё минуту спустя (на часах было половина десятого вечера) я общался с самим Слободкиным.

– Евгений Покровский? Тот самый, что написал «Аист на крыше» и «Этот город»? Конечно же, готов рассмотреть предложение о сотрудничестве!

Мы договорились, что я не стану отправлять по почте конверт с партитурой, а лично приеду, и мы встретимся на репетиционной базе «Весёлых ребят». Вернее, прилечу… Сейчас я мог позволить себе перелёты в оба конца, не оглядываясь на цены.

В столице я появился через неделю – в субботу утром. В очередной раз пришлось отпрашиваться у Борисова, пообещав в ближайшее время сочинить ещё один доклад для нашего научного кружка. В ДК завода «Калибр», где Москонцерт оплачивал ВИА репетиционную базу, меня ждали после шести вечера. На этот случай у меня имелся вариант, как не праздно провести время, а с пользой для себя. Ровно в полдень меня ждал у себя дома Силантьев, которому я тоже пообещал кое-какие «плюшки». А именно песню «Гляжу в озёра синие», ту самую, что звучит в кинофильме «Тени исчезают в полдень». Жил Юрий Васильевич на проспекте Мира, в многоэтажном доме № 91, корпус № 3. Знаменитый дирижёр принимал меня в гордом одиночестве – жена Ольга, по его словам, была на работе. Квартира мне понравилась, я бы от такой тоже не отказался. Да и дом ничего, из новых многоэтажек. Хотя сталинские высотки на той же Котельнической набережной меня манили больше.

Под чаепитие Юрий Васильевич ознакомился с партитурой песни, а когда закончил и собирался что-то сказать, я сыграл на опережение.

– Мне почему-то кажется, что она зазвучит в исполнении Ольги Воронец.

Именно в её исполнении я помнил эту песню[23], потому и назвал фамилию Воронец. Силантьев крякнул, поправил очки, косо глянул на меня:

– Я и рта-то открыть не успел по поводу самой песни, а вы мне уже исполнительницу советуете… Хотя песня неплохая, и музыка, и текст на уровне, однозначно беру. А что касается Воронец… В принципе, можно попробовать.

Засим я посчитал свою миссию выполненной и откланялся. Следующие четыре часа я не спеша бродил по московским улочкам. У гостиницы «Националь», где располагался магазин «Берёзка», приметил тройку парней. Один высокий и худой, двое, напротив, мне по грудь ростом. Чутьё подсказывало, что это не просто бездельники, которые стоят тут в ожидании четвёртого, обмениваясь новостями, перед тем, как отправиться в музей или кинотеатр. Даже отсутствие спортивных сумок, которые должны быть набиты дефицитным товаром, не ввело меня в заблуждение.

Мысль о том, что за этой троицей могут следить так же, как несколько дней назад следили за мной и Биллом, почему-то показалась несерьёзной. А ведь на фоне недавней истории по логике надо было поостеречься. Но у меня было такое настроение, что море казалось по колено, не иначе, апрельский московской воздух меня пьянил.

И с широкой, располагающей улыбкой я пошёл прямо на них. Те смотрели на меня с настороженностью. Надеюсь, мой прикид их не разочаровал.

– Привет, парни!

– Привет! Чё-то я тебя не знаю, – сказал длинный.

– А меня и не надо знать, – ещё шире улыбнулся я. – Я в Москву на один день завернул, решил разжиться чем-нибудь дефицитным. Жвачка есть?

Я решил начать с малого. Не прогадал. После некоторого раздумья долговязый кивнул:

– Ну, есть. Только не здесь.

В итоге, чтобы не «светиться», мы с долговязым по подземному переходу перешли на противоположную сторону, и вошли в подворотню, перегороженную чугунными воротами, калитка в которых оказалась открыта. Похоже, длинный решил сам заработать на жвачке, а может, у тех двоих её просто не имелось в наличии. Хотя я в этом сомневался. Скорее всего, долговязый считался среди них лидером, и ему просто не прекословили.

Мне было предложено обождать здесь, в тёмной подворотне, а фарцовщик ушёл за товаром. Появился он минут через десять с пакетом в руке. Внутри обнаружились несколько блоков жевательной резинки. После некоторого раздумья я выбрал два блока «Wrigley's Spearmint».

– Может, ещё чего надо? – поинтересовался осмелевший дылда.

– А что есть? Кроме сигарет – я некурящий.

– Понял… Денег-то сколько?

– За это не переживай, – усмехнулся я.

– Лады, жди здесь, скоро буду.

– Парфюм если есть – захвати, – крикнул я ему вслед. – Хочу для своей девушки что-нибудь выбрать.

Тот, не оборачиваясь, махнул рукой. В этот раз он появился уже со спортивной сумкой, в которой имелись двое джинсов «Lee» и «Levi's», три цветастых рубашки а ля «Гавайи», галстуки самых невероятных расцветок, белый с тремя красными полосками спортивный костюм «Adidas», неизвестная мне мужская туалетная вода «Aramis» объёмом 50 мл, и женские духи «Diorissimo» от «Christian Dior» – в таком же 50-миллилитровом флаконе. Бренд от Диор был мне знаком, а вот марка духов неизвестна.

– Размеры одежды навскидку твои подобрал, у меня глаз намётанный, – похвалился долговязый. – А парфюм стопроцентно натуральный, не подделка.

– Запах-то как узнать?

– Можешь открыть и понюхать, – пожал тот плечами.

Хм, так-то в своём будущем я привык к тестерам, которыми можно брызнуть на бумажку и поднести к обонятельным рецепторам. Но современный парфюм в большинстве своём был далёк от встроенных пульверизаторов, так что пришлось поступить так, как мне посоветовал долговязый. А ничего так, вполне. И цена нормальная – по полтиннику за «Aramis» и «Diorissimo».

– Точно не подделка? – спросил я, добавив в голос строгости. – А то ведь из-под земли достану, если что…

На лице собеседника проступило обиженное выражение.

– Слово Рыбака – железное!

– А с чего ты Рыбаком обозвался? Рыбалку любишь?

– Не, – смутился тот. – Это потому, что клиентов умею отлавливать, они на меня сами клюют, как рыба на приманку.

– Это как я сегодня? – не удержался я от подначки.

– Типа того… Так ты брать что будешь? Одежду можно прямо здесь примерить.

Я выбрал спортивный костюм, сидевший на мне как влитой, и оба парфюма – себе и Полине. Костюм обошёлся в сто двадцать, так что в общей сумме всё потянуло на 220 рублей. Довольный Рыбак безмятежно сунул восемь 25-рублёвых купюр и две десятки в задний карман джинсов. И презентовал мне бесплатно пакет, в который я сложил костюм. Флаконы предпочёл спрятать в портфель.

– На будущее, если что, знаешь, где меня искать, – сказал Рыбак, протягивая руку.

ДК завода «Калибр» располагался на улице Героя Советского Союза Алексея Годовикова в северной части Москвы. А ВИА «Весёлые ребята» занимали помещение порядка 50 м2. Переступив порог, я сразу заценил, что аппаратура по нынешним временам очень даже неплохая. Да и инструменты тоже. Здесь уже шла репетиция, и моё появление никого не заставило прервать репетиционный процесс. Вон те двое явно Леонид Бергер и Юрий Петерсон. Уж Петерсона с его выгнутой правой бровью трудно не узнать. А вон и Слободкин, руководителя сразу видно. С его согласного кивка я скромно пристроился на стульчик в углу помещения, и лишь минут десять спустя худрук ансамбля дал команду на перерыв.

Слободкин был ненамного старше меня. Ну да, он же вроде родился 9 мая 1945 года, эта дата, когда-то прочитанная на одном из интернет-сайтов, врезалась в мою память ан всю жизнь. Значит, ему совсем скоро исполнится 26 лет. Улыбчивый, обаятельный, подвижный, как ртуть… Ничего плохого за ним вроде не водилось, если верить воспоминаниям из моего интернет-прошлого, сплошной позитив. Честно говоря, я побаивался, вдруг песня Слободкину не приглянется, посчитает, что от неё за версту несёт официозом.

Но опасения мои оказались напрасными. Павел сам сел за клавиши синтезатора, которым оказался ни много ни мало редчайший в СССР «Minimoog», наиграл не спеша по нотам основную тему куплета, затем припева, после то же самое, но уже в более быстром темпе. Я ему сразу сказал, что сквозь мелодию должен пробиваться ритм как бы звука колес на стыках. Та-дам, та-дам, та-дам – в этом ритме песня и исполняется.

– Недурно, – покивал он, сыграв несколько раз в уже привычном для моего уха темпе, да ещё и напевая себе под нос.

– А на вступлении электрогитара, – добавил я. – Мне легче самому показать. Можно?

Я позаимствовал электрогитару «Musima», немного поэкспериментировал с не таким уж богатым ассортиментом «примочек», и наконец выдал то самое «пиликающее» вступление, что в моей первой жизни знали все, кто хоть раз слышал эту песню.

– Где-то так. А остальную аранжировку доверяю вам, – одарил я Слободкина широкой улыбкой.

– Сделаем, – заверил тот. – Думаю, через пару-тройку дней упорных репетиций песня зазвучит. И, надеюсь, так, как её видит автор. Пришлю бобину с демонстрационной записью заказным.

– Не сомневаюсь в вашем таланте и таланте ваших музыкантов, – польстил я руководителю ВИА и его подопечным.

– А теперь, – он отвёл меня в сторону, – сколько мы вам должны за эту вещь?

– Честно сказать, я не знаю, какие у вас расценки. До этого я тому же Силантьеву просто отдавал свои песни, а по факту исполнения на радио и так далее просто получаю авторские.

– Понимаю, – улыбнулся Слободкин. – Тысяча вас устроит? Плюс авторские, конечно же, ну это будет уже отчислять автоматом.

Я подумал, что тысяча – неплохой вариант. Особенно на фоне того, что той же «Свердловчанке» я отдаю песни бесплатно, как и тому же Силантьеву. С одного стрёмно деньги просить, с других – стыдно, у них ставки мизерные, Полина рассказывала. Не к руководству же филармонии идти, денег требовать. Да и у них вряд ли богато.

– Что ж, пока я молодой, нераскрученный толком автор – можно и тысячу.

В Свердловск я вернулся в приподнятом настроении. Сорок 25-рублёвых купюр, снятых Слободкиным со сберкнижки, приятно грели карман. Поездка к тому же ещё и разгрузила меня психологически, а то после акции по захвату Билла морально я чувствовал себя не лучшим образом. Это отметила и Полина, которой я презентовал из поездки флакон французских духов, после чего, даже не успев принять душ, был затащен в постель.

– А почему Воронец?

О том, что зашёл ещё и к Силантьеву, я ей рассказал только после того, как мы изъездили друг друга до изнеможения. Сказал, что песню сочинил в самолёте, и уже после приземления по пути к Юрий Васильевичу решил, что именно Ольга Воронец с её характерным распевным вокалом эта песня подойдёт как нельзя кстати. Так я и объяснил Полине, напомнив, что перед отлётом ей и её коллективу презентовал «Влюблённую женщину», которая однозначно станет шлягером, и поинтересовался, когда они планируют записывать альбом, в который войдут, безусловно, и мои композиции.

– Да пока вроде и разговора не было, – растерянно ответила возлюбленная.

– Напрасно, нужно вами заняться вплотную, а то так и зачахнете, разъезжая по районам вместо гастролей по всему СССР и соцстранам.

В следующее мгновение она закрыла глаза в сладкой истоме и закусила нижнюю губу. Неудивительно, так как мой указательный палец погладил её набухший сосок, который покрылся пупырышками и стал ещё твёрже.

На следующий день снова созвонился с Нечипоренко, а чуть позже занёс ему партитуры очередных песен.

– Да у вас песни рождаются просто как из рога изобилия, – выдал он при очной встрече.

– Ничего не могу с собой поделать, муза – она такая, требует немедленного выхода в виде нот и слов, – скромно улыбнулся я в ответ.

Идея с альбомом, которую Полина донесла до руководителя ансамбля, пришлась тому по вкусу. У коллектива набралось как раз десятка полтора своих песен, среди которых мои смотрелись настоящими жемчужинами. Думаю, если и удастся выпустить диск, то брать его будут из-за песен «Аист на крыше», «Этот город», «Я не могу иначе» и «Влюблённая женщина». Эти песни я презентовал «Свердловчанке», хотя некоторые уже исполнялись с оркестром Силантьева. Но тот нее спешил выпускать диск, в который они могли войти, я интересовался этим вопросом в последнюю нашу встречу, так что если «Свердловчанка» решит разродиться пластинкой, то я с удовольствием разрешу записать и мои вещи. А если бы ВИА имел солистов-мужчин (в «Свердловчанке» они все только подпевали на бэке), то и «Мой адрес – Советский Союз» тоже им бы отдал.

Однако для начала необходимо сделать хотя бы демозапись, которую можно будет показать руководству «Мелодии». Ну или тем, от кого напрямую зависит, кому повезёт быть напечатанным в виниле, а кому нет. А ведь там ещё и очередь, в моей голове засела вычитанная когда-то информация, что исполнители и коллективы годами ждали, когда их диски напечатают.

Для начала хотя бы нужно записать полноценный магнитоальбом, чтобы уже можно было показать товар лицом. И записать на хорошую аппаратуру. Я не поленился, наведался в филармонию, и пообщался с руководителем коллектива Алексеем Михайловичем Царёвым. Тот сказал, что у них всё есть для записи, кроме многоканального магнитофона. В филармонии есть только «Тембр-2», переделанный в 4-канальный, но качество записи было так себе. В принципе, по его словам, битлы начинали на 2-дорожечных, потом перешли на 4-дорожечные, а с 1968 года писались уже на 8-дорожечных. Вот в идеале записаться бы на 8-дорожечном магнитофоне, но такой имеется вроде бы только на областном радио в единственном экземпляре.

– Не дадут на пару дней? – спросил я.

– Вряд ли.

– А если к ним заявиться и записаться в их студии?

– Н-не знаю, – пожал тот плечами. – У меня на радио знакомых нет.

– У меня тоже, – вздохнул я. – Но попытаться можно.

Радийщики занимали одно здание с телевизионщиками на Луначарского-212. С директором областного радио я решил не встречаться. Это было чревато долгими бюрократическими проволочками с оглядкой на партийные органы и вышестоящее начальство… Гораздо проще и быстрее работать с непосредственным исполнителем. В данном случае звукорежиссёром. На вахте удалось выяснить, как его звать, и номер телефона. Можно было позвонить с висящего тут же на стене по внутреннему номеру, что я с удовольствием и сделал.

– Осипов слушает, – буркнуло в трубке.

– Валерий Митрофанович? Добрый день! Вас беспокоит Евгений Покровский. Слышали о таком?

На том конце провода повисла пауза. Секунд десять спустя ответили:

– Вроде что-то слышал… Кажется, какой-то Покровский на нашем телевидении в сюжетах проходил. Боксёр, композитор… Не вы ли это часом?

– Часом я, – на моём лице непроизвольно появилась улыбка. – Могу я с вами пообщаться с глазу на глаз?

– А вы где?

– Я внизу, с вахты звоню.

– Тогда сейчас спущусь.

Осипов со своей блестевшей залысиной, пожелтевшими от табака усами и очках в роговой оправе выглядел лет на сорок с лишним.

– Пойдём на улицу выйдем, я выкурю дежурную папироску.

Вышли. Он достал из кармана пачку «Беломора».

– Будешь?

Как-то органично он перешёл на «ты», а я, уже вжившись в образ 22-летнего парня, такого панибратства позволить себе не мог.

– Нет, спасибо, не курю.

– Ах, да, спортсмен же…

Он постучал папиросой о поверхность пачки, сунул «беломорину» в рот, чиркнул спичкой, затянулся, выпустив в воздух струю сизого дыма.

– Ну, что у тебя стряслось? – наконец спросил он. – Зачем я тебе понадобился?

– Слышали про вокально-инструментальный ансамбль «Свердловчанка»? – ответил я вопросом на вопрос.

– Не припомню.

– А песни «Аист на крыше» и «Этот город», «Я не могу иначе»?

– Так их вроде как эта… как её… Полина Круглова исполняла по телевизору?

– Она и в «Свердловчанке» их исполняет. Кстати, мои песни, – скромно добавил я.

– А-а, понятно, – в глазах Осипова мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Так вот «Свердловчанке» нужно записать магнитоальбом, а у них нет соответствующей аппаратуры. Вернее, многоканального магнитофона, который, по слухам, имеется у вас.

– Имеется, – кивнул тот, пыхнув папиросой и не выказав особого удивления. – Четырёхдорожечный TEAC A-4010 от японской компании «Tascam». Только я на руки не могу дать, вещь импортная, казённая, мне за неё потом всю жизнь расплачиваться.

– Так и не надо. Они сами к вам придут, вместе с инструментами. И вас не обидим. Хоть этим делом, – я оттопырил большой палец и мизинец, – в количестве ящика, хоть деньгами.

– Да вы что?! – Осипов посмотрел на меня, как на умалишённого. – Только концерта мне на рабочем месте не хватало. Хоть студия и звукоизолированная, но целый ансамбль… Писался у меня как-то дуэт, но они пришли с акустическими гитарами.

– Можно в выходные, когда начальства на работе не бывает. В воскресенье, например.

– В воскресенье с утра ведущий приходит на новости. Потом, правда, до утра понедельника никто не появляется, я сижу или мой сменщик до вечера, следим, чтобы приёмник работал без сбоев. Но тот же директор, случается, заходит. Живёт он рядом, а дома ему с женой скучно, уйдёт типа погулять – а сам к нам. Проверяет, вроде как… Да и вахтёр может проболтаться. Разве что чекушку ему налить… Нет, опасно.

Он покачал головой и выбросил окурок в стоявшую рядом урну.

– И что же делать? Вся надежда была на вас.

Осипов задумчиво поглядел вдаль, в сторону устремившейся в небо, как готовый к взлёту космический корабль, телевышки.

– Одного дня хватит для записи? – наконец спросил он.

– Думаю, если постараться, то да.

Правда, подумал я, выдержат ли голосовые связки Полины. Но это уже другой вопрос.

– В это воскресенье мой сменщик дежурит. Я могу попробовать взять магнитофон на один день домой, вроде как показать знакомому мастеру, сказать, что что-то внутри заедает. А сам к вам… У вас помещение-то есть с нормальной звукоизоляцией?

– Должно быть, думаю, в целой филармонии можно найти.

– Ну тогда записывай мой домашний телефон, позвонишь в субботу днём, скажешь, соберутся твои музыканты в своей филармонии или нет. Я в воскресенье могу прямо с утра. И по цене… Сто рублей за день аренды пойдёт?

В его голосе что-то дрогнуло, видимо, он не рассчитывал на то, что я соглашусь на такую сумму, и думал, что проситель начнёт сбивать цену. Но я его в этом плане разочаровал.

– Нормально. Аренда в вашем присутствии с 9 утра до 9 вечера.

– Договорились.

– Кормёжкой обеспечу, – добавил я.

– Сразу видно дельного человека… Кстати, магнитофон работает на 7-дюймовых катушках. Есть они у вас?

– Честно говоря, не в курсе.

– Выясните тогда, если что – могу прихватить несколько штук по пятёрке за экземпляр. Японские, «Sony», – со значением добавил он. – Для себя откладывал, мог бы и за десятку каждую продать, но ради хорошего дела, так уж и быть, сделаю скидку.

Как ни странно, звукоизоляционной комнаты во всей филармонии так и не нашлось. До воскресенья оставалось два дня, и я выдвинул идею обклеить репетиционную кусками поролона. Именно так была обеспечена звукоизоляция в одной из студий, где мне довелось побывать в прошлой жизни. Материальные расходы я взял на себя, другой вопрос – где взять поролон? Логичный ответ – в хозяйственных магазинах. Я там его и взял, правда, чтобы набрать достаточное количество – пришлось объехать четыре магазина, все, что знал таксист. Рулоны волнистого и гладкого поролона забили не только багажник, который не хотел закрываться (так и пришлось ехать с открытым, притянутым к заднему бамперу проволокой), но и всю заднюю половину машины, что начисто лишило водителя обзора с помощью салонного зеркала.

Но ничего, доехали, сумев не попасться на глаза гаишникам, потом с таксистом и руководителем ВИА таскали эти рулоны в студию. А в субботу все музыканты, и я в том числе, принимали участие в нарезке и поклейке поролона на стены (потолок решили не трогать), для чего у завхоза пришлось позаимствовать стремянку. А вообще, для того, чтобы нам разрешили устроить всё это безобразие, Царёву и мне с ним в качестве тяжёлой артиллерии (как-никак мои песни исполняются на правительственных концертах и «Свердловчанкой», зарабатывающей на этом для филармонии деньги) пришлось почти час уговаривать директора филармонии. Согласился он только после того, как мы заверили его, что после записи альбома поролон будет снят и комната приобретёт первоначальный вид. Потому и клеили клейстером, чтобы потом смывалось легче, хотя у барабанщика была идея использовать клей «88».

В воскресенье без двадцати девять утра я на такси подъехал к дому Осипова, водитель посигналил, и через три минуты звукорежиссёр спустился, аккуратно, двумя руками держа громоздкий «Tascam». Он не выпустил его из рук, даже усевшись на заднее сиденье «Волги». А я между тем подумал, что хоть услуги такси в СССР, конечно, относительны дёшевы – для меня, во всяком случае – но, учитывая маршруты, которые мне приходится проделывать, наличие личного автомобиля было бы весьма кстати. Тем паче пусть и не осталось после отъезда Резников гаража, но можно было припарковать машину во дворе, зацементировав площадку, а со временем сделать навес, ну или поставит полноценный гараж.

Сейчас на моём текущем счету оставалось около полутора тысяч, а на срочном – почти четыре. «Волгу» брать не хотелось, слишком уж прожорливая и неповоротливая, что 21-я, что 24-я. Из «Жигулей» пока выпускалась только 1-я модель, до 6-й ещё целых пять лет. Вот что я взял бы – так это «BMW» линейки «Neue Klasse», а конкретно «2000 Sedan», выпускавшийся с 1966 по 1972 годы. Был у меня в прошлой жизни друг Петрович – коллекционировал старые автомобили, преимущественно немецкие, выпускавшиеся с 20-х и до 80-х годов XX века. Имелся в его коллекции и такой вот немец. Помнится, усевшись за руль, я подумал, что, если бы у меня имелась такая возможность в студенческие годы, то приобрёл бы себе аналогичный «бумер». И ведь сейчас, по идее, такая возможность имеется. Петрович говорил, что новый «2000-й» стоил порядка 11000 марок.

Но даже если я наскребу нужную сумму, то достать иномарку окажется почти невыполнимой задачей. Можно вспомнить, что в 70-е единственным владельцем «Мерседеса» в Москве был Владимир Высоцкий. В Москве! Про Свердловск я и не говорю. Знаю, что один из основных каналов поступления иномарок в СССР шел через дипломатов. Когда приходило время переезда дипломата за рубеж он сдавал автомобиль в специальный комиссионный магазин, через который его могли купить другие граждане. Понятно, что «другие граждане» – это имевшие не только деньги, но и связи, в частности, с директором того же комиссионного магазина, готового придержать иномарку для своих. Да и сколько таких дипломатов?

Моряки, да, привозили из зарубежных рейсов, им было разрешено привезти не более одного автомобиля. Или артисты могли потратить на авто честно заработанную на гастролях валюту. Не исключаем и подарки. Если память не изменяет, в своё время Юрий Гагарин, проявлявший интерес к хорошим машинам, но не имевший возможности их приобрести, получил в дар от французского автопроизводителя спорткар «Matra Bonnet». А Галине Улановой Пьер Карден подарил «Citroën DS». Но я не космонавт и не балерина. Эх, если бы разрешили провести бой с Али, да за хороший гонорар… Но наши чиновники на такое не пойдут, а если и пойдут, то мне от гонорара может, только тысяча-другая «зелени» обломится. Да и какая иномарка, когда я под «колпаком»… Так что свои влажные мечты оставим пока при себе.

Музыканты, Полина и худрук были на месте. Ну, Полина из дома ускакала, когда я ещё такси заказывал, так что в её присутствии я не сомневался. К счастью, никто из членов коллектива не заболел, не сломал ногу по пути в филармонию, в общем – все с нетерпением ожидали нашего появления.

А дальше Осипов не спеша подключил к магнитофону захваченные с работы шнуры, те через микшер были подключены к инструментам и микрофонам, после чего начался процесс записи альбома. Я подсказал Царёву, что на всякий случай лучше начать с моих песен, пока Полина в голосе, и тот со мной согласился. Кто ж знает, насколько хватит у неё связок, доселе таких песенных марафонов ей устраивать не доводилось. К моему удивлению, на каждую песню у музыкантов ушло по два, максимум три дубля, так что к шести вечера всё было готово. Прерывались только на обед, сбегать в столовую через дорогу. Уговорил и Осипова с нами сходить, заверив, что замок в двери студии крепкий. А потом рассчитался и посадил в такси.

– Как планируете назвать альбом? – спросил я усталого Царёва, когда мы все вышли на крыльцо филармонии.

– Честно говоря, как-то ещё не думали над этим, – признался он. – Что-нибудь типа «Уральские просторы»… Ну не знаю.

– А я предлагаю вам не мучиться. Назовите альбом по заглавной песне.

– Это по какой же?

– Например, «Влюблённая женщина». Чем не заглавная? А на обложке пластинки Полина и сзади музыканты ансамбля.

– Эка, размечтались, пластинки, – крякнул Царёв, покосившись на зардевшуюся Полину. – А так бы да, было бы неплохо. Ребята, вы как отнесётесь к такому предложению, назвать альбом «Влюблённая женщина»? – повернулся он к прислушивавшимся к нашему разговору музыкантам.

Возражений не последовало. Я улыбнулся:

– Ну вот, с названием решили. А насчёт пластинки… Будем думать.

Глава 16

В последних числах апреля позвонил представитель оргкомитета праздничного концерта к 9 мая, сказал, что на меня забронирован пригласительный. На меня одного, уточнил он, когда я намекнул насчёт Полины.

– Она вроде бы вам не жена? Но даже если бы была жена, не факт, что пригласительный выписали бы на неё.

Мне было сказано, когда и где я смогу забрать пригласительный, напомнив, чтобы не забыл паспорт.

– А комсомольский билет пойдёт? – зачем-то спросил я.

– Только паспорт! Иначе ваше место останется незанятым, а чтобы в кадре пустота не зияла – нам придётся подсаживать кого-то из своих. И в следующий раз вас уже вряд ли пригласят.

Концерт по традиции пройдёт накануне праздника, вечером 8 мая в Кремлёвском дворце съездов. Мне даже обещали номер в гостинице «Россия», где поселятся многие из гостей концерта. Той самой, сразу же пришло на память, где в 1977-м случится пожар с многочисленными жертвами. И который не только можно, но и нужно было предотвратить, о чём я и писал в своих «мемуарах о будущем». Но и помимо этой трагедии случится множество других важных событий, и что-то, кстати, из мной описанного уже произошло. Не так уж сильно пока я влияю на ход истории, не раздавил, видно, ту «бабочку Брэдбери», либо раздавил, но изменения наступят намного позже. А я ещё здесь, и продолжаю влиять на происходящее вокруг. Но хотя бы одну папочку уже пора кому-то всучить. Жаль только, возможности пока не представляется.

Об этом разговоре я, естественно, рассказал Полине, когда она вернулась с очередной репетиции.

– Жаль, что в этот раз я не выступаю, – огорчённо вздохнула она. – Видно, где-то там решили, что я и так уже примелькалась. Ну ничего, вот выйдет пластинка… Кстати, я же бобину с нашим альбомом принесла! Мне её Царёв подарил, просил тебе показать, спросить твоё мнение о качестве записи.

Она кинулась к своей сумке и достала из неё упакованную в коробку магнитную плёнку «Славич». Оригинальную запись делали на «Sony» из запасов Осипова, а вот копии раскидали на отечественную магнитоплёнку. На коробке фломастером была сделана надпись: «Влюблённая женщина», ВИА «Свердловчанка».

– Жаль, что слушать не на чем, – огорчённо вздохнула она.

– Не переживай, завтра же пойду в комиссионный, я там уже свой человек, надеюсь, и в этот раз мне помогут.

Однако в комиссионном ничего стоящего обнаружить не удалось. Продавщица развела руками – хороший магнитофон «Яуза-10» взяли только позавчера.

– А так – вот, больше, к сожалению, ничего предложить не могу.

Я посмотрел на огроменный «Днiпро-12Н», на переносную «Сонату»… Вздохнул, поблагодарил и отправился восвояси. А на выходе меня тормознул дядечка непрезентабельной внешности.

– Извините, – сказал он негромко, – я случайно услышал, что вам нужен хороший магнитофон.

– Верно, нужен… А у вас есть что предложить?

– Есть, но сразу предупреждаю – вещь дорогая. Магнитофону два года, но им почти не пользовались…

– Что за модель-то хоть?

– Японская, фирмы «Crown».

– И почём?

– Тысяча! – выдохнул мужичок. – Поверьте, это я ещё дёшево отдаю, мог бы продать за полторы, а то и две, но срочно деньги нужны. Потому и через комиссионку продавать не стал. Ещё неизвестно, сколько бы он там простоял за две тысячи.

Собираясь в комиссионный, я на всякий случай захватил как раз тысячу, так что вариант с немедленной покупкой хорошей аудиотехники приобретал явственные очертания.

– Не краденый? – сдвинув брови, спросил я.

– Боже упаси! Это нам с женой зять подарил, он моряком на сухогрузе, по всему миру плавает.

– Какой у вас щедрый зять!

– Так он дочку мою так сильно любит… Она у меня знаете какая красавица?!

– А что ж деньгами не поможет, если так сильно понадобились?

– Да неудобно как-то просить, – вздохнул дядечка.

– И как ваш зять относится к тому, что вы продаёте его подарок?

Мужик тяжело вздохнул:

– Так я не говорил пока… Сосед мотоцикл с коляской продаёт, мне ж на дачу ездить в самый раз.

– А жена одобряет?

Тот снова тяжело вздохнул, шмыгнул носом.

– Не стало моей Екатерины в том году, онкология…

– Хм, извините, – откашлялся я.

– Ну что, пойдёте смотреть? Тут недалеко. А то вдруг передумаю.

Владимир Васильевич, как он представился, жил и впрямь недалеко. Двухкомнатная квартира, вернее, полуторка. Обставлена скромно, и накрытый кружевной салфеткой магнитофон в этой скромности казался настоящим бриллиантом. И это был «Crown CX 822». Слышал я про эту модель, считавшуюся очень удачной у фирмы, которая была не так плодовита, как её восточные коллеги типа «AKAI» или «Sharp». Но при этом брала качеством, с которым порой не могли сравниться легендарные деки «Pioneer».

– Меня зять научил, как им пользоваться, но записывать на нём я ничего не пробовал, оно мне без надобности. При жене несколько раз включал, а я как её не стало – так и стоит. Я вон даже салфеточкой его накрыл.

– Ну что ж, давайте проверим, как техника работает.

Работа японского магнитофона меня не разочаровала. Мы прослушали пару импортных бобин с записями «Bee Gees» и «Creedence Clearwater Revival», которые, по словам Владимира Васильевича, ему подарил тоже зятёк, и ударили по рукам. К тому же головки оказались практически нулёвыми. До кучи за 20 рублей я купил у него десяток бобин с записями зарубежных групп, включая прослушанные. И на всякий случай записал паспортные данные. Может, он ворованный? В смысле, магнитофон. А эта хата вообще съёмная, место сделки.

Полина, конечно, не сильно понимала в такой технике, но я как мог объяснил, что оно того стоит. А затем предложил послушать альбом «Влюблённая женщина». Та песня как раз шла заглавной. Мы прослушали весь альбом, и меня приятно удивило качество записи. Впрочем, если учесть, что писалось всё на профессиональную технику, на японскую плёнку и переписывалось на не самую худшую, а, возможно и лучшую отечественную магнитоплёнку, то можно было и не сильно удивляться. Да и слушали на крутом маге. Прослушали два раза, и я понял, что такую плёнку не стыдно и в «Мелодию» отвезти. Материала хватит для диска-гиганта, но если получится записать только миньон песни на четыре, то в него должны войти все мои вещи.

С Силантьевым я уже на днях созвонился, тот обещал посодействовать, будучи лично знаком с генеральным директором фирмы «Мелодия» Василием Ивановичем Пахомовым. Но просил сначала показать материал ему, чтобы лично убедиться в том, что альбом достоин печати на виниле. Я ещё спросил, потребуется ли в случае одобрения новая запись уже на студии «Мелодии», на что получил ответ:

– Если качество руководство «Мелодии» устроит, то могут и вашей плёнкой обойтись. В конце концов, они не приглашают «Битлз» записываться к себе на студию, когда без разрешения ливерпульцев печатают миньоны с их песнями.

Поэтому для меня первоочередной задачей было вручить бобину Силантьеву. Теперь, когда она была у меня на руках, я мог хоть завтра отправляться в Москву. Правда, летать (не тащиться же поездом) только из-за того, чтобы вручить плёнку, я считал большим расточительством. Поэтому позвонил Силантьеву и сказал, что отдам ему коробку с бобиной 8 мая, перед концертом в Кремле.

До которого, кстати, оставалось 10 дней. А за 9 дней до концерта на тренировке Казаков объявил:

– Ну что, Женёк, вчера мне звонили из федерации бокса. Попросили до тебя донести, что ты включён в расширенный список сборной на поездку в Испанию, на чемпионат Европы. Двухнедельные сборы в Крыму начнутся 25 мая, по их итогам будет сформирован окончательный состав сборной. 24 мая тебе нужно быть в федерации, где назначен общий сбор, а оттуда в тот же день вылетаете в Крым. Там какая-то база Министерства обороны на побережье, где и разместитесь.

Да, за Испанию мне ещё придётся побороться. Что ж, я и не рассчитывал, что место в команде мне преподнесут на блюдечке с голубой каёмочкой.

Опять же, с учёбой сплошные непонятки. Меня так из института на фиг выгонят, невзирая на заслуги. Но проректор вошёл в положение, договорились, что преподы составят мне индивидуальный план, по которому я буду заниматься на сборах и на соревнованиях. Ну и отлично! Так-то я мог и без занятий сдать все зачёты включая пятый курс, но приходилось изображать из себя обычного студента.

1 мая началось с традиционной демонстрации трудящихся, учащихся и интеллигенции. Я, как обычно, шёл в колонне нашего политеха, а Полина впервые двигалась через площадь в колонне работников культуры. А ближе к вечеру мы с ней отправились в ресторан Дома офицеров. Здесь меня уже знали, а ещё лучше знали мои чаевые, поэтому столик нашёлся без проблем. К тому же я вчера заходил, переговорил кое с кем, о чём Полине пока знать было не нужно.

А на небольшой сцене уже настраивали свои инструменты музыканты ресторанного ансамбля, и Серёга Зинченко приветливо махнул мне рукой. А я махнул ему в ответ, подмигнув. Тот подмигнул мне и кивнул, мол, всё будет пучком.

Полина в своём лучшем платье и с лицом, слегка подправленным импортной косметикой, была прелесть как хороша. И я рядом с ней чувствовал себя настоящим мачо, мои широкие плечи расправились до такой степени, что, казалось, пиджак вот-вот начнёт трещать по швам.

В какой-то момент я понял, что пора, не следует дальше тянуть, и бросил вопросительный взгляд в сторону Серёги. Тот поймал его, чуть заметно в ответ кивнул, и я, сказав Полине, что приготовил для неё небольшой сюрприз, направился к сцене. Музыканты ансамбля также были в курсе моего флешмоба, а потому не удивились моим действиям.

Взяв в руку микрофон, я сказал:

– Друзья, минуточку внимания!

Лица гостей ресторана дружно повернулись в мою сторону. Поля тоже смотрела, и в её глазах также застыло удивлённое выражение. Но в них помимо прочего читалось предвкушение чего-то хорошего. Что ж, постараюсь свою любимую не разочаровать.

– Эту песню я посвящаю всем женщинам, но в первую очередь своей невесте, которая присутствует в этом зале.

Музыканты заиграли вступление, а я запел:

Очарована, околдована,

С ветром в поле когда-то повенчана.

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина…

Для исполнения этого романса моих вокальных способностей хватало, к тому же мы на днях немного порепетировали. В оригинале она была на катрен[24] длиннее, я его выкинул, сделав похожим на тот вариант, что стал популярен в конце 80-х. Вернее, будет популярен. Николай Заболоцкий написал стихотворение в 1957 году, практически перед смертью, а в 1968 году бард Александр Лобановский написал и музыку. Так что песня уже ушла в массы, и претендовать на её авторство я не собирался.

Приятно, когда тебе аплодирует весь зал. А вдвойне приятно видеть счастливую улыбку и сияющие глаза любимой девушки.

Вернувшись за столик, я достал из кармана маленькую коробочку, открыл её и протянул Полине.

– Ты выйдешь за меня?

Она часто-часто заморгала, глядя на золотое с небольшим бриллиантом колечко, и в её глазах почему-то появились слёзы. Надеюсь, это были слёзы счастья.

– А ты сомневался?

– Тогда предлагаю это дело отметить.

Пока она примеряла колечко (с размером всё-таки угадал), я наполнил наши бокалы шампанским. Домой мы попали слегка пьяными и счастливыми ближе к полуночи. В ресторане и затем в такси мне пришлось выслушать и ответить на массу вопросов, связанных с подачей заявления и последующей свадьбой, а на некоторые Полина отвечала сама. Например, сама обозначила тему свадебного платья и тут же пришла к выводу, что наилучший вариант – пошить самим. Вернее, купить ткань и озадачить мастера какого-нибудь ателье.

– Только, наверное, дорого выйдет? – спросила она, жалостливо заглядывая мне в глаза.

– Такое событие случается раз в жизни… У большинства, – добавил я. – И мне хочется, чтобы моя невеста выглядела на миллион. Пусть тебе пошьют такое платье, какого ни у кого в Свердловске – а может и во всём СССР – ещё не было.

– Класс! – воодушевилась Полина. – У солистки нашей филармонии Нинки Раушбах родственники живут в ГДР, присылают ей западногерманские журнал мод «Бурда» и каталог «Отто». Правда, на немецком, но там главное – фотографии. Я у неё попрошу, может, там что интересное будет. Представляешь, в ЗАГС войду как какая-нибудь фрау!.. А когда мы пойдём подавать заявление в ЗАГС?

– Да хоть завтра! Ради такого случая я даже готов прогулять первую пару.

Её мой ответ устроил, и ровно в 9.00, едва распахнулись двери отдела ЗАГС Ленинского района Свердловска, мы переступили порог учреждения. Бланк заявления выдавали в специальном окошке. Учитывая, что я вполне мог поехать в Испанию, а турнир там закончится 19 июня, мы сошлись на 26 июня. Даже если не попаду на Европу – будет время как следует подготовиться.

– За почти два месяца заявления не подают, – резюмировала тётка в окошке.

– Но в виде исключения можно?

– В виде исключения – это к заведующей, на второй этаж.

Вскоре мы сидели в кабинете заведующей Ленинским ЗАГСом Татьяны Андреевны Коряк – костистой тётки неопределённого возраста, не выпускавшей изо рта сигарету. На столе лежала початая пачка «Родопи», а в пепельнице – смятый окурок. Похоже, до нашего появления, хоть мы были и первыми, она успела выкурить сигаретку. Но и она ни в какую не шла нам навстречу.

– И никак нельзя войти в наше положение? – просительным тоном поинтересовался я.

– Нельзя, это закон! Приходите в конце мая, – напутствовала нас Коряк.

Мы с Полиной тяжело вздохнули и покинули помещение.

– Ничего страшного, – сказал я своей расстроенной невесте. – Месяцем больше, месяцем меньше… У нас впереди вся жизнь.

А чтобы сильно не расстраивалась, я предложил ей пока заняться подготовкой свадебного наряда. Я-то костюм себе всегда успею купить. В крайнем случае у меня есть один вполне приличный, можно и в нём в ЗАГС идти. А вот у невест с нарядом всё куда серьёзнее. Ну вот и пусть занимается пошивом платья, будет чем заняться до свадьбы.

Билет на утренний рейс 8 мая до Москвы я приобрёл заранее, без суеты, и погода свинью не подложила – небо было ясным, с редкими обрывками зависших в бездонной лазури облаков. Полёт так же прошёл без происшествий, и из аэропорта я сразу поехал в гостиницу «Россия». Поселился в двухместном номере не с кем-нибудь, а самим Расулом Гамзатовым. Он появился попозже, когда я уже переоделся в тренировочный костюм и подумывал, не включить ли кондиционер. Да-да, наш номер (подозреваю, что и большинство дрогших, если не все) был оборудован кондиционером «Toshiba». Похоже, в Баку выпуск бытовых кондиционеров ещё не освоили. А может, кондишены японской фирмы хоть и дороже, но престижнее, тут же и иностранцы останавливаются. Да и шума от них наверняка меньше. У нас многое делается на совесть, но кондово. Взять пылесосы… Всасывают с охеренной мощностью, но движок работает с таким шумом, словно где-то рядом взлетает ракета. То ли дело какой-нибудь «Electrolux» – мечта советской домохозяйки, по большей части несбыточная.

– Покровский? Да-да, слышал я про тебя, – тонкие губы под огромным, почти как у Фрунзика Мкртчяна носом, разошлись в улыбке. – «И вновь продолжается бой!», «Аист на крыше», «Я не могу иначе»… Твои же вещи?

Я скромно улыбнулся:

– Да, есть такое, Рамсул Гамзатович.

– Ты вообще уникум, и стихи пишешь, и музыку. Как так у тебя получается?

– Кабы я сам знал, – снова с улыбкой пожал плечами. – Оно как-то само собой получается.

– Талант, самородок… Уральский самородок, – со значением добавил он, поднимая вверх указательный палец. – А в этот раз что за песню сочинил?

– «Малая земля», посвящена советскому десанту в 1943 году у Новороссийска. Вы, наверное, тоже приехали не с пустыми руками?

– Да-а, сегодня Иосиф Кобзон поёт песню на мои стихи «Журавли». Её когда-то прекрасно Марк[25] исполнил, хотя записывал в студии, уже будучи тяжело больным, – печально вздохнул Гамзатов. – Теперь Кобзон поёт, и поёт, на мой взгляд, неплохо… Ладно, давай-ка за встречу!

Он порылся в своём огромном бауле, и на столе появилась бутылка с тёмно-золотистой жидкостью.

– Коньяк 5-летней выдержки, наш, дагестанский! – с гордостью заявил Рамсул Гамзатович.

– А я кое-что захватил из закуски.

И стал выкладывать на стол свои съестные припасы.

– Я тоже захватил, сейчас устроим, как говорит один мой друг из Ташкента, настоящий дастархан.

В номере к казённому графину прилагались два стакана тонкого стекла с цветными ободками, так что было куда налить спиртное. Коньяк действительно хорош. Да и колбаса с и лепёшками чуду с творожно-картофельной начинкой на вкус вполне ничего.

– Это что, горячего всё равно не привезёшь, то, что нужно прямо из печи есть, – сокрушался Гамзатов. – Приезжай к нам в Дагестан, я тебя таким угощу – пальчики оближешь! Курзе пробовал когда-нибудь? Это такие пельмени, только вкуснее ваших. А хинкал! Сказка! Тысяча и одна ночь!

Как-то незаметно уговорили всю бутылку. С сожалением взглянув на пустую тару, Гамзатов осведомился у меня:

– Какие планы на день? Лично я собираюсь как следует отдохнуть перед концертом.

– Да и я, пожалуй, Ваньку поваляю, только нужно будет заранее прогладить костюм.

Оказалось, что костюм может погладить и горничная. Официально эта услуга стоила один рубль. Я с готовностью переложил на её хрупкие плечи эту почётную обязанность. Собственно, я за всю жизнь так и не научился толком гладить одежду, даже став на склоне жизни холостяком. Хотя, казалось бы, обучиться этому должен был ещё в общаге. Но у меня никогда не получались эти чёртовы стрелочки!

Итак, из гостиницы я выйду, скажем, в 16 часов. С запасом, так как пешком до Александровского сада идти всего ничего. Почему именно туда? Потому что в 17 часов я должен находиться у могилы Неизвестного солдата. Вчера созванивался с Силантьевым, договорились, что на этом месте с ним и встретимся, где я передам Юрию Васильевичу бобину с записью альбома «Влюблённая женщина». Во Дворце съездов, по словам руководителя оркестра, это будет сделать затруднительно из-за слишком большого количества понатыканной всюду охраны – участники концерта и зрители не должны нигде пересекаться. Конечно, я мог бы и домой к Силантьеву нагрянуть прямо из аэропорта, но он сам предложил такой вариант, и я не стал возражать, чтобы не показаться слишком назойливым.

Гамзатов захрапел практически моментально. Тоже, что ли, поспать… Несмотря на выпитое, в сон не клонило, наверное, потому что ещё и в самолёте выспался, да и не привык я днём дрыхнуть. Телевизор не включишь, соседа могу разбудить, разве что свежую прессу, которой закупился в фойе, почитать… Собственно, советские СМИ при всей моей любви к Родине навевают смертную тоску. Интервью с дояркой, очерк о сталеварах, целые полосы отводятся под решения партии и правительства… Единственная отдушина из этой пачки газет – свежий номер «Советского спорта». В разгаре чемпионат СССР по футболу во всех лигах, в освещении, конечно, предпочтение отдаётся Высшей лиге. Московское «Динамо», за которое я болею с детства, пока выступает относительно неплохо, но я помнил, что в этом сезоне динамовцы до медалей не доберутся, а чемпионами станут их киевские одноклубники.

Нет, при таком храпе ни о каком отдыхе не может идти и речи! Я даже на газетных строках не мог сконцентрироваться. Я к старости, знаю, тоже начал подхрапывать, но, как мне говорили, терпимо, а знаменитый дагестанский поэт просто какие-то рулады выводит.

Прогуляться, что ли… Оставив ключи от номера на столе в пепельнице (мы оказались в «вагоне для некурящих»), спустился на первый этаж. Побродил по холлу, исподволь всматриваясь в мелькающие мимо лица, но знакомых по фото в газетах/журналах и прочим СМИ не увидел. Зато немало было явно крестьянских и пролетарских лиц, так же, как и я, во всей видимости, удостоившихся приглашения на праздничный концерт. И не только славянских. Какой-то высокий, говорящий с акцентом прибалт, доходчиво объяснял невысокому представителю узбеку или таджику в тюбетейке, что во Дворец Съездов пешком идти не надо, туда от гостиницы будут ходить специальные автобусы. И об этом его должны были предупредить заранее. На что узбек/таджик отмахивался, мол, ему директор колхоза ничего про это не говорил. Ну да, и мне придётся поспешать от Александровского сада, чтобы в 18.00 вместе со всеми уехать на одном из «Икарусов» на торжественное мероприятие. Предупредили, что посадка будет проходить по спискам начиная с 17.30 до 18.00, и при себе необходимо иметь паспорт. Может, на первый «Икарус» я и не успею, но на последний обязательно нужно попасть.

Нагулявшись по фойе и убедившись, что меня, звезду бокса и музыки, так никто и не узнал, я вышел на улицу. Оглядев себя со стороны, понял, что в «адидасовском», купленным у фарцовщика белом костюме и кроссовках похожу на спортсмена. И меня тут же потянуло пробежаться, растрясти немного осевшие в желудке дагестанские яства. Ну и алкоголь разогнать. Однако я себя оборвал. Какая на фиг пробежка после еды и спиртного?! Никакой пользы для организма, один вред, в преддверии сборов так рисковать… Оно мне надо?

Но чем сидеть в номере возле живописно храпящего народного поэта Дагестана, уж лучше просто прогуляться по центру Москвы. Миновал улицу Разина (будущая Варварка), свернул на Куйбышева (будущая Ильинка) до Ильинских ворот, то есть до метро «Площадь Ногина». Впереди чуть левее Политехнический музей, правее – памятник Героям Плевны. Братушки, мать их… Предатели первостатейные, а мы им всё попу лижем.

Здесь я свернул в старые дворики. На память пришла сцена из ещё не снятого фильма «По семейным обстоятельствам», где Изольда Тихоновна рассказывала гостям домашней выставки, как уговаривает сына-художника (его прекрасно сыграл Евгений Евстигнеев) срочно писать виды старой Москвы, потому что она якобы знает о планах сноса исторического центра, и годы спустя эти картины исчезнувшей Москвы будут иметь большую ценность.

Ну а я, недаром захватив камеру, решил эти самые виды запечатлеть на фотоплёнку. Причём специально на чёрно-белую, в отношении старинных построек мне это казалось более предпочтительным. В отличие от «точно знавшей» Изольды Тихоновны я мог только догадываться, какие дома попадут под снос. В эти годы, изредка попадая в столицу, я старой застройкой не интересовался. А вот сейчас, с памятью и превалирующим сознанием пенсионера, которому по приходи судьбы досталось его молодое тело, я как-то проникся идеей запечатлеть для истории старую Москвы. Возможно, и правда годы спустя эти снимки станут раритетом, каждый негатив будет стоить больших денег. Правда, сейчас меня больше волновала творческая сторона вопроса, а не какие-то виртуальные деньги в будущем. Дожить бы ещё до этого будущего, кто знает, как в этой реальности всё сложится.

За фотоаппаратом пришлось вернуться в номер. Гамзатов успел за это время повернуться на бок, отчего рулады казались не такими мощными. Взяв камеру, снова тихо прикрыл за собой дверь (надеюсь, воры в наш номер, воспользовавшись сладким сном поэта, не полезут) и спустился вниз.

Не успел отойти от гостиницы на полсотни метров, как услышал:

– Серёжа, смотри, это же Покровский!

– Где?

– Да вон, в белом спортивном костюме.

М-да, всё-таки узнали… Внимание на меня обратила парочка, вернее, слабая половинка этой парочки, – женщина бальзаковского возраста. Интересно, она меня узнала как спортсмена, чьё фото однажды попало на страницы центрально прессы, или как автора песен, чья физиономия пару раз мелькнула по ТВ? Скорее второе, вряд ли она большая поклонница спорта, тем более бокса.

Они смотрели на меня, мужчина с каким-то сомнением вол взгляде, а женщина глуповато улыбалась, и я ободряюще улыбнулся ей в ответ. Это придало ей уверенности, она отделилась от спутника и приблизилась ко мне.

– Ой, вы ведь правда Евгений Покровский, – сложила она руки на груди, не переставая улыбаться. – Вот никогда бы не подумала, что мы с Серёжей вот так, средь бела дня, встретим на улице самого Евгения Покровского. Скажите, а вы ведь наверняка что-нибудь сочинили для завтрашнего концерта?

– Сегодняшнего, – поправил я. – Завтра его будут в записи показывать с 19.30 до 22.00. И да, сочинил, но что именно – это пока секрет. Завтра всё и узнаете.

И пошёл, провожаемый восторженным взглядом женщины и немного ревнивым – её спутника, скорее всего, супруга. Впрочем, через пять минут я уже забыл об этой встрече, так как, избрав маршрут дворами, вскоре наткнулся на вполне симпатичный, похожий на тот, что снял Михалков в своём фильме «Родня». А может, это даже и был тот самый дворик, где героиня Мордюковой нашла своего бывшего, придурковатого мужа, которого классно сыграл Иван Бортник. Бортнику вообще шли такие роли, достаточно вспомнить приблатнённого Промокашку. В общем, я из этого дворика сделал целый фоторепортаж, включая молодку, развешивающую бельё на верёвке. Когда она спросила, кто я такой, ответил с акцентом, что я иностранный фотокорреспондент. Молодка с улыбкой махнула рукой:

– Ну ладно, снимайте, мне чё, жалко что ли… Только вы там ничего лишнего не печатайте.

Я заверил, что «лишнего» точно не напечатаем.

Хорошо, что запасся плёнкой. Но всё равно в дальнейшем решил расходовать её более экономно. По пути может и не встретиться магазин фотопринадлежностей, а тащиться в ЦУМ или ГУМ не хотелось.

Вскоре попался ещё один симпатичный дворик, где пенсионеры за столиком стучали костяшками домино. Представляться иностранным корреспондентом мне понравилось, и когда один из стариков спросил, кто я такой и зачем их фотографирую, повторил озвученную в предыдущем дворе версию.

– Американец, что ли? – уточнил один из игроков.

– О, есс, журнал «Тайм».

– А может, ты в шпионских целях нас фотографируешь?! – заявил недоверчивый дед.

– Да ладно тебе, Кузьмич, – хмыкнул игрок, на вид чуть помоложе. – Сейчас не 37-й, и ты уже не в НКВД служишь.

– Вот и плохо, что не 37-й, – нахмурился дедок. – При Иосифе Виссарионовиче и Лаврентии Палыче порядок был, а Хрущ всё под откос пустил. Распустился народ при нём, свободу почуяли. Да и Лёнька…

Он шмыгнул носом.

– Ладно, чего там… Чья очередь ходить?

Я сделал ещё несколько снимков и попрощался с мужиками, один из которых велел передавать привет Никсону. Этот дом я решил сфотографировать и с другого ракурса, очень уж аутентично выглядели крошившаяся кладка красного кирпича и росшая на крыше тонкая берёзка. Куда она только корни-то пустила…

– Гражданин!

Я обернулся. Ко мне быстрым шагом следовал молодой сержант милиции, может, старше меня ненамного.

– Гражданин, предъявите ваши документы.

Я протянул ему паспорт. Тот внимательно изучил документ и с подозрением уставился на меня.

– Вы случайно не тот самый Покровский, который Мохаммеда Али в нокаут отправил?

– Случайно тот, – улыбнулся я как можно более обезоруживающе.

– Хм… А зачем же гражданам представляетесь иностранным корреспондентом?

– Да это так, шутки ради.

– Хороши шуточки! Меня вон Василий Кузьмич с соседнего дома настропалил, беги, говорит, за шпионом, пока далеко не ушёл. В белом трико разгуливает, причём с советским фотоаппаратом.

Я снова улыбнулся:

– Теперь-то убедились, что я не шпион?

– Убедился… А зачем вы всё это фотографируете?

– Люблю, знаете ли, старину. Лет через 10–20 всё это снесут, старики вымрут, а на моих плёнках дома и люди останутся.

Сержант сдвинул фуражку на затылок, поскрёб ногтями место надо лбом, где начиналась коротко стриженая растительность.

– Ладно, фотографируйте, гражданин Покровский. Но только больше не прикидывайтесь иностранным журналистом, а то некоторые особо бдительные граждане возьмут и позвонят куда следует. Зачем и вам, и нам лишние проблемы?

– Понял, больше не буду, – заверил я.

Сержант козырнул и оставил меня наедине со старым, явно дореволюционной постройки домом. А я побродил по окрестностям ещё минут сорок, снимая застывшую во времени Москву, пока не понял, что неплохо так проголодался. Дагестанские закуски давно переварились, желудок снова чувствовал себя пустым и с вопрошал, когда я в него что-нибудь закину.

Я двигался по улице 25-летия Октября, и тут мой взгляд упал на вывеску «Пельменная». Я не гордый, могу и в пельменную зайти. Правда, в своём белом костюме в недрах этого заведения я смотрелся довольно вызывающе. Но это не помешало мне заказать двойную порцию пельменей, компот и добротный кусок творожной запеканки. Когда я вернулся в гостиницу, открыв дверь дубликатом ключа, Гамзатова в номере не оказалось. Он явился минут через двадцать, оказалось – обедал в ресторане.

– А я просыпаюсь – тебя нет. Куда ходил?

Рассказал про свои приключения, Расул Гамзатович над сценой с милиционером посмеялся.

– Да-а, хорошо, что догадался паспорт захватить, а то загребли бы тебя в участок – и сидел бы там до выяснения личности. Чего доброго, и на концерт бы не успел. Хорошо, что так обошлось. Сходи, пообедай, в ресторане, скажу тебе неплохо кормят.

– Да я уже по пути в пельменную заскочил.

– Э-э, слушай, есть в пельменной – себя не уважать.

Далее мне минут десять пришлось выслушивать лекцию о правильном питании, которая сводилась к тому, что кавказская кухня – самая вкусная и здоровая в мире. Я не возражал, согласно кивал, потакая раздухарившемуся поэту.

– Ты всё-таки приезжай ко мне в гости в Махачкалу, – закончил свой спич Гамзатов. - Но сначала позвони, я могу куда-нибудь уехать. Мало ли, то съезд Союза писателей, то творческая командировка… Записывай номер.

Я в ответ продиктовал свой, пригласил, если судьба занесёт поэта в Свердловск, снова встретиться. Позже¸ когда я стал собираться на встречу с Силантьевым, Расул Гамзатович снова пристал с расспросами, куда это я намылился? Ох и любопытный… Пришлось вкратце пересказывать суть дела, после чего Гамзатов попросил передать Силантьеву пламенный привет.

Пока добрался до Александровского сада – с неба начал накрапывать мелкий дождик. Был я уже не в белом костюме, а в джинсах, рубашке и лёгкой куртке, более-менее защищавшей от этой мороси. Бобина была завёрнута в полиэтиленовый пакет с принтом в виде цветочков, и никак не должна была промокнуть.

Юрий Васильевич появился в пять минут шестого.

– Здравствуйте, Женя! Принесли?

Он забрал у меня пакет, свернув его и сунув в карман плаща.

– Ничего пока обещать не могу. Может, даже мне альбом покажется не слишком достойным пластинки. Хотя ваш уровень мне известен, в крайнем случае можно было бы выпустить миньон с вашими песнями… Ах да, едва не забыл! Сегодня как раз звонили с «Мелодии», они составляют к очередной годовщине Великого Октября диск-гигант, который я со своим оркестром как раз и буду записывать. Песни уже отобраны худсоветом, и среди них ваша «И вновь продолжается бой!». Будем записывать с Лещенко. Так что примите мои поздравления. А с Пахомовым завтра же созвонюсь, спрошу, когда ему или кому-то из его заместителей можно будет принести вашу плёнку.

Засим мы и расстались. К моему возвращению дождь усилился, и я всё-таки малость промок. Быстро переоделся в выглаженный горничной парадный и единственный костюм, впрочем, вполне сносный даже для правительственных концертов. На лацкан нацепил значок «Мастер спорта СССР». В это время такое было модно. Под дождём пришлось садиться и в «Икарус». Ни у меня, ни у Гамзатова зонтика при себе не оказалось. К счастью, семь автобусов подогнали к самому входу, и мы с ним трусцой (хотя зрелище бегущего трусцой похожего на колобка Гамзатова было то ещё) добежали до «Икаруса». Сели рядом во втором ряду слева. Поэт по-хозяйски расположился у окна, оставив мне место возле прохода.

Вскоре автобус въезжал в ворота Спасской башни, ещё пару мину спустя, развернувшись, «Икарус» припарковался рядом со своими венгерскими собратьями. У каждой группы был свой руководитель, и нас организованно, с предъявлением паспорта дежурному милиционеру, провели в просторный холл Дворца съездов. Дальше – сами по себе, няньки закончились.

Гамзатов успел встретить старых знакомых из числа поэтов-песенников, потащил меня им представлять. Длинный Дербенёв рядом с маленькой Пахмутовой, Харитонов, Евтушенко, Вознесенский, Ошанин, Матусовский…

– Знакомьтесь, молодое дарование с Урала!

Пождал каждому руку, ощущая, что прикасаюсь к истории. Мастодонты! А чего это у Жени Покровского уши огнём горят: Наверное, оттого, что знает кошка, чьё мясо съела. Но не признаваться же в воровстве того, что эти люди ещё не сочинили. По большому счёту это и воровством не считается. И ведь сколько раз я себя таким образом успокаивал… Но нет, совесть покоя не даёт. И, подозреваю, не будет давать. Особенно когда придётся встречаться вот так, лицом к лицу с теми, кому по праву принадлежат «заимствованные» мною вещи.

– Эк покраснел-то как, – хмыкнул Евтушенко. – Не иначе от счастья, что довелось рядом с нами постоять.

– Ага, Евгений Александрович! Вот прям щас описаюсь от такого щастья! Вы не скажете, кстати, где тут туалет?

Его коллеги по перу громко засмеялись, даже маленькая Пахмутова хихикнула в кулачок.

– Это была шутка, Евгений Александрович. А если серьезно, то да, не каждый раз вот так доведётся поручкаться с такими знаменитостями, а с одним и вообще жить в одном гостиничном номере.

Гамзатов довольно хмыкнул, потрепав меня за плечо.

В зал вошли за двадцать минут до начала. Гамзатов занял место на втором ряду посередине, мне нужно было идти на другой конец зала на третий ряд. Моими соседями оказались поэт Владимир Харитонов и какая-то представительная, несмотря на относительно молодой возраст, женщина со значком депутат Верховного Совета СССР и звездой Героя Советского Союза на груди. В сером жакете, под которой белела сорочка, изящная брошь. Покосился ниже – серая юбка, чёрные колготки и чёрные же, лакированные туфли на невысоком каблуке. И запах какой-то явно не советский от неё исходит, не иначе французский парфюм.

Кого-то она мне явно напоминает… Ба, да это ж вроде как Валентина Терешкова! Та самая, что восемь лет назад облетела «шарик» на «Востоке-6». Сколько ей сейчас? Кажется, 37 года рождения, значит, космонавтке 34 года. А выглядит на все сорок. Ещё и эта причёска, которая подошла бы и молодому парню – нынче в моде пышные причёски у обоих полов.

– Здравствуйте. Валентина Владимировна!

Она повернулась ко мне, окинув оценивающим взглядом.

– Здравствуйте, молодой человек! А мы знакомы?

– С вами-то весь мир знаком, – продемонстрировал я гагаринскую улыбку. – Кто не знает первую женщину-космонавта! А я – Евгений Покровский.

– Покровский, – нахмурилась она. – Где-то слышала…

– Чемпион СССР по боксу, автор песен «И вновь продолжается бой!», «Аист на крыше», «Этот город», «Я не могу иначе»… Ну это те, что на правительственных концертах исполнялись. Сегодня прозвучит новая моя песня «Малая земля».

– Да-да-да, теперь вспомнила, – улыбнувшись, она стала выглядеть на порядок симпатичнее и моложе. – Хорошие песни, правильные. Как вам удаётся совмещать спорт и творчество?

Я пожал плечами:

– Да пока как-то удаётся. А вот как вам удалось покорить космос… Честно сказать, далеко не каждый мужчина отважился бы на такое, даже имея соответствующие знания и навыки.

Подольстился, чего уж там… Но Терешковой моя лесть явно пришлась по вкусу.

– Я бы не делала такой разницы между мужчиной и женщиной. Да, от природы мужчины сильнее физически, но и только. Тем более многие женщины, занимающиеся спортом, не уступят в физическом развитии мужчинам. Просто исстари существуют предрассудки, что призвание женщины – дом и семья. Но времена меняются, революция дала женщинам возможность реализовать себя в искусстве, науке, спорте…

Ну всё, понесло Валю по ухабам. Я из последних сил улыбался и изображал заинтересованность, прикидывая, на сколько хватит мою собеседницу. К счастью, словесный поток первой женщины-космонавта прервали дружные аплодисменты. Люди вставали и аплодировали показавшимся в правительственной ложе Леониду Ильичу Брежневу и членам Политбюро. Ну и мы встали, хуже других, что ли…

А затем начался концерт. Вели мероприятие Анна Шатилова и Игорь Кириллов. Они же вели и первый в истории музыкальный фестиваль «Песня года», который показывали в первых числах января. Немного обидно было, что там не прозвучало ни одной моей песни, но не всё, как говорится, коту Масленица. Какие наши годы!

– Здравствуйте, дорогие друзья! – начал Кириллов. – Всех сидящих в этом зале мы поздравляем с праздником! Низкий поклон участникам Великой Отечественной войны и труженикам тыла за мирное небо над головой. Для нас вы всегда будете примером мужества и отваги.

– И всех, кто смотрит нашу праздничную передачу на экранах телевизоров, – продолжила Шатилова. – С праздником! С нашим замечательным праздником – Днём Великой Победы!

И снова Кириллов:

– Такой замечательный вечер, праздничный вечер пришёл на нашу землю. Уже с утра кумачи плакатов, пение труб, яркие весенние букеты цветов. Особой торжественной мелодией наполнилась и засверкала вся наша великая страна…

И ещё минуты на три поочередно Кириллов и Шатилова, прежде чем на сцене появился хор Александрова, открывший вечер песней «Вставай, страна огромная!» М-да, живое исполнение – это живое исполнение. Аж до мурашек.

На сцене снова появилась ведущая, объявив:

– Солист театр и балеты имени Шевченко, народный артист Украинской ССР Анатолий Соловьяненко. Анатолий Новиков, «Россия».

Дальше настал черёд представителей балетной школы. А балет, как известно – наша национальная гордость. Что и доказали солисты балета государственного академического музыкального театра имени народных артистов Станиславского и Немировича-Данченко Эдуард Перхун и народная артистка Советского Союза Виолетта Бовт.

Теперь Эдуард Хиль с песней «Не плачь, девчонка!». Естественно, объявили автора песни – Шаинского и Харитонова. Вставать и кланяться не стали, да и меня предупреждали, чтобы я ничего такого не отчебучил, но видно было, что сидевшему по правую руку от меня Харитонову приятно, хоть и сдерживал всеми силами довольную улыбку.

– Отличная песня, – наклонившись к нему, сказал я, аплодируя вместе со всеми на поклонах Хиля. – Слова прямо в душу западают, невольно себя вспоминаешь в увольнительной.

Вновь на сцене Шатилова:

– Народный артист Советского Союза, композитор Дмитрий Кабалевский. Концерт для фортепьяно с оркестром. Исполняет симфонический оркестр под управлением Юрия Арановича. Солистка – Наталья Лаптева.

Солисткой оказалась застенчивая на вид девчушка лет двенадцати в школьной форме и пионерским галстуком на шее. Как пояснила ведущая Наташа учится в 6-м классе Центральной музыкальной школы при Московской государственной консерватории. Девчушка уселась за фортепиано… если точнее, за рояль – и сыграла, как было объявлено, финал третьего концерта для фортепьяно с оркестром.

Да куда ж Кириллов-то делся? Опять Шатилова на сцене:

– Лауреат премии Ленинского комсомола, Государственный Красноярский ансамбль танца Сибири стал традиционным участником наших праздничных передач. И поэтому я с удовольствием приглашаю сейчас на сцену наших дорогих и всегда желанных нам людей. Шуточный танец «Валенки».

Чего в этом танце шуточного, я лично особо не понял. Как и не понял радостных улыбок зрителей, причём кто-то даже смеялся. Мне разве что ядрёные сибирячки понравились, и то не все. Но для виду улыбнулся и похлопал, не нужно выделяться из толпы.

Ещё больше я расстроился, когда на сцену вышли лауреаты всесоюзного конкурса артистов эстрады Владимир, Александр и Людмила Золотовы. Акробатическое трио. Кто из них муж, кто брат, кто дядя, может быть – оставалось только гадать. Наверное, два брата и сестра. Смотрел на их унылую программу и мрачнел. М-да, это не цирк «du Soleil»… Как ни странно, и им все дружно аплодировали.

Мало развлечений у советского народа, если даже такое воспринимается «на ура». Я уж не говорю про телевидение. Два-три канала, в зависимости от мощности приёмной вышки в конкретном городе, да и по ним смотреть нечего. Хорошо если футбол покажут, хотя я до сих пор не мог привыкнуть к качеству трансляции и нечёткому изображению. Отдушиной на этом фоне смотрятся «Клуб кинопутешественников» и «Очевидное-невероятное». Причём передача Капицы ещё не появилась[26]. Да и «Клуб кинопутешественников» пока не такой яркий, как станет при Сенкевиче. Ну ещё КВН, который в следующем году прикроют до начала Перестройки. Если она ещё будет, эта Perestroyka.

– Малая земля – так назывался небольшой плацдарм в районе Новороссийска, куда 4 февраля 1943 года высадились воины 18-й десантной армии Черноморской группы войск и Черноморского флота. 225 дней они героически удерживали этот клочок земли, вплоть до полного освобождения Новороссийска. За мужество и отвагу 21 воин был удостоен высшей степени отличия СССР – звания Герой Советского Союза.

Кириллов, наконец-то сменивший Шатилову, сделал небольшую, театральную паузу.

– Именно этой героической обороне и посвящена песня молодого автора Евгения Покровского, которая так и называется – «Малая земля». В сопровождении оркестра Всесоюзного радио и Центрального телевидения песню исполняет Народный артист Азербайджанской ССР Муслим Магомаев.

Свет на сцене почти полностью погас, на большом экране пошли кадры военной хроники, хорошо освещался только небольшой пятачок у микрофона, где уже занял своё место Магомаев во всём чёрном, включая бабочку на белоснежной сорочке. Заиграло вступление, свет рампы освещал мужественное лицо исполнителя. Я покосился на правительственную ложу. В полусумраке видны были только тени, в одной из которых угадывался кряжистый Генеральный секретарь ЦК КПСС.

Малая земля. Кровавая заря, Яростный десант. Сердец литая твердь…

Хорошо поёт! Не хуже, чем в оригинальной версии. А вживую я эту песню вообще слышу первый раз. Раньше она мне казалось слишком уж пафосной, официозной. Но сейчас пронимало, у меня даже мурашки по коже побежали.

Малая земля. Товарищи, друзья…Вновь стучит в сердца тот яростный прибой. Малая земля – великая земля. Вечный путь – из боя в бой! Малая земля – великая земля. Вечный путь – из боя в бой!

Песня закончилась, на несколько долгих мгновений наступила гробовая тишина, затем взорвавшаяся аплодисментами. Кто-то в первом ряду встал, следом пошла цепная реакция, начал вставать весь зал, продолжая аплодировать. Я тоже встал и хлопал в ладоши, ощущая себя в идиотской ситуации. Получается, аплодирую сам себе. Снова перевёл взгляд на правительственную ложу. Сейчас при практически нормальном освещении видел, что и там члены Политбюро во главе с Брежневым аплодируют стоя. И что это? У генсека глаза блестят? Он плачет? Да нет, наверное, показалось. Хотя… Для него песня, как говорят урки, в масть. Пусть даже на самом деле факты о том, участвовал ли полковник Брежнев в обороне это клочка земли или нет, серьёзно разнятся. Хотя в сети мне когда-то попадалось фото, на котором якобы Брежнев был изображён на Малой земле в окружении бойцов десанта.

Аплодисменты затихли, народ начал садиться, Терешкова, прежде чем на сцене снова появилась ведущая, тронула меня за рукав.

– Евгений, вы большой молодец! Такую песню сочинили… Даже ком к горлу подкатил. Ну и Муслим, конечно, исполнил бесподобно. Вот если бы вы ещё что-нибудь про космос сочинили, про наших космонавтов…

Ха, да легко! «…и снится нам не рокот космодро-ома-а-а…». Что, это я вслух напел? Кажется, да, судя по заинтересованному выражению лица Терешковой. Но тут начались очередные пляски на сцене, и нам стало не до разговоров. Зато в следующей паузе она ко мне наклонилась и негромко спросила:

– А что это вы напевали? Про рокот космодрома?

– Так это, – немного смешался я. – У меня заготовка одной песни есть, как раз про космонавтов. Припев придумал, а куплеты пока ещё нет. Хотя музыку вроде бы сочинил и на куплеты, и на припевы, даже какая-то аранжировка есть.

Терешкова никак не успокаивалась, и в следующей паузе снова придвинулась ко мне. Её интересовало, когда можно будет ознакомиться с готовой вещью, на что я ответил, что уж к следующему Дню космонавтики песня точно будет готова.

– Это было бы здорово, – согласилась Валентина Владимировна. – Но до него почти целый год. Вот если бы вы пораньше её допридумывали, да выступили в Звёздном городке перед отрядом космонавтов…

– С гитарой? Всего с одной песней? – скептически поморщился я. – Тогда уж лучше подготовить нормальную программу, привезти нормальный коллектив, устроить для космонавтов и сотрудников городка нормальный концерт… В общем, чтобы приезд запомнился надолго. И съёмочную группу программы «Время» привезти, пусть об этом концерте узнает вся страна.

Понесло, короче говоря, как Остапа в Новых Васюках перед членами шахматного клуба… Но Терешкова, такое ощущение, к моим словам отнеслась более чем серьёзно. И в следующей паузе после песни «Тёмная ночь» предложила обменяться телефонами, чтобы в случае чего быть друг с другом на связи. А я внезапно вспомнил, что в моих залежавшихся хрониках есть упоминание о трагедии, которая должна случиться 30 июня с экипажем космического корабля «Союз-11» под командованием Георгия Добровольского. При отделении спускаемого аппарата произошло самопроизвольное открытие вентиляционного клапана, отчего давление внутри резко упало. Все трое членов экипажа – Добровольский, Волков и Пацаев – погибли. После этого последовал 2-летний перерыв в программе запуска пилотируемых кораблей, в течение которого была изменена концепция работы спускаемого аппарата, а космонавты стали пользоваться скафандрами, так что в случае разгерметизации у них был неплохой шанс выжить. Недаром говорится, что Устав пишется кровью. Так и космос ошибок не прощает.

Концерт завершился маршем «Прощание славянки», под который все участники концерта высыпали на сцену. Поклоны, аплодисменты, наконец двинулись к выходу. Не успел выйти из зала, как ко мне подошёл обычный с виду гражданин лет тридцати пяти, но с уже пробивающейся сединой на висках.

– Евгений Платонович? Вы не очень спешите?

– Да вроде не очень…

– Пройдёмте со мной.

Та-а-ак… Кажется, вежливый товарищ представляет весьма важное ведомство, и с ним лучше не спорить. Да я и не собирался. Интересно только, что ему или, вернее, тем, кто его послал, от меня понадобилось? Может, где-то крупно накосячил, что мною заинтересовались московские особисты? Может, обыск у меня дома устроили и нашли папки с «хрониками»? Да чего гадать, сейчас всё узнаем. Главное – не ссать, сохранять лицо, Евгений Платонович.

Мы прошли по боковому коридору, миновали одну дверь, попав в другой коридор, затем ещё одну дверь, попав в ещё один коридор, и наконец остановились у двери, возле которой стоял плечистый шатен с ледяным взглядом потомственного викинга. Ничего не говоря, приоткрыл одну из дверных створок, пропуская нас в помещение.

Если судить по накрытым столикам и стоя уплетающих всякие бутерброды под водочку и шампанское людям, я попал на обычный фуршет. Вернее, не совсем обычный, учитывая состав пирующих. Потому что это были очень солидные на вид дядьки, и первым из них я узнал Суслова. Главный идеолог страны (как ни удивительно, не в вечных калошах, а в приличных ботинках[27]) скромно стоял в сторонке, вроде бы с укором наблюдая за всеобщим возлиянием. Сам он держал в руке бутерброд с красной икрой, и такое чувство, не знал, что с ним делать.

– Подождите здесь, – попросил провожатый, а сам двинулся к небольшой группке из пяти-шести человек.

И в ней помимо Председателя Совета министров СССР Косыгина и Председателя Верховного Совета СССР Подгорного я увидел самого Леонида Ильича. Именно к нему обратился «седой», показывая движением головы в мою сторону. Брежнев поставил на стол пустую рюмку и, улыбаясь, двинулся ко мне.

– Ну здравствуй, Евгений!

Я пожал широкую ладонь, одновременно генсек левой чувствительно хлопнул меня по плечу.

– Так это ты сам сочинил и слова, и музыку к «Малой земле»?

В горле у меня почему-то моментально пересохло, и я, сглотнув слюну, выдавил:

– Да, Леонид Ильич.

Он перестал улыбаться, в его глазах появилась грустинка. Я заметил, как вокруг нас стали собираться участники фуршета, как внимательно глядит на меня сквозь линзы очков Андропов, и от этого взгляда мне ещё больше стало не по себе.

– А ведь мне тоже довелось принимать участие в тех событиях, – между тем негромко, с ноткой задумчивости и глядя куда-то за моё плечо, произнёс Брежнев. – Почти тридцать лет прошло, а словно вчера…

Он снова посмотрел мне в глаза, слабо улыбнулся.

– Сумел ты, парень, всколыхнуть мою душу, прямо в точку попал с этой песней. Откуда ты вообще узнал про эту операцию?

– Книгу Георгия Соколова прочитал, так и называется – «Малая земля». А вам, Леонид Ильич, раз уж вы принимали участие в тех событиях, может, тоже что-то вроде мемуаров написать?

– Гляди-ка, советчик нашёлся, – пробасил с усмешкой Подгорный.

– Ну а почему бы и нет? – услышал я негромкий, но чёткий голос Андропова. – Мне кажется, почитать воспоминания Леонида Ильича будет не только интересно, но и полезно, в плане хотя бы воспитания подрастающего поколения.

– Верно, – подал голос вроде как Кириленко, или очень похожий на него деятель. – Я бы и сам с удовольствием почитал ваши воспоминания, Леонид Ильич.

Видно было, что Брежневу приятно слышать такое. Он повернулся к тоже подошедшему на шум Суслову.

– А вы что скажете, Михаил Андреевич? Может, мне и впрямь взяться за мемуары?

– Я со всех сторон на это смотрю положительно, – проскрипел «серый кардинал».

– Что ж, придётся подумать над вашим предложением, Евгений, – улыбнулся Брежнев. – А я смотрю, у тебя значок «Мастера спорта». За что получил?

– Так двукратный чемпион СССР по боксу.

– Ого, такой молодой – и уже двукратный!

– Так он ещё самого Мохаммеда Али в нокаут отправил, – вклинился в диалог Кириленко.

– Это как? – густые брови генсека взметнулись вверх.

– Так пусть сам и расскажет, – хмыкнул Кириленко.

Пришлось рассказывать. Когда закончил – все вокруг улыбались. Брежнев потрепал меня за плечо:

– Молодец, не уронил честь советского спорта! Профи… Всё равно наши любители лучше ихних профи. Вот вам живой пример!

– Леонид Ильич… А может и правда устроить товарищеский матч между американскими профессионалами и советскими любителями? Одна встреча у них – одна у нас. Посмотрим, кто чего стоит.

Я уж задним числом подумал, что в такой встрече нам ничего не светит, профи есть профи, но теперь поздно было давать задний ход.

– А ещё можно было бы устроить такие же встречи с канадскими хоккеистами. А то они постоянно бахвалятся, что наши хоккеисты их профессионалам в подмётки не годятся. Брежнев поиграл бровями.

– Хм, мысль интересная. Надо будет с товарищами как-нибудь это обсудить… А ты учишься, мне докладывали, на радиотехника?

– Да, на радиотехническом факультете Уральского политеха.

– Хорошая профессия, радиотехники всегда востребованы, своего рода техническая интеллигенция.

Тут я, не удержавшись, выдаю:

– Леонид Ильич, если у вас есть немного времени, хотел бы донести до вас одну проблему…

– Проблему? Хм, ну, доноси.

– Дело в том, что я состою в вузовском научном кружке, мы изучаем развитие математической теории процессов управления, методов нелинейной механики и занимаемся разработкой и решением задач на ЭВМ. Мой доклад для кружка, посвящённый развитию компьютеров, был впоследствии опубликован в журнале «Известия Академии наук СССР. Техническая кибернетика». Вы его вряд ли читали, но если в двух словах, то страна находится на грани катастрофы.

Брежнев непонимающе хмурится, а стоящие рядом начинают шушукаться. Леонид Ильич интересуется:

– Это ты о чём? Про ЭВМ я слышал, а что за компьютеры?

– Так в Штатах уже часто так называют ЭВМ, – поясняю я. – Происходит от латинского computāre – «вычислять». Так вот, в этой сфере у нас наметилось огромное отставание от наших главных конкурентов из США. И с каждым годом пропасть становится всё больше. В стране нет единой концепции развития вычислительной техники. Каждое ведомство выпускает те машины, которые ему нравятся. Нет единой архитектуры ЭВМ, то есть невозможно переносить программы с одной машины на другую. Проблема усугубляется ещё и тем, что большая часть программ написана в кодах. Академик Келдыш пролоббировал американский компьютер IBM-360, по подобию которого начали выпускать ЭВМ в нашей стране, но копирование – это путь в никуда. Будущее за компьютерами, в том числе персональными, через 15–20 лет обычная западная семья сможет его себе позволить, а у нас при таком положении дел персональные компьютеры по большому счёту появятся намного позже. Да что персональные, компьютеры сейчас внедряются везде. Космическая отрасль, военная, промышленность… В нашей стране уже появились станки с числовым программным управлением, но их крайне мало, а ведь работая за таким станком, рабочий выпускает на порядок больше продукции, чем на обычном.

– А мне докладывали, что с развитием ЭВМ у нас в стране всё замечательно, – Брежнев бросил многозначительный взгляд в сторону одного из стоявших рядом и чутко прислушивавшихся к моему монологу партийцев, который тут же на глазах съёжился. – Валентин Кузьмич, так кто из вас двоих меня обманывает?

– Леонид Ильич, мы предоставляем вам самые что ни на есть объективные данные. Не знаю, откуда у этого молодого человека, – последовал испепеляющий взгляд в мою сторону, – такая информация. Наверное, его кто-то дезинформировал, а он и принял всё за чистую монету. Или просто ошибается, но считает себя правым.

– Я уже говорил, что вы можете ознакомиться с моей статьёй в журнале «Известия Академии наук СССР. Техническая кибернетика», – твёрдо сказал я, не отводя взгляда. – А если хотите, то могу сделать доклад специально для товарища Брежнева, где будут изложены все факты. Почерпнутые мною как из отечественных, так и зарубежных специализированных источников.

– И где же вы найдёте эти зарубежные источники? – не без язвительности поинтересовался Валентин Кузьмич.

– Кое-что встречается в научных отделах наших библиотек, например, подшивки журнала «Компьютер и автоматизация», а кое-что можно найти за границей. Вот, например, в США, где я принимал участие в товарищеской встреч с американскими боксёрами, мне удалось найти несколько экземпляров научного издания, где напечатаны статьи, посвящённые разработкам ЭВМ. Стоили они недорого, я их привёз с собой.

Оппоненту крыть было нечем, но он так просто сдаваться не собирался.

– Мало ли что они там у себя понапишут! Естественно, американцы будут превозносить свои разработки, а наши ни в грош не ставить.

– Ну всё, хватит, – Брежневу, похоже, надоела эта перепалка. – Евгений, раз уж ты грозился написать для меня доклад, то обещанное надо выполнять. Когда я его увижу?

Я на несколько секунд задумался.

– Дайте мне месяц, Леонид Ильич.

– Хорошо, через месяц надеюсь увидеть доклад на своём столе. Петя, – повернулся Леонид Ильич к моему провожатому. – Проконтролируешь?

– Конечно, Леонид Ильич, – кивает тот.

– Вот и ладно… Ты, кстати, комсомолец? – неожиданно меняет тему Брежнев, снова поворачиваясь ко мне.

– Конечно, Леонид Ильич!

– А в партию не собираешься?

– Собираюсь, сейчас «первичка» рассматривает моё заявление.

– И достойных коммунистов с рекомендациями нашёл?

– Да нашёл…

– Третий не нужен? – хитро прищурился Брежнев.

– Третий? – я пожал плечами. – Ну если только кто-то очень уж заслуживающий внимания, так сказать, для солидности…

– Завтра напомни мне позвонить в Свердловск, в обком партии. Часиков в 10 утра.

И снова повернулся ко мне всё с той же хитрой ухмылкой.

– Похлопочу за тебя, уверен, коммунист из тебя выйдет стоящий… Так, дайте человеку рюмку, пусть выпьет с нами за Великую Победу!

Так и пришлось чокаться с Леонидом Ильичом и другими членами ЦК. Дали закусить бутербродом. А потом у генсека завязался разговор с Косыгиным, и тут же нарисовался мой провожатый.

– Пойдёмте, Евгений Платонович, не будем мешать товарищам решать вопросы государственной важности.

Я и сам уже подумывал, как отсюда свинтить, так как чувствовал себя здесь не совсем уютно, как овца в стае волков, а потому с готовностью последовал за «седым». Он довёл меня до фойе, где вежливо попрощался и посоветовал не распространяться о визите на фуршет.

– Ни к чему рассказывать кому-то, что вы пили с членами Политбюро.

– А насчёт того, о чём вас Леонид Ильич попросил, не забудете?

– Не беспокойтесь, – впервые растянул губы в улыбке Петя, – такие вещи не забывают.

– Доклад у меня будет готов, как я и обещал, в течение месяца. Как я вам его передам?

– Отдадите Хомякову, вашему куратору. А дальше уже наша забота.

Угу, понятно… Гамзатову, который заявился за полночь с посиделок с коллегами в каком-то кабаке, я про встречу с Брежневым ничего н сказал. Как и по возвращении в Свердловск не сказал никому, даже Полине. Исключение сделал для Хомякова, раз уж он из их ведомства, от него не утечёт. Тем более мне ему передавать свой доклад по ЭВМ.

Но первым делом сразу по возвращении в Свердловск я уселся писать письмо начальнику УКГБ Хлесткову. Больше не знал, кому ещё писать, адресов преемников безвременно почившего 5 лет назад Сергея Палыча Королёва у меня не было. Обошёлся без подробностей, просто написал, что вентиляционный клапан спускаемого аппарата несовершенен, и что экипажу космического корабля «Союз-11» может угрожать опасность из-за разгерметизации спускаемого аппарата. А знаю – потому что знаком с технологией, имею кое-какое отношение к космической отрасли. Корябал печатные буквы левой, затянутой в резиновую перчатку рукой – снова устраивать пляски с бубном – то бишь с пишущей машинкой, из-за одного письма было лень. Подписался – Геомониторинг. Сам не понял, откуда это в голову пришло, но оставил пусть будет, загадочно. Перед тем, как сунуть сложенный пополам тетрадный лист в конверт, подул на него. Мало ли, вдруг перхоть попала на лист, или волосок… Сейчас исследования ДНК вряд ли милиция проводит, но уж лучше подстраховаться. Клейкую полоску смачивал не слюной, а мокрым, в перчатке пальцем – намочил под краном. Обратный адрес написал от балды, а адрес Конторы я прекрасно знал. Почтовый ящик присмотрел у Главпочтамта, туда после тренировки вечерком, по тёмному, и опустил письмо рукой, так же затянутой в резиновую перчатку, перед этим нахлобучив кепку на самые глаза. Надеюсь, не спалился. И не спалюсь. Тем более сделал всё правильно, вроде бы нигде не накосячил, а технические средства, используемые милицией и комитетчиками, весьма далеки от тех, что использовались в моём прошлом-будущем. Тех же камер наблюдения нет и в помине.

Домой я пришёл с чувством выполненного долга. Если экипаж Добровольского погибнет – то их смерть будет на совести тех, кто не дал ход письму. Или самого Королёва, если до него доведут эту информацию, а он посчитает её провокационной и не заслуживающей внимания.

Брежнев и в самом деле позвонил в обком партии, похлопотал за меня. Это мне сказал председатель нашей первичной организации, а ему лично первый секретарь обкома партии товарищ Рябов. Так что с рекомендациями теперь полный порядок, осталось в течение года нигде не накосячить. Да и как косячить, когда за тебя сам генеральный секретарь ЦК КПСС поручился?!

Не прошло и недели с момента приезда из Москвы, как позвонил Силантьев. Не очень оптимистичным голосом сказал, что отдал бобину лично Пахомову, тот перезвонил ему на следующий день и сказал, что альбом неплохой, несколько песен он уже слышал – это про мои – но у него очередь на год вперёд. И он с этим ничего поделать не может. Есть ещё студии звукозаписи и заводы по выпуску грампластинок в Ленинграде и столицах союзных республик, но там очередь не меньше. Так что если руководство филармонии, которую представляет ВИА «Свердловчанка», согласится подождать год, а то и два – то ансамбль поставят в очередь. При этом нужно будет ещё приехать и сделать профессиональную запись, эта почему-то звукорежиссёра фирмы, который тоже прослушал магнитоленту, не слишком устроила.

Я передал наш разговор Полине, та, понятно, расстроилась, пришлось отвлекать её от грустных мыслей напоминанием о грядущей свадьбе. Оказалось, она успела выклянчить обещанную подругой подборку модных журналов, и в одном из них был раздел свадебной моды осени 1970 года. Одна платье Полине очень уж понравилось, я одобрил, и завтра же она отправится в ателье, договариваться о пошиве.

А потом и традиционным способом, который заключается в тесном контакте двух тел противоположного пола. Правда, в моём будущем уже и однополые контакты станут считаться традиционными, но это на загнивающем Западе, у нас, в России, с этим не спешили. И правильно делали, нечего всякую гадость разводить. А эти у себя в гейропах пусть вырождаются, туда им и дорога. Правда, на их место придут миллионы беженцев с Ближнего Востока, что тоже не сахар… Главное, что не к нам. В России холодно и нет таких пособий, чтобы хреном груши околачивать, а со скуки насиловать местных девок и избивать толпой стариков, зная, что тебе за это ничего не будет, так как общественное мнение сочувствует несчастным мигрантам и обижать их – себе дороже.

На воскресенье запланировали поездку в Асбест – знакомить Полину с моими родителями. А в понедельник я позвонил в приёмную первого секретаря горкома партии, которым в это время являлся Геннадий Андреевич Студенок. Помнится, в этом году он перейдёт на работу директором завода транспортного машиностроения, и я подумал, есть ли смысл с ним вообще заводить этот разговор… Может, дождаться, пока нового назначат?

Ладно, попытка не пытка. Секретарше я сказал, что прошу встречи по вопросу, касающемуся рацпредложения, а какого именно – скажу Студенку при личной встрече. Может быть, рядовому гражданину и отказали бы, но мне перезвонили через полтора часа, сказав, что день приёма по личным вопросам у Геннадия Андреевича в четверг, он сможет меня принять в 16.30. На всё про всё мне выделили 10 минут, просили не опаздывать.

Я пришёл в 16.15, но в кабинет зашёл в 16.40. Предыдущий посетитель, коим оказалась солидная женщина, тоже зашла с опозданием. Что, впрочем, неудивительно, в плане точности нам есть чему поучиться у «загнивающего» Запада.

Первой, впрочем, в кабинет заглянула секретарша, оповестившая о приходе товарища Покровского, после чего уступила мне дорогу.

– Здравствуйте!

– Добрый день! – кивнул Студенок. – Проходите, присаживайтесь. Что у вас? Что за рационализаторское предложение?

– Геннадий Андреевич, вы, наверное, слышали какие-то мои песни? «И вновь продолжается бой!», – напомнил я, – «Аист на крыше», «Этот город», «Я не могу иначе»… Сейчас на правительственном концерте прозвучал моя новая вещь «Малая земля».

Так и подмывало сказать, что за неё меня лично поблагодарил Брежнев, и даже выпил со мной, но… Дал обещание никому об этом не трепаться.

– Да-да, – покивал Студенок, – кое-что слышал. А моей жене очень нравится песня «Я не могу иначе». При этом, как мне доложили, вы ещё и неплохой спортсмен, достойно защищаете честь свердловского бокса. Ну, так в чём у нас суть дела?

– У ансамбля «Свердловчанка», который работает при местной филармонии, накопился неплохой материал, они даже записали магнитоальбом. Вот, – я положил ан стол бобину в упаковке. – Материал прослушал сам директор фирмы «Мелодия», похвалил. Но сказал, что у них очередь на год вперёд. И в других городах, где имеются их филиалы, очередь не меньше. А вы представляете, сколько на Урале талантливых музыкантов, коллективов, исполняющих как классическую, так и популярную музыку! И они могли бы заявить о себе с помощью грампластинок, которые разошлись бы по всей стране. Но эта пресловутая очередь… Вот я и предлагаю создать в Свердловске филиал фирмы «Мелодия». А можно даже нечто самостоятельное. Как студию звукозаписи, так и небольшой завод по печатанию пластинок. Назвать, к примеру, «Ural Records». Чтобы сразу – международный уровень. Чтобы не только СССР охватить, но и страны социалистического лагеря, а может – чем чёрт не шутит – и капстраны. Ведь можем же выставить достойный музыкальный продукт! Я даже могу предложить место под них – недостроенное здание на углу Щорса и Серова. Оно принадлежит свердловскому Союзу художников, хотели построить там выставочный зал, да финансирования не хватило. Семь лет стоит, и сносить не сносят. Там стены крепкие, крыши только нет. Уверен, всё окупилось бы уже через год после выпуска первой пластинки. Я уж не говорю, если завод начнёт печатать пластинки каких-нибудь «Битлз» или «Пинк Флойд». На западных рок-группах можно реально озолотиться.

И при этом не выплачивая им авторские гонорары, чуть было не добавил я, памятуя, что фирма «Мелодия» долгие годы попросту воровала песни западных исполнителей.

Студенок откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул. Ослабил узел галстука, смерив меня внимательным взглядом.

– Во-первых, такие вещи согласовываются с Москвой, и согласование – процесс очень нескорый. Во-вторых, грампластинки сейчас не являются предметом первой необходимости. У нас поликлиник не хватает, детских садов… Да меня просто не поймут, если я вылезу с такой инициативой. Опять же, на постройку или, как вы говорите, достройку здания нужны средства. Свободных у меня нет, просить у Москвы? Не уверен, что там одобрят такую инициативу. Ещё и по шапке надают. Мой вам совет, молодой человек, а вернее, ансамблю, за который вы хлопочете – пусть наберутся терпения. Год пролетит – и не заметят. А если песни хорошие, то они не старятся, они и через десять, и через пятьдесят лет останутся актуальными. Ещё есть вопросы? Что ж, приятно было с вами пообщаться. А плёнку заберите. Она вам ещё, наверное, пригодится.

Он мне даже руку протянул на прощание. Бюрократ хренов, думал я, спускаясь по лестнице… Хотя я помнил, что в прежней моей реальности Студенок был не самым плохим руководителем города, но и эпохального ничего не совершил.

– Женя! Покровский!

Я поднял голову. Ба, Ельцин! Он-то что здесь делает?

– Здравствуйте, Борис Николаевич!

Рукопожатие у потенциального Президента России не в пример крепче, нежели у главы города.

– Ты чего здесь? И почему такой смурной?

Я немного помялся, но затем всё же рассказал в общих чертах суть беседы с первым секретарём горкома. Ельцин нахмурился.

– Да, поликлиники с детскими садами нужны, но и о культурной стороне вопроса забывать нельзя. Это не дело, когда в стране дефицит грампластинок. А что, песни у «Свердловчанки» действительно хорошие?

– А вы сами послушайте, как время будет. Держите.

Я протянул ему бобину, тот взял, сунул в портфель.

– Сегодня же и послушаю, заценю, что местные могут. А идея с филиалом «Мелодии» или тем более самостоятельным заводом и студией неплохая. Да и название… Как, говоришь? «Ural Records»? А что, звучит… Ладно, – он бросил взгляд на часы, – у меня важная встреча через пять минут, надо бежать. Если что – созвонимся, твой номер в общежитии у меня есть.

– Так я уже давно в своём доме живу. Кстати, с телефоном… И невестой.

– Вот как?! Свадьба, значит, скоро?

– Ага, через месяц. Буду рад видеть вас в числе гостей.

– Хм, а что, может, и приду. Ты номер свой чиркани мне, если что – созвонимся.

И на хрена я его на свадьбу пригласил? Как-то само собой вырвалось. Ведь ненавидел Ельцина за то, что страну развалил, а сейчас как-то и нет той злости. Наверное, потому, что он ещё ничего в этой реальности развалить не успел. Даже помог разочек, с этим фактом не поспоришь.

Я ждал от него звонка сегодня вечером, завтра, послезавтра… Не позвонил. М-да, видно, песни «Свердловчанки» ему не зашли. А если зашли, то чем он может помочь, если вон даже первый секретарь горкома сразу лапки вверх поднял?

Между тем смотрины прошли замечательно, Полина моим предкам понравилась.

– Хорошая девочка, – шепнула мне мама.

Я её маме тоже приглянулся – к ней в гости мы съездили неделю спустя, в следующее воскресенье, 23 мая. Хотя могли бы одним днём управиться, имейся у меня личный автомобиль. А в понедельник снова пришли в ЗАГС. Коряк нас помнила.

– Не передумали ещё? – проскрипела она прокуренным голосом, принимая заявление. – Ну тогда ладно… На какое число планируете? 26 июня?

Ну да, для меня это был оптимальный вариант. К этому времени, если я приму участие в чемпионате Европы, уже успею вернуться, и за оставшуюся неделю подготовиться к свадьбе. А если и не получится в Испанию попасть… Что ж, спокойно будем готовиться к главному в нашей с Полиной событию жизни.

– Вы как, хотите просто расписаться у нас здесь, или провести торжественную церемонию во Дворце бракосочетания? – спросила Коряк.

– Конечно же, у нас будет настоящая свадьба! – воскликнула Полина, которой даже в голову не приходило, что может быть как-то иначе.

– Тогда Дворец бракосочетания, – невозмутимо отметила Коряк и полезла в свой гроссбух. – Так, так… На эту дату есть окна на 10.30, 11.30 и 13.30.

Мы с Полиной переглянулись.

– Да, собственно, без разницы, – пожал я плечами. – Хотя, пожалуй, 11.30, наверное, наиболее оптимальный вариант.

Я посмотрел на Полину, она часто закивала, соглашаясь.

– Хорошо, записываю на 11.30. Сейчас я вам выпишу пригласительный билет в «Салон для новобрачных», это на Луначарского-53.

В пригласительный были вложены отдельные купоны на костюм (платье), обувь и кольца, которые гасились в магазине. За кольца можно будет получить в сберкассе компенсацию от государства в размере 100 рублей за каждое. А с одеждой мы уже сами как-нибудь, а то все женихи после этого салона, наверное, выглядят как близнецы. Ну и невесты соответственно.

Впрочем, мы на следующий день заглянули в салон, не пропадать же купонам. Взяли кольца, а Полине ещё приглянулись комплекты постельного белья и чехословацкий сервиз на 6 персон, который в обычном магазине было так просто не достать. Ещё в этом пригласительном имелся купон на покупку всякого дефицита в ЦУМе в Банковском переулке. Спиртное, колбаса, шпроты, консервы всякие, конфеты, и даже баночка красной икры… Его мы отоварим по-любому, такую возможность упускать преступлению подобно.

О дате свадьбы в письменном виде сообщили родственникам, чтобы, так сказать, готовились и ничего на этот день не планировали. Потом настала очередь договариваться с руководством Дома офицеров, дабы арендовать банкетный зал ресторана на 26 июня. Оказалось, его можно арендовать на вполне легальных условиях, за двадцать пять целковых в час. Я арендовал на 12 часов, а до кучи выставил директору ОДО пару пузырей хорошего коньяка. Так сказать, чтобы задружиться на будущее, мало ли…

Перед отъездом на сборы я вручил Хомякову доклад для дорогого Леонида Ильича. Вроде бы всё в него вложил, все свои знания и пожелания. Естественно, соответствуя знаниям на уровне современника, а не будущего, будущее компьютеризации в докладе было описано как наиболее вероятный вариант развития этой отрасли в мире.

В общем, на сборы я отправился с лёгким сердцем. Теперь предстояло сосредоточиться исключительно на боксе, очень уж хотелось не столько съездить в экзотическую для советского человека Испанию, сколько доказать, что ты – лучший в своём весе на континенте. Хотя я и знал, что в Мадрид приедут очень серьёзные ребята.

Глава 17

Кабинет генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.

– Юрий Владимирович, задержитесь, пожалуйста… У меня вопросы по вашему ведомству.

Брежнев дождался, когда остальные члены Политбюро покинут помещение и, выйдя из-за стола, сел напротив Андропова. Придвинул к себе пепельницу, закурил.

– Не хотел при Суслове разговор затевать.

Андропов с пониманием кивнул.

– Рассказывай, что у тебя по Чайлдсу?

– К сожалению, Леонид Ильич, все самые негативные подозрения нашли подтверждение. Работает не просто под «колпаком» ФБР, а прямо на эту организацию и, следовательно, вся информация идёт в ЦРУ. Причём работает уже давно, чуть ли не с середины пятидесятых. ФБР подсуетилось, когда у него возникли проблемы со здоровьем – сердце прихватило и потребовалось дорогостоящее лечение. Вот они и проплатили. А потом стали давить на расхождения в идеологии настоящих марксистов и Сталина. В общем, убедили работать на государство. Можно констатироваться, что Мойше Шиловский неплохо устроился.

– Да-а, – протянул Брежнев, глядя в полированную поверхность стола, в которой в перспективе отражались две люстры. – Невесело от такой информации… А ведь какой артист!

И, тяжело вздохнув, поднял взгляд на собеседника:

– Что предлагаешь делать?

Тот в ответ невозмутимо блеснул стёклами очков.

– Есть предложение вызвать его в Москву под каким-нибудь предлогом. Тут надо будет хорошо подумать, под каким, чтобы Чайлдс не насторожился. Устроить ему «сердечный приступ» будет несложно. А там постараемся вытянуть из него всю нужную информацию. Будем сейчас детали отрабатывать.

– Добро, – кивнул генсек. – Тут вот о чём я, Юра, подумал… Знаешь, мне кажется, надо не только с Чайлдсом вопрос решать. Давай-ка собери толковых ребят. Назовем их, к примеру, ревизорами. Пусть проконтролируют, как выделяемые нами деньги тратят западные коммунисты.

– Леонид Ильич! – на лице председателя КГБ мелькнула плохо скрываемая досада. – Это вообще-то долгая история. Вводить новых людей, легендировать… Впрочем, с ПГУ постараемся что-то придумать.

– Я не тороплю, Юра. Тут нужна верная информация. И до Суслова не надо всё это доводить. Об этом будем знать только ты и я. Договорились?

– Да, Леонид Ильич! Спасибо за доверие!

– А ведь молодец-то какой этот Покровский! Как он этого Чайлдса «срисовал»! Случайность конечно, но тем не менее.

– Да, побольше бы нам таких вот «случайностей».

– Ты, Юра, присмотри за парнем. Ненавязчиво, конечно. Он молодец. Вот песни какие правильные пишет, в спорте у него успехи отличные. На днях доклад от него передали по развитию ЭВМ в стране и мире. Толково написано, даже я понял, что к чему. Отдал специалистам, пусть они там во главе с Глушковым разбираются.

– Уже присматриваем, Леонид Ильич. Особых грехов за ним пока не наблюдаем. Учится по личному графику, утверждённому ректором. Хорошо учится, в отличие от других спортсменов такого уровня. Пишет песни, тренируется. Вот жениться собрался.

– О! Молодец какой! А кто невеста?

– Полина Круглова. Учится в музыкальном училище. Познакомился он с ней на танцах, защитив от одного ублюдка. Специально для неё написал несколько песен, с которыми она выступала на центральном телевидении. Самые известные «Аист на крыше» и «Я не могу иначе».

– Да, слышал. Замечательные песни, Виктории Петровне особенно вторая нравится. И молодёжи, говорят, пришлась по вкусу. Хорошая пара получится. И Покровский её в обиду не даст. Надо будет проконтролировать, чтобы лишний раз им палки в колеса не вставляли. А то доходят до меня слухи, что там у них, у эстрадников этих, чуть ли не до драки доходит, кому перед кем выступать. Интриги плетут.

– Проконтролируем, Леонид Ильич. Да и сам Евгений – палец в рот не клади, – усмехнулся он уголком рта. – Тут мне рассказали, как он Евтушенко уел перед концертом…

– Да ты что! Ну-ка, ну-ка…

– Гамзатов с ним вместе перед концертом к группе поэтов и композиторов подошли. Представил всем Покровского. Тот за руку с ними поздоровался. А Евтушенко видит, что Женя волнуется, и давай подкалывать. Говорит, мол, чего раскраснелся? Не иначе от того, что тебе такое счастье привалило рядом с нами постоять?

– Ну и что Покровский?

– А тот отвечает, дословно Леонид Ильич: «Ага! Вот прям щаз описаюсь от такого щастья! Вы не скажете, кстати, Евгений Александрович, где тут туалет?».

– Ай, молодец какой! Срезал Евтушенку! – ответил, отсмеявшись Брежнев. – Ты понимаешь, вот чувствуется в нём стержень… Такого не прогнёшь.

– А без стержня двукратными чемпионами страны по боксу не становятся.

– Согласен… Так, с Покровским вроде разобрались. Теперь подумать надо, как этой американке Анжеле Дэвис помочь. И стоит ли вообще помогать….

* * *

Кабинет Андропова.

– Товарищ Председатель Комитета Государственной безопасности! Генерал…

– Прекрати, Константин Михайлович! Не на параде. Что у нас по Покровскому? Новости есть?

– Всё как обычно, Юрий Владимирович. Сейчас со сборной во Фрунзенском в Крыму. По их итогам практически со стопроцентной вероятностью будет зачислен в основной состав сборной на чемпионат Европы в Испании.

– Что-либо может помешать зачислению в сборную?

– Результаты показывает стабильно высокие, залётов нет. Разве что если травма какая-то, что не позволит ему выходить на ринг.

– Добро. Будем надеяться, что травмы его минуют. Я вот о чём тебя хотел попросить, Константин Михайлович…

– Слушаю вас, Юрий Владимирович.

– От нас кто со сборной едет?

– Соколов был утвержден.

– Соколов? Знаю, толковый офицер. И спуску не даст, и лишний раз сторожить не будет. Так вот, Константин Михайлович, подбери ещё одного сотрудника в пару к Соколову. Задача его будет следующая – не спускать глаз с Покровского. Что это значит… Мне очень важна его реакция на окружающую обстановку. Всё, вплоть до мелочей. Поведение в аэропорту, гостинице, на улицах города, в магазинах и прочее. С каким интересом или, наоборот, безразличием осматривает местные достопримечательности, как заказывает еду и что заказывает, что покупает в магазинах. В общем, мне в итоге нужен подробнейший отчёт на тему «Покровский в Испании». Понимаю, что задача у твоего сотрудника будет архисложная. Как всё время быть рядом и не пробудить ни капли подозрения к себе… И очень важно донести до сведения твоего подчинённого, что Покровский не враг и не шпион. Он отличный советский человек. Но зачем нужна эта информация и, тем более, кому – он знать не должен. Задача понятна?

– Да, Юрий Владимирович! Сотрудник такой есть. Уверен, что у него получится справиться с этой задачей. Тут ещё один очень важный вопрос есть, Юрий Владимирович. Информация от Хлесткова сегодня пришла.

– Хлестков? Это Свердловск, кажется. Что за информация?

– Не знаю, не решил ещё, как её оценивать. Смотрите сами.

Константин Михайлович достал из папки конверт.

– Вот, читайте.

Андропов сперва бегло пробежался по тексту, а потом более внимательно перечитал.

– И что это за «Геомониторинг» такой? Что с этим прикажите делать? Твои соображения?

– Соображений про этот «Геомониторинг» нет совсем. А что делать? Если это правда, то мы потеряем людей, если деза, то, затратив время на проверку, сорвём очередной запуск. Надо как-то эту информацию доводить до руководства космической программы.

Андропов вернулся к рабочему столу и поднял трубку телефона:

– Володя, соедини меня с Каманиным… Здравствуй, Николай Петрович! Андропов тебя беспокоит… Нет, крамолы в твоём ведомстве пока не замечено… Вот именно что пока. Тут у меня некая информация появилась. Сразу скажу, что не проверенная, но отреагировать я должен. У тебя «Союз 11» когда стартует? Да, правильно. Прикажи инженерам ещё раз посмотреть… Сейчас я тебе зачитаю: «из-за поломки вентиляционного клапана возможна разгерметизация спускаемого аппарата и гибель космонавтов»… А я почём знаю, откуда такая информация. Аноним какой-то прислал. Только что получил и тебе звоню. Пусть твои инженеры и академики ещё сто раз этот клапан проверят. Если посчитают, что всё в порядке, то пусть письменно об этом тебе сообщат… А это за тем, Николай Петрович – и не мне тебе об этом говорить и ты сам прекрасно знаешь – что всякая нештатная ситуация как правило имеет имя, фамилию и должность… Да, правильно. И тут ещё рекомендация. Если неисправность не будет найдена, всё равно необходимо приказать космонавтам совершать посадку в скафандрах… Да, понимаю, что будет тесно, но тут на кону стоят не только их жизни, но и честь советской космонавтики. Приказ этот твоим космонавтам тоже под подпись… Да, и просьба к тебе, Николай Петрович, всё, о чём мы с тобой сейчас говорили… Да, правильно. Всего доброго!.. Запись разговора продублировать. Копию мне в сейф.

Он поднял взгляд на собеседника:

– Вот такие пироги, Константин Михайлович. Ваши предложения, что с этим письмом делать? Как будем искать анонимного отправителя?

– Хлестков сообщил, что провели дактилоскопическое исследование письма. Чётких отпечатков нет. По-видимому, писалось и заклеивалось в перчатках. Провели так же исследование на всякие включения: пыльцу растений, домашнюю пыль и прочее. Ничего толком не обнаружили.

– Графологическую экспертизу проводили?

– Специалистов у них соответствующих нет, потому и не делали.

– Да-а, задача… И ведь непонятно, что делать, если всё то, что написано в этом письме, подтвердится. Предавать огласки пока не станем. Круг лиц, которые будут работать с этим, надо будет сократить до разумного минимума. Отдайте на графологическую экспертизу, потом аналитикам. Посмотрим, что скажут… «Геоминиторинг», мать его!

* * *

База отдыха Министерства обороны располагалась во Фрунзенском, на южном побережье Крыма. Санаторий на 750 мест так и назывался – «Фрунзенское». До 1945 года населённый пункт носил название Партенит, что в переводе с греческого значит «девичий». И на мой взгляд, Партенит звучало изящнее, нежели Фрунзенское, которое ещё хрен выговоришь. Но не мне решать.

Как нам пояснили, здесь отдыхали офицеры (в основном от майоров и выше) и члены их семей. Помимо основного 12-этажного здания в виде свечки имелись парочка корпусов пониже и подлиннее. В один из них нас и заселили. Меня вместе с легковесом Валерианом Соколовым. Окно выходило на усыпанный галькой пляж. Надеюсь, будет время искупаться. Едва расположились, как пригласили в столовую. Это было отдельное здание, большое, на 300 мест. Имелся при санатории и собственный кинотеатр – тоже здоровое здание, где каждый вечер показывали отечественный или зарубежный фильм.

Боксёры приехали без тренеров, зато тут было всё руководство сборной СССР, от с старшего тренера до физиотерапевта. Не считая местных медицинских работников, как нам сказали, вполне квалифицированных, которые также примут посильнее участие в подготовке команды.

Сборную вновь возглавляет Анатолий Степанов. На этот раз без брата. Степанову помогают Густав Александрович Кирштейн, Владимир Александрович Лавров и Юрий Михайлович Радоняк. И нас, 22 рыла, каждый из которых мечтает выступить на континентальном первенстве. То есть в каждой весовой категории два претендента на одно место. Мне придётся выгрызать путёвку в соперничестве с Чернышёвым.

Тренируемся в зале (хорошо, кстати, оборудованном), занимаемся на тренажёрах, работаем в спаррингах, бегаем кроссы по пересечённой местности, плаваем в море на время, ежедневно проходим медицинское обследование. Личное время только после ужина. Можно поплавать в море уже просто для своего удовольствия, посмотреть телевизор в комнате отдыха (номера, увы, без теликов), или почитать, или погонять шары в бильярд, поиграть в шахматы – это уже в другой комнате отдыха. На всякий случай я взял парочку учебников – сессию мне предстояло сдать по возвращении. Предметы я практически все и так знал, но самые геморройные не мешало бы повторить.

День за днём одно и то же. Но впереди у каждого из нас была цель – чемпионат Европы, и народ был готов ещё и не на такое. Я же за счёт подаренной свыше выносливости где-то хоть и ненамного, но всё-таки демонстрировал результаты лучше, нежели Чернышёв. Если бы спарринги проходили не по три раунда, а по 10–12, думаю, я своего оппонента просто закатал бы в канвас. И Володя, похоже, это понимал, оттого и ходил последние дни как в воду опущенный. А мне, честно сказать, было парня жалко. Иногда до такой степени, что мелькала предательская мысль поддаться, сделать что-то не так, чтобы хоть где-то оренбуржец меня опередил. Но… Благоразумие или, точнее, эгоизм не позволили дать слабину.

Единственный день, когда не было тренировок – воскресенье. Делай что хочешь, хоть на кровати лежи, хоть купайся и загорай. Я зарылся в библиотеку, она тут была очень даже неплохая, выбрал роман Диккенса «Дэвид Копперфилд». Читал его ещё в той жизни в подростковом возрасте и, несмотря на хорошую память, многие сюжетные повороты забылись. С книгой на пляж и отправился, оккупировав зонтик, в тени которого между купанием знакомился с биографией Копперфилда.

Наконец наступило 8 июня, и тренеры, собрав нас в комнате отдыха, объявили состав сборной на чемпиона Европы. В соответствии с весовыми категориями от самой лёгкой до тяжёлой состав выглядел следующим образом: 48 кг. – Валерий Стрельников, 51 кг. – Виктор Запорожец, 54 кг. – Александр Мельников, 57 кг. – Валериан Соколов, 60 кг. – Николай Хромов, 63,5 кг. – Сурен Казарян, 67 кг. – Абдрашит Абдрахманов, 71 кг. – Валерий Трегубов, 75 кг. – Юозас Юоцявичус, 81 кг. – Владимир Метелев, свыше 81 кг. – Евгений Покровский.

Я с трудом скрыл довольную улыбку. Да и чего раньше времени радоваться. Одно дело – выиграть путёвку на Европу, и совсем другое – удачно выступить. А удачно – это значит не бронзовая, не серебряная, а исключительно золотая медаль. Именно так нас настраивали тренеры.

Предыдущие два чемпионата Европы мы в неофициальном командном первенстве уступили сначала полякам, затем румынам. До этого дважды подряд побеждали. И теперь руководители советского спорта и федерации бокса рассчитывали, что мы сможем вернуть командную победу нашей стране. Другой вариант попросту не рассматривался.

Я не помнил, честно говоря, как выступила наша сборная на чемпионате Европы 1971 года. Может, и выиграли этот самый неофициальный зачёт, а может быть, и нет… 11 весовых категорий, а я отвечаю только за одну, за свою, с меня за неё и будет спрос. Бокс – индивидуальный вид спорта, это вам не футбол и не хоккей[28].

– Те, кто в состав сборной не прошёл, в индивидуальном порядке отправляются домой. Остальные завтра в организованном порядке улетают с нами в Москву, а оттуда в тот же день летим в Мадрид.

В столицу Испании добираемся прямым рейсом. В Мадриде дождь. Как выяснилось, он идет уже второй месяц, почти не переставая, хотя обычно в это время здесь стоит жара.

– Это хорошо, что прохладно, – заявляет Володька Метелев, – лучше сохраняется бойцовский тонус.

Нашу сборную встречает представитель оргкомитета. Садимся в поджидающий нас автобус, и где-то час спустя подъезжаем к отелю «Conde Duque». Здесь уже расположились болгары и румыны, теперь вот и наша очередь. Недолгая регистрация – и вот мы с Колей Хромовым вселяемся в 68-й номер на втором этаже. Номер небольшой. Но уютный и комфортабельный. Санузел, правда, совмещённый, но это ерунда. Телевизор цветной, и я, в своём прошлом побывав в Барселоне, по-испански что-то помнил и местами узнавал слова, но приходилось делать вид, что, как и Коля, в местных языках ни бельмеса ни шарю. Хотя некоторые программы можно было и без знания языка смотреть, тот же футбол.

Тренеры проинформировали, что на чемпионате выступят 194 боксёра из 27 стран. А мы сегодня ожидаем подкрепление. Должна прибыть первая группа советских туристов, среди которых много специалистов бокса, спортивных журналистов. Вторую группу ждем 14-го, так что на трибунах будет слышен и родной голос. Не останутся внакладе и советские любители бокса, не имеющие возможности приехать в Мадрид. 17 и 18 июня вечерами будут показаны в записи четвертьфинальные и полуфинальные встречи, которые будут заканчиваться глубокой ночью. А на вечер 19 июня намечена прямая трансляция финальных боев.

Руководитель нашей делегации – начальник управления прикладных видов спорта Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР Аркадий Николаевич Ленц. С нами прилетел и Георгий Свиридов, теперь уже бывший председатель федерации бокса СССР. Честно говоря, не знал, кто вместо него, да и особо не стремился это узнать, потому как Свиридов несколько лет спустя снова должен возглавить федерацию.

В первый же день перед ужином прошла тренировка в зале института физкультуры. Когда мы приехали, то застали там боксеров Венгрии. Одетые в комбинезоны – костюмы для сгонки веса, – похожие на резвых медвежат, питомцы легендарного Ласло Паппа яростно осыпали ударами тренировочные мешки. Мы обменялись приветствиями с венграми и приступили к полуторачасовой тренировке. Два раунда – «бой с тенью», один – работа со скакалками, затем удары на месте, защитные движения с уклонами, без защиты с передвижениями.

Работать приходится под вспышками фотокамер, а после тренировки к наставникам сборной и ребятам пристают с расспросами репортёры. Удивляются многонациональности нашей сборной. Один на ломаном русском спрашивает меня, не планирую ли я провести всё-таки бой с Мохаммедом Али?

– Я могу планировать что угодно, а окончательное решение за руководителями советского спорта, – развожу я руками.

– Ну а вы сами хотели бы провести этот бой? Скажем, за большой гонорар?

– Насколько большой? – прищуриваюсь я.

– Ну-у, может быть, миллион долларов.

– Не, минимум на пять согласен. Налоги, опять же… – протянул я.

– То есть за пять миллионов вы согласны? – не унимался настырный репортёр. – А на что вы их потратите?

– Построю больницы, школы и детские сады, – заявил я, вспомнив слова, что мне сказал Студенок.

– О-о, вы занимаетесь благотворительностью?!

– В СССР такого понятия нет, – улыбнулся я своей самой открытой и доброжелательной улыбкой. – Хотя в войну советские люди на свои средства покупали для армии танки и самолёты. Но это не считалось благотворительностью, это был долг каждого советского гражданина, которой имел возможность хорошо зарабатывать и покупать технику для фронта. Либо это делали целые коллективы, отдавая зарплату на покупку той же самой техники. А теперь извините, мне нужно идти.

А может, я бы закупил в Штатах оборудование для своего института, для развития компьютерной отрасли. Но что толку делить шкуру неубитого медведя?!

На следующее утро Лавров сунул мне в нос свежий номер газеты «ABC». На маленьком фото на предпоследней полосе я узнал себя во время тренировки.

– Про тебя, между прочим, пишут, – скривился тренер. – Мол, хочешь заработать на бое с Али 5 миллионов долларов и потратить их на благотворительность.

– Так а что в этом плохого, Владимир Александрович? – искренне удивился я. – Не на виллу же в Марбелье я бы потратил гонорар, а на больницы и школы. Разве это плохо?

Лавров явно смутился.

– Ну, с одной стороны, конечно, хорошо… Просто советские боксёры за деньги не дерутся.

– Кто знает, что будет через пять или десять лет, – глубокомысленно изрёк я.

– Философствуешь, – буркнул Лавров. – Это ладно, но вот по поводу статьи с тобой просили разобраться за то, что лишнего наболтал. Перед турниром мотать нервы не будем, но после его окончания проведём комсомольское собрание. Мельникова я уже предупредил.

Мельников был комсоргом сборной, как и в зимней поездке по США. Скорее всего, собрание пройдёт ради проформы, и я не сильно обеспокоился. Тем более если удастся взять золотую медаль, то и вовсе опасаться нечего – победителей не судят. Только её ещё нужно взять, и желательно вместе с командой. И неизвестно, кто мне попадётся на первом этапе – жребий, как известно, слеп. Не хотелось бы на старте турнира встречаться с сильным оппонентом.

Моим соперником стал бельгиец Жан-Пьер Купман. В памяти тут же щёлкнуло… Точно, лет через пять он будет драться в титульном поединке с самим Мохаммедом Али, но проиграет нокаутом. Интересно, насколько силён бельгиец на данный момент?

А вот Валерке Стрельникову из Улан-Удэ откровенно не повезло. Мало того, что ему придётся провести лишний бой, так как в его весовой категории до 48 кг участников с перебором, так ещё и против действующего чемпиона Европы в весе венгра Гедо.

11 июня предварительные поединки. Даже по местному времени они начинаются поздно, в девять вечера. Пятница, рабочий день, все желающие должны успеть на бокс к первым поединкам.

Первым на ринг поднялся президент Европейской ассоциации любительского бокса, представитель СССР Николай Александрович Никифоров-Денисов, который поздравил боксеров, тренеров и судей с началом турнира, являющегося прелюдией к Олимпийским играм в Мюнхене. Обращаясь к зрителям, он сказал:- В вашем лице мы приветствуем прекрасный, трудолюбивый испанский народ.

И ещё курящий. Подумал я, наблюдая за клубами плавающего в воздухе сизого дыма. У нас за такое сразу бы выкинули из зала пинком под зад, а тут это в порядке вещей. Хорошо, что до ринга табачный дым почти не добирается.

Стрельников сделал всё, что мог. Весь бой с первой перчаткой Европы дебютант провел отлично и проявил себя настоящим бойцом, но… Опыт венгра сказался, он был точнее, и судьи заслуженно отдали ему победу.

Несколько пар спустя, ближе к полуночи в легчайшем весе сошлись старые знакомые: москвич Александр Мельников и югослав Ян Бахтиярович. Три года назад на юниорском Кубке Европы верх одержал югослав. На этот раз с явным преимуществом победил Мельников, хотя пришлось провозиться до финального гонга. Обладая большой физической силой, Бахтиярович сразу ринулся вперед, но наш непробиваем. Отлично защищаясь от наскоков соперника, Мельников отвечает ему сильными встречными. В третьем раунде Александр посылает Яна в нокдаун. Судьи единодушно на стороне нашего спортсмена. Фактически он не пропустил ни одного удара.

Остальные участники нашей команды, включая и меня, сразу попали в «основную» турнирную сетку.

Первым выходит защищать честь советского бокса Виктор Запорожец. Ему биться с чемпионом Европы 1965 года, западногерманским боксёром Фрейштадтом. Нервы у немца оказались крепкими. Запорожец бил редко, но основательно. Затем разошёлся вовсю, и во втором раунде отправил соперника в нокдаун. Что и говорить, спортсмену из ФРГ досталось здорово, но, отдохнув, он снова ринулся вперед, получая тяжелые удары в голову и справа, и слева. Казалось, что Фрейштадт рухнет, но он продержался до конца. Следующим соперником Запорожца будет поляк Блажинский, который дважды послал в нокдаун югослава Милославовича – бой был остановлен ввиду явного преимущества поляка. Уже за полночь поднимаемся на ринг мы с Купманом. Бой продолжался всего лишь 1 минуту 20 секунд. Бельгийца я раскусил сразу, про себя успев подивиться, как это он дорастёт до титульного боя с Али? Наверное, какая-то случайность, так как о Купмане я ни до, ни после этого поединка не слышал. А может, то был вообще другой Купман, тоже бельгиец? Да нет, вряд ли, думаю, на всю Бельгию один более-менее приличный боксёр с такой фамилией. В любом случае, мой соперник за эти почти полторы минуты вообще ничего не показал, и я решил не затягивать, коль есть возможность закончить бой досрочно. Даже не дожидаясь конца первого раунда.

После счёта «10» Купман едва поднялся, и рефери, глядя ему в глаза, покачал головой и вполне логично прекратил поединок. «Прима, руссо!» – приветствовали меня испанцы. А Лавров, не успев похвалить, потащил в разминочную зону, работать на «лапах».

– Будем добирать то, чего ты в этом поединке не добрал, – сказал он.

В первом раунде завершил свой бой и полутяжеловес Владимир Метелев, прямыми ударами дважды потрясшего болгарина Петрова. Спасая подопечного от нокаута, секундант выбросил на ринг полотенце. Метелева ждала та же участь – работа с Лавровым на «лапах». А за ним и Сурена Казаряна. Его бой с голландцем Виссаром был прекращен во втором раунде ввиду явного преимущества армянина.

А вот английский легковес Синглетон до конца держал в напряжении Колю Хромова. Николай не давал себя бить, мгновенно реагировал на выпады англичанина своими контрвыпадами. Но надо было не только защищаться, но и набирать победные очки. Лишь во втором раунде Коле удалось раскрыть Синглетона. Англичанин сумел дотянуть бой до конца, но всем было ясно, что победил Хромов. Всем, кроме судей, которые с перевесом в один голос отдали предпочтению Синглетону.

– Засудили! – заорал я на английском со своего стоячего места в нескольких метрах от ринга. – Судейский беспредел!

Публика была со мной солидарна, а вот расстроенный поражением подопечного Лавров погрозил мне кулаком. Ну да, могут последовать санкции, а мне и команде это ни к чему. Зал свистел и топал ногами минут пять, не давая выйти на ринг следующей паре. Но судейского решения это изменить не могло.

Наши выступили все, а я задержался, чтобы посмотреть бой своего будущего соперника. Либо чемпион Европы румын Алексе, либо представитель ФРГ Хуссинг. Хм, атлетично сложенный, рослый немец по всем статьям был сильнее румына. Немного неожиданно, но результат логичный, и судьи на этот раз не стали чудить. Всё бы им русских засудить, гнидам…

В отель возвращался один, думал, наши все уже спят, но, как выяснилось, тренеры вовсю обсуждают планы на завтра, а ребята ещё переживают свои поединки и поединки товарищей. Но кое-кому нужно было выспаться. На третий день первенства на ринг предстояло выйти Абдрашиту Абдрахманову, Валерию Трегубову, Юозасу Юоцявичусу и Александру Мельникову, которому предстояло провести свой второй поединок в Мадриде.

В этот день тоже не обошлось без судейских скандалов, причём уже в первой же паре. Шотландец Парвин, закончив бой с поляком Готфридом, подошел к сопернику и дружески похлопал его по шее: мол, не огорчайся и не сердись – сегодня я тебя, а завтра кто-нибудь побьёт меня, может даже и ты. Парвин улыбался и ждал, когда арбитр поднимет его руку. Но… победителем объявили поляка. Испанские зрители принялись возмущаться, как вчера после боя нашего Хромова с Синглетоном, но на решение судей это уже повлиять не могло. На ринг вышла вторая пара – интересный румынский боксер Зильберман и югослав Мелинчич, шел красивый бой, а публика, не умолкая, требовала изменить решение в пользу понравившегося ей Парвина. Но, увы, такого в боксе не бывает.

Однако это были цветочки по сравнению с тем, что случилось после боя испанца Фахардо с югославом Беличем. Испанец противопоставил манерному стилю Белича не очень совершенный, но атакующий бокс. Его прямые и боковые удары чаще попадали в цель. Советский судья Борис Савин дал победу Фахардо, но его поддержал лишь один коллега. Что тут началось… Около часа тысячи зрителей не могли успокоиться. Юноши и почтенные отцы семейств кричали что-то в адрес судей, явно не признаваясь в любви, топали ногами. От возмездия в лице самых агрессивно настроенных болельщиков судей даже пришлось оборонять полицейским.

Так что этот вечер бокса затянулся далеко за полночь. Главное, что наши все свои поединки выиграли Валера Трегубов в одну калитку вынес бельгийца Парента. Юоцявичусу пришлось боксировать с хозяином ринга. Вначале зрители еще надеялись, что их соотечественник Варона сумеет противостоять натиску советского боксера, тоткидался на Юозаса и нарывался на прямые встречные. Кулаки Вароны рассекали воздух. Он безнадежно проигрывал, и публика стала его освистывать. Этот поединок Юозас мог выиграть нокаутом, но проявил снисходительность – ограничился нокдауном, чем завоевал симпатии зрителей и специалистов бокса, которые все поняли.

Александр Мельников во втором своём бою на турнире убедительно выиграл у Форстера из ГДР. Атакуя с дистанции, он в третьем раунде провел прямой удар в голову соперника. Еще удар – и Форстер отправился в нокдаун. Все пять судей с большим преимуществом отдали победу советскому боксёру. Последним из наших боксировал Абдрашит Абдрахманов. Когда он пританцовывал возле ринга, готовясь к бою, старший тренер Анатолий Степанов ему посоветовал: «Не спеши, поработай два раунда – прочувствуй ринг». Однако уже первый удар чуть было не опрокинул швейцарца Гшвинда на канвас. Абдрашит, боксируя в левосторонней стойке, шёл на соперника с двумя «пушками». Правой рукой стрелял для острастки, а левой бил редко, но наповал. Швейцарец уже после первой «бомбы» выглядел предельно испуганным. Ему было не до боя, и во втором раунде поединок был остановлен. Приняв поздравления, Абдрашит облачился в костюм для сгонки веса, поверх него натянул шерстяную рубашку и начал тренировку с Лавровым. Хорошо поработав, сел в укромный угол раздевалки и углубился в чтение. Хм, «Воспоминания и размышления» – мемуары Георгия Жукова. Заметив мой взгляд, Абдрашит улыбается:

– Специально взял с собой. Хорошо настраивает. Итак, позади три дня. Неофициальная борьба за командное первенство предстоит очень трудная. Особенно хорошо подготовлены наши друзья и соперники – поляки, румыны и венгры. Из лидеров европейского ринга большие потери имеют лишь болгары и югославы. Четвёртый день для нас начался с потери. Сурен Казарян едва не плакал, когда вернулся в раздевалку после поединка с чемпионом Европы Калистратом Куцовым из Румынии. Он был потрясен тем, что случилось с ним на ринге. – Что я наделал?! – спрашивал Сурен сам себя, не смея поднять головы. – Иди под душ, теплая вода успокоит, – посоветовал Лавров.

Ну да, сам виноват. Первый раунд выиграл, а затем румын пошёл вперёд, наш принял ближний бой, в котором раз за разом пропускал удары. Дошло до нокдауна. Понятно, что нужно было рвать дистанцию, использовать длину рук, но все мы крепки задним умом.

Затем мы еще раз испытали горечь поражения. Югославский полутяжеловес Мате Парлов, проведший в своей жизни 225 поединков, из которых 201 выиграл, записал в актив ещё одну победу – над нашим Владимиром Метелевым, причем очень яркую. Метелев, боксируя с левшой, целил в голову. Парлов, спокойно защищаясь, готовил удар слева. Во втором раунде такой удар прошёл – и Метелев опустился на пол. Володька встал кое-как на ноги, но рефери решил остановить бой, и в целом, конечно, был прав.

Поднял нам немного настроение Валериан Соколов, одолевший немца с чешской фамилией Ружичка. Коля Хромов был также обязан побеждать своего соперника – финна Меронена. И всё шло к безусловной победе, пока в после очередного нокдауна в начале третьего раунда Меронен не ткнулся головой в лицо Хромова. Рассечение, и тут публика стала требовать, чтобы судья остановил бой и снял нашего боксёра. Вот же уроды! Спасибо судье в ринге, не остановил бой, дал довести до конца. А ведь перед этим два турецких спортсмена, выигрывая бои с испанцами, были объявлены побежденными из-за незначительного повреждения бровей. Арбитры, игнорируя мнение врачей, за несколько секунд до конца поединка выносили роковое, очень обидное резюме.

Скандалом закончился бой венгра Ботоша с испанцем Рубио. В целом поединок получился равным, но судьи с небольшим перевесом отдали предпочтение Ботошу. Публике, понятно, это не понравилось и, хотя поединки проходили согласно регламенту, зрители гудели, свистели и размахивали белыми платками, как на корриде. Президент Испанской федерации бокса Дуке, сопровождаемый приближенными, демонстративно покинул зал под одобрительные возгласы. Потом он вернулся и потребовал в перерыве провести экстренное заседание бюро Европейской ассоциации любительского бокса, на котором заявил, что команда Испании подвергается дискриминации и поэтому она отказывается от дальнейшей борьбы. Правда. на следующий день страсти улеглись, испанцев уговорили не сниматься с турнира.

Ну а у меня 15 июня четвертьфинальная встреча с болгарином Пандовым, у которого, по слухам, очень тяжёлые кулаки. Так при его габаритах это и неудивительно, он на голову почти выше меня, настоящая горилла. Я первым из наших выхожу на ринг. Рефери из Италии по фамилии Пикка мне сразу не понравился. Больно уж недобро он зыркал в мою сторону. Как выяснилось, предчувствия не обманули.

Едва начался бой, как Пикка сделал мне замечание, по существо высосав нарушение из пальца, потому что никакой открытой перчаткой я не бил. А мой соперник, невзирая на вроде бы физическое превосходство, оказался трусоват. Видно, в курсе, как я завершил свой первый бой, и боится пропустить такой же нокаутирующий удар. Клинчует, прижимается ко мне, как томная барышня, кладёт свою пудовую головёнку мне на плечо… Как бы рассечение не схлопотать. Во втором раунде мне удалось пушечным выстрелом правой опрокинуть соперника на пол. Пандов после отсчёта нокдауна едва поднимается. Видно, что человек в прострации, в состоянии грогги, беспорядочно машет перчатками по воздуху. И снова голова его в опасной близости от моего лица. Но я настороже. Делаю шаг назад и бью на отходе. «Братушка», как подкошенный, рухнул возле канатов.

Ну что, рефери, пора прекращать бой? Как бы не так! Итальянец невозмутимо предлагает продолжить поединок. Тут же я ударом справа рассекаю болгарину бровь. Соперник отправился в свой угол получать медицинскую помощь, туда же двинулся Пикка, и после короткого совещания мне наконец-то присуждается досрочная победа.

И снова меня ждёт Лавров с «лапами», считающими, что я недостаточно устал. Так оно, в общем-то, и есть. Тренер говорит, что имитирует манеру англичанина Стивенса – моего соперника по полуфиналу. Тот уверенно одолел турка Осбея. Между тем победа командой теперь под большим вопросом. Мы потеряли уже пятерых боксёров. Абдрашид Абдрахманов из-за рассечения уступил итальянцу Ласандро, хотя явно выигрывал. В отличие от истории с Хромовым рефери решил остановить бой, лишив Абдрашида надежды на медаль.

Бой Вити Запорожца с поляком Блажинским судил тот же итальяшка Пикка, что и мой поединок с Пандовым. Ну и отыгрался, сволочь, на Витьке. Поляк с первых секунд бросился вперёд, бодая нашего боксёра. Но когда таким же образом Запорожец встретил соперника, итальянец сразу же сделал ему замечание. Причем Пикка так спешил, что к началу второго раунда вынес Витьке два предупреждения, чреватых двумя проигрышными очками. К чести Запорожца, тот, видя такую несправедливость, не сник, проводя атаку за атакой, и все зрители явно были на его стороне. Закончился бой. Рефери собрал записки.

– Бой выиграл наш, – бормочет словно бы себе под нос стоящий рядом Радоняк. – Но роковыми могут стать два предупреждения. Словно в воду смотрел! На табло счет 3:2 в пользу поляка. За Виктора – шотландец и уэльсец, против – болгарин, югослав и испанец. Я матерюсь сквозь зубы. И чем мы насолили этому итальяшке?! Может, его папа сгинул в холодной России во время Второй мировой? М-да, нигде я ещё не встречал столько судейского беспредела, как на этом турнире. Правда, из международных у меня была только поездка в Штаты, но вон и тренеры наши негодуют, считая, что творится настоящее безобразие.

К полуфиналу стало ясно, что мы распрощались с надеждой вернуть себе негласный титул чемпиона Европы. Боксёры Румынии недосягаемы, девять из них пробились в полуфинал. Далее идут поляки – их шесть, у нас и венгров осталось по пять бойцов.

Даже олимпийский чемпион Валериан Соколов не сумел подтвердить свой высокий класс. Он проиграл встречу поляку Томцику. Их поединок был первым в шестой день соревнований. Начался он с того, что Соколов, откинув корпус назад, меткими выстрелами обстреливал Томцика. Поляк получал удары, но шел вперед, целясь правой по подбородку Валериана. Первый раунд наш выиграл с незначительным преимуществом. Во втором удар опрокинул Соколова, он вскочил, вытер перчатки и принял боевую стойку, но скорость его движений заметно снизилась. Второй период за поляком, который, беспрерывно атакуя, чувствительно бил в голову и по корпусу. В этом поединке, по мнению наших тренеров, Соколов не был Соколовым. Хотя в конце он сражался мужественно, но когда прозвучал гонг, мы не слишком-то надеялись на победу. Трое судей – испанец, шотландец и западный немец – отдали предпочтение Томцику. На сторону Соколова встали ирландец и югослав.

В отличие от Соколова, уверенно провел свой бой действующий чемпион Европы Валерий Трегубов. Его соперник ирландец Дохерти, поднимаясь на ринг, молитвенно встал на колено и приложил перчатки к лицу. Достучаться до небес, однако, ему не удало, хоть парень оказался и довольно напористым. Но после нокдауна пыл его заметно поугас, победу Валерка заслужил досрочно. А следом Юозас Юоцявичус в игровой манере пытается разобраться с поляком Стахурским. Юозас ничего не предлагает, он играет, легко передвигаясь, а соперник невозмутим. Первый раунд за ним, хотя манера боя поляка больше по душе испанским зрителям. Во втором раунде Стахурский атакует и, наконец, достигает своего – ударом справа в «бороду» отправляет Юозаса в нокдаун. Потрясение небольшое, Юозас быстро пришел в себя и, маневрируя, отыгрывает потерянные очки. Хорошо встречает поляка прямыми. Стахурский, наскакивая, низко опускает голову. После устного замечания судья в ринге не выдерживает и делает ему предупреждение. Ещё один точный удар Юозаса – и рефери открывает счёт. А затем литовец снова обстреливает Стахурского с дальней дистанции. Звучит финальный гонг… С надеждой ждём решений судей и с облегчением вздыхаем, когда поднимают руку нашего спортсмена. Николай Хромов вышел на ринг с незажившей как следует накануне рассечённой бровью. Его очень легко вывести из строя в ближнем бою. Учитывая это обстоятельство, Коля начал поединок осторожно, очень собранно. И всё же австриец Лорбек каким-то образом ухитрился задеть разбитую бровь. К счастью, ещё до того, рефери остановил бой, Хромов сумел нанести нокаутирующий удар справа, и Лорбек падает на канвас, как подкошенный. Бой продолжался всего лишь 1 минуту 50 секунд. Бронзовую медаль Коля уже завоевал, но хочется большего. Впереди его ждёт поляк Щепаньски, убедительно выигравший у сильного турка Татара. К полуфиналам под давлением прессы и публики отстранены от судейства три арбитра, в том числе итальянец Пикка, который лишил заслуженной победы нашего Виктора Запорожца.

Хромов против поляка Щепаньски вышел на ринг с едва зажившей раной брови и века левого глаза. В первом раунде Коля пытается побыстрее закончить встречу, но Щепаньски – опытный боксер, и сам умеет бить, и хорошо держит тяжелые удары. Второй и третий раунды вроде бы как остались за Хромовым. Мобилизовавшись и действуя очень грамотно, он стал переигрывать соперника: точно бить, уклоняясь от клинча и встречных ударов. Победа Николая лично мне представлялась бесспорной, и тем не менее трое судей почему-то были к нему неблагосклонны. Оставалось лишь снова материться сквозь зубы. Кулаки так и чесались подойти и разобраться с этими подонками в белых манишках и чёрных бабочках. Хромов шел мимо трибун, и зрители стоя приветствовали его. Но для него бронзовая награда была слабым утешением.

Зато через 15 минут наш Юоцявичус был объявлен победителем в бою с восточным немцем Брауске. Поединок складывался для Юозаса трудно. Оба левши, высокорослые. Литовец начал бой в своем стиле, атакуя прямыми ударами с дальней дистанции. Немецкий боксёр не смутился. Последовал неожиданный боковой удар – и Юоцявичус в нокдауне. Правда, быстро оправился, но раунд остается за Брауске. После перерыва немец идёт вперед, уклоняясь и защищаясь. Юозас верен себе. Если судить по очкам – раунд равный. В третьем раунде значительно активнее наш боксёр. Счет 4:1 в его пользу. Есть первый советский финалист! А потом был трудный бой Валерия Трегубова с румыном Дьёрффи. После гонга боксёры закружились в медленном танце. Оба они левши. Идёт быстрый обмен ударами с дальней дистанции, но инициатива всё же на стороне Трегубова. Во втором раунде он наносит несколько чувствительных ударов. Дьёрффи пытается наверстать упущенное, перехватывает инициативу, но ненадолго. Трегубов быстро приходит в себя и находит силы для атаки. Однако чувствуется, что оба боксера подустали – стало больше махаловки и меньше техники. Третий раунд… Он проходит в беспрерывных обоюдных атаках. Валера часто применяет свой излюбленный приём – отход назад и тут же удар левой снизу, такой полуапперкот. На последних секундах Трегубов ускоряется, перед гонгом наносит последний удар. С минимальным перевесом – 3:2, наш проходит в финал.

Третьим этого добился в жарком бою с ирландцем Даулингом Александр Мельников. Соперник Александра оказался не из лёгких, впрочем, на этой стадии проходных боёв практически не бывает. Даулинг ниже ростом, физически крепок, напорист и расчётлив, закрыт почти в глухой стойке. Он бросался вперёд, стремясь пробиться на ближнюю дистанцию. Но Саня, легко передвигаясь, редкими ударами набирал очки. Судьи были единодушны – 5:0 в пользу Мельникова.

Я поднимаюсь в ринг последним из наших, когда на часах уже первый час ночи. Что-то насчёт того, что лёгких соперников на этой стадии не бывает, я немного погорячился. Либо это я такой крутой. Дёргая соперника левой, заставил его раскрыться и, не теряя ни мгновения, отправил в цель правую перчатку. Прошло даже меньше полутора минут. Бли-и-ин, опять Лавров на «лапы» потащит… Надо было подольше провозиться, решить всё в третьем раунде. Хотя… Ну на фиг, неоправданный риск.

Лавров всё-таки загнал меня в тренировочный зал, работать на «лапах».

– Завтра зато выходной, никто тебя трогать будет, – успокоил Владимир Саныч, увидев мою поскучневшую физиономию.

В финале меня ждёт Хуссинг из ФРГ. Бой его я видел, не очень техничный боксёр, но мощный, весит чуть за центнер. Вероятно, и меня постарается задавить массой и тяжёлыми ударами с обеих рук, как своего соперника по полуфиналу.

Спать лёг в три утра, проснулся почти в полдень. Впрочем, это уже обычная практика, с такими поздними боями волей-неволей будешь дрыхнуть до обеда. Каждый раз остаёмся без завтрака. А в ужин стараемся есть немного. Вернее, те мало едят, кому выходить на ринг, остальные могу позволить себе полноценный европейский стол. Борщами и пельменями нас не балуют. Меню для всех одно и то же, усреднённое. Но не ропщем, потому как всё на алтарь победы, а обеды такие, что реально можно нажраться от пуза. Но мы стараемся не переусердствовать, нам нужно вес держать, хотя боксёрам моей категории свыше 81 кг можно не волноваться. Главное – на ринге чувствовать лёгкость, а не ходить по канвасу с одышкой после первого раунда.

Пока обедал – вспоминал Полину. Звонить в Свердловск дорого, слать письма нет смысла. Пока дойдёт – сам вернёшься. И желательно с золотой медалью.

– Женька, идём в зал заседаний, – услышал я на выходе из ресторана голос Коли Хромова.

– А что там? Будут делать накачку в преддверии финалов?

– И это тоже, – хмыкнул Коля. – А ещё будут стихи читать.

Кто там говорил, что только Высоцкий имел возможность выезжать в капстраны благодаря французской жене? Вон, Роберт Иванович Рождественский, который при рождения звался Роберт Станиславович Петкевич[29], спокойно прилетел в Мадрид, и теперь готов выступить перед сборной со своими произведениями. Когда я занял свободный стул с мягкой обивкой в зале заседаний отеля, он уже о чём-то общался с тренерами и представителем консульства. Увидев меня, улыбнулся, подошёл, протягивая руку.

– Евгений, рад вас видеть! А я к полуфиналам прилетел, болел за вас¸ хоть вы меня на трибуне наверняка и не видели. Да и не только за вас, за всех наших ребят болел. И завтра буду болеть.

А дальше была речь старшего тренера сборной, настраивающая нас, финалистов, только на победу. Оратор из Степанова так себе, куда больше запомнилось выступление Рождественского, прочитавшего в том числе свежее стихотворение:

«В атмосфере, которая давит на ринг(Сообщить об этом необходимо), Пятьдесят процентов табачного дыма, Остальное: крик, крик, крик».

Потом нам разрешили прогуляться в город, ежели у кого имеется такое желание. У меня лично имелось, как и у ещё нескольких ребят, тоже пожелавшим потратить валюту, которую нам обменяли из расчёта 2 доллара в день. Сразу выдали песетами, в это время один доллар равнялся 70 песетам. Только на сувениры и хватит, или ещё на какую-нибудь мелочь типа коробки сигар.

– К ужину чтобы были в гостинице, – строго заметил Ленц.

Сам он и представитель советского консульства, взяв Рождественского буквально под руки, куда-то его повели. Видимо, у них назрел свой обед.

В город нас отправились восемь человек, все боксёры, у тренеров были свои дела. Старшим назначили комсорга Саню Мельникова. Нас ещё перед поездкой инструктировали, что можно, а чего нельзя делать за границей, тем более в капстране, в этот раз только напомнили, чтобы вели себя подобающе советским спортсменам.

Отель «Conde Duque» находился практически в центре Мадрида, поэтому мы решили на транспорт не тратиться, несколько часов нам вполне хватит на пеший шопинг. Да и вообще красиво тут, недаром я фотокамеру захватил. И я ребят то и дело щёлкаю на фоне разных достопримечательностей, и они меня…

Парк Буэн-Ретиро с «хрустальным дворцом», музей Прадо, королевский дворец, Площадь Пласа-Майор с конной статуей короля Филиппа III, кафедральный собор Альмудена… Даже рынок Сан Мигель – настоящая достопримечательность, так как он сохранил первоначальный железный каркас с 19 века.

– Ну что, валюту надо тратить, – подал голос Казарян, когда время близилось к пяти вечера. – Не в Союз же её везти.

– Надо найти сувенирную лавку.

– Да ну их, эти сувениры, – поморщился Валера Трегубов. – Я тут с одним местным пообщался из отеля, он немного знает русский сказал, что знает место, где чуть ли не бесплатно можно взять почти новые шмотки.

– О, отлично! – довольно разулыбался Казарян. – Показывай, Сусанин, щас джинсами затаримся.

– Да я плохо ориентируюсь, знаю, что этот магазинчик находится на улице Калле Гран Виа. Нужно у прохожих спросить.

– Вы как хотите, а я за сувенирами.

– И где они? – спросил Мельников.

– Да хрен их знает, щас на ломаном английском начну опрашивать прохожих.

Комсорг наш, судя по его виду, больше желал идти за халявной одеждой, чем за сувенирами.

– Ты главное, к ужину не опаздывай, а то с меня спросят, – на прощание сказал он.

Ближайший сувенирный магазинчик я нашёл довольно быстро. Он располагался на узенькой улочке под названием Калле Прециадос. Симпатичный магазинчик с неплохим ассортиментом. Яркая расписная посуда, включая майолику, винные кожаные бурдюки, которые можно носить как флягу, веер, кастаньеты, разноцветные напёрстки из металла и обожжённой, покрытой глазурью глиной… Для тех, кто ценит юмор, продаются каганеры – фигурки человечков, справляющих большую нужду. Считается, что такой сувенир приносит успех владельцу. Платья для фламенко и майки с символикой футбольных клубов. Даже подарочные издания с рецептами испанских блюд. Правда, такая богато иллюстрированная книга стоила тысячу песет, и отдавать за неё практически всю наличность было откровенно жалко.

Помимо меня здесь крутилась парочка немолодых итальянских туристов, придирчиво выбиравших подарки, насколько я понял, каким-то Джулии и Виченцо. Занятый ими пожилой продавец кинул на меня вопросительный взгляд, я кивнул, типа здрасьте, он тоже кивнул и вернулся к итальянцам. А я продолжил знакомство с ассортиментом сувенирной лавки. И не заметил, как рядом со мной оказался невысокий крепыш, несмотря на жару, одетый в костюм с галстуком и со шляпой на голове.

– Герр Покроффски! – негромко произнёс он с сильным акцентом, при этом почти не шевеля губами и глядя перед собой, словно тоже изучая прилавки с товаром. – Я иметь к вам деловой предложение.

– Вы кто? – так же негромко спросил я.

– Я представлять ваш соперник по финал Петер Хуссинг. Мы знать, что советский спортсмен… как это сказать… иметь материальный затруднений, и хотеть предложить вам хороший деньги.

Вот оно что! Видимо, сейчас пойдёт разговор о сдаче боя. И я не ошибся.

– Пять тысяч доллар! – он наконец-то повернулся ко мне, вперившись в меня водянистыми глазами. – Это для вас огромный деньги. Вы только есть уступить Петер Хуссинг – и деньги ваш. Ну что, как у вас говорить, по рукам?

– Что-то дёшево вы меня цените, – усмехнулся я. – Вот если бы предложили пятьдесят тысяч…

– Вы предлагать нереальный цена! – выпучил глаза немчура.

Я нахмурился, чувствуя, как раздуваются мои ноздри, а глаза наливаются кровью.

– Слышь ты, херр не знаю как тебя звать… А ну пошёл вон отсюда! И запомни – русские не продаются!

Его лицо пошло пятнами, он набычился и процедил:

– Как вы сметь так со мной говорить?! Russisches Schwein! Мой отец воевать на русский фронт, мало убивать вас, варвар…

– Ах ты ж гнида?

Я взял его за галстук, дёрнув вверх, отчего немцу пришлось привстать на цыпочки. Краем глаза заметил, что итальянцы и хозяин лавки смотрят в нашу сторону. Пусть смотрят, у нас тут свои русско-немецкие разборки.

Держа немчика перед собой, как щит, я поволок его спиной вперёд к выходу. Звякнул колокольчик над дверью, спустя мгновение мы оказались на улочке, привлекая внимания ещё и нескольких прохожих.

– Ты что, ублюдок, ты за кого меня принимаешь? Я ж из тебя сейчас отбивную сделаю!

– Убрать от меня свой грязный руки! – неожиданно тонким голоском взвизгнул он.

А миг спустя мою левую щёку ожгла оплеуха. Вот ведь сука…

Первым моим желанием было отправить немчуру в нокаут крепким боковым, но в последний момент я изменил решение – не хватало ещё сделать этого придурка инвалидом. Отпустил галстук, чуть оттолкнул от себя, давая себе пространство для короткого размаха, и впечатал кулак в солнечное сплетение. Реакция представителя Хуссинга была для таких случаев стандартной: он согнулся пополам, безуспешно пытаясь сделать вдох, и вполне мог сейчас блевануть. К счастью, обошлось без рвоты. Я услышал тонкий женский крик, полная испанка что-то вопила, размахивая руками и показывая в нашу сторону, я успокаивающей ей улыбнулся, приложив руки к груди, но она не унималась. Блин, видно, придётся тупо линять, скандалы в преддверии финала мне совсем не нужны.

Не успел пережевать в голове эту мысль, как послышалась трель свистка, и я увидел спешащего в нашу сторону полицейского с «демократизатором» в руке. Подскочив к нам, он начал что-то лопотать на испанском, угрожающе размахивая адрес дубинкой. Немец, отдышавшись, смотрел на меня исподлобья, а я выставил перед собой ладони, делая удивлённое лицо, дескать, а чём дело? Собрался народ, выскочил и хозяин лавки, который активно вступил в диалог с полицейским. По мере его рассказа poli, как тут уменьшительно-ласкательно называют полицейских, смотрел на меня всё менее агрессивно, зато в сторону моего соперника не в пример строже.

Ну а спустя сорок минут мы уже были в участке, включая хозяина сувенирной лавки. Объясняться пришлось на английском, благо что офицер полиции по фамилии Коста, который занялся нашим делом, более-менее им владел. Понимая, что обвинение немца, которого звали Клаус Финкель, в попытке дать мне взятку бездоказательно, я даже не стал это озвучивать. Сказал, что герр Финкель подошёл ко мне, когда я приглядывался к сувенирам, признал во мне русского, и на плохом языке моей страны высказался в том смысле, что русские – второй сорт. Да ещё выразил сожаление, что его папаша, воевавший на Восточном фронте, мало убил русских. Заодно назвав меня русской свиньёй.

Хозяин лавки подтвердил, что слышал это оскорбление на немецком, после чего я выволок немчуру из магазинчика, и тот отвесил мне оплеуху. Ну а я двинул тому под дых, на этом наша потасовка и закончилась.

– Я не говорил, что русские – второй сорт! – пробурчал Финкель.

– Получается, вы обозвали сеньора Покроффский русской свиньёй просто так?

Немец замялся, не зная, что ответить. Наконец выдавил из себя:

– Он плохо на меня посмотрел.

– И за это нужно было его оскорблять?

– Прошу прощения, не сдержался.

– Просить прощения вам нужно у сеньора Покроффский, а не у меня. Он имеет полное право написать заявление и потребовать с вас материальную компенсацию.

– Не нужна мне его компенсация, пусть засунет её себе в одно место, – презрительно бросил я. – Заявление на него писать не буду, неохота тратить на этого… хм… недалёкого человека своё время.

Так мы и разошлись. Мы с сеньором Эспозито дошли до его лавки, где я прикупил всякой мелочёвки. Испанец, как оказалось, в годы Гражданской воевал в Сопротивлении, бок о бок с русским инструктором Иваном, которого звали Хуаном, геройски отдавшим жизнь за свободную Испанию. И к фашистам мой новый знакомец питал давнюю неприязнь. А этот герр Финкель в его представлении был самым настоящим фашистом. Всё это я понял из его объяснений, где он перемежал испанский с английским. А в знак любви к русским Эспозито подарил мне ту самую кулинарную книгу за 15 баксов. Или басков, хе-хе, если измерять в жителях Каталонии. Может быть, Полина разберётся с испанским и сможет реализовать на практике какую-нибудь паэлью. А может, ей и картинок хватит и цифр, в которых обозначается масса ингредиентов.

В стане сборной я ничего скрывать не стал. Вдруг завтра в какой-нибудь газетёнке всплывёт информация о конфликте русского боксёра и немца, и я окажусь в нехорошей ситуации. Или в консульство инфа уйдёт, а оттуда в Союз. Уж лучше рассказать правду. Тем более правда на моей стороне, он вообще первым меня ударил. А если не верите – сходите в участок, сеньор Коста покажем вам протоколы допроса и мировое соглашение.

– Говорили же, ходить всем вместе, – сокрушался Ленц. – Мельников, говорили?

– Говорили, Аркадий Николаевич, – понурив голову, бормотал Саня.

– Вернёмся в Союз – там устроим разбор полётов. А пока всем думать о завтрашних финалах. Тебе, Покровский. Особенно, теперь ты просто обязан победить этого немца.

Можно сказать, обошлось… Пока. А что там будет по возвращении… Если выиграю «золото», то победителей, как известно, не судят. Опять же, правда на моей стороне, не мог же я спустить этому наглому Финкелю оскорбление и оплеуху.

Несмотря на события минувшего дня, спал я нормально, донимала только сменившая дожди духота, несмотря на распахнутые окна. Кондиционеров, в отличие от «Москвы», тут не было, хотя в остальном придраться к чему-то было трудно.

Утром узнал, что трансляцию на СССР будет комментировать Озеров. Оказывается, Николай Николаевич и в боксе разбирается, а не только в теннисе, футболе и хоккее. Снова было собрание, на котором тренеры заявили, что отступать некуда, слишком много потерь. И если бой равный – не стоит ждать милостей от судей.

Так и случилось. Саня Мельников был вне себя от горя, когда трое судей назвали его побеждённым в поединке с венгром Бадари. Приуныли и мы, нам казалось, что в последних двух раундах наш был сильнее.

– Не могу себе простить, что неуверенно провёл первый раунд, – вздыхал Мельников, общаясь с корреспондентом «Советского спорта». – Бадари левша, и боксировать с ним неудобно. Он с первых секунд шёл в ближний бой. Я пытался встречать его прямыми в голову, но пробить защиту не мог. Трудность была еще и в том, что у Бадари сильный удар, и мне на первых минутах пришлось внимательно следить за его правой рукой. Его боковые удары опасны. К тому же он, как и все венгры, очень вынослив. Нужно было как-то раскусить его и охладить пыл. Понимаю, что сначала венгр выглядел эффектнее. Во втором же раунде мне удалось провести несколько удачных серий. По глазам венгерского спортсмена видел, что некоторые мои удары достигли цели. Бадари сдал, но к этому времени устал и я. Понимал – всё решит третий период. Сделал всё, что мог, и был почти убежден, что поднимут мою руку, но…

Вот именно, но! Побеждать надо было с запасом, но Саня этого просто физически сделать не смог. Первое «золото» нашей сборной принёс чемпион прошлого первенства Европы Владимир Трегубов. Бой с югославом Беличем он провёл бой уверенно, и его победа не вызвала сомнений. На табло вспыхнул счет – 5:0. Не помешало даже то, что соперник был левшой. Ещё и в нокдауне югослав побывал, так что всё по делу. А Володька заявил крутившемуся под ногами собкору «Советского спорта», что теперь намеревается побороться за медаль Мюнхена в следующем году.

Третьим из наших на ринг поднялся Юоцявичус. За исход боя мы волновались, в полуфинале Юозас выглядел не слишком уверенно. Удастся ли ему сдержать напор румына Настасе? Тем более, что у румынской команды это был последний шанс позолотить свою победу в неофициальном командном первенстве. Игровой манере нашего боксера Настасе противопоставил, как и ожидалось, свою «правую», которой накануне свалил наповал финна. Наш левша, выше ростом. Легко передвигается в центре ринга. Румын с первых же секунд пропускает прямые лёгкие удары. Свистят по воздуху тяжелые кулаки Настасе, того и гляди зацепит правой. И вдруг – глазам своим не верим… В нокдауне не наш, а румынский боксер.

По итогам поединка у нас вторая золотая медаль. Вскоре наступает моя очередь подниматься на ринг.

– Давай, Женька, ты сможешь! – напутствует меня Лавров, хлопая по спине.

Петер Хуссинг на голову выше меня, на 20 кг тяжелее. Но я почти не волновался, тактику боя мы с Лавровым, который больше Степанова занимается нами, разработали перед боем. Хуссинг – уменьшенная копия Валуева, предпочитает не драться, а бороться. Моя задача – не давать ему толкать меня к канатам, держать дистанцию, хотя руки у меня будут покороче его, но за счёт резкости я должен успевать наносить удары и тут же отскакивать.

Ага, вон и герр Финкель, стоит в сторонке, позади Хуссинга, испепеляет меня взглядом. Увидев, что я на него посмотрел, сразу отвернулся. У-у, гнида фашисткая!

Я сегодня в красном углу. Закончилось представление боксёров. Гонг! Мне сразу же удалось ударами левой раскрыть немца и провести несколько сильных прямых в голову и корпус. Один из них – по животу в концовке раунда – согнул Хуссинга пополам. Нокдаун. А я-то думал, что это пузо (не такое уж, честно говоря, и жирное) мне вряд ли удастся пробить. Причём именно удар в живот заставил его согнуться, а не в печень или селезёнку.

После нокдауна Хуссинг обмяк, но не сдался. Отдохнул в перерыве и с ударом гонга продолжил переть на меня, сопя, как разъярённый бык. Но я был свеж, как утренний туман, и зажать меня в угол оказалось не так просто. Мои удары были всё также резки и точны, периодически заставляя соперника трясти головой или просто ойкать, когда перчатка попадала в живот.

Второй раунд однозначно за мной, и самоуспокоенность сыграла со мной злую шутку. В концовке трёхминутного отрезка немцу удалось затолкать меня в угол, где он принялся не столько бить, сколько толкаться. Да ещё и бодаться. Так боднул, что я получил рассечение верхнего века, кровь сразу залила глаз.

Однако рефери позволил добоксировать до гонга, и только в перерыве принялся рассматривать моё повреждение.

– Дайте мне закончить бой, – попросил я его.

Видно, столько мольбы было в моём взгляде, что рефери со вздохом кивнул.

– Ладно, – ответил он тоже на английском, хоть и был местным, испанцем. – Посмотрим, как твой глаз будет держать удар.

Кровотечение за время отдыха удалось остановить, веко замазали вазелином. Прозвучал гонг, мы сошлись в центре ринга. На этот раз я постарался голову под тычки/удары не подставлять, не говоря уже о том, чтобы позволить немцу клинчевать и бодать меня головой. Концентрация была на уровне, и я не дал сопернику ни единого шанса. Да ещё и отправил его во второй нокдаун, когда Хуссинг, окончательно раскрывшись, кинулся на меня из последних сил. Ну я и засадил крюком слева, немца пошатнуло, если бы не канаты, на которые он опёрся – точно упал бы. Я уже хотел добавить справа, но рефери вмешался, отправив меня в нейтральный угол. Потом бой продолжился, но оставалось меньше полминуты, не удалось мне устроить третий нокдаун или первый нокаут.

Вижу довольные физиономии наших тренеров.

– Молодец! – ерошит мои мокрые от пота волосы Лавров. – Будут знать, как предлагать деньги нашим боксёрам. Ну что, поработаем на «лапах»?

– Владимир Саныч…

– Ладно, ладно, шучу. Иди в душ, а то скоро уже награждение и торжественное закрытие.

Ну да, в душ, а потом первым делом надо бы заштопать кожу верхнего века. Хотя нет, так я пропущу награждение. С чувством гордости взбираюсь на пьедестал, получаю награду, слушаю гимн СССР… А церемонию закрытия пропустил, находясь в это время уже в местной травматологии, где кучерявый, похожий на санитара Джузеппе из ещё не снятой комедии «Невероятные приключения итальянцев в России» наложил несколько аккуратных швов и прикрепил сверху над ваткой полоску лейкопластыря. Веко ещё и опухло, так что теперь на мир я смотрел практически только левым глазом.

Первое место в неофициальном командном первенстве заняли боксёры Румынии. У них четыре серебряные и пять бронзовых медалей. Второе и третье места поделили сборные СССР и Венгрии, завоевавшие по три золотые, одной серебряной и одной бронзовой медалям. А уже наутро за «семейным» завтраком Ленц поздравил с днем рождения Абдрашида Абдрахманова. К такому бы дню победу громкую, вздохнул я про себя, сожалея, что из-за рассеченной брови Абдрашиду не довелось пробиться в финал. Но я-то с медалью, с золотой, радоваться надо! Мог ли я об этом мечтать в прошлой жизни, лёжа в больнице со сломанной ногой? Так что побольше оптимизма, Женёк! В конце концов, бокс – индивидуальный вид спорта, собственные успехи стоят на первом месте. Хотя Абдрашида всё равно жалко. Не получается у меня быть законченным эгоистом. Отвожу именинника в сторонку и протягиваю ему книгу испанских рецептов.

– Вот, держи. В хозяйстве пригодится. Маме подаришь или невесте.

– Она же, наверное, дорогая!

Накануне я не стал говорить про этот подарок от хозяина сувенирной лавки, и Абдрашид думает, что я купил её за свои.

– Бери, бери, от чистого сердца дарю.

Уговорил всё-таки. И ничего страшного, что Полина останется без книги испанских кулинарных рецептов. Я ей про неё вообще ничего не скажу. Для неё у меня есть подарок, скромный, но достойный. А главный подарок – это свадьба, до которой оставались считанные дни.

Глава 18

В кабинете Первого заместителя начальника контрразведки КГБ генерал-лейтенанта Константина Михайловича Константинова находились двое – сам Константинов и подтянутый, спортивного вида мужчина лет тридцати. Хозяин кабинета, сидя в своём кресле, отложил последний прочитанный из трёх листов и посмотрел на сидевшего напротив собеседника.

– Так, Серёж, по твоему отчёту мы пробежались. В общем толково изложено, подробно… Не зря съездил, да, в роли-то массажиста? – хмыкнул генерал.

– Ну, вам виднее, товарищ генерал, – чуть улыбнулся в ответ молодой человек, пожимая плечами.

– Массажист ты и впрямь от бога. Давненько ты мне, кстати, бока не мял.

– Приезжайте в Новогорск, на динамовскую базу, помну. Там у меня массажный стол из ФРГ привезённый… А так могу прямо здесь шейно-позвоночный отдел помассажировать. Только желательно рубашку снять.

– Да ладно, не стоит, – отмахнулся Константинов. – А то зайдёт кто-нибудь, а мы тут… Хм, я хочу всё же к отчёту вернуться. Имеются у меня у несколько вопросов.

– Слушаю, товарищ генерал!

– Вот ты пишешь: «Покровский со скепсисом осматривал автомобиль „Мерседес-Бенц W 114“». Расскажи об этом поподробнее. Что значит со скепсисом?

– Тогда автобус за сборной подзапоздал минут на двадцать. А ребята при входе в отель стояли. Тут, значит, этот «Мерседес» прямо к дверям подъезжает. Вышел такой толстый испанец, видит – наши стоят и приглашает жестом, мол, подойдите, посмотрите автомобиль. Несколько человек подошли, в том числе и Покровский. Салон осмотрели… Шикарный, конечно, ещё пахнет кожей. Вокруг походили, языками поцокали. Только Евгений наш в отличие от других ребят как стоял рядом с машиной, так и остался стоять. А на лице, товарищ генерал, такая как бы скука что ли написана. Сурен Казарян у него спрашивает, что, не интересно? А Покровский так вот с ленцой вздыхает и отвечает, мол, ничего так тачка, неплохая.

– Тачка? – приподнял брови Константинов.

– Ну да, так и назвал. А потом, как на лекции, выдал все технические характеристики этого автомобиля. И про объём двигателя и его модификации, про расход топлива, про инжектор вместо карбюратора, про коробку автоматическую, про кондиционер… Он его правда «кандеем» назвал. Спросил ещё у испанца по-английски, какой объём двигателя – 220 или 230? Тот удивился и ответил, что 230. А Покровский с улыбкой отметил, что жрёт бензина эта тачка больше одиннадцати литров на сотку. В общем, целую лекцию прочитал.

Генерал задумчиво почесал переносицу, пробормотав:

– Интересно, откуда у него эта информация…

– А Сурен Казарян у него так и спросил, мол откуда ты все это знаешь?

– И что Покровский?

– Тот ответил, что, когда были в Штатах, сидел в холле отеля, где они жили. Ждал, когда тренер спустится. И там на столике куча журналов лежала, в том числе про автомобили. Вот и прочитал про этот. И еще сказал, дескать, учи иностранные языки, Сурен, пригодится.

– Да-а, и не подкопаешься… Журнал он мог читать? Мог. В журнале могла быть статья про этот Мерседес? Конечно, язык он знает. Технический уж точно, проверено. А название журнала он, конечно, не сказал?

– Нет, Константин Михайлович. так никто и не спрашивал.

– А спросили бы, то, наверное, назвал… Ладно, с этим разобрались. Теперь ещё один вопрос.

– Слушаю, товарищ генерал!

– Сергей, хватит уже по стойке смирно тянуться. Сидя это смешно выглядит… Короче, вот тут ты пишешь, что Покровский нелицеприятно отозвался о рекламе по телевизору. В общем-то правильно, наверное, что нелицеприятно. Чего хорошего в их рекламе увидишь… А поподробнее можно?

– Мы сидели в холле гостиницы… то есть отеля, смотрели какой-то боевик. Там драки постоянно. Нашим-то почти всем впервой, интересно. Вот только этот фильм очень часто прерывался рекламой, буквально каждые 15–20 минут. Только в сюжет въедешь – там же на испанском – так опять или кофеварку, или холодильник рекламируют. Кстати, вот только сейчас вспомнил… Покровский, когда главный герой в очередной раз разобрался со своим противником, обозвал его… Сейчас вспомню… «Ну, – говорит, – прям Чак Норрис».

– А это кто?

– Не знаю пока, товарищ генерал. Надо у наших киношников поспрашивать.

– Поспрашивай. И что там с рекламой?

– Так вот, Жене нашему, по-видимому, она надоела. Он встал и направился к выходу из холла. Саша Мельников его спрашивает, мол, ты куда? Тот отвечает: «Задолбала эта реклама. Фильм так себе дерьмо, ещё и эти со своими холодильниками. Хорошо, что ещё затычки и всякую хрень с крылышками не показывают». И ушёл.

– Не понял! Это что ещё за «затычки» и «хрень с крылышками»?

– Я тоже не знаю, товарищ генерал, – развёл руками гость. – Может, у наших телевизионщиков, у тех, кто за рубеж часто выезжает, проконсультироваться?

– Попробуй. Тут главное, потом для себя понять, откуда Покровский всё это знает. Не находишь?

– Согласен, Константин Михайлович. Там были ещё моменты… Но они объяснимы.

– Например?

– Ну вот стоим в кафе, еду выбираем. Там, как это называется, «шведский стол». Это…

– Я в курсе, что это такое, продолжай.

– Валера Трегубов потянулся за каким-то пирожком, а Покровский его остановил. Возьми, говорит, другой. Тот спрашивает, почему? А Женя ему показывает на надпись под блюдом: «Видишь, три перца нарисовано? Это очень острое блюдо. Всю слизистую во рту сожжёшь».

– И правда там эти перцы были?

– Ну да, только их различить трудно. Если не присматриваться, то и внимания не обратишь.

– Понятно, – побарабанил пальцами по столу генерал. – Тогда подведем итог. Все знания Покровского в принципе можно объяснить. Или они в каких-то источниках были опубликованы, или элементарная внимательность. Верно?

– Выходит, что так. Парень он компанейский, в общении простой. На ринге как зверь бьётся. Вот когда флаг страны подымали и гимн наш играл, у него такое одухотворенное лицо было, в глазах слёзы стояли.

– Это в отчете допиши, – кивнул Константинов – Значит так… Про машину, рекламу и прочее добавлять в отчёт не стоит. Мне справочку напиши и всё. В одном экземпляре. Хорошо?

– Так точно, товарищ генерал!

На этот раз Константинов не стал поправлять подчинённого, чтобы тот держался с ним проще.

– Ну тогда всё как положено оформляй. А туда, – хозяин кабинета посмотрел на потолок, – я лично передам.

* * *

– Ну как, классно же!

Полина вновь покрутилась передо мной, демонстрируя свадебное платье. Сшито оно было по выкройке из западногерманского каталога, и выглядело действительно прелестно. Во всяком случае, на порядок симпатичнее кондовых платьев, в которых выходят замуж рядовые советские невесты.

– Отличное платье, – подтвердил я. – Уверен, во всём Свердловске, а может, и всём Союзе такого ни у кого больше нет.

– Скажешь тоже, – зарделась от смущения Полина. – Тебе бы самому ещё костюм с отливом пошить.

– Пошью костюм с отливом – и в Ялту, – процитировал я себе под нос мечту Косого. – Нет уж, меня и мой вполне устраивает. Я в нём Брежневу…

Тут я осёкся, так как чуть было не сболтнул, что жал в этом костюме руку Брежневу. Полина приподняла левую бровь.

– Чего ты там Брежневу?

– Э-э-э… Я говорю, Брежневу в этом костюме рукой помахал, когда он в ложе для почётных гостей появился.

– А он тебе?

– А он меня не заметил, – притворно вздохнул я.

Примерка прошла в ателье, где это платье и пошили. Закройщица на глазах коллег не без гордости любовалась результатом своих трудов. Отдали мы за материал и работу 55 рублей, тогда как обычное обошлось бы в пределах двадцатки, но оно того стоило. Мало того, что невеста сама по себе красивая, так ещё и платье изумительное, гости на свадьбе будут приятно удивлены.

Гостей, кстати, должно быть человек тридцать. Вернее, тридцать два. С моей стороны родители и ещё трое родственников, друзей человек пять, Вадик в качестве свидетеля. Из-за моей свадьбы ему пришлось пожертвовать стройотрядом, который сразу после сессии отправился в Тавду строить кормозаготовительный комплекс. Ребята вернутся при деньгах… Но друг на то и друг, чтобы пожертвовать всем ради товарища. Ничего, будут ещё в его жизни стройотряды, нам ещё три года учиться.

У Полины свидетельницей, само собой, Настя. Они с Вадиком, к слову, тоже о свадьбе задумывались, но мой товарищ, как человек ещё не совсем состоявшийся в жизни, в отличие от меня, зарабатывавшего достаточно, сказал, что они с Настей решили не торопиться и как минимум дождаться получения дипломов. Я его понимал, если бы не халявные – а как ещё это назвать – авторские отчисления, то и сам бы не торопился со свадьбой.

Да, после моего триумфального возвращения из Испании основные заботы были связаны, естественно, с предстоящей свадьбой. Если не считать сдачу сессии, которую я оформил относительно легко. По ходу учёбы мне только и нужно было, что обновить старые знания, вспомнить когда-то выученное. А на память я никогда не жаловался, так что преподавателей порадовал своими знаниями.

Само собой, у свердловских газетчиков и телевизионщиков я оказался нарасхват. А до этого торжественная встреча в аэропорту с участием председателя Облспорткомитета Репьёва, заявившего, что теперь уж звание Мастера спорта международного класса от меня никуда не денется. Там же были Полина, Настя, Вадим и целая делегация от института. Там же и первое интервью… Хотя первое было ещё в Мадриде, «Советскому спорту», оно вошло в итоговый отчёт о турнире – этот номер я успел купить ещё в Шереметьево сразу по возвращении.

Полина переживала, как я с ещё опухшим глазом пойду под венец. Да и шрам этот… На что я выдал сентенцию, мол, шрамы украшают мужчину, и вообще мне в Испании попался хороший хирург, обещал, что шрама вскоре не будет видно. А опухоль за пару дней спадёт, так что в ЗАГСе я буду выглядеть вполне прилично. В отличие от фото в местных газетах и на экране ТВ, когда мне пришлось прямо в аэропорту давать интервью ещё и телевизионщикам.

На следующий день после моего возвращения в доме раздался звонок от Бориса Николаевича.

– Поздравляю с золотом чемпионата Европы! – прогудел он в трубку. – Молодец, прославил родной Свердловск!

Вообще-то родным для меня был Асбест, но я не стал вдаваться в подробности.

– Спасибо, Борис Николаевич! – с почти ненаигранным воодушевлением ответил я и, кашлянув, спросил. – А насчёт студии грамзаписи и предприятия по выпуску грампластинок, видимо, я зря вас загрузил?

– А вот не зря, я ведь как раз сейчас и собирался тебя просветить по этому вопросу. Твоя идея мне понравилась, а самое главное, она понравилась Рябову. Он сказал, что надо обдумать этот вопрос, прикинуть смету, в общем, мне и поручил курировать этот проект. А ты будешь мне помогать. Согласен?

– Ещё бы! Рад, что у вас получилось!

– У нас, – поправил Ельцин. – Что ты там говорил про пустующее здание на углу Щорса и Серова?

В общем, в преддверии свадьбы у меня появилась ещё одна забота, и тоже приятная. Но я Ельцину так и сказал, что сначала свадьба, на которую я вас, Борис Николаевич, пользуясь случаем, приглашаю, а потом будем решать вопрос со студией под рабочим названием «Ural Records» и заводом. Ельцин сказал, что с его работой что-то загадывать наперёд не может, но если будет возможность – заскочит в ресторан ОДО, чтобы сказать тост.

Вот ведь, год назад готов был голыми руками придушить Ельцина, а сейчас вроде как и не таким он отвратительным кажется. Наоборот, пока со всех сторон положительный. Хотя я-то знаю, каким он может быть, если история пойдёт по тому же пути, по которому шла в моей первой жизни. Может, подстраховаться, завалить всё же этого лося? Или устроить какую-нибудь провокацию, чтобы Борьку погнали из партии поганой метлой? Тогда уж точно не взобраться ему на танк и не стать Президентом России.

Ладно, поглядим, время ещё есть, а пока у нас на носу свадьба. Вернее, мальчишник и девичник. Посидели в общаге с парнями, послушали они мои рассказы про Испанию, получили небольшие сувениры, и то ребятам радость. На гитаре побренчали, не удержался, спел им кое-что относительно нейтральное из Шевчука и Шахрина, чтобы, даже если проболтается кто по дурости, к текстам нельзя было прибраться. Ну и выпили, не без этого.

Полина с Настей и другими девчонками тоже хорошо посидели, подозреваю, выпила она даже больше моего, хотя и слабенького вина, если верить её словам.

Наши родители приехали в день свадьбы первыми рейсами, добрались до нашего дома, потом вместе подтянулись Вадим и Настя. В таксопарке для родителей и свидетелей была арендована белая «Волга» с разноцветными лентами. А мы с Полиной… Мы с Полиной ехали в самом настоящем кабриолете с открытым верхом. Это был единственный на весь Свердловск кабриолет ГАЗ-М20 «Победа». Договориться насчёт аренды н ведь день с его хозяином-пенсионером не составило труда. Гораздо труднее было уговорить разрешить привязать к заднему бамперу верёвку с пустыми консервными банками. В некоторых странах к заднему бамперу привязывают пустые консервные банки, чтобы бренчали по дороге и отпугивали всякую нечисть. А я захотел просто подурачиться, сделать так, чтобы эта свадьба запомнилась половине Свердловска, во всяком случае центральной её части, по которой мы собирались кататься. Дед упрямился до тех пор, пока я не достал ещё одну купюру сиреневого цвета.

Друзья и ещё часть родни ждали нас у входа во Дворец бракосочетания. Для них в АТП я арендовал ПАЗ в один конец – от Дворца до ресторана ОДО. После застолья все разбредутся сами по себе, меня это уже касаться не будет. Хомяков обещал с женой подъехать в ресторан. Хлесткова я тоже приглашал через майора, но генерал вежливо отказался.

После свадьбы родители переночуют в гостинице, где мы забронировали два номера – один для моих отца с матерью, и отдельный для мамы Полины. Могли бы и у нас, места в принципе хватило бы. Но в идеале новобрачные первую ночь должны провести наедине, хоть мы с Полиной уже несколько месяцев живём вместе.

Путь до ЗАГСа не обошёлся без приключений. На одном из перекрёстков нас остановил сотрудник ГАИ.

– Я так и знал, что этим дело кончится, всё, приехали, – простонал наш водитель, одетый в свой самый лучший костюм с розой в петлице – это тоже по моей просьбе.

Молодой сержант, козырнув и представившись, поинтересовался, с какого хрена к заднему бамперу привязаны верёвка с консервными банками. Прежде чем наш пенсионер протянул свои документы, я протянул свой паспорт.

– Товарищ сержант, моя фамилия Покровский, наверное, читали в газетах про меня и по телевизору видели, – начал я.

– Точно, – сдвинул тот фуражку на затылок. – Чемпион Европы по боксу!

– Ага, он самый, – улыбнулся я во весь рот. – Ещё и динамовец, кстати. А чемпионат проходил в Испании, там я и подглядел такой свадебный обычай. Решили с невестой сыграть свадьбу по-испански. Тем более вроде бы ни в каком законе не указано, что нельзя привязывать к заднему бамперу полутораметровую верёвку с банками. Идущая следом машина при нашей скорости так или иначе обязана соблюдать дистанцию в 25 метров.

– Гляди-ка ты, и не придраться, – усмехнулся сержант. – Ладно, езжайте, так уж и быть, чемпиону Европы и динамовцу в день свадьбы можно всё.

А полчаса спустя мы с Полиной, и державшимися чуть позади свидетелями и родителями стояли перед сотрудницей ЗАГСа – обладательницей витиеватой причёски и ярко-накрашенного рта.

– Добрый день, дорогие гости! Сегодня ответственный момент для молодожёнов, ведь каждый из них решил взять на себя ответственность за своего избранника. Поэтому хочу, чтобы каждый подтвердил это намерение согласием. Прошу ответить невесту.

– Да, – улыбаясь, ответила Полина.

– Прошу ответить жениха.

– Да.

Надеюсь, голос мой не дрогнул.

– Согласна ли невеста принять фамилию жениха?

– Да.

Так-то мы решили, что на сцене для сохранения интрига она будем появляться как Круглова, под этой фамилией её уже знают, так что нечего менять коней на переправе. А в паспорте… Ну это уже для нас и всяких официальных документов.

– Так как регистрация брака фиксируется официальным документом, прошу молодожёнов поставить свои подписи в нём для подтверждения решения… Теперь свидетель и свидетельница… Прошу обменяться кольцами… Теперь каждый из вас стал частью целого. И чтобы запомнить этот момент, можете поцеловать друг друга.

Сплетаться языками во французском поцелуе, как я недавно научил Полину, мы не стали, под вспышку фотокамеры обошлись обычным поцелуем с лёгким намёком ан эротику.

– Теперь ваш корабль под названием «Семья» отправляется в долгое плавание. Все приглашённые надеются, что оно будет долгим. Так пусть каждый из них лично поздравит пару с новым статусом.

В фойе откупорили бутылку шампанского, разлили по фужерам, закусили шоколадными конфетами из коробки, и поехали возлагать цветы к Вечному огню на площади Коммунаров. А оттуда – в ресторан.

На столе салаты «Оливье», «Мясной», «Мимоза» и «Селедка под шубой», заливное, сырная, мясная и рыбная нарезка, овощи, фрукты… Бутерброды, кстати, с красной икрой. Ради икры пришлось потрясти знакомого с продбазы, чей телефон мне оставлял Резник.

Напитки были на любой вкус: шампанское, вино красное и белое, водка, лимонад, морс и минералка. Впереди были горячая закуска- жульен с курицей, просто горячее – картошка-фри с отбивной и цыплята табака. А под занавес торжества предстояло отведать торты «Прага» и «Ленинградский», пирожные и кофе-гляссе. И в разгар торжества появится ещё один торт – свадебный, трёхъярусный. Высотой в метр, ну и у основания почти такой же ширины. В СССР такое не практиковалось, однако я решил, попросту говоря, выпендриться. Торт я заказал на кондитерской фабрике, в ресторан его должны были доставать ещё утром и, как проинформировал меня администратор заведения, таки доставили в целости и сохранности.

Меню согласовывали мы с Полиной, хотя последнее слово всё равно было за мной. Она хотела немного сэкономить, я же заявил, что стол должен ломиться, чтобы потом гости годами вспоминали нашу свадьбу. Ну и свадебный торт, конечно, должен произвести на всех неизгладимое впечатление.

Мы расселись, а по ходу дела в Большом зале заиграла музыка – это работал ресторанный ансамбль с моим другом детства в составе. Кто-то из гостей считал минусом, что ансамбль работал в соседнем, Большом зале, а я, наоборот, был рад, что мы могли посидеть в относительной тишине, хотя звуки музыки долетали сюда даже через закрытые двери.

Мы с Полиной, как и положено молодожёнам, расположились во главе длинного стола. По бокам уселись Настя и Вадик, дальше родители, родня и вся остальные гости, включая Хомякова с довольно симпатичной супругой.

Роль тамады на себя взяла тётка Полины – разбитная, недавно вышедшая на пенсию бабёнка из Каменск-Уральского, с малой родины моей невесты. Получалось у неё неплохо, но главное, что не переусердствовала, видно, какой-никакой опыт в этом деле у неё имелся. Конкурсов было немного, начали с каравая, я отломил бо́льший кусок, так что и верховодить в семье предстояло мне. Собственно, это и до свадьбы было ясно.

Первый тост, второй… «Горько! Горько!» С губ Полины давно исчезла помада, но она и без неё хороша, а от моих поцелуев губы и так красные. Дарили всё больше деньги, хотя моя мама вручила Полине золотые с рубинами серьги, доставшиеся ей от её мамы, то есть моей бабушки. Мол, носи, дочка, настоящий раритет. Были и шуточные подарки. Моей жене вручили скалку с надписью… Нет, не «Миротворец», а «Хозяйка», а мне подарили строительный шлем, чтобы эта самая «Хозяйка» не причинила вреда мужниной голове, когда тот придёт домой поздно и немного нетрезвым.

– Друзья! – слышу приглушённый дверью голос Серёги. – Сегодня в одном из залов нашего ресторана гуляет свадьба. Женится мой друг детства Евгений Покровский, многогранный талант, боксёр и автор песен, которые звучат как в телеэфире, так и практически в каждом ресторане нашей необъятной страны. Недавно он стал победителем чемпионата Европы по боксу, давайте поаплодируем герою ринга!

– Ой, Женя, это ж тебе хлопают, – прокомментировала мама.

– Точно, Женьке, – согласился отец.

И тут из общего зала кто-то крикнул:

– Покровский! Выйди, покажись!

Ну что ж, пришлось выйти. Полина увязалась со мной. Со всех сторон послышались поздравления, один дородный мужик даже поднялся и пожал мне руку, похлопав другой по плечу. Я незаметно показал кулак довольно ухмылявшемуся Серёге.

– А какая у нашего жениха замечательная невеста! Это Полина Круглова, многие из вас могли её видеть в «Голубом огоньке» с песней «Этот город». Давайте и ей поаплодируем.

Полинка зарделась, тут ещё наши все высыпали в Большой зал, тоже захлопали.

– А теперь для молодожёнов медленный танец. Кстати, автор песни не кто иной. Как Евгений Покровский.

Он сел к синтезатору, пробежал пальцами по клавишам вступление, а солист запел:

В шумном зале ресторана

Средь веселья и обмана

Пристань загулявшего поэта

Возле столика напротив…

Нам не оставалось ничего другого, как закружиться в вальсе… Хотя вальс – это три четверти, а в нашем варианте было, пожалуй, четыре четверти, насколько я разбирался в таких вещах. Танцевали не только мы, по ходу дела к нам присоединились ещё две пары, но мы с Полиной были не против, тем более нам они не мешали. А когда песня закончилась, и снова раздались аплодисменты, среди аплодирующих я увидел Ельцина с букетом белых роз в руке.

– Поздравляю!

Он подошёл и крепко пожал мне руку, а Полину легонько чмокнул в щёку и вручил букет.

– Ну что, нальёте чарку?

– Да без проблем! А вы что же без супруги?

– Так я по пути с работы. Заскочил к вам на полчасика. Тем более у меня поручение от обкома.

– Что за поручение?

– Сюрприз, скоро узнаешь, – подмигивает Ельцин.

Вскоре он, держа двумя пальцами наполненную до краёв рюмку, говорит:

– Когда я познакомился с Наиной – своей будущей супругой – мы были студентами того же самого института, где учишься сейчас ты, Евгений. Учились оба на инженера-строителя. Но свадьбу сыграли уже после его окончания. Обручились мы с ней в Доме колхозника в Верхней Исети. Отметили скромно, о таком ресторане, таком столе и мечтать не могли. А это значит, что благосостояние народа растёт, и это значит, что даже простой студент при желании и наличии некоторой доли таланта может и отличным спортсменом быть, и автором прекрасных песен.

Хм, некоторой доли… Даже немного обидно. Хотя, по большому счёту, к песням я не имею никакого отношения, вернее, к их сочинительству, а в боксе мне неплохо так помогает полученная каким-то непонятным образом выносливость. Впрочем, может быть, я и без неё добился бы немалых высот, три раунда – не показатель. Вот если бы я был профи и боксировал 12 раундов, или даже 15, как сейчас ещё временами принято.

– …и потому, – прервал мои раздумья голос Ельцина, – я хочу поднять этот бокал за молодых, перспективных, за тех, кому предстоит строить наше светлое будущее, тех, кто построит коммунизм. Горько!

Все выпили, но шоу на этом не закончилось. Ельцин попросил налить снова, после чего виртуозно сыграл на ложках что-то народное. Я невольно вспомнил историю, как Борис Николаевич, будучи Президентом, сыграл ложкой на голове Президента Киргизии Акаева. Надеюсь, сегодня до подобного не дойдёт, во всяком случае я свою голову подставлять не собирался. К счастью, не дошло, а Ельцин продолжил речь:

– Женя в свои годы уже успел стать знаменитостью всесоюзного масштаба. И мы гордимся тем, что он наш, уральский. Женя, где бы ты ни был – всегда помни о своих корнях, о том, что тебе всегда есть куда вернуться, где тебя будут ждать. А лучше вообще не отрываться от корней, ведь недаром говорит пословица: «Где родился – там и пригодился». А теперь небольшой сюрприз! В обкоме партии твой успех в Испании оценили по достоинству и, посовещавшись, мы решили подарить тебе автомобиль «Москвич-412». Вот и ключи от него!

Ого! Ничего себе меня оценили! Так-то я из отечественного автопрома выбрал бы, наверное, тольяттинскую «копейку», но и «Москвич» – далеко не худший вариант. Тем более, как известно, дарёному коню зубы не смотрят. Вспомнился фрагмент комедии «Бриллиантовая рука», где главный антигерой, якобы откопавший клад, заявил, что по совету друзей решил приобрести автомобиль «Москвич».

– Ух ты! Вот это да! Ничего себе! – слышалось со всех сторон.

– Спасибо, Борис Николаевич! – от всей души пожал я руку Ельцина, принимая ключи. – Неожиданно, честно говоря, и оттого вдвойне приятнее.

– Дык это понятно, – расплылся он в улыбке. – Машина стоит в обкомовском гараже, заберёшь, когда на права сдашь.

– Так они у меня есть! Я перед армией в ДОСААФ отучился и сдал на права, могу водить и грузовой транспорт, и легковой.

– Ну тогда хоть завтра… Вернее, в понедельник можешь забирать машину. В ГАИ она уже оформлена на твоё имя. Ах да, вот техпаспорт на машину, чуть не забыл, – он протянул мне документ. – В гараже насчёт тебя предупрежу, что придёшь, а так они и без того знают, чей «Москвич» у них стоит… Так, бог Троицу любит, давай третью махну и поеду. А то жена просила сильно не задерживаться, нам с дочками ещё в кино идти, на какой-то индийский фильм. Не могут, понимаешь, без меня в кино сходить, – скривился он.

После отъезда Ельцина народ как-то расслабился, всё же какой-никакой обкомовский начальник, при котором базар желательно контролировать. Знали бы они, где работает Хомяков… К счастью, об этом из всех присутствующих знаю только я. Ну и жена Хомякова, а та, думаю, умеет держать язык за зубами.

От их семейства, кстати, мы получили в подарок знаменитый гэдээровский сервиз «Мадонна». Вещь статусная, расписной фарфор, а картинки довольно двусмысленные. Например, в своё время я очень удивился, увидев, как на одной из тарелок одна баба лапает другую. Потом уже, в эпоху интернета, вычитал, что одна из баб на самом деле – Юпитер, принявший облик богини Дианы, а соблазняет он нимфу Каллисто. А вообще все эти картины создатели сервиза взяли не из головы, а опирались на работы швейцарской художницы Анжелики Кауфман, жившей и творившей в конце 18 века.

Эти сервизы в самых разных вариациях делаются в ГДР именно для советского рынка. «Мадонна» отражает мечту советского человека о чём-то неземном, ненашенском, заграничном. Вот и выстраиваются за сервизом очереди, если вдруг их где-то выбросят в продажу, а по большей части они уходят из-под прилавка по блату для своих. Даже не представляю, как это Хомяковы решились подарить столь редкую и дорогостоящую вещь, причём по виду совершенно новую. Да такими сервизом по большому счёту и не пользуются, он стоит в серванте как музейный экспонат, демонстрируя гостям хозяйский достаток.

В какой-то момент мне приспичило. Извинившись перед новоиспечённой супругой, я отправился в уборную. Справив маленькую нужду, мыл руки, когда открылась дверь и в отражении зеркала я увидел чернявого мужичка, смахивающего на кавказца. Вроде бы видел его в зале в компании таких же чернявых товарищей.

– Слюшай, брат!

Я не спеша вытер руки вроде бы чистым вафельным полотенцем и только после этого повернулся к нему.

– Чем могу быть полезен?

– Продай машину, – сказал он, делая бровки домиком. – Хорошую цену дам.

Ну вот откуда он узнал про подарок Ельцина? Вернее, свердловских властей… Ключи мне Борис Николаевич вручал в нашем зале, где не было посторонних. Загадка!

– Извини, брат, – в том же тоне отвечаю я, – но это подарок партии. Даже если продам – могут последовать вопросы, мол, а где наш подарок? Да и, честно говоря, мне самому машина в хозяйстве нужна. Так что извини…

Кавказец грустно вздохнул, а я вернулся за стол, где народ уже вовсю уминал горячее, и тоже с удовольствием присоединился к поеданию цыплёнка табака. А затем настало время музыкального сюрприза. Участники ресторанного ансамбля о нём были предупреждены, и даже успели несколько раз порепетировать с нами. А я даже успел зарегистрировать их у представителя ВУОАП. И вот сейчас, когда ансамбль закончил очередную песню, мы все снова вышли в главный зал, я кивнул Серёге, и тот в микрофон объявил:

– Дорогие друзья! А сейчас жених и невеста представят новые песни, которые ещё никто не слышал. Первым своей невесты – ну и для присутствующих тут дам – споёт Евгений Покровский. Кстати, все песни за его авторством. Давайте его поддержим!

Народ принялся аплодировать, а я поднялся на сцену. Когда наступила тишина, я сказал:

– Любимая, эту песню я посвящаю тебе. Знай, что в мире нет никого мне тебя ближе, и я хочу, чтобы мы всю жизнь прошли рука об руку в любви и согласии.

Глаза Полины предательски блестят, она, улыбаясь, шмыгает носиком, народ аплодирует, а Серёга уже играет вступление. Затем к его электромузыкальному инструменту присоединились соло-гитара, ритм-гитара и ударные. А я, глядя на стоявшую у сцены Полину, запел:

В мое-е-ей судьбе есть только ты

Одна-а-а любовь и боль моя

С тобо-о-ою повстречались мы

Родна-а-ая женщина моя

То ли на радость, то ли на беду-у

Ты знай, что я тебя одну люблю!

Честно сказать, весь этот шансон вкупе с Михайловым я никогда не любил, но… Я прекрасно помню, как реагировали женщины на эти песни, как-то меня супруга вытащила на концерт Стасика. Поэтому решил сделать жене и заодно всем собравшимся здесь женщинам небольшой подарок.

Всё для тебя – рассветы и туманы

Всё для тебя – моря и океаны

Для тебя – цветочные поляны

Для-я те-е-ебя…

В общем, успех был ошеломительным, и мне пришлось исполнить песню на бис. Женщины разве что меховые шапки под потолок не бросали ввиду их отсутствия. Хотя могли бы, например, кидать бюстгальтеры. А затем я пригласил к микрофону Полину. Следующая песня для дуэта, как когда-то в моей реальности спели Пугачёва с Кузьминым. Жаль, что всего один микрофон, но ничего, как-нибудь справимся.

Полина начала первой:

В небе полночном

В небе весеннем

Падали две звезды-ы-ы…

И тут вступил я:

Падали звёзды

С мягким свеченьем

В утренние сады-ы-ы…

В общем, успех был не меньший, чем с предыдущей песней. Когда наконец мы вернулись в наш зал, как раз настало время десертов. А с ним и появление свадебного торта, вызвавшего у присутствующих дружный вздох восхищения. Да уж, настоящее чудо кондитерского искусства метровой высоты, увенчанное шоколадными фигурками жениха и невесты. Полина берёт в правую руку нож, я обхватываю её пальцы своими и вместе нарезаем куски, которые укладываются на тарелки и отправляются к гостям торжества. После этого Хомяков с супругой откланиваются, за ними постепенно ещё несколько гостей. Кто-то успел как следует наклюкаться, ну да ими есть кому заняться.

Домой мы вернулись в одиннадцатом часу. Честно говоря, свадьба меня так измотала, что хотелось только принять душ и завалиться в постель с намерением проспать как минимум до обеда следующего дня. Но Полина – откуда только силы взялись – в ближайшие два с лишним часа уснуть мне не дала, пока не получила то, что хотела. А потом уже мы выспались, действительно продрыхнув до самого обеда следующего дня.

В понедельник, как и обещал, я заглянул в обкомовский гараж. «Москвич-412» бежевого цвета блестел хромированными деталями, в салоне пахло… Нет, не кожей, а каким-то химическим запахом. Не очень приятным, если честно, но терпимо. Надеюсь, со временем выветрится. Или повешу ароматизатор. За границей, я видел, такими уже пользуются. Не только картонками в виде ёлочек, но и более продвинутыми вариантами. В СССР такие можно купить разве что у фарцовщиков. С другой стороны, за границей я уже пару раз побывал, причём в капстранах, может, ещё на какой-нибудь международный турнир отправят до мюнхенской Олимпиады, а на Олимпийские Игры, кстати, хотелось бы тоже попасть. И не только попасть, но и… Ладно, пока попридержу свои хотелки.

Как мне объяснил завгар, машина ездит на АИ-93, которым до крышки был залит бензобак, но при желании можно дефорсировать двигатель, и он сможет кататься на 76-м. Но я про себя решил, что ничего дефорсировать не буду, пусть ездит на родном, хорошем бензине, разница в цене с 76-м не такая уж и большая – 75 против 95 копеек. И это за 10 литров!

Двигатель тут стоял четырёхтактный четырёхцилиндровый с рабочим объёмом 1.5 литра и мощностью 75 л.с. Коробка передач четырехступенчатая механическая. Максимальная скорость составляет 145 км/ч, объём топливного бака 46 литров, а расход топлива около 7 литров на 100 километров. Имелся транзисторный съёмный приёмник «Урал-Авто», настоящая легенда, не хуже зарубежных аналогов. Помещался в кассете-держателе, мог выниматься и использоваться как переносной за счёт телескопической антенны и 4-х батареек типа 373. Имел шесть диапазонов: ДВ, СВ, три растянутых КВ и УКВ.

На «Москвичах» в прошлой жизни ездить мне не довелось. Были у меня старенькие «Жигули», потом пошли иномарки, но система управления этой машиной мало чем отличалась от «жигулевской» – три педали и такая же коробка передач. Даже запасное колесо в багажнике лежало.

– Техобслуживание будешь у нас делать, – пояснил завгар. – Где что загремит, заскрипит – приезжай к нам. А на плановый техосмотр в ГАИ будешь ездить, как все. Можно, кстати, поставить блокиратор педалей, а то вдруг кто на твою ласточку позарится.

– А ваши смогут поставить? Не бесплатно, конечно…

– Да без вопросов, – усмехнулся завгар. – Антоныча попрошу, он у нас рукастый и непьющий, предпочитает хрустящими купюрами.

На следующий день я как штык был в гараже. Антоныч продемонстрировал работу блокиратора, представлявшего собой две пластины, которые, когда оставляешь надолго автомобиль, не дают по раздельности пользоваться педалями. За что получил от меня сиреневого цвета купюру, которую принял с достоинством аристократа, только что выигравшего энную сумму в покер.

– А ещё можно рукоятку переключения передач отвинчивать, это как два пальца об асфальт, – посоветовал Антоныч и тут же показал, как это делается.

Действительно, как два пальца, голь, как говорится, на выдумки хитра.

– Ну как, готов сесть за руль? – спросил завгар.

А чего ждать, конечно, готов! Я и сел. Повернул ключ зажигания, прислушиваясь к ровно работающему двигателю, плавно выжал сцепление, так же плавно надавил педаль газа… Машина мягко тронулась, и я выехал в предусмотрительно распахнутые ворота.

Эх, прокачу! «Москвич» катил по проспекту Ленина в пределах положенных 60 км/ч, ветерок задувал в салон, и я с чувством плохо скрываемой гордости поглядывал на пешеходов. Что ни говори, а наличие собственного автотранспорта невольно превозносит человека над окружающими, пусть даже это и 412-й «Москвич».

А вечером я забрал из филармонии Полину, и она, счастливая, то и дело на ходу высовывалась в окошко, крича всякие глупости. Потом заехали за Вадимом в общагу и за Настей в её общежитие, остаток дня катались вчетвером.

Настроенная на «Маяк» автомагнитола вдруг выдала голос радиоведущей:

– А сейчас премьера песни. Автор слов и музыки Евгений Покровский. Исполняет вокально-инструментальный ансамбль «Весёлые ребята» под управлением Павла Слободкина. Итак, звучит песня «Мой адрес – Советский Союз!»

– Женька, это ж твоя песня, точно? – удивился было Вадик, но девчонки на него зашикали, а я прибавил громкость.

Нет, что ни говори, молодцы эти «Весёлые ребята», не хуже, чем в оригинале у «Самоцветов». И себя похвалил, угадал с исполнителями. Только когда песня закончилась, а я убавил громкость, Вадим продолжил свой спич относительно того, какой я самородок, и почему я раньше скрывал свой талант. На что я скромно пожимал плечами, мол, талант – вещь такая, что ему не прикажешь.

На следующий день съездили в паспортный стол, где подали документы на прописку Полины в моём доме. Перед этим в ЖЭКе нужно было собрать кучу справок, причём этот процесс мог затянуться на месяц. Спасибо Хомякову, и тут помог одним звонком кому надо. То бишь начальнику этого самого ЖЭКа. Заодно помог и по-быстрому оформить паспорт с пропиской в милиции, а то бы и тут могло затянуться неизвестно насколько.

А тем временем 30 июня вечером в программе «Время» сообщили об успешной посадке спускаемого аппарата «Союз-11» с тремя космонавтами на борту. Уф, мысленно выдохнул я про себя, сработало! Три спасённых жизни – это вам не фунт изюму.

А ещё неделю спустя я получил значок и удостоверение Мастера спорта международного класса. Случилось это, как и в прошлый раз, в кабинете Репьёва.

– Надеюсь, что когда-нибудь вручу тебе удостоверение Заслуженного мастера спорта, – сказал он многозначительно, пожимая мне руку.

– Я тоже надеюсь, Пётр Александрович, но для этого желательно победить на Олимпийских Играх. А сначала нужно на них попасть.

– Сначала нужно достойно выступить на Спартакиаде, – напомнил Репьёв.

Это точно, V летняя Спартакиада народов СССР стартует уже скоро, а боксёры выступают с 21 по 29 июля. Турнир ставится чуть ли не вровень с чемпионатом страны, мне предстоит защищать честь РСФСР.

А 25 июля в Иркутске случится крупная авиакатастрофа, в которой погибнут 97 человек. ТУ-104 при посадке в 8 утра с минутами развалится на куски, да ещё и загорится. Это было указано в моих «дневниках».

А ещё я помнил про теракт, устроенный в Мюнхене палестинцами. Но это случится только в следующем году, пока же есть более важные события, включая иркутскую трагедию. А ещё указанный мною факт про высылку из Великобритании в сентябре более 100 советских дипломатов, обвинённых в шпионаже. Там имело место быть предательство майора Олега Лялина на фоне семейных неурядиц. В Лондон сотрудник КГБ был направлен на должность старшего инженера советского торгпредства в Лондоне, которая служила всего лишь прикрытием для шпионской деятельности. После отъезда жены, не ужившейся с сотрудницами торгпредства, Лялин начнёт напропалую пить. Ночью 30 сентября его задержат за управление машины в нетрезвом виде. В участок поленится приехать наш консул, а британская разведка подсуетится и майора завербуют. Тот после суда получит политическое убежище, сдаст наших разведчиков. Такой вот политический скандал, которого, если в ход пойдёт моя инфа, случиться не должно. Так что пора бы уже пустить мои записи в ход.

Затевая эту акцию, я предполагал, что меня будут искать, кто-то может вспомнить, что видел молодого человека, спускавшегося в камеру хранения, опишет одежду… Поэтому предпринял кое-какие шаги.

Спрятал один из экземпляров с подписью «Геомониторинг» в камере хранения на вокзале, естественно, предварительно надев матерчатые перчатки, стараясь, чтобы в этот момент поблизости никого не было – летом человек в перчатках вызывал бы подозрение. А сверху на папку положил записку, в которой написал, что 11 сентября уйдёт из жизни Никита Сергеевич Хрущёв. Это не было отражено в моих записях, когда я их составлял, подумал, что не бог весть какое событие – смерть «сбитого лётчика». А сейчас почему-то решил козырнуть своим «ясновидением».

Заодно в папку сунул конверт с адресом московского главпочтамта до востребования на имя Абрама Семеновича Гмурмана. Письмо начиналось со слов «Ю. В. Андропову. Лично в руки», а далее я предлагал способ обмена дальнейшей информации.

Потом в находившемся на этом же нулевом этаже туалете, благо тот был пуст, быстро переоделся. После чего с сумкой в руке отправился смотреть расписание поездов на Москву. А что бы меня точно запомнили, подошёл к справочной и поинтересовался, не предвидится ли в ближайшее время изменения в расписании поездов на Москву.

Потом с таксофона, прислонив к губам носовой платок и гнусавя, проинформировал дежурного по УКГБ, что на вокзале Свердловск-Пассажирский в ячейке камеры хранения номер такой-то и шифром таким-то лежит папка, в которой находятся документы государственной важности.

Трубку повесил и, натянув кепку на глаза, неспешным шагом направился обратно. Встал в сторонке, из-за угла наблюдая за происходящим. Минут двадцать прошло, прежде чем у здания вокзала остановилась чёрная «Волга», из которой вышли трое мужчин в костюмах, один из которых мне показался знакомым, вроде пересекались с ним в коридорах УКГБ. Троица спустились по лестнице, ведущей на нулевой этаж, где находилась камера хранения. Ещё десять минут спустя чекисты вернулись, у одного в руках я увидел свою папку, завёрнутую в целлофан. Отлично, всё сработало! Теперь бы ещё дали ход этим запискам, не похоронили в архиве. Надеюсь, товарищи из Комитета проявят бдительность и серьёзно отнесутся к моим «хроникам». Не хочется, чтобы 97 человек погибли ради того, чтобы своей смертью доказать правдивость моих предсказаний.

С чувством выполненного долга я направился стоявшему в ближайшем дворе «Москвичу». Прочему-то захотелось есть, причём сильно, и недолго думая, я направил машину в сторону чебуречной, в которой бывал не раз в обеих теперь уже жизнях, и мог говорить о готовящихся там же чебуреках только в превосходной степени. И надежды мои оправдались, я даже с собой пяток захватил. Полина тоже не против отведать чебурек-другой, правда, не холодный, поэтому вечером разогреем в духовке или на сковороде.

Между тем мы договорились, что после моего возвращения со Спартакиады все вчетвером махнём в Юрмалу. У Полины, кстати, в филармонии вторая половина июля и почти весь август – межсезонье, когда по традиции все артисты и почти весь персонал уходит в отпуска. Можно сказать, у нас с ней будет свадебное путешествие, только в компании близких друзей.

В Юрмале я был в середине 80-х, отдыхали с семьёй по путёвке. Понравилось, почему бы не приехать на прибалтийский курорт на полтора десятка лет пораньше? Все проголосовали единогласно «за». В прошлом году было Чёрное море, теперь для разнообразия можно и на Балтийское съездить.

Вернее, слетать, благо что до Риги из Кольцово были прямые рейсы. Была у меня изначально мысль махнуть на курорт на новеньком «Москвиче», но, прикинув все «за» и «против», от этой идеи пришлось отказаться. Во-первых, на трассах сейчас заправок наперечёт, пришлось бы на всякий случай везти в багажнике 20-литровую канистру с бензином. Второе – практически полное отсутствие автосервиса на дорогах. Так что помимо канистры придётся пихать в не такой уж объёмистый багажник, где и так лежит запаска и теперь ещё и виртуальная канистра, набор для ремонта шин, включающий в себя домкрат, насос, специальный инструмент для разбортировки колеса, набор ключей, пару крышек трамблёра, свечи, лампочки для фар, буксировочный трос… И это минимум! А я знал таких, которые возили в багажнике столько автозапчастей, что из них можно было второй автомобиль собрать.

В-третьих, качество дорог… Даже федеральные трассы оставляют желать лучшего, пока доеду до Юрмалы – машину попросту угроблю. В-четвёртых, всё это время за рулём придётся находиться мне. А это довольно утомительно, особенно для человека, который последний раз водил машину хрен знает когда. А там и в-пятых, и в-шестых… В общем, только самолёт!

Пока же мы и в окрестностях Свердловска могли неплохо отдохнуть одним днём, благо вокруг немало живописных мест. Опять же, съездить к родным, что мы и сделали в ближайшие дни, благо что у Полины и сессия уже была сдана, и в филармонии закончился сезон. Сначала навестили моих в Асбесте, заодно я показал жене городок, а на следующий день мы скатались в Каменск-Уральский. Заодно таблеток для тёщи от её ревматоидного артрита подвезли, я успел достать несколько упаковок как раз перед поездкой.

А в общем-то сильно расслабляться было некогда. Мы с Казаковым, который будет сопровождать меня в поездке, готовились к турниру боксёров на V летней Спартакиаде народов СССР. Он пройдёт в Москве с 21 по 29 июля. Причём в отличие от предыдущих Спартакиад на этой параллельно не будет разыгрываться звание чемпиона СССР, так как чемпионат страны проводился в марте – нужно было отобрать участников будущего чемпионата Европы.

Тем не менее выиграть Спартакиаду всё равно почётно, и я собирался пополнить копилку своих достижений очередной победой. Хотя состав соперников был ничуть не слабее, чем весной в Казани. Разве что Володьки Чернышёва не будет, так как РСФСР мог представлять только один спортсмен, как и любую другую республику. Москва и Ленинград выступают отдельной командой.

В столицу мы с моим тренером вылетели накануне первого дня турнира. Переночевав в выделенной для боксёров гостинице, отправились во Дворец спорта «Крылья Советов», где будут проходить поединки. Там прошло взвешивание и жеребьёвка.

Вот так да, в первом же бою в 1/8 финала мне предстоит сразиться с одесситом Иняткиным, представляющим Украинскую ССР. Встречался с ним дважды подряд на чемпионатах ССР, и оба раза я оказывался сильнее. Говорят, бог Троицу любит… Посмотрим.

Валеру Иняткина, судя по его кислому виду, результаты жеребьёвки не порадовали. Но деваться некуда, нужно выходить на ринг. Не придумывать же отмазку в виде внезапного гриппа или подвёрнутого голеностопа. Это недостойно советского спортсмена.

22 июля первыми в нашей весовой категории боксировали белорус Почетухин и ленинградец Емельянов. Из-за травмы соперника победу присудили Почетухину. А наша пара – вторая. Я в синей майке, соперник, соответственно, в красной. Его тренер-секундант что-то яростно нашёптывает, видно, настраивает подопечного на бой. Казаков спокоен, я тоже. Не то что рассчитываю на лёгкую прогулку, но оппонент мне знаком, и я уверен в своих силах. Объективно я сильнее, это знает и Иняткин, и это знаю я.

Ринг-анонсер, а если по-нашему, то просто судья-информатор представляет соперников. Мастер спорта международного класса, чемпион Европы, на ринге провёл 46 боёв, в 43-х одержал победу… Это всё про меня, два поражения были по юношам, третье и последнее – в финале ДСО «Буревестник». У более возрастного соперника боёв больше, но достижения скромнее, однако это не повод расслабляться.

Веко моё полностью зажило, поэтому я не опасаюсь повредить полученное в Испании рассечение. Если только получить новое. Но соперник пока не стремится в ближний бой, я тоже держусь на средней дистанции и часто выбрасываю удары. Запаса выносливости отработать все три раунда в таком темпе – быстром, но не критичном – мне должно хватить. За год с лишним уже научился понимать собственный организм. В концовке боя смогу ещё и ускориться, если до этой самой концовки дойдёт дело. А вот мой соперник – вряд ли. Он и сейчас, к концу первого раунда, уже тяжеловато дышит, выбрасывает меньше моего ударов и практически не попадает. Разве что пару раз по корпусу, но для меня это совсем не критично, даже дыхание не сбилось.

– Продолжай в том же темпе, – советует спокойный и уверенный в исходе боя Казаков.

Он даёт мне прополоскать горло из моей пластиковой бутылочки, привезённой ещё из Штатов. Их боксёры уже вовсю ими пользуются, а наших по сей день поят из стеклянных. Как бы наладить производство нормальной экипировки? Ведь и перчатки, и инвентарь по большей части – чуть ли не прошлый век. Элементарная капа и то не у каждого имеется, если брать юношеский бокс. Хотя бы на взрослые, серьёзные турниры без капы и «ракушки» не допускают.

– Пошёл! – хлопает меня по спине Лукич, напутствуя на второй раунд.

Я и пошёл… Продолжил в том же духе, как просил тренер, да и сам я ничего нового придумывать не спешил. Бил больше и попадал, соответственно, чаще, стабильно набирая в свою копилку очки. К концу второго раунда Иняткин уже серьёзно подустал, и за несколько секунд до гонга я провожу затяжную атаку, в финале которой кроссом попадаю справа в челюсть. Одессита явно качнуло, он повис на канатах, но рефери всё же не успел открыть счёт – прозвучал гонг.

– Нормально, – довольно констатирует Казаков. – Поднажми в начале раунда, нечего с ним цацкаться.

До третьего раунда дело не доходит – секундант-тренер Иняткина снимает своего подопечного с поединка. Валера, судя по его виду, и в самом деле так до конца и не оправился после моей атаки, взгляд мутный, на ногах стоит нетвёрдо. Ну и правильно, не хватало ещё сделать из человека инвалида.

В следующем поединке узбек Садыков за явным преимуществом победил представителя Казахской ССР Журбина. Камо Сароян одолел Бингялиса, москвич Нестеренко – Забалуева из таджикской ССР, грузин Николадзе – Кудряшова из Эстонии, боксёр из Туркмении Канашкин – молдаванина Чудновских, а Бодня, представляющий Латышскую ССР – Секачёва из Азербайджана. Читая протокол, я думал, как много всё-таки русских живёт сейчас в союзных республиках. Неужели пройдёт каких-то 20 лет, и даже того меньше – и под давлением националистов русские массово побегут из Таджикистана, Узбекистана, Азербайджана, Армении, Грузии, прибалтийских республик… Так и будет, если в этой реальности ничего не изменится. А изменится ли – зависит во многом от меня. Кое-что я уже успел сделать, но пока этого мало. Надежда на то, что моя закладка с «хрониками» сработает, есть, но не стопроцентная уверенность.

Мой следующий соперник – Почетухин. Не скажу, что его бокс так уж хорош, бились они с Емельяновым на равных, просто ленинградцу не повезло получить травму плеча. Правда, белорус здоровее меня, но мне не привыкать выходить на ринг против более фактурных соперников, разбирались уже с такими. Вот и на этот раз особых проблем не возникло. Да, пришлось провозиться все три раунда, слишком уж крепкой оказалась челюсть у Почетухина, однако преимущество по очкам было таким, что ни секунды не волновался, когда рефери проглядывал записки боковых судей.

Камо Сароян так же свой бой выиграл, и нам предстояло сойтись с армянином в полуфинале. Соперник далеко не проходной, впрочем, я к каждому отношусь с уважением, поэтому настраиваюсь на бой серьёзно. И на ринг выхожу сосредоточенным, по-спортивному злым. Наш полуфинал первый, во втором сойдутся Нестеренко и Бодня. Сароян храбрится, но в его глазах я вижу опаску за исход поединка. Ещё бы, на его месте я бы тоже опасался выходить против чемпиона Европы. К тому же мы с ними уже бились на чемпионате страны, устроили рубку, в которой я вышел победителем. Как-то будет на этот раз…

В этот раз Сароян предпочёл осторожную тактику, предпочитая работать на контратаках. Я же не изменил своему стилю, выбрасывая со средней дистанции удар за ударом. Первый раунд однозначно за мной. В начале второго Сароян, видимо, науськанный тренером, решает поработать первым номером, и это для меня становится в какой-то степени неожиданностью. Соперник буквально заталкивает меня в угол, где начинает обрабатывать апперкотами и короткими боковыми. Я сначала просто блокирую их, пряча физиономию за перчатками, потом, разозлившись сам на себя, решил дать сдачи, успел нанести пару ударов, в этот момент мне и прилетело. Я просто отключился, а в следующее мгновение увидел над собой лицо рефери.

– …три, четыре, пять, – услышал я сквозь звон в ушах.

Это мне что, нокдаун отсчитывают? Или нокаут? Я попытался сесть, и мне это удалось с большим трудом.

– …семь, восемь…

Я резво вскочил на ноги и меня чуть повело, я встряхнул головой, восстанавливая чёткость слегка поплывшей картинки.

– Сколько пальцев?

– Два, – просипел я, глядя на «викторию», которую демонстрировал мне рефери.

– Можете продолжать бой?

Я прислушался к своему организму. Одновременно мой взгляд упал на переминавшегося в нейтральном углу Сарояна. В его глазах читалась такая надежда, что я сдамся… Извини, брат, я, пожалуй, ещё подёргаюсь.

До конца второго раунда кое-как достоял, хотя Камо, что было вполне ожидаемо, пытался решить вопрос, не дожидаясь удара гонга. Не получилось… Но раунд однозначно за соперником, который и в третьем продолжил теснить меня к канатам. Я же почти пришёл в себя, но тут ключевым было слово «почти». К тому же пропустил ещё один чувствительный удар, после чего рефери снова открыл счёт. Твою ж мать, где ты, моя супервыносливость?!

Она появилась, но слишком поздно, когда ситуацию мог спасти только нокаут. Я устроил финишный спурт, и даже отправил Сарояна на настил ринга, но это был всего лишь нокдаун. А едва бой возобновился, как прозвучал финальный гонг.

– Ничего, – утешал меня Казаков, когда было объявлено, что раздельным решением судей победу одержал Камо Сароян. – Нельзя всё время выигрывать, даже великие боксёры иногда проигрывают. Хорошо, что это случилось на Спартакиаде, а не на чемпионате страны.

Я и сам понимал, что, как пела (вернее, споёт) группа «Воскресение», «без поражений нет побед». И правда, хорошо, что это случилось на Спартакиаде, а не на более серьёзном турнире. И мне урок хороший в том плане, что концентрацию нельзя терять ни на секунду и постоянно нужно быть готовым к любому фортелю со стороны соперника.

По возвращении в Свердловск мне позвонил Хомяков, выразивший сочувствие и поддержку. И чуть ли не слово в слово повторивший Казакова насчёт того, что хорошо, дескать, что проиграл всего лишь на Спартакиаде, хотя и это обидно. И выразил надежду, что к всесоюзному первенству общества «Динамо», которое пройдёт в октябре, я подойду в полной боевой готовности.

* * *

Кабинет Председателя Комитета Государственной безопасности Юрия Владимировича Андропова был просторным. За ширмой находилась карта СССР, на пьедестале стоял бюст Дзержинского, даже камин имелся. На отдельном столике располагался узел связи – несколько телефонных аппаратов. Сидевший напротив Андропова начальник отдела по подготовке и обеспечению космических полётов Главного штаба ВВС генерал-полковник Николай Петрович Каманин уже чуть ли не полчаса ёрзал на стуле с мягкой обивкой и наблюдал, как Андропов внимательно, вчитываясь в каждое слово, изучает его докладную записку.

«Да-а, – думал про себя генерал, – не тот сейчас у страны Хозяин. Как бы, интересно, отреагировал Сталин, случись вот такой, мягко говоря, казус со спускаемым аппаратом?»

И для себя сделал вывод, что вариантов было немного. Скорее всего, всю эту конструкторскую братию вкупе с монтажниками, наладчиками и прочими причастными как минимум лет этак на пятнадцать отправили бы осваивать бескрайние просторы Магадана или Колымы, где и смололи бы в лагерную пыль. Это в самом лучшем случае, про худший даже и думать не хотелось. Как раз для него он скорее всего и был бы уготован. И хорошо, если бы сам успел застрелиться, чтобы не подставлять Машу и сына… Да, один у него остался сын после скоропостижной смерти Аркадия. Проклятый менингит… И потому Лев был дорог им с Машей вдвойне. Пусть он далеко не мальчик, 37 лет парню, сам уже отец, но сын всегда останется сыном.

Да, многое давалось в то время успешным ученым, а также руководителям крупных проектов. Квартиры, машины, дачи, снабжение из спецраспределителя… Закрывали глаза на мелкие грешки. Многое давалось, но и по максимуму спрашивалось. И в случае неудачи вспоминалось всё. Поэтому и работали люди, как говорится, и за страх, и за совесть. В полном смысле слова, отвечая головой за свои просчеты.

– Что ж, Николай Петрович, я ознакомился с вашей докладной, – наконец, снимая очки, произнёс Андропов. – В общем-то все понятно. Как всегда, разгильдяйство виновато. А вы как думаете?

– Юрий Владимирович, человеческий фактор, конечно, здесь очень важен. Но есть и косвенные причины, я их сейчас озвучу. Во-первых, это космическая гонка с американцами. Понимаю, что политически важно быть впереди. Но сам проект орбитальной станции «Салют» не то чтобы сырой, но уж точно не доработан. Вот с десятым «Союзом» что получилось? Вы же ведь в курсе? Так и не смогли пристыковаться. Стыковочный узел сломался в самый неподходящий момент. Хорошо, что Шаталову с Рукавишниковым и Елисееву удалось при помощи советов конструкторов с Земли установить перемычку, с её помощью открыть замок и извлечь штырь «Союза». А так неизвестно, можно ли было бы потом к станции пришвартовываться.

– Это я понял, считай, что в этом вопросе я твой союзник. Что во-вторых?

– А во-вторых… Вы же знаете, Юрий Владимирович, как у нас некоторые руководители любят себя показать. Читаете в прессе или слушаете по радио, как какой-нибудь завод к такой-то дате выпустил, допустим, тысячный холодильник или пылесос. Все похлопали, премии получили, а кто-то и на грудь себе что-то повесил. А что в итоге? Холодильник вместо холода наоборот греет, а пылесос ломается через полчаса работы. Штурмовщина, мать её! Так и тут получается. Станцию не успели к началу съезда запустить. На десять дней опоздали, хоть и работали в три смены. И что в итоге? Сбой идет за сбоем. Поломки, нештатные ситуации… А там в космосе ремонтных бригад нет. Ребятам самим приходится исправлять недочеты.

Андропов снов водрузил очки на нос, строго глянул на посетителя.

– Ясно… Трудно мне тут что-то возразить. Тут вопрос, скорее, политический. Впрочем, у нас все вопросы, которые космоса касаются, политические. Ещё есть что?

– Кхм, – Каманин уставил куда-то в пол. – Знаете, Юрий Владимирович, я тут серьёзно подумал… Наверное, пора мне с этой должности уходить в отставку. Уже не тяну. Мне эта подковёрная война с Мишиным[30] уже поперек горла. Да, не знаю как, но пропустили наши медики наличие у Кубасова туберкулеза легких. Так зачем же всю тройку менять? Понимаю, что так принято. Ну тут можно было бы исключение сделать! Полетел бы вместо него Волков, а Леонов так и остался бы командиром. Нет, Мишин устроил скандал и приказал всю тройку менять. Поменяли, и что в итоге? Ни Добровольский, ни Пацаев ещё в космос не летали. Только Волков. Опыта у ребят практически нет. Черток мне рассказывал, как Леонов с Мишиным чуть не подрался, когда узнал о смене всего экипажа! Да и Колодина жалко, столько готовился… В общем, на моё место молодежь надо двигать.

– Вы, Николай Петрович, мне попозже составьте ещё подробную записку о том, как происходила замена экипажа. Попробую своими силами разобраться. А насчёт твоей отставки… Торопиться тут не надо. Не думаю, что это своевременно. Так, – он посмотрел на часы. – Давайте-ка закругляться. Вы мне приготовили список сотрудников, которые были привлечены к работе над спускаемым аппаратом?

– Да.

Каманин достал из портфеля папку:

– Тут все, даже уборщики и подсобные рабочие.

– Спасибо, вы нам очень помогли. А что касается штурмовщины в космосе… Попробую с Леонидом Ильичом этот вопрос обсудить.

– Могу идти?

– Да, всего доброго!

Каманин тяжело поднялся, пожал протянутую руку и двинулся к тяжёлой дубовой двери. Но, не дойдя до неё пары шагов, обернулся и спросил:

– Извините, Юрий Владимирович, а всё же откуда к вам пришла информация про этот чёртов клапан?

Андропов усмехнулся самыми уголками рта, поднял глаза к потолку:

– Оттуда, Николай Петрович, оттуда…

Глава 19

Кабинет Председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова.

– И что, Константин Михайлович, так никто и не видел момента закладки этой посылки в ячейку?

– Опросили всех сотрудников, включая уборщиц. Увы… Сержант, который обязан находится рядом с камерами хранения, на несколько минут отлучался в туалет. По инструкции ему не надо на время недлительного отсутствия оставлять себе замену. Возможно, именно в этот момент и произошла закладка.

– Понятно… Вернее, ничего не понятно. Ладно… Что делается для предотвращения авиакатастрофы?

– Вы разрешите, Юрий Владимирович?

Посетитель кивнул на большую карту СССР, шторки по бокам были раздвинуты, давая возможность окинуть взглядом 1/6 часть суши от Калининграда до Сахалина.

– Да, пожалуйста.

Генерал Константинов подошёл к карте и взял указку.

– Рейс сам по себе достаточно сложный. Маршрут идёт вот таким образом: Одесса-Киев-Челябинск-Новосибирск-Иркутск-Хабаровск-Владивосток. Причем, до Новосибирска летит один борт, а там его меняют на новый. Экипаж так же меняется. В сообщении указано, что авария произойдет при посадке. А именно в результате потери скорости самолета, которая возникла при совокупности ошибочных действий экипажа при пилотировании самолёта в сочетании с неправильными, а именно завышенными из-за возможного нарушения герметичности динамической системы питания пилотажных приборов показаниями указателей скорости в условиях дефицита времени на малой высоте в сложных метеоусловиях.

– То есть виноват экипаж?

– Не только. Тут ещё приборы могли барахлить. В общем, мы связались с Главным управлением гражданской авиации. Сказали, что возможны нештатные ситуации при посадке этого рейса в Иркутске 25 июля. Порекомендовали более тщательно подготовить самолет в Новосибирске и обратить внимание на состояние экипажа.

– Не интересовались они, откуда у нас столь внимание к этому рейсу?

– Ну как же, первым делом стали вопросы задавать. Им ответили, что есть данные о возникновении нештатных ситуаций. Откуда информация – не их дело, так как не имеют необходимого допуска.

– Лихо выкрутились, – прищурился Андропов.

– Ну а как ещё говорить? – положив указку обратно, Константин Михайлович вернулся на место. – Ещё и предупредили, что, если авария все же случится, отвечать будут по полной программе.

– Хорошо, – покивал председатель КГБ. – Будем надеяться, что всё обойдется… Теперь ко второму вопросу. Вы ознакомились с письмом, которое мне адресовано?

– Конечно, – вновь подобрался Константинов. – Предлагается перейти на несколько иной способ общения, вариант которого будет изложен в письме на имя Абрама Семёновича Гмурмана, отправленного до востребования на Главпочтамт.

– Узнали, кто это такой Гмурман?

– Нашли одного, полностью совпадают имя, отчество и фамилия. Гмурман Абрам Семенович, родился в 1898 году в Одесской области в семье портного. Был четвёртым ребенком из пяти. В 1909 году семья перебралась в Одессу. С детства проявил недюжинный талант музыканта, обладая практически идеальным слухом. Играл в местных кабаках на скрипке и фортепьяно. В 1921 году женился на Софье Моисеевне Либерман. Через два года они перебрались в Москву. В 1923 году у них родился сын Иосиф. Сам Гмурман работал музыкантом в различных ресторанах, но два года спустя получил серьезную травму кисти и про исполнение музыкальных произведений пришлось забыть. На своё счастье встретил знакомого, который работал в консерватории и по его протекции был туда устроен в качестве настройщика. Где и работает по сей день, несмотря на достаточно солидный возраст. Слух-то у него по-прежнему идеальный. Там на него буквально молятся, Юрий Владимирович!

– Дальше-то что?

– Ну а дальше… Сын с музыкой не задружился, стал технарем. Окончил сначала училище, а потом ВТУЗ при заводе «Серп и Молот». Работал мастером в литейном цехе. В 1944 году, несмотря на бронь от завода, добровольцем пошёл на войну. Погиб смертью храбрых в апреле 1945 года при освобождении Вены. Посмертно награждён орденом Красной Звезды. Жена Софья умерла два года назад – неоперабельная опухоль поджелудочной железы, – вздохнул генерал. – Так, что сейчас наш Гмурман один живет.

– Хм, интересно… Откуда такие подробные данные?

– Так он мне сам всё это рассказал. Живет он в Скатерном переулке, от меня в двух шагах. Ребятки установили его маршрут на работу и с работы. Не менялся несколько дней. От Консерватории по Большой Никитской до сквера Алексея Толстого напротив церкви Вознесения. Там сидит минут двадцать-полчаса, а потом уже домой. Вот в этом скверике мы с ним и пересеклись как бы случайно. Интересный человек, доложу я вам, Юрий Владимирович… Ну, в общем, это всё лирика. Помочь в получении письма согласился сразу. Вот каждый день мои сотрудники его до почтамта довозят, провожают к окошку. А сегодня письмо пришло.

– Да вы что, Константин Михайлович! Битый час мне про этого Гмурмана голову морочите…

– Юрий Владимирович! Письмо всё равно пока в лаборатории. С ним работают специалисты. По моим прикидкам минут через десять-пятнадцать должны принести.

– Ну если только в лаборатории… Не думали, почему всё-таки Гмурман?

– Думал, – нахмурился гость. – Почти уверен, что это простое сочетание фамилии, имени и отчества. Представьте, если бы письмо было бы адресовано Иванову Петру Степановичу? Очередь из Ивановых по всей Кировской растянулась бы.

– Тем не менее очень редкое сочетание. А что вообще эксперты говорят?

– Да не особо много они говорят. Выражают уверенность почти на сто процентов, что это мужчина, имеющий высшее образование. Пока на этом всё.

Андропов сделал глоток остывшего чая, Константинов, глядя на хозяина кабинета, тоже отпил и даже взял из вазочки сушку.

– Негусто. А ваше личное мнение, Константин Михайлович?

– Личное? – Константинов отставил стакан и мгновенно проглотил остатки разжёванной сушки. – О чём только не думали и какие только версии не предлагали. Вы знаете, я тут даже время нашёл и сходил в Московское общество книголюбов. Там у них что-то типа секции любителей фантастики есть. Стругацкие выступали. Шло обсуждение их повести «Обитаемый остров». Не читали, Юрий Владимирович?

– Как-то времени не хватает на беллетристику.

– Спорная по своей идеологии вещица. Но я не про неё. Когда обсуждение вроде бы стало к концу подходить, мой сотрудник вопрос задал Стругацким. Мол, не хотят ли они книгу написать про нашего современника, который, допустим, в сорок первый год попал за месяц перед войной?

– Кхм, интересно. И что ответили Стругацкие?

– О, там такое началось! Самих писателей перекричали. Один в зале кричит, что надо срочно к Сталину или Берии прорываться, предупреждать о войне. Другой о ядерной бомбе, третий об автомате Калашникова… В общем, сыр-бор и дым до небес. Потом встал один мужчина, пожилой такой. Да, говорит, расстреляли бы его к чертовой матери через неделю – и всего-то. Другое дело, если бы он сам в себя по каким-то причинам смог перенестись и ума бы хватило не высовываться. Вот тогда, наверное, мог и выжить. И даже может какую пользу стране принести.

Андропов покачал головой, улыбнулся уголками губ.

– Да-а… Фантастика.

– Согласен. Но тут не только в фантастику поверишь, но вообще во всякую чертовщину.

На столе Андропова зазвонил телефон. Тот поднял трубку, выслушал, сказал:

– Да, принесите пожалуйста.

Зашёл секретарь и положил на стол распечатанный конверт. Андропов подвинул его гостю.

– Читайте, Константин Михайлович.

Тот кивнул, вынул из конверта письмо.

– Так… Кхм… «Для получения вами дальнейшей информации предлагается опубликовать адрес, на которой будет высылаться информация. В газете „Комсомольская правда“ печатается статья под названием „Подготовка к зиме.“ „Работники коммунального хозяйства города Х (где Х название города) в рекордные сроки провели замену труб теплотрассы на улице XX (где XX – название улицы). Возле дома номер XXХ (где XXХ номер дома) заменено XXXX метров труб, которые находились в аварийном состоянии (где XXXX номер квартиры)“. И всё».

Константинов посмотрел на шефа. Тот, сняв очки, немного озадаченно потёр переносицу.

– М-да… И что делать будем?

– Статью опубликовывать, Юрий Владимирович!

– А адрес?

– Так я свой и дам. Заодно пусть коммунальщики на всякий случай в Трубниковском переулке действительно трубы поменяют.

– Да уж, ну и жук вы, Константин Михайлович, – хмыкнул председатель КГБ и тут же снова стал серьёзным. – Так, ладно, эти вопросы обсудили. Что у нас по Лялину?

Генерал достал из папки лист бумаги с машинописным тестом.

– Лялин Олег Адольфович, родился в 1937 году в Одессе. После школы окончил мореходку и работал в Одесском пароходстве. Проявил отличные способности в изучении иностранных языков, особенно английского. Благодаря этому обратил на себя внимание кадровиков безопасности. После согласия работать в КГБ был направлен на учебу в 101-ю разведшколу…

– Это та, что в Балашихе?

– Да, Юрий Владимирович. После её успешного окончания работал в горотделе Клайпеды. И если судить по личному делу, проявил себя там как грамотный операботник. Затем направлен на Курсы усовершенствования офицерского состава. Прикомандирован в управление «В» ПГУ КГБ. Это управление, Юрий Владимирович…

– Я в курсе, продолжайте.

– Так вот, был направлен в качестве сотрудника торгпредства в Лондон вместе с женой. По нашим данным, Тамара – жена Лялина – не смогла найти общего языка с другими сотрудниками и во избежание ненужных трений отправлена в СССР. Лялин после её отъезда вступил в любовную связь с сотрудницей торгпредства Ириной Тепляковой. Есть пока неподтвержденные данные, что она в настоящее время завербована английскими спецслужбами, – Константинов сделал небольшую паузу, бросив короткий взгляд на невозмутимого Андропова. – Тут в общем-то понятно, как Лялина попытаются использовать. С Тепляковой, скорее всего, обычный шантаж. У нее в Союзе муж и огласка её связи с Лялиным для неё означает немедленную высылку. А Лялина, наверное, через неё попытаются как-то склонить к предательству. И если верить сообщению от нашего, так сказать, корреспондента, у неё это получится.

– Понятно… И какие есть идеи на этот счёт?

– Их несколько. Первый, самый простой вариант – просто отозвать в СССР Лялина и Теплякову. Но, учитывая то, что задачей английских спецслужб является не просто сбор каких-то данных, а организация политического скандала, этот вариант не подходит.

– Согласен.

– Другой вариант – это серьёзный разговор с Тепляковой и Лялиным. Попробовать убедить их начать двойную игру. В случае с Лялиным обрисовать ему последствия его нахождения «под колпаком» английских спецслужб. Это тоже вызывает сомнение.

– Правильно. Единожды предав…

– Вот и мы так подумали. Остаётся последний вариант – серьезный разговор с Ириной. Вместо Лялина к ней подводят нашего сотрудника с заданием внедрения в структуру Ми-5. Это будет как бы товарищ Лялина. Его же самого якобы срочно вызывают в Москву на повышение. С ним так же предстоит беседа.

– А как же политический скандал, на который рассчитывают англичане?

– Устроим им скандал, – улыбнулся Константинов. – Не в таких объемах конечно… Если будет необходимо, то пару-тройку человек из Лондона придётся убрать. А так как наш человек для англичан в структуре торгпредства ещё новичок, то и отсутствие у него серьёзной информации будет выглядеть логично. Да и не пойдут они сразу на вербовку, будут некоторое время приглядываться. Может, пока вообще никакого скандала не придётся устраивать. В ближайшее время, во всяком случае.

– Тут я с вами согласен, Константин Михайлович. Но примите во внимание тот аспект, что у англичан время поджимает. Им жизненно необходимо вбить клин в начавшиеся улучшаться взаимоотношения между нашей страной и Францией, а также ФРГ. Так что будьте внимательны. Кстати, Фёдора Константиновича в известность поставили?

– Вы имеете в виду Мортина? Нет пока. Он только в должность вступил и вообще думал у вас санкции на контакт с ПГУ получить.

– Ну так считайте, что получили… Ладно, давайте закругляться. Подготовьте материалы к совместному совещанию с ПГУ. Думаю, что суток вам хватит. Завтра в 16 часов вместе с Мортиным у меня в кабинете.

– Будет исполнено, Юрий Владимирович. Разрешите идти?

– Ступайте… И поэтому «Геомониторингу». Постарайтесь как-то наладить может более близкий контакт.

– Это само собой…

* * *

До Риги долетели без проблем, если не считать пару воздушных ям. Прямо в аэропорту взяли такси и рванули в Юрмалу, благо что ехать всего-то километров 30, а ушлый водила, услышав про двойной счётчик, даже и не думал что-то вякать.

Юрмала на самом деле – коттеджный посёлок, хоть в СССР такого понятие, как коттедж, ещё не существовало. Да и самих коттеджей по большому счёту тоже. Хотя дачи представителей городской, областной и уж тем более республиканской власти вполне могли подходить под это определение.

На поиски жилья у нас ушло несколько часов, всё было занято «понаехавшими» до нас. Только ближе к вечеру удалось договориться с хозяйкой одной «фазенды» примерно в километре от берега и в паре километров от пляжа. Хозяйку звали Илзе Арвидовна Якобсоне, было ей под 60. Жила она одна, была ли замужем (когда-нибудь, так как сейчас мужа не наблюдалось точно), есть ли дети/внуки – спрашивать мы посчитали неприличным. Эти подробности мы узнали спустя несколько дней. Оказалось, муж её умер два года назад, а дочь вышла замуж и живёт в Риге. Пока же мы заплатили за неделю проживания в двух комнатах. Заплатили в общей сложности 70 рублей – по пятёрке за комнату в день. Причём Вадик отказался, чтобы я заплатил за всех, и выложил заработанные в том числе с разгрузки вагонов 35 рублей. На всё про всё у него оставался стольник, я пообещал, если что, выручить деньгами, хотя при нынешних советских ценах сто рублей хватит и на несколько раз с девушкой в баре посидеть, и ещё на много чего. Тем более я отказался брать деньги за потраченный на дорогу бензин, что друга, кажется, немного задело. Но я был неумолим, и ему не оставалось ничего другого, кроме как смириться.

И кстати, хоть я и видел, что у друзей всё, как говорится, на мази, но не мог не заметить, что Настя всё же немного завидует Полине. Взгляды, вздохи… И я догадывался, что это относится не столько к моим внешним данным (внешность моя была довольно стандартной), сколько к моим успехам и моим заработкам. Но что я мог поделать? Даже если уже ничего не буду сочинять, то авторские отчисления всё равно продолжат течь на мою сберкнижку.

Мы с Полиной заселились в мезонин, откуда открывался чудесный вид на море, а Настя с Вадимом заняли гостевую комнатушку на первом этаже. Комнаты мы разыграли на спичках, тащили девчонки, и Полина вытащила длинную, под которой подразумевался мезонин. Хозяйка жила в ещё более маленькой комнате, чем наши друзья, а в гостиной накрывала нам завтрак и ужин. Питание оплачивалось отдельно, и тут Вадим тоже настоял на внесении своей лепты. Подразумевалось, что обедать мы будем в Юрмале или в районе пляжей, растянувшихся на километры вдоль кромки Балтийского моря, благо баров, кафе и прочего рода ресторанов – и даже одна общепитовская столовая – здесь было хоть и не густо, но имелось. Причём те же кафе и рестораны, можно сказать, чуть ил не европейского уровня. В сущности, Прибалтика и была осколком Европы на территории СССР. Как у Мандельштама: «Рижское взморье – это целая страна!».

Следующим утром сразу после завтрака мы отправились к морю. Длинный пляж походил на ленивый муравейник. Повсюду тела в плавках и купальниках, лежат, сидят, бегает только малышня… Хотя вон там компания молодых людей задорно перекидывает друг другу мячик. У нас с собой мячика нет, зато есть пара покрывал, два больших полотенца для девочек – мы и так обсохнем – и корзинка со снедью и охлаждённым напитками, купленными по пути на пляж в местном магазинчике. Колбасу и батон нам продавщица по нашей просьбе нарезала, не отходя от кассы. Ещё с собой в сумке купленные перед вылетом из Свердловска в «Спорттоварах» маска, трубка и ласты. Кондовые, но тут уж выбирать не приходилось. Главное, что маска не подтекает, это я проверил сразу после покупки, опустив дома голову в ведро с водой, и дыша при этом через трубку. Правда, не знаю, что можно особо разглядывать на песчаном дне Балтийского моря, это вам не Красное, где подводный мир поражает своим многообразием. В крайнем случае буду наблюдать, как мимо проплывают шпроты… То есть килька или салака.

По пути на пляж ловим на себе заинтересованные взгляды. Ещё бы, все четверо в шортах, что для нынешнего времени считается ещё экзотикой. Знаю, что, если в шортах появиться в городе, могут и оштрафовать. Хотя шорты официально не были запрещены.

– Выходит, будем каждый день приходить сюда загорать? – спрашивает Вадим, опуская на покрывало корзинку с припасами.

– Можем для разнообразия в Ригу съездить, – говорю я. – Отсюда вроде бы автобусы регулярно ходят в обоих направлениях. Пофотографируемся на фоне местной архитектуры и прочих достопримечательностей. А так да, почему бы и не поваляться на песочке, не поплавать в море? Мы же отдыхать приехали? Ну вот и давайте делать на полную катушку. Забыть на время обо всех проблемах – они ещё нас сами найдут – и просто заняться ничегонеделанием. Понимаю, нам, молодым, это дастся нелегко, но мы приложим все усилия. Верно я говорю?

С двусмысленной усмешкой оглядываю своих соратников, те тоже с улыбкой согласно кивают. Ну а что минувшая ночь настроила всех нас на позитивный лад. Балтийское солнце не такое злое, как черноморское, поэтому загорать можно было без опасения получить солнечный удар или ожог спины. Хотя, конечно, во всём нужно знать меру. Панамки в этом плане пригодились, чтобы прикрыть голову. Прямо на пляжах для детей и взрослых работали аттракционы. В общем, доступны были любые виды отдыха.

Чтобы загорать не было скучно, каждый прихватил по книге. Я взял начатую ещё в Свердловске книгу Мартынова «Каллисто», и заодно продолжение – «Каллистяне». Читал в прошлой жизни подростком в читальном зале библиотеки, на руки эти книги почему-то не выдавали. А в этот раз на «блошином рынке» углядел детгизовское издание 1962 года с иллюстрациями Рубинштейна, купил у пенсионера за пятёрку обе книги. В хорошем состоянии, все страницы на месте и даже без жирных пятен. Дилогия хоть и рассчитана на подростковую аудиторию, но и мне неплохо сейчас заходила. Написано хорошо, сюжет увлекательный, пусть я и помнил его неплохо.

Вообще, конечно, большая беда в стране с приключенческой литературой и фантастикой. Сочинений Ленина завались в каждой библиотеке, а беллетристики – кот наплакал. Вот бы журнала выпустить, в котором публиковалась бы только приключенческие и фантастические произведения. Не только советских, но и зарубежных авторов. Помню, как в журнале «Вокруг света» публиковался частями урезанный роман Хайнлайна «Пасынки Вселенной», и как эти номера тут же становились страшным дефицитом, их даже перепродавали втридорога.

А что, заявиться по возвращении в Свердловск в редакцию «Уральского следопыта», который в этом году на двадцать лет вперёд возглавил Станислав Мешавкин, и предложить выпускать альманах «Приключения и фантастика», сокращённо ПиФ. Ведь с прилавков «Союзпечати» сметать будут моментально, а уж сколько подпишутся… Фантастику и в самом «Следопыте» публикуют, но только рассказы, а альманах можно полностью посвятить литературным произведениям.

Жаль, что нельзя открыть свой, частный журнал. В принципе предпринимательство как таковое в СССР не запрещено. Были и есть артели, кооперативы, ЛПХ… Вот только запрещён найм на работу сотрудников. То есть предприниматель не мог стать работодателем. А всё потому, что факт найма на работу – это в коммунистической идеологии эксплуатация человека человеком. Разрешена только эксплуатация человека государством. И потому единственный путь – к Мешавкину.

Обедать мы никуда не ходили, хватило взятых с собой припасов. Налитый в термос морс – своего рода комплимент от хозяйки нашего коттеджа – хранил прохладу и пился легко и приятно. Пожалели, что у нас только один такой литровый термос. Зато неподалёку от пляжа, я помнил, в тени дерева стояла квасная бочка. Слетал к ней, набрал квасу, и на пару часов нам ещё хватило утолить жажду.

Ушли с пляжа в пятом часу вечера, когда уже просто устали валяться на песке и купаться в прохладном море. Напоследок с Вадимом устроили заплыв на дальность. Друг сдался где-то через сотню метров и повернул обратно, я же проплыл ещё примерно столько же, до девушки на надувном матрасе.

Та лежала на животе, прикрыв голову широкополой соломенной шляпой с синей лентой по низу тульи. Если не ошибаюсь, эта часть шляпы называется бэнд. Услышав плеск воды, подняла голову и не без удивления посмотрела на меня. А я на неё с не меньшим удивлением, потому что лицо её показалось мне знакомым.

– Здравствуйте! – выдавил из себя я.

– Здравствуйте! – тоже улыбнулась она, и в её речи проскользнул лёгкий акцент. – Далеко вы заплыли.

– Да не так уж и далеко, – я обернулся назад, оценивая оставленное позади расстояние, и снова обратил лицо к девушке. – Вы, наверное, местная?

– Сейчас живу в Риге, а родилась в Цесисе. Это небольшой городок почти в 100 километрах от Риги. А что, по мне так это заметно?

– Внешность характерная и акцент… Причём вам идёт и то, и другое.

Она негромко рассмеялась.

– Спасибо за комплимент. А вы откуда, если не секрет?

– Из Свердловска.

– Ого, далеко забрались!

– Мы вчетвером с женой и друзьями решили недельку отдохнуть. Каникулы, надо же как-то себя развлечь.

– Ого, уже женаты?! А по виду прям студент…

– Так мы и есть студенты. Я с другом учусь в политехе, моя жена с подругой – в музыкальном училище. А вы где учитесь, если не секрет?

– Не секрет, только я не учусь, а пою в Рижском эстрадном оркестре.

Та-ак, похоже, я не ошибся в своих предположениях. Но нужно всё же окончательно расставить все точки над i.

– А как вас звать, милая девушка?

– Лайма.

– Красивое имя, почти как лайм. Знаете, это…

– Знаю, – смеётся она, – это такой зелёный лимон. А вас как звать?

– А меня Евгений.

– Слушайте, Евгений… Я сегодня вечером выступаю на сцене зала «Дзинтари» вместе с нашим оркестром. Приглашаю вас с друзьями на это мероприятие. Начало в семь вечера.

– Ну раз приглашаете – то обязательно будем, – говорю я, понимая, что вечером нам особо заняться нечем, а так хоть какое-то развлечение. – билетами надо заранее запастись или они обычно бывают в продаже?

– Какие билеты, я вас так проведу, – мило морщит она носик. – Подходите за полчаса к запасному выходу с обратной стороны зала, я буду вас там ждать.

– Договорились.

Я развернулся и не спеша поплыл обратно. Новость о том, что нас пригласили на концерт, пусть и не эстрадной звезды, моим соратникам понравилась. Откуда им было знать, что Паулс уже своего рода звезда, хотя главные его хиты впереди, а Вайкуле в середине 80-х покорит наконец эстрадный Олимп. Но в этой реальности её путь на вершину может оказаться короче, и в этом может оказаться моя заслуга.

К мероприятию оделись поприличнее. Мы с Вадимом нацепили прихваченные из Свердловска брюки и сорочки, которые наши половинки нам погладили, девчонки просто облачились в платьишки и босоножки. Вадим даже высказывался в том смысле, что можно и пиджак с галстуком надеть, но я отговорил его от этой идеи. Вроде ближе к вечеру в Юрмале и не так жарко, но выглядеть слишком официально на эстрадном концерте не хотелось, чай не в Кремле.

Зал «Дзинтари» ещё не тот, который знаком телезрителям будущего по выездным фестивалям КВН, но очертания угадываются. Когда мы подошли к запасному выходу, Лайма уже нас поджидала.

– Привет! Это моя супруга Полина. Это наши друзья Настя и Вадим, представил я своих спутников.

Если Лайма и замышляла что-нибудь относительно того, как бы меня закадрить, то, услышав про жену, ничуть не изменилась в лице. Всё та же улыбка на чуть подкрашенных губах. Косметики на её лице было самый минимум, как раз в меру, но то же самое можно было сказать и про Полину с Настей, которые перед походи на мероприятие, так сказать, лишь слегка припудрили, свои носики.

Солд-аута, то бишь аншлага ожидать было трудно, и места нам достались в середине зала, откуда всё было хорошо слышно и видно. На сцене появились участники оркестра, место за роялем занял сам маэстро Паулс, вполне ещё моложавый, только на висках, как я мог разглядеть, небольшая седина. К микрофону вышла Вайкуле, а сзади неё появилась балетная группа.

Концерт, по ходу которого исполнялись эстрадные и джазовые вещи, длился чуть больше часа. И он мне понравился, впрочем, если судить по эмоциям моих спутников, и им тоже. А после окончания концерта мы прошли за кулисы, чтобы выразить своё восхищение лично Вайкуле и, естественно, Паулсу.

– Искренне восхищены, Раймонд Волдемарович, – пожал я руку мэтру после того, как Лайма нас ему представила. – Это точно один из лучших эстрадных оркестров страны.

– Спасибо, – с достоинством кивнул он, – приятно такое слышать от человека, который и сам не последний человек в музыке. Ведь ваша фамилия Покровский?

Он хитро прищурился, а мне не оставалось ничего другого, как с улыбкой развести руки в стороны:

– Угадали… А откуда вы меня знаете?

– Видел вас в Кремле на правительственном концерте, ещё в фойе перед началом, когда вас Гамзатов знакомил с коллегами. Может, и нашему оркестру какую-нибудь песню подкинете? Что-нибудь эстрадное.

Понятно, человек почему-то уверен, что с джазом у меня не может быть ничего общего. Видимо, основываясь на моих уже известных песнях. Ну и ладно. Мог бы я ему подогнать что-нибудь из ещё несозданного зарубежными авторами типа «Every Breath You Take» или «Piece By Piece», но я не был таким большим фанатом этого направления, чтобы ещё и тексты знать наизусть. А сочинять русскоязычный текст – это нужно время. Можно было бы, конечно, ограничиться на первых порах одной мелодией, но пока я не представлял, как это можно сыграть на гитаре, а с роялем у меня отношения довольно сложные. Есть и в отечественной музыке что-то подобное, типа «Это было так давно…» группы «Машина времени», но опять же, с ходу вот так сыграть я был не готов. То ли дело что-нибудь лёгкое, эстрадное. Например, «Песенка первоклассника», которую напишет Эдуард Ханок и выпустит на миньоне в исполнении Аллы Пугачёвой в 1978 году.

– Раймонд Волдемарович, гитару можно у ваших одолжить? Желательно акустическую.

– Хм, вряд ли у моих найдётся акустическая… Хотя я тут в одной из комнат видел гитару, правда, не знаю, в каком она состоянии.

Гитара питерской фабрики «Арфа», конечно, была далеко не шедевр, но струны оказались все на месте, колки хоть и со страшным скрипом, но крутились, так что мне кое-как удалось настроить инструмент. Песенка играется простым боем, это я помнил, подыгрывал как-то дочке, когда она выступала на школьном концерте. Четыре такта заход, после чего начинаю петь:

Нагружать все больше нас стали почему-то,

Нынче в школе первый класс вроде института.

Нам учитель задает с иксами задачи,

Кандидат наук – и тот над задачей плачет.

То ли еще будет,

То ли еще будет,

То ли еще будет

Ой-ой-ой!

То ли еще будет,

То ли еще будет,

То ли еще будет

Ой-ой-ой!

Когда я допел песню и отложил в сторону гитару, сразу же, предупреждая готовые обрушиться на мою голову дифирамбы, нагло заявил:

– Называется «Песенка первоклассника», из свежего. Предлагаю Лайме попробовать её исполнить, мне кажется, должно неплохо получиться.

Паулс повернулся к скромно стоявшей чуть в сторонке Вайкуле.

– Попробуешь?

– Попробую, – легко согласилась она.

Попробовали они тут же, не отходя от кассы, благо что зрительный зал был пуст, если не считать уборщицы с метёлкой и совком. А на сцене незыблемо стоял рояль, который ещё не успели накрыть чехлом, за него – за рояль, а не за чехол – и сел Паулс. Память у маэстро уникальная, он с ходу наиграл мелодию, уже с аранжировкой, и если на первом прогоне Лайма, державшая в руках тетрадный лист с текстом песни, немного запиналась и пару раз сфальшивила, то уже третье исполнение мне показалось чуть ли не идеальным. Однако Раймонд Волдемарович заявил, что тут ещё работать и работать.

– Аранжировку я беру на себя? – спросил он у меня.

– Конечно, вы профессионал, я вам доверяю.

– Прекрасно… Вы не будете против, если мы эту песню исполним на концерте в преддверии 1 сентября? И вообще введём в наш репертуар? Естественно, авторские будут отчисляться.

– Не возражаю, – пожал я плечами.

А сам подумал, что опять придётся дёргать Нечипоренко с регистрацией песни. Может, в ресторан его сводить в качестве благодарности? Хотя мне кажется, он не из тех, кто посещает подобного рода заведения. Тогда можно отделаться каким-нибудь презентом, типа портфеля из натуральной кожи. Трудно, но можно достать.

Когда мы покинули зал «Дзинтари», Рижское взморье уже погрузилось во тьму, расцвеченную уличными фонарями и огнями разного рода увеселительных заведений, которых тут хватало. То и дело встречались вывески «BARS» и «RESTORANS»… В одном из таких «BARS» нашёлся свободный столик, и мы перекусили жареными шпикачками с лёгким овощным гарниром, выпив заодно по местному фирменному коктейлю, показавшемуся мне не настолько качественным, сколько за него нужно было заплатить. Но девушкам и Вадиму понравилось, ну и ладно.

– А хотите посмотреть настоящее варьете? – спросил я, когда мы вышли на свежий, напоенный солоноватым запахом моря воздух.

– Это что такое? – спросил Вадим.

– Я знаю, – вклинилась Полина. – Это где девушки в чулках пляшут и ноги задирают.

– Вроде того, – улыбнулся я.

– Ну и где такое можно посмотреть? – снова спросил Вадим.

– Ресторан в паре километров отсюда, называется «Юрас Перле», то есть «Морская жемчужина».

– Идём, – за всех решила моя жёнушка.

И мы пошли. В «Юрас Перле» – здании уникальной архитектуры с выдающимся в сторону залива «носом» – в прошлой жизни мне побывать так и не удалось. Пришли с женой, но оказалось, что народу внутри битком, да ещё у входа толпится очередь страждущих попасть внутрь. Не уверен, что и в этот раз удастся проскочить.

Как в воду глядел… У входа толпилось десятка два человек, эти, наверное, из самых стойких, потому что текучка здесь практически отсутствует. Это я уж знаю по опыту своих многочисленных посещений ресторанов. Люди в них стремятся не для того, чтобы посидеть часок и свалить, уступив место другим страждущим. Если уж повезёт оказаться внутри, то часа на три минимум, а то и до закрытия. Только бы хватило денег на заказы, чтобы не позориться с чашечкой кофе.

Здесь же, насколько я помнил, программа варьете начиналась ровно в полночь, то есть через полтора часа. До этого времени уж точно никто не уйдёт.

Хотя я был более чем уверен, что свободные места есть, нет такими администратора, которые не придерживал бы пару столиков на всякий, так сказать, случай. Или вообще отдельный кабинет. Вдруг большой начальник захочет поужинать? Сказать ему, что, пардон, нет мест – всё равно что плюнуть в рожу. Не поймёт. Обидится. И как следствие – у администратора могут возникнуть неприятности.

Только вот наш квартет на больших начальников не походил. И я даже не представлял, как мы сможем попасть внутрь. М-да, опрометчиво я как-то притащил сюда свою компанию, теперь придётся возвращаться в коттедж госпожи Якобсоне не солоно хлебавши. Хорошо хоть не голодными, успели перекусить в безымянном баре.

– Видно, не судьба, – вздохнул Вадим, озвучивая очевидное. – Ладно, идём домой, что ли, а то у меня уже глаза, кажется, начинают слипаться.

Однако, не успели мы отойти на два десятка шагов, как я услышал чей-то возглас:

– Женя! Покровский!

Обернувшись, я увидел спешащего в нашу сторону… Это был не кто иной, как Евгений Евтушенко.

– Здорово, тёзка! – протянул он узкую ладонь, улыбаясь во весь рот. – Ты какими тут судьбами?

– Да мы на недельку отдохнуть приехали. А вы какими?

Я не рискнул перейти на «ты», учитывая, что поэт чуть не в два раза старше меня нынешнего. Со стороны, пожалуй, это могло выглядеть невежливо. Но Евтушенко и тут удивил:

– Слушай, давай без «выканья». Поэт поэту – друг, товарищ и брат, невзирая на возраст. Поэт в России – больше, чем поэт! Хотя, честно скажу, твои мелодии мне нравятся больше, чем стихотворное творчество. Надо нам с тобой как-нибудь составить творческий тандем: с меня стихи – с тебя мелодия.

– Забились, – выдал я нечто из молодёжно-уголовного сленга. – Так какими ветрами, ты так и не сказал…

– Завтра у нас с Беллой и Андреем творческий вечер во Дворце культуры завод ВЭФ, в Риге. Мы сегодня днём приехали, и товарищи-организаторы пригласили нас культурно отдохнуть за счёт, так сказать, принимающей стороны. Вон они стоят.

Он показал на стоявшую отдельно группку людей у входа, в которой я вроде бы узнал Ахмадуллину и Вознесенского. Выражения их лиц было не разглядеть, но думаю, они тяготились неожиданной задержкой, тем более что некоторые уже их узнали, я услышал, как кто-то из толпы крикнул: «Это же Вознесенский с Ахмадуллиной!»

Однако… Они же ведь бывшие муж и жена – Евтушенко с Ахмадуллиной, развелись, кажется, в 1958 году, когда тёзка заставил сделать Беллу аборт. Потом у неё был скандальный брак с Нагибиным, а сейчас поэтесса вроде бы замужем за балкарским поэтому Эльдаром Кулиевым. И вот как ни в чём ни бывало вместе в творческой командировке. Ну да это их проблемы, поэты – они вообще люди немного странные.

– Будем смотреть сегодня варьете, кордебалет, – хмыкнул Евтушенко.

– Повезло вам, – вздохнул я, – а мы вот, похоже, варьете так и не увидим. Свободных мест нет и не ожидается.

Поэт прикусил тонкую губу, прищурился, снова глянул в сторону ожидающей его компании.

– Так, постойте пока здесь, я, может, что-нибудь придумаю. С нами как-никак завотделом культуры рижского обкома КПСС. Он, думаю, прислушается к моей просьбе, а уж к его просьбе администрация ресторана тоже прислушается.

К какой просьбе должен прислушаться второй секретарь коммунистической партии Латышской ССР, Евтушенко, тут же исчезнув, не уточнил, но, видимо, хочет поспособствовать нашему проникновению внутрь «Юрас Перле». Что ж, посмотрим, что у него из этой затеи выйдет.

Между тем Евтушенко уже вовсю общался с каким-то человеком средних лет, то и дело кивая в нашу сторону. Тот послушал и с кислым выражением лица тоже кивнул. После чего вся компания прошла внутрь, а Евтушенко сделал знак, подзывая нас ко входу. Он затащил нас с собой в небольшое фойе, а в это время в сторону всей нашей большой компании уже двигался холёный администратор в строгом костюме с чёрной бабочкой и очках с золотой оправой. Тот, с кем разговаривал Евтушенко, о чём-то с ним пообщался, администратор сверкнул в нашу сторону линзами очков и что-то сказал в ответ. В результате мне и моим друзьям было предложено следовать за администратором в дальний угол зала. Столик располагался в уютном закутке, правда, сцену отсюда было видно не очень хорошо, но мы были рады и этому. А поэтическая делегация уединилась в закутке, вход в которую прикрывался портьерами, которые можно было при желании раздвинуть и наблюдать за происходящим в зале и на сцене. Сейчас между кусками тёмно-фиолетовой ткани оставалась небольшая щель, сквозь которую не особо-то и было видно, что происходит в этом «кабинете».

Официант добрался до нас где-то четверть часа спустя. Не то что мы сильно проголодались, пока шлёпали к «Юрас Перле», но сидеть за пустым столом было как-то не очень комфортно.

В 23.35 на нашем столе появилась вазочка с белым и чёрным хлебом. В 23.36 – бутылка «Хванчкары» и полулитровый графинчик «Столичной». В 23.40 – «Pelēkie zirņi», он же «Серый горох». Очень сытное, невероятно аппетитное, необычное, но при этом очень простое в исполнении. Затем стол украсили обалденно вкусная «Царникавская минога», луковый клопс с отварным картофелем и кровяные блинчики с брусничным вареньем под кофе со сливками. Десерт подали, когда уже на сцене вовсю отплясывали девушки из варьете. Меня этим было не удивить, а вот мои спутники смотрели на это зрелище с широко открытыми глазами. Особенно это касалось Вадика, у него того и гляди изо рта слюна потечёт. Я даже не выдержал, толкнул его под столиком ногой, покосившись на Настю. Тот тут же испуганно захлопнул рот.

– Да ничего особенного, – с наигранно равнодушным видом прокомментировала Полина, когда в выступлении танцовщиц после первой 45-минутной части был объявлен перерыв. – Ну ноги в чулках, ну высоко задирают, так это и я могу.

– Но красиво же, – не удержался Вадим и тут же смешался под испепеляющим взглядом Насти.

Мне и самому, честно говоря, зрелище показалось так себе. В «Мулен Руж», где довелось побывать в начале нулевых, всё выглядело на порядок круче, если не на два. Но для неизбалованного советского человека даже такое шоу в «Юрас Перле» казалось чем-то нереальным, кусочком западной жизни, до которого можно дотронуться без опасения потерять партбилет или получить выговор по комсомольской линии. Всё на законных основаниях.

Перерыв был объявлен 15-минутным, за это время мы успели расправиться с десертом и, не дожидаясь второй части программы, начали было собираться на выход, как возле нашего столика появился Евтушенко.

– Ребята, хватит тут куковать, пойдёмте к нам. Всё ж веселее будет.

Я поглядел на своих спутников, во взглядах которых тут же пропала сонливость. Ещё бы, когда появилась возможность потусить со звёздами отечественной поэзии. Так что, расплатившись со срочно приглашённым официантом, мы дружно переместились в отдельный кабинет, где за прямоугольным столом пировали Ахмадуллина, Вознесенский, тот, кто договаривался насчёт нас и женщина лет пятидесяти в строгом костюме. Наверное, его помощница, хоть шеф и выглядел помоложе лет на пять. Всякое бывает, почему бы и не оказаться помощнице старше начальника? Не всё же рядом глупеньких молодух держать, которые хоть и привлекательны, но при этом зачастую тупы, как пробки.

Мужика звали Арнольд Ричардович, фамилию он не сказал, его помощницу – Янина Витольдовна. Тоже фамилию не озвучила, ну так нам и незачем, детей в будущем с ними не крестить, а фамильничать мы как культурные люди тоже не собирались.

– Тёзка, расскажи нам, как ты чемпионат Европы выиграл, – попросил Евтушенко, одновременно наливая мне в бокал коньяка. – А то в газетах как-то глухо об этом пишут-с.

И хохотнул над своей шуткой, а я вспомнил, что эта фраза звучала из уст Бальзаминова, которого блестяще сыграл в вышедшей в 64-м кинокомедии Вицин. А мне что, жалко что ли… Рассказал, в том числе про неудачную попытку подкупа, вызвавшую у собравшихся (за исключением уже слышавших эту историю моих друзей) живую реакцию.

– Каковы негодяи! – воскликнул до этого молчавший Вознесенский.

– Как?! Как так можно? – заламывая руки, пафосно воскликнула Ахмадуллина. – Мир капитала погряз во грехе, он как уроборос, пожирает сам себя… Евгений, вы огромный молодец, что не поддались на эту наглую провокацию.

– А главное, набил морду фрицу, показал, что русский медведь. Я, чего доброго, даже поэму сочиню по этому поводу, – добавил Евтушенко.

И тут же на ходу принялся сочинять:

Испания, жара, и пот течёт

Коррида и футбол в момент забыты

Сегодня весь Мадрид на бокс идёт

Билеты на финал с трудом добыты…

Евтушенко замолкает, недовольно морщится:

– Ерунда какая-то, пошлятина… На свежую голову надо сочинять.

– Там, кстати, Рождественский был, он тоже про чемпионат стихи сочинил, там же перед нашей сборной и зачитывал, – вставляю я свои пять копеек.

– Да, он говорил что-то про поездку, – снова морщится Евтушенко. – Давайте выпьем за наших советских спортсменов!

Я сделал небольшой глоток, понимая, что после полграфина водки с меня хватит. Вадим и девчонки тоже не налегали – наших подруг поили шампанским. Собственно, серьёзно пили только Евтушенко и Вознесенский. Судя по блестевшим глазам и слегка заплетающимся языкам, они и до нашего появления успели как следует набраться.

– И всё-таки твои стихи дрянь, – вдруг заявил Евтушенко, глянув на меня исподлобья.

Он допил коньяк и посмотрел на меня мутноватым взглядом.

– Музыка – во! – Он поднял вверх большой палец. – А стихи дрянь…

Я хоть и выпил не так много, вдруг почувствовал пьяную злость. Захотелось врезать поэту со всей дури, но не кулаком – это слишком банально – а словом. И лучше рифмованным. Сам не знаю, как это случилось, но вдруг обнаружил себя с чувством декламирующим стихотворение Александра Башлачёва «Некому берёзу заломати»:

Уберите медные трубы!

Натяните струны стальные!

А не то сломаете зубы

Об широты наши смурные.

Искры самых искренних песен

Полетят как пепел на плесень.

Вы все между ложкой и ложью,

А мы все между волком и вошью.

Время на другой параллели

Сквозняками рвётся сквозь щели.

Ледяные чёрные дыры.

Ставни параллельного мира.

Через пень колоду сдавали

Да окно решёткой крестили.

Вы для нас подковы ковали.

Мы большую цену платили.

Вы снимали с дерева стружку.

Мы пускали корни по новой.

Вы швыряли меди полушку

Мимо нашей шапки терновой.

А наши беды вам и не снились.

Наши думы вам не икнулись.

Вы б, наверное, подавились.

Мы же – ничего, облизнулись.

Лишь печаль-тоска облаками

Над седой лесною страною.

Города цветут синяками

Да деревни – сыпью чумною.

Кругом – бездорожья, траншеи.

Что, к реке торопимся, братцы?

Стопудовый камень на шее.

Рановато, парни, купаться!

Хороша студёна водица,

Да глубокий омут таится –

Не напиться нам, не умыться,

Не продрать колтун на ресницах.

Вот тебе обратно тропинка

И петляй в родную землянку.

А крестины там, иль поминки –

Все одно – там пьянка-гулянка.

Если забредёт кто нездешний.

Поразится живности бедной.

Нашей редкой силе сердешной

Да дури нашей злой-заповедной.

Выкатим кадушку капусты.

Выпечем ватрушку без теста.

Что, снаружи всё еще пусто?

А внутри по-прежнему тесно…

Вот тебе медовая брага,

Ягодка-злодейка-отрава.

Вот тебе, приятель, и Прага.

Вот тебе, дружок, и Варшава.

Вот и посмеемся простуженно,

А об чем смеяться – неважно.

Если по утрам очень скучно,

То по вечерам очень страшно.

Всемером ютимся на стуле,

Всем миром на нары-полати.

Спи, дитя мое, люли-люли!

Некому березу заломати.

Когда я закончил, чуть слышно прошептав последние строки, в помещении ещё с полминуты царила тишина.

– Сильно, – нарушил молчание Евтушенко, вертя в пальцах ножку пустого бокала. – Из свежего?

– Можно и так сказать, – пробормотал я.

М-да, вот же подставился, мелькнула мысль. Возможно, сейчас, упомянув Прагу и Варшаву, подписал себе приговор, и теперь мне не то что партбилета не видать, но и из комсомола могут турнуть за милую душу. А то ещё и из сборной.

Нет, можно было бы, конечно, надеяться, что произнесённое здесь в этих стенах и останется. Всё-таки прибалты к центрально власти, если не ошибись, всегда относились более-менее оппозиционно. Но, глядя на лица Арнольда Ричардовича и его помощницы, понимаю, что завтра… вернее, уже сегодня о моём стихотворении будет доложено по инстанции.

М-да, не сдержался… И ведь нет чтобы какое другое стихотворение вспомнить, так именно это пришло на ум, с антисоветскими волнениями в Праге 68-го и ещё ранее в Варшаве 56-го. Можно было бы сразу сказать, что стихотворение не моё, мол, слышал где-то, запомнилось, память-то у меня хорошая… Но что сделано – то сделано. И свидетелей полно. Не уверен, что тот же Вознесенский пойдёт на попятную, когда его заставят подтвердить, что некто Евгений Покровский в своих стихах неизвестно с какими намерениями упомянул Прагу и Варшаву. Потому что из текста стихотворения толком и не понять, с осуждающими или так, просто для рифмы. Есть ещё в тексте двоякие моменты типа «окно решёткой крестили», но по сравнению с Прагой и Варшавой это вообще детский лепет. Прямо-таки диссидентские стихи написал Башлачёв, а мне за него расплачивайся.

С горя я одним глотком влил в себя остававшийся в бокале коньяк, горячей струёй стекший по пищеводу к желудку.

– А ещё есть что-нибудь… из свежего? – спросил Вознесенский.

Вот же провокатор… И что ему ответить? Что хватит с них и одного такого моего прокола? Хотя, в принципе, можно всё же прочитать какое-нибудь нейтральное стихотворение. Я покосился на задумчивого Евтушенко и без предупреждения начал:

Зашумит ли клеверное поле,

заскрипят ли сосны на ветру,

я замру, прислушаюсь и вспомню,

что и я когда-нибудь умру…

Вот тебе, Женя-тёзка, сюрприз, твоё же стихотворение, которое ты должен написать через… Кажется, лет через пять-шесть, не раньше, поэтому я был уверен, что не рискую быть обвинённым в плагиате.

– Да ты, брат, талант! Только почему-то зарываешь его в землю. На сборник стихов ещё не накопил материала? – спросил Евтушенко.

– На сборник, пожалуй, что нет. Я так просто стихи пишу, в перерывах между тренировками. Под настроение, – добавил я.

– А мне приходится этим делом заниматься ежедневно, и не по часу, – вздохнул собеседник. – Да и Андрюше с Беллой тоже.

Он покосился на товарищей, те синхронно закивали, я даже испугался, что от кивания на голове Ахмадуллиной разлетится витиевато уложенная причёска.

Тем временем в главном зале началась вторая часть выступления кордебалета. Но нам и первой хватило, а поэтов и сопровождающих их лиц, видимо, варьете вообще мало интересовало, они как уселись в этом закутке, так, кроме Евтушенко, никто отсюда и носа не казал.

Я заметил, как Настя с трудом сдерживает зевоту. Да и у остальных взгляд немного осоловевший, включая поэтов и принимающую сторону. И так время за полночь, так ещё и спиртное усиливает желание закрыть глаза и прилечь отдохнуть. Похоже, пора делать ноги, засиделись мы что-то. Я демонстративно взглянул на часы.

– Ну что ж, хорошего, как говорится, понемногу, лично меня уже конкретно в сон клонит. Приятно было посидеть в столь интересной компании, но во всём нужно знать меру.

– Да ладно, время-то детское, – начал было протестовать Евтушенко, но сопровождающие лица и Ахмадуллина с Вознесенским его не поддержали.

– Тогда приходите завтра на наше выступление во Дворце культуры завод ВЭФ, начало в семь вечера. Придёте?

Я переглянулся с девочками, Вадимом, те дружно закивали.

– Придём, – принял я предложение поэта. – А с билетами там как, будут?

– Арнольд Ричардович, найдём четыре пригласительных?

– Найдём, – кивнул тот с невозмутимым видом. – Выдадут в кассе, только скажите, на кого записать.

Его помощница тут же извлекла из сумочки блокнот и ручку, а я продиктовал ей свои ФИО.

– На четверых? – уточнила она и, получив утвердительный ответ, констатировала. – Первые ряды не обещаю, но постараемся посадить вас не очень далеко.

Продрыхли мы до обеда, и проснулись, можно сказать, синхронно, так как тут же выстроилась очередь в туалет – он у Илзе Арвидовны находился прямо в доме и был совмещён с душем. Сначала народ справлял нужду, потом уже выстраивалась новая очередь помыться. Завтрак можно было скорее назвать обедом, но это по времени, а по блюдам – обычный завтрак. Пшённая каша на молоке и на выбор чай либо цикорий с молоком же и бутерброды с сыром, маслом и варёной колбасой.

Потом пляж – куда ж без этого, обязательная программа на каждый день. После вчерашнего малость обгорели, но не критично. Сегодня намазали девчонкам спины специальным кремом, каждый своей. Мы же с Вадимом едва ли не больше времени проводим в воде, чем на берегу, поэтому нам мазаться ни к чему.

Сегодня на море мы были не так долго. В пять вечера вернулись в «штаб-квартиру» и принялись готовиться к отъезду. До Риги ехать буквально пятнадцать минут, около 30 километров, ну и по городу… Интересно, кстати, где находится этот самый Дворец культуры? Ну ничего, спросим, язык – он и до Киева доведёт.

Довёл… На стене Дворца справа от входа располагалась афиша предстоящего мероприятия.

В четверть седьмого я принял от кассирши четыре пригласительных на пятый ряд, места начинались от центрального прохода. Перед началом можно было перекусить в буфете, учитывая, что поужинать мы не успели, бутерброды и охлаждённый лимонад местной фабрики «Veldze». Неплохой, надо сказать, лимонад, вкус оригинальный и углекислоты не пожалели, хотя та же «Кока-Кола», пожалуй, что поядрёнее будет. Но от местной газ-воды нет такого противного послевкусия, и она действительно утоляла жажду, в отличие от газировки будущего. Ту чем больше пьёшь – тем ещё больше хочется пить.

Перед началом творческого вечера на краю сцены поставили ящичек для записок с вопросами от зрителей. Чуть в глубине стоял столик, за которым сидели гости вечера. Первой выступала Ахмадуллина, звонким голос в своей обычной манере с надрывной интонацией прочитавшая с десяток стихотворений собственного сочинения. Пока она декламировала, сидевшие за столиком Евтушенко с Вознесенским то и дело о чём-то негромко переговаривались, наклоняясь друг к другу. Вторым к микрофону вышел Вознесенский. Выступал тоже пафосно, как водится у этой братии, но без такого надрыва, как Ахмадуллина.

Надо полагать, Евтушенко сегодня считался топовым гостем вечера, так как именно ему предоставили честь выступать последним. Хотя, пожалуй, таковым он и являлся. Публика встретила его выход ещё более бурными аплодисментами, нежели появление предыдущих ораторов.

Собственно, из всего услышанного мною сегодня я многое помнил наизусть. Хоть и не фанат поэзии, но столпов отечественной поэзии могу цитировать долго. А в том, что перед нами сегодня выступали эти самые столпы – сомневаться не приходилось. Они уже сегодня звёзды, а годы спустя этот статус будет только крепнуть.

Так что я присутствовал, можно сказать, при историческом событии. И предчувствуя это, прихватил с собой фотокамеру с длиннофокусным объективом. Сидел и, старясь не мешать соседям, снимал для истории. Несколько кадров с Ахмадуллиной, несколько с Вознесенским, больше всего – с Евтушенко. Всё-таки я его считал, как и многие здесь собравшиеся, хедлайнером вечера, если выражаться на эстрадном сленге будущего.

Потом читали записки. Парочку так и не озвучили, отложили в сторону, видно, вопросы там оказались слишком скользкими или вообще провокационными. Может быть, как раз про распавшийся брак Евтушенко и Ахмадуллиной. Остальные были вполне нейтральными, типа: «Евгений Александрович, расскажите, как создавалась поэма „Братская ГЭС“»?

– Если только кратко, иначе на остальные вопросы ответить не успеем, – сказал Евтушенко.

«Кратко» у него затянулось на четверть часа. В общем, лично мне хоть происходящее и понравилось, но всё же подустал, да и в сон начало клонить. Я уже начал клевать носом и даже приступил к просмотру какого-то непонятного сна, когда меня привели в чувство аплодисменты. Ага, вроде как закончилось. Что ж, похлопаем и мы… Вот только почему меня Полина с Вадимом в бок толкают, да и остальные зрители крутят головой в мою сторону.

– Давай, иди! – яростно шепчет мне на ухо жена.

– Куда? – не врубаюсь я.

– Как куда?! На сцену! Тебя же Евтушенко приглашает прочитать свои стихи! Ну помнишь, вчера нам читал…

И точно, Евгений Саныч призывно так машет ручкой, мол, идём, не боись, не обидим. Да уж, подкузьмил Евтушенко. Ну кто его просил?

Однако делать нечего, отдал фотокамеру Вадику, а дальше, извиняясь, пришлось пробираться к проходу, и далее на сцену. Евтушенко пожал мне руку и объявил в микрофон:

– Вот и наш герой, прошу любить и жаловать. Смотрите, какая стать! Недаром чемпион Европы… А ещё, как я сказал, автор замечательных песен и стихов. И сейчас некоторые свои вещи он нам прочитает.

А мне, прикрыв ладонью микрофон, негромко сказал:

– Давай из вчерашнего про клеверное поле и ещё парочку.

Блин, да где ж я ему с ходу ещё парочку-то возьму… Ладно, пока про клеверное поле прочитаю стихотворение самого же Евтушенко, а там что-нибудь придумаем.

Зашумит ли клеверное поле,

заскрипят ли сосны на ветру…

Вижу, народу понравилось, хоть и латыши в зале преимущественно. Но всё ж один, советский народ. И для прибалтов, и для белорусов, и для украинцев хорошие поэты не имеют национальности. Кавказ и Закавказье, пожалуй, тоже можно сюда отнести, хоть и с небольшой натяжкой. А вот в Средней Азии народ в основной массе, как бы сказать… Хм, вчерашние дехкане, что ли, многие на русском не то что читать-писать, но и говорят с трудом. Хлопководы, одним словом, не в обиду им будь сказано. Они же не виноваты, что выросли в такой полудикой среде и далеко не у всех имеется возможность поступить в институт или университет. Ташкент, Душанбе, Алма-Ата… В столицах, конечно, население на порядок более просвещённое, там вот и можно устраивать выездные творческие вечера, там поэтическое слово воспримут так, как его и надо воспринимать. И никакого тебе национализма, мол, русские припёрлись, оккупанты. Тьфу ты, под корень бы всех этих националистов извести!

Вторым я исполнил стихотворение Ларисы Рубальской «Ах, мадам! Вам идёт быть счастливой».

– Ну что, немного расслабились? И, наверное, уже хотите домой? – спросил я с улыбкой, глядя в зал, и тут же стал серьёзным. – Не буду вас задерживать, но напоследок хочу прочитать ещё одно стихотворение. Называется «Блокада».

Написала… Вернее, напишет его десятилетия спустя поэтесса Надежда Радченко. Когда-то оно тронуло меня до глубины души, и вот не удержался, приписал себе.

Чёрное дуло блокадной ночи…

Холодно, холодно, холодно очень…

Вставлена вместо стекла картонка…

Вместо соседнего дома – воронка…

Поздно. А мамы всё нет отчего-то…

Еле живая ушла на работу…

Есть очень хочется… Страшно… Темно…

Умер братишка мой… Утром… Давно…

Вышла вода… Не дойти до реки…

Очень устал… Сил уже никаких…

Ниточка жизни натянута тонко…

А на столе – на отца похоронка…

Когда я закончил, на несколько секунд в зале воцарилась звенящая тишина, которую нарушили одинокие хлопки кого-то из зрителей. Потом к нему присоединились и остальные. А минут пять спустя, когда Евтушенко затащил меня за кулисы, тут же сунув в рот сигарету, мне пришлось выслушать от него панегирик, что я непременно должен выпустить сборник своих стихов. Если что, он поможет протолкнуть его без очереди, ну или почти без очереди. Я кивнул, мол, может, когда-нибудь и выпущу, на самом деле совсем этого не желая. Ну не поэт я, а воровать чужие стихи пачками… Мне и за эти-то стыдно, вон уши как горят. Или это просто от пережитого волнения?

Оставшиеся дни отдыха прошли для меня спокойно. Загорали, купались, сходили на премьеру фильма «Офицеры»… Пусть я видел его неоднократно, но мои спутники о нём до этого и не слышали, не то что не видели. После фильма делились впечатлениями, сойдясь во мнении, что и нынешняя молодёжь, если надо будет, готова к подвигу. И вообще СССР – самая сильная держава в мире, пусть только кто к нам сунется – тут же получит по мордасам. А я думал, что пройдёт каких-то двадцать лет, и самая сильная держава превратится в колосса на глиняных ногах. И лишь наивность американцев, решивших, что с главным соперником покончено, позволит нам восстать из пепла. Правда, заплатив за это «лихими 90-ми», унесшими столько жизней и разрушившими столько судеб.

* * *

Кабинет Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.

– Я ознакомился, Юрий Владимирович, с твоей докладной запиской о предотвращении аварии на спускаемом аппарате «Союз-11». По краю, как говорится, прошли. Твоим людям, кто участвовал в этом мероприятии, объяви от моего лица благодарность и подай документы на награждение. Надо обязательно поощрить.

– Список составлен, – Андропов вынул из папки лист и передал Брежневу.

– Добро, – взял лист в руки генеральный секретарь. – Ты предлагаешь вынести вопрос о недопущении штурмовщины на Президиум ЦК. Тут я с тобой согласен. Надо действительно посовещаться по этому вопросу. Боюсь, что только вот Михаил Андреевич будет серьезно возражать. Трудовой порыв гасить не позволит. Ну да ладно. Суслова беру на себя. У тебя всё?

– Да вроде бы всё, Леонид Ильич. Другие вопросы сами решаем.

– Правильно, что сами. Ну тогда давай готовься к Пленуму. Битва тебе предстоит серьёзная.

Андропов, ничего не ответив, встал из-за стола и направился к дверям. Но на полпути его остановил голос Брежнева.

– Юра!

– Да, Леонид Ильич? – обернулся Андропов.

– А как ты считаешь, где нам Хрущева хоронить? На Новодевичьем или у Кремлёвской стены? Что побледнел-то сразу? Ну-ка садись, выпей вон водички и выкладывай свои соображения.

Глава 20

Генеральный Секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев снял очки и положил на стол лист бумаги с машинописным текстом, который только что внимательно просматривал. Устало – день с самого утра был насыщенным – посмотрел на собеседника.

– То есть получается, на сегодняшний день у нас, Юрий Владимирович, имеются два сообщения от этого «Геомониторинга»?

– Совершенно верно, Леонид Ильич!

– Не думали о том, что вся эта информация может быть стратегической, как у вас говорят, дезой?

– Первым делом так и решили. Но когда всё подтвердилось, поменяли своё мнение. Напротив, эти данные имеют важнейшую стратегическую ценность.

Андропов выдержал пристальный взгляд из-под кустистых бровей, и как ни в чём ни бывало продолжил:

– Вот представьте себе, что авария на спускаемом аппарате «Союз-11» всё же произошла. Наши аналитики просчитали последствия этой катастрофы для СССР. На неопределенное – как минимум на несколько лет – время пришлось бы «заморозить» проект «Союз» для доработки и устранения возможных дефектов. Это бы негативно сказалось бы на развитии отечественной космонавтики, а также на лидерстве Советского Союза в этой отрасли. Не говоря уже о том, что гибель троих наших космонавтов помимо всего прочего ударила бы по престижу нашей страны.

– Согласен. Людей бы потеряли, а это недопустимо. Каждая жизнь, тем более космонавта – на вес золота.

– Полеты в космос – вообще вещь очень рискованная, – согласился председатель КГБ. – Но одно дело, когда происходит трагедия из-за каких-то неучтённых факторов, дело-то новое… А другое – когда все это случается из-за элементарной невнимательности и штурмовщины. Я бы даже сказал, халатности.

– Да, про штурмовщину будем серьезно разговаривать на Пленуме. Ну, а с Лялиным этим что?

– Тут тоже аналитики своё мнение высказали. Сверхсвоевременная информация. Ведь в последнее время – и вы, Леонид Ильич, сами в курсе – что наши отношения с Францией и ФРГ заметно потеплели, так сказать. Особенно с Францией. Те вообще из НАТО собираются выходить. Англичанам эти наши сближения крайне невыгодны, особенно в экономическом плане. Ну и случись в действительности этот «шпионский» скандал, то переговорный процесс с Францией и ФРГ был бы отброшен далеко назад.

– Вот сволочь! – Брежнев в сердцах ударил по полированной поверхности стола ладонью. – Ладно… Какие меры предпринимаются?

– Лялина отзовём в СССР под благовидным предлогом, а на его место будет назначен наш проверенный сотрудник. Станем «дезу» англичанам гнать.

– Толково, лишь бы получилось… Ну, а про Никитку какие мысли? Зачем нам эта информация?

– А чёрт его знает зачем, Леонид Ильич. Константинов предположил…

– Константинов?

– Да. Генерал-лейтенант Константинов курирует все вопросы, связанные с этим «Геомониторингом». Очень толковый сотрудник. Так вот, Константинов предположил, что что наш корреспондент таким вот образом себя проверяет, что ли…

– В смысле проверяет? – приподнял брови Брежнев.

– В том смысле, что у него есть возможность получать информацию из каких-то источников… Мы даже не можем пока даже предположить, из каких, Леонид Ильич. Так вот, он хочет посмотреть, действительно ли вся доступная ему информация актуальна. Но, повторюсь, это только предположение.

– Понятно, – протянул генсек, закуривая очередную сигарету. – Как говорится, дело ясное, что дело тёмное… Ты, Юр, давай всё же договоримся, старайся держать меня в курсе дела. Чтобы у меня информация об этих сообщениях была на столе в первоочередном порядке. Договорились?

– Конечно, Леонид Ильич! У нас и не было желания как-то все это скрывать. Хотелось прежде всего иметь какую-то конкретику по данному вопросу, а потом всё вам уже доложить. Сейчас, когда у нас уже имеется пусть в одностороннем порядке, но канал связи, который постараемся дальше развивать, появляется возможность каким-то образом выйти на самого корреспондента.

– Добро! Работай, Юрий Владимирович. Успехов вам.

Андропов попрощался и вышел из кабинета.

Брежнев посидел немного, глядя через стекло окна в августовское небо, сплющил в пепельнице окурок и тут же закурил очередную «Новость». Потом тяжело поднялся, прошёлся по кабинету и, что-то решив для себя, вызвал секретаря, над фамилией которого – Дебилов – многие потешались, но старались делать это за спиной и так, чтобы объект насмешек этого не замечал.

– Коля, пригласи ко мне пожалуйста Александра Яковлевича.

Через несколько минут начальник охраны генсека Александр Рябенко уже был в кабинете.

– Саш, а скажи мне, пожалуйста, чем сейчас Судоплатов занят? Часом не в курсе?

– Ну почему же, в курсе, Леонид Ильич. На пенсии Павел Анатольевич. Пишет мемуары. Постоянно подает прошения о реабилитации, в которых ему отказывают. Со здоровьем после перенесенного заключения совсем плохо.

– Понятно… Значит, так. Тебе нужно в ближайшее время с ним встретиться. Поговори за жизнь. Смысл разговора в том, что, мол, негоже ветеранам с таким опытом на пенсии прохлаждаться. Предложи ему обследоваться и подлечиться в нашей ЦКБ. Думаю, не откажется. Когда его туда госпитализируют, дай мне знать. Мне доктора тоже все уши прожужжали, что надо обследоваться. Вот там в ЦКБ организуй мне с ним встречу. Но только, Саш, надо будет сделать так, чтобы об этой встрече знали всего три человека – он, я и ты. Понятно?

– Так точно, Леонид Ильич!

* * *

Тем временем Первый заместитель начальника контрразведки КГБ СССР генерал-лейтенант Константинов у себя в кабинете обсуждал с подчинённым детали предстоящей операции.

– Так вот, Серёжа, это Трубниковский переулок. Это мой дом и подъезд. Едешь в местный ЖЭК и договариваешься в приказном порядке о замене труб отсюда и досюда. И чтобы всё качественно сделали!

– Понятно, Константин Михайлович.

– Дальше… Когда начнутся ремонтные работы, нужно, чтобы пара сотрудников находилась в бригаде. Пусть отслеживают тех, кто будет интересоваться тем, что тут происходит. А наружка пусть этих любопытных посопровождает. Мне нужно будет знать, кто это и зачем интересуется. Особенно обратить внимание на прохожих, которые там что-то будут фотографировать. Там памятником нет совсем. Да и место непримечательное.

– Ясно. Только как там наружку-то сажать? Тихая улица, ни магазинов, ни учреждений особо нет. Будет как в том анекдоте…

– Это в каком?

– «Майор Пронин сидел на проводах и делал вид, что читает газету. А в это время, прикидываясь бревном, улицу Горького переползал бандит…»

– Да-да, слышал анекдот, забавный, – улыбнулся Константинов и тут же снова посерьёзнел. – Но вы у меня ребята способные. Найдете как все организовать. Все понятно?

– Так точно, товарищ генерал! Только вот ещё один вопросик появился. Буквально полчаса назад информация прошла.

– Ну-ну, – нетерпеливо поторопил Константинов.

– Вы же, помнится, приказали всех опросить более подробно на вокзале Свердловска?

– Да, помню.

– Так вот, там один наш знакомый засветился, причём практически в то же время, когда пришло сообщение о «посылке».

– О как! И кто же?

– Покровский Евгений.

– Композитор и боксёр который? И чего он там забыл?

– По нашим данным, справлялся о билетах на Москву и о возможных изменениях в расписании движения поездов.

– Ну так и что? Может, простое совпадение?

– Может быть, товарищ генерал, – пожал плечами посетитель.

– Хорошо, будем иметь в виду. А пока давай действуй на обговорённому нами плану.

Глава 21

Третий курс, почти экватор. Честно говоря, немного соскучился по одногруппниками, да и вообще по учёбе. Вот уж не ожидал от себя. Правда, буквально через два-три дня эмоции поутихли, всё вошло в рабочий ритм. Даже небольшая выволочка от Хомякова не сильно меня расстроила. Да-да, за то самое стихотворение, прочитанное в «Юрас Перле». Мол, впредь веди себя осторожнее, поэт ты наш доморощенный, у тебя как-никак кандидатский стаж идёт, и даже протекции Брежнева может оказаться недостаточно. В общем, принял к сведению, пообещав впредь быть аккуратнее.

Проявился Ельцин. Позвонил вечерком с домашнего на домашний, доложил, что городские власти выделили под студию то самое заброшенное здание, на которое я обращал внимание. Сейчас там идёт ремонт, к Новому году должны закончить, а оборудование будет почти таким же, как на «Мелодии», а возможно, даже более новое – Борис Николаевич сумел выбить под это дело фонды. Что же касается завода по производству грампластинок, то даже под небольшие мощности нужно хорошо вложиться, пока на это дело средств нет. Ну хотя бы можно будет делать в Свердловске качественные аудиозаписи. Жаль, что магнитофоны сейчас ещё в дефиците, от магнитоальбома особого проку не будет. Вот винил – дело другое. Во всяком случае, хорошая аудиозапись – это уже полдела, можно сразу на завод грампластинок отправлять.

Памятуя, что свою известность как автора патриотических и подобного рода песен нужно постоянно подпитывать, чтобы тебя не теряли из виду, решил презентовать Силантьеву очередную вещь. И не к 7 ноября, а для праздничного концерта к Дню рождения Ленинского комсомола, который будет 29 октября, в пятницу, идти в прямой трансляции из Кремлёвского Дворца съездов, заранее выяснив, что оркестр под управлением Юрия Васильевича также принимает в нём участие. Среди гостей ожидается, само собой, Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Тяжельников, тоже уралец, можно сказать, земляк. Возможно, будут и члены Политбюро, возможно, и САМ. А возможно, и не будет, но концерт всё равно важный, зря его, что ли, по телеку показывают.

Решил подкинуть Силантьеву как бы новую (для меня-то уже как раз старую) вещь, в очередной раз заимствованную у тандема Пахмутова-Добронравов под названием «Любовь, комсомол и весна». В моей первой жизни спел песню в 1978-м Лев Лещенко, где, правда, не помню, а вот год запомнил. Как и музыку со словами. Вступление – духовые, дальше возможны варианты. Записал партитуру, созвонился с Силантьевым, который спросил, где я был раньше, так как план на концерт уже утверждён в Министерстве культуры.

– А если песня просто огонь? – нагло спросил я.

Силантьев аж крякнул, потом хмыкнул в трубку:

– Хочешь прилететь, показать?

– Почему бы и нет?

– В следующую пятницу улетаем на гастроли в ГДР, успеешь?

– Это неделя с лишним, конечно, успею, – заверил я его.

Через день я уже был в Кольцово, где садился на рейс до Москвы. Пришлось отпроситься в институте и малость потратиться на билеты.

Подгадал, чтобы попасть на репетицию с участием Лещенко, который встретил меня, чуть ли не потирая ладони в ожидании новой для него песни. Итог Льва не разочаровал, впрочем, как и меня, не говоря уже о Силантьеве.

– Что ж, буду пробивать её на концерт, песня может стать его украшением, – сказал он мне на прощание.

Да уж, спасибо Пахмутовой и её супругу, вздохнул я про себя.

А тем временем уже нужно было готовиться к октябрьскому первенству общества «Динамо», которое в этом году принимает Ереван. В столице Армении в прошлой жизни бывать не приходилось, так что даже с точки зрения рядового туриста посмотреть на город было бы интересно. Ну и коньяка местного привезти, в том числе в подарок, какого-нибудь элитного, которое здесь хрен найдёшь. Например, 50-градусный «Двин», который считается самым крепким коньяком в мире. Недаром его уважал сам Черчилль, а он знал толк в спиртных напитках. Слышал байку, что однажды Уинстон Черчилль позвонил Сталину, чтобы выяснить, почему его любимый напиток вдруг приобрел иной вкус, испортился. Выяснилось, что эксперта по купажу сослали в Сибирь. Ради спокойствия Черчилля мастера вернули домой и даже присвоили ему звание Героя Социалистического Труда.

Я с нетерпением ждал 11 сентября. Интересно, умрёт ли в этом варианте истории в этот день Хрущёв, или мой прогноз окажется неверным. Моё присутствие в этой реальности и в первую очередь мои действия уже точно нарушили историческую парадигму, превращая эту реальность в параллельную.

Всё-таки умер, и у меня, хоть и грех так говорить, отлегло от сердца. В противном случае моя записка с предсказанием смерти Хрущёва, оставленная вместе с папкой в камере хранения вокзала, оказалась бы ложью, и доверия к загадочному «Геомониторингу» стало бы на порядок меньше. И всё-таки радовало, что благодаря мне были спасены жизни трёх космонавтов. Да и история с нашими агентами в Великобритании… Надеюсь, руководство Комитета серьёзно отнеслось к моим предостережениям и предприняло соответствующие меры.

Государственный траур по «кукурузнику», естественно, никто объявлять не собирался, хотя по новостям и сказали, что 11 сентября на 78-м году жизни скоропостижно… И так далее. Я даже рюмку водки по этому поводу незаметно от жены опрокинул. Всё ж таки не самый плохой человек был, хоть и самодур. Впрочем, Полинка уже в постели унюхала, пришлось сознаваться, по какому поводу употребил.

– Вот уж не думала, что ты у меня такой сентиментальный.

После чего взобралась на меня и принялась изображать ковбоя. Потом мы поменялись местами, и она уже стала моей необъезженной лошадкой. В общем, вместо того, чтобы сразу отправиться на боковую (всё-таки после тренировки я обычно стараюсь дать себе отдых и в постели), мы где-то час с лишним играли в наездников.

А в пятницу после третьей пары ко мне подошёл лидер ВИА «Радиотехник» Егор Колыванов. Парень учился на 4-ом курсе, как и почти все участники ансамбля, за исключением барабанщика, который перевёлся уже на 5-й. Стараниями Вадима и самих музыкантов группа была оснащена бас-гитарой «Hoffner», лид-гитарой «Framus», ритм-гитарой «Musima», органолой «Юность» и ударной установкой «Amati».

Ребята в основном играли «битлов», «роллингов» и «пляжных мальчиков», ну и что-то своё пытались сочинять на английском. Был я на одном их выступлении в конце прошлого учебного года. Играют более-менее, хотя до уровня того же «ЭВИА-66» пока не дотягивают.

– Хотим на русском песни петь, – заявил Егор, тряхнув русой гривой. – А ты вроде как гордость института, твои песни в «огоньках» поют и на правительственных концертах. Может и для нас что-нибудь сочинишь? Только, конечно, не в таком пафосно-патриотическом стиле, а что-нибудь более «битловское», что ли… Выручишь?

Подумав немного, кивнул:

– Лады, покумекаю, что тут можно сделать. За неделю не обещаю, но в течение месяца что-нибудь накидаю.

– Отлично, спасибо заранее! За нами не заржавеет.

Что уж там не заржавеет, Егор не уточнил, денег, что ли, хотят мне дать? А вообще я мог бы «накидать» в течение десяти минут, типа, да вот, завалялось кое-что, но надо же набить себе цену. Муки творчества, то-сё…

В общем, этим же вечером с гитарой в руках сел «сочинять». К возвращению Полины из филармонии успел записать партитуру нескольких песен. Упор решил сделать на творчество «Машины времени», которые должны заявить о себе во весь голос во второй половине 70-х. Поэтому без зазрения совести стырил у Макаревича энд Ко песни «Поворот», «Ты или я» (куда ж без медляка), «За тех, кто в море» и «Синяя птица». Пока решил ограничиться этим, а то могут появиться вопросы, когда я успеваю сочинять в таких объёмах. По поводу песни «Ты или я» у меня были сомнения, но небольшие. Прозвучала она в 75-м в фильме «Афоня», а сочинена была то ли в 72-м, то ли годом позже, так что волновался я только если самую малость.

– Опять сочиняешь? – поинтересовалась Полина, целуя меня в щёку и заглядывая в партитуру.

Рассказал про просьбу Егора из «Радиотехника». Женушка тут же надула губки:

– А мне? Вернее, нам, для «Свердловчанки» когда что-нибудь сочинишь?

– И вам сочиню, не переживай, – чмокнул её в щёку.

Через два дня заявился на репетицию ВИА, проходившую в актовом зале. Ребята в этот момент исоплняли опять что-то на английском, играемое на блюзовых аккордах.

– Принёс? – с надеждой в глазах спросил меня Егор.

– Принёс, – хмыкнул я и кивнул патлатому ритм-гитаристу. – Одолжишь «Музиму»?

После того, как я сыграл и спел одну за другой все четыре песни, музыканты глядели на меня с такими лицами, будто перед ними стоял сам Элвис Пресли. Я протянул папку с партитурами Егору:

– Аранжировку сами сможете сделать?

– Постараемся, – кивнул тот с самым серьёзным видом.

– Только не перестарайтесь, а то в той же «Ты или я» будете пытаться изобразить что-нибудь типа «Child in Time». Никаких трёхминутных заходов в стиле Джона Лорда.

Егор клятвенно пообещал обойтись без выпендрёжа, и своё обещание сдержал. На следующей неделе меня пригласили на закрытое прослушивание, результатами которого я был вполне удовлетворён. Звучало, конечно, несколько иначе, чем в привычном мне исполнении «Машины времени», но я не стал ничего менять, дав «добро» на исполнение этих вещей на концертах. Ближайший планировался к Дню учителя, который будет отмечаться в первое воскресенье октября. Вот как раз после него мы и вылетаем с Казаковым в Ереван.

– Сколько мы тебе должны? – спросил Егор.

В его голосе я почувствовал смесь смущения и опаски, а ну вдруг заломлю такую цену…

– Брось, всё равно у вас столько денег нет. Вот когда начнёте на своих концертах зарабатывать… Просто будете вносить название песен и автора в рапортичку, а мне автоматом начнут идти авторские.

Пока же выполнил данное Полине обещание, подкинул им для репертуара одну вещицу – «А он мне нравится» из репертуара Анны Герман. Теперь уже из репертуара «Свердловчанки».

– Здоровская песня, – заявила мне Полина. – Но точно не про тебя, а про какого-то парня маленького роста, да ещё и просто одетого.

– В том-то и фишка! Будут слушать мелкие парни и меньше переживать из-за своего роста.

У них в филармонии тоже будет концерт, посвящённый Дню учителя, на нём вроде как и может состояться премьера песни. Мне удалось побывать на обоих мероприятиях – и в нашем политехе, и в филармонии. К чести «радиотехников», они перед каждой песней, которую я им презентовал, объявляли автора, то бишь меня. И главное, исполнение их мне понравилось, не говоря уж о забившей актовый зал публике во главе с ректором. Тот после концерта одобрительно похлопал меня по плечу:

– Наш пострел везде поспел. Вот правда, как ты всё успеваешь, Покровский? И всё у тебя хорошо получается: и учёба, и спорт, и музыка… Правду говорят, что талантливый человек талантлив во всём.

Мне оставалось только изображать смущение, вполне натурально заливаясь краской.

И руководитель «Свердловчанки» меня объявил, тоже приятно было вставать и кланяться.

Плодовитый я, однако, автор… Причём и текстовик, и композитор. Рано или поздно ко мне у коллег могут появиться вопросы, но я по этому поводу не дёргался. Ну и что, что песни разноплановые? А вы докажите, что я их у кого-то спёр! То-то же! Может, я такой вот самородок!

Нечипоренко уже готов был прятаться от меня, настолько я его задрал своими визитами. Сначала после возвращения из «Юрмалы» зарегистрировал «Песенку первоклассника», потом песни для «Радиотехника», потом притащил «А он мне нравится». Впрочем, с последней песней презентовал ещё и три бутылки армянского коньяка пятилетней выдержки, тем самым заслужив от Ильи Сергеевича снисхождение.

В Ереван из «Кольцово» летели прямым рейсом. В половине седьмого вечера наш ТУ-134 сел в аэропорту «Западный» – будущий «Звартноц» – расположенном в 12 километрах от армянской столицы в окружении живописных гор. Добрались до расположенной в самом центре города гостиницы «Ереван», в фойе зарегистрировались у организаторов, получили талоны на трёхразовое питание, и заселились в забронированный на нас номер на третьем этаже пятиэтажного здания.

Сколько их уже было, этих номеров за почти полтора года с момента «перехода»… И сколько всего я успел изменить, в первую очередь в своей судьбе! И сколько ещё изменю… Если буду жив-здоров, конечно, а то мало ли что может случиться. Болезнь, несчастный случай, да и просто отправка в места не столь отдалённые, тьфу-тьфу! Как говорится, если хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

За ужином увидел Валеру Иняткина с его тренером, те сидели за дальним столиком, два места были свободны, и мы подсели к ним. У тренеров пошёл свой разговор о предстоящем турнире, мы же с Валерой, обменявшись приветственными кивками, ели своё пюре со шницелем молча, делая вид, что нам друг до друга нет никакого дела. На компоте он не выдержал, спросил:

– Слушай, ты ж ещё и песни сочиняешь вроде?

– Есть такое дело, – скромно согласился я.

– Моя девушка, когда узнала, что ты на первенство прилетишь, очень просила взять у тебя автограф. Даже твою фотокарточку где-то раздобыла. Распишешься?

– Да без проблем! Давай фотку.

– Она у меня в номере, в чемодане. Вы в каком остановились?

– В 303-м.

– А мы, выходит, тоже на третьем этаже, в 309-м.

Интересно, что за фото? На обложку журналов меня вроде не фотографировали. Может, вырезка из газеты? Так мою физиономию вроде бы только в свердловских СМИ печатали. И то так мелко, что сам себя не узнаешь.

Оказалось, фото вполне себе, на глянцевой фотобумаге, хоть и чёрно-белое. И сделано оно было во время моего боя как раз с Иняткиным, только тот влез в кадр наполовину. И то со спины, но я его узнал. А вот я по пояс, перчатки держу чуть ниже подбородка, гляжу на соперника немного исподлобья. Качество снимка неплохое, видно, что фотографировал не любитель, либо любитель, но опытный.

– Как твою невесту звать? – спросил я, принимая из рук Валерки шариковую ручку.

– Валя, – ответил тот, не поправив меня насчёт невесты.

«Валентине на память от Евгения Покровского – друга настоящего одессита Валеры Иняткина!» И росчерк.

– Нормально? – спросил я Валерку.

– Нормально, – улыбнулся тот.

Утром в республиканском Дворце спорта по традиции взвешивание, хотя для нашей весовой категории мне это кажется пустой формальностью. Хоть ты 130 кг потяни – это роли не играет, в нашей категории перевесов нет.

Вечером выходим на ринг. Опять много знакомых лиц, в моём весе парочка из тех, с кем виделись, но не пересекались на чемпионатах страны. В первом бою в 1/8 финала мне сегодня противостоит белорус Дмитрий Илюк. Коренастый, плотный, ростом даже чуть ниже меня, руки тоже чуть короче моих, но кулаки пудовые – видел я в раздевалке, как ему на забинтованные кисти тренер натягивал перчатки. С таким в ближнем бою лучше не рисковать, может и прилететь ненароком.

– В красном углу ринга Евгений Покровский. Боксёр представляет Свердловскую область. Евгений является Мастером спорта международного класса, действующий чемпион СССР, чемпион Европы этого года…

Пока судья-информатор перечисляет мои регалии, я с совершенно невозмутимым видом приплясываю на месте, кручу головой, разминая шейные мышцы, открываю на полную и закрываю рот – это уже разминка челюстных мышц, выбрасываю в воздух удары… В принципе мы и в раздевалке с Казаковым размялись нормально, включая работу на «лапах», но тонус должен сохраняться постоянно, нельзя давать мышцам хоть немного остыть. Дёрнешь одну – и пиши пропало. Хромым или одноруким бой даже у заведомо более слабого противника выиграть будет проблематично. А уж про дальнейшее движение по турнирной сетке вообще можно будет забыть, за один день такие травмы не лечатся.

– Работай на дистанции, – негромко, чтобы соперник и его тренер не услышали, говорит Лукич.

Тактику предстоящего поединка мы обговаривали заранее, но Казаков решил, что не лишним будет напомнить. Вроде тоже невозмутимо выглядит, но по некоторым признакам я понимаю, что мужик волнуется. А кто бы на его месте не волновался? Я и сам волнуюсь, хоть и понимаю, что соперник по большому счёту мне не чета. Но с такими настроениями на ринг выходить опасно. Впрочем, как и с упадническими настроениями. Нельзя бросаться и в жизни, и тем более в спорте из крайности в крайность.

Соперник, понимая, что свой шанс нужно искать в ближнем бою, с первых секунд пошёл сокращать дистанцию, правда, я этого делать ему не позволял, на отходе встречая джебами левой и иногда, чтобы не расслаблялся, добавляя более акцентированно справа. Первый раунд я однозначно выиграл, при этом, в отличие об бегавшего за мной три минуты Илюка, совершенно не устав. А во втором перешел к более активным действиям. Не сокращая дистанцию, с дальней и средней принялся методично обстреливать оппонента. К концу раунда тот совершенно выдохся, и двойка печень-челюсть отправила его на канвас. Тяжёлый нокдаун, закончившийся выброшенным секундантами белым полотенцем. Вот и славно, трам-пам-пам!

Следующий мой соперник – представляющий Казахстан Рашид Абдрахманов. В отличие от Илюка, выше меня на полголовы, длиннорукий, ещё и левша. Вес под центнер. На ринге кажется немного неуклюжим, да и удары выбрасывает рабоче-крестьянские, хотя мне всегда казалось, что в техническом плане казахские боксёры выглядят на уровне. Но смачные и, если попадёт – мало не покажется. Поэтому не будем давать ему шанс на дистанции, в отличие от предыдущего поединка сразу пойдём вперёд.

Я и пошёл, впрочем, не с открытым забралом, дабы не пропустить удар ещё с дистанции. Пряча лицо за перчатками, шёл на сближение, и уже подобравшись вплотную, начинал наносить апперкоты и хуки. Тут уж сопернику ничего другого не оставалось, как пробовать разорвать дистанцию, либо в крайнем случае клинчевать, потому что вести обмен ударами в такой позиции у него попросту не получалось.

Абдрахманов продержался ещё меньше, чем Илюк, всего раунд с небольшим. В начале второго всё и закончилось. Сначала последовал нокдаун после хука в челюсть, затем нокаут – сработал мой излюбленный удар в печень. И снова я даже не успел не то что устать, а толком вспотеть.

Впрочем, куда важнее, что пока обходится без травм, без тех же рассечений, а небольшой фингал под левым глазом, образовавшийся в результате одного из корявых, но всё же точных ударов соперника, я вообще в расчёт не беру, он мне совершенно не должен мешать в оставшихся поединках. В том, что доберусь до финала, я почти не сомневался, тем более что основной мой соперник в этой весовой категории Валера Иняткин боксирует в другом полуфинале. Мне же завтра предстоит драться на ринге с прилетевшим аж из Хабаровского края Иваном Пшеничным. Тот неожиданно для всех одолел Камо Сарояна. Естественно, публика должна болеть за меня, жаждая мести обидчику кумира местных болельщиков.

У этого парня с носом-картошкой растительность на голове оправдывала фамилию, была именно что пшеничного цвета, даже с легким золотистым оттенком. Довольно симпатичная физиономия, улыбчивая, без гематом (а вроде все три раунда с Камо дрались), и зубы все на месте, по такой и бить как-то не хочется. А куда деваться? В финал достоин попасть один из нас двоих. Кстати, парень был младше меня на год, и весил чуть больше меня на пару кило, гармонично сложён, такие должны нравиться девушкам.

Но я не девушка, мне этого Аполлона придётся сейчас бить, думал я, поглядывая на него в раздевалке. Раздевалок для участников турнира выделили две, обе большие, и так получилось, что Пшеничный с тренером и мы оказались в одной. Так что и разминались вместе, нет-нет, да и поглядывая в сторону друг друга. Так сказать, оценивая будущего соперника.

Техника у парня, кстати, неплохая, во всяком случае, в работе на лапах мне не уступает. Ладно, посмотрим, чего он стоит на ринге. Его предыдущие бои ни мне, ни Казакову увидеть как-то не довелось, но знаю, что в первом он победил за явным преимуществом в третьем раунде, а в четвертьфинале одолел соперника по очкам.

Наконец приглашают нашу пару. В коридоре я с Семёном Лукичом идём впереди, Пшеничный со своим тренером-секундантом следуют сзади. Поднимаемся на ринг, дальневосточник выглядит по-прежнему спокойным и уверенным в себе. Вот не помню я, чтобы в будущем был такой известный боксёр. Значит, не такой уж он и крутой, не стоит себя лишний раз накручивать.

Поскольку наши антропометрические данные практически совпадают, то выбор тактики был на наше усмотрение. Мы с Лукичом сошлись во мнении, что первую минуту боя можно посвятить разведке, а там будет видно.

Но претворить наш план в жизнь не даёт соперник. Пшеничный резво атакует со средней дистанции, давит, и удары-то у него смачные, что слева, что справа. Я работаю на отходе, контратакую, но не скажу, что попадаю больше, чем соперник. Вся трёхминутка так и проходит – он давит, а я отступаю и огрызаюсь, разве что в самой концовке мы устроили небольшую потасовку. Боюсь, что за счёт большей активности хабаровчанина судьи могут отдать ему первый раунд.

Того же мнения придерживается и Казаков.

– Давай прекращай Ваньку валять, таким макаром он у тебя и второй раунд заберёт, – наставляет меня тренер на путь истинный.

Пшеничный сразу же пытается продолжать в духе первого раунда, но напарывается на серию ударов с моей стороны, чем оказывается немного озадачен. Впрочем, секундная растерянность быстро проходит, и соперник пытается вернуть всё в прежнее русло. Ну уж нет, врёшь, брат, не на того напал! В общем, нашла, что называется, коса на камень.

Второй раунд прошёл в более-менее равной борьбе, но мне показалось, что я был более убедителен. Особенно в концовке, когда соперник слегка подустал, а я закончил раунд «ударом почтальона», практически с ударом гонга. Ну и оба глаза у него начали малость заплывать, тогда как у меня появилась на лбу небольшая сечка. Место не критичное, не веко и не бровь, да и не кровоточила она почти. Свёртываемость крови у меня всегда была на уровне, к старости, опасаясь тромбов, даже пришлось пить разжижающие препараты.

– Бокс!

Сходимся в центре ринга, следует символический удар перчаткой о перчатку, и тут же Пшеничный с шагом вперёд проводит двойку в голову. В мою голову, если что. Хорошо, что я правую перчатку держал перед лицом, и первый удар сумел самортизировать. Второй тоже не достиг цели, перчатка скользнула вверх, и шнуровка процарапала мой лоб. И я тут же почувствовал, как по нему потекло что-то тёплое.

Ну ёшь твою медь!.. Я принялся моргать, левым глазом, стряхивая ресницами капли крови. Успел смахнуть её перчаткой, быстро при этом разорвав дистанцию, так как Пшеничный, явно почувствовав запах крови – причём в буквальном смысле этого слова, намеревался продолжить разящую атаку.

– Стоп!

Рефери останавливает бой и приглашает на ринг врача. Тот, хмурясь, осматривает мою рану, промокает смоченной в перекиси водорода ваткой рану, затем другим кусочком ваты, только уже смоченным в растворе Монселя. Кровь тут же перестаёт идти. Вообще-то раствор Монселя в моём будущем был запрещён, после его применения кожа вокруг раны попросту мертвеет, и требуется немало времени на её восстановление. Но кровь останавливает, это да.

Врач удовлетворенно осматривает результат своей работы и кивает:

– Вроде держит. Но следующее попадание может привести к более серьёзному рассечению, и тогда как бы не пришлось вас снимать с боя.

Это он уже ко мне обращался. Я кивнул, пообещав, что постараюсь не допустить попадания. А сам невольно покосился на стоявшего в нейтральном углу Пшеничного. Тот по-прежнему выглядел невозмутимо, как истинный ариец. Чёрт, самоуверенный какой, однако…

В этот момент я по-настоящему разозлился. Хорошая такая, спортивная злость нахлынула, не затмевающая разум, но мотивирующая на, так сказать, локальный подвиг. И я принялся его совершать. Град ударов сыпался на соперника безостановочно, тот, ошарашенный, просто не знал, что делать, разве что убегать. Но я не давал ему такой возможности методично загоняя Пшеничного то в один угол, то в другой, то прижимал к канатам. Финальный гонг застал меня в очередной атаке, когда обессиленный оппонент уже буквально висел на мне. Когда судья-информатор зачитывал счёт по судейским запискам, я уже знал, что выиграл. Но это чёртово рассечение…

Час спустя в травмпункте мне наложили с десяток швов, порекомендовав не трогать рану хотя бы пару недель. Ага, щас! Завтра день отдыха, а послезавтра у меня финал с Георгием Паркая. Судя по фамилии, мегрел, как Берия. Паркая по очкам победил Иняткина. С одной стороны, обидно за одессита, а с другой – испытал некое облегчение. Не скажу, что Иняткин мой друг, но получается, уже знакомый, да и автограф для его девушки что-то значит. И бить его как-то… жалко, что ли, не знаю, как это объяснить. В общем, моя совесть как-то немного протестовала. А теперь, получается, мне придётся драться с неизвестным грузином. Опять же, моя память упорно молчала насчёт того, что некий Григорий Паркая достиг чего-то на международном уровне. А сильных боксёров союзного уровня всех разве упомнишь!

Однако ноунейм – не повод праздновать победу раньше времени. Тем более слабые боксёры в финалы соревнований такого уровня не выходят. Поэтому мы с Казаковым очень внимательно наблюдали за вторым полуфиналом, словно предчувствуя, что моим соперником станет не хорошо уже знакомый Иняткин, а неизвестный нам грузин. И по его окончании уже могли делать для себя какие-то выводы.

Здоровенный, волосатый, как снежный человек, но при этом с ползущей со лба на затылок плешью, Георгий Паркая был из породы боксёров, которых я для себя окрестил «маленький Валуев». То есть до габаритов Коли Валуева они не дотягивают, но при этом на полголовы или даже голову выше меня и шире раза в полтора. Соответственно реакция у таких ребят не такая резкая, как у более лёгких соперников, и это их главный минус. Ну а плюс – как раз масса, которая, будучи вложена в удар, способна моментально перевести соперника в горизонтальное положение. Опять же пробить жировую складку, защищающую печень и другие внутренние органы, не так просто. Так что с выбором тактики на бой мудрить не приходится, всего лишь нужно внедрить в жизнь девиз Мохаммеда Али: «Порхать, как бабочка, и жалить, как пчела».

Но перед финалами всем даётся день отдыха. Как раз возможность выбраться в город, познакомиться с Ереваном поближе, потому что после турнира на следующее утро мы вылетаем обратно в Свердловск. Заодно совершу «винный тур». Казакова не уговорил с собой идти, тот отмазался, мол, сегодня совещание тренеров, некогда. Ладно, куплю ему бутылочку в подарок.

Я прекрасно помнил, что советский человек брал турпутевку в солнечную Армению с одной лишь целью – вдоволь надегустироваться и затариться впрок местными винами.

При этом я не большой любитель вина, предпочитаю водочку под малосольные огурчики и квашеную капустку, но в качестве презента своим вполне пойдёт. Моя винная экскурсия в принципе удалась. В первом же магазине на улице Московян удалось прикупить несколько бутылок «Арарата» три звёздочки в подарочной упаковке – простой народ предпочитал практически такой же коньяк без всяких упаковок, обходившийся на порядок дешевле.

– А «Двин» не бывает? – спросил я у дородной продавщицы с игриво выбивавшимся из-под чепца чёрным локоном.

– Э-э, так просто его не найдёшь, – протянула она, покосилась на стоявшего чуть в отдалении перед прейскурантом цен носатого покупателя и, понизив голос, сообщила. – Но могу подсказать, где можно достать это сокровище Армении.

– И где же? – так же тихо спросил я.

– У моего свёкра. Он сам делает. Если интересует, могу сказать адрес.

Я подумал и решил съездить. Ехать оказалось не так далеко, до конечной остановки автобуса 18 маршрута, где «хрущёвки» и «брежневки» ещё не смели частный сектор, но, судя по всему, это произойдёт в ближайшие годы. Пожилой, невысокий, но ещё крепкий Норайр Вазгенович Леванян, являвшимися обладателем носа чуть ли не как у Фрунзика Мкртчяна, жил в уютном домике в окружении виноградных лоз. Но думаю, они выполняли чисто декоративную функцию.

Нам предстояло спуститься в погреб, вход в который, обложенный камнем, находился во дворе. Он оказался неожиданно большим, я даже невольно присвистнул, окидывая взглядом открывавшееся передо мной пеналообразное помещение длиной метров тридцать, по стенам которого стояли десятка два разнокалиберных бочек.

– А где ж ваши виноградники? – спросил я. – Не те же, что забор обвивают.

– Э-э-э, – хитро улыбнулся старик, – зачем мне свои виноградники? Я же не капиталист… У меня договор с совхозом, я у них виноград покупаю по оптовой цене. С какого вина начнём дегустацию?

– Да я так-то за «Двином» ехал…

– Будет тебе и «Двин». Пока давай кое-что ещё испробуем.

Вскоре я уже дегустировал домашнее вино.

– Хорошее, – похвалил я, вызвав на хитрой физиономии винодела довольную ухмылку. – Напоминает…

– «Херес», – подсказал Норайр Вазгенович. – У нас оно называется «Аштарак». Только я продаю его всего по 3 рубля за бутылку 0,7 литра, а в магазине она стоит 5 рублей. И это ещё что! А теперь вот это отведай.

Следующим было «Шардоне», и тоже вкус, насколько я мог судить, на уровне. Решил, что и его возьму. Наконец добрались до «Двина» 10-летней выдержки. Ох ты, какой аромат! А вкус… Никогда его пробовать не доводилось, и сейчас я понял, что много упустил. Конечно, беру! Тем более что бутылка 0,7 л, путь и без этикетки, но заткнутая вполне натуральной пробкой, стоила всего 15 рублей, тогда как магазинная цена шла от 25 рублей за такую же бутылку.

Вскоре моя спортивная сумка была забита бутылками вина и коньяка разных сортов.

– Слушай, сынок, – окликнул меня Норайр Вазгенович, когда я уже собирался прощаться. – Не поможешь эту бочку на стеллаж закатить? Я-то с ней не справлюсь, хоть с виду ещё, говорят, крепкий, а ты парень вон какой здоровый. Спортсмен, наверное?

– Спортсмен, – задумчиво протянул я.

Стоявшая на попа на земляном полу бочка была литров на сто тридцать, если не больше Интересно, полная? Закатить её по крепкой на вид доске требовалось на высоту около полутора метров. Что ж ему, и попросить больше некого? Не соседей, так сына… Или он такой же стати, как батя? То есть неказистой? А может, вообще болеет, инвалид какой-нибудь. Или на Север за заработки уехал.

Задача не казалась невыполнимой, лишь бы себе ничего не надорвать. Выскочит какая-нить грыжа… Перед финалом такого счастья мне даром не надо. Ладно, с богом!

Я проверил, как лежит доска, снял куртку, чтобы случайно её не испачкать, поплевал на ладони и аккуратно положил бочку на бок. Тяжёлая, зараза!

Дальше предстояло катить её по доске на стеллаж. Я присел, толкая бочку вперёд и вверх плечом, при этом чувствуя, как лицо наливается кровью. Как там в «Дубинушке»… «Эх, милая, сама пойдёт». Давай, давай, дура деревянная! Как говорится, глаза страшат, а руки делают.

– Я подмогну, – услышал я над ухом голос хозяина.

Помощник, ёкарный бабай!

– Да ладно, сам уж как-нибудь, – просипел я.

Так, кажется, последний рывок, прикинул я про себя. Поднатужился и… Твою мать! Я невольно вскрикнул от боли в мизинце левой руки, который непонятно как оказался под бочкой. Хотел было выдернуть, да хрен там, бочка прижимала его к доске крепко, и назад не скатишь, потому что рука как раз снизу идёт.

– Что там, сынок? – всполошился дед. – Никак руку прищемил! Дай-ка помогу…

– Не надо, сам.

Я вкатил бочку на слегка покатый стеллаж, и Норайр Вазгенович тут же сунул под бочок ей деревянный клинышек, такие же лежали под остальными бочками. А я, морщась от боли, уставился на свой несчастный мизинец. Так, ноготь уже синеет, похоже, будет слезать. Но это фигня, главное, как вот я завтра буду руку в перчатку засовывать? И как вообще боксировать с таким пальцем? Чёрт меня надоумил к этому виноделу припереться! Вернее, чёрт в виде снохи.

– Ох ты ж, – между тем суетился рядом тот. – Эк тебя, сынок, угораздило! Сильно болит? Пойдём в дом, примочку хоть сделаю, да забинтую. Сумку-то, сумку не забудь!

В гостиницу «Ереван» я вернулся с забинтованным мизинцем, который к тому же ещё и припух. Палец практически не сгибался, попытка это сделать приводила к резкой боли.

– Не понял, – часто заморгал Казаков, держа в одной руке принятую от меня в подарок бутылку. – А что это у тебя с пальцем?

Пришлось рассказывать тренеру, как такое случилось. Выслушав, тот заметался по номеру, как тигр в клетке.

– Как? Как можно было перед финалом такое учудить?! Ты здоровый мужик, должен уже соображать, что беречь себя надо когда впереди такой ответственный бой… Ну и что, что мне теперь с тобой делать?! Всё! Всё! Утром подойду к главному судье, скажу, что мы снимаемся с финала.

– Нет.

– Что?

Казаков приподнял бровь, делая вид, будто ослышался.

– Я говорю, что не буду сниматься с финала.

Лукич сел на краешек своей кровати, опёршись локтем в колено и подперев кулаком подбородок. Я, немного помявшись, сел напротив, на свою кровать, откинувшись спиной на окрашенную в бежевый цвет стену.

– Ты же руку даже в перчатку не сможешь засунуть, – наконец сказал Казаков.

– Попробуем, – уклончиво возразил я.

– Попробует он… Так, собирайся.

– Куда?

– В травму снова поедем, мы ж теперь там частые гости. Надо же выяснить, что там у тебя.

Из травмпункта мы вернулись уже в сумерках. Рентген показал, что в предпоследней фаланге пальца трещина. Очень удивились, когда я отказался от гипса. Даже уговоры и угрозы Казакова всё-таки снять меня с финала не помогли. Заявил, что в таком случае в его зале я больше не появлюсь, найду себе другого тренера в «Динамо». После чего Лукич как-то сразу стушевался и сказал мне уже в такси по пути в гостиницу, что если я не втисну руку в перчатку – то и на ринг соответственно, не выйду. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться.

По возвращению в гостиницу стали экспериментировать с перчаткой. Рука в неё влезала, хоть процесс и доставлял неприятные ощущения. Попробовал сжать… Вообще-то в перчатке кулак полностью хрен сожмёшь, это и к лучшему было для меня в данной ситуации. Снял бинт, попросил Казакова взять «лапы», устроили небольшой спарринг, по окончании которого выяснилось, что в принципе можно работать и левой рукой, только при очень уж сильных ударах, когда перчатка, амортизируя, всё-таки сжимается, в пальце чувствуется резкая боль.

– Ну не знаю, – стягивая «лапы», пробормотал Казаков, – может, и прокатит. Это ж, считай, одноруким на ринг выйдешь.

– И однорукие бои выигрывали, – стараясь придать голосу уверенности, ответил я.

А сам, приняв душ и улёгшись в постель, думал, на хрена мне этот героизм в ситуации, когда победа на турнире такого уровня не так уж и престижна? Зачем выворачиваться наизнанку, можно действительно сняться с финала. Все поймут, причина уважительная. Нет, не могу я так… Если есть хоть единственный шанс на победу, то я обязан его использовать. Иначе сам себя уважать перестану. Да и заразительно это, один раз дашь себе поблажку – и понеслась. Сколько примеров стоит перед глазами из моей прошлой жизни!

К утру палец ещё больше распух, а ноготь явно стал слезать. Однако в перчатку кисть всё ещё влезала. Лукич только качал головой, но отговаривать меня не пытался, понимая, что бесполезно.

Уже во Дворце спорта перед боем тренировке на «лапах» отдал предпочтение «бою с тенью», считая, что незачем лишний раз напрягать больной палец, которому и так предстоит хорошенько помучаться, а заодно и мне вместе с ним.

– Терпишь? – спросил Казаков, шнуруя перед выходом на ринг перчатку.

– А куда ж деваться? – отвечаю вопросом на вопрос.

После чего неожиданно для себя же подмигиваю тренеру. Тот кряхтит, качает головой, вздыхает, но похоже, мой оптимистический настрой передался и ему. Повторяем тактический рисунок на предстоящий бой. Он всё тот же, мне придётся порхать и жалить, не подставляясь под убийственные удары соперника. Ноги – моё спасение и моя надежда. Ну и правая, поскольку победить, не нанеся ни одного удара – такого не бывает. А посему придётся поработать в правосторонней стойке.

Перед выходом на ринг хорошо бы сделать новокаиновую блокаду. Но тогда последует резонный вопрос, как в «Бриллиантовой руке»: «А что у вас с рукой?» И 99 %, что от боя меня отстранят. Это вам не профессиональный бокс, да и там за здоровьем спортсменов всё-таки следят. Поэтому приходится хранить повреждение в тайне.

Сегодня у меня синий угол. Георгий Паркая в противоположном углу пучит глаза, надувает небритые щёки, в общем, всячески пытается нагнать на меня страху. Пуганые уже, зря стараешься, генацвали.

С ударом гонга соперник начинает давить, впрочем, ничего другого я и не ждал. Пешочком, не спеша, ходит за мной, я же, пританцовывая, выбрасываю удары правой. Хорошо, что мы на тренировках уделяли внимание работе в правосторонней стойке, сегодня это мне, надеюсь, сильно поможет. Два прямых, нырок, шаг в сторону, правый боковой… Ага, не нравится? Ну так у меня для тебя ещё немало таких сюрпризов приготовлено.

Его удары, которые до меня изредка долетают, блокирую преимущественного левой, отчего больной мизинец периодически вспыхивает болью, которая унимается далеко не сразу. Я терплю, стиснув зубы, и методично продолжаю кидать переднюю правую и тут же разрывать дистанцию.

Жора злится, лицо красное, как помидор, что-то на своём гортанном языке хрипит. Наверное, обещает убить. Только для этого сначала нужно загнать меня в угол или прижать к канатам, что вскоре ему, кстати, и удаётся. Но я прибегаю к крайней мере – клинчую, обняв Паркая, как старого друга, вяжу ему руки, он даже пытается в расстроенных чувствах боднуть меня, но я предусмотрительно прячу голову у него в пахнущей едким потом подмышкой. Рассечение на лбу ещё не зажило, зачем мне ещё одно?

Гонг. Живот и грудь Паркая тяжело вздымаются, он, кажется, пытается вобрать в себя кислород всем своим волосатым телом. Я же лишь немного вспотел, а дышу, как будто пробежался трусцой пару километров. Казаков выглядит довольным, просит не снижать оборотов, мол, знает он, что такое моя выносливость, и что в таком темпе я могу работать все три раунда. Прав Лукич, могу, в этом-то мой шанс. Причём чуть ли не единственный.

Во втором раунде соперник продолжает переть на меня во фронтальной стойке. Бить его одно удовольствие, жаль только, что у меня сегодня по большому счёту только одна рука рабочая. И тренер грузина в перерыве, я так понимаю, указал на это своему подопечному. Тот старается подобраться ко мне с «подветренной стороны», то есть с той, где я левой не могу действовать в полную силу, преимущественно используя её для защиты. А мы не будем эту сторону подставлять, мои-то ноги быстрее, сам могу закружить соперника так, что у него голова кругом пойдёт.

Провожу серию из трёх ударов правой, напоминающих работу швейной машинки. Тык-тык-тык… Да, акцентированности ударам не хватает, но каждый из них боковыми судьями должен быть засчитан, так как голова Паркая трижды дёрнулась, принимая на себя мою правую перчатку. А может, всё-таки поработать в привычной, левосторонней? И тогда у меня появится возможность бить правой в полную силу. Левой вообще можно только обозначать удары, хотя, когда работали на «лапах», сделал для себя вывод, что реально и ей бить, но желательно доворачивая кулак, чтобы ударная зона располагалась подальше от травмированной фаланги мизинца.

В общем, попытка не пытка, сменил стойку и почувствовал себя куда комфортнее. Как оказалось, набирать очки можно даже травмированной рукой, и при этом бить правой куда как мощнее. Соперник тут же это почувствовал на собственной шкуре, пару раз нарвался на хороший встречный, и его атакующий пыл резко поугас. Так что и второй раунд однозначно за мной. Особенно радовало, что мизинец почти не пострадал, лишь пару раз дёрнуло болью. Правда, шраму на лбу досталось – после одного из ударов открылось лёгкое кровотечение.

Казаков всем своим видом выражает глубокое удовлетворение.

– Этот раунд тоже твой, всё идёт по плану, – говорит он, поднося к моим губам бутылочку с водой. – Не думаю, что Паркая и его тренер на третий раунд приготовят нам какой-то сюрприз.

Я тоже так не думаю, но внутренне готов к любому повороту событий. Впрочем, она развивались довольно предсказуемо. Соперник решил всё бросить на алтарь победы и, «накачанный» своим тренером, из последних сил рванул вперёд. Сил этих хватило примерно на минуту, после чего Паркая, уже не в состоянии бегать за мной, тяжело дыша, встал в центре ринга, глядя на меня ненавидящим взглядом. Он даже руки не мог поднять выше пояса, и мне не составило особого труда накидать ему в голову с десяток полновесных ударов правой, добавляя время от времени левой.

Удивительно, Паркая качался, но не падал. Я даже начал уже уставать его бить, когда рефери, не выдержав такого избиения, в конце концов решил остановить бой.

– Осторожно, Лукич, – попросил я, когда тренер стягивал перчатку с моей левой руки.

– Да помню я, помню, – проворчал тот. – Ну-ка, покажи свой палец… М-да, после награждения снова едем в травмпункт, пусть гипс накладывают, делают всё, как положено. Да и лоб твой снова зашивать, похоже, придётся.

Вместе с пальцем мне зафиксировали всю кисть, так что теперь даже процесс расстёгивания и застёгивания ширинки на джинсах превратился в настоящее мучение. Впрочем, всё это были мелочи, главное, что после неудачи на Спартакиаде я, может быть и не полностью, но восстановил своё реноме. А палец… Чемпионат страны, на котором будет проходить отбор к Олимпийским Играм, состоится в июне следующего года.

Правда, в преддверии чемпионата пройдут отборочные соревнования в 6 зонах, к финальному турниру допустят 100 лучших в своих весовых категориях. Но в любом случае трещина в фаланге заживёт максимум через месяц, так что беспокоиться не о чем.

По возвращении в Свердловск пришлось немного поуспокаивать Полину, испуганную видом моей загипсованной кисти и припухшим шрамом на лбу, где ещё предстояло снимать швы. Это не считая почти уже переставшей «подсвечивать» гематомы под глазом.

– Бедненький, ну что ж тебе каждый раз достаётся, – причитала она, покрывая моё лицо нежными поцелуями.

– Такая у меня работа, – вздохнул я. – Слушай, а чем так вкусно пахнет?

– Так я к твоему приезду котлет нажарила. Иди мой руки… Ой, руку, в общем, и садись за стол.

Вечером 29 октября мы с Полинкой замерли у экрана телевизора. То же самое сейчас происходило в Асбесте и Каменск-Уральском – мы предупредили родных, что прозвучит моя новая песня. Как и предполагалось, в ложе почётных гостей помимо прочих сидел Тяжельников, а рядом с ним примостился Громыко. Объявили и остальных, из знакомых услышал фамилии Кириленко и Воронова.

Я совсем не удивился, что концерт начался с выхода Лещенко вместе с Большим детским хором, исполнившими под аккомпанемент оркестра Силантьева «Любовь, комсомол и весна». В общем-то, я это уже знал, так как мы с Силантьевым общались только вчера, он мне и сказал, что Лев Валерьяныч с моей песней откроет торжественное мероприятие. Не обманул…

– Здо́рово! – выдохнула Полина, когда Лещенко закончил исполнять.

Ну да, это вам не первое домашнее исполнение под гитару, тут всё по-взрослому. Чёрт возьми, приятно видеть, как исполнителю аплодирует весь зал, включая правительственную ложу. На несколько секунд даже забыл, кто настоящий автор.

Собственно, на этом мы могли заканчивать с просмотром концерта и затащить жену в постель, но та настояла, чтобы мы досмотрели до конца. Концерт состоял из двух частей, в перерыве втиснули слегка укороченную версию программы «Время», по ходу которой мы узнали, что в Финляндии из-за разногласий в правящей коалиции ушло в отставку правительство Ахти Карьялайнена. Парламент распущен, на январь 1972 года назначены новые выборы. Сформирован рабочий кабинет во главе с Теуво Аура. Ну да, он и будет, если память не изменяет, новым премьер-министром. Ничем, правда, не запомнится.

Потом у нас была постельная сцена, и когда я уже готовился отойти ко сну, Полина вдруг сказала:

– Кстати, всё забываю рассказать… Пока ты в Кишинёве был, меня на тусовку пригласил, я Настю взяла, чтобы не так страшно было.

– Что за тусовка? – насторожился я.

– Да на квартире знакомого нашего сокурсника. Там у него хиппи всякие собираются, песни поют под гитару… Классно было.

– Вино, да? – добавил я.

– Ну-у, не без этого… Но ты не подумай, никто не напивался до скотского состояния. У них такое не принято.

– Не приставали?

– Вот ещё! Все знают, что мой муж – боксёр, и если что…

– Знаешь, лучше не рисковать, в следующий раз или меня с собой бери, или вообще не ходи.

– Но…

– Так, разговор окончен, – нахмурился я. – ты у меня одна. Ты мать моих будущих детей, и я никогда себе не прощу, если с тобой что-нибудь случится.

– А сколько у нас их будет? – она не удержалась от улыбки.

– Детей-то? Минимум двое – мальчик и девочка.

– А если будут две девочки?

– Будешь рожать до тех пор, пока не подаришь мне пацана.

– Ах ты изверг!

Она шутливо ткнула меня в плечо кулачком, я обхватил её, и… В общем, началась вторая серия фильма «Анжелика и король».

7 ноября принял участие в праздничной демонстрации. На этот раз по причине травмы никаких портретов не нёс, просто шёл в колонне студентов и преподавателей, кричал: «Ура!» после того, как диктор во всеуслышание представил политех: «На площадь стройными рядами вступают…». Махал рукой трибуне, на которой разглядел Ельцина, тот, как мне показалось, узрел меня и одарил меня улыбкой. А на следующий вечер он мне сам позвонил:

– Видел, как ты вчера шёл в рядах моей альма-матер, специально внимание обратил, – прогудел он. – А на студию послезавтра с утра импортную аппаратуру привозят, не хочешь заглянуть, оценить?

Ещё бы я не хотел! Правда, в этом деле я не большой дока, но уж и не полный профан.

10 ноября была среда, а накануне в институте я отпросился – фамилия Ельцина имела в нашем ректорате, не говоря уже о деканате, магическое значение. Хотел сначала отпроситься с первой пары, но мне, как местной звезде, разрешили по такому случаю вообще не приходить.

Погода была мерзкой, шёл мокрый снег, тут же таявший на асфальте и чуть более живучий на газонах. Пешему ходу я предпочёл «Москвич», благо что травмированный палец почти не мешал управлять машиной. Наверное, последний раз в этом году выезжаю, по снегу особо не наездишься, так как шипованной резины в СССР не производилось. Начнут выпускать только в конце 80-х. На Западе она есть, но для отечественных автомобилей не подходила.

Здесь, на углу Щорса и Серова, я не появлялся с сентября, когда только начинались работы по ремонту здания. После этого были мысли заглянуть, но то одно, то другое… А вообще я был спокоен, процесс курировал будущий Президент России (надеюсь, не в этой реальности), мужик на данный момент хозяйственный и ответственный, так что за студию я не сильно переживал.

Охренеть! Двухэтажное здание, конечно, разительно преобразилось в лучшую сторону, но больше всего меня поразила вывеска справа от входной двери, где на тёмно-бордовом фоне сияли золотом слова: «Студия звукозаписи „Ural Records“». Всё-таки уцепились за мой вариант названия. Мелочь, а приятно!

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Ельцин в сопровождении двух мужиков. Первый в пальтишке, мелкий и суетливый, с папочкой подмышкой. Второй – в спецовке, усатый, и веяло от него какой-то основательностью. Не иначе прораб.

– …и не говори мне, Иваныч, что у тебя не хватает краски. С тобой же смету составляли, а теперь ты мне заявляешь, что нужно ещё двадцать банок на покраску крыши. Из каких фондов предлагаешь брать деньги?.. О, Женя!

Увидев меня, он расплылся в улыбке, протянул руку… Правую, естественно, на которой все пальцы были на месте.

– Молодец, что пришёл. У нас тут отделочные работы, да и те практически закончены, а фура с грузом должна прибыть с минуты на минуту. Там, – он мотнул подбородком в сторону здания, – инженер, из Москвы вытащили, с «Мелодии», будет руководить установкой аппаратуры.

Специалиста звали Роман Романович Бельский, на физиономию вылитый еврей, но специалистом он оказался классным. Когда прибыла аппаратура (а случилось это минут через двадцать), Бельский сразу же со знанием дела приступил к распаковке и её установке. Помогал ему в этом деле радиотехник со свердловской телестудии.

Аппаратура меня не то что порадовала, а приятно удивила. Понимал, что дешёвку не привезут, но тут реальность превзошла ожидания. Из фуры, подъехавшей в сопровождении милицейской «Волги», выгрузили ящики и коробки с немецкой и японской техникой, по словам Ельцина, обошедшуюся в весьма кругленькую сумму.

Заметив на моей физиономии восхищение, хитро прищурился:

– Ну как, устраивает? А ближе к вечеру должны ещё и электрическое пианино привезти. Если хочешь, можешь дождаться, а мне по делам нужно отъехать. Дмитрий Михалыч, – он кивнул на своего помощника в пальтишке, – пока останется за старшего. Но вечерком подъеду, погляжу, как тут всё обустроили.

Пока он не уехал, без свидетелей вручил ему коньяк в подарочной коробке. Борис Николаевич поцокал языком, выражая своё восхищение, и пообещал хранить коньяк до подходящего случая. Ещё один экземпляр несколькими днями ранее был передан мною Хомякову при личной, буквально мимолётной встрече, где он от лица своего начальства и себя лично поздравил меня с победой на динамовском турнире.

«Электрическое пианино» привезли после обеда, и снова приятное удивление. Потому что это был деревянный чемодан, в котором находился американский «Minimoog», пожалуй, лучший синтезатор из линейки ЭМИ на сегодняшний день. До появления на свет «Роландов», «Коргов» и «Ямах» остаётся несколько лет.

Когда-то давным-давно попадался мне такой на глаза, его хозяин показал мне, как играть. И сейчас не удержался, попросил разрешения сыграть что-нибудь. Опять же, не удержавшись, исполнил кислородную «Oxygene, Pt. 4» – самый известный трек Жан-Мишель Жарра. Правда, чуть ли не одной рукой, лишь изредка помогая указательным и большим пальцами левой руки, которых фиксация мизинца никак не затрагивала. Ну да и музыка такая, что саму мелодию можно одной рукой сыграть, а пальцами другой просто держать общий «космический» фон.

– Что это за вещь? – удивился Бельский.

– Да-а… Слышал как-то по радио, а автора не запомнил, – сказал я, кляня себя последними словами и решив хоть что-то не приписывать своему авторству. – Вроде бы какой-то не русский.

– Жаль, интересная музыка, надо поискать автора, – задумчиво протянул москвич.

Тут подтянулся Ельцин и, когда мы уже вышли на улицу, я высказал своё пожелание относительно того, что на окна не помешало бы установить решётки.

– Мы так и хотели поступить, – хмыкнул Борис Николаевич. – Как раз завтра с утра приедут мастера снимать мерки, а решётки будут кованые, всё должно выглядеть солидно и красиво. А вообще уже нашли сторожа, ночами сидит пенсионер, охраняет народное добро. Телефон первым делом провели, чтобы в случае чего сразу в «02» звонил. Да и дверь, как видишь, крепкая, металл.

И для убедительности постучал согнутым пальцем по двери, отозвавшейся глухим металлическим звуком.

Впечатлений мне хватило на основательный рассказ вернувшейся раньше меня из филармонии Полине. Та тут же начала строить планы, как они со «Свердловчанкой» запишут в новой студии альбом, и отправят готовую запись на «Мелодию». Имея на руках качественную запись, там уж точно поспешат с выпуском пластинки свердловского ВИА. Я не стал её разочаровывать своими соображениями на этот счёт. А с другой стороны, кто его знает, вдруг и правда она в чём-то права.

Дошёл я всё-таки и до редакции «Уральского следопыта». Уже без гипса, но с лангеткой на пальце, трещина, как показал рентген, практически заросла костной тканью. Главный редактор журнала Станислав Фёдорович Мешавкин, о встрече с которым я договорился заранее, выслушал моё предложение о создании литературного альманаха «Приключения и фантастика» с интересом. Я уточнил, что формат альманаха в идеале должен быть как «Роман-газета», а вот толщиной, как «Звезда». И исключительно прозаическим, никаких стихов.

– Идея заманчивая, уверен, даже при 100-тысячном тираже при условии распространения по всему СССР он не залежится на полках «Союзпечати», – сказал Мешавкин. – Собственно, и наш журнал расходится чуть ли не за день-два, особенно в крупных городах. И я знаю, что большинство его покупают или оформляют подписку исключительно из-за фантастических рассказов, которые мы в нём публикуем. Не хватает народу фантастики. Ну и приключений тоже, хотя, честно скажу, молодёжь больше интересуется научно-фантастической литературой. А нашу редакцию, между прочим, заваливают не только рассказами, но и повестями, и даже романами. Мы публикуем лучшие, даже если автор – новичок, и о нём никто не слышал. Надо же когда-то начинать, почему бы не сделать это на страницах нашего журнала, верно?

– Верно, Станислав Фёдорович.

Он отхлебнул чай из стоявшего перед ним стакана, я покосился на свой и тоже сделал глоток.

– В принципе, если бы такой альманах удалось создать, то мы могли бы поделиться частью рукописей. А что касается штатного расписания, думаю, некоторые из наших сотрудников не будут против взять ещё полставки. На первых порах могу сам побыть в роли временно исполняющего обязанности главного редактора, – задумчиво пробормотал Мешавкин. – Но ситуация не безвыходная, найдём главреда, мне тут с ходу на ум пришла одна фамилия, если что, поговорю с человеком. Так вот, возвращаясь к наполнению альманаха… В идеале в каждом номере должна быть звезда, то есть автор если не мирового, то как минимум всесоюзного уровня. Этакая приманка для читателя. Согласны?

– Согласен, – кивнул я. – Например, братья Стругацкие?

– Почему бы и нет? Было бы здорово опубликовать в первом номере альманаха какую-нибудь новую повесть Стругацких, думаю, что-нибудь на подходе у них точно есть. Но вряд ли они согласятся публиковаться в неизвестном журнале, – вздохнул Мешавкин. – Хоть и выходила у них в журнале «Байкал» вторая часть романа «Улитка на склоне». Впрочем, как и Казанцев, к примеру, или Иван Ефремов.

– Может, стоит попробовать?

– Что именно?

– Ну, уговорить Стругацких или кого-то не ниже уровнем.

– Я даже и пытаться не буду, – махнул рукой главред.

– А если у меня получится?

Станислав Фёдорович усмехнулся, покачав головой:

– Если получится – даю слово, что сделаю всё от меня зависящее, чтобы альманах появился на свет. Только не согласятся они отдавать рукопись неизвестно кому и неизвестно куда… Даже если докажешь, что ты – тот самый автор известных песен, – поправился Мешавкин.

– То есть если у меня получится со Стругацкими или кем-то ещё достаточно известным – альманаху быть? – уточнил я.

– Говорю же, приложу все силы.

– А гонорары какие я могу пообещать?

– Хм… Уже делим шкуру неубитого медведя? – нахмурился собеседник.

– Так ведь мне могут задать тот же самый вопрос, и скорее всего зададут, – пожал я плечами.

– Скажите, что…

Мешавкин задумался, снял очки, протёр залысину носовым платком.

– Скажите, что гонорары планируются на уровне ведущих литературных изданий.

Я поднялся, протянул руку.

– Тогда, Станислав Фёдорович, не смею больше отнимать ваше время. Надеюсь, у нас с вами всё получится.

Глава 22

Кремлевская больница на улице Грановского дом 2/6. Терапевтическое отделение.

Внимание к своей теперь уже очень скромной персоне бывший генерал-лейтенант, бывший кавалер орденов Ленина, трёх орденов Красного Знамени, ордена Суворова, двух орденов Красной Звезды и ордена Отечественной войны, бывший главный диверсант Советского Союза Павел Анатольевич Судоплатов ощутил где-то с месяц назад. И сейчас, находясь в терапевтическом отделении больницы, в которой проходило обследование и лечение только высшее руководство страны, он анализировал события за прошедший месяц. Нет, ему не показалось, и в этом он был уверен. Он просто чувствовал к себе чьё-то пристальное внимание. Особого расстройства это не вызвало. Ну следят и следят, хотели бы убрать – давно бы убрали. Он, собственно, и не цеплялся за жизнь, считая, что всё, что мог сделать на благо страны – давно сделал.

Всё же Судоплатов приготовился ждать гостей, и они случились. Первыми оказались сантехники. Молодые люди, в чистой рабочей одежде с непотрёпанными еще чемоданчиками. Пришли вечером, когда семья была в сборе. Вежливо представились, обследовали все трубы, краны, систему канализации и теплоснабжения. Заменили смеситель на кухне, поменяли прокладку в кране в ванной. И, не взяв ни копейки, удалились. Самое интересное, как на следующий день Павел Анатольевич узнал у соседей, сантехники побывали в каждой квартире его достаточно большого многоквартирного дома и тоже что-то ремонтировали и меняли.

«Логично, – подумал бывший генерал. – Будем теперь ждать электриков».

И те не стали затягивать с визитом. Тоже молодые ребята, тоже вежливые. Всё проверили, поменяли пару розеток и один выключатель. Бывший генерал смеха у них попросил документы. Предъявили сразу. Только место работы оказалось не в родном ЖЭКе, а в соседнем. На вопрос, почему так, ответили, мол, в их конторе один электрик заболел, а второго послали на учёбу. Правильный ответ, подумал, усмехнувшись про себя, Судоплатов.

Когда на следующее утро домашние ушли по своим делам, он добросовестно и внимательно проверил всю электрику, что поменяли эти мастера. Однако никаких посторонних предметов в них обнаружено не было.

Всё равно «двойка. За подобные проколы в 101-й разведшколе в Балашихе он больше бы не поставил. Неаккуратная работа. Хотя прикрытие правильное. Сантехники и электрики прошлись по всему дому, и это по идее не должно было вызвать настороженности. Теперь, подумалось, кто-то заявится в их квартиру во время отсутствия домашних. И как в воду глядел. В один прекрасный день супруга перед тем, как уехать по делам, попросила его сходить в сберкассу и оплатить коммуналку. Делов на полчаса. Но как-то получилось, что в сберкассе оказалось непривычно большое количество народа, да и работало только одно окно. В общем, на всё про всё ушло часа полтора. Придя домой, бывший генерал сразу почувствовал, что в его отсутствие тут кто-то побывал. Как почувствовал? Да хрен его знает, как. Он просто это знал. Все было на своих местах. Только вот в его комнате – она же кабинет – листы бумаги, лежавшие на столе, кто-то потревожил. Да и стул стоит несколько под иным углом по отношению к окну. Больше он не стал ничего проверять. Тем более, что никакой крамолы в его записях и документах, с которыми он работал, не содержалось.

Опять двойка, топорная работа, – подумал он. – Теперь будем ждать того, для чего вся эта канитель организовывалась».

Дождался. Десять дней назад, когда Павел Анатольевич возвращался из продовольственного магазина, рядом у тротуара притормозила «Волга». Из машины вышел молодой человек, вежливо представился, предъявив соответствующие документы. На вопрос, что потребовалось от него бывшим коллегам, молодой человек ответил, что принято решение предложить пусть бывшему, но заслуженному генералу пройти обследование в одной из ведущих клиник.

– А если я откажусь? – скорее для проформы поинтересовался Судоплатов.

– Не рекомендую, – просто и коротко ответил молодой человек, и улыбнулся, как бы показывая, что опасаться этого обследования собеседнику не стоит.

Заехали домой за мыльно-рыльными принадлежностями. Павел Анатольевич стал паковать в сумку тренировочный костюм и обувь, чтобы переодеться в больнице, но молодой человек посоветовал такими пустяками не заморачиваться. Мол, в клинике выдадут. Ага, улыбнулся про себя генерал, как в том фильме: «В морге тебя переоденут!». На вопрос, можно ли сообщить жене, что его забирают на лечение, молодой человек, покраснев и извинившись за то, что не предложил это раньше, разрешил связаться с супругой. Та спокойно выслушала информацию и только спросила, в какую больницу собираются поместить её мужа. Вопрос был переадресован сотруднику. Но тот посоветовал по городскому телефону этого не говорить и сказал, что из клиники у генерала будет возможность самому сообщить о своем месте нахождения. Спустившись к машине, генералу предложили занять место сзади. Кроме водителя и сотрудника в ней никого не оказалось. «Волга» бодро стартанула от дома, выбралась на Проспект Мира и понеслась в направлении центра.

Генерал всё ждал, когда автомобиль свернет или в сторону Новослободской, чтобы доехать до «Бутырки», или в направлении Лефортово. Но ничего этого не случилось. А когда выскочили на Калининский проспект и свернули направо, на улицу Грановского, сомнения в том, что его везут именно в лечебное учреждение, Судоплатова оставили окончательно. Только вот по чину ли ему, обычному пенсионеру, коим он на сегодняшний день является, лечиться в таком статусном месте? Бывший генерал решил не забивать голову вопросами, на которые он не знает ответа, и полностью положиться на судьбу. Что будет – то будет.

Палата, в которую поместили Павла Анатольевича, меньше всего напоминала так называемое койко-место в стационаре. Скорее всего это можно было рассматривать как очень приличный двухкомнатный номер в западном отеле. Медсестра, сопровождавшая его, предложила повесить верхнюю одежду в гардероб, который находился в прихожей, и одеть поджидавшую его здесь же домашнюю обувь. Это были не тапочки, а скорее, как на западе называют, кемпинговые туфли. Медсестра провела небольшую экскурсию по палате. В ванной, он же туалет, на плечиках висел махровый халат, в стаканчиках над раковиной располагалась зубная щетка, мыло, зубная паста. На полках возле ванной различные шампуни. Большая комната представляла собой что-то типа гостиной. Имелись телевизор и два телефона: один городской, а другой местный, с отпечатанным списком абонентов местной сети. Дальше медсестра обратила его внимание на разложенные на журнальном столике возле кресла листок – это оказалось меню на следующий день. Предлагалось по три варианта завтрака, обеда и ужина. На обеденном столе стояла ваза с фруктами: яблоки, мандарины, виноград.

– А если я чаю захочу? – поинтересовался Судоплатов.

– Вы можете в любое (она произнесла слово «любое» с нажимом) время позвонить по местному телефону горничной, и она вам принесет чай. К нему будут предложены выпечка и печенье. Список того, что вы можете заказать – у горничной рядом с меню.

Затем была осмотрена спальная с приличной по размеру кроватью и стоявшей рядом тумбочкой с настольной лампой. Медсестра обратила внимание Павла Анатольевича на режим, который тому придется соблюдать, находясь в этом стационаре. Лист с этой информацией лежал как раз на тумбочке. Генерал быстренько пробежался по тексту.

– Извините, а вот написано «Прием лекарств по расписанию». Это как?

– Это значит, что медсестра будет вам приносить лекарства в предложенной вашим лечащим врачом последовательности. Допустим, перед завтраком вам будет предложено выпить одну таблетку, во время еды другую, и что-то после еды. Препараты, если вам таковы будут назначены для улучшения сна, медсестра будет приносить в удобное для вас вечером время.

– Понятно… А вот тут по поводу прогулок написано.

Он ткнул ногтем в машинописную строчку, поворачивая лист к медсестре, чтобы видела, куда он тычет, хотя хватило бы и простого вопроса.

– После обеда и ужина вы можете пойти погулять в нашем внутреннем дворе.

Медсестра подошла к окну, отдернула немного плотную занавеску и показала на внутренний двор, напоминающий небольшой сквер со скамейками.

– Ещё хочу обратить ваше внимание на то, что во время перемещения по стационару вас в обязательном порядке будет сопровождать медсестра. Имеется в виду на различные методы обследования, которые нельзя будет провести в вашей палате, на лечебную физкультуру если вам ее назначат. Вот кстати, обращаю ваше внимание на кнопку возле кровати. Такая же есть у журнального столика в гостиной, в ванной комнате и в прихожей. Это кнопка экстренного вызова медсестры. И ещё – это важно. Если к вам будут посетители, то необходимо заранее, за день дать информацию дежурной медсестре или лечащему врачу для выписки пропуска.

– Спасибо, постараюсь разобраться.

Ну а потом начались обычные больничные будни. Лечащий врач, пришедшая после ухода медсестры, долго беседовала с генералом, собирала анамнез, потом очень внимательно прослушивала, прощупывала и простукивала тело пациента. Были назначены всякие дополнительные методы обследования, консультации различных специалистов. В общем, скучать Судоплатову не давали. Пришедшая через день супруга, конечно, была поражена обстановкой такой больницы. И еще Эмма Карловна принесла по его просьбе несколько текстов для перевода, с которыми генерал по вечерам работал. Всё же какая никакая, а прибавка к пенсии.

Через неделю за полтора часа перед обедом зашедшая медсестра пригласила генерала пройти вместе с ней для консультации. Пройдя по ожидаемо пустым коридорам, застеленными мягкими, скрадывающими шаги ковровыми дорожками, они дошли до лифта и поднялись на пятый этаж. Там медсестра переадресовала Павла Анатольевича молодому человеку в обычном костюме.

Ну вот наконец то, мелькнула мысль. Сейчас станет понятно, для чего вся эта канитель затевалась.

Молодой человек проводил генерала до единственных дверей в коридоре.

– Проходите, пожалуйста, там вас ожидают.

Судоплатов вошёл и, пройдя небольшую прихожую, увидел сидящего в кресле за журнальным столиком Брежнева. Перед ним лежала обычная картонная папка с белыми тесёмками, сам же генсек читал «Огонёк», однако, увидев гостя, отложил журнал в сторону.

– Добрый день, Павел Анатольевич, проходите, – предложил он, не вставая. – Садитесь вот в это кресло напротив, наливайте себе чаю. А пока пьёте – поговорим.

– Добрый день, Леонид Ильич! Спасибо, – поблагодарил Судоплатов, опускаясь в кресло.

– Как здоровье? Что местные «эскулапы» говорят?

– Нашли много чего интересного. Назначили лечение. Вроде как состояние заметно улучшилось.

– Это хорошо. Меня вот тоже сейчас крутят-вертят. Таблеток поназначали – жуть! Ну да ладно. Вот, возьми почитай.

Брежнев протянул Судоплатову папку.

Чем дольше генерал читал текст, тем меньше понимал, как такое вообще возможно. Через полчаса, закончив чтение, он отложил папку и спросил:

– Это что такое на самом деле? Не фантастика?

– К сожалению или к счастью, но нет, – причмокнул Брежнев.

– И все вот эти выводы аналитиков – они имеют место быть?

– Да, – коротко кивнул генсек.

– Хм, понятно. Вернее, ни хрена не понятно… Извините, Леонид Ильич.

– Не извиняйся, – поморщился тот. – Некоторые более крепкие выражения употребляли, когда с этим знакомились.

– Я их понимаю… Ну а от меня-то, Леонид Ильич, что требуется?

Брежнев закурил сигарету, помолчал. Потом пристально посмотрел в глаза Судоплатову.

– Найди мне его, Паш. Его или их, не знаю, но найди.

– Для чего он вам, Леонид Ильич?

– Ну не для того же, чтобы узнать, когда я к праотцам отправлюсь. У каждого из нас свой срок. Понимаешь, Паш, что-то мне кажется, не всё верно у нас идет в стране. Какая-то тягомотина, что ли, – он сделал неопределённый жест рукой с зажатой в пальцах сигаретой. – Вроде и впереди всего мира по многим показателям, а народ всё равно тяжко живёт. Нет прорывов, буксуем там, где не должны.

– Тут я сьоглашусь. Как у нас в Централе говорили: «И вроде всё у нас пиздато, а всё равно какая-то ху@ня».

– Вот! Золотые слова! И мне хочется у этого «Геомониторинга» получить информацию. Если он ею владеет, в чём, как ты говоришь, эта ху@ня заключается. Ты понимаешь меня, Паш?

– Более чем, Леонид Ильич. Я не против. Наоборот, по-настоящему делу соскучился. Только вот тут закавыка есть.

– Какая еще закавыка? – насторожился Брежнев.

– Простая. Я обычный пенсионер. И как мне прикажете в частном порядке производить розыск? Кто там сейчас на моём месте? Константинов вроде? Толковый и даже очень сотрудник, хоть и слывёт в своих кругах либералом. Так вот он меня вычислит практически сразу. И что мне ему говорить? Ведь, вы же, Леонид Ильич, в шестьдесят пятом году сами мне все документы по реабилитации завернули.

– Павел Анатольевич, это главная проблема?

– Вообще-то я их вижу много, но это основная.

– Понятно. Это решаемо.

Брежнев поднялся, подошел к столу, на котором лежала ещё одна папка – близнец первой – взял, протянул Судоплатову:

– Читай.

Павел Анатольевич углубился в чтение, перебирая листы. Под конец на глазах генерала заблестели слезы, которые он тут же смущённо вытер тыльной стороной ладони.

– Кроме того, приказом будет организована соответствующая группа, которая займётся решением этой задачи. Располагаться будете на одной даче, тут рядом, в Подмосковье. Там есть всё, в том числе прямой телефон в мой кабинет. Будешь лично мне докладывать, что и как. Документы тебе передадут здесь же послезавтра.

– Андропов и Константинов будут в курсе моего задания? – уже справившись с эмоциями, твёрдо спросил Судоплатов.

– Нет. Приказ проведём, минуя их. Это тебя не должно касаться. Информацию, если та будет получена Константиновым, тебе привезёт специальный курьер. У тебя как с людьми?

– Тут много не надо, думаю, пару или тройку своих бывших сотрудников привлеку – и хватит.

– Ну хорошо, – облегчённо вздохнул Брежнев и снова пристально посмотрел на собеседника. – Найди мне его, Паша! Обещаю, что в таком случае на твоем «иконостасе» прибавится очень весомая награда.

– Я найду его, Леонид Ильич, обещаю! И, если можно, личный вопрос… Тяжело было? Судоплатов кивнул на папку с его документами.

– Скажу, что было непросто, очень непросто.

– Суслов?

– Не только… Ладно, давай закругляться. Успехов тебе, генерал!

И уже действующий генерал-лейтенант, кавалер орденов Ленина, трёх орденов Красного Знамени, ордена Суворова, двух орденов Красной Звезды и ордена Отечественной войны Павел Анатольевич Судоплатов поднялся, пожал всё ещё крепкую ладонь генсека и с расправленными плечами покинул комнату.

* * *

В «Комсомолке», на которую я был подписан и которую прочитывал от корки до корки не столько из-за содержания, сколько в ожидании зашифрованного послания, в конце ноября появилась долгожданная заметка о подготовке московских коммунальщиков к зиме. Та самая, которая должна была выйти как приглашение к общению. В интервью начальник одного из столичных ЖЭКов рассказывал, что к зимнему периоду на его участке практически всё готово, осталось только в Трубниковском переулке у дома № 24 поменять 30 метров труб теплотрассы. Из этого послания выходило, что письма с предсказаниями мне нужно отправлять на адрес: Трубниковский переулок, дом № 24, квартира № 30. Текст ответного письма у меня был заготовлен заранее. В нём я написал, что в начале январе на Ибице случится крупная авиакатастрофа, более ста погибших. В качестве лишнего подтверждения своей состоятельности как провидца решил привести эту катастрофу. Что делать, трагедия должна послужить повышению доверия ко мне со стороны тех, кто курирует в КГБ загадочного «Геомониторинга». Хотя людей жалко, наверняка среди погибших будут и дети… Чёрт, грёбаная реальность!

Ладно, обойдёмся без соплей. Далее я упомянул, что в марте на Минском радиозаводе прогремит сильный взрыв, который унесет жизни более 100 человек. Вот эту трагедию можно и желательно предотвратить. Вроде бы рванёт импортный лак, когда переберут с консистенцией, да и вентиляция в цехах не на лучшем уровне. Заодно дописал, что на Олимпийских Играх в Саппоро наша сборная соберёт больше всех медалей, из них 8 золотых, по этому показателю в два раза опередив команду ГДР. К сожалению, фамилий чемпионов не запомнил – в то время у меня в общаге не было телевизора, а газеты я читал редко.

Попросил в письме, что, если будут ко мне какие-то конкретные вопросы, то их так же можно публиковать в КП. Но чтобы я понял, что вопросы адресуются мне, вопрос должен быть заголовком, а после вопросительного знака должна стоять точка. Как бы опечатка, подтверждающая, что вопрос адресуется мне.

Между тем я искал телефон братьев Стругацких. Если бы не мои связи в творческих кругах, то эта задача могла бы оказаться невыполнимой. Я не стал просить о помощи Мешавкина, хотя он, не исключено, мог бы помочь. Справиться без его участия для меня стало делом чести, и я, чёрт побери, справился! Помогли связи, скажем так. А если точнее, через Силантьева я связался с самим первым заместителем председателя правления Союза писателей РСФСР Юрием Бондаревым, а уж тот надиктовал номерок Аркадия Натановича.

Старший из братьев Стругацких жил в Москве, тогда как его брат, Борис Натанович, в Ленинграде. Ну да мне и удобнее добираться до столицы.

Что я помнил по датам, так это то, что в следующем году Стругацкие закончат рукопись романа «Град обречённый», которая пролежит в столе до конца 80-х, так как братья просто не рискнут такую неоднозначную вещь отдавать в издательстаа. Куда интереснее, что в конце этого года, практически сейчас, Стругацкие заканчивают «Пикник на обочине». В следующем году в усечённом виде повесть будет публиковаться в журнале «Аврора». Кажется, во второй половине года. Согласен, нам, ноунеймам, с «Авророй» тягаться пока трудно. Но нужно, иначе вся затея с альманахом может пойти прахом. Вот же, аж стихами думать начал.

Кстати, я эту повесть вот реально практически чуть ли не наизусть знаю, мог бы и сам написать, прикинувшись автором, не опереди меня Стругацкие. Но нет, не стал бы этого делать ни под каким соусом. Одно дело песню стырить, которую порой за день рожают, чуть ли не походя, а другое дело – книгу, над которой авторы иногда корпят годами.

Очень жаль, конечно, что это последнее значительное по замыслу и непревзойденное по интересу фантастическо-приключенческое произведение Стругацких. Исключение составляет только «Жук в муравейнике», написанный ими в моей прошлой жизни в 1979-м году, и который лично я считаю последним значительным произведением этих гениальных, по сути, писателей. А вдруг в этой реальности они «Жука…» вообще не напишут? Или, паче чаяния, напишут что-то, что не написали в той реальности, да ещё более гениальное? Фиг угадаешь…

В общем, как говорится, поживём – увидим. А пока для меня дело чести перехватить «Пикник на обочине» у «Авроры», дав гарантии писателям, что в нашем журнале повесть выйдет в полной, а не сокращённой версии. Но если Мешавкин, гад, даже получив «добро» от Стругацких, кинет меня с альманахом… Не знаю, что я с ним сделаю, но какую-нибудь пакость ему устрою. И отмазки типа «Я сделал всё от меня зависящее, но…» не прокатят.

– Аркадий Натанович? Здравствуйте! Вас беспокоит Евгений Покровский. Может быть, слышали обо мне… Да-да, совершенно верно, автор песен. А также боксёр, чемпион Европы, – не преминул я себя лишний раз попиарить. – И мне приятно с вами познакомиться, хоть и заочно, на расстоянии… Я из Свердловска звоню… Да-да, столица Урала, хотя жители Перми могутв этом плане со мной поспорить.

Так, ознакомительную часть можно считать законченной, пора уже приступать к делу. Тут и собеседник кстати поинтересовался:

– Так что вас заставило мне позвонить, Евгений… М-м, простите, не знаю вашего отчества…

– Можно просто Евгений, я ещё молод для отчества, – отшутился я. – Отвечая же на ваш вопрос… Аркадий Натанович, хотелось бы встретиться с вами и желательно также с вашим братом, чтобы с глазу на глаз, так сказать, обсудить некоторые моменты нашего предполагаемого сотрудничества.

– Сотрудничества? Хм… Но мы песен не сочиняем, и уж тем более далеки от бокса.

– Понимаю ваше удивление, но разговор пойдёт о ваших произведениях. Просто это не телефонный разговор. Когда вы с Борисом Натановичем сможете выкроить для меня хотя бы четверть часа?

– Вы хотите приехать в Москву?

– Прилететь, на поезде слишком долго добираться.

– Понятно… Послезавтра Борис приезжает на пару дней, сможете, скажем, в субботу подтянуться?

– Без вопросов. Где встречаемся?

Я примерно знал, где жил старший из Стругацких, где-то на проспекте Вернадского, в одной из новых многоэтажек. Может, к себе пригласит? Но нет, Аркадий Натанович предложил встретится у ресторана Центрального Дома литераторов на Воровского, которая в моём будущем станет Поварской. Впрочем, как и было до 1923 года. Ничего себе, они меня что, в это легендарное место хотят провести? Ну так-то я совсем не против.

– В субботу в шесть вечера, не опаздывайте, – повторил Стругацкий, прежде чем в трубке зашвучали гудки отбоя.

Я не опоздал. Правда, до этого успел завезти магнитную плёнку с записью «Влюблённой женщины» в сопровождении ВИА «Свердловчанка» моему большому другу Силантьеву, а заодно партитуру. Надо же мне было проталкивать жену на большую эстраду, народ ведь так и слал на телевидение письма чуть ли не мешками, требуя показать красотку из Свердловска, желательно с новой композицией. Мы с Полиной решили поклонников не разочаровывать, и намекнуть Юрию Васильевичу, что с этой песней моя жена хорошо смотрелась бы в записи «Голубого Огонька». Тот обещал послушать и вынести вердикт, а заодно поспособствовать появлению моей жены в «огоньке», если песня действительно так хороша, как я её расписал.

А за полчаса до назначенного времени на пронизывающем ветре, нахохлившись в своей куртке, как воробей, я занял место у входа в ресторан ЦДЛ. Знал бы, что в Москве погода не лучше свердловской, прилетел бы в пальто.

Братья появились без пяти шесть. Оба в пальто и шляпах, оба в очках, только Борис поупитаннее и с усами – их фотографии я помнил по прошлой жизни. Сделал несколько шагов им навстречу.

– Здравствуйте! Я Евгений Покровский.

– Очень приятно! Аркадий.

– Борис.

Мы обменялись рукопожатиями. Я старался сильно не сдавливать кисти знаменитых писателей, мало ли, поломаю пальцы, и не смогут они свои книги писать. Вернее, набивать буквы на пишущих машинках. Что такое даже небольшая трещина в каком-то несчастном мизинце – я уже прекрасно знаю на собственном примере. Сейчас палец был в норме, но я по првычке старался его лишний раз не напрягать. А если серьёзно, ни к чему демонстрировать силу на заранее слабых, это выглядит как конкретное быдлячество.

– Видал, Боря, вот он какой, современный Максим Каммерер[31], - улыбнулся Аркадий Натанович. – Ну что, пойдём отужинаем? А заодно и обговорим наши дела.

Последнее уже обращалось ко мне.

– А меня пустят? Я же не член…

– Член, не член – с нами пустят, – уверенно заявил старший брат.

Действительно, пустили. Войдя в двухъярусный «Дубовый зал», я даже немного опешил от всего этого несоветского великолепия. Читал, конечно, что здесь весьма круто, но не думал, что настолько. Встречали нас стоявшие у входа старинные напольные часы. Стены были обшиты дубовыми панелями, тут и там тянулись вверх резные колонны. Мебель из осветлённого дуба, старинные китайские вазы. Витая лестница вела, насколько я помнил из почерпнутой когда-то в интернете информации, вела в Каминный зал. Через украшенные масонскими символами оконные витражи свет с улицы почти не проникал. Да и время уже было тёмное. А вот с высоченного потолка, лежащего на потемневших от времени, сигарного оттенка балках, свисала огромная люстра. Её свет, перемешиваясь с мерцающими отблесками от хрустальных бомбошек, падал на столы с туго накрахмаленными скатертями и конусами салфеток. Сервировались они тоже не абы чем, а павловской посудой, изящной формы приборами и бокалами. Словом, ощущение пребывания в настоящем «храме еды». Только знай кушай, пей, живи и радуйся.

Стругацких здесь, надо думать, знали и уважали, чуть ли не от каждого столика в нашу сторону следовали кивки и приветствия. Под угловым витражом за длинным столом явно что-то отмечали, наперебой звучали здравица и посетители чокались бокалами с шампанским.

– Товарищи, пройдёмте в «Пёстрый зал», тут всё занято, а там ещё есть пара свободных столиков, – предложил невысокий, плотно сбитый администратор, представившийся Аркадием Николаевичем.

Оправдывая название зала, тут и правда собралась пёстрая публика, выглядевшая менее солидно, но более живо, было больше молодых лиц. Кто-то вслух читал собравшимся стихи, я их слышал впервые, так себе стишки, если честно… Ха, да это же Андрей Кончаловский, предпочитающий имя Андрон. Уже успел снять что-то классическое, а впереди принесший ему первую серьёзную известность фильм «Романс о влюблённых». Потом будет «Сибириада», и дальше голливудский период, из которого и вспомнить-то нечего, разве что крепкие, но ничем не выдающиеся боевики «Поезд-беглец» и «Танго и Кэш». Его собутыльником был Андрей Тарковский. Ну да, собутыльником, а как иначе назвать людей, на столике которых стояла ещё не убранная официантом пустая бутылка из-под водки, а из второй Тарковский разливал себе и Кончаловскому. Интересно, они тоже члены Союза писателей, или сюда можно заглядывать и другим, хм, членам? Например, Союза кинематографистов. А скорее всего, для уже знаменитого Тарковского и чуть менее знаменитого Кончаловского двери ресторана ЦДЛ всегда открыты. Впрочем, как и для совсем неизвестных писателей, уже являющихся обладателями членских билетов Союза писателей РСФСР, других республик или вовсе СССР.

Вот ведь ирония судьбы! Судя по всему, Тарковский и Стругацкие ещё не знакомы, однако через несколько лет режиссёр снимет своего «Сталкера» как раз по их повести, насчёт которой я прилетел договариваться. И вообще! Это же сам Тарковский! Ну да, тут ещё и Кончаловский присутствует, но на фоне своего куда более легендарного коллеги Андрон Сергеевич смотрится, не в обиду ему будь сказано, несколько блекло.

При всём при этом я не вполне разделял восторги по поводу работ Тарковского. По мне – режиссёр сильно переоценённый, но на вкус и цвет, как говорится, товарищей нет.

Нас усадили за свободный столик в тихом, укромном месте, как я люблю. Незамедлительно появился официант с папкой-меню.

– Выбирайте.

Аркадий Натанович подвинул мне меню, но я с улыбкой отрицательно качнул головой:

– Я не большой знаток ресторанных блюд, да и не сильно голоден, если честно, перекусил пару часов назад в чебуречной. Давайте на ваш вкус.

– В чебуречной? – вскинул брови Аркадий Натанович. – Нет, Боря, ты слышал?! Молодой человек, я бы на вашем месте так не рисковал собственным здоровьем. Итак, приступим…

Вскоре на столе стояли заливное из судака, горшочки с ухой, селёдочка под луком с отварным картофелем… Вроде не четверг, категории в СССР принято считать «рыбным днём», а рыбных блюд в избытке. Или это просто такой вкус у братьев?

Появилась и запотевшая, будто с морозца, бутылка «Столичной».

– Ну что, за знакомство?

Аркадий Натанович разлил водку по рюмкам, и мы чокнулись. А хороша водочка, нежно в желудок тёплой змейкой ушла. Заливное оказалось аппетитным не только с виду. А ушица-то… Ум отъешь! Нет, что ни говори, а мне здесь определённо нравилось. И атмосфера какая-то возвышенная, пропитанная духом великих советских литераторов, и еда качественная. Надеюсь, братья не откажутся принять мой скромный взнос, поделив съеденное и выпитое на всех. Денег с собой в Москву я прихватил достаточно, причём часть хранилась в кошельке, а часть рассовал по карманам, на случай, если кошелёк стырят или потеряю.

Мой горшочек опустел первым, писатели ели медленно, смакуя каждую ложку ухи.

– В Москву можно приезжать только ради посещения этого ресторана, – тоже разобравшись с ухой, констатировал Борис Натанович.

– Да и из Свердловска тоже, – поддакнул я и без всякого перехода спросил. – Кстати, пользуясь случаем, могу поинтересоваться, как вам удаётся писать в тандеме, находясь в разных городах?

Писатели переглянулись, губы Аркадия тронула лёгкая улыбка.

– Да вот как-то умудряемся, – пожал он плечами. – Если серьёзно, то в этом нет никакого секрета. Борис находит возможность приезжать в Москву регулярно, реже я к нему езжу. Обычно мы пишем первый черновик со скоростью 5–7 страниц в день. Работаем ежедневно, без выходных, с 10 до 14 и с 17 до 19 часов. В большинстве случаев повесть на восемь авторских листов удаётся полностью закончить за год, а иногда и того быстрее. Ну и телефон – куда ж без него, наговариваем бешеные суммы, но оно того стоит. А вы как песни сочиняете?

– Да как-то оно само собой выходит, – я тоже не удержался от пожатия плечами. – Сидишь иной раз, тренькаешь на гитаре, ан глядь – мелодия интересная вырисовывается. А потом уж начинаешь текст сочинять.

– А вы студент? – спросил Борис Натанович.

– Третий курс уральского политеха, радиотехнический факультет.

– Мы с вами почти коллеги, я работал на счётной станции Пулковской обсерватории инженером-эксплуатационником по счётно-аналитическим машинам. Правда, сейчас на жизнь зарабатываю литературой. А вы кем хотите стать в жизни? Будете работать по полученной специальности?

– Наверное, устроюсь в какую-нибудь шарашку, но в общем-то лет до тридцати хотелось бы боксировать. Это как минимум. Ну и что-нибудь сочинять в свободное время.

– Достойно, – кивнул Аркадий Натанович. – Но вообще лежит душа к радиотехнике?

– Скорее да, чем нет. Если меня муза когда-нибудь покинет, думаю, этой профессией смогу зарабатывать на жизнь.

– Так что за сотрудничество вы хотели нам предложить, молодой человек?

Ага, переходим к делу. Значит, селёдочка подождёт.

– Начнём с того, что у нас в Свердловске – по моей, признаюсь, инициативе – планируется выпуск нового литературного альманаха «Приключения и фантастика». Чисто литературного, и только, как следует из названия, фантастика и приключения. Мы этот вопрос уже обговорили с главредом «Уральского следопыта» Мешавкиным, он обеими руками «за». Но настаивает, чтобы в каждом номере присутствовало новое, раньше нигде не изданное произведение известного автора.

Братья снова переглянулись, но ничего не сказали, как бы предлагая мне продолжать.

– Хотя бы в первых номерах как минимум, своего рода приманка для читателя. Согласитесь, разумное решение.

– Соглашусь, – кивнул Аркадий Натанович.

Борис Натанович, секунду помедлив, тоже кивнул.

– Хотя – это лично моё мнение – даже будучи наполненным произведениями не известных широкому кругу любителей беллетристики авторов альманах будет иметь успех. Слишком уж велик в СССР дефицит такого рода литературы. Но фамилии известных писателей придадут альманаху своего рода вес и солидность.

– И тут я с вами согласен на все сто, – снова покивал старший из Стругацких. – Впрочем, я так понимаю, предполагается, что мы с Борисом должны стать «локомотивом» первого номера издания? Иначе зачем бы вы проделали столь большой путь. Впрочем, я думаю, можно было бы этот вопрос обговорить и по телефону. Я чуть поморщился:

– Всё же предпочитаю такие вещи решать с глазу на глаз.

– Тоже не поспоришь, – вклинился Борис Натанович. – Но вы ведь опять же не могли знать, имеется ли у нас, как вы выразились, новое, нигде неизданное произведение.

Я скромно улыбнулся и, не сдержавшись, отправил в рот ломтик селёдки. Очень уж аппетитно он смотрелся.

– Разведка донесла, что у вас на подходе или вовсе уже закончена новая повесть.

В который уже раз за вечер братья переглянулось. Затем Александр Натанович перевёл взгляд на меня.

– А кто разведчик-то, если не секрет?

Я приложил ладони к груди и, сделав брови домиком, улыбнулся:

– Извините, не могу раскрыть свой источник. Пообещал молчать, как рыба.

– Понятно, – протянул старший Стругацкий. – Интересно, кто же из знавших мог проболтаться… Ну, скажу так, молодой человек, разведка вас не обманула, мы буквально перед ноябрьскими праздниками в Комарове закончили новое произведение, как раз по объёму тянет на повесть. Может быть, вам даже донесли, о чём она?

– Так, в общих чертах, – я неопределённо махнул рукой. – О некоей Зоне, находящейся в выдуманной вами стране. Зона якобы появилась в результате деятельности пришельцев, предметы, найденные в ней, обладают сверхъестественными способностями и стоят огромных денег, но каждая экспедиция за ними превращается в смертельно опасное предприятие. Вот где-то так.

Братья вновь обменялись взглядами, Борис Натанович крякнул и тоже подцепил ломтик селёдки.

– Однако, – жуя его, сказал он, – этот молодой человек весьма неплохо информирован. Я бы дорого заплатил, чтобы узнать источник, из которого он эту информацию черпает.

– Да вот не раскрывает, – хмыкнул Аркадий Натанович и повернулся ко мне. – В общем, вы хотите эту повесть заполучить для первого номер своего альманаха… Борис, ты как на это смотришь?

– Да как-то больше на авантюру смахивает. Мы этот альманах в глаза не видели, даже с Мешавкиным не общались, только с этим молодым человеком, который представился ТЕМ САМЫМ Евгением Покровским.

– Могу показать паспорт.

Я сунул руку во внутренний карман пиджака, извлекая наружу книжицу в красной обложке.

– Да ладно, верим, – отмахнулся Аркадий Натанович. – Но для начала хотелось бы увидеть макет будущего альманаха. Узнать, какие ещё авторы в нём будут представлены, планируются ли иллюстрации, ну и, наконец, размер гонорара.

– Насчёт авторов пока сказать не могу, Мешавкин заверил, что у него уже запаса одной только качественной фантастики хватит на несколько номеров альманаха. А вот с приключениями всё не так радужно, но уверен, что в СССР достойных авторов, пишущих в этом жанре, тоже хватает. Формат альманаха в идеале должен быть аналогичен «Роман-газете», а вот толщиной, как «Звезда», примерно 240 страниц. Никаких стихов, только проза. Насчёт гонорара Мешавкин сказал, что он будет на уровне столичных журналов. Конкретнее пока сказать не смогу. Для меня главное – получить ваше принципиальнее согласие.

– Андрон, да пойми ты, то, что снимает Гайдай – это для быдла!

Мы втроём синхронно повернулись в сторону столика, за которым что-то бурно обсуждали Тарковский и Кончаловский. Про Гайдая только что высказался Андрей Арсеньевич, одновременно яростно давя в пепельнице окурок.

– Почему сразу для быдла? – пожимал плечами Кончаловский. – Просто для невзыскательного обывателя.

– Да назови как хочешь – суть от того не меняется. Как можно смотреть его ленты?! – продолжал возмущаться явно хорошо поддатый Тарковский. – Полная чушь! И мне страшно и горько от осознания того, что наш народ это смотрит, да ещё и с удовольствием. Что мы за нация? К чему мы пришли?!

– Идём, Андрюша, идём к коммунизму, – высокопарно заявил Кончаловский, опрокидывая в себя рюмку.

– Да какой к чёрту коммунизм?! Социализм и тот построить не можем! Люди живут в бараках…

– Тише, Андрюша, тише! Тут у стен, сам знаешь, имеются уши.

И покосился почему-то в сторону нашей компании. Тарковский тяжело вздохнул и что-то пробормотал, я не расслышал, что именно, да мне это было и неинтересно. Я тут решал собственные дела, куда более важные, чем стукачество на режиссёра «Андрея Рублёва», благо что и без меня тут наверняка хватало тех, кто негласно «постукивал» в Контору Глубокого Бурения.

Со стороны «Дубового зала» послышалось оживление, а ещё полминуты спустя раздались звуки романса.

Ой, не будите тумэ ман молодого

Ой, пока солнышко ромалэ не взойдёт

А-а, а-а-а, а-а-а-ай люба

Дай ли чачё да нэй

Ой, пока солнышко ромалэ не взойдёт…

– Цыгане заявились, – криво усмехнулся Аркадий Натанович и повернулся ко мне. – Итак, ваше предложение в общих чертах нам понятно. Если вы не против, мы с Борисом возьмём какое-то время на его обдумывание.

– Примерно?

– Ну-у, возможно, в течение недели дадим ответ. Хватит нам, Боря, недели?

– Думаю, да, – кивнул тот. – Только пусть молодой человек тебе номер своего телефона оставит.

Свой свердловский телефон я ручкой написал на салфетке, которую Аркадий Натанович подсунул мне, он салфетку тут же сунул в карман. Мне лень было лезть за блокнотом, да и лист выдирать из него жалко. Я был уверен, что у Стругацких при себе тоже блокноты имеются, писатели всё же, должны на ходу какие-то мысли записывать… Но видно, они руководствовались теми же мыслями, что я.

– Кстати, нам, наверное, уже пора, – сказал Аркадий. – Мы с Борисом ещё кое с кем должны сегодня встретиться.

– Да, засиделись, – поддакнул брат.

Чего уж засиделись, часа не прошло. Словно прочитав мои мысли, Аркадий Натанович пояснил:

– А вы сидите, вам, наверное, спешить некуда.

Он ободряюще мне улыбнулся, затем достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, отсчитал две десятки и положил на стол.

– Тут за всё хватит, что уже заказали, включая чаевые официанту.

– Да не нужно, у меня есть деньги…

– Мы вас пригласили – мы и платим. Вы наш гость. Приятно было познакомиться!

Мы попрощались, я остался в несколько растерянном состоянии. Потом подумал – какого хрена?! И принялся за картошку с селёдкой. Потом заказал кофе и кусок земляничного пирога – ну люблю я сладкое, благо что у меня, как я заметил после переноса сознания, вполне себе ускорился метаболизм.

Фух, теперь можно и в аэропорт. Переночую в зале ожидания, сидя в жёстком кресле, зато не опоздаю на самолёт. Вылет в 6.40, и я не стал бегать по гостиницам только ради укороченной ночёвки. Дело молодое, да и тело тоже. Сколько в той жизни я вот так по вокзалам и аэропортам ночевал, ничего, не умер.

Время было почти девять. Ладно, пойду, больше всё равно ничего заказывать не буду, вроде как наелся. Тем более народ подтягивается, администратор вон уже подходил, интересовался, когда я планирую освобождать столик. На всякий случай положил ещё и свою десятку, после чего решительно направился к выходу.

– Эй, парень!

Я повернулся к Тарковскому.

– Вы мне?

– Да-да, тебе. Подойди-ка!

Краем глаза заметил, что в мою сторону стали поворачиваться головы посетителей. Видно, ждали, что будет дальше. Если Тарковский на потеху публике попробует выкинуть какое-нибудь коленце… Не погляжу, что это уже культовый режиссёр, врежу с левой – мало не покажется. Хотя с левой поостерегусь, боюсь снова повредить палец. Тогда с правой, но не в рожу, ему ещё ей светить в присутственных местах.

– Садись!

Тарковский хлопнул ладонью по сидушке стула, больше смахивающего на кресло, а когда я сел, ткнул пальцем в сторону Кончаловского:

– Ты знаешь, кто он?

Андрон, откинувшись на спинку кресла, смотрел на меня, задрав подбородок, и казалось, с трудом сдерживает самодовольную улыбку.

– Человек, который пока больше известен как сын Сергея Михалкова, но имеющий задатки неплохого режиссёра.

Напыщенная мина как-то резко сползла с потемневшего лица Кончаловского, а Тарковский неожиданно расхохотался, хлопая себя по тощим ляжкам.

– Нет, ты слышал, Андрон? Задатки неплохого режиссёра… Оказывается, ты не так безнадёжен, дружище!

– Спасибо и на этом, – пробормотал Кончаловский.

– А меня знаешь? – спросил Тарковский, всё ещё всхлипывая от смеха.

– Знаю.

– И что можешь обо мне сказать?

Я заглянул в его маленькие, глубоко посаженные и искрящиеся ледяным весельем глазки. Сказать, что ли, что как режиссёр он, возможно, и гений, а как человек – говно… Фактов из биографии Тарковского, которые подтверждают данный постулат, более чем достаточно, в своё время почитал в сети немало воспоминании его современников. Но ладно, не буду нагнетать ситуацию, тем более режиссёр нетрезв, кто знает, какая реакция может последовать.

– Как режиссёр, пожалуй, вы не менее, а скорее даже более талантливы, чем Андрон Сергеевич, хотя многие считают ваши картины слишком сложными и нудными.

– А, слыхал, Андрей? – довольно ухмыльнулся Кончаловский. – Тебя он тоже уел!

Тарковский, однако, не стал темнеть лицом, как недавно Андрон, а отреагировал неожиданно весело.

– Так ведь самое главное, что более талантлив, чем ты, – хмыкнул он. – Слушай, а ты ведь со Стругацкими вроде сидел, верно? Молодой писатель?

– Скорее поэт, хотя таковым себя по большому счёту не считаю, – тоже хмыкнул я.

– Самокритично. А как звать?

– Евгений… Евгений Покровский.

– Покровский, Покровский… Что-то я таких поэтов не припомню. Действительно, из молодых выходит, но уже с коркой члена Союза писателей в кармане. Член?

– Член, но не Союза писателей…

– Погоди-ка, – оживился Кончаловский. – Рассказывал мне Женя Евтушенко про одного Покровского, который из Свердловска, своего тёзку, они в Юрмале пересекались. Говорил, талантливый парень, кое-что из его вещей даже читал. Правда, больше песни сочиняет и ещё, кажется, боксом занимается.

– Так ты и есть тот самый Покровский из Свердловска? – спросил Тарковский.

Я молча пожал плечами и со вздохом состроил мину, мол, раскрыли-таки моё инкогнито.

– Евтушенко толк в стихах знает, – констатировал Тарковский. – Не сильно торопишься? Присядь… Надо выпить за знакомство! Жора!

Мигом нарисовался официант.

– Свежую рюмку, будь добр. И вилку.

Хм, не чистую, а свежую. Оригинален даже в мелочах. Официант молча исчез, а я было хотел заявить, что недосуг мне тут с вами водку распивать, но затем подумал, что когда ещё появится шанс выпить с самим Тарковским? Да и с Кончаловским впридачу. Будет о чём детям и внукам рассказать. Надеюсь, что в этой реальности они у меня тоже будут.

Повернулся официант с рюмкой и вилкой. В рюмку режиссёр тут же плеснул водки и протянул мне. Потом налил себе и Кончаловскому.

– За знакомство!

– За знакомство! – повторил я и опрокинул в себя содержимое рюмки.

Взял с тарелки маринованный огурчик, закусил. Тарковский с Кончаловским тоже выпили, тоже закусили.

– Ты правда боксёр? – спросил Андрей Арсеньевич. – Что-то серьёзное выиграл?

– Да так, по мелочи, два подряд чемпионата СССР и чемпионат Европы этого года.

– Ничего себе мелочь! – воскликнул Андрон. – Чемпионат Европы, это, наверное, серьёзный турнир?

– Серьёзный, но вот когда выиграю Олимпиаду – смогу сказать, что кое-чего в боксе добился. Или хотя бы чемпионат мира. Но он пока не проводится, так что нужно побеждать на Олимпийских играх.

– А когда они?

– В следующем году в Мюнхене.

Млять, насколько же далеки творческие люди от спорта, даже не знают, когда Олимпиада проходит… И тут же невольно вспомнилась история с палестинцами и израильскими спортсменами, которая то ли случится, то ли нет – многое зависит от того, насколько серьёзно комитетчики во главе с Андроповым отнесутся к моим предупреждениям.

– Поедешь?

– Сначала надо отобраться.

– У тебя это получится, – уверенно заявил собеседник. – Я в людях разбираюсь и могу немного предсказывать будущее. Это у меня от деда, известного украинского поэта и журналиста Александра Карловича, которого я, правда, не застал, он умер до моего рождения. Так вот моё чутьё мне подсказывает, что ты поедешь на Олимпиаду. А про медаль не скажу, туман дальше.

Он снова разлили водку на троих. У меня в голове и так уже малость шумело; со Стругацкими до этого пару рюмашек опрокинул, и ещё одну с режиссёрами. Теперь вот снова предлагают… Млять, сколько же в них влезает?

– У меня режим, ещё одну – и хорош, – твёрдо заявил я.

– Понял, – неожиданно легко согласился Тарковский. – Всё на алтарь будущей олимпийской победы. Давай за неё и выпьем!

Выпили. Закусили… Благодаря ускоренному метаболизму в желудке уже появилось свободное место, так что я не ограничился снова огурцом, подцепил из глубокой вазочки вилкой покрытый плёночкой слизи маринованный грибок и отправил в рот. А потом ещё один. Оставалось их там с десяток, ну я и не стал рефлексировать, тем более что вроде бы кроме меня на грибы никто больше не покушался. Отведал и маринованных помидорок… В целом ассортимент напоминал посиделки в деревенской избе, только что сала не хватало, да вместо самогонки была «Столичная».

– А ты что из наших работ видел? – неожиданно сменил тему Тарковский.

Вопрос слегка поставил меня в тупик. Так-то я помнил практически все фильмы Тарковского и многое из того, что снимал в моей прежней реальности Кончаловский, но был риск допустить ошибку в дате, называть ещё не снятый фильм.

– У Андрона Сергеевича видел «Первый учитель», «Историю Аси Клячиной…», «Дворянское гнездо» и «Дядю Ваню». У вас, Андрей Арсеньевич – картины «Иваново детство» и «Андрей Рублёв».

Кажется, по датам не ошибся. Хотелось бы верить, чтобы не попасть впросак. Всё-таки попал.

– Лента выходила в укороченный прокат и сильно порезанная, под названием «Асино счастье», – поморщился, словно от зубной боли, Кончаловский. – Положили, сволочи, на полку.

– Да-да, «Асино счастье», – поддакнул я. – Сам не знаю, откуда это название выскочило – «История Аси Клячиной».

Блин, хорошо ещё, я полное название фильма не назвал, это вызвало бы дополнительные вопросы.

– А помнишь, как на премьере Смоктуновский встал перед тобой на колени? – вдруг спросил Тарковский.

– Такое разве забудешь… Зато Шкловский перенес сердечный приступ, так на него сцена похорон деда подействовала. А моя первая режиссёрская работа – короткометражка «Мальчик и голубь», – добавил Кончаловский с какой-то ностальгией во взгляде. – Снимал ещё во ВГИКе. Между прочим, на Венецианском кинофестивале 62 года в конкурсе детских фильмов картина получила «Бронзового льва». А ты мне бабочку тогда не отдал.

Последнее уже было обращено к Тарковскому. Видя в моих глазах непонимание, счёл нужным пояснить:

– Он ведь тоже на том фестивале своего «Золотого льва» получил за «Иваново детство». Причём улетел первым, и выпросил у меня бабочку для официального приёма. Я эту бабочку стащил у отца. А через три дня вдруг и меня приглашают на фестиваль с той самой детской короткометражкой. В Венеции с Андрюшей и встретились. Но он переночевать меня в свой номер не пустил…

– Потому что видел тебя в компании Вали Мальвиной.

– Во, видал ревнивца?! Так и пришлось потом на пляже ночевать. А потом он сходил на приём в моей – вернее, моего отца – бабочке, и когда мне нужно было идти на приём, эта сволочь бабочку мне не вернула. Назло, из-за Вальки! Пришлось потратить на эту несчастную бабочку 10 долларов.

– Ага, зато водкой расторговался, – поддел друга Тарковский. – Ладно, чего былое бередить… Я вот сейчас снимаю фильм по роману польского писателя-фантаста Станислава Лема, – повернулся он ко мне. – «Солярис», читал, может?

– Читал, – кивнул я. – Это про мыслящий океан и призраки на орбитальной станции.

– Вот-вот, про него, про океан. Хотя смысл моего фильма гораздо глубже… В общем, вырвался в Москву на пару дней, а тут Андрона встретил, решили встречу отметить.

– Хорошие роман, философский, – сказал я и спросил, чтобы поддержать тему. – И кто в главных ролях?

– Банионис и Наташа Бондарчук. Молодая, жутко талантливая актриса.

Ну как же, соблазнил девушку, будучи намного взрослее, да ещё и женатым … Хотя и она была замужем. Читал я об этом романе, так ничем и не закончившемся.

– Думаю, это будет мой лучший фильм, – уверенно заявил режиссёр. – По крайне мере в ближайшем будущем.

– Если цензура его не порежет, как мою, Аську, – добавил Кончаловский. – Я тоже думал, что это будет лучший мой фильм, прорыв в отечественном кинематографе.

Слушал их и думал, какой сегодня насыщенный знаковыми знакомствами день. Сначала братья Стругацкие, теперь вот Тарковский с Кончаловским. В прежней своей, первой жизни я о подобном не мог и мечтать. Жил себе тихо-мирно, никого не трогал, возился с техникой… А к финалу своего существования и вспомнить-то нечего оказалось. Сейчас же за полтора года уже столько всего случилось, что даже не верится, что всё это было со мной. Ан нет, вот сижу в ресторане Центрального дома литераторов, в легендарном месте, за одним столиком с самим Тарковским… Ну и Кончаловским, что-то он у меня в качестве какого-то бонуса вырисовывается постоянно. Согласен, Тарковский – фигура неоднозначная, некоторые его фильмы я больше одного раза смотреть не мог, но если уж в моей истории всё мировое кинематографическое сообщество считало его гением, то мне ничего другого не остаётся, как с этим мнением согласиться. Хотя, будь моя воля, я бы в картинах Андрея Арсеньевича добавил экшна, голливудщины. Недаром же народ уходил с сеансов, не в силах выдержать эту мутотень. Нужно и о простых людях иногда думать.

– Дану-Дана, ай да-ну, да-ну, да-най…

В зал ввалились цыгане – усатый мужик в красной рубахе и расписной гитарой в руках, и парочка молодых цыганок в ярких нарядах. Женщины пели и плясали, взмётывая подолы своих многочисленных юбок, цыган аккомпанировал на гитаре. Тарковский неожиданно вскочил и принялся приплясывать, лупя себя ладонями по ляжкам. Пытался поднять ногу, согнув в колене. И ударить, видимо, по щиколотке, но подвело равновесие, и он едва не свалился – я успел его поддержать под локоть и усадил обратно на стул-кресло.

– Держите, чавелы!

Он вытащил из кармана несколько десятирублёвых купюр, которые моментально исчезли в лифах цыганок.

– А ну-ка, ромалэ, одолжи инструмент на пару минут!

На меня накатило какое-то пьяное веселье. Я выхватил у цыгана гитару. Семиструнная… Ну да ничего страшного, из чистого интереса освоил когда-то и такой инструмент.

– Исполню кое-что свежее, – заявил я присутствующим. – Евгений Покровский умеет не только патриотические песни сочинять.

Двойной проигрыш, и я запел:

Я не ною о судьбе,

Лучшее храня в себе

И признанием тебе

Досаждая.

Привыкая к боли ран,

Я прощу тебе обман,

Ты ж, как в песне у цыган,

Молодая.

Э-э-эх, молодая.

Ну да, песня Ефрема Амирамова «Молодая». Этакая ресторанная цыганщина, в самый раз. Пока пел, цыгане начали прихлопывать в такт, а за ним и Тарковский. Кончаловский наблюдал за всем этим со снисходительной ухмылкой.

Закончив исполнение, вернул гитару законному владельцу.

– Ай молодца! – хлопнул меня по плечу Тарковский. – Да ты правда талант!

– Такие песни сочинять много ума не надо, – скромно улыбнулся я.

– Э-э, не скажи…

Но его прервал цыган:

– Дорогой, что за песня? Почему раньше не слышал?

– Да я недавно её сочинил, вот и не слышал, – нагло заявил я.

– Разреши, буду её исполнять! Богом молю!

Казалось, цыган сейчас рухнет на колени. А мне что, жалко? Понятно, с его исполнения я вряд ли дождусь авторских, ну и хрен с ним. А по возвращении в Свердловск загляну к дружку своему Серёге Зинченко, презентую новую вещь, а потом сразу запатентую. Пусть потом во всех ресторанах страны звучит.

Быстро накидал слова в блокноте на паре листов, вырвал и отдал цыгану. Уж музыку он, по его словам, запомнил, похвалился, что слух и память на музыку идеальные. А когда троица исчезла, Кончаловский спросил друга:

– Андрюша, у тебя на такси хоть осталось?

Тот зашарил по карманам, нашёл немного мелочи. Пьяно мотнул головой.

– А у меня…

Кончаловский тоже пошарил по карманам, выудив из них в общей сложности десятку и три рублёвых купюры, да, как и у Тарковского, нашлось мелочи, как выяснилось, почти на рубль. Озадаченно крякнул, посмотрел на товарища.

– Андрюша, нам даже не хватит расплатиться за ужин. Мы сожрали и выпили рублей на двадцать точно.

– В долг простят.

– Неудобно как-то…

Похоже, Тарковского как-то резко накрыло. Не то что он вдруг оказался, как говорится, в зюзю, но взгляд его стал мутным, а движения раскоординированными. Кончаловский выглядел получше, и в принципе, мог помочь другу добраться до дома. Я так его и спросил, на что получил утвердительный ответ.

– Свои деньги оставьте, ещё пригодятся, а за ужин я заплачу, – сказал я, доставая кошелёк и отыскивая взглядом официанта Жору.

– Нет, нет, – замотал головой Тарковский. – Я не позволю…

– Андрюша, так будет лучше. А этому молодому человеку мы долг вернём. Я сейчас запишу номер его телефона… Евгений, как с тобой созвониться? – перешёл ан «ты» Кончаловский.

– Да не стоит…

– Нет, напиши свой номер!

Пришлось второй раз за вечер использовать салфетку вместо бумаги. Тут как раз Жора нарисовался. Выяснилось, что режиссёры поужинали на 17 рублей 40 копеек. Я дал официанту двадцать, включая чаевые.

– Обязательно верну, – пообещал Кончаловский.

– Я верну! – заявил покачнувшийся Тарковский.

Я же придержал донельзя довольного чаевыми официанта:

– Жора. Такси можно как-то организовать для товарищей?

– Без проблем, – улыбнулся тот.

Через пять минут Тарковский с Кончаловским усаживались на заднее сиденье бежевой «Волги». Андрей Арсеньевич на прощанье лез целоваться, но я пресёк эти поползновения. Затем поймал такси для себя, договорившись с водителем, чтобы подкинул меня в «Домодедово». Заплатил ему даже за обратную дорогу, а сам переночевал в зале ожидания. В 6.50 садился на рейс до «Кольцово», а ровно в 10.00 был дома. Душ, поздний завтрак или ранний обед – это как посмотреть – после чего звонок Мешавкину с отчётом о проделанной работе.

– То есть ждём звонка, – констатировал главред «Уральского следопыта». – Честно говоря, не ожидал от тебя такой прыти. Молодец, Женя! Если Стругацкие согласятся опубликовать у нас свою повесть… Да мы сразу прогремим на весь Союз!

– Надеюсь, их решение будет положительным. А пока предлагаю уже сейчас начать готовить материал для первого номера. И если вы не против, я готов принять в этом самое непосредственное участие.

– Хочешь присоединиться к редколлегии на внештатных началах? Отбирать рукописи для первого номера?

– Почему бы и нет? Или вы сомневаетесь в моём художественном вкусе?

– Хм, не то чтобы сомневаюсь… Ладно, завтра подходи, я дам тебе несколько рассказов и одну повесть. Недели тебе хватит их прочитать, я думаю, а потом выскажешь своё мнение.

Так вот и пришлось мне отсматривать повести и рассказы как начинающих, так и уже публиковавшихся в периодике и даже книжных сборниках авторов. На это я угробил первый вечер, решив начать с рассказов, и признаюсь, несколько из них произвели на меня самое благотворное впечатление. Я их отложил в отдельную папку. Пришлось даже интимом пожертвовать, тем более что Полина после репетиции и сама выглядела достаточно уставшей.

Следующим утром по пути в институт я решил сделать небольшой крюк, навестив новую студию, узнать, как там всё обустроилось. И обнаружил возле здания милицейскую машину. Внутри меня что-то неприятно ёкнуло. Я невольно обратил внимание на одно из окон, в котором отсутствовали стёкла. Млять, что ж они до сих пор решётки-то не поставили! Уже неделя, наверное, прошла, как мерки снимали.

Я двинулся ко входу, в этот момент дверь распахнулась, и навстречу мне вышел кинолог с овчаркой. Я посторонился, пропуская их мимо. Судя по виду как кинолога, так и овчарки, они свою работу уже сделали.

Войдя внутрь, в коридоре я буквально нос к носу столкнулся… с Ельциным. Тот выглядел донельзя расстроенным, аж посерел с лица.

– Что случилось, Борис Николаевич?

– А, это ты, Женя… Беда у нас, всю аппаратуру вынесли.

– Кто? – спросил я, тут же сообразив, насколько глупо звучит мой вопрос.

– Если бы мы знали!

– Как это случилось? В окно пролезли?

– Пойдём на свежий воздух выйдем. Сейчас бы папироску выкурить, да бросил ещё в юности… У тебя нет случайно?

– Откуда, я и не курил никогда.

– Ну и правильно! Короче говоря, в 8 утра заведующий пришёл – а стёкол нет, и дверь только прикрыта. И сторож внутри связанный мычит, с кляпом во рту. По башке его оприходовали, хорошо, не прибили. Так вот со слов сторожа, ночью, примерно в половине первого, он из своей каптёрки услышал, как кто-то ходит в соседнем помещении. И нет чтобы позвонить на пульт дежурному, решил сам посмотреть, что там такое. Вышел, прихватив пугач – заряженный холостыми патронами револьвер. Успел разглядеть две фигуры в темноте, тут, говорит, его и оглушили. Очнулся уже связанным в своей каптёрке, только и слышал, как аппаратуру выносили. Выносили через дверь, открыли изнутри. А влезли, получается, в окно. Рамы двойные, так они умудрились как-то стёкла вынуть, аккуратно внутри у стенки поставить, сейчас криминалисты отпечатки пытаются с них снять. Ну и следы от протекторов смотрели, но тут по грязи понамешалось всего… Вывозили, скорее всего, на машине, не на себе же корячили, там под тонну украдено. Хорошо, не прибили старика, хотя шишка приличная, мне говорили, «скорая» его отвезла в 3-ю больницу, она сегодня дежурная. Такие вот пироги.

– А сам сторож не мог оказаться соучастником? – пришла мне в голову неожиданная мысль.

– Да ты что?! – отодвинулся от меня Ельцин, но в следующее мгновение задумался. – Нет, в принципе, всякое может быть… Хотя на бандита он совсем не похож. Не думаю, что Пётр Семёныч причастен, но следователю намекну и на такой вариант.

– Да-а, – вздохнул я, – как же так вышло… Думаете, найдут ворюг?

– Может, и найдут, на всех постах ГАИ по области да боюсь, к тому времени аппаратура тю-тю. Продадут её оптом или в розницу. Эх, столько денег вбухали и всё коту под хвост!

Весь день, пока торчал в политехе, голова была забита только одним – как вернуть украденное? Я ни разу не мент, не сыщик, у меня связи только в криминальном мире. Кое какие… А что, может, и правда, попросить помочь Прокурора? Когда-то он меня уже выручил, и в тот раз мы расстались если не друзьями, то хорошими знакомыми.

Понимая, что на счету не то что день, а каждый час, я сразу же по возвращении из политеха набрал знакомый номер. И вновь на том конце провода ответил тот же женский голос. Я назвал себя и сказал, что мне нужно встретиться с Прокурором. А уже полтора часа спустя я входил в знакомый мне барак. На втором этаже маячил уже другой «вахтенный». Я представился, сказал, к кому, после чего тот заглянул в комнату, доложил обо мне и посторонился, пропуская внутрь.

На этот раз Прокурор был один. Он курил. Перед ним на столе стоял стакан с крепко заваренным чаем тёмно-коричневого цвета, и лежала раскрытая «Литературная газета». Хм, неожиданно! Не думал, что авторитет читает газеты, да ещё такие. Правда, раскрыта она была на страничке юмора, что, впрочем…

– Ну здорово, Артист!

Он вышел из-за стола, протянул руку. Рукопожатие было крепким.

– Здорово, Сан Саныч!

– Чай будешь?

– Да не откажусь. Только не такой крепкий, как у тебя.

– Это понятно, тут привычка нужна, – согласился Прокурор. – Пойду чайник поставлю.

Вода в чайнике, похоже, закипела буквально через минуту, а ещё минуту спустя из кухни появился Прокурор со стаканом в одной руке и блюдцем с бутербродами в другой. Хм, не ожидал я от матёрого уголовника такого гостеприимства. В прошлый раз, хоть и закончилось всё душевно благодаря песням и моему скромному взносу в «общак», радовался про себя, что удалось унести ноги с воровской «малины». Могли ведь и мочкануть, запори я какой-нибудь косяк. Я бы, конечно, так просто не дался, но это же мастера своего дела, да ещё «борец» с ними был, я так и не узнал, как его звать. С таким быком я бы мог и не совладать.

Сегодня, кроме Прокурора, здесь никого, если не считать «вахтенного» в коридоре. И уж с ним бы одним, думаю, я бы справился, хотя нельзя исключать разного рода неожиданностей типа выплёвываемых лезвий, которые вонзаются в глаз соперника. Но надеюсь, переговоры будут конструктивными и пройдут в мирном русле. Тем более Прокурор настроен вроде миролюбиво, вон даже чай сам лично для гостя сварганил. В одной руке эмалированная кружка с коричневой жидкостью, в другой вазочка с кусками рафинада. И пахнет прилично, не трава типа грузинского.

– Твои песни сейчас по всей стране наша братва распевает, – сказал он, краем рта изобразив подобие улыбки. – А то, что ты автор – почти никто и не знает, разве что наши, кто был тогда. Не стали тебя палить, мало ли… Ну, рассказывай, что у тебя на этот раз стряслось? Не просто так ведь в гости зашёл.

– Не просто, – кивнул я, размешивая ложечкой в кипятке рафинад. – Понимаю, что нарушаю воровское правило: «Не верь, не бойся, не проси», но пришёл именно с просьбой.

– Так ты не вор, – снова усмехнулся как оскалился Прокурор. – Живёшь не по воровским понятиям, но пацан правильный. Так что говори, не стремайся.

Ну и выложил я всё, что знал. И чего не знал тоже. Мол, провёл бы ты, Сан Саныч, внутреннее расследование, выяснил бы, кто из твоих архаровцев на такое сподобился. Или не твоих. Всё равно ведь загонят вполцены, и это в лучшем случае, а деньги пропьют. Тут же единственная такая студия, можно сказать, на весь Урал. Сколько музыкантов надеялись записаться в ней, а теперь все надежды пойдут прахом.

– Слышал я, что вашу студию обнесли, днём узнал от своих людей. И ещё узнал, что залётные сработали, по наводке местных. Даже знаю, кого именно. Через него можно узнать, кто вашу аппаратуру вынес. И куда увезли. Может, постараются здесь её загнать, но не сразу, сейчас все ломбарды. не исключаю, что сработали по чьему-то заказу, слишком уж товар специфический. Но ментам, уж извини, никого сдавать не буду. Не по понятиям это будет. В общем, будут новости – дадим знать.

– Понял, – я едва удержался от вздоха. – Я тут на грев братве кое-что принёс, прими, Сан Саныч.

И положил на стол четыре 25-рублёвых купюры. Сегодня решил не мелочиться, вдвое подняв ставку по сравнению с предыдущим визитом. Тем самым как бы намекая, что дело серьёзное, это не квартирные воришки, как в прошлый раз, тут аппаратура и оборудование на многие тысячи, да ещё и валюту, видно, пришлось потратить.

– Ого, солидный взнос! – дёрнул бровью Прокурор, впрочем, не прикасаясь к деньгам. – Братва будет благодарна.

– Ну а я пойду, пожалуй, дела сегодня ещё кое-какие, – приврал я.

Просто не очень уютно было мне в такой компании. Ну о чём говорить с матёрым рецидивистом, пусть и настроенным к тебе вроде бы благожелательно? Интересы у нас совершенно разные, не в шахматы же мне предлагать ему сыграть. Так что своё дальнейшее пребывание в этом прокуренном помещении я считал бессмысленным. Впрочем, Прокурор и не пытался меня задержать. Пожал руку и пожелал удачи. Хотя немного остывший чай я всё же допил в несколько больших глотков – понравился.

На ночь глядя позвонил Ельцину, спросил, что нового по поводу ограбления студии.

– Следователи работают, – вздохнул тот. – Но не знаю, будет ли толк.

Вот и вся информация. А через несколько дней мне позвонили от Прокурора и пригласили, буде имеется такая возможность, прийти снова к нему в гости. Значит, есть какие-то новости по моему делу. И хотелось верить, что положительные.

Время было почти восемь. Полине сказал, что это был срочный звонок от Бориса Николаевича, просил подъехать зачем-то на студию.

– И я с тобой!

– Поль, не глупи, куда ты на ночь глядя в такую погоду?

Погода и впрямь была не ахти, с неба валил мокрый снег, и мне самому не очень-то хотелось покидать уютный дом с камином, в котором весело потрескивали полешки.

– Ну и что, я же с тобой, – не унималась жена.

– Солнце, тебе есть чем заняться. Кто обещал пельменей налепить?

– Ладно, – пробурчала она. – Только сильно не задерживайся.

– Постараюсь, любимая!

Чмокнул её в щёчку и помчался на воровскую «малину». Кстати, в той жизни вычитал на каком-то сайте, что слово имеет еврейские корни, как и многие другие уголовные жаргонизмы. «Малина» произошла от еврейского «мэлюна», обозначающего ночлег, убежище, укрытие. Слово немного видоизменили, и оно приобрело известное всем уркам – да и не только им – произношение.

В этот раз в коридоре дежурил тот же тип, что и в первое моё появление здесь когда-то. Смолил беломорину, сидя на подоконнике боком, рядом стояла баночка из-под майонеза, в которой были смяты несколько окурков. Он кивнул мне, после чего препроводил в комнату, где помимо хмурого Прокурора я обнаружил уже знакомого «борца» и ещё одного типа неопределённого возраста, которому можно было дать как тридцать, так и сорок с хвостиком. Тот баюкал перевязанное бинтом левое предплечье. Дым в комнате если стоял не столбом, то близко к этому. Сейчас одежда провоняет табачищем, так Полина меня на порог моего же дома не пустит. Хорошо, догадался старую куртку нацепить.

– А вот и Артист! Давно не виделись.

Сан Саныч первым пожал мне руку, вторым это сделал «борец». Тот, как мне показалось, намеренно стиснул мою ладонь покрепче, но я не уступал, продолжая сохранять на лице невозмутимую полуулыбку, пока Прокурор не сказал:

– Ну хорош, Кабан, силой меряться.

Затем меня познакомили с неизвестным мне уркой, назвавшегося как Саня-Велосипед. Почему Велосипед – спрашивать я не стал. Наверное, угнал по малолетке велик, с тех пор погремуха и прилипла. А может, и не так было, в данный момент меня эти тонкости интересовали мало.

– В общем, расклад такой, – сказал мне по-прежнему хмурый Прокурор, когда я занял место за столом. – Этот вот Саня – тот самый, что брал твою студию. Не один, понятно, с братишкой… С настоящим братишкой, правда, двоюродным. А как всё было и чем кончилось, он пусть лучше сам расскажет.

Тот кивнул, поскрёб пальцами с синими перстнями небритый подбородок.

– Короче, брательник мой Серёга на хлебовозке работал, а у него кореш был с автобазы. Тот и проболтался, что в какую-то студию аппаратуры чуть ли не на миллион завезли. А охраняет всё это дело какой-то пенсионер. Ну, братан и сказал, здорово было бы подломить эту студию, раз там такая дорогущая аппаратура. Тем более решётки на окна ещё не поставили. Я сходил сам, потёрся там снаружи, присмотрелся, послушал, что люди говорят, кто оттуда выходил покурить, ну и понял, что точно, студия там с какой-то дорогой аппаратурой. И забраться внутрь не проблема, окна простые, я хоть и не домушник, но опыт имеется. В общем, подломили мы студию, сторожа Серёга оглушил, связали, потом в хлебовозку братана всё загрузили и отвезли всё к нему домой. Он щас один живёт… жил, – поправился Саня, чуть скривившись. – После развода съехал из квартиры бывшей в дом на Вторчермете, к своей древней бабке, слепой и глухой, ей сто лет в обед. Вот туда мы всё и выгрузили. А потом стали думать, чё нам со всем этим делать. В ломбард не отнесёшь, скупщикам краденого тоже, слишком уж специфический товар. А тут кореш один меня нашёл, мы с ним под Солигорском зону вместе топтали. Я три года назад откинулся, он годом позже. Виктор Ксенофонтов, погоняло Костыль. Он прихрамывает на правую ногу с тех пор, как на малолетке в драке ему её сломали. Сам Костыль не местный, откуда-то из-под Перми вроде, а тут по каким-то делам в Свердловск заехал и ко мне пришёл – адресок я свой ему оставлял. Присели мы с ним в пивнухе, я и сболтнул, что дорогущая музыкальная аппаратура есть, а кому её толкнуть – мозгов не хватает. Костыль и говорит, мол, связи у него есть с людьми, которые могут товар взять, только посмотреть надо, что за товар. Приехали мы с Серёгу, посмотрел Костыль, в блокнотик себе что-то записал, и сказал, что, если всё решится – он даст знать. Приехал через два дня, не один, с каким-то мужиком прикинутым, представился как Валерьян. Не Валера, а Валерьян, я ещё подивился, имя-то какое, буржуйское. Тот заценил аппаратуру и сказал, что заберёт всё оптом, а платит 5 тысяч. Она точно дороже стоила, но кому ещё мы её скинули бы? Пришлось соглашаться. Договорились, что на следующий день они приедут за техникой с деньгами. Приехали, прикинутый на «Волге», а Костыль на «буханке», да не один, а с водилой и ещё одним, здоровым, почти таким же, как вон Кабан.

Он кивнул в сторону «борца», который при упоминании себя любимого сразу же выпятил бочкообразную грудь.

– Дальше всё перегрузили в «буханку», прикинутый этот Валерьян сверился со списком, а я спросил у него за лавэ. Само собой, я бы потом на общак отстегнул, – он покосился на Прокурора. – Он говорит, мол, щас, один момент. Боженька, наверное, меня уберёг, я в последний момент увидел, как Костыль суёт мне перо в бочину. Успел рукой прикрыться, так он рукав ватника прорезал и кожу на руке. Я отпрыгиваю и вижу, как амбал, что с ними был, пыряет моего братана. Сзади, в почку, бьёт, это сто процентов жмур. Валерьян орёт, чтобы меня кончали, да я ноги в руки – только меня и видели. Суки!

Он ударил кулаком по столу, отчего служившая пепельницей консервная банка подпрыгнула, а в ней и сморщенные бычки.

– Серёгу, братку моего, порешили, падлы… В общем, сначала-то я затихарился, есть у меня место надёжное, а после покумекал и решил, что такое без ответки нельзя оставлять. Это ж беспредел! Ну и пришёл к Прокурору.

Он кивнул на Саныча, который, в свою очередь, хмуро посмотрел на Кабана.

– Точняк, конкретный беспредел, – буркнул тот. – За такие дела нужно прави́ло делать и на перо этих мудил ставить. Верно, Саныч?

– Верно, Кабан, – согласился Прокурор. – Такие дела без ответки оставлять нельзя.

– Это понятно, – вклинился я, надеясь, что не нарушил какой-то воровской кодекс по части перебивания старших. – Спускать такое никак нельзя. А аппаратуру получится вернуть?

– Тоже вопрос, – крякнул Прокурор. – Посмотрим, что можно сделать. Думаю, Костыля будет легче найти, чем этого Валерьяна, а на него можно попробовать выйти как раз через Костыля. Должен же он знать, чё это за хрен с горы, за Валерьян такой. Не знаю, правда, когда мы Костыля словим, он ведь теперь, скорее всего, на дно заляжет, если не дурак, а если дурак – гулеванить начнёт, или даже куда-нибудь на юга махнёт. Деньги-то, видать, большие у него сейчас.

Это да, на скорое решение проблемы рассчитывать не приходится. Вернее, на возвращение аппаратуры. Хорошо, если она в одном месте, и хранится в нормальном состоянии. Этот Валерьян или сам в аппаратуре этой шарит, или перепродаст её втридорога такому специалисту, либо будет распродавать по частям.

– Сан Саныч, когда планируешь приступить к поискам Костыля? – спросил я.

– Уже ищут. Как только Саня мне всё рассказал, я тут же зарядил своих, чтобы носом землю рыли, но Костыля нашли. Если что-то узнаю – тебе сообщат.

Мы ещё минут пять пообщались, потом распрощались, и я отправился домой.

– Ну что там в вашей студии? – встретила меня вопросом Полина.

Она уже закончила лепить пельмени – те лежали в морозилке. На выходные можно будет сварить, а то и пожарить – жареные я больше любил, со сметаной самое то.

– Да чисто рабочие моменты, – отбоярился я. – Голодный как собака. У нас вроде оставались макароны по-флотски?

– Да, вчерашние, половина сковороды ещё осталась. Вот и доедай.

Полина от мучного старалась держаться подальше. В смысле употребления, так-то она могла и пельмени, как сейчас, налепить, и даже пироги по маминому рецепту испечь. А я всё это хомячил. Приводить себя в форму приходилось на тренировках, вкалывая до седьмого пота. Жена в еде предпочитала низкокалорийные продукты, будучи уверенной, что склонна к полноте. Хотя, глядя на её маму, я бы не сказал, что ей эта склонность могла передаться по наследству. По мне – всё у неё было в самый раз: и грудь, и попа с бёдрами, и талия… Не как у Гурченко, конечно, но вполне.

– Ой, чуть не забыла! Тебе же какой-то Стругацкий звонил…

Ничего себе, какой-то!

– Аркадий Натанович?

– Точно, он.

Сердце в моей груди замерло, во рту пересохло. Какой вестью он хотел меня порадовать или огорчить? Время было ещё не очень позднее, и я набрал Стругацкого.

– Аркадий Натанович, добрый вечер! Жена сказала, вы мне звонили?

– Да-да, Евгений, звонил. Я по поводу нашей новой повести и её публикации в вашем журнале. То есть альманахе… В общем, мы с братом посоветовались и решили рискнуть. Но при условии, что название повести будет упомянуто на обложке альманаха.

– Какой разговор, Аркадий Натанович! – чуть не завопил я в трубку. – Обязательно упомянем. Может даже иллюстрация будет на обложке к вашей повести.

– Это было бы вообще изумительно, – крякнул Стругацкий. – Я специально приеду или прилечу, чтобы посмотреть макет. Учтите, если не понравится – заберу рукопись и отдам… Ну, найдём с братом куда отдать. И кто от вас приедет в Москву, чтобы забрать копию?

– Да могу и я.

– Хорошо, как соберётесь – позвоните.

А вот Кончаловский не звонит, подумал я, опуская трубку. Обещал должок-то вернуть. Забыл поди, и салфетку с телефоном потерял. Ладно, невелика сумма, я с «Молодой», которую зарегистрировал по возвращении, в сотни раз или даже в тысячи больше заработаю. А если бы не тормознулся с режиссёрами, то не столкнулся бы с цыганами, и Амирамов со своим хитом на память не пришёл бы.

Секс всё-таки случился, хотя у меня уже, честно говоря, слипались глаза. Думал, хрен усну от треволнений, связанных с походом к Прокурору и разговором со Стругацким, однако вырубился и продрых до утра без сновидений.

Три дня спустя после той встречи от Прокурора снова позвонили, вновь я оказался у него в гостях. Подумалось, хожу, блин, на хазу, как на работу. На этот раз в комнате сидели Сан Саныч и выглядевший довольным Кабан. Наверное, он правая рука босса, что-то вроде телохранителя. Хотя в позапрошлый раз мы с Прокурором общались наедине. А может, Кабан на кухне прятался, кто ж знает…

Оба курили и гоняли чифирь, предложил мне, я согласился, но попросил не такой крепкий, а как в прошлый раз.

– Поймали мои хлопцы эту падаль, – сказал Сан Саныч, прихлёбывая из стакана. – Залёг на дно у своей шмары в Перми, хотел через окно выпрыгнуть, со второго этажа. Только ногу подвернул, и далеко не ушёл. Стал Костыль хромым на обе ноги. Вытрясли мы уже тут из него всё, что можно было, включая бабки, которые он ещё не успел прогулять. И координаты Валерьяна в том числе. Мы и к нему наведались, я сам с Кабаном и ещё парой кентов поехал. Очень уж Валерьян удивился нашему появлению. Потом, правда, ему стало не до удивления. Аппаратура у него в гараже хранилась, не успел он её загнать, хотя на часть техники покупателя уже нашёл.

– А где она сейчас? – не удержался я от вопроса, который так и вертелся на языке.

Прокурор усмехнулся:

– Уже здесь, в Свердловске, в надёжном месте. Утром мой человек звякнет в ментовку, скажет, где её можно забрать.

У меня реально гора с плечи свалилась. Я не стал задавать вопрос, что они сделали с Костылём и Валерьяном, как говорится, меньше знаешь – лучше спишь. Но думаю, обоих на этом свете уже нет. А Сан Саныч ухмыльнулся и кивнул в сторону висевшей на стене гитары:

– Артист, может, изобразишь что-нибудь? Уж больно хорошо у тебя получается. Лучше бы ты свои песни на этой студии записывал, чем все эти…

Он сделал в воздухе неопределённый жест рукой.

– Кто ж знает, может, когда-нибудь и запишу, – пожал я плечами, снимая гитару со стены. – Кстати, я тут подумал, пожалуй, и правда запишу альбом своих песен, а первый экземпляр тебе, Сан Саныч, подарю. Магнитофон-то есть, на чём слушать будешь?

– Найдём, – снова ухмыльнулся тот. – Ради такого дела самый лучший достанем.

Я поднастроил гитару, на ходу соображая, что бы такое исполнить. Помимо Круга в памяти сидели и другие исполнители, чьё творчество пришлось бы по вкусу Прокурору. В итоге остановил свой выбор на песне Геннадия Жарова «Остров». Не совсем блатная, и не совсем попса, должно понравиться.

Порой, когда бывает жить непросто,

Когда душа черствеет от потерь,

И если у тебя есть в море остров,

Твой остров – я завидую, поверь…

Да уж, в жизненном море такой остров должен быть у каждого. У меня он есть, у Сан Саныча… Не знаю, может, у него остров – зона за колючей проволокой, где он чувствует себя в большей безопасности, чем на свободе. Вон у него какой взгляд стал задумчивый, с поволокой, да и Кабан вздыхает, смотрит в окно… Вижу. что зашла им песня, можно её смело включать в будущий альбом. Если, конечно, аппаратуру действительно вернут.

Глава 23

– Нет, я бы этому человеку однозначно премию выписал! А заодно и грамоту дал. Жаль, что он не решился себя назвать.

– А может это он и свистнул аппаратуру, а потом понял, что продать её никому не удастся и решил вернуть?

Ельцин посмотрел на меня с сомнением, почесал лоб, сдвинув меховую шапку на затылок.

– Ну не знаю… Конечно, может и такое быть, но я в такой вариант не очень верю. Да что теперь, главное – техника на месте!

Мы стояли возле здания студии, а в это время в окна устанавливались решётки. Кованые, надёжные, ставили так, что хрен выдерешь. Надо ли говорить, какой радостью для всех стало возвращении аппаратуры, когда с ней практически распрощались, не надеясь когда-нибудь снова увидеть колонки, микшер и прочую импортную технику. Но это случилось, и мне приятно было сознавать, что не без моего самого непосредственного участия. Только никому я об этом сказать не мог, даже Вадиму или Полине.

Я сдержал обещание, данное Прокурору. Первая копия альбома «Здравствуй, мама…» была подарена ему. Назвал альбом, составленный во многом из вещей Миши Круга, по заглавной песне «Здравствуй, мама…». А помимо неё в сборник вошли «У каких ворот», «Золотые купола», «Честный вор», «Воробьи», «Осенний дождь», «Остров» Жарова и… па-бам – «Вальс-бостон». Долго я не решался вторгнуться в творчество Розенбаума, но всё-то не выдержал. Извини, Александр Яковлевич… Кстати, в «Воробьях», правда, пришлось одну строчку изменить. Вместо «Кто сидит, кто в бегах от ментов, за границу и снова в Россию…» спел «Кто сидит, кто в бегах от ментов, отсидеться по весям России». За границу как-то ещё рано ворам бегать. Как мне удалось записать альбом? Да просто я напросился в качестве подопытного экземпляра самым первым, как только всё подключили. Напросился к звукорежиссёру Виктору Петровичу, который оказался хорошим человеком и классным специалистом. Закрылись в студии на один вечер, результатом чего стал записанный под акустическую гитару на бобину альбом. Здесь же, в студии, мы сделали несколько катушечных копий. На торце каждой коробки написал «Здравствуй, мама…». Да и в начале записи я вслух говорю, как называется альбом. Только себя никак не обозначил, ни акустически, ни графически в виде надписи на той же упаковке. Ни к чему светиться с такого рода песнями.

Хотя если соответствующие органы напрягутся – найдут. Ну и ладно, отмажусь, что для себя записывал, давал друзьям слушать, кто-то из них, видимо, и сделал копию. Главное, что Сан Саныч меня чуть в дёсны не расцеловал за такой подгон. Ну не то что расцеловал… Так-то он человек, не склонный к проявлению чувств, но видно было, что доволен. Это я ещё малым отдарился, поскольку человек так впрягся за нашу студию, вернул такое дорогущее оборудование, что я должен был подарить ему ещё с десяток таких альбомов. А тем временем в «Комсомолке» на второй полосе вышла заметка под заголовком «Какой урожай нас ждёт в 1972 году?.». Именно с точкой после вопросительного знака. Хм, могли бы что-нибудь и поинтереснее спросить… В заметке некий профессор сельскохозяйственных наук Тимофей Ильич Кучин рассуждал о видах на урожай, отталкиваясь от чуть ли не математических прогнозов. По его словам, климатические условия в 1972 году должны были способствовать хорошему урожаю. Однако я в своём письме разочарую, пожалуй, профессора Кучина. Так как прекрасно помнил, что следующем году на протяжении всего летнего периода ожидается страшная засуха на всей европейской части РСФСР. В частности, будут сильные торфяные пожары в Подмосковье и ближайших областях. Возможно сильное задымление столицы. Так что рекомендуется что-то заранее делать с торфяниками в той же Шатуре. И хорошо бы прислушаться к доводам астронома и метеоролога Анатолия Дьякова, предсказывающим засуху на основе наблюдения за Солнцем. Этого деятеля я помнил, правда, о нём заговорили уже в Перестройку.

До кучи написал второе письмо, с заделом на будущее. В общем, улетели весточки на Трубниковский переулок.

Ну а студия заработала на полную катушку. Причём дело оказалось поставлено на коммерческие рельсы – за запись предстояло платить деньги. Оплачивать предстояло заранее в бухгалтерии Управления культуры, из расчёта, что час аренды студии обходился в 10 рублей. В эту сумму входили оплата расходных материалов и работы звукорежиссёра. По-моему, цена божеская, учитывая, что альбом можно было записать за один рабочий день при минимуме дублей. Петрович как-никак был мастером на все руки, прекрасно разбираясь в музыкальных инструментах, микрофонах и прочей технике, а 8-канальным микшерным пультом владел не менее виртуозно, чем фон Караян дирижёрской палочкой. Ему и помощники не требовались. А в случае чего, если намечалась «переработка», не укладывались в отведённое время, он мог за бутылку и «похалтурить». Из расчёта бутылка – час. Брал Петрович исключительно «Столичную», с другой маркой к нему можно было даже не подходить. При этом, забегая вперёд, в студии я никогда не видел его пьяным или мучившимся с похмелья, даже нотки перегара ни разу не уловил. Умеет же человек употреблять так, что с работой это никоим образом не соприкасается.

И одновременно с тем он никогда – за исключением моего первого визита – не брался за запись в обход разрешения цензуры. Неси заключение от ответственного лица. Нет? До свидания! Такой вот был порядок.

Помимо Петровича в здании с 8 утра до 8 вечера находилась бабушка-вахтёрша, и её рабочее место сразу на входе было оборудовано «тревожной кнопкой». Вечером её сменял вылечившийся пенсионер, утром отправлявшийся досыпать домой. В воскресенье – официальный выходной – он тоже дежурил. Ему, кажется, было всё равно, где жить – на работе или дома, где он после смерти своей супруги коротал время в одиночестве. Дети и внуки, по его словам, навещали редко, у них своих забот хватало. Тем более на студии у него была возможность и чайку скипятить, а немудрёную еду он брал с собой из дома и грел… на батарее отопления. А что, не плита, но всё же.

Кстати, цензура была чисто номинальной, представлена в лице начальника одного из отделов областного Управления культуры. Звали цензора Василий Филиппович, фамилия Уткин, и к музыке он имел такое же отношение, как я к балету. Его главной задачей было чтение текстов и подпись «Утверждаю», либо «Не рекомендуется». Пока он всё утверждал, тем более что в первый месяц работы студии желающих записаться было не так много. Просто мы особо пока это дело не афишировали. Не плакаты же вешать на афишных тумбах. Хотя слухи о новой крутой студии в музыкальной тусовке уже бродили, но всякие барды и самодеятельное ВИА, подозреваю, только при большом желании потратят кровные на профессиональную запись. Среди же тех, кто уже встал в очередь, была и «ЭВИА-66», им тоже захотелось выпустить наконец собственный винил, хотя бы миньон.

С Василием Филипповичем я познакомился первым делом, догадываясь, что в будущем придётся не раз к нему обращаться. В первый же визит выставил на стол бутылку привезённого из Армении коньяка, которая была принята благосклонно, и таким образом, контакт с ходу был установлен. Так что при желании я мог позвонить Василию Филипповичу или лучше прийти с бутылкой уже купленного в Свердловске его любимого коньяка и за кого-нибудь попросить. В общем, взятки что Петровичу, что Филиппычу исключительно спиртным.

Естественно, первым – если не считать моего «Здравствуй, мама…» – был записан альбом «Свердловчанки» под названием «Влюблённая женщина». Вот для них сделали исключение, записали бесплатно, так как они были мои протеже, а я, можно сказать, считался основателем студии.

Оригинал записи мне предстояло отвезти на завод по производству грампластинок «Мелодия», где в ходе предварительного телефонного разговора обещали оценить музыкальный материал (куда же без цензуры, хотя худсовет в Свердловске альбом уже прошёл), а также качество звучания и выдать заключение, пригодна ли запись для печати на виниле.

Заодно мне предстояло забрать рукопись у Стругацкого-старшего. А Полине, что полетела со мной – принять участие в записи «Голубого огонька». Можно сказать, я подстроился под неё, благо что по срокам от звонка Стругацкого прошло чуть больше недели. Нанял такси, отвёз Полину в телецентр «Останкино», а сам рванул сначала в студию грамзаписи «Мелодия» на Станкевича, где отдал плёнку с записью, а затем домой к Аркадию Натановичу, где забрал у него копию рукописи повести «Пикник на обочине». Стругацкий даже чаем меня напоил, где-то час я у него провёл за разговорами, рассказав заодно про супругу, которая сейчас записывалась для главной новогодней телепрограммы.

Пожелания Стругацких насчёт обложки я ещё до этого озвучил Мешавкину, тот согласился, что идея хорошая, сразу привлечём читателя, с ходу, так сказать, только нужно будет дать иллюстратору и членам редколлегии прочитать рукопись, и потом уже на планёрке обсудить вариант обложки. Всё это я доложил Аркадию Натановичу, который выслушал меня с чувством, как говорится, глубокого удовлетворения.

Запись «Голубого Огонька» шла до позднего вечера, так что ночевать пришлось в «России», где я заранее забронировал номер на двоих. Причём на два дня, мало ли. Вдруг Полина одним днём не обошлась бы, потому и билеты купили на послезавтрашний рейс. А то, что дороговато в «России» останавливаться… Не дороже денег, как говорится, один раз живём… Хм, хотя на своём примере я мог бы убедиться и в обратном. Ну, будем полагать, что это исключение.

Решили посвятить второй день прогулке по Москве. Побродили по центру, заглянули в ГУМ и ЦУМ, прикупили кое-что, не жизненно необходимое, но то, чего в Свердловске достать трудно. Потом решили заскочить в «Мелодию», только уже не туда, где я был, а в фирменный магазин на Калининском проспекте о двух этажах, в надежде купить что-нибудь дефицитное. У входа небольшой группкой тёрлись фарцовщики, прикинутые, старшему было лет тридцать, с сумками, в которых, вероятно, хранились стопки пластинок. Но к ним потом, сначала зашли в магазин. Среди всякой хрени типа речи товарища Брежнева попадались пластинки западных исполнителей. «Звёзды эстрады», где на обложке можно было прочитать Адамо, Том Джонс, Хампердинк и Рафаэль. Диск-гигант с песнями Дина Рида, Карел Готт… Хватало джаза. Переводы некоторых песен вызывали истерический смех. Отдельно поржали над болгарской пластинкой под названием «Най-хубавото от забавна и танцова музика». А по-настоящему интересного всё же не нашлось. Были какие-то сборники на миньонах с «битлами» и даже «роллингами», но все эти записи у меня имелись в виде нормальных магнитоальбомов.

Зато у фарцовщиков было что посмотреть. Тут тебе и «Deep Purple», и «Led Zeppelin», и «The Who», и те же «роллинги» с «битлами», и даже «The Doors» с дебютным альбомом, куда вошли «Light My Fire» и «The End»… Диск «Strange Days» тоже имелся. Всё, естественно, выпущено западными компаниями, а в СССР доставлено, можно сказать, контрабандой. Ну и цены, что неудивительно, были в разы выше, чем в той же «Мелодии». Но эти пластинки того стоили. Главное – чтобы тебя не кинули с записью. «Фантик» мог быть фирменным, на диске тоже надписи соответствующие, а вот записан мог быть тот же Кобзон, к примеру. Естественно, прослушать тут же было диски невозможно, поэтому я просто сверил количество песен на каждой стороне с надписью на «фантике». Более продвинутые, я знаю, ещё и смотрели время звучания песни. На западных альбомах после названия песни всегда стояло время ее проигрывания. И понятно, что песня на 15 минут при записи на виниле будет выглядеть больше, чем песня на 5 минут. Но вроде визуально всё совпадало и, ничтоже сумняшеся, я прикупил пяток выбранных дисков.

А ещё нужно в целости и сохранности доставить их до дома. Был бы у меня «дипломат»… Но их в СССР ещё не выпускают. Кто-то скажет, что диск-гигант в дипломат не влезет… Не знаю, я в той жизни умудрился как-то запихнуть, хоть и со скрипом. Так что пока пришлось прятать диски в портфель, по соседству с рукописью повести «Пикник на обочине».

Прошли метров сто до кинотеатра «Октябрь», тут-то Полина и заявляет:

– А помнишь, ты мне давал почитать «Мастера и Маргариту»?

– Ну да, самиздатовскую версию.

– Ага… И там было про Патриаршие пруды. Они ведь где-то здесь?

– Точно, где-то здесь… А что?

– Посмотреть хотелось. Да и пофотографировались бы на память, зря, что ли, фотоаппарат захватило?

– Логично, – согласился я. – Давай вон у того дядьки спросим, как пройти.

Дядька походил на писателя или профессора, в драповом пальто, шляпе, очках, с бородкой… Двигался не спеша нам навстречу с задумчивым видом. Подсказал, что нужно пройти через Трубниковский переулок на улицу Воровского, потом на Садовое кольцо до дома № 32, а там направо.

Поблагодарив «профессора», мы двинулись в указанном направлении, и уже когда миновали Трубниковский переулок, до меня дошло, что это место было указано в качестве адресата, куда мне надлежало отправлять письма с «пророчествами». А вон, кстати, и дом № 24, явно дореволюционной постройки, утюгом выдающийся вперёд. Планировка строения показалась мне ничем не примечательной, но сам фасад, обращенный в Трубниковский переулок, притягивав взгляд своей импозантностью: геометрически исполненное декорирование наличников окон и использование в облицовке типичной для стиля модерн керамоплитки придавало зданию весьма выразительный облик. Интересно, где окна 30-й квартиры? Если я, конечно, не ошибся в своих догадках.

Ого, а вот и ремонт трубопровода. Прямо как в статье и обещал начальник местного ЖЭКа. Остановились, посмотрели, как трудятся мужики в телогрейках, пошли дальше. Вышли на Воровского, следом на Садовое кольцо до дома № 32, повернули направо… А вот и они, Патриаршие пруды. Погода стояла солнечная, фотографировать в такую – самое то.

Вечер я посвятил чтению рукописи Стругацких. В целом, если не считать некоторых мелочей, это было то, что я и ожидал увидеть. Меня даже некоторое благоговение охватило при осознании того, что я читаю легендарную повесть до её публикации. Чуть не прослезился… Даже готовившаяся ко сну Полина обратила внимание на моё состояние, пришлось пообещать ей тоже дать почитать в самолёте.

За два часа полёта она, конечно, не уложилась, дочитывала дома. А потом я чуть не вприпрыжку побежал отдавать рукопись Мешавкину.

– Станислав Фёдорович, держите! Это будет бомба! То, что нужно для первого номера нашего альманаха, который, уверен, тут же станет библиографической редкостью.

Мешавкин прочитал повесть в тот же день, и позвонил мне домой на ночь глядя:

– Ты был прав, Женя, вещь отличная. Но есть несколько моментов, к которым может придраться цензура…

– Станислав Фёдорович, – не очень вежливо перебил я его. – Я догадывался, что в тексте имеются скользкие места, и сам могу их вам перечислить. Однако очень хотелось бы, чтобы правок было как можно меньше. Это пожелание в первую очередь авторов, которые согласились с нами сотрудничать, к которому я присоединяюсь.

– Посмотрим, что можно будет сделать, – вздохнул главред «Уральского следопыта». – Я в общем-то догадываюсь, кому доверят вычитывать повесть, может, получится как-то договориться. И ещё раз хотел похвалить тебя… Такое дело провернуть – даже, наверное, и мне было бы не под силу.

Ещё бы, сто процентов не под силу, хмыкнул я про себя. А вслух сказал:

– Спасибо, Станислав Фёдорович, но без везения тоже не обошлось. А что у нас по остальным текстам? Я там выписал свои предпочтения…

– Практически всё уже собралось, осталось только выбить деньги на печать и гонорары авторам. Ну и зарплату сотрудникам. Завтра иду на приём ко второму секретарю обкома Колбину. Мы с ним уже предварительно обсуждали этот вопрос, он к идее альманаха отнёсся положительно. Так уж я расписал ему наше будущее детище, что проникся, – не без нотки самодовольства в голосе добавил Мешавкин.

Не успели мы с ним попрощаться, как телефон затрезвонил снова. Не иначе главред «Уральского следопыта» вспомнил, что забыл мне сказать что-то важное.

– Да, Станислав Фёдорович!

– Ошибочка, я не Станислав Фёдорович, – хмыкнул на том конце трубки показавшийся знакомым голос. – Я Андрон Сергеевич.

Вот те раз, Кончаловский! Я уж и не чаял услышать его ещё когда-нибудь.

– А, вечер добрый, Андрон Сергеевич! Рад вас слышать.

– Надеюсь, не отвлекаю ни от чего серьёзного? Я ведь насчёт долга звоню. Представляешь, тогда салфетку с телефоном бросил в ящик стола, и забыл. Потом Андрей напомнил про долг, я искал эту несчастную салфетку, и не мог найти. А сегодня рылся в столе – и наткнулся. Надо было адрес просто записать тогда, на который я выслал бы перевод. Диктуй тогда уж сейчас.

– Да стоило ли волноваться из-за такой мелочи…

– Стоило, Женя, я привык отдавать долги, это дело чести, – с долей пафоса произнёс Кончаловский. – Кстати, на сколько мы поужинали, а то я забыл… Семнадцать? Не больше? Ну ладно… Давай диктуй адрес и фамилию, имя и отчество.

Пришлось диктовать. Записав мои координаты, Андрон поинтересовался моими успехами на ниве спорта и музыки. Я ему напомнил, что после Нового года начну готовиться к чемпионату СССР, который станет главным отбором на Олимпийские Игры. А с музыкой понемногу дела идут, вот, студию в Свердловске открыли, не без моего непосредственного участия. Услышал похвалу в свой адрес и пожелания успехов, после чего мы душевно распрощались.

– Кто это? – услышал я голос незаметно подкравшейся Полины.

– Режиссёр Кончаловский. Долг хочет вернуть, отправит переводом.

– Надо же, вспомнил, – хмыкнула жена.

Я ей в красках рассказал тогда о встрече со Стругацкими и посиделках с режиссёрами, не видел смысла что-то от неё скрывать. Она у меня адекватная, тем более я не с бабами гулял налево, а с уважаемыми людьми дела делал. Сначала делал, а потом стал жертвой внимания двух знаменитых киношников. То есть один уже был знаменитый, а второй… В общем, посидел с ними, выпил, и даже заплатил за эту парочку. Теперь вот долги возвращают.

Перевод пришёл на третий день. Аж двадцать рублей. Видно, Андрон ещё и проценты посчитал. А с «Мелодии» позвонили ровно десять дней спустя после того, как мы навестили белокаменную. Обрадовали новостью, что качество записи альбома «Влюблённая женщина» хорошее, окончательную цензуру песни прошли только накануне, дано добро, вот только в печать пластинка уйдёт не раньше следующей весны. В принципе терпимо, другие годами ждут своей очереди. Полина, ясное дело, тоже обрадовалась, заявив, что верила в успех нашего предприятия.

– Женька, вот что бы я без тебя дела, а? – усевшись ко мне на колени и прижавшись щекой к моей щеке, вздохнула она. – Даже не представляю, как бы я жила, не повстречай я тебя.

– Да уж, тут даже можно выразить своего рода благодарность Язовскому за то, что привёл тебя на те танцульки. Иначе мы бы вряд лир встретились.

Она отстранилась, по лицу её пробежала тень.

– Не напоминай мне о нём.

– Извини, больше не буду.

Я привлёк Полину, целуя её в висок, она в ответ поцеловала меня в губы… Остаток вечера, можно сказать, получился скомканным. Вернее, в скомканной простыне, хе-хе.

А между тем известность ВИА «Радиотехник» росла на глазах. Парни уже выступали не только в стенах политеха, но и на других площадках города, в том числе в сборных концертах, последний раз перед «ЭВИА-66», закрывавших концерт.

Тут-то у меня и родилась идея записать с нашим ВИА альбом под названием «Третий тост», в который войдут несколько песен «Любэ». В частности, «Комбат», «По высокой траве», «Там, за туманами» и «Солдат». Туда же «Боевым награждается орденом» Муромова. До кучи пару-тройку песен песни о гражданской войне в рок-обработке. Типа «Дан приказ ему на запад…» или из «Неуловимых мстителей». А что, пойдёт «на ура».

С таким предложением я и подкатил к Егору Колыванову, добавив, что готов оплатить запись на студии. Правда, сначала пусть они скажут, нравится им материал или нет, а потом ещё перед записью придётся пройти утверждение репертуара худсоветом.

Парни от материала пришли в восторг, и для начала я предложил отточить исполнение на репетициях, а потом уже соваться на студию. Первой мы сделали рок-версию «Дан приказ ему на запад…», с брутальным – почти а-ля Егор Летов – вокалом бас-гитариста получилось просто убойно. Записали на магнитофон. До кучи мы сделали запись в обычной обработке, после чего я устроил акцию-провокацию. А именно договорился с Борисовым и в конце очередной лекции устроил что-то типа соцопроса, прокрутив оба варианта. Предварительно раздал студентам листки, на которых было написано название песни, а внизу слова «рок» и «обычное исполнение», попросив студентов поставить плюсик той версии, что им понравилась. По итогам опроса рок-версия выиграла всухую, даже девчонки проголосовали за рок-версию. С этими результатами я ткнулся к Хомякову, решив таким образом подстраховаться. Дал возможность также прослушать обе версии, после чего мы с майором пришли к выводу, что пусть уж лучше молодежь слушает отечественный идеологически выдержанный рок, чем интересуется роком капиталистическим. Конечно, Хомяков не был истиной в последней инстанции, но его поддержка всё равно много значила.

В общем, в субботу, 18 декабря, мы арендовали студию, на 12 часов, я ещё подкинул двадцатку, так как парни по своим сусекам смогли наскрести ровно 100 рублей. Прикинул, что за полный рабочий день (Петровичу и надзирающим органам в данном случае было по фиг на КЗОТ, он спокойно перерабатывал положенные 8 часов) мы успеем записать все обозначенные вещи. Лишь бы все музыканты пришли, и желательно здоровыми, а то мало ли… Ангина там, или палец кто прищемит, как я недавно, с такой травмой на гитаре хрен сыграешь, впору будет самому инструмент в руки брать. В качестве вокалиста я тоже мог бы сыграть на замену, но такой вариант меня категорически не устраивал. Есть группа «Радиотехник» – то есть ВИА – и у неё должен быть лидер. Фронтмен, как принято говорить на Западе, человек, на которого поклонники должны буквально молиться. Если вышестоящие инстанции коллектив с его репертуаром гнобить не начнут, Егор (не без моей помощи, естественно) может стать восходящей звездой отечественной эстрады. Хотелось бы, конечно, чтобы он стал восходящей звездой рок-сцены, но таковой на сегодняшний момент в СССР просто не существует. Отечественные рокеры, копирующие по большей части западные группы, играют в основном чуть ли не в подвалах, редкий раз им удаётся вынести своё творчество на какую-нибудь провинциальную танцплощадку. Может, со временем ситуация и изменится к лучшему, в чём я лично не очень уверен, так как надеюсь, что Перестройки в этой реальности с её всеразрешенством не случится, но пока нам ничего другого не остаётся, как проводить в жизнь патриотические тексты в рок-обработке.

Я с «радиотехниками» в студии провёл весь день, взяв в свои крепкие руки бразды правления, но стараясь не противопоставлять себя коллективу и уж тем более Петровичу, который начинал беситься, когда кто-то начинал ему указывать, что и как делать. В итоге мы уложились за 11 часов, и басист группы даже выразил сожаление, что могли бы сэкономить десятку. Ну да, система глупая, логичнее платить по факту, чем авансом, не зная, сколько времени займёт запись материала. То ли ты раньше закончишь, как мы сегодня, то ли, наоборот, не уложишься. А кто бы следил за временем? Сажать ещё одного человека – контролёра? Так ему зарплату платить надо. Думаю, пятёрку в день минимум. Вроде и мелочь, а пойдут ли на это? Если бы это была моя личная студия – у меня тут всё было бы под контролем, мышь бы не проскочила. В моём компьютерном магазине всё так и было, при этом я отнюдь не слыл каким-то там деспотом. Был просто строгим, но справедливым начальником, за что меня коллектив и уважал.

А дома меня ждала Полина с офигенной новостью. Для неё офигенной, так как мне предстояло первые две недели нового, 1972 года, жить без неё. А я в этом для себя ничего хорошего не видел. Но вообще-то я рад за жену, не каждую молодую исполнительницу приглашают в составе советской культурной делегации слетать на Кубу, где будут проходить дни советско-кубинской дружбы. Будет исполнять «Влюблённую женщину». Оказывается, на записи «Голубого огонька» в числе гостей присутствовал кубинский дипломат, и так ему эта песня в душу запала (да и певица, вероятно, тоже), что он приложил все усилия для того, чтобы Полина Круглова была включена в состав советской делегации. Кстати, по паспорту она была хоть и Покровская, а вот для сцены оставила прежнюю фамилию. Я сам ей порекомендовал, её уже все знали ещё до того, как она вышла за меня замуж. Основная масса поклонников и не догадывалась, что их любимица замужем, и тем более, кто её муж. Пусть и дальше не догадываются, лёгкий налёт таинственности в личной жизни привлекает внимание. Лишь бы не чересчур. Хорошо, что после прошлого раза никому больше не пришло в голову писать на заборе признание в любви. Поймал бы – надрал уши.

– Ты там на Кубе поосторожнее, – предупредил я супругу и в ответ на её недоумённый взгляд пояснил. – Горячие кубинские парни наверняка начнут оказывать такой красотке, как ты, знаки внимания, так что надеюсь на твой стойкий моральный облик.

– Ну и дурак, – надула губки Полина. – Неужели думаешь, что соглашусь тебе изменить с первым встречным, пусть даже кубинцем? И вообще мне негры не слишком нравятся.

– Ну, помимо негров там хватает метисов и латиносов, и даже белые попадаются. Но мыслишь верно, я ведь по глазам прочитаю, если изменишь.

Это да, в прошлой жизни я имел такой печальный опыт, когда моя изменила, я это сразу почувствовал и по её взгляду, и по поведению. Надеюсь, в этой мне не придётся испытать подобное разочарование. И Полине тоже. Пока меня точно на сторону не тянет, жены хватает.

– Когда, говоришь, самолёт? 3-го января? А 2-го вечером вы должны все собраться в гостинице «Космос», так? Выходит, в этот же день утренним рейсом вылетаешь из «Кольцово». И билеты лучше взять сильно заранее. Завтра же забронирую тебе место в бизнес-классе.

– В каком ещё бизнес-классе?

– В отсеке для богачей. Ну и знаменитостей, которые могут себе позволить бизнес-класс.

– Да ну тебя!

– Шутка, – улыбнулся я. – Летайте самолётами «Аэрофлота» – и будет вам щастье.

Последние дни перед Новым годом шла активная работа по подготовке первого номера альманаха «Приключения и фантастика». «Пикник на обочине» с согласия авторов решено было растянуть на три номера. Цензура, к моему великому удовольствию, не сильно покоцала повесть, Стругацкие, к которым 26 декабря мне пришлось уже за счёт редакции летать на утверждение правок, повздыхали, но согласились отдать повесть в печать в таком, слегка усечённом и изменённом виде. По мне – так цензура не слишком порезвилась, я ожидал худшего. Заодно показал им и вариант обложки. Художник не был чужд сюрреализму, но братьям его творчество понравилось. Ну и ладно, одним геморроем меньше.

Но не одними Стругацкими, как говорится. В этом же номере свет должна увидеть первая часть романа Владислава Крапивина «Мальчик со шпагой». Тот являлся членом редколлегии «Уральского следопыта», участвовал в отборе текстов для альманаха, но, когда я спросил его, не хочет ли он сам порадовать читателей «ПиФ», сказал, что пишет в основном для детей. У него как раз закончен свежий роман, который он хотел предложить журналу «Пионер».

– А что за роман? – спросил я, уже догадываясь, что услышу в ответ.

И точно, это был «Мальчик со шпагой». Книга, на которой выросли тысячи советских мальчишек, да и я даже читал я с удовольствием на третьем десятке. После недолгих уговоров и прочтением Мешавкиным романа лично было получено добро на его публикацию в нескольких номерах альманаха. При этом, насколько я помнил, Крапивин должен опубликовать ещё две книги – продолжение «Мальчика со шпагой». Надеюсь, к тому времени «ПиФ» ещё будет существовать. И даже процветать, так как такой альманах просто не имеет права прозябать где-то на задворках отечественной литературной периодики.

Помимо стартовых отрезков двух повестей в первый номер альманаха вошли полтора десятка рассказав. Тут тоже были имена, что называется, уже на слуху, имевшие за плечами не одну публикацию. Например, рассказ входившего в редколлегию Виталия Бугрова, который вёл в «Уральском следопыте» рубрику «Мой друг – фантастика». Дмитрий Биленкин, Север Гансовский, Евгений Гуляковский, Ольга Ларионова, Павел Амнуэль… Ну и несколько молодых уральских авторов – свои таланты нужно поддерживать.

Фонды на альманах тем временем Мешавкин таки выбил – сдержал слово. Общая смета, включавшая гонорары авторам, зарплату сотрудникам и расходы на печать, составила около 55 тысяч рублей. Подписку на альманах, если всё пойдёт нормально, можно будет оформить со второго полугодия следующего года. В розницу «ПиФ» планировалось продавать в соответствии с установленными государством тарифами, выходило по рублю за экземпляр, учитывая расходы на доставку. Полугодовая подписка обошлась бы соответственно в 6 рублей, а годовая – в 12. Простая арифметика.

За всеми этими заботами как-то незаметно и Новый год подкрался. Встречать снова решили у нас, той же компанией, что и год назад, только без Хомякова, хотя и закидывал удочку ради приличия. Виктор Степанович с женой к семье сослуживца был приглашён, не вдаваясь в подробности, сказал, что не мог отказать.

Так что вечером 31 декабря по уже апробированной схеме мы собрались вчетвером у нас дома, за праздничным столом, перед телевизором. В последние деньки пришлось побегать в поисках деликатесов, задействовать кое-какие связи, зато сейчас на столе «Оливье» и «Селёдка под шубой», мясная нарезка, включая дефицитнейший финский сервелат, сырная нарезка, фаршированные яйца, шампанское «Советское», коньяк, графин с компотом – а ещё целая кастрюля сваренного из яблок и замороженной вишни напитка стояла в холодильнике… На горячее предполагалась запечённые в духовке куриные окорочка и крылышки, в качестве гарнира – запечённые в духовке до лёгкой корочки картофелины.

Как вишенка на торте – икорница с красной икрой. Я достал с десяток баночек, по парочке в подарок ещё пойдут маме Полины и моим родителям. Ещё две Полина вывалила в купленную по случаю икорницу, подразумевалось, что мы будем черпать её оттуда чайной ложечкой и мазать на хлеб. Хотя я предлагал и маленькие бутерброды – с кусочками батона, разрезанными ещё пополам, с маслом и икрой – но Полина сказала, что и так сойдёт, не буржуи. Хотя, глядя на праздничный стол, я бы не был столь категоричен.

Затаривался в основном я, хотя избежать похода с Полиной на рынок, где мне пришлось выступить в роли носильщика, не удалось. Вернее, поездки, по такому случаю я вывел из гаража «Москвич», накануне вечером переобутый в «ёлочку». Не цепями же колёса обматывать, подсуетился осенью, купил комплект универсальной резины.

Вот нравится мне ожидание Нового года, когда до его встречи остаются два-три часа. Полина с Настей хозяйничали на кухне, что-то негромко напевая дуэтом, а мы с Вадимом, сидя за столиком у камина, в котором весело потрескивали полешки, самозабвенно двигали фигуры по шахматной доске. Играли без часов, чай не профи, но с ходами старались не затягивать.

Счёт был 4:2 в мою пользу, когда нас позвали за стол. По Первой программе ЦТ шёл какой-то опереточный концерт, но оживились мы, когда начался «Голубой огонёк». Испытываю чувство дежа-вю, снова ждали, когда на экране покажется Полина, но уже с другой песней. По ходу дела приметил-таки холёного мужичонку с тонкой полоской усиков над верхней губой, смахивающего на латиноса, на котором периодически останавливалась камера.

– Этот, что ли, кубинец? – спросил я Полину.

– Ага… А ты как догадался?

Под бой курантов вручаем своим вторым половинкам подарки. В последнюю московскую поездку в фирменном магазине «Ванда» взял два набора польской косметики от фабрики «POLLENA». Решили на этот раз не выпендриваться с Францией, да и для моего друга такая сумма вполне приемлема, он со своим гордым характером так и не согласился, чтобы я сам оплатил оба подарка. Кстати, «POLLENA» звучит почти как Полина, что достаточно символично.

Тем временем «Голубой огонёк» набирал обороты. И вновь номер моей жены показали во второй части праздничной программы. Настя с Вадиком уже слышали песню, мы месте ходили на отчётный концерт ВИА «Свердловчанка», собравший полный зал филармонии. А тут она прозвучала в другой обработке, с оркестром, и эта версия мне, честно говоря, понравилась куда больше. Но на пластинке выйдет первая, записанная с музыкантами «Свердловчанки». Если, конечно, пластинка всё-таки увидит свет, во что сильно хотелось верить.

– Жень, а давай на студии запишем «Две звезды», а? – вдруг предложила Полина.

– Точно, – поддержал её Вадик. – Песня клёвая, её по кабакам, наверное, только потому и не исполняют, что там дуэт нужен. Хотя кто-то говорил, что в «Праздничном» вроде солистка с гитаристом поют.

– И я Полю поддерживаю, – вставила свои пять копеек Настя. – У вас так классно получилось тогда на свадьбе, жалко, что такая песня пропадает.

Я приложил ладонь к сердцу:

– Да я не против, чего вы на меня накинулись? Только что потом с этой песней делать? Ладно бы целый альбом записали…

– Выходят же ведь на пластинках сборники, – не унималась Настя. – Даже на какой-нибудь миньон из четырёх песен могла бы войти, ваша – и ещё три других исполнителей. Уж в крайнем случае на плёнке пусть будет, захотел послушать – поставил бобину и слушай.

– Ладно, ладно, договорюсь с Петровичем, арендуем за бутылку на часок студию. У него сейчас чуть не каждый день кто-то записывается, но окошко, думаю, найдём. А теперь давайте выпьем за наших родителей и айда на улицу – я тут хлопушек всяких накупил, да ещё самодельную ракету соорудил.

– Это как? – удивился Вадим.

– Да очень просто. Из пластмассовой трубки сделал саму ракету со стабилизаторами, а вместо двигателя у меня «карамелька» – расплавленная на сковороде смесь селитры с сахаром.

– Я когда увидела, что он мою любимую сковородку взял – чуть ей по башке его не огрела, – добавила Полина.

– Так я же её отмыл! Полька, я тебе таких сковородок десять штуку куплю, только не дуйся, – чмокнул я жену в щёку. – В общем, давайте уже выпьем за родителей и пошли запускать ракету.

Утром 2-го января проводил Полину на самолёт. Отвёз в аэропорт на «Москвиче», благо что с утра было чуть в минус, падал лёгкий снежок, и машина в холодном гараже завелась без проблем. Всё-таки собственный транспорт иногда очень сильно выручает, хоть вроде из того же «Кольцово» до города и не так далеко. Проводив жену, сел в машину, думая, чем бы ещё занять себя кроме подготовки к неумолимо надвигавшейся зимней сессии. Лабораторные работы, проекты… Ничего, справимся. Тренировки – ну это само собой, первая в этом году будет послезавтра. В студии у меня дел пока не намечается, с «Радиотехником» альбом уже записали… Новую песню, что ли, сочинить для Силантьева? Или дождаться Полину и записать, как и собирались, «Две звезды»… Ладно, устрою себе сегодня очередной выходной, ради приличия полистаю книгу Айсберга «Телевидение… Это очень просто!». Издание 1962 года, может, найду для себя что-то интересное.

Тронулся, включил магнитолу… Хорошо бы какой-нибудь импортный кассетник в машину поставить, и слушай что хочешь, а тут только то, что поймаешь в эфире. Поймал «Маяк», передавали новости. На фоне голоса дикторши, рассказывающей об очередном совместном проекте египетских и советских строителей, увидел стоявшую на обочине девушку. Та взмахнула рукой, «голосуя», и я, подъехав, притормозил.

– Вам в город?

– Да, подбросите?

– Садитесь.

– Ой, спасибо… Только у меня денег нет, одна мелочь на автобус.

– Так довезу, а то превратитесь тут в сосульку, – усмехнулся я, наблюдая в салонном зеркале, как девица устраивается на заднем сиденье.

А ничего так, симпатичная, и одета с претензией на стиль, но, как мне кажется, слишком легко для такой даже не очень морозной погоды. Сапожки на невысоком каблуке, короткое пальтишко, на голове беретка… Прикид явно городской. И маникюр, ярко-красный, бросался в глаза. Какой-то прямо не советский, наши девушки себе такого не позволяют, да ещё ходить с такими длинными ногтями. Губы, кстати, накрашены тоже яркой помадой. Девица словно на свидание собралась. В это мгновение поймал в отражении её взгляд, и невольно поёжился. Недобрый он какой-то был. Хотя, может, мне просто показалось.

– Вы в каком районе живёте? – спросил я, трогаясь с места.

– Да вы меня до конечной 10-го автобуса подбросьте, а там я сама.

– Как скажете, – пожал я плечами.

На её месте я бы не выпендривался, раз такая халява подвернулась. Ну и ладно, до конечной – так до конечной, всё равно мимо еду. До остановки доберёмся минут через 15. Какое-то время ехали в тишине, которая стала меня немного напрягать, и я спросил:

– Студентка?

– Что?

– Я говорю, учитесь?

– А, да, учусь, – как-то не очень уверенно ответила девушка.

– И где, если не секрет?

– В пединституте, – так же неуверенно сказала она.

– Понятно, будущий педагог… А какая специальность? Русский язык и литература?

– Ага.

Какая-то она странная, девица эта. Я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Уже несколько минут позади, метрах в пятидесяти, иногда слегка увеличивая, а затем снова сокращая расстояние, держался собрат моего «Москвича», правда, более ранняя версия – «Москвич-403» какого-то болотного цвета. Рядом с водителем сидел пассажир, вроде мужчина. Вроде как и на заднем кто-то был. Наверное, тоже из аэропорта в город едут. Миновали пост ГАИ перед транспортной окружной, которая в конце 90-х превратится в Кольцовский тракт, в простонародье названный Россельбаном в честь губернатора Свердловской области Эдуарда Росселя. Будет неплохая развязка в несколько уровней. Пока же тут обычный светофор. Между тем по радио началась утренняя программа. По просьбе какого-то Игоря Викторовича, приславшего в студию письмо, начали передавать песню Полины Кругловой «Аист на крыше». Не забыв, естественно, объявить и автора песни. Ничего, скоро и «Влюблённая женщина» из каждого утюга зазвучит, после «Голубого огонька» песня однозначно стала хитом. Или шлягером, как у нас принято говорить.

– Кстати, меня Евгением звать, – представился я.

– А я Наташа… Ой, а можно вон там, возле указателя, на минутку остановить?

– Не вопрос.

По нужде, что ли, приспичило? По такой погоде, понятно, женщинам особенно тяжело в этом плане, даже если они уже в тёплой машине. Печка у «Москвича», кстати, фигачила дай бог, я её на полную мощность даже не включал. Такая вот у них, у женщин, физиология. Мы-то тоже зимой по холодку отливаем чаще, чем летом, а женщины, особенно на улице, каждые полчаса кустики ищут. А уж если какой-нибудь цистит… Моя им страдала в той, прошлой жизни, всё никак вылечиться не могла.

Я начал притормаживать возле указателя «С/Т „Черёмушки-2“».

– А вон туда можете свернуть? – показала она на шедшую вдоль заснеженного поля в сторону садоводческого товарищества просёлочную дорогу. – Там хоть посадки есть, а то здесь прямо на виду…

Вроде дорога наезженная, можно проехать, не рискуя застрять. Ладно, уважим девушку.

Свернул налево, проехал до посадок метров сто, остановился.

– Я быстро, – сказала Наташа, выбираясь из остановившейся машины.

Правда, глядя в отражение салонного зеркала, я увидел, что сходить с дороги Наташа почему-то не спешит. Боится в сугроб провалиться? И тут я увидел, что на просёлок следом за нами с трассы сворачивает болотный «Москвич», а Наташа – или как её там на самом деле – отходит в сторону, пропуская автомобиль, при этом посмотрев в мою сторону. И её взгляд мне снова сильно не понравился. Так, наверное, хищник смотрит на свою законную добычу, готовясь перегрызть ей глотку.

403-й притормозил в паре метров от заднего бампера моего «Москвича», дверцы машины распахнулись, и из неё выскочили трое парней, двое примерно мои ровесники, один постарше, и на вид поматёрее, если можно так выразиться. Я даже почему-то не удивился происходящему. Человек, переживший лихие 90-е, готов к любым неожиданностям, а поведение девицы меня и без того насторожило. Давать по газам, пытаясь скрыться – это не наш метод. Поэтому я не дал соперникам шанса, тоже выскочив из машины и бросившись в атаку первым.

Ого, а «матёрый», оказывается, со стволом. Но не успел он извлечённый на ходу из кармана дублёнки ПМ навести в мою сторону – мощный удар в челюсть отправил его в глубокий нокаут. Падая, «матёрый» взмахнул руками, и ствол улетел в сугроб. Это я отметил уже периферийным зрением, по ходу дела разбираясь с оставшейся парочкой, застывшей от неожиданности соляными столпами. Хрясь! Ещё один. Хрясь! И третий туда же. Эти двое в сознании, шевелятся, приходится добавить, чтобы уж наверняка. Не убить, боже упаси, не нужна мне статья о превышении самообороны, а всего лишь отключить на пару минут.

– Вы слушали песню Евгения Покровского «Аист на крыше» в исполнении Полины Кругловой. А сейчас слово передаём нашему корреспонденту Евгению Суслову, который только что вернулся из Якутии, где полтора месяца прожил с оленеводами…

Молодец тёзка Суслов, настоящий экстремал. А я стоял и с удовлетворением наблюдал это уравнение с тремя неизвестными. Пока неизвестными, в милиции запоют, как соловьи, всё про себя расскажут. Уж эти-то, что помоложе, явно не будет героев из себя строить. «Матёрый», кстати, судя по окровавленному рту, мог лишиться пары-тройки передних зубов. Надеюсь, он ими не подавится.

Так, пока не очнулись, надо бы связать им руки их же брючными ремнями… Блин, а про девку-то я и забыл! Но она сама о себе напомнила. Я услышал сзади быстрый хруст снега под ногами, а ещё мгновение спустя кто-то прыгнул мне на спину, обхватив шею одной рукой, а ногтями второй рванув кожу лица. Хорошо, что не в глаза, иначе бы точно лишился зрения.

При этом Наташа напала на меня без криков типа: «Получи, сволочь!», а только шипела, как рассерженная кошка. Ну чисто хищница. Я сделал резкое движение головой назад, ударяя затылком ей в лицо, что-то хрустнуло, и царапанье моей физиономии тут же прекратилось. Наташа лежала на спине, тихо постанывая и зажимая нос ладонями, из-под которых текла кровь. У меня по щекам она тоже текла, но не столь обильно. Блин, а если бы она мне глаза выцарапала? Бр-р-р…

– С-сука, – прошипела будущий педагог, хотя в том, что она студентка пединститута, я почему-то сильно засомневался. С чего бы, хе-хе…

– Сука-то как раз ты, а я, если уж на то пошло, кобель.

Наклонился, зачерпнув пригоршню чистого снега, приложил к горящим болью царапинам. Представляю, какая у меня сейчас рожа… Нет, вы подумайте, средь бела дня, в ста метрах от достаточно оживлённой дороги собирались убить водителя и завладеть средством передвижения. До чего же бандиты обнаглели! И ладно бы на «Волгу» или «копейку» позарились, а то на какой-то «Москвич»… Хотя почему какой-то? Вполне даже по нынешним временам машина, по проходимости, например, «копейку» с «Волгой» уделает.

Нет, может, они и не собирались меня убивать и машину отнимать, может, просто спросить чего-то хотели, а то, что один из них из кармана ПМ вытащил… Это могла быть зажигалка, прикурить собирался. Кстати, надо бы ствол поискать. Примерно помню, куда он улетел. Но сначала всех связать, включая эту недоделанную училку.

Поглядывая в её сторону, открыл багажник своего «Москвича», порывшись, достал молоток алюминиевой проволоки, который возил на всякий случай. Мягкая, сойдёт вместо верёвки. Перевернул тихо матерящуюся девку на живот, скрутил запястья за спиной, не очень туго, но надёжно, потерпит.

– Лежи на боку, – сказал я, – а то крови наглотаешься.

Отправленная мною в нокаут троица тем временем начинала приходить в себя, поэтому пришлось споро спеленать и их – хватило конфискованных у бандитов ремней. Потом из автомобильной аптечки достал пузырёк с перекисью водорода, смочил ватку и смазал порезы. Мало ли, что у этой дурищи под ногтями, ещё инфекцию запустить не хватало.

– Ну и рожа у тебя, Шарапов, – пробормотал я, разглядывая в салонное зеркало свою физиономию.

Так, ладно, заживёт, надеюсь, как на собаке, возможно, к возвращению Полины никаких следов даже не останется. Не такие глубокие царапины, чтобы потом шрамами красоваться. Хотя, пожалуй, рассказать об этом случае придётся, вряд ли получится утаить. Да и лишний раз козырну своей крутостью, девушкам нравится, когда у них парни такие… хм… брутальные. А пока осталось доставить этих голубков в милицию и сдать под расписку.

Только вот как доставить? В багажник моего «Москвича» одного разве что удастся впихнуть. Троих на заднее сиденье? Опасно, вдруг сумеют развязаться и нападут сзади? Вроде нормальным узлом руки всем стянут, но нельзя врагу предоставлять ни единого шанса. До трассы метнуться, попросить кого-нибудь доехать до таксофона и вызвать милицию? Да этих орлов даже на пару минут оставлять без присмотра чревато.

Хм, а что, если… Мне вспомнилась сцена из «Операции Ы», где бабуля на буксире с помощью привязанного к «инвалидке» троса тащила связанных жуликов. Те своими ногами шли, и эти дойдут. Да и трос имеется, длины должно хватить. Причём до поста ГАИ идти не больше километра. Точно, туда и отправимся. Только пистолет сначала найду.

Нашёл, благо в том месте, куда он упал, в снегу осталась ямка. Рука была в перчатке, чтобы моих пальчиков на стволе случайно не оказалось. Отряхнув ПМ от снега, кинул в бардачок, после чего поставил неудачливых грабителей на ноги и вежливо попросил никуда не расходиться, пока я их приматываю к тросу. Слабые возражения последовали только от «Наташи», причём не без матерных слов.

– Послушайте, Наталья или как вас там… Я женщин обычно не бью, но вы вашим вызывающим поведением заставите меня сломать вам ещё что-нибудь кроме носа. Например, пару пальцев.

Слегка охреневшая девица тут же заткнулась, зато подал голос «матёрый»:

– Ты чё, падла, я ж тебя на ремни порежу…

Говорил он не очень внятно, морщась от боли и почти не двигая нижней челюстью. Похоже, вдобавок к выбитым зубам я ему её либо сломал, либо трещину обеспечил.

– Порежешь, обязательно порежешь, как-нибудь в другой жизни. Стой смирно, а то тоже что-нибудь сломаю.

Да, это было, конечно, зрелище! Встречные и обгонявшие нас машины дружно сигналили, водители и пассажиры высовывались из окон, что-то кричали, но я из-за поднятого стекла не слышал, хотя по мимике и движениям губ догадывался, что они имели в виду. Я ехал не спеша, с черепашьей скоростью, поглядывая в зеркало, чтобы никто из пленников не упал. Хоть и пригрозил, что волоком их потащу, если будут медленно идти, но опять же, УК РСФСР к издевательствам над людьми относится крайне негативно. В общем, так вот, неторопясь, двигались на скорости в пределах 8-10 км/ч, что заставляло четвёрку довольно живо двигать ногами. Заодно и согреются.

А вот и пост ГАИ. Странно, что их никто из обогнавших нас не предупредил о такой необычной процессии на трассе. Гаишник, повернувшись в нашу сторону, аж открыл от изумления рот, а потом, очнувшись, отчаянно замахал жезлом, призывая съехать на обочину и остановиться. Я подчинился, тем более и сам собирался сделать то же самое. Вылез из машины, кивнул в сторону буквально исходивших паром пленников:

– Принимайте, товарищ сержант.

В течение следующих двадцати минут мне удалось объяснить, что к чему, сдать задержанных и пистолет гаишникам, которых там было двое – сержант и старшина – а дальше пришлось ждать, пока за бандитами приедет патрульный «уазик». Прибывший старшим капитан с «укоротом» на плече, введённый в курс дела, пристально посмотрел на меня.

– Так это вы их в одиночку обезвредили? Вооружённых? Ничего себе… Как так сумели? И кстати, что-то лицо ваше мне знакомо, мы раньше не встречались?

– Вряд ли. Скорее всего, в газете или по телевизору видели.

– В смысле?

– Ну, когда я чемпионат Европы по боксу, например, выиграл, мою фотографию с заметкой обо мне публиковали. Да и по телеку трансляции шли.

– Погодите, так вы Евгений Покровский?! Боксёр, чемпион Европы, который ещё и песни сочиняет?

– Он самый, – скромно улыбнулся я.

– Тогда неудивительно, что вы с ними совладали, одному даже, кажется, челюсть сломали. Не исключено, это и есть та банда, стараниями которой пропало уже несколько водителей-частников и один таксист. Не слышали? А то слухи уже по всему Свердловску ходят…

Слышал, ходили слухи в моей прошлой жизни, но тогда преступников так и не поймали, а убийства таксистов и частников сами собой прекратились. Сменили область или ещё что… А в этой реальности попались голубки, не на того нарвались.

– Ладно, садитесь в свой «Москвич», поедете за нами. Там этих гавриков оформим и ваши показания запишем, вы же пострадавший. Хотя, – хмыкнул он, кивнув на «уазик», – скорее это они пострадавшие.

Перед тем, как отправиться за милицейским «уазиком», я отдал ключи от «Москвича» бандитов гаишникам. Капитан попросил пригнать авто на штрафстоянку, машина будет теперь проходить как вещественное доказательство.

Домой я попал во второй половине дня. К тому времени царапины на лице покрылись тонкой корочкой запёкшейся крови, через несколько дней должна отвалиться сама. Жаль только, что с нормальным умыванием придётся повременить, да и вообще мимических движений лицевыми мышцами лучше избегать, а то свежая кожа полопается. Буду ходить, в общем, пока с каменным лицом Терминатора.

И от тренировок придётся воздержаться какое-то время. Эх, а я, честно говоря, уже соскучился по рингу, хотя последний раз спарринговал 30 декабря. Впереди маячит главная цель моей жизни – Олимпийские Игры. А перед этим чемпионат страны, где мне нужно будет выпрыгнуть из трусов, доказывая, что именно я достоин поездки в Мюнхен. Да там все будут выпрыгивать, всем хочется попасть в состав олимпийской сборной. Вот только путёвок всего одиннадцать.

А в Мюнхене, где ко всему прочему должен случиться теракт против израильской сборной, свою первую золотую олимпийскую медаль в моём весе должен взять Теофило Стивенсон. Величайший боксёр современности, даже ещё не одержавший первую из трёх своих олимпийских побед. Для меня величайший, потому как я-то знаю его потенциал. И габариты… Рост 2 метра, вес соответствующий. При этом подвижный и выносливый.

Блин, да чего я себя накручиваю?! Будет день – будет и пища. Нечего забивать голову будущими проблемами.

Телефонный звонок отвлёк меня от глобальных размышлений. Звонил Хомяков.

– Женя, ты как себя чувствуешь! – с ходу спросил он.

– Да нормально, Виктор Степанович.

– Это хорошо, что нормально. А то от «смежников» случайно информация по тебе пришла, что в одиночку целую банду скрутил.

– Было дело, – скромно признался я.

– Ладно, это не телефонный разговор… Лицо-то твоё как?

– Заживает. А по этой самой банде уже что-то известно? Я ведь у них не первый? И личность этой девицы интересует…

– Повторяю, Женя, это не телефонный разговор. Да и всех подробностей пока не знаю, дело на контроле у «важняка». Они может сами тебя вызовут, познакомят с ходом следствия, вернее, расскажут то, что можно рассказывать. А я тут подумал, что хорошо бы нам встретиться. Как у тебя завтра со временем?

Завтра ближе к обеду мы пересеклись на явочной квартире. Под чаёк с сушками Хомяков расспросил о подробностях вчерашнего происшествия, потом майор рассказал, что успел узнать от «смежников». По его словам, выходило, что давешний капитан в своих предположениях не ошибся, это оказалась та самая банда, что грабила и убивала водителей, причём тела двоих таксистов, пропавших прошлой осенью, так и не удалось найти. Впрочем, один из бандитов, самый молодой и морально неустойчивый, обещал показать, где они спрятали трупы. Если и те эпизоды будут доказаны, то этого может хватить на «вышку».

– Ты, конечно, молодец, – подытожил Хомяков. – Даже я не факт, что справился бы с ними в одиночку. Пришлось бы устраивать перестрелку, а там ещё бабушка надвое сказала, чем бы всё закончилось. Так что тебе светит как минимум благодарность от УВД. А это вот от меня, можно сказать, лично.

Он вытащил из кармана и положил передо мной на стол ПМ, точно такой же, из какого меня хотел завалить «матёрый», ну или припугнуть, что ему одинаково не удалось.

– Приходилось иметь дело?

– Да как сказать…

Перед глазами встал «Макаров», вот так же лежавший передо мной на столе в тот вечер, когда я пустил себе пулю в сердце. В горле моментально пересохло.

– Да ты не пугайся, – понял меня по-своему майор, – это не боевой, охолощённый, уже списанный вследствие износа. Стреляет холостыми, свето-шумовыми патронами. На расстоянии 5 мм от дульного среза установлена заглушка, в результате чего физически невозможно осуществить из пистолета выстрел с твёрдым поражающим элементом. Одна полная обойма в рукоятке, вторая вот, – он вынул из кармана запасную обойму. – Тут ничего сложного, я тебе сейчас покажу, что нужно делать, только стрелять здесь не будем, а то соседи ещё милицию вызовут.

– Виктор Степанович, а зачем он мне?

– Пусть будет, – веско сказал Хомяков. – Убить никого из него не убьёшь, а напугать – напугаешь. Скорее всего… Но это всё равно на самый крайний случай, вроде сегодняшнего. Нечего светить стволом направо и налево. Жене и друзьям тоже не показывай. А вот разрешение на право ношения, подписанное самим начальником управления. Он мою инициативу полностью одобрил, так что с этой бумагой тебя даже в самолёт пустят.

На стол легла бумажка с печатью и подписью Хлесткова. Мне эта ситуация напомнила сцену из «Бриллиантовой руки». Осталось только пистолет сунуть в авоську с продуктами и услышать снисходительное: «Семён Семёныч…». Там, правда, Горбункову ещё и деньги давали, но мне вроде как не предлагают, да и ни к чему – своих на жизнь хватает, а на оперативное задание, как героя Никулина искать какой-то там халат и снимать элитных проституток, меня не отправляют.

Далее Хомяков показал мне, как управляться с пугачом, хотя я ещё не успел забыть то, что мне рассказывал парень, у которого я в той жизни покупал ПМ. Но я всё же притворился дилетантом. Тем более этот стреляет холостыми, тут есть свои нюансы.

– Наверное, нужно где-то расписаться? – спросил я, не спеша прятать пистолет в карман – всё-таки любим мы, мужики, оружие.

– Не нужно, он не подотчётный, я же говорю, его в боевой уже не переделаешь. Нет, при сильном желании, если человек разбирается и под рукой есть токарный станок… Но это тебе же этого не надо?

– Не надо, – покладисто согласился я. – А если потеряю или сопрут?

– А не надо терять. Паспорт же ты не теряешь, вот и оружие не теряй.

– Больно уж неудобно его постоянно в кармане таскать.

– Если в булочную идёшь – можно с собой не брать.

– Получается, поездка в аэропорт уже считается опасной?

– Ты не ёрничай, – нахмурился Хомяков. – Относись к своей безопасности серьёзно, тебе ещё честь страны на Олимпиаде, может быть, придётся защищать.

– Если отберусь, – напомнил я.

– Отберёшься, даже не допускай мысли, что можешь проиграть чемпионат страны. Чай ещё будешь? Напился уже? Тогда давай собираться, мне на работу ещё заскочить нужно – дел невпроворот.

* * *

Первый заместитель начальника контрразведки КГБ СССР Константин Михайлович Константинов смотрел на два лежавших на его рабочем столе конверта, и впервые за долгие годы работы не представлял, что делать с полученной информацией. Оба письма сегодня утром доставил с почты его сотрудник. Можно было бы, конечно, эти письма из почтового ящика самому доставать. Но, как говорится, бережёного бог бережет.

Обычные конверты, такие в киосках «Союзпечати» продаются в любом уголке страны. Обычные-то они, конечно, обычные, но, как просветили генерала его же сотрудники, не всё так просто с этими конвертами. С полиграфических комбинатов они разлетаются по всей стране, и в принципе, реально выяснить, в каком населенном пункте страны те или иные конверты реализовывались. Хотя бы просто по накладным. Даже привели пример, показав несколько конвертов, которые поступили в продажу исключительно на территории Первомайского и Куйбышевского районов Москвы. Понятно, что в СССР не один комбинат конверты штампует, но тем и проще будет сузить круг поиска.

Так вот, с первым письмом всё было просто и понятно. Очень важная и своевременная информация. Засуха, которая в следующем году, исходя из текста, приведёт к многочисленным лесным пожарам на территории центральных областей страны. Особенно достанется Марийской АССР, Костромской, Рязанской, Ленинградской и Владимирской областям. А в Подмосковье к лесным пожарам присоединятся ещё полыхающие торфяники в Шатурском и Дмитровском районах. Москва окажется накрыта облаком удушливого смога, потребуется даже эвакуация людей. И очень хорошо, что именно сейчас получены такие данные. Будет время подготовиться и избежать тех жертв, которые описаны в письме. Да и к неурожаю зерновых тоже следует быть готовым, чтобы не тратить без малого почти пятьсот тонн золота из запасов страны на покупку зерна за рубежом. В общем, головной боли у соответствующих министерств прибавится, как и персональной ответственности у ряда высокопоставленных лиц. Лишь бы информация оказалась правдивой, а не высосанной из пальца. Иначе… Иначе могут отправить на заслуженную пенсию, а он ещё чувствовал в себе силы служить Родине.

А вот второе письмо… Генерал в очередной раз пробежался глазами по тексту. Нет, с этим однозначно нужно идти к Андропову. И вместе думать, что делать с такого рода информацией.

В кабинет Председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова генерал Константинов попал через сорок минут. Андропов, судя по его виду, чувствовал себя неважно, похоже, давали о себе знать больные почки – для сотрудников ведомства болячка шефа не была каким-то секретом. Однако Юрий Владимирович давно приучил себя работать и в таком состоянии, ему тоже не слишком хотелось уходить на заслуженный отдых.

– Так, Константин Михайлович, информация о засухе и пожарах в будущем году архиважная, – сказал он, глянув на собеседника сквозь стёкла очков. – Будем докладывать на Политбюро. Нужно, чтобы руководители областей были готовы к подобному развитию событий. Да и руководству страны тоже придётся привести себя в боевую готовность… Надо же, такую прорву золота потратить на закупку зерна!

– Мы, Юрий Владимирович, ещё наших метеорологов поспрашиваем на всякий, хм, пожарный случай. Пусть подготовят свой прогноз по погоде в будущем году.

– Это правильно, интересно будет сравнить.

– Юрий Владимирович, у нас в этот раз два письма.

Константинов открыл папку и достал конверт, который передал Андропову.

– О как, целых два! Ну-ка, ну-ка, посмотрим… А чего ты сегодня такой какой то грустный, Константин Михайлович? В семье что-то случилось?

– В семье все в порядке. А грустный я стал, когда письмо прочитал. Вот это.

– Кхм, – нахмурился председатель КГБ СССР. – Даже так?

Он углубился в чтение. Прочитал один раз, посмотрел на Константинова и принялся снова, более вдумчиво, перечитывать. Наконец встал из-за стола и принялся мерять кабинет шагами, отчего посетителю приходилось крутить головой, следя за перемещениями начальника.

– Чего-то затылок с утра ломит, погода, что ли, меняется…

Значит, не почки, подумал Константинов. Ну, от головы много разных таблеток есть, не смертельно.

– Ты понимаешь, Константин Михайлович, что это бомба? – остановившись посреди кабинета, спросил Андропов.

– Не просто бомба, а водородная.

– Ну да, можно и так сказать… А ведь оттуда приходит подобная информация. Ты же ведь в курсе?

– Конечно. Просто факты получаются как бы разрозненные, а тут описывается работа целой системы. Причём хорошо отлаженной системы. И заметьте, Юрий Владимирович, что там написано – «следы ведут к высшему руководству страны».

– Да, я это отметил. Какие твои предложения?

– Идти с этим к Брежневу пока рано. Надо самим попробовать получить какую-то информацию. Понимаю, что нам запрещено вести подобного рода разработки в отношении определенного круга людей, но попробуем эти запреты незаметно обойти.

– Рискованно…

– Согласен, рискованно. Поэтому под мою ответственность.

– А радикально решить вопрос не думали?

– Почему же, Юрий Владимирович, первым делом как раз об этом и подумал. Не пойдёт. Технически нет ничего сложного, но смысла не вижу. Свято место пусто не бывает. Тут саму систему надо менять. А вот как её менять… Честно говоря, ни малейшего представления пока не имею. Тут скорее экономист нужен толковый.

– М-да… Задал нам задачку этот «Геомониторинг». Не думал, почему именно сейчас эту информацию нам передали? Ведь до начала описываемых событий ещё больше двух лет.

– Знаете, Юрий Владимирович, я тут вижу две причины, – задумчиво почесал за ухом Константинов. – Первая – это то, что события, о которых пишет наш корреспондент или корреспонденты, начнутся не через два года. Уже сейчас должны идти активные движения, отрабатываться схемы, на которые нам указали. Их же за день не придумаешь и не обкатаешь. То есть именно сейчас, пока не зашло так далеко, имеет смысл эти схемы как-то развалить, в зародыше. Ну а вторая – это уже из области фантастики. С Хрущёвым он или они себя проверяли. Достоверность тех данных, что имеют возможность получать или уже имеют. И тут, как мне кажется, их интересует уже наша реакция. Как мы справимся с этим, есть ли вообще смысл иметь с нами дело.

– Возможно. У тебя там свои люди есть?

– Конечно. Думаю, найду причину туда в командировку съездить. Сюда вызывать опасно будет.

– Правильно, лучше не рисковать. И по минимуму ограничь количество людей, тех, кто будет в курсе.

– Само собой, Юрий Владимирович. Извините за вопрос… А Брежневу что будете докладывать? Он же уже в курсе, наверное, что два письма пришло?

– Да уж, тоже задача… Постараюсь ему объяснить, что информация неоднозначная и требует проверки, чтобы дров не наломать. Надеюсь, отнесётся с пониманием. Ты, кстати, знаешь, что Брежнев с Судоплатовым встречался?

– Знаю. В ЦКБ. А также о полной реабилитации Судоплатова тоже знаю.

– Ну и твоё мнение?

– Судоплатов же не один по земле ходит, – уклончиво ответил тот. – Работаем, Юрий Владимирович.

– Хорошо. Тогда составляй рабочий план по этому письму и мне на ознакомление. Копию, я думаю, ты уже для себя сделал.

Константинов вышел из кабинета. Андропов встал, походил по кабинету. Вернувшись к столу, вновь принялся перечитывать письмо, которое начиналось со слов: «Шараф Рашидов. Хлопок».

Глава 24

Какой же это кайф… Я держал в руках первый номер альманаха «Приключения и фантастика», с наслаждением вдыхая запах типографской краски. Мешавкин из-за своего стола поглядывал на меня с хитрой улыбкой.

– Ну что скажешь? – наконец спросил он, дав мне вволю полистать альманах. – Годится?

– Ещё как, Станислав Фёдорович! Вроде на моих глазах практически журнал… то есть альманах собирался, все стадии, можно сказать, контролировал, а всё равно словно подарок под ёлкой нашёл.

– Заметь, я тебя и в предисловии упомянул. Почитай внимательно.

Я снова открыл альманах. И точно, во вступительном слове главного редактора, коим и здесь помимо «Уральского следопыта» был (пока, во всяком случае) Мешавкин, в обращении к читателю он меня упомянул как идейного вдохновителя альманаха «Приключения и фантастика».

– Спасибо, Станислав Фёдорович, приятно, – искренне поблагодарил я его. – Подарите?

– Один подарю! – вздохнул тот. – Больше не могу. Там ещё авторские рассылать… Плюс подшивка, плюс редколлегия по экземпляру урвала. Вот этот и забирай, раз так понравился. А вообще-то и в киосках «Союзпечати» можно будет купить, скоро в продажу поступит. Ты человек состоятельный, можешь себе позволить.

Поддел, зараза… Но я сделал вид, что шутку понял и вообще весьма благодарен за проявленную щедрость. Прежде чем попрощаться, аккуратно сунул альманах в портфель, на дне которого лежал «ПМ». Была мысль выпросить у Хомякова кобуру скрытого ношения, но не стал. Так меня Полина ещё быстрее спалит. А вообще пистолет придавал чувство дополнительной уверенности, иногда я просто брал его в руки и любовался, ощущая тяжесть пусть и кастрированного, но всё-таки пистолета. Наверное, страсть к оружию в нас внутри сидит, это что-то врождённое, как у девчонок врождённое красить губы маминой помадой и крутиться перед зеркалом.

Про пистолет я, как и обещал Хомякову, ни Полине, ни кому ещё другому не сказал. Сам понимал, что чем меньше народу про него знает – тем оно спокойнее. Потому и держал его постоянно в портфеле вместе с разрешением, в портфель моя никогда не позволит себе залезть, у неё, подозреваю, даже мыслей таких не возникает.

С Кубы она прилетела загорелая и счастливая, да ещё с целой сумкой подарков. Бутылка настоящего кубинского рома – это можно распить с друзьями в праздник, а лучше подарить кому-нибудь по случаю дня рождения или как взятку сунуть. Коробка гаванских сигар – то же самое, в качестве подарка хорошему или нужному человеку, кто знает толк в сигарах. Кофе… О-о-о, эти три банки в СССР на вес золота! Плюс 200-граммовый пакетик кофе в зёрнах. Эх, жаль, нет кофемолки, придётся в ступке толочь. Или купить по такому случаю аппарат? В Свердловске такие есть вообще в продаже? Я-то в общем больше чай предпочитаю, нежели суррогаты, которые в СССР выдаются за кофе. Но такой, натуральный, кубинский… Грех не отведать. А вообще, по словам жены, народ на Кубе живёт бедно, элементарного ширпотреба не хватает, всё американские санкции виноваты. Бедно, но весело, все улыбаются и готовы в любой момент пуститься в пляс. В ходу у них там румба, сальса, мамбо и прочие зажигательные танцы. Передвигались члены советской делегации по Гаване организованной группой, с редкими заходами в лавки и магазинчики, а в финале на местный базар. Все покупали в принципе одно и то же, оставляя белозубо улыбающимся продавцам, готовым торговаться хоть час без перерыва, свою немногочисленную валюту.

– Какая же здесь серость, – вздыхала Полина, пока мы ехали из аэропорта в город. – Там вечное лето, всё зелёное, море, все танцуют и улыбаются тебе… А тут грязный снег и дым из труб.

– Не патриотка ты, дорогая, – хмыкнул я. – Кстати, кубинца с «Голубого огонька» случайно там не встречала?

– А как же, ещё как встречала! Он сопровождал нашу делегацию, с первого дня за мной увивался, предлагал то в ресторан сходить, то ещё куда-нибудь. Но я только вместе со всеми. А то мало ли…

Она надула губки, словно обиженный подросток, и в этот момент я так её захотел… Вот прямо сейчас овладел бы. А что, и овладею! Вот только до дома доберёмся, не в машине же это делать, тем более в тесном «Москвиче».

– А вон там меня чуть не убили, – показал я на поворот к садоводческому товариществу.

– Как это? – естественным образом удивилась жена.

Так что считай весь остаток пути до дома мне пришлось описывать события того самого дня, когда я проводил её на самолёт до Москвы. Полина в ужасе расширяла глаза и то и дело охала.

– А я-то думаю, что за тонкие розоватые полоски на твоём лице, может, побрился не очень удачно…

– Побрился я вчера, кстати, первый раз с тех пор, как мне морду расцарапали, и то осторожно, до этого ходил как геолог, с двухнедельной щетиной… Мне, между прочим, на прошлой неделе прямо в институте грамоту вручили, из милиции целый подполковник приходил. За задержание особо опасных преступников, дома лежит, покажу. Ну и особо ценный подарок.

– Ух ты, здорово! А какой подарок?

Вот ведь женщины, хмыкнул я про себя, во все времена одинаковы.

– Часы «Ракета» с календарём. Я их бате подарил, когда домой ездил в эти выходные…

Слушай, может, в булочную заедем? Сейчас как раз после обеда должны свежий хлеб завезти, а у нас дома ни крошки. И твоих любимых заварных возьмём, отметим твоё возвращение.

Пока Полина тусила на Кубе, я успел отправить письмо по известному адресу. До 24 февраля времени оставалось не так уж и много, но хватит на принятие спасительного решения. В этот день на первом советском подводном ракетоносце «К-19», прозванным на флоте за аварийность «Хиросимой» (до этого на нём случались инциденты в 1961, связанные с выходом из строя реактора, и в 1969-м, когда подлодка столкнулась с американской субмариной), во время боевого дежурства субмарины в Атлантике на глубине свыше ста метров вспыхнет пожар, который унесёт жизни тридцати подводников. Пожар начнётся в 9 отсеке, однако вахтенный матрос, вместо того, чтобы немедленно объявить тревогу, начал будить ответственного за загоревшийся прибор, предназначенный для дожига угарного газа. А за несколько дней до этого лопнул трубопровод системы рулевого управления, масло из гидравлики просочилось на нижний уровень и воспламенилось как раз от этого раскаленного электроприбора. Этот факт особенно сильно врезался в память, когда я читал о трагедии на каком-то интернет-портале. Может, авторы статьи где-то и ошиблись, но в том, что катастрофа случилась именно 24 февраля и причиной её стал пожар – подтверждали и другие источники, включая Википедию. Почему я должен игнорировать возможность спасения людей? Надеюсь, те, кому предназначалось письмо, сделают правильные выводы и оперативно среагируют.

А вскоре Мешавкин пригласил меня к себе. В честь выхода первого номера журнала прямо в редакции решили устроить междусобойчик между причастных, включая членов редколлегии, в том числе тех, чьи произведения вошли в этот номер. Я приехал с сумкой, в которой лежала закуска в виде каталки финского сервелата, баночки красной икры и полкило сыра «Пошехонский». А ещё внутри позвякивали три бутылки «Столичной» и бутылка рома. Пригодилась, я посчитал этот повод достойным для того, чтобы пустить кубинский алкоголь в дело.

Пистолет, кстати, с собой сегодня не брал, ещё не хватало по пьяни его где-нибудь посеять. Спрятал в погребе, куда Полина без надобности лишний раз не полезет, вообще предпочитала меня туда отправлять, если что-то понадобится. И не просто в погреб, а под досочку, там я давно сделал себе что-то вроде тайника, о котором не знал никто, кроме меня. Там и мои папки с «хрониками» хранились.

Посиделки затянулись дотемна. Я покинул кабинет главреда около 11 часов вечера, похвалив себя за предусмотрительность, что не приехал на «Москвиче». Потому что в таком состоянии, в каком я находился, распрощавшись с продолжавшими праздновать соратниками, да ещё зимой, за руль лучше не садиться. Нет, я уверенно держался на ногах, но реакция всё равно не та, а случись что на дороге – прав лишат как пить дать. Хорошо ещё, если не собью никого, а то ведь какой-нибудь идиот сам под машину бросится, а я в любом случае останусь виноват.

Полина ещё не спала, встретила меня на пороге, окинула критическим взглядом, хмыкнула:

– Я думала, будет хуже.

– Могло быть, – покладисто согласился я, целуя жену и стягивая с себя пальто. – Это я ещё рано ушёл, там такие зубры… Они до утра, чувствую, отмечать первый номер альманаха собираются.

– Есть-то будешь?

– Ты что, в меня больше не влезет. Форму надо блюсти.

– Зачем? У тебя чемпионат в июне, кажется…

– Ты хочешь, чтобы я раскормился до центнера, а потом долго и мучительно возвращался в прежний вес? Ну уж нет! У меня есть шанс поехать на Олимпийские Игры, и я его должен использовать на все сто. При всей моей любви к твоим пирожкам, – добавил я, снова чмокая её в щёку. – А теперь в душ – и спать… Или?

Я вопросительно уставился на Полину. Та хмыкнула:

– Ладно, так уж и быть, ненасытный. Только французское бельё надевать не буду, так обойдёшься.

– Без белья ты мне ещё больше нравишься, – сострил я, и тут же получил шлепок пониже спины.

Когда альманах появился в розничной продаже, я, конечно же, конкретно закупился. И для себя, и для родни, и для знакомых. Хомякову, например, вручил, Ельцину опять же, подкараулил его на выходе из здания Обкома КПСС… Обещал прочитать и с домашними поделиться, особенно дочки у него читать любят.

Выпросил у Мешавкина авторские экземпляры Стругацких, заверив, что вручу им лично. А заодно попрошу расписаться на моём. Вот тогда-то, с автографом мэтров, мой экземпляр будет представлять настоящую библиографическую редкость. Причём я договорился с Аркадием Натановичем, что подъеду, когда в Москве окажется и его брат. То есть в первой декаде февраля, аккурат через 10 дней после начала розничной продажи альманаха. Местом встречи снова должен был стать ресторан Центрального дома литераторов. Надеюсь, в этот раз мы не пересечёмся с Тарковским и Кончаловским. Особенно с первым, мне пришлого раза хватило за глаза. Хотя, конечно, я сам перед собой немного лукавлю. Душу всё-таки грело воспоминание, что я вот так, запросто, пил водку с великими режиссёрами. Уж Тарковского и сейчас можно таковым назвать, хоть я к его творчеству отношусь довольно критически.

На этот раз Стругацкие заранее забронировали столик в «Дубовом зале», и не на шесть, а на семь вечера. Я заявился с портфелем, в котором лежали 10 авторских экземпляров альманаха для братьев и один мой. Так-то авторских по 5 экземпляров дают, но тут братьев двое, да еще живут в разных городах, вот я с оказией и привёз. Но доставать не спешил, только когда сели за стол, с торжественным видом извлёк из портфеля стопку пахнувших типографской краской журналов. По ходу дела зацепил пальцами рукоятку лежавшего на дне портфеля ПМ, там же покоилось аккуратно свёрнутое разрешение на его ношение. Если бы в это время на внутренних авиарейсах проводился доскональный досмотр багажа, то это разрешение как раз бы и пригодилось.

– А ничего так, нарядно, – прокомментировал Аркадий Натанович, медленно перелистывая страницы. – Правильно, что вас во вступлении упомянули, молодец главред. И по тексту, надеюсь, ничего не поменяли и не вырезали в последний момент. Это я уже дома более детально просмотрю.

– Всё, как в последней вашей вычитке, – заявил я.

– Верю на слово… Как тебе, Боря?

– Мне нравится, – кивнут тот, не отрывая взгляда от содержимого журнала. – Кстати, это дело можно и отметить.

– Собственно, ради этого тут и сидим, – хмыкнул Аркадий Натанович, и повернулся ко мне. – Гонорар мы вчера переводом получили, оба в один день, так что гуляем с него, сегодня мы с Борисом угощаем. Это я на всякий случай предупреждаю, чтобы вы, Женя, не смотрели на цены.

– Аркадий Натанович, неужто вы думали, что автор звучащих по всей стране песен испугается ресторанных цен? – не без доли пафоса заявил я. – Могу позволить себе и за вас заплатить. Но если уж…

– Вот именно, если уж. Сегодня повод угостить человека, который всё это, – Стругацкий-старший шлёпнул альманах на стол, – и затеял. Единственное, опасаюсь, как бы в следующих номерах продолжение повести не кастрировали.

– Вот за это и будет первый тост, – подал голос Борис Натанович.

То, что за первую часть повести гонорар они должны были получить, я знал ещё перед вылетом из Свердловска. И даже примерную сумму – порядка пятисот рублей на двоих, исходя из объёма опубликованного куска. По итогу выйдет около полутора тысяч, причём чистыми. По нынешним временам неплохие деньги. А если ещё и книгой повесть выйдет, то там, глядишь, расценки будут ещё выше. Но это на уровне моих предположений, и вообще не фиг в чужой карман заглядывать, в своём тоже кое-что водится.

Между тем нарисовался предупредительный официант. На этот раз не тот, что обслуживал нас в прошлый визит, ну так он тут, думаю, и не один. Да ещё и зал другой, может, у них в каждом зале по своему официанту. Или по два. Точно, минимум два, вон и второй к другому столику подошёл. Но что интересно, официанток я пока не замечал, видимо, обслуживать писателей женщинам по какой-то причине не доверяют.

В этот раз стол был более презентабельным, хотя и «простых» блюд типа картошки с селёдкой тоже хватало. М-да, как это всё троим съесть и выпить?

– Товарищи Стругацкие, – попросил я после второй рюмки, – пока все в ясном уме, распишитесь на моём экземпляре.

– Да не вопрос! – развёл руки в стороны Аркадий Натанович. – Ручка у меня с собой есть, давай свой журнал.

Через минуту на фронтисписе перед вступительным словом главного красовалось пожелание: «Нашему доброму другу и талантливому человеку Евгению Покровскому от братьев Стругацких!». А чуть ниже два росчерка, один принадлежал Аркадию, а второй Борису. Ну вот, теперь в моей домашней библиотеке появился самый ценный экземпляр. Не помять бы…

В этот момент краем глаза заметил, как входная дверь открылась, впуская компанию из четверых человек. Опаньки, а лица-то знакомые. Прежде всего я опознал Евтушенко и шедших чуть позади Высоцкого и Марину Влади – урождённую Екатерину Марину Полякову-Байдарову. А ещё один, суровый мужик возрастом лет под пятьдесят, невысокий, но с квадратными плечами, был мне незнаком.

Первым моим порывом было вскочить и кинуться к вошедшим. Евтушенко ладно, мы уже с ним давно, можно сказать, скорешились. Ну как давно – прошлым летом. А вот Высоцкий… Даже не будучи фанатом его творчества, что удивляло многих моих современников, я отдавал должное гениальности Высоцкого. Я воспринимал его прежде всего как актёра. В этом плане он уже себя проявил в фильмах «Я родом из детства», «Служили два товарища», «Хозяин тайги» и, конечно, в ставшем культовым фильме «Вертикаль», песни Высоцкого из которого по сути стали альпинистским фольклором. И дай бог, будет «Место встречи изменить нельзя».

Но я всё же сдержался. Ну удостоюсь я рукопожатия, и что дальше? Месяц руку не мыть? Смешно… Лучше вообще сделать вид, что меня здесь нет, тем более я сижу к ним спиной. Но где там! Оказалось, что Высоцкий знаком со Стругацкими, и вскоре, оставив Марину ждать его за столиком, уже стоял возле нашего, пожимая писателям руки. Ну и мне заодно, благо что братья не преминули меня представить, правда, почему-то коллегой.

– Жень, ты чего это, тоже в писатели решил переквалифицироваться? – спросил подошедший с Высоцким Евтушенко.

– Да нет, составлять конкуренцию мэтрам пока не планирую, – усмехнулся я. – Привёз авторские экземпляры нашего уральского альманаха, где в первом номере опубликованы первые главы новой повести этого замечательного тандема.

– В журнале, что ли, пристроился?

– Можно сказать, и так, только на общественных началах. В редколлегии не состою, но в сборе материала принимал непосредственное участие.

– Женя принижает свои достижения, – вклинился в диалог Аркадий Натанович. – Начнём с того, что идея журнала была его, да и нас с Борисом он смог убедить опубликовать в новом, никому не известном альманахе свою новую повесть. Его главный редактор упоминает тут во вступительном слове.

Стругацкий постучал согнутым указательным пальцем по обложке.

– А глянуть-то можно на этот альманах?

– Да бога ради…

Евтушенко, усевшись на свободное стул-кресло, принялся с интересом его листать.

– А мне дадите глянуть? – спросил Высоцкий.

Теперь они вдвоём синхронно листали альманах, один сидя, второй продолжая стоять, так как свободного пятого стула поблизости не наблюдалось. У меня даже возникло желание уступить Высоцкому место, но он ненамного меня старше, откажется, а то и обидится, а я буду выглядеть глупо.

Прошло минут пять. Первым со вздохом положил издание на стол Евтушенко, за ним, сообразив, что пора бы и честь знать, Высоцкий.

– А ничего так, симпатично, – прокомментировал он.

– М-да, соглашусь. – кивнул Евтушенко.

– Презентуем вам от щедрот наших, – хмыкнул Аркадий Натанович и вручил им по экземпляру.

– Ну спасибо, почитаю на досуге, – удовлетворённо кивнул тёзка. – Жень, а поэтов почему не печатаете?

Я пожал плечами:

– Да у нас вроде прозаический журнал, причём определённой направленности.

– Ну и что? Вон у Роберта немало стихов о покорении космоса, тоже своего рода фантастика.

– Не совсем то, – поморщился я. – Это, если можно так сказать, сборник фантастической и приключенческой литературы, не подразумевающий поэзии ни в каком виде. Разве что в тексте какой-нибудь герой продекламирует свои или чьи-то стихи. Ну или четверостишие, к примеру, может быть в виде эпиграфа.

– Ну, дело хозяйское, – вздохнул поэт. – Со своим уставом, как говорится…

В этот момент меня озарила идея.

– Жень, у нас в Свердловске начала работу студия, созданная по типу студии грамзаписи фирмы «Мелодия». Оборудование современное, импортное. Наши, уральские музыканты уже записываются, да и я сам на пробу кое-что записал из собственного песенного творчества, но не для широкой, скажем так, публики, – не удержался я от небольшой саморекламы, да ещё в присутствии Высоцкого.

– Предлагаешь нам песни записать на вашей студии? – не без иронии в голосе спросил Евтушенко.

– Не песни, а стихи. И не только тебе. Было бы здорово, если бы в Свердловске высадился этакий культурный десант: ты, Вознесенский, Рождественский, Ахмадуллина… Да и Владимир Семёнович был бы кстати, – покосился я на Высоцкого.

– Можно просто Володя, не такой уж я и старый, – хмыкнул тот.

– Договорились, – улыбнулся я. – Можно вообще устроить поэтический вечер для горожан, а потом съездить на студию. Или перед выступлением, как удобнее вам самим будет, со студией как-нибудь договоримся. А в перспективе такую запись можно было бы выпустить и на виниле.

– А что, идея-то неплохая, – оживился Евтушенко, и в его глазах вспыхнули искорки заинтересованности. – На пластинках меня ещё не было. Думаю, многие согласятся, тем более Свердловск – не последний город страны, не глухая провинция. У вас же население почти миллион?

– В 67-м стали миллионерами.

– Вот-вот. Володь, поедем? Давай, отдохнёшь от Москвы. У тебя немало хороших стихов, на творческом вечере вместе с нами продекламируешь, и заодно ещё под гитару что-нибудь исполнишь. Бывал когда-нибудь в Свердловске?

– Да приходилось как-то, – поморщился тот, словно вспомнив о чём-то не очень приятном.

– И как?

– Да так, – уклончиво мотнул головой Высоцкий.

В той моей жизни я помнил, что Владимир Семёнович был в нашем городе дважды, но оба раза в 1962 году, когда его толком ещё никто и не знал. И впечатления о Свердловске у него остались не самые радужные, считал, что вокруг радиация и люди мрут, как мухи[32]. Понятно, что и в этой реальности он бывал в столице Урала, с теми же впечатлениями, и не факт, что горит желанием побывать в Свердловске снова.

– Ясно, – кивнул Евтушенко. – Ну может в этот раз понравится больше. Едешь?

– В принципе не против, – пожал тот плечами. – Только надо время согласовать, сам знаешь, у меня то съёмки, то спектакль, то репетиции… А наш Атаман не любит, когда актёры пропускают репетиции.

– А что за Атаман? Любимов, что ли?

– Ага, он когда-то исполнил роль Олега Кошевого в «Молодой гвардии», а куренные и кошевые атаманы были в войсках запорожских казаков. Вот я как бы и обыгрываю этот факт.

– Вон оно что… Ладно, бог с ним, с Атаманом-Любимовым, скажешь, когда у тебя окно появится. А я своих поэтов соберу… Слушай, Жень, пойдём я тебя с нашими познакомлю. А то они вон смотрят на нас, гадают, что это за парень со Стругацкими сидит, и с которым сам Евтушенко общается, как со старым товарищем.

Он рассмеялся собственной шутке и, подхватив меня под локоть, потащил к своему столику. Я не особо и упирался, успел только оглянуться через плечо, скорчив виноватую мину. Аркадий Натанович понятливо улыбнулся. Высоцкий шёл следом.

– Знакомьтесь! Мой тёзка Евгений Покровский, – представил меня Влади и незнакомому мужику Евтушенко. – Известный поэт, композитор, ещё и боксом занимается. Даже на международном уровне что-то выиграл.

– Очень приятно, – кивнула мне Влади.

– Вадим. Вадим Туманов, – представился суровый мужик, крепко стиснув мою ладонь.

Опаньки, неужто тот самый Туманов, знаменитый золотодобытчик? Мою догадку секунду спустя подтвердил и Евтушенко.

– Вадим у нас человек во всех смыслах золотой. У него несколько старательских артелей золото моют по всей Сибири.

– Жень, да хватит…

– Ну а что, Вадим, пусть люди знают, кто у нас главный золотодобытчик в стране. Этим можно и нужно гордиться. Погоди, я ещё про тебя поэму сочиню.

– Не надо! – Туманов выставил перед собой ладони. – Вот этого не надо, и так некоторые следят за каждым моим шагом, чуть оступлюсь – и на меня таких собак понавешают…

Он не стал уточнять, кто эти «некоторые» и каких таких «собак», и так всё было понятно. Я же не удержался от небольшой подначки:

– Жень, а ты напросись как-нибудь в сезон на прииски, помоешь золото пару месяцев, а потом поэму напишешь. Да и сам заработаешь… На мотоцикл.

– У нас за сезон некоторые на машину зарабатывают, – усмехнулся Туманов.

Евтушенко, однако, воспринял эту идею серьёзно.

– А что, может, так и сделаю. Вадим, примешь в золотоискатели на это лето?

– Скорее уж в старатели, – улыбнулся он уголком губ. – Золотоискатели – эти на Аляске были в прошлом веке. А ты сдюжишь?

– Ты не смотри, что с виду я глиста, во мне сила знаешь какая?! Хочешь, на руках поборемся?

– Женя, угомонись, – на чистом русском, без малейшего акцента попросила его Влади. – Люди же кругом.

– Да пусть смотрят, – беззаботно махнул рукой Евтушенко. – Мы же не чем-то аморальным занимаемся… Что, Вадим, не хочешь бороться? Ну и ладно. Но летом я приезжаю к тебе в Сибирь или куда там… Договоримся.

– Ладно, решим, – хмыкнул Туманов.

– Марин, ты Володьку отпустишь в Свердловск? – сменил уже тему Евтушенко. – На пару деньков. Нас приглашают выступить на творческом вечере, а заодно ещё плёнку в студии записать.

– Это ему решать, – покосилась она на Высоцкого. – Он человек хоть и женатый, но птицу в клетке не удержишь. Да, Володь?

И легонько потрепала его, как мальчишку, по голове, а тот в ответ, улыбнувшись, чмокнул Влади в щёку. Этой идиллии существовать ещё 8 лет, а потом наступит 25 июля 1980 года. Возможно ли как-то предотвратить ранний уход? Не знаю. Попытаться что-то сделать можно, но мне кажется, Высоцкий сам себя запрограммировал на саморазрушение, и этот процесс никому остановить не под силу. Хорошо, если я ошибаюсь.

– Жень, давай-ка телефонами обменяемся, – вернул меня в реальность тёзка.

На этот раз мой телефон был записан в блокнот, впрочем, как и в мой был записан номер Евтушенко.

– А насчёт аудитории не думал? – спросил он у меня. – Какой зал сможет нас к себе пустить? На драмтеатр не претендуем, нам и какой-нибудь ДК сойдёт, но желательно не меньше чем на 500 мест. Попробуешь закинуть удочку?

– Попробую, но гарантировать ничего не могу. У нас же эта идея с выступлением и записью спонтанно родилась. Вдруг ничего не получится…

– Я в тебя верю! И как что-то наклюнется – сразу звони мне. Главное – получить принципиальнее согласие от местного культурного начальства и администрации заведения. Ну и опять же, они поимеют свою долю от продажи билетов, да и нам, пиитам бродячим, что-нибудь перепадёт.

– Тоже верно, – согласился я и добавил, понизив голос. – Только у меня к тебе, Женя, будет одна просьба… Не хотелось бы, чтобы в составе вашей делегации оказались, скажем так, не совсем благонадёжные люди. Ну ты меня понимаешь…

– Понимаю, что ж не понять, – с тяжёлым вздохом кивнул Евтушенко. – И тебя подставим, да и сами не в лучшей ситуации окажемся. Обещаю, Бродского с собой не возьмём.

Ещё бы, я знал, что Бродский недолюбливал Евтушенко. Ему даже приписывают фразу: «Если Евтушенко против колхозов, то я – за». Вероятно, в ответ Евгений Александрович тоже не питал нежных чувств к диссиденту, хотя и публично выступал в его защиту. А ещё в защиту Солженицына и Даниэля. Поговаривали, что поэт постукивал куда надо, и потому имел чекистскую крышу. Не знаю… Одних защищать, а на других стучать? Как-то всё слишком сложно.

Я вернулся к Стругацким, и мы продолжили наши посиделки. Честно говоря, я как-то не очень был уверен в том, что поэты, а тем более вечно занятый Высоцкий соберутся и всё-таки приедут в Свердловск. Ну да может Евтушенко его уломает. У него язык хорошо подвешен, он вообще мужик напористый.

А я по возвращении первым делом встретился с Хомяковым, посвятил его в свои планы, подстраховался, так сказать.

– А что, лично мы с женой с удовольствием сходили бы на такой концерт. Или как его назвать, поэтический вечер? Ну не суть важно, главное, чтобы какие-нибудь диссиденты не приехали. Тогда просто мероприятие отменят, и ты заодно попадёшь в какой-нибудь «чёрный список». Да и я, если за тебя впрягусь, получу по шапке. Ты хорошо подумал?

– Евтушенко обещал, что приедут сплошь благонадёжные.

– И всё равно, пусть сначала список сообщит, кто именно едет. А завтра утром я сделаю звонок начальнику областного Управления культуры. Мы с ним более-менее знакомы, он в курсе, что я культуру также курирую.

– Да? А я и не знал, что курируете.

– Ну вот теперь будешь знать, – усмехнулся Хомяков. – В общем, придётся заручиться и его принципиальным согласием. Я договорюсь о встрече, и вместе сходим. Насчёт студии… Поговорю с Уткиным, надеюсь, тот не станет протестовать. Но ты к нему на всякий случай зайди, уточни все детали.

В Управление культуры мы сходили на следующий день, во второй половине дня, когда я освободился с последней пары. Ведомством в эти годы руководил некто Аркадий Валентович Зимин, человек с интересным отчеством. Валент – надо же, как его батю нарекли. Не иначе родители химией увлекались, всякой валентностью. Тот меня выслушал, покивал, что-то пометил карандашиком в общей тетрадке.

– Ну а почему бы и нет? – наконец сказал Зимин, глядя на меня сквозь стёкла очков. – Такие личности, как тот же Евтушенко, не так часто наш город посещают, думаю, народ пойдёт. Театр драмы я на такое дело, уж извините, не дам, там худрук такой, что обком партии жалобами засыплет, я его знаю. Цирк… Сейчас сезон, по пятницам, субботам и воскресеньям представления. Если только в такие дни, в будни…

– А филармония? – предложил я. – Там концертный зал на 700 мест.

– Хм, в принципе, можно попробовать договориться. У них директор – товарищ адекватный.

В филармонию, общаться с директором Львом Борисовичем Коганом, мы поехали вместе с Зиминым. Лев Борисович поначалу особого энтузиазма не проявил, но, когда я, вмешавшись в разговор, намекнул, что куратор из УКГБ не против организации данного мероприятия, собеседник моментально оказался настроен более чем позитивно.

Упомянув фамилию Хомякова, которого, как оказалось, Коган знал, я едва не добавил: «Мы с Виктором Степановичем на короткой ноге», но решил этот факт всё же не афишировать. Тем более не на такой уж и короткой. Подозреваю, что, если понадобится, этот Виктор Степанович без капли сомнения пустит мне пулю в лоб. Впрочем, надеюсь, до этого всё же не дойдёт.

– Тем более, – веско добавил я. – среди тех, кто планирует подъехать, неблагонадёжных типа Бродского не ожидается. Это мне Евтушенко лично обещал.

Я хотел договориться на выходные, чтобы за день можно было провести сразу два концерта – мы так договорились называть эти поэтические вечера. Выяснилось, что в филармонии ближайшее окно на выходные было 19 февраля, в субботу, то есть через неделю с небольшим. В этот день практически все филармонические коллективы будут на гастролях в Нижнем Тагиле, этакий культурный десант.

– Включая «Свердловчанку» вместе с вашей супругой, – уточнил словно бы извиняющимся тоном Коган.

Короче говоря, выходило, что занят будет только Малый зал. Но нам нужен Большой, он же Концертный. Который на 700 зрителей.

Либо в будни, сказал Лев Борисович, по его словам, тут выбор был побогаче. Но тогда дело может ограничиться лишь одним, вечерним выступлением, днём-то люди работают, а это, естественно, вполовину меньшие сборы. Ладно, решили, что что-нибудь да придумаем, в любом случае не оставим свердловчан без Евтушенко сотоварищи. Таким образом, от филармонии принципиальное согласие было получено, они взялись в том числе обеспечить печать билетов и афиш. А Зимин, проявив инициативу, обещал решить вопрос с билетами на самолёт и гостиничными номерами, благо что был близко знаком с директором «Большого Урала» – самое престижной гостиницы Свердловска, если не всего Урала. Расходы будут задним числом компенсированы с части вырученных за продажу билетов денег. Я так навскидку прикинул, даже с одного выступления и филармония, и Управление культуры окажутся в плюсе. Билеты ведь запланировали продавать по три рубля. Круто, но… Тут уж не мне решать. То есть с одного концерта при полной заполняемости выручка составит больше 2 тысяч. В том, что на каждом выступлении будут аншлаги, я ни капли не сомневался. Гонорарами как принимающая сторона занимался Коган. Но в беседе сумма не прозвучала. Когда он нас провожал, я чуть притормозил и уточнил, какие всё-таки гонорары будут у приезжих артистов? Тот шепнул, что по утверждённой ставке они должны получить копейки, но он постарается сделать так, чтобы люди уехали домой довольными. Хм, думаю, и себя он не обидит.

Теперь оставалось самое главное – договориться с командой поэтов. Тем же вечером я набрал Евтушенко, но дозвониться удалось только ближе к полуночи с пятой попытки – видно, снова с кем-то где-то гулял. А может, и выступал, после чего поехал гулять. Это ж такая публика, им вечер у телевизора в кругу семьи – что кость в горле. Всё дай покуролесить, пока возраст позволяет. А этим шестидесятникам годы ещё позволяли отрываться по полной.

– Ай молодец! – похвалил меня Евтушенко после того, как я вывалил на него всю имевшуюся информацию. – Я не сомневался, что ты своего добьёшься. Даже не спрашиваю, какой гонорар, это дело десятое. Завтра же начну обзванивать ребят.

– Только желательно чтобы вас приехало не меньше трёх и не больше пяти, – уточнил я. – Мне это кажется оптимальным числом.

– Поддерживаю, – покладисто согласился Евтушенко.

Три дня спустя уже поэт мне перезвонил:

– Вылетаем к вам в пятницу, 17 февраля, вечером того же дня будем в Свердловске. Летят твой покорный слуга, то есть Евгений Евтушенко, дальше – Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский и Владимир Высоцкий. В общем, решили баб не брать, лететь чисто мужской компанией. Устраивают тебя эти кандидатуры?

– О таких кандидатурах любой город Советского Союза может только мечтать, – совершенно искренне сказал я.

– Согласен, – самодовольно хмыкнул собеседник. – А что там баня? Настоящая, деревенская, можно даже по-чёрному, как в моём детстве…

– Хм, насчёт по-чёрному не знаю, а вот относительно обычной могу разузнать.

– Сделай милость, тёзка, разузнай. Сто лет в нормальной бане не парился. И мужики тоже не против. В смысле Володька Высоцкий прежде всего. Роберт с Андреем больше ванную предпочитают, в Сандунах, правда, составляют иногда компанию, но там всё как-то не то, нет ощущения, что окунулся в детство.

Вот ведь, озадачил… Но ничего, проблема, как мне кажется, решаема. Даже не буду Васина озадачивать, сам попробую найти и договориться. Но пока нужно порешать со студией. Пришлось направлять свои стопы к Василию Филипповичу, который, по словам уже отзвонившегося ему Хомякова, ничего против поэтического аудиоальбома не имел. Но при личном моём визите к нему в кабинет от бутылки коньяка не отказался, после чего поинтересовался, кто будет оплачивать студию?

– Да ради такого случая и я мог бы оплатить.

– Да? – искренне удивился Уткин. – И не жалко?

– Искусство требует жертв, – со вздохом парировал я.

– Что ж, дело хозяйское, но список стихотворений для альбома хотелось бы перед записью в студии посмотреть.

– Не вопрос.

– С Бобарыко сам договоришься? Он же не обязан в воскресенье работать.

– С Петровичем? Думаю, договоримся.

Договорился. За пять бутылок его любимой «Столичной». Да он, мне кажется, и сам был рад свалить в воскресенье от своей сварливой жены. Во всяком случае, таковой она, с его слов, являлась, хотя Петрович вполне мог и преувеличить – водилась за ним эта особенность.

Насчёт бани вопрос решился неожиданно просто. Поделился дома проблемой с Полиной, та всплеснула руками:

– Так ведь у нашего бас-гитариста дом за городом, он там с родителями живёт, то и дело баней хвалится, зовёт попариться. Ребята ездили к нему, уже не раз. Мне-то, понятно, в их мужской компании делать нечего, а ребята очень довольные после такой на следующий день. Они ж там ещё и пиво берут с завода, парочку трёхлитровых банок.

Исетский пивзавод выпускал несколько сортов пива, и его можно было купить в специальном ларьке при заводе в розлив. К этому ларьку даже зимой стояли очереди с бидонами и банками, а летом рядом ставились столики прямо под открытыми небом, за ними стоя можно было неторопясь насладиться пивом под сушёную воблу, которую обычно бабушки продавали в двух шагах от ларька.

– Он же с вами в Нижний Тагил на гастроли уедет, ваш басист. Кто баню организует?

– Так мы же на один день едем в этот Тагил. В субботу утром выезжаем, даём два концерта, и вечером опять в Свердловске. Вернёмся, думаю, часикам к 9 максимум, учитывая, что последний концерт закончится около шести вечера. Так что, если даже твои поэты после своего второго выступления захотят попариться в субботу – думаю, можно будет попросить Лёшу организовать. Ну или в воскресенье. Они же после вашей студии не улетят в Москву?

– Вряд ли, вечерних рейсов из «Кольцово» в Москву нет.

– Тогда я договариваюсь с Лёшей?

– Договаривайся, – кивнул я. – Но только я лучше сначала сам съезжу, посмотрю эту баню.

Я не большой специалист в банном деле, но баню в общем-то люблю, иногда в охотку можно попариться. И эта баня-сруб мне понравилась. Лёху я уже знал, он меня тоже и, показывая баню, даже затопил её, после чего мы неплохо так попарились, охаживая друг друга дубовыми вениками. Были у него и берёзовые, но Лёха заявил, что дубовый веник считается мужским, самым прочным, за счет большей площади листа хорошо «разгоняет» жар. А собрать его в нашей климатической зоне куда труднее, чем берёзовый, так что ценится больше. Хотя, возможно, кто-то из гостей предпочитает веники из берёзы – таковой будет предоставлен без проблем.

В общем, покинув баню, я почувствовал себя словно заново родившимся. Надеюсь, Евтушенко и его товарищам она тоже понравится. Если они действительно доберутся до неё. А то вон Лёха в таком предвкушении… Он лично собрался парить знаменитых гостей.

Между тем у нас с «радиотехниками» активно шла подготовка к концерту, который должен состояться 23 февраля в драматическом театре. Наш политехнический ВИА удостоился чести на нём выступить с песнями «Комбат» и «Там, за туманами». Сделаем, так сказать, приятное и армии, и флоту. Впрочем, композиции для концерта отбирал худсовет, как и песни других исполнителей на этом вечере перед первыми лицами города и области. Настраивал ребят серьёзно, даже попросил особо волосатых укоротить гривы, мол, если приспичит – потом заново отпустите. Укоротили, пусть и не так, как мне хотелось бы, но всё равно хотя бы на людей стали похожи.

В Свердловск поэты прилетели, как и обещали, ближе к вечеру 18 февраля. Помимо меня и Полины гостей встречали Зимин и Коган. Были ещё журналист и фотокорреспондент «Уральского рабочего», обещавшие особо не наглеть. Хомяков не приехал, и то верно, к чему ему светиться лишний раз? Кем бы он представился? Своим настоящим званием? Или рядовым сотрудником Управления культуры? Оно ему надо?

Было морозно, погода лётная, и мы, стоя за ограждением ВВП, прищурившись, вглядывались в яркое, лазурное небо. Вот наконец появилась точка, постепенно увеличивавшаяся в размерах, вскоре обретшая очертания крылатой машины. Кажется, «ИЛ-62». А ещё через двадцать минут с трапа дружной толпой спускались Евтушенко, Высоцкий, Рождественский и Вознесенский. Высоцкий в дублёнке и без шапки, с гитарой в жёстком чехле. Петь, что ли, в самом деле собрался? Ну а что, тоже вариант, для разнообразия сойдёт. Но опять же, надо будет тогда заблаговременно поинтересоваться репертуаром, чтобы тот же Зимин его утвердил.

Никаких автобусов, пешочком направились к выходу, минуя здание аэровокзала, благо что идти всего ничего. Одетый в какую-то рыжего цвета шубу, Евтушенко меня увидел издалека, возвышавшегося над остальными встречающими, сорвал с головы такую же мохнатую, рыжую шапку и замахал. Я замахал в ответ, правда, обойдясь без срывания шапок. Обычно я старался обходиться кепкой, но сегодня по случаю морозной погоды решил в комплект к пальто нацепить сверху пыжиковую шапку. А что, могу себе позволить! Хоть и жаль где-то в глубине души неизвестного оленёнка… Или нескольких оленят, не знаю, сколько их нужно убить ради одной шапки. Брал, правда, с рук, но новую, сказали, что с завода, и отдал 200 рублей при номинальной стоимости в 150 целковых. Зато я стал счастливым обладателем любимой шапки Леонида Ильича и Ильи Ковригина – героя фильма «Девчата», на чью шапку и затевался спор.

Под щелчки затвора фотокамеры улыбающийся Евтушенко обнял меня, хлопая по спине:

– Ну здорово, тёзка! Насчёт бани решил вопрос?

Вот! Кто о чём, а вшивый о бане… Я даже, кажется, покраснел от таких мыслей. Евтушенко – и вшивый.

– Будет баня, – наконец выдохнул я. – Тут в пригороде есть одна, лично смотрел. Хозяева с радостью примут или завтра после второго выступления, или в воскресенье, после студии. В понедельник утром у вас уже вылет в Москву.

– Здо́рово! Народ, слышали? Баня нас ждёт!.. А это, если не ошибаюсь, твоя девушка?

– Жена!

– Точно! В Юрмале в летней одежде вы выглядели слегка иначе, – расплылся он в улыбке. – Вас вроде бы Полина зовут?

Евтушенко галантно поцеловал ручку моей супруге, а затем наконец обратил внимание на остальных встречающих, которых мне пришлось представлять. Все наши старались сохранять солидный вид, хотя по глазам было заметно, что взволнованы. Оно и понятно, не каждый день такие звёзды на уральскую землю падают со своего небосвода. Я и то вон мандражирую, хотя это вполне объяснимо; сам затеял, и случись что не так – моя голова первой полетит с плеч.

Корреспондент успел спросить у Евтушенко, что он сегодня будет читать со сцены, на что тот ответил, мол, приходите, сами всё увидите и услышите. После чего гости проследовали к поджидавшему их красному микроавтобусу – эта был польский «Nysa-521», закреплённый вместе с водителем за поэтами на все два дня их пребывания в Свердловске. Я, кстати, заглядывал в салон – комфортно и печка хорошая. Мы же с Полиной приехали на своём «Москвиче», не желая проситься к кому-нибудь в попутчики.

– А что за баня? – спросил негромко меня Зимин, когда прилетевшие уселись в микроавтобус, но сам он присоединяться к ним пока не спешил. – Почему я не в курсе?

Пришлось вкратце объяснять. Начальник Управления культуры со вздохом покачал головой:

– Я надеюсь, ничего аморального в бане не планируется?

– Что вы, Аркадий Валентович! За моральный облик наших гостей отвечаю головой.

– Смотри!

Он погрозил мне затянутым в кожу перчатки пальцем, открыл дверь микроавтобуса и забрался в тёплый салон к оживлённо что-то обсуждавшим поэтам.

Зимин не подвёл, заселили знаменитостей в «Большой Урал». Билеты на «Творческий вечер московских поэтов» – как называлось мероприятие на афишах – разлетелись буквально за пару часов. Пронырливый Коган, как я понял, организовал продажу дополнительных билетов на пару сотен приставных стульев и чуть ли не стоячие места. Ну а что, имеет право. Жаль, Полины в Свердловске в этот день не будет, придётся на концерт одному идти. Не успеет она вернуться из Тагила. Но она в общем-то не такая уж фанатка Высоцкого, а с Евтушенко и Вознесенским уже и так знакома, ещё по Юрмале. Да и в аэропорту видела всю команду, так что так или иначе, а будет что вспомнить.

Когда постояльцы получили ключи от своих двухместных номеров (на одноместные люксы Зимин всё же не расщедрился), я протянул Евтушенко руку:

– Ну, до завтра?

– А вы что, с супругой компанию за ужином нам не составите?

Я покосился на Зимина, тот сам планировал составить компанию поэтам в ресторане «Большого Урала», о чём их, я так понял, известил по пути к гостинице. Зимин, в свою очередь, покосился на меня.

– Мы бы и с радостью, но Полине рано утром вставать, они с гастролями от филармонии на гастроли в Нижний Тагил уезжают. А я отвезу её на машине в филармонию, где у них сбор. И она у меня хорошо поёт, когда высыпается, – добавил я чистую правду.

– Жаль, – вздохнул Женя. – Так она, выходит, и на наш концерт завтра не попадёт?

– Выходит, так, – тоже вздохнул я, глянув на Полину. – Вернутся, говорит, часам к 9 вечера. Да, любимая?

Полина кивнула.

– Так что буду отдуваться за двоих, – закончил я свой короткий спич. – давайте заодно, кстати, уточним, в баню завтра вас везти или в воскресенье? Если в воскресенье – то сильно засиживаться не получится. У вас же в понедельник утром самолёт.

– Логично… Так, мужики, – повернулся Евтушенко к сотоварищам. – Баня на выбор завтра или в воскресенье. Завтра можно попариться допоздна, в воскресенье лимит – утром нам вылетать в столицу.

Короткое обсуждение – и было принято решение париться завтра вечером.

– Мой «Москвич» устроит в качестве транспортного средства от филармонии до бани? – сразу решил я расставить все точки над i. – Один может на переднее пассажирское сесть, трое сзади.

– Устроит, – услышал я хрипловатый голос Высоцкого. – Только чур я спереди. Привык за рулём ездить.

Возражающих не нашлось. Засим и распрощались.

Я заранее выбил три пригласительных на вечернее выступление: один на себя, и ещё для Вадима с Настей. Не мог же я кинуть своего лучшего друга и его девушку! Вадик был особенно рад приезду Высоцкого, это я ещё по прошлой жизни помнил, как он с первого курса на каждом углу твердил о гении Володи, как он его эдак по-свойски называл. Пообещал после концерта провести его с Настей за кулисы, познакомить с бардом лично.

Пришлось и про баню сказать, объяснив, что это достаточно интимное мероприятие не терпит посторонних, а я с гостями отправляюсь в первую очередь как водитель и организатор этой самой бани. Вадик понял.

А вообще он и Настя были мне весьма благодарны за халявные билеты на второй ряд. На первом, как выяснилось, будут сидеть первые лица города и области. Причём со своими вторыми половинками. Для них это возможность показать всем, что они вроде как разбираются в современной поэзии. Тем более приезжают не какие-нибудь диссиденты, а поэты, обласканные властью. Тот же Евтушенко продолжал оставаться в фаворе у власть предержащих и даже кататься за границу, несмотря на ставшее вызовом стихотворение «Танки едут по Праге», написанное через два дня после ввода советских войск в Чехословакию.

В общем, весь первый ряд заняли чиновники самых разных мастей, включая Ельцина с его Наиной Иосифовной. «Святые 90-е»… М-да, за одну эту фразу её можно было бы расстрелять, думал я, глядя на полупрофиль Ельциной со своего места. А сейчас она вполне ещё не старая женщина, правда, не красавица, черты лица грубоваты, но в то же время есть некая привлекательность… Ладно, бог ей судья. В этом слое реальности, глядишь, обойдётся и без «святых 90-х».

Слева от меня сидел Вадим, кусавший от предвкушения появления своих кумиров губы, ещё дальше рядом с ним – Настя. В лучшем своём, надо полагать, платье, даже в туфлях на невысоком каблучке, переобулась в гардеробе. Хомяков с супругой придут на вечернее выступление, но я и не горевал по этому поводу, всё-таки в присутствии сотрудника органов я каждый раз чувствовал себя немного скованно.

Увидел появившегося из бокового прохода Зимина. Тот за кулисами тусил с поэтами. Не знаю, о чём они там говорили, может, список стихов и песен утверждали, чтобы ничего крамольного… Я не ходил к ним, ещё успеем пообщаться. Да и не звали. Чего переться без приглашения? Только мешать настраиваться.

Между тем зал заполнился битком. Были и приставные стулья, с каждого конца ряда по стулу. То же самое будет и на вечернем представлении. Точнее, выступлении. На сцене столик и стул, вдруг кому-то из выступающих захочется присесть. На столике графин с водой, стакан. Это уже на случай, если у кого-то пересохнет в горле.

Я просмотрел на часы… 15.10. Задерживаются поэты. Не успел подумать, как из-за кулисы появился презентабельный мужчина в сером с отливом костюме и бабочкой на шее, в котором я узнал местного конферансье, а по совместительству чтеца-декламатора. А может и наоборот. Фамилия его была явно с чужого плеча, Мстиславский, на самом деле, небось, какой-нибудь Иванов или вообще Рябчиков.

– Дорогие друзья! – начал он хорошо поставленным баритоном. – Приятно видеть заполненный до отказа зал. Это значит, что творчество современных советских поэтов волнует ваши умы и сердца.

Раздались дружные аплодисменты. Но аплодировали недолго, так как улыбнувшийся Мстиславский продолжил:

– Сегодня перед вами выступят яркие представители современного поэтического течения. Вы знаете, кто это, их имена вы могли прочитать на афишах. И сейчас я приглашаю на сцену человека, перу которого принадлежит знаменитая фраза: «Поэт в России больше, чем поэт». Конечно же, вы знаете, из какого она произведения. Верно?

– Знаем! Из поэмы «Братская ГЭС»! – послышалось сразу несколько голосов.

– Прекрасно, друзья, прекрасно! Что ж, встречайте, Евгений Евтушенко!

И снова аплодисменты, под которые конферансье уступает сцену моему тёзке. Тот, опустив голову, размашисто проходит к микрофону, замирает и, не дождавшись окончания аплодисментов, начинает:

Смири гордыню – то есть гордым будь.

Штандарт – он и в чехле не полиняет.

Не плачься, что тебя не понимают, –

Поймёт когда-нибудь хоть кто-нибудь…[33]

Не помню название стихотворения, в общем, про гордыню. Дочитав, Евтушенко неожиданно добродушно улыбнулся, обводя взглядом зрителей.

– Добрый вечер! Повторяя слова предыдущего оратора, приятно видеть заполненный до отказа зал, – пошутил он под смех публики. – И знаете что… Открою небольшой секрет. Этой нашей с вами встречи не было бы, если бы не один человек, который и заманил нас, можно сказать, в этот славный город Свердловск. Он ваш земляк, чемпион по боксу и автор песен, которые звучат на правительственных концертах и в «Голубых огоньках». А ещё стихи отличные сочиняет. Такая вот разносторонняя, многогранная личность. Знаете, кто это?

– Евгений Покровский! – крикнул кто-то с галёрки.

– Верно! И он находится в этом зале, – взгляд Евтушенко остановился на мне. – Женя, можешь встать, явить себя людям?

Блин, хоть бы предупредил… Под овации зала, красный как рак, я поднялся, повернулся назад и слегка поклонился, после чего снова сел, продолжая держать на лице глуповатую улыбку. Ну, тёзка, ну удружил! Вовек не забуду.

– А я продолжу, – снова переключил внимание на себя Евтушенко.

Стихи он читал ещё минут двадцать, в паузах общаясь с залом. Шоумен неплохой, отметил я про себя. Затем уступил сцену Рождественскому. К тому времени я уже успокоился, перестал рефлексировать по поводу устроенной Евтушенко подставы, и смог сфокусироваться на смысле летящих со сцены рифмованных строк.

Выступали сегодня поэты мощно. В прошлой жизни не довелось ни одного живьём увидеть или услышать, только по радио и телевизору, а тут я вообще оказался в роли главного организатора. От этого меня слегка распирало в части гордости за самого себя. Эх, жаль, Полины нет, какими бы она сейчас глазами на меня смотрела. Муж – настоящий герой!

Рождественский, «отстрелявшись», под аплодисменты ушёл за кулисы, вышел Вознесенский. В принципе, порядок выхода поэтов я знал заранее, Высоцкому предстояло закрывать концерт. И петь он тоже будет, это я выяснил у него самого ещё накануне во время заселения поэтической делегации в гостиницу.

А вот и он сам! В чёрных, расклешённых брюках, в черной водолазке под горло, опять же чёрные ботинки на платформе, что хоть немного прибавляет ему росту. В руке гитара, которую он прислоняет к стулу. Сидевший рядом Вадик вскочил и с криком: «Володя!» принялся бешено аплодировать. Однако его примеру никто больше не последовал. То есть аплодировали, но не вскакивали. На данный момент Высоцкий всё ещё в статусе восходящих звёзд, один из, так сказать. А вот звезда Евтушенко, Рождественского и Вознесенского уже взошла. Но даже им стоя никто не аплодировал, не принято почему-то.

Выглядевший каким-то расслабленным Высоцкий по примеру выступавших перед ним обошёлся без предисловий, сразу начав со стихов. Объявил:

– «Певец у микрофона».

Опустил на секунду голову, потом встряхнул её, откидывая волосы со лба, и это уже был совсем другой человек: сосредоточенный, глаза чуть прищурены, ноздри трепещут… Зал словно накрыло плеснувшей со сцены энергией, всё вокруг будто бы пронизало разряды электрического тока.

Я весь в свету, доступен всем глазам, –

Я приступил к привычной процедуре:

Я к микрофону встал как к образам…

Нет-нет, сегодня – точно к амбразуре.

И микрофону я не по нутру -

Да, голос мой любому опостылет, –

Уверен, если где-то я совру -

Он ложь мою безжалостно усилит.

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепят с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!.. Жара!..

Стихотворение закончилось, а в зале стояла звенящая тишина. Я только сейчас почувствовал, как во рту пересохло, тот графинчик со сцены как раз бы пригодился. М-да, эффект, однако.

– «Баллада о брошенном корабле», – объявил Высоцкий.

Капитана в тот день называли на ты,

Шкипер с юнгой сравнялись в талантах;

Распрямляя хребты и срывая бинты,

Бесновались матросы на вантах.

Двери наших мозгов

Посрывало с петель

В миражи берегов,

В покрывала земель…

Закончив, откинул со лба мокрую прядь волос, налил в стакан из графина, сделал глоток, поставил стакан с недопитой водой на место, вернулся к микрофону.

– На следующей неделе мы будем отмечать День Советской Армии и Военно-морского флота. Хотя в этом зале преобладают молодые лица, но я уверен, что здесь есть и те, кто прошёл через горнило Великой Отечественной. Война не обошла стороной ни одну семью. Сейчас я хочу прочитать своё новое стихотворение, посвящённое евпаторийскому десанту. Называется оно «Чёрные бушлаты».

За нашей спиною остались паденья, закаты,

Ну хоть бы ничтожный, ну хоть бы невидимый взлет!

Мне хочется верить, что черные наши бушлаты

Дадут мне возможность сегодня увидеть восход…

А потом он взял в руки свою знаменитую семиструнную гитару, купленную у вдовы Алексея Дикого в 1966 году – с этой гитарой в моей прошлой реальности он участвовал в известной фотосессии 1975 года вместе с Влади – и начал петь:

А у дельфина

Взрезано брюхо винтом!

Выстрела в спину

Не ожидает никто.

На батарее

Нету снарядов уже.

Надо быстрее

На вираже!

Парус! Порвали, парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!..

Потом были «Бросьте скуку, как корку арбузную…», Романс «Было так – я любил и страдал…», шуточные «В созвездии Тау Кита» и «Утренняя гимнастика». А закончил он «Балладой о бане». В тему, учитывая, куда мы собирались после вечернего концерта.

А когда закончился этот, мы с Вадиком и Настей пошли за кулисы, где я представил своих друзей, сфотографировал их с гостями, и отдельно Вадима с Высоцким. Затем развёз друзей по домам на своём «Москвиче», а пару часов спустя снова потащился в филармонию. Концерт длился чуть больше, чем дневной. Тот шёл около полутора часов, а этот почти два. Высоцкий раздухарился, исполнил ещё парочку новых песен, и с залом общался более активно, вспомнив до кучи свой первый приезд в Свердловск и честно рассказав о не слишком приятных впечатлениях, Зато люди тут, по его словам, живут отличные. Ну, в общем-то, не поспоришь, главное, что зрителям понравилось, долго хлопали.

Когда всё закончилось, поэтическая делегация привела себя в порядок и направилась следом за мной через запасной выход к моему «Москвичу». Зимин на прощанье сделал страшное лицо, произнеся угрожающим шёпотом:

– Смотри, Покровский, если что…

– Не беспокойтесь, Аркадий Валентович, всё будет нормально. Им же завтра ещё писаться.

Поскольку времени заехать в ресторан не было – там бы мы просидели, наверное, до закрытия – с ужином обещал выручить басист Лёха. Я ему заранее, хоть он и отказывался, сунул полтинник, с просьбой прикупить что-нибудь на стол в баню. Там имелся небольшой, но уютный предбанник, в котором спокойно можно было разместиться на дубовой лавке за прямоугольным столом из такого же тёсаного дуба. Лёха сказал, что и своих припасов выставит, родители не против. И когда мы приехали, на столе в предбаннике уже стояли помимо прочих колбасно-сырных нарезок домашние заготовки: блюда с маринованными огурцами и помидорами, мочёные яблоки, солёные грибочки, тарелка с тонко нарезанными ломтиками сала, манящего своими розовыми прожилками… Из напитков 2-литровый кувшин домашнего кваса и бутылка вишнёвой наливки домашнего приготовления.

– Ух ты! – сглотнул слюну Евтушенко. – А может, сначала продегустируем?

– Да конечно, садитесь! – с готовностью засуетился Лёха, всё ещё, кажется, не до конца поверивший, что к нему пришли такие знаменитости.

– Успеешь, Женя, – охолонил его Вознесенский. – Сначала – баня! Хозяин, как там с паром?

– Всё готово, камни раскалённые, кадушка с водой на месте, только плескай успевай. Я с вами пойду, если вы не против, за банщика побуду сегодня.

Парная была не ахти каких размеров, но нас шестерых вместила. Двое улеглись на верхний полок, трое, включая меня, устроились на нижнем, а Лёха, плеснув воды на камни, вооружился вениками, и по-македонски, с двух рук, начал охаживать ими Евтушенко.

– А-а-а, хорошо! – кряхтел тот наверху, уткнувшись лицом в подложенные под голову руки. – Роберт, ты как? В Киргизии, небось, таких бань не было?

– Не было, – отозвался Рождественский. – Там вообще много чего не было[34].

– А меня кто обработает? – услышал я голос Высоцкого, тоже пристроившегося наверху.

Он был в войлочной шапочке, под которую убрал свои густые волосы. Выждав пару секунд и не услышав от кого-нибудь желания помахать вениками, я подал голос:

– Могу я.

– Давай.

С двух рук я не умел, а с одной ничё так, нормально получалось ещё по прошлой жизни. Так и вышло, что перед мной голышом лежал Высоцкий, а я обрабатывал его спину, захватывая и то, что находилось ниже спины.

При этом и сам взмок так, что с меня пот лился буквально градом. А потом мы поменялись местами, и уже Высоцкий охаживал меня так, что я то и дело шипел сквозь стиснутые зубы.

Когда все побывали под вениками, включая хозяина бани, я, Евтушенко, Высоцкий и Лёха рванули во двор, голышом нырять в чистый, нетронутый сугроб, выросший в палисаднике подл окнами дома. Рождественский и Вознесенский не рискнули к нам присоединиться. Это, конечно, было что-то, я даже в какой-то момент испугался, что у меня сердце остановится. Но обошлось. Как и у других участников этого немного безумного мероприятия.

Следом была вторая серия захода в парную, опять же без Рождественского с Вознесенским, посчитавшими свою норму выполненной и уже устроившимися за столом с напитками и закусками. Вскоре к ним присоединились и мы, замотанные в чистые простыни. Эти простыни я сам покупал, домыслив, что не голыми же нам сидеть за столом, а просить у хозяев… Наверняка у них столько новых простыней не окажется, да и не факт, что штопаных тоже. В общем, расселись за столом и пропустили по рюмашке наливки, которую все присутствующие дружно одобрили. Как и закусь.

Правда, Высоцкий сразу предупредил, что для него норма – одна рюмка. Он Марине обещал не пить. Никто особо возражать не стал, все, видимо, были в курсе, что Марина потом может такую настойчивость припомнить и как-нибудь отомстить, словом или делом. А может и впрямь переживали за здоровье товарища, потому и не настаивали.

Кстати, одной бутылки хватило на всех, по паре рюмашек опрокинули – и нормально. Никто не желал, похоже, напиваться в стельку, тем более держа в уме завтрашнюю запись на студии. Евтушенко вон так прямо и сказал, что у него с похмелья голос сиплый, то есть бухать он не собирается, хотя сидевший с нами Лёха и намекал, что в заначке у него дома есть не только вишнёвая наливка, но и другие напитки аналогичной крепости. В итоге на прощание вручил каждому по бутылке, чем весьма всех растрогал. Но сам при этом выглядел самым счастливым человеком на свете. Я не удержался и попросил всех попозировать на общем фото за столом, так сказать, для личного архива. Благо что прихватил с собой ещё и фотовспышку. Сначала я Лёху со всеми пощёлкал, а потом он меня. Ну вот, будет что внукам показать. Или как минимум детям, которых у нас должно быть минимум двое. Хоть и говорится, что если хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах, но… Я всё же рассчитывал поставленную цель выполнить. Естественно, со своей любимой женщиной.

В гостиницу привёз поэтическую сборную в начале первого ночи. Договорились, что в 10 утра они будут ждать меня в холле, я их забираю – и едем в студию писаться. К счастью, никто не подвёл, все были, можно сказать, как огурчики, а Высоцкий снова с гитарой. Ну так я его ещё накануне предупредил, что если время останется – а оно должно остаться – то он сможет записать несколько песне под гитару. А то я могу на барабаны сесть или ещё на каком инструменте подыграть, на синтезаторе, например, коим немного успел немного овладеть.

Но Семёныч предпочёл обойтись одной гитарой. По мне – вполне логично, мне самому больше нравилось, когда он на записях пел под семиструнку, без лишней какофонии. Но сначала писали стихи. Первым записывался Евтушенко, на всё про всё у него ушло чуть больше получаса, только в двух стихотворениях попросил сделать дубли. И из звучавших накануне я узнал только два, хотя думал, что он именно концертные тёзка и будет записывать. А вот Рождественский и Вознесенский процентов на 90 записали вчерашние стихи, видимо, решив, что это лучшее из лучшего. Не знаю, я в поэзии, как уже не раз говорил, не сильно разбираюсь. По мне лучше «Войну и мир» прочитать, чем сборник даже неплохих, или вовсе гениальных стихов. Я Толстого и правда, помнится, осилил в старших классах, но с тихим зубовным скрежетом. По идее надо было в более взрослом возрасте перечитать, но так и не решился.

Высоцкий записывался последним, в студии соблюдалась та же очерёдность, что и на вчерашних выступлениях. А после стихов зарядили новую бобину – уже под песенное творчество барда. Или актёра… Или поэта – кому как нравится. Хоть три в одном, что, скорее всего, и было правдой. Хотя по мне, повторюсь, Высоцкий – в первую очередь Глеб Жеглов. Поэзию я не очень воспринимаю, а в музыке предпочитаю старый добрый рок.

Но, честно говоря, был крайне и очень приятно удивлён, когда услышал, как перед тем, записать очередную песню, Высоцкий говорит в микрофон:

– Моему свердловскому другу Женьке.

И дальше в тексте песни были такие строчки:

Женька – мой дружок с Урала

В бане знает толк

Затащил меня намедни

На второй поло́к

Веником лупил нещадно

Паром обжигал,

Матерился я как дворник,

Женьку проклинал…

И пусть моя фамилия в песне не звучит, пусть никак не упоминаются мои заслуги в боксе и «незаслуги» на ниве музыки, и песня, если уж честно, не шедевр для Высоцкого, но я и так чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Кто меня близко знает – и так догадаются, кому посвящена эта вещь. А те же Евтушенко сотоварищи, которые сейчас попивают заваренный Петровичем чаёк с домашним, земляничным вареньем, по-любому где-нибудь проболтаются.

Я тут между делом вручил всем по альбому. Своему, записанному в стиле, столь любимым Высоцким, и по альбому «радиотехников», с рок-версиями революционных и звучавших в моей истории песен «Любэ» и иже с ними. Может, и послушают звёздные гости на досуге, во всяком случае, пообещали.

Закончили работу в студии около семи вечера, а я оплачивал до девяти. Ну и бог с ними, с деньгами! Евтушенко при коллегах своих поинтересовался было вчера ещё, сколько стоит записаться, на что я ответил: якобы договорился со звукорежиссёром, тот из уважения к именам клиентов согласился поработать за чисто символическую оплату в жидкой валюте. Поверили. Ну или сделали вид, что поверили. А я получил песню про себя, пусть и сочинённую буквально за… За ночь? Ну а когда ещё Высоцкий мог её придумать? Или в студии сочинял, пока остальные записывались? Недаром он в уголке всё это время сидя, что-то черкал себе в блокнотик.

Я отвёз всю компанию обратно в «Большой Урал», собрался прощаться, хоть Евтушенко и настаивал, чтобы я с ними отметил окончание плодотворных гастролей в гостиничном ресторане. Для них точно плодотворных: и гонорар получили, и каждый по бобине поэтического аудиосборника с собой прихватил, записанного на халяву. Они ещё не определились, как его назвать, то ли «Квартет», то ли ещё как-нибудь, более эклектично, типа «Уральский набат».

От посиделок еле отмазался, сославшись на недомогание жены, вернувшейся с нижнетагильских гастролей слегка не в форме. Она и правда себя не очень чувствовала, шмыгала носом, и температура немного подскочила. Обещал ей не задерживаться. А с поэтами я вчера в бане хорошо потусил, ресторанные посиделки не идут ни в какое сравнение. Меня услышали и не возражали, да и Высоцкий постоянно бормотал под нос, что пить не собирается, иначе может сорваться и Марина его убьёт.

В общем, я свою часть работы сделал, и теперь, вернув их в гостиницу, могу вздохнуть с облегчением. Осталось завтра попрощаться в аэропорту, а пока спать – что-то за эти пару дней я малость вымотался. На тренировке порой меньше устаю.

Кстати о тренировках. Из-за приезда поэтов одну уже пришлось пропустить. Казакова я предупредил, но тот, видно было, слегка огорчился. Подготовку к чемпионату страны мы ещё не начали, будем выходить на пик формы к июню, но каждый внеплановый пропуск занятий для Лукича был как серпом по одному месту. Вот и переживал дедушка уральского бокса. Ну он и так был дедушка, даже дважды, но в зале словно сбрасывал пару десятков лет, порой вкалывал с нами так, что мы, его ученики, только диву давались.

Правда, впереди были зональные этапы, по итогам которых отбирались сто участников июньского чемпионата страны. Соревнования проходили в шести зонах, в моей я не видел серьёзных конкурентов, и потому мы не особо форсировали подготовку к этому турниру. Хотя, конечно, приходилось поддерживать себя в форме.

У Полины температура за ночь сошла, хвала чаю с мёдом и лимоном. Лимоны я у товарищей с юга на рынке покупал регулярно, как и прочие полезные и вкусные фрукты, вот и пригодился. Мёд, кстати, там же брал, у проверенного пасечника. Так что у супруги только насморк остался, и провожать столичный гостей я отправился с лёгким сердцем.

В аэропорту снова были Зимин и Коган. Оба выглядели довольными, особенно директор филармонии, заработавший на концертах звёзд неплохую сумму. Мы с ним, кстати, между делом пообщались насчёт того, что неплохо было бы наладить систему заезда таких вот знаменитостей, в первую очередь имеющих отношение к эстрадной музыке, а то они как-то не очень балуют Свердловск своим вниманием. Просто на местном уровне никому не хочется этим заниматься, а на самом деле можно неплохо так «навариться», что и доказал Коган личным примером. Понятно, есть риск попасть в зону пристального внимания ОБХСС, но кто не рискует тот, как говорится, не пьёт шампанского.

Погода была лётная, и самолёт с ЕвтушенкоСо улетел точно по расписанию. Когда прощались, я услышал немало слов искренней благодарности от всех участников свердловских гастролей. Нет, неплохой они всё-таки народ, эти столичные поэты. Вон даже в гости зовут. Правда, не все, только Евтушенко с Высоцким, который мне свой телефон записал на клочке бумаги, но и то приятно. Может, будучи в Москве проездом, и впрямь заскочу.

Хотя, конечно, чего зря к людям набиваться, у них своих дел невпроворот, а тут я ещё припрусь… Но всё равно приятно, чёрт возьми, сознавать, что, оказавшись в столице, можешь с любого таксофона набрать знакомый номер и, когда на том конце провода поднимут трубку, немного вальяжно так произнести: «Привет, Володя! Это Женя из Свердловска. Я в первопрестольную буквально на пару дней. Какие планы на вечер? Никаких? Может, посидим где-нибудь? Знаешь тихое местечко? А, да, слышал, хорошее заведение, и кухня приличная… Марину захватишь? В Париже? Тогда в этот раз без неё… Нет, нет, чисто символически, по рюмашке если только, у меня самого режим… Ну всё, часикам к семи в „Арагви“, встречаемся у входа».

Когда подъезжал к дому, невольно обратил внимание на долговязую фигуру, топтавшуюся возле забора. При виде моей машины незнакомец поднял воротник короткого пальто и, сунув руки в карманы, скорым шагом пошёл прочь, скрывшись за ближайшим поворотом.

Хм, и чего он тут высматривал? Не очередной ли урка, решивший грабануть нашу с Полиной избушку? Тем более что вынести из неё много чего хорошего можно, одной техники рублей… На много, в общем.

Мелькнула мысль догнать, но подумалось, что это, не исключено, просто прохожий, возможно, всего лишь разглядывавший доставшийся мне по наследству от прежнего хозяина оригинальный флюгер на коньке крыши в виде петушка. Что я вообще смогу предъявить человеку, когда его догоню? Что он стоял и пялился на мой дом? Ладно, пока просто попрошу Полину быть поосторожнее. Ну и соседей лишний раз получше приглядывать за домом в наше отсутствие. Тех же Кулебякиных, они всё равно особо в свои годы никуда из дома не шастают, а у них ещё и кобель – любитель погавкать на посторонних. Заодно занесу Кулебякину в честь праздника 23 февраля пакет с продуктами. Надеюсь, не откажется.

Глава 25

Как мы с Лукичом и предполагали, зональный этап не стал для нас камнем преткновения. Я в своей весовой категории почти все бои, кроме финального, закончил досрочно. Да ив финале соперника дважды отправлял в нокдаун. А мог бы и нокаутировать, но вроде как пожалел. Так что программа минимум по попаданию на чемпионат страны была выполнена. С середины мая начнём конкретно готовиться к турниру, по итогам которого будет комплектоваться олимпийская сборная.

22 февраля вышел второй номер нашего альманаха, который, как и первый, буквально смели с прилавком «Союзпечати». И это без всякой рекламы! Альманах реализовывался по всей стране, и при таком тираже на всех желающих его, ясное дело, не хватало, так что уже встал вопрос о повышении тиража. Хотя бы в два раза. Мешавкин, воодушевлённый темпами продаж, пообещал этот вопрос провентилировать на соответствующем уровне.

А 23 февраля в фойе областного драматического театра, который в моей истории в 90-е превратился в торговый центр (правда, театр к тому времени получил новое здание на Октябрьской площади), было не протолкнуться. А сколько ветеранов! У иных вся грудь в орденах и медалях, а другие из скромности предпочли планки. И не старые ещё, кому-то на вид и пятидесяти не дашь. Ну а что, война закончилась почти 27 лет назад, кто-то ушёл на фронт сразу после 10 класса, кто-то вообще приписал себе возраст. Не говоря уже о партизанских отрядах, там и подростки вовсю воевали, имели боевые награды. Когда я в той своей прошлой жизни уходил в, казалось бы, вечную тьму, ветеранов Великой Отечественной оставалось на весь Свердловск… то бишь Екатеринбург, единицы. А по всей стране, наверное, пара-тройка сотен. Тех, кто реально воевал, был ранен, контужен, а не отсиживался в тылу, чтобы потом на парадах бить себя пяткой в грудь и, раззявив вставные челюсти, кричать: «Да я за Родину кровь проливал! Где мои льготы?!».

Сегодня после торжественной части концерт, выступают и «Радиотехник», и «Свердловчанка» с Полиной, как всегда, в статусе солистки. Должна петь «Аист на крыше», как призыв к миру советской эстрады. Мог бы ей что-то новое «написать», были идеи, но раз уж худсовет попросил её выступить в сопровождении ВИА с этой песней – так тому и быть.

Сегодня я с пригласительным в кармане пиджака. Третий ряд, седьмое место. На первых двух власть предержащие и самые прославленные ветераны региона, включая председателя областного Совета ветеранов Василия Яковлевича Фирсова. Одной ноги нет у ветерана, потерял на фронте, но на протезе бегает на зависть многим двуногим. Вон он, кстати, с супругой, листают программку, что-то негромко обсуждают. Меня Фирсов вряд ли помнит, а я его ещё с первой своей жизни запомнил, он нам, первокурсникам, рассказывал о славном боевом прошлом свердловских добровольцев.

Его я разглядывал из-за кулис, куда заглянул, воспользовавшись своим положением. Сначала к «радиотехникам» зашёл, которые изрядно волновались, хоть и старались всячески делать вид, что огонь, вода и медные трубы для них давно пройденный этап. Ну-ну, орлы, я из вас ещё мировых знаменитостей сделаю. А что?! Захочу – и будут у меня хиты «Queen» исполнять. У Егорки вокал, конечно, не такой отчаянный, как у Меркьюри, но вполне себе приличный. А уж если на голоса разложить… В общем, подумаем.

Заглянул, само собой, и в гримуборную ВИА «Свердловчанка». Удивился, чего это музыканты стоят у двери, подпирая спинами стену, оказалось, Полина переодевается, и всех выгнала из гримёрки. Логично, им же одну гримуборную на всех выделили, а при пусть и своих ребятах, но всё же не мужьях, так сказать, и не родственниках, переодеваться моя жена стесняется.

– Жаль, что всего одна песня у нас сегодня, – посетовал Лёха-басист. – У нас в репертуаре ещё есть вещи, с которыми не стыдно было бы сегодня выступить.

– Что поделать? – развёл я руками. – Песни для концерта не я отбирал.

В этот момент дверь гримёрки распахнулась, в проёме показалась Полина:

– Я всё… Ой, Женька, а ты чего? – спросила она, выйдя в коридор и пропуская заходящих в комнату музыкантов.

– Да вот тебя проведать зашёл, а ты закрылась, не пускаешь, – я посмотрел на медленно закрывавшуюся сама собой дверь с табличкой: «Народный артист РСФСР Михаил Буйный». – Как настроение? Порвёшь зал?

– Да легко, – рассмеялась она. – жаль только, что всего с одной песней, и то не новой. Твои «радиотехники» и то две песни сегодня исполняют.

– Только что твои коллеги на это же самое жаловались. А я сказал, что я не член худсовета, иначе вы минимум три песни исполняли бы. Ладно, не буду отвлекать, настраивайтесь.

– Да успеем ещё, нам же закрывать торжественный вечер. Почти два часа торчать в гримёрке. Можно было и попозже, кстати, переодеться, что-то я поторопилась. От волнения, наверное.

Я не успел ничего ответить, так как в следующее мгновение краем глаза заметил быстрое движение слева по пустынному в этот момент коридору, и услышал голос, прокричавший каким-то истерическим дискантом:

– Я освобожу тебя!

А ещё миг спустя моё тело само совершило то, за что я ему впоследствии был очень и очень благодарен. А именно встретил прямым правой в челюсть долговязого незнакомца, который нёсся на нас в распахнутом коротком пальто, со здоровенным кухонным ножом в руке. Удар опрокинул его навзничь, он как шмякнулся плашкой на застеленный потёртым линолеумом пол, так и остался лежать неподвижно, выпавший из пальцев нож лежал рядом.

– Ой, мамочки!

Я чуть вздрогнул от неожиданного вскрика Полины. Она стояла, прижавшись спиной к стене, как недавно её музыканты, прижав к щекам ладони, и смотрела на меня округлёнными от испуга глазами.

– Женя, что это? – выдавила она из себя.

– Так, всё нормально, всё под контролем, – сказал я враз осипшим голосом. – Иди в гримёрку, я тут сам.

В этот момент дверь гримуборной открылась, в проёме показалась физиономия Лёхи.

– А что тут у вас…

– Всё нормально, – прокомментировал я, проталкивая мимо него в комнату Полину. – Слушай, сбегаешь до вахты, милицию вызовешь?

– А что слу… Ух ты!

Только сейчас он увидел лежащего на полу мужика и валявшийся рядом нож. А сзади него уже напирали другие любопытные музыканты ВИА «Свердловчанка».

– Псих какой-то, – выдвинул я самую универсальную и, возможно, верную версию. – Лёх, ну ты чего?

– Уже лечу!

Он сорвался с места, а я под взглядами начавшегося собираться народа, в том числе и «радиотехников», присел над казавшимся бездыханным телом. Хотя нет, вон жилка слабо бьётся. Лет за тридцать, лицо какое-то… Словно квашня, покрытое впадинками оспин. И такое у меня чувство, будто это тот самый тип, что крутился у нашего дома в день, когда я проводил в Москву поэтическую делегацию. Фигура, пальто кургузое… И для кого он, интересно, ножичек припас? Для меня или для моей супруги?

– Что тут происходит?!

По коридору, расталкивая артистов, мчался невысокий, полноватый мужичок, в котором я признал директора театра Полухина, чьи имя и отчество, впрочем, вспомнить не удалось. Растолкав последних на пути к цели, запыхавшийся директор прохрипел:

– Что это? Кто это? Почему?!

– Милицию вызвали? – вопросом на вопрос ответил я.

– Что? Какую милицию? Ах да, конечно, там парень какой-то звонил, я от него и узнал, что тут человека убили.

– Пока не убили, – успокоил я его, – хотя могли. Алё, нож не трогать, там отпечатки пальцев.

Это я уже в адрес кого-то из артистов, потянувшегося было к ножу. В этот момент веки долговязого дрогнули, кто-то над ухом вроде как облегчённо выдохнул:

– Живой!

Конечно, живой, всего лишь глубокий нокаут. Как это у меня с ходу так получилось, на инстинктах, неподготовленным ударом… Ну дык! Мастерство хрен пропьёшь, как говаривал наш прапорщик Кузьменко.

Между тем несостоявшийся убийца или по меньшей мере членовредитель всё-таки открыл глаза, глядя перед собой мутным взглядом. Поднял правую руку, потрогал челюсть, болезненно скривился и застонал. Не исключено, перелом, ну хоть зубы целые – попал я точно в подбородок.

– Зачем ты мне помешал? – выдавил он из себя и снова застонал.

– Что помешал? – спросил я.

Но ответа я не услышал, рябой снова закрыл глаза, всё так же болезненно морщась. А тут и наша доблестная милиция подоспела. После моего короткого объяснения на более-менее пришедшего в себя задержанного нацепили наручники, а нож аккуратно, чтобы не дай бог не смазать отпечатки пальцев, перекочевал в полиэтиленовый пакетик. По ходу дела рябого обыскали, нашли только деньги в сумме тридцати трёх рублей с мелочью и паспорт на имя жителя Кременца Тернопольской области Богдана Георгиевича Казимирчика. Ни фига себе, однако, далеко занесло мужика. Интересно всё-таки, с какой целью? Что он тут за шоу собирался устроить, кого от чего освобождать?

Полина к тому времени выскочила обратно в коридор, я услышал возле уха её громкий шёпот:

– Женя, выяснили, кто это? И что за странные слова он кричал?

– С Украины приехал, похоже, а чего хотел – милиция будет выяснять.

– Это вы Полина Круглова? – спросил у неё старший группы с погонами капитана. – Вам и вашему мужу желательно проехать с нами, дадите свидетельские показания.

– Ой, а мне выступать сегодня, – захлопала накрашенными ресницами Полина.

– Может, я один дам? Чего жену вмешивать? Ещё неизвестно, сколько мы в РОВД проторчим, а ей закрывать концерт.

– Ну хорошо… Тогда вашу супругу, если что, повесткой к следователю вызовут. А вам всё же желательно проехать.

– Хорошо, – легко согласился я. – Могу на своей, мой «Москвич» возле драмтеатра припаркован.

– Да? Ну тогда ещё проще. Просто следуйте за нами. Если потеряетесь – езжайте в Ленинский РОВД, там оформлять будем этого типа.

В РОВД задержанного определили в кутузку, утром им должен был заняться следователь. Тот пока категорически отказывался отвечать на вопросы, но просил при этом, со слов капитана, отвезти его в больницу.

– Такое подозрение, что вы ему челюсть сломали, – сказал капитан. – Вот думаю, везти его сейчас в травматологию в наручниках или до утра подождать, когда смену сдадим… Он же не умрёт до утра?

– По идее не должен, – пожал я плечами. – Но вообще-то в таких случаях принято оказывать первую помощь незамедлительно.

– Да? Хм, тогда, пожалуй, свозим… Вот ведь геморрой на мою голову.

К выступлению «Свердловчанки» я всё-таки успели. Даже с небольшим запасом вернулся, когда как раз выступал «Радиотехник». За кулисами акустика была не такая хорошая, динамики всё-таки были направлены в зал, но всё равно оценил. Молодцы, не пока зачали, и зрители аплодировали долго, даже слышались крики: «Браво!».

Я больше всего волновался за моральное состояние Полины. Но она молодец, сдюжила, не расклеилась, вышла на сцену как ни в чём ни бывало и исполнила «Аиста» так, что зал аплодировал стоя. Вернее, первым поднялся Рябов, а за ним тут же и остальные зрители.

Я всё это время стоял за кулисами, словно бы передавая Полине свою энергию, а когда она покинула сцену, то буквально рухнула мне на руки. Мою жену реально колотило, и я какое-то время отпаивал её выпрошенным у вахтёрши корвалолом. Вроде помогло. Даже не представляю, чего Полине стоило выйти на сцену и так мощно исполнить композицию, заимствованную мной у Тухманова и Поперечного.

На следующий день я с утра вызвонил Настю, попросил её посидеть с Полиной, а сам снова отправился в РОВД. Дежурный уже сменился, капитана тоже не было, пришлось долго объяснять, кто я и с какой целью заявился в отделение. В итоге всё же познакомился со следователем, который принял дело этого Казимирчика. Тот как раз собирался ехать в больницу, куда с трещиной в челюсти положили задержанного. Всё-таки трещина, не прелом.

Следователем был тоже капитан, Андрей Васильевич Петраков, вполне доброжелательно ко мне отнесшийся, да ещё, как оказалось, оказавшийся любителем бокса. Для себя занимался в «Динамо», и гордился тем, что его земляк стал чемпионом Европы.

– Я с дежурным врачом созванивался, тот сообщил, что пациент в принципе может общаться, – сказал Петраков. – Жаль, машин свободных нет, с утра на патрулировании, придётся в больницу на общественном транспорте добираться.

– Так у меня машина есть, давайте, подброшу. Могу и обратно потом завезти.

– Здо́рово! Тогда поехали.

Пять минут спустя мы уже двигались в сторону городской больницы № 3 на улице Свердлова, которая дежурила вчера и где в отдельную палату под охраной милиционера поместили бандеровца, которому ещё и одну руку к спинке кровати наручниками прицепили. Бандеровца – это я его так про себя называл, как в моём будущем стали со временем называть практически всех жителей Западной Украины. Пока ехали, капитан просветил, что Казимирчик в своём Кременце работает дворником, холост, детей нет, ведёт замкнутый образ жизни, и при этом состоит на учёте в областном психоневрологическом диспансере в качестве шизофреника. Это ему уже с утра кременецкие коллеги успели сообщить.

– Мне кажется, ему в психбольнице самое место, – заметил я.

– Не исключено, но это решать не нам. Будет проведена соответствующая медико-психологическая экспертиза, она и решит, куда дальше определять задержанного. Скорее всего здесь проведём… А вот мы уже и приехали.

Я аккуратно припарковался напротив входа, благо что место позволяло. В 1972 году машин было не так густо, как в моём будущем, иной раз, помню, у соседей до драк доходило за парковочное место у дома. Хорошо, у меня был свой гаражик в гаражном кооперативе, я был избавлен от такой нервотрёпки.

– Вы здесь пока посидите, – попросил Петраков, принимая от медсестры белую накидку. – Надеюсь всё-таки разговорить этого типа.

– Я тоже на это очень надеюсь. Если бы мне разрешили вести самому допрос, да без свидетелей… Он бы у меня быстро заговорил.

Я плотоядно ухмыльнулся, на что капитан с укоризной во взгляде покачал головой:

– Евгений Платонович, ну что вы, в самом деле… Может, в каких-нибудь Америках так и принято, но в Советском Союзе процедура дознания проводится исключительно в рамках закона.

– А если он так и не сознается?

– Тут уже особой разницы нет. Факт нападения с холодным оружием налицо.

– Надеюсь, он не начнёт сочинять, будто бежал по коридору с ножом, чтобы помочь кому-нибудь порезать колбасу?

– Хм, по идее всё может быть. Он же не накинулся на вас с ножом…

– Но вид был такой, что готов был накинуться. Ладно, жду вас здесь и, надеюсь, с хорошими известиями.

– Смотря что под этим подразумевать, – усмехнулся капитан, и в сопровождении медсестры направился к лестнице.

Вернулся он через сорок с небольшим минут, я даже успел слегка вздремнуть, сидя на жёстком кресле с дерматиновой обивкой. В ответ на мой вопросительный взгляд кивнул:

– В машине поговорим.

Я с нетерпением ждал момента, когда Петраков начнёт своё повествование, если там было о чём повествовать. Как оказалось, было. Когда встали на светофоре, я повернул в его сторону голову, всем своим видом словно бы вопрошая: «Ну так что, товарищ капитан?».

– В общем, кое-что удалось у него выяснить, – со вздохом начал он. – Этот Казимирчик, с его слов, оказался большим любителем церковных книг. В церковь не ходил, но книги где-то доставал и читал. И телевизора у него нет, зато есть радио. Как-то услышал, как поёт ваша супруга, и тут же голоса в его голове стали ему нашёптывать, что Полиной Кругловой овладели демоны.

– Так и сказал? – не удержался я от вопроса.

– Так и сказал, – подтвердил следователь. – Эти же голоса ему нашептали, что только он, Богдан Казимирчик, сможет освободить девушку от демонов. А для этого нужно пробить ей в груди дыру, через которую демоны вырвутся на свободу и будут сожжены солнечным светом. Хотя где он там, в коридоре, солнечный свет увидел, да и вечер, и погода пасмурная… Я вас не слишком шокирую такими подробностями?

– Меня нет, я вот думаю, как Полине это преподать. Вы её планируете вызывать?

– Могу и не вызывать. Она же не является пострадавшей, а дело, скорее всего, в открытом суде слушаться не будет. Думаю, будет проведена закрытая судебно-психиатрическая экспертиза.

Петраков оказался прав. Неделю спустя Казимирчик был выписан, а ещё через день была проведена закрытая судебно-психиатрическая экспертиза, которая подтвердила диагноз, поставленный тернопольскими коллегами. Дворник из Кременца был признан опасным для общества и отправлен на принудительное лечение в областную психиатрическую больницу, в отделение для буйных. Сколько он там пробудет – будет решать всё та же комиссия. Надеюсь, этот псих в стены психушки попал надолго.

– Если вдруг его надумают выпустить когда-нибудь, вы уж мне позвоните на всякий случай, – попросил я Петракова. – Я вам оставлю свой телефон.

– Договорились, – кивнул он.

Ну а для жены я придумал версию, что западенский псих имел виды не на неё, а на меня. В смысле, влюбился-то он в неё, а я как он считал, был преградой на пути к их счастью. Вот и решил освободить её от меня. Но в ближайшие годы Казимирчик обречён страдать в застенках дома для умалишённых, так что опасаться его нам пока не стоит.

Естественно, Полина поинтересовалась, а что будет, когда Казимирчик выйдет из больницы?

– Я лично прослежу, чтобы он сел на самолёт до своего Тернополя или куда там у них они летают, – сказал я. – А потом буду еженедельно звонить в милицию Кременца и спрашивать, как там поживает наш старый знакомый.

– Ну ладно, – вздохнула Полина. – Только вдруг кому-нибудь ещё в голову придёт эта идиотская идея сделать меня свободной?

– И с другими будет то же самое, – сделал я зверское лицо.

– А если тебя рядом не окажется?

Я улыбнулся и чмокнул её в щёку:

– Не переживай, любимая! Слава богу, психов в нашей стране хоть и хватает, но далеко не все из них одержимы идеей сделать вдовой известную певицу Полину Круглову. Кстати, на носу 8 Марта, что тебе подарить?

Март… Солнце засияло как-то по-особому, как пела группа «Бутырка» – запахло весной. В сугробах появились первые проталины, по дну которых журчат ручьи, а веточки вербы украсились пушистыми серёжками. Позади остался Международный женский день с весёлыми посиделками и непременными подарками. На этот раз решили с Вадиком и Настей не объединяться, а то, понимаешь, никакого интима. Впрочем, друзья, обуреваемые теми же мыслями, нашу идею и сами восприняли позитивно.

Если Полина 23 февраля подарила мне парфюм «Eau Sauvage» от «Dior» (даже не представляю, во сколько ей это обошлось и где она умудрилась достать этот лимонный аромат с оттенками розмарина и ветивера), то я алаверды, решив не ударять в грязь лицом, преподнёс ей на 8 Марта «Givenchy L’Interdit», созданный когда-то специально для Одри Хепбёрн. А чем моя жена хуже? Да ничем! Хотя достать тоже было нелегко, хорошо, что меня имеются связи с местной фарцой, решили вопрос. Собственно, на выбор предлагалось несколько разных флаконов, и не только французского производства. В том, что там настоящий парфюм, я не сомневался – продавец был проверенный и знал, что «кидать» меня – выйдет себе дороже. Тем более что переплатил я, думаю, двойную цену. Ну так фарцовщикам, как и обычным людям, тоже жить на что-то надо. И хорошо жить, учитывая риск их профессии.

В общем, подарок вручил жене с утра 8 Марта, а ближе к вечеру сходили в кино, а то давненько что-то не выбирались в кинотеатры. Посмотрели новую отечественную кинокомедию «Джентльмены удачи». Видел этот фильм раз сто, наверное, один из моих любимых, и так и тянуло «продублировать» персонажей. Я ж все эти крылатые цитаты наизусть знаю.

«Всё! Кина не будет. Электричество кончилось». «Пасть порву, моргалы выколю!». «Помогите! Хулиганы зрения лишают!» «Ходи лошадью, лошадью ходи, дурак!»… Ну и так далее. Полине очень понравилась картина, ну ещё бы она кому-то не понравилась! Хотя и режут глаз некие нестыковки типа козырного места у окна, занятого каким-то Василием Алибабаевичем – в тюремной иерархии обычным «мужиком». Вот если бы там Никола Питерский располагался… Впрочем, он и так получил по заслугам, чуть в штаны не наложил от страха. Но это кино, в жизни, конечно, такого просто не могло произойти. Скорее всего, герой Леонова до утра просто не дожил бы, сколько бы он ни прикидывался матёрым уголовником Белым.

Вернувшись домой, откупорили бутылку шампанского, выпили, хоть я и не очень люблю эту шипучку, закусили. Посмотрели, сидя на диване в обнимку, запись праздничного концерта, где Полина пела «Влюблённую женщину» – концерт в филармонии был вчера, и там она пела то же самое. Песня стала хитом, неслась чуть ли не из каждого утюга, и я даже был немного горд за себя, хоть и понимал, что на самом деле никакой моей заслуги в её создании нет. Мелодия не моя, текст русский не мой, я только немного опередил время. Ну да, и поимел какие-то няшки. И Полина вместе с «ВИА „Свердловчанка“» – их пластинка, в которую вошли и мои песни, в апреле выйдет на виниле. Причём руководитель «Свердловчанки» уже согласовал присланную ему из Москвы обложку, впрочем, поинтересовавшись на всякий случай и моим мнением. Может, я бы что и поменял, но в целом обложка меня устроила. Главное, что на переднем плане была моя Полинка. Яркий макияж, стильный прикид – да тут одну обложку можно вместо плаката на стенку вешать!

Все последующие дни я усиленно читал прессу и слушал «вражеские голоса» на предмет, не промелькнёт ли где информация о взрыве на Минском радиозаводе. Помнил, что даже в наших газетах скупо, но что-то писали. А я упоминал об этом взрыве не так давно в одном из своих посланий в надежде, что будут приняты соответствующие упредительные меры. К моему великому облегчению, нигде ничего. Значит, предупреждение и в этот раз сработало.

А 9 апреля я держал в руках диск-гигант ВИА «Свердловчанка». Не стал ждать, пока Полине пришлют почтой авторские экземпляры, а мотанулись с женой в ЦУМ, построенный 7 лет назад на месте сгоревшей спичечной фабрики. Хорошо, я с продавщицей из отдела музыкальных товаров заранее договорился, она мне позвонила, как только диски поступили в розничную продажу, мы приехали прямо к открытию универмага. Относительно молодой продавщице самой было за счастье оказать услугу известному свердловскому композитору. Ажиотажа пока у прилавка не наблюдалось, народ ещё не раскусил, что к чему – хочется верить, что этот диск всё-таки станет своего рода раритетом, учитывая «Влюблённую женщину» – поэтому приобрели сразу 10 штук, оставив для остальных покупателей только 5 пластинок. Не совсем же мы звери! Кстати, продавщица одну пластинку попросила нас подписать, что мы с Полиной с удовольствием и сделали.

Дальше последовала та же история, что с первым номером альманаха: вручение подарочных экземпляров родне и знакомым, включая Хомякова с Ельциным. Борис Николаевич, заметив, как я непроизвольно задержал взгляд на его искалеченной руке, невесело усмехнулся:

– Это я в детстве с гранатой баловался. Украл на складе оружия две гранаты и решил их разобрать. Ударил молотком по гранате, а она взорвалась. Еле добрался до больницы, где мне отрезали пальцы. Ещё повезло: мог и зрения лишиться.

А мог бы и жизни лишиться, подумал я. И не было бы у страны такого позорного Президента. Ну да ладно, эта история позади, в прошлой жизни, а в этой у меня новая рождается. И у всей страны… Да что там, у всего мира! Пока изменения не слишком заметны, но волны от брошенного в воду камешка уже идут. А со временем, надеюсь, булыжники будут всё увесистее и увесистее, и волны превратятся в девятый вал. Только бы не переборщить, а то, как говорится, благими намерениями известно куда вымощена дорога.

Кстати, песня «Малая земля», которая так понравилась Леониду Ильичу, ещё зимой вышла на пластинке в сборнике патриотических песен о войне, но у населения, ясное дело, особым спросом не пользовалась. Так что купить десяток дисков, чтобы раздарить родне и друзьям, проблемы не составило.

Между тем приближался День Победы. Я это дело держал под контролем, зная, что в Колонном зале планируется праздничный концерт, состоящий в основном из военно-патриотических песен. Здорово было бы на него «радиотехников» отправить, но не созрели они ещё для таких сцен. Выступят опять на местном уровне, больно уж свердловским властям понравилось то, что они исполняли на концерте к 23 февраля. Даже какую-то грамоту парням вручили. Потом им даже в институте сольный концерт организовали, ректор аплодировал, а с ним и весь зал.

А для Полины к концерту в Москве я подобрал песню из репертуара Валентины Толкуновой «Если б не было войны». Хорошо бы зашла «Баллада о матери», которую помимо Толкуновой исполняли и другие певицы, мне вот в исполнении Ротару она нравилась, но песня на стихи Дементьева была написана композитором Мартыновым в 1972 году, то есть в этом, и возможно, уже существовала. Лучше не рисковать… А вот «Если б не было войны» появилась на свет в той истории в середине 80-х. Неплохая, вполне даже душевная вещь, почему бы не взять?

Понятно, совесть снова пыталась взбрыкнуть, но успокоил себя мыслью, что если исторические процессы уже повернули немного в другое русло, то, возможно, в этой реальности некоторые известные мне песни могут и не появиться на свет, и чем дальше – тем выше такая вероятность ввиду продолжающегося ответвления этой исторической линии. Ну и я, можно сказать, в таком случае выступаю своего рода спасителем шлягеров. Хотя, конечно, отмазка была так себе.

С другой стороны, вместо этих «нерождённых» песен могут появиться другие. Свято место, как известно, пусто не бывает.

О новой песне я предупредил Силантьева ещё в марте, договорились, что прилетим в Москву в середине апреля, когда его коллектив вернётся из ежегодного турне по соцстранам. Прилетели, встретились на первой репетиции оркестра после возвращения, проходившей в эдаком «лайтовом» режиме. Не получилось нам сделать запись песни в студии, Петрович с язвой в больницу лёг не вовремя, так что пришлось представлять композицию, что называется, вживую. Силантьев ознакомился с партитурой, после чего партитура перекочевала в руки штатного клавишника-пианиста оркестра, под аккомпанемент которого Полина исполнила «Если б не было войны».

Когда закончила, несколько секунд в зале стояла тишина, затем присутствовавшие на репетиции музыканты стали аплодировать. Недолго, Силантьев одним кивком головы их угомонил, но, если такие профи тебе аплодируют, значит – ты действительно хорош. В данном случае хороши – я как автор и Полина как исполнитель.

Силантьев хоть и не выплёскивал эмоции, однако видно было – вещь ему пришлась по душе.

– Беру, – лаконично сказал он. – Не могу гарантировать, что худсовет отберёт для правительственного концерта эту композицию, но думаю, шансы велики. Да и моё слово весит немало. Как и я сам.

Силантьев коротко хохотнул, демонстрируя пусть не изысканный, но всё же юмор. Весил он и впрямь немало, я уже знал, что за глаза его порой называют «боровом», и он об этом наверняка знал. Но вот пошутил, однако…

– Полина, когда вы сможете у нас появиться в следующий раз? Нужно до концерта отточить исполнение. Хотя, конечно, вы и под фортепиано неплохо исполнили, но всё равно есть над чем поработать. Партитуру ещё предстоит на каждый инструмент разбить, – задумчиво пробормотал он. – Но это мои проблемы. Сможете через пару недель прилететь? Я постараюсь решить вопрос с компенсацией авиабилетов и проживанием.

– Смогу, наверное, – пожала плечами жена, при этом посмотрев на меня.

Я в ответ развёл руки в стороны:

– Уж как-нибудь выкроит время для таких важных мероприятий, как репетиции с ведущим оркестром страны. Тем более если впереди маячит выступление на правительственном концерте.

– Ну, насчёт лучшего оркестра, вы, батенька, слегка приукрасили…

Силантьев выглядел слегка смущённым, но при этом вполне довольным. В итоге договорились, что будем на связи, и когда начнутся репетиции, приуроченные к выступлению в Колонном зале, Юрий Васильевич нас проинформирует. Тогда уже будет от какой печки плясать, и Полине останется договориться в филармонии насчёт отгулов за свой счёт.

12 апреля, в День космонавтики, была первая репетиция, а всего для Полины их намечалось порядка трёх-четырёх, так как, по её словам, уже в этот раз Силантьев был доволен результатом. Я же в этот день был… В Звёздном городке. Терешкова, с которой мы познакомились на одном из таких вот правительственных концертов и там же обменялись телефонами, неожиданно позвонила с вопросом, не забыл ли я о своём обещании приехать к ним в Звёздный городок с концертом.

– Помните, вы там что-то даже напевали?

– Да-да, помню. Песня уже практически готова, – соврал я, так как совершенно о ней забыл. То есть я помнил, что напевал, это была «Трава у дома», только про обещание спеть её космонавтам забыл.

– Так может исполните её в «Звёздном городке»? Как раз 12 апреля у нас там в «Доме космонавтов» состоится концерт с участием московских артистов, а тут вы, популярный композитор, автор песен, собственный персоной. Выступили бы после местных артистов. Мы вам проезд оплатим, или перелёт, как вам удобнее. Пропуск сделаем, само собой. Мы вас и накормим, и напоим, и спать уложим. В общем, все тридцать три удовольствия. Ну как, приедете?

– В общем-то не против. Но из-за одной песни…

– А вы не одну исполните, а несколько. Необязательно, чтобы все про космос были.

И вообще устройте что-то вроде небольшого творческого вечера, своего рода второго отделения концерта. О себе расскажете, вы же ведь ещё и боксом увлекаетесь?

– Ну как увлекаюсь… Чемпион Европы.

– Тем более! У нас тут ребята тоже любят и бокс, и борьбу. Приезжайте, будет здо́рово, обещаю.

Я подумал, что исполнять «Траву у дома» под акустическую гитару, без нормального музыкального сопровождения, без ритм-партии и вывертов соло-гитары… Нет, фигня какая-то получится.

– Только мне придётся с собой наш вокально-инструментальный ансамбль везти, – сказал я. – Вещь, которую я сочинил, просто под гитару исполнить не получится. А заодно они могли бы как раз ещё несколько песен исполнить, чтобы из-за одной не ездить.

– Не вижу проблем, – легко согласилась Терешкова. – Только заранее список дайте, чтобы знали, на кого оформлять пропуска.

Так и договорились. Я на следующий день кинулся к «радиотехникам», заявив, что по такому случаю, как концерт в Звёздном городке, их со мной отпустят без вопросов. И мы принялись репетировать «Траву у дома». Мелодия простая, сольная партия гитары тоже для нашего гитариста проблем не составила. Правда, для начала пришлось самому сыграть, чтобы уж совсем было понятно, что к чему. Вокальную партию решил оставить себе, блесну, так сказать, единожды. В итоге получилось, как мне кажется, не хуже, чем в оригинале у «Землян».

11-го вылетели в Москву. Добравшись из «Домодедово» до столицы, сразу рванули в метро, доехали до станции «Щёлковская», а оттуда на автобусе, которого не было в официальных списках маршрутов, но о котором меня предупредили, добрались до КПП Звёздного городка. Здесь нас уже встречали Терешкова и высокий, статный мужчина лет за пятьдесят с военной выправкой, но в гражданской одежде. Представился директором «Дома космонавтов» Звёздного городка Василием Павловичем Звягиным. Видать, в сферу культуры попал отставником.

– Билеты сохранили? – первым делом спросила Терешкова. – Давайте сюда… Обратные тоже взяли? Молодцы, расходы, как я и обещала, возместят.

– А пока прошу в автобус, – предложил Звягин, показывая на стоявший невдалеке автобус «ПАЗ».

– Ударная установка у вас точно есть? – не удержался от вопроса наш барабанщик Андрюха, хотя эту тему мы вроде как заранее провентилировали.

– Есть, и вполне приличная, – улыбнулся директор «Дома космонавтов».

Да, ударную установку мы с собой не взяли, что логично, зато гитары и примочки к ним, а также органолу «Юность» вместе с клавишницей Леночкой захватили. Ехать оказалось совсем недалеко. Въезд в Звёздный городок осуществлялся через КПП, где на нас были оформлены пропуска. Паспорта были у всех, я уж позаботился, чтобы никто из наших перед отъездом не забыл самый главный документ советского гражданина.

– Сначала едем обедать, – безапелляционно заявила Терешкова. – Отведаете космической пищи.

– Из тюбиков? – блеснул я остроумием.

– Нет, конечно, – звонок рассмеялась собеседница. – Обычная столовая, просто мы называем её промеж себя космической. А значит, и еда в ней космическая.

И снова ехать оказалось недалеко. Столовая была большая, светлая, с большими, от пола до пололка стёклами. С одной стороны, никакого уединения, любой может с улицы увидеть, как ты жуёшь, а для меня приём пищи – процесс немного интимный. А с другой – как-то на душе веселее, когда солнечные лучи заливают помещение. В общем, выбирать не приходилось, в отличие от предлагаемых блюд, хоть и не сказать, что тут было ресторанное многообразие.

Салатов предлагалось несколько видов, я всегда любил уксусно-масляный «Витаминный», мог его тазиками есть. И здесь взял его, причём тарелочка была приличных размеров, тут, наверное, понимали, что космонавт должен хорошо питаться. Ну и обслуживающий персонал заодно. Да и просто жители городка. Соответствующими были порции первых и вторых блюд. На первое я взял наваристый, одуряюще пахнувший борщ в глубокой тарелке, а на второе макароны со свиной отбивной. Причём отбивная по размеру напоминала лапоть. Стакан компота был обычным, зато к нему прилагались пирожки. На выбор с капустой и яйцом, повидлом и печенью. Причём можно было брать все виды, правда, не больше, чем по одной штуке.

А потом мы поехали в «Дом космонавтов», чтобы успеть до начала концерта провести саунд-чек, то бишь порепетировать. Терешкова после столовой с нами распрощалась, сославшись на дела и оставив на попечение Звягина. Человек она и впрямь была занятой, я в фойе этого самого учреждения культуры в ряду портретов космонавтов увидел её и успел прочитать, что Валентина Владимировна – инженер-полковник, инструктор-космонавт отряда космонавтов 1-го отдела 1-го управления группы орбитальных кораблей и станций, инструктор-космонавт-испытатель группы орбитальных пилотируемых комплексов общего и специального назначения, 1-й группы отряда космонавтов. Вот так вот, это вам не мелочь по карманам тырить. А ещё будущий депутат Государственной Думы. Впрочем, кто знает, как в этой реальности повернётся, будет ли она вообще, эта самая Дума, или останется Верховный Совет СССР.

Да и сейчас у неё нехилые посты. Например, депутат Верховного совета СССР и до кучи глава Комитета Советских женщин.

Перед тем, как предоставить нам сцену для саунд-чека, Звягин провёл небольшую экскурсию. Провёл в музей Гагарина, который был открыт 12 апреля 1969 года, через год после трагической гибели первого космонавта. Музей представлял собой рабочий кабинет Юрия Алексеевича Гагарина, где всё выглядело так, словно он отошёл на минуту, и вот сейчас гости и друзья, которых он всегда ждёт, снова увидят его приветливое лицо и открытую улыбку. Вещи, хранящиеся в кабинете, немногочисленны: лампа и лунный глобус, карта на стене, стол…

– После хозяина сесть за этот стол имеют право только его друзья и соратники-космонавты, – сказал Звягин. – И только перед полётом, делая запись в «Книге предстартовых записей экипажей космических кораблей».

Наконец мы добрались до сцены. Для концерта помимо «Травы у дома» мы решили взять песни «Поворот», «Ты или я», «За тех, кто в море» и «Синяя птица». Думаю, пять композиций для финала концерта, в котором помимо нас будут выступать местные коллективы, вполне достаточно. А «космической» песней наше выступление и завершим.

По ходу дела выяснили, что за артисты прибыли из Москвы. Ими оказались только что отколовшиеся от Райкина юмористы Карцев и Ильченко, поэт и бард Юрий Визбор, мой знакомый Роберт Рождественский, а также артисты МХАТа во главе с Евгением Евстигнеевым, которые покажут несколько сценок.

Надо же, на фоне всех этих уже знаменитых или как минимум зарекомендовавших себя деятелей культуры нам доверили закрывать концерт. Хотя в это время, не исключено, это ещё не так престижно, как будет лет через двадцать. Тогда вон, к примеру, Игорь Тальков жизнью поплатился из-за того, что хотел вместо Азизы выступать последним.

Эта творческая делегация обещала прибыть к началу концерта, так что у нас в запасе было почти три часа. Хотя, думаю, столько не понадобится. Быстренько прогоним хорошо изученный материал – и достаточно. «трава у дома» тоже у всех, что называется, от зубов отскакивала, в первую очередь у меня.

Барабаны в разобранном виде стояли за кулисами, гэдээровские, что нашего барабанщика весьма обрадовало. Собрать их с нашей помощью было минутным делом, после чего подключили инструменты, гитарные педали, микрофоны, коих на стойках было три штуки (бэк-вокал никто не отменял), порешали вопросы со звукорежиссёром, который сидел в комнатушке напротив сцены, и принялись за работу.

В зале поначалу было пусто, я один сидел в самой его середине, чтобы оценить акустику. А ничего так, не 21 век, конечно, с его стадионами и Дворцами спорта, где полюбили выступать отечественные и заезжие звёзды, но по нынешним временам звучит неплохо.

Песни полностью не пели, по куплету в основном да припеву, чтобы проверить качество звука. Однако были услышаны, и вскоре в зал начал просачиваться народ. Я так понял, сотрудники «Дома космонавтов», включая и самого Звягина, тот, правда, выглядывал из-за кулис. Вскоре оказались заняты десятка два кресел, и ещё с десяток стояли в проходах возле дверей. Так и просидели всю репетицию, в том числе на заключительной «Трава у дома», когда я сам вылез к микрофону. Эту вещь я исполнил полностью.

– На этом всё, – объявил я во всеуслышание, закончив песню. – Теперь жду вас всех на нашем вечернем выступлении.

Люди даже зааплодировали, а затем обступили и посыпались вопросы, мол, неужто это тот самый ансамбль, которому и принадлежат только что услышанные вещи, которые уже разошлись по стране на магнитных плёнках? Ну, за исключением «Травы у дома», пока только записанной нами на мой магнитофон на репетиционной базе ВИА «Радиотехник».

На общение ушло минут десять, после Звягин я решительно заявил, что гостям перед выступлением нужно отдохнуть. Мы, собственно, и не устали, чай не дедушки 70-летние, не какой-нибудь Валера Леонтьев, который в преклонном возрасте пытался лихо отплясывать на сцене, и можно только догадываться, чего ему это стоило. Собственно, коленных суставов, когда он вдруг резко начал передвигаться с помощью трости. Ну а мы молодые, и да, чёрт возьми, приятно ощущать себя не дряхлым, хромым стариком, а молодым, полным сил человеком, способным свернуть горы.

– Ребята, у меня московские артисты подъехали, я вас вынужден буду на какое-то время оставить, – сказал Звягин. – Где ваша гримуборная, вы знаете, я попрошу, чтобы вам туда чай с бутербродами организовали. Или ещё будут какие-то пожелания?

Других пожеланий у нас не было, хотя барабанщик и проговорился, когда мы со Звягиным распрощались, что не отказался бы от рюмочки коньяку.

– Ты где его пробовал-то? – хмыкнул Егор. – Небось у дядьки в деревне только самогонку хлестал.

– И ничего не хлестал, – обиделся тот. – А коньяк пробовал… Один раз. На дне рождения у матери зимой. В рюмашку плеснули. Молдавский, забыл уже название.

– И как? – спросил я. – Понравилось?

Андрюха неопределённо пожал плечами:

– Да я чё-то и не понял толком…

– Ну вот, а то коньяк, коньяк! Чаем обойдёшься. Да, Лена?

Рыжая клавишница смущённо покраснела, отчего конопушки на её курносом лице засияли ещё ярче.

Чай попили, бутерброды съели. В гримёрке сидеть было скучно, решили побродить до ДК. В соседних гримёрках уже расположились москвичи, из-за двери одной из них, когда шёл пор коридору, услышал голос Евстигнеева. И тут же нос к носу столкнулся с Рождественским. Обниматься не обнимались, но руки потискали, полюбопытствовали ради приличия, как у кого дела идут. Оказалось, после концерта москвичи уезжают не сразу, их ещё накормят в гостиничном ресторанчике, собственно, где обещали и нас накормить. Значит, посидим, отметим, так сказать… Мимо в сторону сцены прошёл Визбор с гитарой, тоже решил саунд-чек себе устроить. А тут и Терешкова в кулуарах нарисовалась. Да не одна, а с мужем.

– Знакомьтесь, это мой муж Адриян.

Ага, Адриян Николаев, первый муж Терешковой. Тоже лётчик-космонавт СССР. В моей реальности она дважды была замужем, вторым её супругом стал Юлий Шапошников, директор ЦИТО. Везёт ей на мужей с редкими именами. И при этом свою фамилию она так и не меняла.

Рукопожатие у Николаева было крепким, он словно специально стиснул мою ладонь, такое чувство, изо всех сил, при этом улыбаясь, демонстрируя небольшие, но крепкие зубы. Я тоже не экономил силы, мы так секунд десять, наверное, мерялись «письками», и кажется, я побеждал, но тут Терешкова не дёрнула супруга за рукав. Тот разжал пальцы, переключился на моих спутников. Даже Лене ручку пожал, но нежно.

– Звягин говорит, вы уже на репетиции произвели фурор. А песня про космический корабль – это вообще что-то с чем-то. Быстрее бы послушать.

– А много сегодня лётчиков-космонавтов ожидается?

– Весь отряд космонавтов, за исключением тех, кто сейчас на Байконуре или в отпуске.

– Здо́рово… Надеюсь, им тоже понравится.

Ну что сказать… Правильно выразилась Терешкова – фурор. Только на этот раз фурор мы произвели уже на концерте. Все песни зашли неплохо, а уж «Трава у дома»… Пришлось исполнять на бис. А я ещё с чувством, на надрыве, думал, к финалу дубля голос сорву. Ничего, сдюжил.

В какой-то момент на поклонах подумалось, может, ну его на фиг, этот бокс, не стать ли эстрадной звездой? Выкладываться на тренировках и на репетициях – две большие разницы. Нет, нормальные музыканты и на репетициях пашут до седьмого пота, но… Орать в микрофон или дергать струны – это всё же не совсем то. Однако сам себя одёрнул. Только попробуй чего-нибудь учудить. Чемпионат страны на носу, а потом, если всё сложится, и Олимпиада. До тридцати, коль здоровье позволит, смогу аж трёхкратным стать. Мечтать, конечно, не вредно, тут Теофило Стивенсон расцветает, с этим парнем особо не пошуткуешь, но всё же… А на эстраду всегда успеется. Если к тому времени, конечно, всё ещё будет такое желание. Может, я так и останусь за кадром, композитором, автором песен, бабло-то с этого больше капает, чем с концертов. Нам вон по ставке аж почти семьдесят рублей на всю команду выплатить обещали после концерта. По 11 рублей с копейками на брата. И на сестру – Лену братом назвать как-то не выходит.

– Спасибо, ребята, песня просто замечательная, – благодарил меня за кулисами Алексей Леонов. – Она вполне может стать новым гимном космонавтов. У вас случайно плёнки с записью нет?

– Есть, но в Свердловске, не взяли с собой. Но мы с вашим звукорежиссёром договаривались, что он запишет концерт на плёнку, надо у него спросить.

А я подумал, что неофициальным гимном космонавтов вроде бы была «Надежда» Пахмутовой. Правда, после того, как её исполнила Анна Герман, а случилось это… Да, в 1973 году. То есть в этом плане я оказался первым.

Звукач не подвёл, всё наше выступление записал, и пообещал Леонову подарить копию, а нам вручить ещё одну часа черед два. Принести в местную гостиницу, куда нас определили на ночлег.

После концерта вместе с взявшей над нами шефство Терешковой и её мужем, а также Звягиным и московскими артистами отправились в находившуюся буквально в шаговой доступности гостиницу. Вернее, в гостиничный ресторанчик. Размерами он был невелик, но уютен. Стол был один, длинный, за которым уместились все. МХАТовцы травили актёрские байки, Ильченко с Карцевым не отставали, а Визбор по просьбе собравшихся спел пару песен, которые не звучали на сегодняшнем концерте. Честно говоря, одна, шуточная, была немного хулиганского содержания, на грани, а вторая вообще с диссидентским душком. Часа через полтора москвичи засобирались, их ещё первым делом накормленный и сейчас дрыхнувший в автобусе водитель будет по домам развозить в Москве.

Ну и мы решили двигаться по «каютам», тем более нам рано вставать, да и Терешкова уже пару раз исподтишка зевнула. Как и в столовой, где мы обедали, за эти посиделки нам не пришлось заплатить ни копейки; счёт, по словам Терешковой, будет передан в бухгалтерию отряда космонавтов.

Когда отправились на боковую, выяснилось, что у дежурного уже дожидается нас бобина с записью концерта ВИА «Радиотехник» в Звёздном городке. «Live in Star-Sity», хе-хе… А уже в 6 утра – словно и не ложился – разбудили, быстро накормили, и на том же «пазике», чтобы не мотылялись электричками и метро, вместе с нашим багажом отвезли прямо в «Домодедово».

Следующим утром в институте на меня сразу же накинулся наш замдекана Борисов:

– Покровский, у тебя совесть есть? Кто обещал доклад по информатике для нашего кружка сдать мне на День космонавтики? У нас же заседание послезавтра, тебе выступать!

Блин, и точно, совсем из головы вылетело… Я в этом кружке давненько не появлялся, а Борисову как пообещал, так и забыл в череде будничных дел. Ещё про учёбу приходилось не забывать, вот действительно, хоть на заочный переводись. Я уж не говорю про общественную нагрузку как кандидата в партию. Чего только на меня не пытались понавешать, еле отбрехался, мол, мне и спортивной нагрузки хватает, на ринге защищаю честь и города, и области и отдельно взятого института в частности.

– Я доклад почти закончил, Юрий Борисович, завтра представлю на ваш суд, – заверил я его.

– Точно? – спросил он с подозрением.

– Точно, словно комсомольца и без пяти минут члена партии!

Так что на лекциях я больше писал доклад, нежели слушал преподавателей. А добивал уже дома, пожертвовав тренировкой. Закончил чуть не за полночь, когда Полина уже с час как дрыхнуть поднялась в спальню на второй этаж. На этом я, правда, не успокоился, под копирку текст набрал на машинке. Получилось почти пять машинописных листов.

Доклад стал как бы продолжением прошлого, на этот раз я не только снова делился своим видением компьютеров будущего, но и обрисовал внедрение умных технологий во все сферы человеческой жизнедеятельности, включая «умный дом» и голосового помощника типа Алисы или Маруси.

Так что окончательно разобрался с докладом ближе к двум часам, и в институт заявился полусонным, с тяжёлой головой. Отдал доклад Борисову. Тот нашёл меня после второй пары.

– Ознакомился я с твоим докладом… Что сказать. Смело, хоть и не без доли фантастики. Тебе бы научно-фантастические романы писать, как братьям Стругацким.

Опять Стругацкие… Хотя эти двое сейчас на слуху с их новой повестью, Борисов тоже читает альманах, сам признавался. Созванивались с Аркадием Натановичем после выхода второго номера, они с братом были довольны, да ещё и гонорар вовремя получили переводом. Мало того, к ним уже обратилось издательство «Молодая гвардия» с предложением публикации повести в очередном сборнике серии «Библиотека современной фантастики».

Кстати, повесть Крапивина «Мальчик со шпагой» тоже произвела своего рода фурор. Корреспондент молодёжной газеты «На смену!» писал, что не только свердловские мальчишки, а подростки по всей стране под влиянием этого произведения стали массово записываться в секции фехтования. Ну что ж, прекрасно, пусть лучше фехтуют, чем по улицам без дела слоняться, связываясь с плохими компаниями.

А в редакцию «ПиФа», кстати, ещё после выхода первого номера альманаха, рукописи посыпались словно из рога изобилия. Писали как совсем неизвестные авторы, так и уже публиковавшиеся. Например, Север Гансовский и вовсе прислал пьесу под названием «Млечный путь». Мешавкин, прочитав её, всё ещё сомневается, то ли ставить пьесу в один из следующих номеров, то ли в стол положить до лучших времён.

В общем, с докладом своим я произвёл на членов нашего кружка некоторый фурор. Борисов пообещал снова мой трактат отправить в центральный журнал, на этот раз в «Науку и жизнь», имевшую куда большую аудиторию, нежели «Известия Академии наук СССР. Техническая кибернетика». А что, хорошо бы получить всесоюзную известность ещё и в этой ипостаси. Боксёр, композитор, поэт, учёный… На все руки, в общем, мастер. Да мне после смерти в Свердловске памятник должны будут поставить. Или в Екатеринбурге, если всё же Союз развалится и города получат прежние, дореволюционные названия. Не дай бог… А с другой стороны, в большинстве случаев я возвращения прежних названий оправдывал. Не хрен было большевикам называть населённые пункты в честь всяких сомнительных личностей. Тот же Свердлов был далеко не душка. Если покопаться в его биографии, вскроется немало гнусных фактов, впрочем, как и за любым другим известным революционером. Оно и понятно, революция делалась не в белых перчатках, но палку всё равно перегибали. И не помри Яков Моисеевич от испанки, возможно, после смерти Ленина схлестнулся бы с Джугашвили за власть. И ещё неизвестно, кто кого одолел бы. К слову, существует и другая версия его кончины. Якобы в Орле, куда он поехал выступать, антисемитски и антисоветски настроенная толпа не стала его слушать, стянула с трибуны и сильно избила. От побоев Свердлов и скончался. Ну да нам без разницы, отчего, тот этап истории уже пройден и повлиять на него мы никак не сможем. Лично я не смогу. Если только меня в следующий раз в какого-нибудь прадеда не закинет.

Не успел отделаться от кружка, как от первого секретаря комсомольской организации института Алексея Титкова, который в прошлом году окончил инженерно-экономический факультет и сразу же занял пост главного комсомольца УПИ, поступило предложение выступить на торжественном вечере в честь очередной годовщины со дня рождения Владимира Ильича Ленина. А именно 102-й.

– Ты, Покровский, гордость нашего института, – говорил мне Алексей, дружески приобняв меня за плечо. – Не только гордость, но для многих и кумир, пример для подражания. И кому, как не тебе, выступать с пламенной речью на торжественном вечере.

– Может, без меня как-нибудь? – сделал я попытку отмазаться.

– Женя, ну что ты как маленький… Ни разу с трибуны не выступал? Это ненамного страшнее, чем выступать со сцены, а со сценой у тебя уже есть опыт. Вон стенгазета всё ещё висит с фотографией, где ты выступаешь перед космонавтами. Кстати, спасибо комсомольской организации Звёздного городка за эту фотографию, не только сделали, но и прислать нам догадались вместе с благодарственным письмом от отряда космонавтов. А хочешь, я сам тебе речь напишу? Не очень большую, так что сможешь выучить, разве что иногда в бумажку заглянешь. Согласен?

– Нет.

– То есть вообще не согласен или на мою бумажку с речью? – нахмурился Титков.

– На бумажку. Сам себе речь напишу.

– А, ну смотри, тогда другое дело. Покажешь перед выступлением, что написал-то? А то может понадобится что-то подкорректировать…

– Как скажешь, – легко согласился я.

А сам подумал: «Ну, Лёша, будет ждать тебя сюрприз». Почему сюрприз? Потому что в моей голове сначала созрела идея выступить с яркой, но не совсем приятной для того же Титкова речью, а когда он попросил дать ему текст на согласование, я моментально решил, что дам, но только первую, вводную часть, стандартно расхваливающую гений Ильича и верных помощников партии – комсомольцев. И пусть попробуют меня стащить с трибуны… Тем более моя речь не будет содержать в себе никаких антисоветских лозунгов. Всего лишь пройдёмся по формализму.

22 апреля в актовом зале института собрался весь цвет УПИ. На заднике сцены висит здоровенный портрет Ленина, с прищуром поглядывающего на собравшихся в зале и на затылки тех, кто засел в президиуме. Здесь по правую руку от Заостровских через одного расположился назначенный в прошлом году нашим деканом Борис Алексеевич Панченко. В следующем году оставит пост – его сменит Лоншаков – и станет заведующим кафедрой радиопередающих устройств. Умный мужик, за годы работы напишет более 200 научных работ. Также в президиуме помимо деканов сидели секретари партийной и комсомольской организаций института.

Меня как гордость института усадили в первом ряду, по центру. Мне предстояло выступать четвёртым, после ректора, секретаря партийной организации УПИ и Титкова. И собственно говоря, последним, так как затем президиум с трибуной убирались, и сцена переходила во власть студентов, приготовивших концертные номера тематической направленности.

На трибуну первым ведущие вечера – ими были Вадик и студентка 5-го курса, чью фамилию я не помнил – пригласили Заостровского. Фёдор Петрович вышел на сцену без очков, для солидности откашлялся, потискал в пальцах бумажку с речью, заглянул в неё, близоруко сощурившись. Дальше последовала довольно банальная речь минут на пять, из той же оперы, что я показал вчера Титкову.

Пока слушал остальных выступающих, даже носом клевать начал. Но тут наконец объявили меня. Пока поднимался и шёл по сцене, Вадим не без удовольствия перечислил мои достижения, особенно отметив, в какой группе учусь. Я же, заняв место за трибуной, оглядел зал, улыбнувшись про себя восхищённым взглядам студенток, каждая из которых, видимо, мечтала, чтобы я бросил свою Полину и выбрал именно её в качестве единственной и любимой. А что, я молод, даже по-своему красив, талантлив, успешен, хорошо зарабатываю… Не жених, а находка! Но извините, девочки, поезд уже ушёл.

– Уважаемые товарищи педагоги и студенты! Сегодня всё прогрессивное человечество отмечает 102-ю годовщину со дня рождения Владимира Ильича Ленина – величайшего гения, основателя первого в мире социалистического государства, – начал я заготовленную речь, скользя взглядом по лицам в зале. – Ленин – один из самых великих людей нашей планеты, его знают миллиарды. Владимир Ильич происходил из состоятельной семьи, и мог без усилий наслаждаться прелестями жизни. Но он всего себя отдал тяжёлой, опасной борьбе за освобождение от эксплуатации угнетённых всего мира, за счастливую жизнь простого трудового народа.

Я сделал паузу, после чего последовали немного вялые аплодисменты, покосился на Титкова, который кивнул мне с одобряющей улыбкой. Ну, сейчас тебе, брат, будет не до улыбок.

– Предыдущие ораторы также отдали должное гению вождя мирового пролетариата. Однако сегодня я хотел бы поговорить ещё и о комсомоле. На III съезде Коммунистического союза молодёжи, который проходил 2-10 октября 1920 года, выступил Владимир Ильич Ленин с речью «Задачи союзов молодёжи», ставшей основным документом идеологической работы с молодёжью в Советском Союзе. Перечитывая текст этой речи, я был поражён тем, насколько верным оказалось его предвидение тех опасностей, которые таит формализации работы по коммунистическому воспитанию молодёжи. Ленин бесконечно прав в том, что усвоить коммунизм не на уровне заученных положений, а как основу жизненных ценностей и ориентиров, можно лишь в том случае, если ты относишься к предлагаемому материалу о нём критически; ты должен не верить тем или иным положениям, а убедиться в их истинности. А как на деле?

Титков сидел с округлившимися глазами и гримасничал, пытаясь как бы сказать: «Что ты несёшь, скотина?!». Ничего, Лёша, это только начало.

– Изучая в школе математику, мы «не верили» готовым формулам и теоремам, а учились их выводить и доказывать. Именно так мы в старших классах изучали литературу: от нас требовали не изложение написанного в учебнике, а своего мнения, причём аргументированного материалом произведения. Но когда дело касалось изучения общественных дисциплин, то подход был совсем иным. В школе, правда, мы к критическому восприятию изучаемого материала, по молодости лет, и не стремились. А вот в вузе не раз доводилось сталкиваться с тем, что критическое отношение к предлагаемым учебниками истинам, деликатно говоря, не поощрялось. Единственное исключение составляет истмат, который у нас ведёт старый коммунист Семён Борисович Ковалёв, явно познавший истинность марксизма не по заученным формулам. Он вообще предпочитает объяснять материал и задавать нам вопросы по сути, а не «по программе».

Сидевший в первом ряду Ковалёв смущённо заёрзал, внезапно оказавшись в центре всеобщего внимания. Но я снова переключил интерес зала на себя.

– И, увы, чем дальше – тем хуже наши учебные заведения выполняют требование Владимира Ильича, сказавшего: «Наша школа должна давать молодёжи… умение вырабатывать самим коммунистические взгляды». Что же касается именно комсомола… «Союз коммунистической молодежи должен быть ударной группой», – говорил Ленин. Но уже во второй половине 60-х годов ВЛКСМ перестал быть «ударной группой», в него стали принимать всех подряд. Не знаю, задают такой процент комсомольцев среди старшеклассников «сверху» или это «соцсоревнование», но факт тот, что, например, в моей школе в Асбесте к десятому классу среди почти полусотни выпускников только двое не были комсомольцами. Принимают лентяев и разгильдяев, принимают ребят с далеко не безупречным поведением, не говоря уже о молодых людях с обывательским сознанием, которые к интересам общего дела совершенно равнодушны. Разумеется, я не намерен абсолютизировать. В комсомоле были и есть по-настоящему идейные ребята, но общую тенденцию уже определяют не они. Неудивительно, что даже на праздничные демонстрации «мобилизовывать» комсомольцев-студентов обычно приходится деканату, поскольку спрос тоже с него. Скажем, на доске объявлений УПИ в главном корпусе накануне прошлого 7 ноября было вывешено такое «коммунистическое воззвание»: «Студенты, которые без уважительной причины не явятся на демонстрацию, будут сняты со стипендии на три месяца».

По залу пронёсся одобрительный гул. Студенты помнили это объявление, и я помню, как мы его обсуждали. А вот педагогический состав пребывал в растерянности, ректор, кидая на меня косые взгляды, о чём-то шептался с секретарём партийной организации института. Но Остапа уже несло.

– Владимир Ильич в своей речи «Задачи союзов молодёжи» говорил об опасностях, которые «проявляют себя, как только задача учиться коммунизму ставится неправильно».

«Если бы только изучение коммунизма заключалось в усвоении того, что изложено в коммунистических трудах, книжках и брошюрах, то тогда слишком легко мы могли бы получить коммунистических начётчиков или хвастунов, а это сплошь и рядом приносило бы нам вред и ущерб, так как эти люди, научившись и начитавшись того, что изложено в коммунистических книгах и брошюрах… не сумели бы действовать так, как того действительно коммунизм требует». Он говорил: «Еще более опасным было бы, если бы мы начали усваивать только коммунистические лозунги… Быть членами Союза молодёжи – значит вести дело так, чтобы отдавать свою работу, свои силы на общее дело… Если Коммунистический союз молодёжи во всех областях не сумеет построить так свою работу, это значит, что он сбивается на буржуазный путь».

Если руководители комсомольских организаций по-прежнему будут формально относиться к своим обязанностям и задачам, которые декларировал Владимир Ильич Ленин, то, боюсь, лет через пятнадцать-двадцать мы получим поколение, для которого комсомольский билет будет всего лишь возможностью облегчить свою жизнь. Мол, я комсомолец, значит, должен иметь с этого какие-то преференции в отличие от не имеющего комсомольский билет. А для многих принцип номенклатурного роста стал такой: для продвижения по карьерной лестнице необходимо пройти аппаратную работу в комсомоле и иметь соответствующее образование. Так давайте хотя бы в стенах нашего института сделаем так, чтобы вступление в комсомол стало не обязанностью, а почётным правом.

Я сделал паузу. Осмотрел зал, оглянулся налево, на президиум. Народ по-разному отреагировал на моё выступление. Во всяком случае, равнодушных не было. Ну что ж, пора разряжать атмосферу.

– А вообще, хочу вам сказать, дорогие коллеги, не всё у нас так уж плохо. Наоборот! У нас отличный институт, прекрасные преподаватели, которые не жалеют ни сил, ни времени на то, чтобы вбить в наши головы необходимые нам знания. И вы ребята классные. И я горжусь, что учусь вместе с вами в стенах этого института. И когда я и мои товарищи по сборной отстаиваем на ринге честь и славу нашей Родины, то понимаем, что у нас крепкий тыл. Это вы, дорогие комсомольцы. Вы – наши уважаемые преподаватели. Как мы можем не оправдать ваших надежд?! Как мы можем не оправдать надежд нашей партии, которая вручила нам знамя советского спорта?! Поэтому у меня два предложения.

Я левой стороной тела словно почувствовал, как напрягся президиум.

– Первое! Как итог нашего собрания предлагаю направить письмо в ЦК КПСС, в ЦК ВЛКСМ и лично товарищу Брежневу, в котором мы комсомольцы УПИ заверяют руководство нашей партии и страны в том, что мы будем крепко держать в руках знамя марксизма-ленинизма и приложим все свои силы на укрепление могущества нашей державы. Думаю, соответствующую резолюцию и письмо к концу собрания нам предложит президиум, за который мы с вами проголосуем. Ну а второе предложение касается уже всех комсомольцев нашей страны. Вот смотрите, что получается. У пионеров есть свой гимн. «Взвейтесь, кострами, синие ночи…» все мы пели, верно? У партии «Интернационал». Правильно? Только вот комсомол наш как-то несколько обделённым оказался. Нет, есть песня «Вперед заре навстречу». Хорошая песня. Но я предлагаю песню, отражающую дух современной комсомолии. Вы её уже слышали в исполнении Льва Лещенко.

Послышались аплодисменты, крики: «Давай!» Вадим уже шёл из-за кулисы, держа заранее приготовленную гитару и передавая её мне. А я стал к микрофону по центру сцены, прямо перед президиумом.

– Ребята! Слова простые, да многие их знают, и думаю, что припев вы сможете петь со мной.

Ударил по струнам и запел:

Неба утреннего стяг –

В жизни важен первый шаг.

Слышишь, реют над страною

Ветры яростных атак.

А дальше зал хором подхватил:

И вновь продолжается бой!

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди.

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди.

Со второго куплета весь зал встал и вместе со мной пел припев. Даже президиум. А наш главный комсорг показал мне большой палец. Здорово, мол.

После исполнения весь зал единогласно проголосовал за то, чтобы эту песню отправить в ЦК ВЛКСМ. А на следующий день случился непростой разговор с Хомяковым, который мне предложил встретиться и прогуляться в ближайшем парке после последней пары.

– Ну и что за концерт ты вчера устроил?

– Да нормальный концерт. Народу понравилось.

– Не про песню речь. Хотя, должен тебе откровенно сказать, что твоя идея с гимном комсомола с утра уже дошла до первых лиц области и получила пока негласное одобрение. Есть мнение продвигать ее на союзный уровень. Я тебя про другой концерт спрашиваю. Что ты там за ревизионизм устроил? И еще прикрываясь работой Ленина. Ты совсем уже берега, что ли, потерял? Хочешь, чтобы на Олимпиаду другой вместо тебя поехал?

Вот зачем он про Олимпиаду сказал? Зачем святое тронул? У меня аж похолодело ан мгновение в груди.

– А что там было сказано неверно? – спросил я, старясь, чтобы голос не дрожал. – В чём я ошибся?

– Ты ну прямо как младенец, честное слово! Да всё ты верно говорил, и я под твоими словами подпишусь. Но пойми, чудак-человек, всему своё место и время. И уровень, на котором такие мысли надо высказывать, в том числе. Посоветуйся со мной хотя бы, прежде чем такую, как ты считаешь, правду-матку резать. Собери статистику, на которой твоё выступление будет основано. Ты понял?

Я кивнул головой. Чего уж тут спорить.

– Хорошо хоть концовка у твоего доклада удалась. С письмом – это правильное было предложение. В общем, решили твой этот спич замять и соответствующие указания твои комсомольцы и партком вуза получат.

– Ну да, типа боксёр, по голове часто бьют, вот и несёт порой махровый оппортунизм, – хмыкнул я.

– Как вариант тоже рассматривался. Тут прямой путь в психушку. Ладно… Давай мы с тобой договоримся, что подобную самодеятельность ты прекращаешь раз и навсегда, и прежде чем что-то где-то на официальном уровне ляпнуть – советуешься со мной. Договорились?

Мне оставалось только кивнуть.

– Договорились, конечно. Будем считать, что лучший экспромт – это экспромт, заранее подготовленный.

– Вот именно!

Глава 26

Май пролетел незаметно. Всё было посвящено подготовке к чемпионату страны, я буквально не вылезал из спортзала, гоняя и себя, и Казакова. Хотя, конечно, следил за происходящими в стране и мире событиями. В частности, письмо от имени комсомольцев нашего института, отправленное в ЦК КПСС им личном Брежневу, было полностью опубликовано в «Правде», где ещё главный редактор издания Михаил Зимянин от себя добавлял, какие правильные нынче в Свердловске комсомольцы, как верно они чувствуют пульс жизни, и так далее и тому подобное. И в то же время идея с гимном комсомола будет рассмотрена на VI пленуме ЦК ВЛКСМ, который пройдёт 22 июня. Эта идея официально исходила как бы не от меня. А от комсомольцев нашего института, не мог же я так внаглую себя пиарить.

Что-то мне подсказывало, что песня «И вновь продолжается бой!» будет одобрена в этом качестве. Если бы не захотели одобрить – то и не выдвигали бы. А тут ещё заметка в «Правде», тоже, без вариантов, по команде сверху была опубликована.

Но всё это шло фоном, 13 июня в Москве стартовал 38-й чемпионат СССР по боксу – и это было главным событием в моей жизни на текущий момент. До этого был отборочный зональный этап, который я прошёл на одном дыхании, не встретив ни в одном из боёв серьёзного сопротивления. То есть попал в число ста участников главного боксёрского турнира Советского Союза.

Выносливость моя оставалась на прежнем уровне, в спаррингах гонял соперников одного за другим, бывало, трое поочерёдно за одну тренировку от меня получали люлей, хотя я и старался всё же себя немного сдерживать. Свои ребята, студенты, чего их калечить понапрасну.

Да и сам старался какую-нибудь глупую травму не получить. Если что-то серьёзное – считай, ставлю крест и на третьей подряд победе на чемпионатах страны и, самое главное, на поездке в Мюнхен. Так что риск по минимуму.

11-го июня мы с Лукичом прилетели в Москву. Заселились, как и другие участники, в гостиницу «Россия». Опять знакомые лица. Давно не виделись, с прошлогоднего чемпионата, больше года прошло. И все разговоры про Олимпиаду. Все хотят попасть на главное спортивное событие четырёхлетия.

На следующий день взвешивание во Дворце спорта ЦСКА, где и будет проходить турнир. Мой вес 83.100. Я самый лёгкий в своей весовой категории, но особо по этому поводу не переживаю. Мои козыри всё те же: скорость и выносливость. Да и удары поставленные, пусть и не обладают такой мощью, как у весящих центнер и больше боксёров. Их удары зачастую попросту являются сильными толчками, не хватает им резкости, способной потрясти соперника и отправить его на канвас. Тем более практически всех, кто дерётся в моём весе, я хорошо знаю, равно как и они меня. Васюшкин, Чернышёв, Иняткин, Сидоренко, Бингялис… И ведь именно Бингялис, насколько я помню, стал в той моей истории чемпионом. А на Олимпиаду почему-то поехал Нестеров, даже не добравшийся до медалей чемпионата страны. Почему – история об этом умалчивает.

Не отобрался Сароян – уступил в зональном турнире быстро прогрессирующему Ульяничу. Кстати, и Чернышёв уступил на «зоне» в полуфинале Нестерову, но решением федерации всё же был допущен к участию в чемпионате страны. Володя потяжелел до 103 кг, интересно, насколько он будет свежо выглядеть на ринге.

Чуть позже проходит жеребьёвка. Кто-то начинает с 1/8 финала, выходит на ринг 13 июня, а кто-то сразу с четвертьфинала. Этим доведётся подраться 15 июня. 17-го полуфиналы, а финалы 19-го июня. Мне как действующему чемпиону первую стадию разрешили пропустить, так что в четвертьфинале жду победителя пары Алексеев – Изосимов.

Пока же не без пиетета поглядывал на будущего олимпийского чемпиона Бориса Кузнецова. Пока он даже чемпионат СССР не выигрывал, это произойдёт впервые. А затем Олимпийские Игры. А вот ещё один чемпион Олимпиады-1972 даже не отобрался на этот турнир – дал себе поблажку и последовал провал. Но в Мюнхен поедет именно он, так как на предолимпийском тренировочном сборе покажет лучшие результаты. И тренеры сборной не ошибутся, получив самого юного олимпийского чемпиона. Правда, который в 24 года уже закончит карьеру из-за травмы руки и склонности к пьянству. Жаль, сколько талантливых ребят сгубила горькая…

13 июня. Решили с Лукичом всё же посмотреть бой, в котором участвует мой будущий соперник. Пока ещё неизвестно, Алексеев или Изосимов. В холле ДС ЦСКА купил свежий номер «Советского спорта». Чемпионату СССР по боксу была посвящена статья под названием «Сто из пятисот».

«Сегодня, 13 июня, в Москве начинается финальная часть XXXVIII личного чемпионата СССР по боксу, – писал корреспондент. – Число участников – ровно сто человек. Большинство из них прошли отборочные соревнования в шести зонах, часть спортсменов допущена в финал по решению Федерации бокса СССР…Приближается момент, когда мы сможем получить ответ на самый главный вопрос, интересующий в нынешнем году любителей спорта независимо от того, какому виду спорта отдано их сердце: кто сделает самую весомую заявку на путевку в олимпийский Мюнхен?..»

Далее автор писал, что главным критерием для отбора в олимпийскую команду должна быть золотая медаль чемпионата страны. Тут я с ним был полностью согласен. На Олимпийские Игры должны ехать лучшие. И моя задача в настоящий момент – стать одним из них, из лучших.

Вячеслав Алексеев оказался сильнее своего оппонента, но меня ничем не удивил. Стандартная техника, резкости не хватает… Ну последнему виной соответствующий вес. Не атлет, пресса под слоем жирка не видно. Но благодаря массе удары мощные, хоть до нокдауна дело и не дошло, но несколько раз соперника ощутимо тряхнуло. Хоть тот и сам парень нехилый. Бой в целом шёл в среднем темпе, лишь в концовке его боксёры прибавили в движении.

Остальные пары четвертьфиналистов составили Бингялис – Иняткин, Гаджиев – Сидоренко и Чернышев – Нестеров. Володька Чернышёв в своём бою 1/8 финала победил за явным преимуществом. Несмотря на лишний вес, смотрелся он неплохо. И если мы оба выиграем свои четвертьфиналы, то по сетке получается, в полуфинале нам предстоит схлестнуться друг с другом.

Но сначала надо одолеть армейца из Ташента Вячеслава Алексеева. И свысока относиться к сопернику я не буду, понимаю, что каждый пропущенный удар может оказаться для меня фатальным. Равно как и ненанесённый. Собранность, ежесекундная концентрация – вот ключ к успеху. Ну и воля к победе, куда же без этого!

Для тренировок в том же армейском Дворце спорта был выделен зал, специализированный, оборудованный всем, что надо. Правда, все сто участников одновременно в нём поместиться не могли, поэтому заниматься приходилось согласно графику. Хотя после первого дня соревнований число бойцов сократилось вдвое, и тут уже появилась возможность выбирать время для занятий.

Однако по большому счёту народ сюда приходил лишь для разминки перед боем. Растерять набранную в ходе долго подготовки форму за несколько дней нереально, если только жрать и бухать без остановки, а на то, чтобы привести себя в тонус, разогреть перед боем мышцы – как раз хватит 15-минутной разминки.

Наша пара сегодня девятая по счёту – представители разных весовых категорий выходят вперемешку. Перед нами дерутся средневесы, а после нас вообще «мухи», как мы называем боксёров самой лёгкой весовой категории. Чуть тяжелее – вес «пера». Даже есть вес «петуха»… Пока это слово ещё не относится к представителям нетрадиционной ориентации, так что если ты назовёшь боксёра «петухом» – в глаз, скорее всего, не получишь.

Алексеев со своим тренером разминаются в другом конце довольно большого зала. В их сторону я не смотрю, а то подумают ещё, будто опасаюсь своего будущего соперника. Источаю, в общем, показное равнодушие, это ему нужно меня бояться, двукратного чемпиона страны.

– Ладно, хватит, – опускает «лапы» Казаков. – Нормально вроде размялись, скоро на ринг.

Мы возвращаемся в раздевалку. Здесь мне выделен отдельный, запирающийся шкафчик, как и другим боксёрам, а то ведь администрация Дворца спорта, самом собой, никакой ответственности за сохранность вещей не несёт. Вещи Лукича тоже здесь, места хватает на всех.

Раздевалка тоже большая, тоже одна на всех, и минуты через три после нас появляются Алексеев со своим тренером, усатым, как Будённый. Слава тоже пытается отращивать усы, но они у него светлые, пшеничного цвета, да и не такие густые. Так и хочется посоветовать: «Славик, сбрей эту грязь под носом».

А может и мне какую-нибудь растительность на лице завести? Скажем, профессорскую бородку. Ага, и очки впридачу, для солидности. Да Полинке даже щетина не нравится, говорит, что колется, когда мы целуемся, и заставляет постоянно бриться практически каждый день. И честно сказать, с бородой боксировать неудобно. Читал как-то воспоминания партизан, которые до войны боксом занимались, как их вытащили из леса, из фашистского тыла в Москву, чтобы они приняли участие в турнире по боксу. Думали, борода будет смягчать удары, но она больше мешала. В итоге пришлось бороды сбрить.

А бакенбарды, кстати, многие носят. Можно небольшие отрастить, мода всё-таки.

Всё-таки встречаемся с Алексеевым взглядами, и я, сам для себя неожиданно, ему подмигиваю. Тот краснеет, словно красна девица, я с трудом сдерживаю улыбку. Ну вот, получил небольшое моральное превосходство.

А тут и в манеж, посреди которого установлен ринг, пора идти. У соперника красный угол, пропускаем его с тренером первыми, сами идём следом. Какое-то время переминаемся возле ринга, пока судья-информатор не приглашает на ринг Алексеева, попутно озвучивая его регалии. По сравнению с моими негусто. Но история спорта и бокса в частности знает немало примеров, когда какой-нибудь ноунейм побеждает более именитого соперника. Потому и расслабляться себе не позволяю.

Соперник левша, но меня это нисколько не напрягает. В первом раунде я даже позволяю себе поработать в правосторонней стойке левши, что, кажется, несколько смущает Алексеева, привыкшего боксировать с классическими правшами. Джебы правой получаются достаточно акцентированными, то и дело доставляю оппоненту проблемы. Неудивительно, что к концу первого раунда у того начала заплывать левая сторона лица. Не знаю, какие коррективы в перерыве внёс его тренер, но во втором раунде Алексеев… сменил стойку на левостороннюю. Ха, удивили! Я вернулся к своей обычной стойке. Сразу почувствовав себя на порядок комфортнее, и продолжил обстрелы с дистанции, благо длина рук позволяла это делать. То есть руки-то у нас с ним были одинаковой длины, но мои удары оказывались резче, возможно, за счёт меньшей массы тела.

А вообще я брал его измором. Моя выносливость хрен знает какого левела позволяла мне постоянно двигаться, постоянно атаковать и разрывать дистанцию, если того требовала ситуация. К концу второго раунда уже и правая сторона лица соперника превратилась в сплошной кровоподтёк. Неудивительно, что тренер Алексеева, глядя на такое безобразие, скрепя сердце вынужден был выбросить полотенце, сигнализируя о досрочной капитуляции.

– Лёгкая прогулка у нас сегодня получилась, – даже с каким-то малость недовольным видом подытожил Казаков. – Давай посмотрим следующий четвертьфинал в нашей весовой категории, там как раз твой будущий соперник определится.

Заключительный четвертьфинал в нашей весовой категории должен был состояться через два боя, так что я успел морально поддержать в раздевалке расстроенного Славу Алексеева, принять душ, и спокойно занять место на трибуне рядом с Казаковым. На меня тут же стали коситься, кто-то кому-то что-то говорил негромко, глядя в мою сторону… Понятно, что узнали, но может, не только как двукратного чемпиона страны и чемпиона Европы обсуждают, но и автора звучащих из телевизора песен?

Впрочем, меня в данный момент интересовал только предстоящий бой пары Чернышёв – Нестеров. Здесь может состояться реванш за поражение на зональном турнире. Это если Чернышёв выиграет. А может быть и наоборот. Как там было в моей прежней реальности – убей не помню, если и читал, то совершенно не обратил на данный факт внимания. Помню только, что Бингялис выиграл чемпионат, а поехал Нестеров. Ничего, собственно, в Мюнхене не показав, окажись он хотя бы призёром – я бы запомнил.

Бингялис свой четвертьфинал уже выиграл у Иняткина, они боксировали в дневной части, а следом за ними на ринг выходили Гаджиев и Сидоренко – сильнее оказался Гаджиев.

Юрий Нестеров на 16 кг легче своего 103-килограммового Чернышёва, но ни разница в весе, ни сила удара соперника его не смутили. На протяжении всего боя Нестеров оставался на ринге хозяином положения. Да и психологическое превосходство было на его стороне. Вот он перед Чернышёвым – весь ожидание, весь готовность. Руки опущены. Нестеров предлагает себя в качестве мишени. Чернышёв бьет, но соперник мгновенно реагирует – уклон, уход, нырок… Перчатка Чернышёва проносится мимо, и тут же в ответ на него обрушиваются резкие, хлесткие удары из самых неожиданных положений по корпусу и в голову.

– Хорош, хорош Нестеров, – бормочет Казаков, пока соперники отдыхают каждый в своём углу. – Если Чернышёв не прибавит – победы ему не видать, как своих ушей.

Однако во втором раунде ситуация для Чернышёва складывается ещё хуже. Словно разуверившись в возможности попасть в Нестерова, он попросту перестал атаковать. И тогда в атаку перешёл сам Нестеров, буквально неотступно преследуя соперника по рингу, навязывая ему выгодный для себя ближний бой. Мы с Лукичом ещё больше уверились, что Чернышёв, похоже, сегодня пролетает. Правда, в самом начале третьего раунда Нестеров пропустил несколько сильных ударов. Сам вызывал на них Чернышёва, но, утратив свежесть, не успел среагировать. Но в дальнейшем шёл равный бой, и казалось, что Нестеров победу уже не упустит. Но… Судьи со счетом 3:2 отдали предпочтение Чернышёву. Зрители недовольно загудели и даже засвистели, когда рефери поднял руку Чернышёва, но на решение судей это никак повлиять не могло. Таким образом, в полуфинале я в очередной раз встречаюсь с хорошо изученным соперником, от которого вряд ли можно ждать каких-то сюрпризов, и который к тому же, на мой взгляд, на этом турнире выглядит слабее, нежели на прошлогоднем чемпионате страны.

Но опять же, нельзя ни в коем случае недооценивать соперника. Да и судьи могут внести свою лепту, чему мы все только что стали свидетелями. Надеюсь, до этого всё же не дойдёт.

Полуфиналы через день, 17 июня, в субботу. День отдыха посвятил… отдыху. Сманил Казакова в Серебряный Бор – любимое место летнего отдыха москвичей. Добрались на троллейбусе: от гостиницы через Красную площадь дошли до улицы Горького, где по правой стороне была остановка троллейбуса. Пятница, народу не так много, как будет завтра (с 1967 года суббота в СССР также стала выходным днём) и в воскресенье, но всё же есть. Позагорали (главное – не перегреться), искупались, перекусили… Лукич пивка попил, мне пришлось ограничиться минералкой. Охлаждали бутылки в воде, закопав их до середины в песок, чтобы не унесло волной, пусть и слабенькой, но всё же…

Кстати, не мы одни оказались такими умными. Это я насчёт бутылок. А покинуть пляж пришлось досрочно, когда меня узнала девушка в одной из компаний, подошла за автографом, и понеслась… Вскоре я понял, что избавиться от всеобщего внимания не получится, и мы решили делать ноги. Правда, напоследок я всё же окунулся, чтобы смыть хотя бы песок, переодел плавки на обычные трусы в кабинке для переодевания, и направили свои стопы в сторону автобусной остановки.

Полуфинал… Волновался ли я? Не без этого, но это было здоровое, не паническое волнение. Думаю, Володька Чернышёв волновался куда больше, учитывая статистику наших с ним боёв. Да по нему и было это заметно, хоть он и старался изо всех сил держать «покерфейс».

Впрочем, первыми на ринг поднялись Бингялис и Гаджиев. Бой длился все три раунда, но для меня ожидаемо побели литовец. Теперь ему остаётся ждать своего соперника по финалу.

На этот раз красный угол за мной. Пока судья-информатор озвучивает мои регалии, Лукич вставляет мне в рот капу, потом, минуту спустя отправляя в центр ринга, по традиции хлопает по плечу, напутствуя. Потрёпанный четвертьфиналом Чернышёв начинает бой осторожно, не форсируя события. Из меня же энергия так и плещет, хочется сразу же обрушить на соперника град ударов, вбить его в канвас, будто гвоздь… Нет, у нас немного другой план на бой. Лукич не одобрит, даже если я отправлю Володьку в нокаут на первой же минуте поединка. То есть я буду молодец, но получится, плевать хотел на указания тренера. А для него это принципиальный момент. Иначе получится, зачем мне наставник, коль я сам себе тренер… Вот и приходится частично наступать на горло собственной песне, выдерживая заранее разработанный план.

– Давай, ещё прибавляй, – советует мне Казаков в перерыве. – Что-то Чернышёв совсем какой-то вялый. Если в этом раунде с ним закончишь – я против не буду.

Ага, «лицензия на убийство» всё же получена, хе-хе… И я с первых же секунд раунда с готовностью принялся воплощать в жизнь немного изменившийся план. Выкидывал джебы и тут же сокращал дистанцию, обрушивая на соперника град тяжёлых ударов. Володя пытался иногда огрызаться, а однажды я пропустил шальной удар в висок, достаточно увесистый, меня даже немного повело. Но в целом рисунок боя оставался прежним, и я уверенно вёл по очкам.

В одном из моментов прижатый к канатам Чернышёв неожиданно опустился на одно колено. Нокдаун! По команде рефери я отправился в нейтральный угол, откуда наблюдал, как соперник тяжело поднимается на ноги. Даже немного жалко стало Володьку. Но тут же себя одёрнул. В полуфинал должен был проходить Нестеров, и присутствие на этой стадии Чернышёва – форменный нонсенс. Эту судейскую ошибку приходится исправлять мне.

– Бокс!

Снова сходимся в центре ринга. В глазах соперника вижу какую-то обречённость и одновременно злость. Злость – понятно почему; кому охота так безвольно проигрывать, когда ты ничего с этим сделать не можешь, твоё тело тебя просто не слушается. Но, наверное, эта самая злость на какое-то время придаёт сопернику сил, и он неожиданно переходит в атаку. А я как назло в это момент расслабился, раздумывая, как лучше самому атаковать, в такой полупозиции он меня и застал.

Два удара, один за другим, пробили мою защиту, которой ввиду опущенных на уровень груди перчаток считай, что и не было. На мгновение я поплыл, и следующий удар мог оказаться роковым, но скорее на инстинктах, чем соображая, что делаю, я быстро попятился от рванувшего следом за мной Чернышёва. Сиды-то у него ещё есть, только второй раунд к своему экватору близится.

Сквозь звон в голове услышал, как кричат зрители, но это шло как бы фоном. Может, кто-то и подбадривает моего соперника, наверняка и у него есть поклонники. Хотя моих, думаю, куда больше. И они ждут от меня только победы!

Собрав всю силу воли в кулак – практически в буквальном смысле этого слова – я с одновременным уклоном делаю шаг вперёд и выбрасываю навстречу Чернышёву правый полукрюк… Соперник словно натыкается на невидимую стену. Руки его виснут вдоль тела, на лице появляется какое-то недоумённо-обиженное выражение. Извини, хоть парень ты и неплохой, но сопереживать тебе у меня сейчас нет возможности, слишком высоки ставки. И пока не ты не пришёл в себя, я должен решить вопрос с выходом в финал.

Все эти мысли, спрессовавшись, пронеслись в моей голове за доли секунды, а в это время мои перчатки поочерёдно летели в сторону соперника. Корпус, голова, голова, голова… Молочу не переставая, стиснув зубы с такой силой, что того и гляди прокушу капу. Хотя, по идее, при таком ритме ударов должен был раззявить рот, как выброшенная на берег рыба, судорожно втягивая в лёгкие воздух, но с моей выносливостью как-то получалось пока обходиться дыханием через нос.

Есть второй нокдаун! На этот раз Чернышёв, снова опустившийся на колено, поднимается куда дольше, встаёт на ноги на последних секундах отсчёта. Рефери заглядывает ему в глаза, тот бормочет что-то вроде: «Да в порядке я, в порядке». И в этот момент звучит гонг.

М-да, без третьего акта не обойтись. И я его начинаю так, что и сам Чернышёв, и его тренер, и все три тысячи зрителей понимают – у моего соперника шансов выстоять нет. Чернышёв не упал, он упирался спиной в угловую подушку, которая не давала ему опрокинуться на спину, ноги хоть и подгибались, но держали его, однако было ясно, что идёт настоящее избиение, которое грозит вылиться в проблемы со здоровьем у одного из боксёров. Одновременно с командой рефери: «Стоп!» на ринг полетело полотенце, выброшенное тренером Чернышёва. С начала третьего раунда не прошло и минуты.

В преддверии финалов, как и перед полуфиналами, день отдыха. Решили на этот раз обойтись без пляжа, тем более погода к подобному времяпрепровождению не располагала. Дождя не было, но заметно похолодало, и над Москвой образовалась сплошная облачность.

Впрочем, сидеть в номере гостиницы тоже не было никакого желания, молодой организм требовал движения, тем более что вчерашний бой получился для меня не таким уж и изматывающим. Решил прогуляться в центр, побродить по музеям, по Москве. Зонтика не было, но я понадеялся, что обойдётся без дождя. В конце концов не сахарный, не растаю. Если только есть риск простыть… Ладно, спрячусь куда-нибудь.

Казаков – тот предпочёл как раз удобную кровать, чтение газет и просмотр телепередач. Ну и разговоры с коллегами-тренерами – всё никак не наговорятся. Хотя ведь раз в год, по большому счёту, встречаются, есть людям что обсудить. К финалу, правда, этих самых тренеров осталось два десятка и ещё двое – по числу финалистов в 11 весовых категориях.

Я же после завтрака спустился в метро и через полчаса с пересадкой добрался до станции «Новокузнецкая». Свой воскресный экскурс решил начать с посещения Третьяковской галереи. Бывал тут не раз и в прошлой, и уже в этой жизни, но нравилось мне бродить по залам картинной галереи, в которой были собраны настоящие шедевры. «Троица» Рублёва, «Явление Христа народу» кисти Иванова, «Грачи прилетели» Саврасова, «Княжна Тараканова» Флавицкого, «Утро в сосновом лесу»… А меня почему-то в этой новой своей жизни притягивал врубелевский «Демон». «Демон сидящий», что замер на краю высокой скалы, глядя вдаль чёрными, печальными глазами. Вечная борьба мятежного духа… Чувствовал я в себе что-то такое с этим Демоном родственное, испытывая при этом чувство непонятной, щемящей тоски. Такой, что хотелось волком выть.

Долго стоять перед этой картиной я не мог, очень уж сильно она на меня давила, так что, задержавшись возле неё на несколько минут, проследовал в следующий зал. А минут сорок спустя уже выходил со станции метро «Кропоткинская», двигаясь в сторону Государственного музея А. С. Пушкина. Здесь я тоже любил бывать, коллекция не такая большая, но всё равно приличная. «Голубые танцовщицы» Дега, «Девочка на шаре» Пикассо, «Белые кувшинки» Моне, «Портрет актрисы Жанны Самари» кисти Ренуара… Правда, куда больше мне нравилась «Мадонна перед чашей с причастием» Жана Огюста Доминика Энгра. Меня всегда больше тянуло к классицизму, нежели к розовым фантазиям сюрреалистов и прочих импрессионистов.

Напоследок я посетил Красную площадь и ГУМ. Наконец-то удалось попасть в Мавзолей, который вечно то на ремонте, то на профилактике, то ещё закрыт по какой-нибудь причине. Лежавший под стеклом вождь мирового пролетариата, вернее, то, что от него осталось, включая искусственные части тела, особого впечатления ан меня не произвёл. В прошлой жизни как-то тоже довелось поглядеть на спящего вечным сном Ильича, но тогда я испытывал хоть какое-то благоговение. Сейчас же, имея за плечами большой жизненный опыт и кучу прочитанного как о революции и что ей предшествовало, так и о личности Ульянова-Ленина, я уже не испытывал того священного трепета. Ну, лежит себе мумия и лежит. Эх, услышали бы мои мысли сейчас отдельные товарищи – не видать бы мне партии, как своих ушей. Да и из комсомола вылетел бы пробкой. Хотя многих из них, более чем уверен, при посещении Мавзолея посещали, посещают и будут посещать примерно такие же мысли.

Потом прошёлся вдоль кремлёвское стены, разглядывая захоронения политиков и полководцев. Свердлов, Фрунзе, Дзержинский, Сталин… М-да, вынесли тебя всё-таки, Иосиф Виссарионович, из Мавзолея. А может, так оно и лучше, чем под стеклом лежать, как музейный экспонат. Миновал колумбарий с вмурованными в стену урнами с прахом. Оржоникидзе, Киров, Горький. Крупская… Гагарин Юрий Алексеевич. По идее тут же должын быть урны с прахом Дорбровольского, Волкова и Пацаева, но не без моего участия космонавтов удалось спасти.

Затем направил свои стопы к зданию возвышавшегося напротив ГУМа. Купил на входе за 20 копеек вафельный стаканчик пломбира, не спеша съел его, наблюдая за струями воды в фонтане, потом отправился обходить отделы.

Одежда и обувь располагались на втором этаже. На второй и третьей линии продавались трикотаж, белье, галантерея, спорттовары и хозтовары. В обувном ничего такого, что могло бы привлечь моё внимание. Вспомнился вычитанный на одном из сайтов, посвящённом главному универмагу страны, курьёзный случай. То ли байка, то на самом деле такое было… В общем, однажды местные товароведы закупили в Индии большую партию красивых босоножек, расшитых блестками и бисером. Но после первого же дождя они размокли, и покупатели понесли их обратно в магазин. Сделали запрос поставщику, и его ответ всех привёл в ужас: оказалось, что это обувь, которую надевают на покойников.

В отделе парфюмерии и косметики стояла очередь за польскими косметическими наборами. Косметика меня не заинтересовала – у Полины она получше, чем то, что здесь выдают. А вот духов взял парочку упаковок «Белой сирени» – этим парфюмом моя жена пользовалась ежедневно, тогда как французские духи приберегала на отдельный случай. А уже вернувшись, у гостиницы «Россия», где мы и поселились, «срисовал» тройку фарцовщиков. Огляделся по сторонам, затем, надвинув на глаза кепку (хотя маскировка это была так себе) двинулся в их сторону. Вроде бы парни меня не узнали, начали наперебой предлагать импортные шмотки. Но я затарился только двумя видами резиновых изделий: жвачкой и презервативами. К жвачке, честно говоря, и сам привык, а то поначалу всё больше дарил. Ну а презики, ясное дело, для личного пользования, хотя пару раз я Вадику презентовал. Как-то подсказал, где можно в Свердловске и у кого купить нормальные, а не то, что продаётся в наших аптеках, но ему, как комсоргу, претило связываться с фарцой. Сказал, что уважаю его принципы, а сам я морально слаб на это дело, но, надеюсь Вадик никому меня не заложит. Тот начал было краснеть и надуваться, но когда я со смехом заявил, что это была шутка, покачал головой:

– Женька, не шути так больше, а то обижусь – и нашей дружбе конец.

А вот сейчас самому эти самые презики нужны, а то как-то внезапно закончились, и последние пару раз мы этим самым с Полиной занимались на свой, можно сказать, страх и риск. Не то чтобы кто-то из нас боялся подхватить от партнёра неприличную болезнь, тут ведь вопрос в том, что залететь можно ненароком, а мы вроде пока детей не планировали. Во всяком случае, пока я не закончу институт. Полинке со своим училищем можно было сильно не волноваться, она и так на заочном училась. Честно сказать, меня и самого нет-нет, да и посещала мысль перевестись на заочный. Сколько времени сразу высвободится, а диплом… Что я, собирался по профессии работать? Заделаюсь композитором на легальной основе, я всё же член, так сказать, Союза композиторов, и буду понемногу песенки выдавать.

Купил все пять блоков, что были у парней, моей любимой «Wrigley’s». Одну пластинку сразу сунул в рот, так и вошёл в холл гостиницы, мерно двигая челюстями, по пути приобретя в газетном киоске, расположенном слева от входа (скорее это был прилавок), несколько свежих газет, в том числе «Комсомолку», подводившую итоги очередного Пленума ЦК ВЛКСМ. И больше всего меня заинтересовал абзац, в котором единогласно было принято решение утвердить композицию «И вновь начинается бой» в качестве официального гимна советских комсомольцев.

Ух ты, аж в горле от волнения пересохло. Нет, я, конечно, в глубине души надеялся на подобный исход, но был внутренне готов и к неудаче. Повезло! Мало того, здесь же был опубликован список выдвиженцев на получение премии Ленинского комсомола, которая будет вручаться 29 октября – в день рождения комсомола. В области литературы, искусства, журналистики и архитектуры между Светловым (посмертно) и Рождественским стояла и моя фамилия. За цикл песен о Родине, партии, комсомоле, активную пропаганду советской музыки среди молодёжи. Во как!

А премия вроде бы 2500 целковых. Это я в той жизни на каком-то сайте читал. Впрочем, в моём случае финансовая составляющая не так важна, тут главное стать лауреатом, а это сулит большие плюшки. Хотя, казалось бы, и так уже во многие кабинеты вхож, с самим Брежневым даже ручкался.

– Ты чего сияешь, как самовар начищенный? – не укрылось от Семёна Лукича моё состояние.

– Так вот, – протянул я ему газету. – Отчёт о пленуме ЦК ВЛКСМ. Пишут, что моя песня «И вновь начинается бой» утверждена в качестве официального гимна советских комсомольцев. А дальше список лауреатов Ленинской премии этого года. Я там тоже есть.

– Гляди ты, – Казаков мотнул головой, скользя взглядом по странице. – Ну, Женька, осталось только первенство Союза выиграть, чтобы стать звездой во всех отношениях.

– А что, не получится? Осталось сделать всего один шаг.

– Последний шаг – он обычно самый трудный, – проворчал Лукич. – Ладно, пошли на ужин, а то у меня уже в животе оркестр играет. Ты-то небось в городе чего-нибудь перехватил? Нет? Ну и правильно, ещё не хватало перед финалом отравиться беляшами из котят.

Утром меня разбудил Казаков.

– Спишь, как младенец, аж завидно. Я-то вон в свои годы совсем спать перестал. Да ещё финал сегодня, всю ночь с боку на бок ворочался, прокручивал в голове, сработает ли наш план на бой… Туалет с ванной свободны, я уже все свои дела сделал.

Стоя перед умывальником, я состроил своему отражению в зеркале рожицу, высунув язык, потом подмигнул:

– Что, Женёк, оформим сегодня хет-трик?

Выдавил на зубную щётку из тюбика «Поморина» маленький червячок пасты, и пару минут тщательно полировал ротовую полость. В той, прошлой жизни, я до определённого возраста не уделял нужного внимания своим зубам. То есть чистил, конечно, но только по утрам, да и то: шварк, шварк – и готово. Даже зубочистками не пользовался, правда, в СССР их толком и не выпускали, хотя и запомнились какие-то многоразовые пластиковые, почему-то гигантских размеров. В общем, когда спохватился – было уже поздно. Начались хождения по зубным врачам: пломбы, импланты и прочая хрень, от которой у нормального человека волосы сединой покрываются. Так что в этой, данной мне повторной жизни я к своим зубам относился с должным уважением. Чистил и утром, и вечером, да так, что чуть ли эмаль не сдирал, а зубочистки делал из обычных спичек, подтачивая их перочинным ножичком.

Затем сбрил щетину электробритвой, снял ножи, продул, вставил обратно… Теперь можно и под контрастный душ, после которого мы с Казаковым отправились на завтрак.

Финалы – что довольно редкое явление, проходили в понедельник. Но хотя бы начинались они в шесть вечера, так что уже кто-то из поклонников бокса мог в это время успеть после работы примчаться в ДС ЦСКА. Решающие поединки в отличие от прошлых стадий проходили по порядку весовых категорий, и нам с Витаутасом Бингялисом предстояло закрывать турнир.

В весе до 48 кг Владимир Иванов одолел Изольда Муллаева. Такое вот забавное имя – Изольд, хотя всем куда больше известен его женский аналог. В следующей весовой категории победителем стал представитель «Буревестника» Борис Заректуев. Дальше Левищев одолел Авдеева. Любопытным представлялся следующий финал, где встречались будущий олимпийский чемпион Борис Кузнецов и победитель прошлой Олимпиады Валериан Соколов. Кузнецов, начав встречу в присущем ему контратакующем стиле, несмотря на блестящее чувство дистанции, раз за разом пропускал атаки соперника. И тогда он сменил тактику, решив сыграть на той неуверенности соперника, которую тот порой чувствует во встречном бою. Во втором раунде Кузнецов сам пошёл в атаку. Бой стал менее эффектным, зато Кузнецов набирал очки. Третий раунд получился несколько смазанным: оба боксёра устали и нередко прибегали к захватам. Однако преимущества, набранного Кузнецовым в середине поединка, хватило для того, чтобы трое из пяти арбитров отдали ему победу.

В весе до 60 кг Геннадий Доброхотов был сильнее Владимира Харченко. Затем на ринг вышли представители весовой категории до 63,5 кг. Представляшему «Локомотив» Камневу пришлось работать с левшой Тороповым, но это для него проблемой не стало. Преимущество железнодорожника было очевидным, да ещё и в нокдаун отправил соперника, так что заслуженно победил.

Далее Анатолий Березюк одолел спартаковца Мокрецова, а в следующей весовой категории лучшим был армеец Валерий Трегубов. В весе до 75 кг всё решила досадная случайность: соперник Рискиева в конце второго раунда получил рассечение и был снят с боя. И словно под копирку – в следующем поединке также из-за рассечения брови у одного из соперников бой был остановлен досрочно. Пострадавшим оказался мой земляк Олег Коротаев, с которым мы когда-то летали в Штаты на матчевую встречу с американцами. Где я, собственно говоря, и познакомился с Мохаммедом Али. Ну а победу в этом финале благодаря травме Олега одержал спартаковец из Самарканда Николай Анфимов.

Собственно, этот бой я уже не смотрел, равно как и церемонию награждения, так как сам готовился к выходу на ринг. Мы с Бингялисом и нашими тренерами разминались всё в том же зале, в котором, кроме нас, больше никого не было, и удары перчаток по «лапам» эхом разносились по помещению. Работали в тренировочных костюмах, чтобы мышцы постоянно находились в разогретом состоянии. Закончили разминку «боем с тенью», и тут объявили, что бой в весовой категории до 81 кг закончился досрочно. 10-минутный перерыв, после чего нас приглашают на ринг. У меня синий угол, поэтому пропускаю вперёд литовца. Полминуты спустя после краткого перечисления не слишком заметных регалий соперника приглашают и меня. Поднимаюсь на ринг под преимущественно одобрительные крики и свист болельщиков, всё-таки поклонников у меня с момента победы на первом моём чемпионате страны значительно прибавилось.

Обвожу взглядом трибуны, приветствую зрителей поднятой вверх правой рукой. Почему-то моё внимание привлекает сидящий по центру пожилой, но выглядевший подтянутым мужчина в гражданском, при этом с внушительной колодкой наград. Лицо показалось мне смутно знакомым. Где я его мог видеть? Наверное, какой-нибудь чиновник из Госкомспорта.

– Боксёры, в центр. Пожали перчатки.

Выслушиваем от рефери давно уже известные наставления, чего нельзя делать в бою. Ниже пояса не бьём, открытой перчаткой не бьём… Это и так понятно. Другое дело, что в горячке боя какие только удары не прилетают, и не все рефери успевает замечать. Той же открытой перчаткой мазнул по физиономии – вот тебе и рассечение. А видеоповторов в это время нет, хоть вон финалы и снимает телевизионная группа. Но трансляция будет идти в записи после программы «Время».

Следующая команда: «Бокс!», и с тут же бросаюсь в атаку. Поставлена задача – ошеломить соперника с первых секунд, и я начинаю претворять её, не откладывая в долгий ящик.

Витаутас пытается контратаковать, но под градом сыплющихся на него ударов это у него не особо получается. В конце концов он просто упирается спиной в канаты, согнувшись и пряча голову за перчатками, потом всё-таки в какой-то момент умудрился повиснуть на мне, сковывая в клинче мои движения.

– Брейк!

Расходимся, народ неистовствует, публике нравится, взгляд снова невольно мазнул по пожилому, показавшемуся знакомым ветерану. Тот, кажется, тоже завёлся, что-то кричит, хлопает… Ну да, такой бокс болельщикам нравится, хоть эстеты могут и надуть губы. Мол, обыкновенная драка…

На этот раз литовец сам пытается провести атаку. Теперь мне приходится выбрасывать перчатки навстречу сопернику, который машет руками со скоростью лопастей ветряной мельницы, на которую налетел ураган. Но я легко разрываю дистанцию. Бингялис повыше меня и руки у него сантиметров на пять длиннее каждая, но особого преимущества это ему сейчас не даёт. Жду, пока он вымотается, или просто поймёт бесперспективность своих попыток меня достать. Происходит это довольно скоро, и тут уже я сам атакую, и получается это у меня не в пример эффективнее. Витаутас пытается меня «вязать», льнёт ко мне, словно влюблённая девушка, я его пытаюсь оттолкнуть, получив пространство для манёвра, и в этот момент чувствую в паху резкую боль. Как он, мерзавец, так двинул, что даже «ракушку» пробил?! Меня аж скручивает, я со стоном сгибаюсь в три погибели, и тут же в голову, в район левой скулы, прилетает боковой. Перед глазами всё плывёт, канвас неудержимо тянет меня к себе, я выставляю руки, только опёршись на них, не даю лицу соприкоснуться с покрытием ринга. В голове гудит, я встряхиваю её, и в следующий миг почему-то чётко вижу пронизанный специальными нитками шов, соединяющий между собой куски канваса.

– …четыре, пять, шесть…

Это что, мне нокдаун отсчитывают? Я совершаю над собой усилие и медленно выпрямляюсь. Кажется, левый глаз понемногу начинает заплывать.

– Это был удар ниже пояса, – выдавливаю я сквозь чудом не выпавшую изо рта капу.

– Я видел только удар в голову, – невозмутимо возражает рефери. – Вы готовы продолжать бой?

Хотелось крикнуть: «Глаза разуй, чудила! Сначала он мне по яйцам врезал! Вон даже болельщики кричат про удар ниже пояса!»… Но я сдержался. Вместо этого, невзирая на тянущую боль внизу живота, выдавил:

– Готов.

– Боксёры, в центр… Бокс!

Голова более-менее ясная, поэтому, хотя соперник прикладывал все силы, чтобы развить успех, нахожу в себе силы подвигаться до гонга, возвестившего об окончании второго раунда.

– Ты как? – первым делом спросил Казаков, едва я добрался до своего угла.

– Нормально? Примочку какую-нибудь мне бы…

– Это щас, я лёд заранее приготовил, как знал, – говорит он, вручая мне пакет с уже подрастаявшим льдом, который я тут же прикладываю к левому глазу, а сам достаёт из моего рта капу и споласкивает водой из бутылки. – Он тебе в промежность, что ли, заехал? Зрители кричали…

– А ты не видел?

– Да ты ж спиной ко мне был, вижу – согнулся вдруг, как будто по яйцам прилетело. Может, поприседаешь?

– Да не, прошло уже… кажется.

– Сможешь первым номером поработать?

– Попробую.

Ну а что, я вроде как почти полностью восстановился, и глаз не так уж сильно заплыл, видит почти нормально. И с первых секунд третьего раунда обрушиваю на Бингялиса удар за ударом. Первая серия с переводом в корпус и голову, не ожидавший такого напора литовец откровенно бегает, пока я не загоняю его в угол. Даю сопернику поднять голову, сделать, так сказать, глоток воздуха, и тут же провожу следующую серию. На этот раз, хоть Бингялис и не падает, но рефери решает отсчитать ему нокдаун. Ага, 1:1, неплохо. Под вопли разгорячённых зрителей стою в нейтральном углу, понимая, что рисунок боя изменился в мою пользу. Шанса сопернику я не оставлю.

Следует команда к продолжению боя. Времени ещё достаточно, но и сил во мне с избытком. Экономить их смысла нет, осталось биться минуты две от силы, даже, скорее, полторы – и победитель будет известен.

Но я не оставляю Бингялису возможности услышать финальный гонг. Следующая моя атака завершается хлёстким хуком справа, а спустя мгновение литовец мешком валится на канвас, и у меня возникает такое чувство, что это конец. Для литовца конец, а для меня начало. Начало пути к Мюнхену.

Рефери даже не открывает счёт, сразу приглашает на ринг врача. Мне тоже слегка тревожно за состояние соперника, но тот, к счастью, вскоре приходит в себя. Надеюсь, в будущем это не скажется на его здоровье. А то вон Мохаммеда Али к концу жизни одолела болезнь Паркинсона – следствие пропущенных на ринге ударов.

Кстати, что касается Мюнхена… Впереди же ещё предолимпийские сборы, по итогам которых будет сформирована команда для поездки на Игры. И золотая медаль чемпионата страны отнюдь не гарантирует путёвку на Олимпиаду, что в той моей реальности продемонстрировал пример Лемешева. Как выяснилось, выбор тренеров оказался верным. В моём же случае, хочется верить, реальные конкуренты не проявятся. Я их всех устранил. Хотя от неожиданностей никто не застрахован, но всё же с трудом верится, что кто-то из представителей моей весовой категории сможет показать более лучшие скорость и реакцию. Да и с силой удара у меня, если что, порядок, опять же, во многом за счёт резкости. К тому же и корпус я всегда доворачивал умело, усиливая инерцию удара.

Не успел уйти с ринга, как попал в руки корреспондента «Советского спорта». Тот сунул мне под нос микрофончик, проводок от которого тянулся к висевшему на его плече небольшому катушечному магнитофону. Такие вот диктофоны в это время выдавали сотрудникам центральных изданий.

Вопросы были банальными, ответы в общем-то тоже. После такого боя, пусть и не сказать, что я сильно вымотался, но хотелось поскорее встать под прохладный душ и смыть с себя липкий пот. А потом сесть и сидеть, закрыв глаза, прокручивая в памяти моменты только что завершившегося боя, как я обычно и делал.

А дальше было награждение, и приятно было, чёрт возьми, сознавать, что я уже трёхкратный. Интересно, кто-нибудь до меня выигрывал трижды чемпионат Союза, и тем более три раза подряд? Надо было у корреспондента спросить, не догадался. Хотя и он вполне мог этого не знать.

К медали прилагалась «Почётная грамота», а дома ждала премия от «Динамо». Может, и ещё какие плюшки перепадут. Хотя второй «Москвич» мне вряд ли подарят. Я бы от «Жигулей» не отказался, но мечтать, как говорится, не вредно.

По возвращении в Свердловск нас в аэропорту встречал председатель областного спорткомитета и местная пресса. Поздравили с успехом и с выдвижением на премию Ленинского комсомола. Полина из филармонии вырваться не смогла, я с ней встретился уже дома, успев к тому времени пообедать – в холодильнике обнаружились кастрюлька с борщом и сметана.

До прихода жены успел смотаться в кулинарию, купить её любимых пирожных. А ужинали макаронами по-флотски – это я сам сделал на скорую руку. За ужином рассказывал про поездку в Москву (вернее, полёт), про турнир, про финал, в котором заработал фингал под левым глазом. А затем мы перебрались в постель…

На следующий день прозвонил Хомяков, поздравил с победой и напомнил, что можно забрать премиальные. Ехать нужно было на улицу Василия Ерёмина, в «Дом физкультуры» при стадионе «Динамо», где впоследствии будет воздвигнут современный физкультурно-спортивный комплекс. На машине поездка проблем не составила, и вскоре несколько крупных купюр перекочевали в мой кошелёк.

Мелочь, как говорится, а приятно. Вспомнил, что давненько не заглядывал в сберкассу, наша находилась недалеко от дома, припарковался, зашёл. Очереди нет, только у одного из двух окошек стоял пенсионер. Подойдя к свободному, поздоровался с сотрудницей, улыбнулся, та мне ответила ещё более обаятельной улыбкой.

– Давно не заходили, Евгений Платонович.

– Всё как-то недосуг было, то учёба, то соревнования… А сейчас мимо ехал и решил заглянуть. Это, кстати, вам.

Я протянул ей плитку шоколада «Люкс» производства свердловской кондитерской фабрики № 2, которая была с благодарностью принята. Ещё минуту спустя я узнал, что на мой счёт за последние почти два месяца поступило 14 тысяч 280 рублей 11 копеек.

– Как обычно, на срочный счёт положите? – спросила кассирша.

– Да, пожалуй. Только не всю сумму, давайте 10 тысяч на срочный переведём… А ещё три тысячи, пожалуй, сниму, – добавил я, озарённый неожиданной идеей.

В ближайшие выходные я наведался домой, в Асбест. Родители, естественно, уже знали о моей победе на чемпионате Союза, телефон всё-таки не зря изобрели. Обмыли медаль, так сказать, посидели в тесном кругу. А потом я отправился навестить своего первого тренера Бориса Лихтера. Если память не изменяла, сегодня вечером у них в спортсекции горного техникума тренировка.

Я не ошибся, понял это, паркуясь рядом с техникумом, вернее, с отходящим от главного здания одноэтажным «аппендиксом», в котором располагался спортивный зал. Забранные тонкими прутьями окна горели, за ними мелькали тени, и даже на улице слышался приглушённый звук ударов по мешкам.

Я вошёл внутрь, встал на пороге. Работа кипела, а сам Лихтер что-то объяснял одному из парней. Давненько я своего первого наставника не видел. Увидев меня, Борис Янович расплылся в улыбке.

– Женька! Какими судьбами?.. Петров, продолжай работать, повторяй связку, пока от зубов отскакивать не будет, – успел он дать наставления парню, прежде чем подойти ко мне. – Здорово! Родителей навестить приехал? Медаль-то привёз? Ну-ка, покажи… Да-а, тяжёлая, прямо как будто и вправду из золота.

Он вернул мне медаль, после чего предложил зайти в тренерскую, попить чайку. Тренерская была небольшой, но уютной. Борис Янович всегда был ценителем хорошего чая. Я это помнил и потом заявился не с пустыми руками, вывалил на стол десять пачек «Индийского», со слоном. Закупал я такой дефицит на продовольственной базе у знакомого, оставшегося мне по наследству от Резника. Закупил сразу ящик, так что привёз в подарок чай и своим с десяток пачек, и первому тренеру, ну и для себя ещё дома немало осталось. Я тоже люблю хороший чай, больше, чем хороший кофе.

Лихтер подарок принял, но убрал пачки в ящик стола, а сам из жестяной банки отсыпал заварку в литровую стеклянную банку, накрыв её блюдцем.

– Это чтобы в паровой бане чай заваривался лучше и вкусный дух зазря не выходил, – пояснил он. – Завариваю смесь индийского или цейлонского с грузинским. Понятно, грузинского больше, его купить не проблема. А с твоим подарком мне такой смеси ещё надолго хватит… Так, рассказывай, как там на чемпионате всё было? «Советский спорт» я выписываю, интервью твоё тоже читал, как и отчёты о финалах и предварительных боях. Но из первых уст услышать куда интереснее.

Так что пока пили чай, я успел выложить практически все интересовавшие тренера подробности. А затем сам спросил:

– Борис Янович, у вас-то тут как? Смотрю, инвентарь у вас на последнем издыхании.

– Лучше не говори, – махнул тот рукой, тяжело вздыхая. – Мешки уже устал дратвой штопать да заплатки на них вешать. Хороших перчаток две пары осталось, берегу их как зеницу ока, на соревнования выдаю пацанам. Шингарки все разбитые, в них работать-то травмоопасно. Брезент на ринге тоже весь в заплатках, думаю вот, с пенсии, что ли, купить кусок. Есть у меня на стройке знакомый прораб, может, уступит по дешёвке. Канаты… Да ты сам видел – одно название.

Я слушал и запоминал. А когда мы закончили гонять чаи, лично ещё прошёлся по залу, прикидывая, сколько чего придётся покупать. Да-да, именно для этого я и снял со сберкнижки три тысячи, понимая, что тысячей вряд ли обойдёшься.

В дореволюционном прошлом России каждый уважающий себя промышленник обязан был отметиться на ниве меценатства. После развала СССР благотворительность снова начала входить в моду – некоторые олигархи и даже более-менее состоятельные люди могли себе позволить возводить храмы, покровительствовать сиротам, людям искусства и спорта. А вот в советское время богатых людей официально не было, хотя, конечно же, имелись и подпольные миллионеры (те же цеховики), и такие вот композиторы с поэтами и писателями, чьи гонорары не афишировались, чтобы не будить в простом человеке зверя. Тот же Антонов сам в одном из телеинтервью рассказывал, что в советское время зарабатывал по 15000 рублей в месяц, и не знал, куда девать деньги. Жаловался, что даже квартиру нельзя было купить, так как далеко не все решали деньги. Тут, как мне кажется, Юра немного покривил душой, с деньгами да на взятках и связях спокойно можно было приобрести кооперативную квартиру в столице. Взял бы и оказал помощь какому-нибудь детскому дому, вдохновившись историей Юрия Деточкина. Тем более деньги не за угнанные машины, а заработанные легальным путём.

Но это пусть останется на совести Антонова и иже с ним, я же, пожалуй, свой благотворительный марафон начну с родной спортивной секции. К тому же Полина. Когда я с ней делился планами, меня поддержала. Мол, на жизнь, и вполне неплохую, нам хватает, нужно помогать тем, кто по-настоящему нуждается. Вот я и помогаю.

– Да, тут практически всё нужно менять, – подытожил я осмотр помещения и инвертаря. – Да и стены заодно покрасить не мешало бы, вон краска почти везде облупилась. А заодно можно какие-нибудь олимпийские кольца и боксёров нарисовать.

– Ты прям как какой-нибудь начальник, который собирается профинансировать ремонт и закупку инвертаря, – невесело усмехнулся Лихтер. – Не трави уж душу, Женька, какие там кольца с боксёрами…

– А если и правда профинансирую? – повернулся к тренеру.

Тот нахмурился:

– Я понимаю, что тебе там всякие премиальные за победы платят, опять же за песни что-то перепадает, но у тебя самого семья…

– Борис Янович, семья – это святое, и мои близкие никогда ни в чём нуждаться не будут. И поверьте, если я и хочу помочь родной спортшколе, то далеко не на последние. Так что не переживайте по этому поводу, – успокоил я его. – Мне бы главное – по срокам уложиться, до отъезда на сборы.

Похоже, Борис Янович наконец-то поверил в серьёзность моих намерений. Поскрёб темя, пожал плечами:

– Нет, ну если поможешь парой мешков или несколько пар перчаток подаришь – не откажемся.

В течение нескольких следующих дней я был занят исключительно закупкой и доставкой в Асбест спортивного инвертаря. Краску для стен, кисти и валики я купил в Асбесте, и сам же помогал красить стены. Нашёл и художника-оформителя, тот вполне профессионально изобразил те самые олимпийские кольца и схематические фигурки боксёров во всю стену. Естественно, для него это была не облагаемая налогом халтура, официально я сам всё это рисовал, и пусть докажут, что не так – Лихтер и его ребята подтвердят.

На базы «Спорттоваров» в Свердловске я загрузил в нанятый и подогнанный к дебаркадеру фургон четыре боксёрских мешка, две груши, двадцать пар боксёрских перчаток, тридцать пар шингарок и семнадцать кап. Защиты для зубов я бы взял больше, но на складе нашлось только семнадцать, а в магазинах вообще не было. Лихтер договорился-таки с прорабом, а я оплатил покупку и брезента, и войлока, на который предстояло натянуть брезент. Занимались этим двое, которых выделил давешний прораб, и сделали всё весьма грамотно, словно бы всю жизнь только и делали, что стелили канвас. Придраться было просто не к чему.

Естественно, работу я тоже оплатил из своего кармана, даже накинул, хотя прораб озвучил немного другую цену. Всё-таки мужики старались.

По итогу я потратил на ремонт зала и закупку инвентаря 1712 рублей. Борнис Янович просто сиял и не знал, как меня благодарить. Он явно не ожидал такой щедрости, в его глаза даже стояли слёзы, когда мы прощались – мне нужно было уезжать в Свердловск и через два дня ехать на сборы. Всё-таки сумел уложиться.

Тем же вечером я спросил у выглядевшей загадочной и какой-то взволнованной жены:

– Полин, ну-ка давай рассказывай, чего это ты такая… Какая-то не такая?

– Ой, даже не знаю…

Она села напротив, опустила глаза, закусив нижнюю губу, начала теребить подол халатика. Я терпеливо ждал. Наконец Поля глубоко вздохнула и посмотрела на меня исподлобья жалостливым взглядом, сделав брови домиком.

– Жень, я вроде как… В общем, в положении.

Вот честно сказать, что-то такое я и собирался услышать. То есть не «что-то такое», а именно и конкретно про беременность. Не то чтобы Полина в последнее время подсела на солёненькое, она и по жизни любила всякие маринованные огурчики, помидорчики, грибочки, сальце, желательно с мясными розовыми прожилками… Но, имея немалый опыт семейной жизни ещё в той реальности, я замечал что-то, что объединяло и Ирину во время беременности, и Полину, о беременности которой я только что узнал. Нынешняя жена тоже периодически вдруг замирала, словно бы прислушиваясь к себе, я это начал замечать незадолго до отъезда на чемпионат страны. Но значения тогда этому особо не придал, а как оказалось, наблюдательность меня не подвела.

– Полька, это же здорово!

Я вскочил, подхватил жену на руки и закружил по комнате.

– Женька, дурак, ты что, а ну поставь меня немедленно! – взвизгнула она. – А вдруг что-нибудь нашему ребёночку повредишь.

И точно, чего это я… Совсем от счастья ума лишился. Поставил жену на пол, впившись в её губы жарким поцелуем. Отстранившись, с умилением посмотрел в её сияющие счастьем глаза.

– Какой срок?

– Примерно месяц, может полтора.

– Это мы ведь как раз с тобой не предохранялись, – вспомнил я. – Интересно, мальчик будет или девочка… Собственно, какая разница, главное, что мы с тобой станем родителями. Жаль только, хм… о любовных утехах на какое-то время придётся забыть.

– Ну вообще-то врач сказала, что секс при беременности даже имеет определенную пользу, потому что он помогает избежать определенных осложнений, например, гестоза, в дальнейшем. Запрещён он только по индивидуальным показаниям, у меня же пока всё – тьфу-тьфу – хорошо. Так что осторожно, но можно. Я вот о чём волнуюсь… Как теперь работа, учёба? Ну ладно, я училище я возьму академический отпуск, всё равно на заочном, а «Свердловчанка» как без меня будет? И про Москву придётся забыть…

– Нашла из-за чего волноваться, – успокоил я её, снова целуя, уже в щёку. – У тебя вся жизнь впереди, никуда твоя сцена от тебя не денется. А уж я постараюсь обеспечить тебя достойными песнями. Поверь, никто даже не успеет сообразить, что певица Полина Круглова в декретном отпуске, как ты снова появишься на сцене.

– Ты думаешь?

– Я знаю! И теперь на сборы послезавтра улечу в прекрасном настроении.

– Жень, а ведь меня уже не раз путали с другой популярной певицей Вероникой Кругловой.

– Знаю такую, – кивнул я. – Жена Мулермана. Но только Лапин после прихода на телевидение периодически перекрывает её мужу кислород, и ей за компанию практически не дают эфира.

– Всё равно как-то…

– Понятно, – вздохнул я, глядя на нахохлившуюся жену. – Заставить Веронику Круглову сменить фамилию на Мулерман у нас вряд ли получится. Более реальным выглядит вариант со сменой твоей фамилии. Ты к этому вела?

– Нет, ну а что, – вскинулась она. – Покровская – здорово же звучит!

– Я не против, – примирительно выставил я перед собой ладони. – Даже буду горд, что популярная певица и выступает под фамилией мужа. Тем более для многих тайна твоего замужества – секрет Полишинеля.

– Спасибо, я тебя люблю!

Она прыгнула ко мне на колени и впилась в губы сочным поцелуем. А потом мы всё сделали это. И пусть врач сказал Полине, что на этом сроке можно заниматься сексом, я всё же старался соблюдать меры предосторожности.

Час спустя, лёжа в постели и прислушиваясь к сопению жены, думал о том, что уже послезавтра улетаю в Москву. Сборы будут проходить на динамовской базе в Новогорске. Говорили, что те, кто отберутся, безо всяких побывок домой сразу полетят в Германию, где 27 августа стартует турнир боксёров. На следующий же день после открытия Олимпийских Игр. Тех самых, что больше запомнились не спортивными итогами, а терактом. Случиться это должно 5 сентября, когда восемь террористов палестинской организации «Чёрный сентябрь» на рассвете проникнут в один из павильонов олимпийской деревни, где захватят в качестве заложников 11 членов делегации Израиля. А в ответ на запоздалые и непродуманные действия баварской полиции откроют огонь и убьют всех заложников, в числе которых будут тренеры, спортсмены и судьи.

Я в одном из своих писем упоминал про данный эпизод. Написал всё, что помнил. Надеюсь, информацию восприняли всерьёз и предпримут какие-то меры.

Эту ночь я почти не спал. Даже завидовал жене, которая через пять минут, как мы оказались в постели, уже безмятежно посапывала. Я смотрел на неё и думал… Думал о том, как мне повезло, что у меня есть Полина. Спасибо тебе, Господи (или кто там всё это подстроил) за то, что дал мне второй шанс прожить свою жизнь и встретить на своём пути эту девушку.

Следующий день был посвящён предотъездным хлопотам. Учёба меня не тяготила, летнюю сессию я сдал экстерном ещё перед отъездом на чемпионат страны. Три курса позади, ещё два года – и я свободен, как птица… Хотя, конечно, распределение ещё никто не отменял, но как член Союза композиторов я имею законное право заниматься чисто музыкальной деятельностью.

– Жень, хлеба дома совсем нет. Не сбегаешь в булочную? Возьми чёрного и батон… Нет, два батона, я тебе в дорогу бутербродов наделаю.

– Желание супруги, да ещё беременной – закон! Может, чего ещё взять? Вкусненького?

– Ну и провокатор ты, Женька! Нет уж, отказываюсь от сладкого и мучного, а то стану толстой, и ты меня любить не будешь.

– Буду.

– Не ври, толстые девушки парням не нравятся.

В общем, сунул авоську в карман и пешочком, не спеша, направился в булочную. Не на машине же ехать, тут идти пару кварталов. Взял, что просили, на обратном пути купил свежий номер «Советского спорта», и на набережной присел на лавочку в тени липы его почитать. Только раскрыл, как рядом кто-то присел.

– Не помешаю?

– Да нет, бога ради, – ответил я, не отводя взгляда от газетной полосы, где журналист рассуждал о перспективах советских спортсменов на Олимпийских Играх.

С полминуты прошли в молчании, затем сосед произнёс:

– Евгений, хочу поздравить вас с золотой медалью! Третья уже, если не ошибаюсь?

Ну вот, и тут фанаты достали, не дадут газету почитать спокойно. Я обернулся к незнакомцу и мгновение спустя признал в нём того самого немолодого болельщика с орденскими планками, которые и сейчас присутствовали на том же месте. Он что же, специально из столицы прилетел, чтобы поздравить с победой? Или по своим делам тут оказался, и меня случайно встретил?

– Спасибо! А я вас видел на трибуне во время финала…

– Завидую вашей наблюдательности, – чуть улыбнулся тот, приподняв левую бровь. – Что ж, позвольте представиться… Павел Анатольевич Судоплатов.

Глава 27

– Приятно познакомиться, Павел Анатольевич!

Мы обменялись крепким рукопожатием, а я ещё раз внимательно оглядел своего собеседника. Судоплатов… Как его ещё называли в своё время – «личный диверсант Сталина». Живая легенда! И с орденской планкой, хотя, если мне память не изменяет, до его реабилитации ещё лет двадцать должно пройти. Понятно… Что ж, рано или поздно такой момент мог наступить. Вот он и наступил. Будем общаться, а там… А там посмотрим по ходу дела.

– Насколько я понимаю, у нас с вами предстоит долгий разговор?

Судоплатов приподнял бровь и, чуть помешкав, кивнул.

– Не без этого.

– Тогда предлагаю следующий вариант, – продолжил я. – Мы с вами идём ко мне домой, обедаем, а потом не спеша обсудим всё, что вас интересует. Не против?

– Конечно! Кто ж от обеда отказывается?

Лицо Судоплатова расплылось в улыбке, и он стал похож на такого доброго дедушку… Но я не обманывался, достаточно было взглянуть в глаза этому «доброму дедушке». Человек с таким взглядом мог, не задумываясь, достать пистолет и выстрелить тебе в голову. Если, конечно, того потребует ситуация.

– Вы, кстати, один, или…

– Один, – подтвердил он.

– Собственно, я так и подумал. Пойдёмте, тут недалеко.

– Я знаю.

– М-да, логично, – хмыкнул я.

По дороге решили, что Судоплатов будет представлен моей жене в качестве чиновника от Госкомспорта СССР, курирующего бокс, с которым мы якобы часто пересекались в Москве и на соревнованиях, и вот случайно встретились в Свердловске, куда тот прилетел по своим чиновничьим делам.

После того, как я представил Павла Анатольевича супруге, она тут же развернула бурную деятельность. Борщ был сварен накануне, картошка помята только что, а котлеты нажарены с утра. Да и холодильник не пустовал, всякие сыры-колбасы там тоже имелись, так что было чем угостить столичного гостя. Не обошлось даже без рюмочки коньяка под десерт.

– Ну, что, теперь чайку? А, Павел Анатольевич? Вам, наверное, покрепче?

Тот погладил себя ладонью по животу, прищурился:

– Вы знаете, Евгений, вроде бы уже дальше некуда, но от чая не откажусь. Да, и действительно, если можно покрепче пожалуйста. Привычка, понимаете.

– Как раз понимаю… Поль, ты можешь пойдёшь отдохнешь? – предложил я жене. – А мы тут уж сами похозяйничаем.

– Действительно, – понимающе согласилась она. – А то глаза чего-то закрываются. Пойду наверх, может, вздремну немного.

Я поставил чайник на плиту. Потом посмотрел на Судоплатова, встретился с ним взглядом, осмотрел зал и показал на ухо. Тот пожал плечами. Понятно.

– Павел Анатольевич, а что, если мы с вами на улицу переместимся? Погода чудесная. У нас там и столик со скамейками есть. Не против?

– Конечно! Тем более чай на свежем воздухе – он куда более приятен в ощущениях.

Мы перебрались на улицу. Несколько минут спустя, прихлёбывая крепкий чай, Судоплатов негромко буркнул:

– Действительно, тут можно и поговорить. Уютно и не услышат посторонние.

– Согласен, товарищ генерал-лейтенант…

– Вы и звание моё знаете?

– Я много чего знаю, Павел Анатольевич. И понимаю, что, если вы на свой пиджак повесили колодки с наградами – значит, вы на это получили право. А право это вы могли получить только после полной своей реабилитации. Как и восстановление в звании. И теперь у меня к вам вопрос… Прошу ответить честно, и это, между прочим, в ваших же интересах. Задание на поиск корреспондента, отправляющего письма на один московский адрес, вы получили лично от дорогого Леонида Ильича?

Лёгкая заминка, затем кивок:

– Да.

– И это произошло после получения материала под названием «Хлопковое дело»?

– Да.

– Понятно…. А теперь я готов выслушать ваши вопросы, товарищ генерал-лейтенант.

Судоплатов поставил чашку на блюдце, вытер губы извлечённым из кармана чистым носовым платком, аккуратно свернул его несколько раз, убрал обратно в карман, после чего пристально посмотрел мне в глаза:

– Вы действительно Евгений Платонович Покровский?

– Да, действительно. Версию с инопланетянами можно смело отметать. Уверен, подобная рассматривалась.

– Чего только не рассматривалось! – хмыкнул он. – Тогда возникает, согласитесь, закономерный вопрос: откуда у вас подобная информация?

– Тогда снова и сначала. Да, я Евгений Покровский. Родился в 1949 году, окончил школу, поступил в Уральский Политехнический институт на факультет радиотехники, закончил его дипломированным специалистом. Прожил 73 года и умер в октябре 2022 года. Как именно – я предпочитаю подробности опустить. Но после моей смерти моё сознание переместилось в моё же тело 1 мая 1970 года. Как, почему и зачем это произошло? Поверьте, не знаю, хотя много об этом размышлял.

Судоплатов задумался почти на минуту, так и не сводя с меня взгляда своих удивительно молодых, но при этом отдающих металлическим блеском глаз. Затем протянул:

– Та-а-ак… Ну теперь хоть что-то понятно. Во всяком случае, с источником информации.

– Это так, но только поймите одну вещь… Информация, которой я владею, крайне неполная. Это в том смысле, что если вы меня спросите о том, кто станет следующим президентом Гондураса, то я на такой вопрос не отвечу.

– Это тоже понятно, – кивнул собеседник. – Даже та информация, которой мы на сегодняшний день владеем, дорогого стоит. Сотни, а может и тысячи спасенных жизней. И это заслуживает, по моему мнению, самой высокой оценки… Теперь вот какой у меня вопрос. А не было желания обратиться в соответствующие органы, так сказать, и сразу поделиться своими знаниями?

– Сперва, сами понимаете, не до этого было. Пришлось как можно быстрее адаптироваться к так резко изменившимся условиям жизни. Но вроде всё получилось. Мысль, была, конечно, сразу каким-то образом передать мои послезнания, так сказать, но, подумав, я отказался от этой идеи.

– Почему, если не секрет?

– Да какой там секрет!.. Обычная логика. Давайте мы с вами на минуту представим себе такую ситуацию. Вот вы начальник, допустим, управления КГБ, и к вам приводят молодого человека, который с порога заявляет, что он из будущего. Ваша реакция? Не торопитесь отвечать. Подумайте, какой первый вопрос вы зададите этому «пришельцу»?

– Ну, первое, что на ум приходит, как там в нашем коммунистическом будущем?

– Браво, товарищ генерал-лейтенант! Извините за нескромный вопрос: у вас оружие есть с собой?

– Нет конечно! К чему этот вопрос?

– Действительно глупо прозвучало. Судя по тому, что я о вас знаю, вы сами по себе неслабое оружие. И поэтому огромная просьба постараться как-то адекватно отреагировать на то, что вы сейчас услышите.

– Всё так серьезно? – чуть напрягся Судоплатов.

– Более чем. Так вот, вы задаёте очень правильный вопрос о нашем коммунистическом будущем и получаете в лоб следующую информацию о том, что нет никакого коммунистического будущего, и нет СССР как государства.

А дальше я в течение как минимум получаса описывал, правда, без деталей, как шёл распад страны, про рухнувший Варшавский договор и про то, что наши братские страны социалистического лагеря кто быстро, а кто чуть попозже жизнерадостно вступили в НАТО, про марширующих националистов на улицах прибалтийских государств и Украины. В общем, много чего услышал от меня генерал.

– Ну вот теперь, Павел Анатольевич, ответьте мне, какая была бы ваша реакция как начальника управления на такую информацию?

Судоплатов молчал. Вообще на него было страшно смотреть. Как минимум к нему подбирался сейчас гипертонический криз, я даже стал вспоминать, что такого есть в нашей домашней аптечке для подобных случаев.

– Скажите, Евгений, – чуть севшим голосом произнёс он, – про Украину – это действительно так на самом деле?

– Действительно, – вздохнул я. – Больше скажу, именем Бандеры назван проспект в Киеве на Оболоне, а именем вашего знакомого любителя конфет Коновальца – улица в центре того же Киева.

Заходили на его скулах желваки, скрипнули зубы, которые у генерала, кстати, были на зависть многим молодым, и это были не протезы.

– Да, информация убийственная, – почти не разжимая побелевших губ, сказал он.

– Ещё добавлю, что наши прибалтийские друзья в количестве трех республик в моём будущем также стали членами НАТО. Вот такое у нас с вами, товарищ генерал, не очень весёлое будущее. Да, вот ещё… Информация, которая мною передавалась о различного рода катастрофах, в общем-то была нужна ещё в том числе и для того, чтобы к моим словам относились серьезно.

– И что теперь делать? Ваши варианты?

– Думать, товарищ генерал-лейтенант. Я не экономист, не политолог. Я просто, скажем так, свидетель тех событий. Да, у меня есть информация, каким образом можно было бы избежать тех чудовищных последствий распада страны, есть информация, кто прямо или косвенно поспособствовал этому процессу. И это будет у вас сегодня на руках. А вот куда и, самое главное, к кому вы с этой информацией пойдёте – этот вопрос самый важный на сегодняшний день. И очень надеюсь, что не к дорогому Леониду Ильичу.

Судоплатов крякнул:

– Как-то вы, Женя, про Генерального секретаря…

– Без должного пиетета? Действительно, чего это я… Как ни крути, а целый четырежды Герой Советского Союза, Герой Социалистического труда, кавалер Ордена Победы и много чего ещё.

– Сколько раз Герой?

– Четырежды! Восемь орденов Ленина до кучи и целый, блин, Маршал Советского Союза.

– Вы это серьёзно?

– Нет, это я так по пятницам прикалываюсь, товарищ генерал-лейтенант, – съязвил я. – Конечно, серьезно. Давайте сделаем паузу на четыре года, а потом еще на два, когда к очередному дню рождения его будут награждать. Говорят, что со званием «Мать героиня» у него как-то обломалось, а то бы и это получил.

– Ф-фух, – выдохнул Судоплатов, взял чайную ложечку и принялся её сосредоточенно вертеть в пальцах. – Если так, то, судя по всему, резона идти к Брежневу с этой информацией нет.

– Более того, – нагнетал я, – хочу обратить ваше внимание на следующее… Вот я передал информацию под названием «Хлопковое дело», после чего генсек возбудился. А ведь кроме этого имеется и дело о торговле, о спекуляции ювелирными украшениями. И знаете какой итог всех этих дел? Все концы вели в самые высшие эшелоны нашей власти. Понятное дело, кого-то расстреляли, кто-то сам якобы покончил с собой, кого-то просто устранили, инсценируя несчастный случай. Но основные фигуранты, те, кто «крышевал», как говорили в моё время, этот криминальный бизнес, они от ответственности ушли. И не просто ушли, а даже никаким намёком не упоминались. Даже в мое время, когда доступна была практически любая информация, найти концы не представлялось возможным. Вот такие талантливые у вас, Павел Анатольевич, ученики.

– Но, тем не менее, делать что-то надо, – нахмурился Судоплатов. – Есть мысли на этот счёт?

– Конечно. Я сейчас передам вам три папки, две из них довольно объёмные. Одна называется «Политика», вторая «Экономика». Третья – не такая толстая – озаглавлена «Предатели». У вас с Ивашутиным как отношения?

– Вы и про него в курсе? Впрочем, о чем я… Да, прекрасные, ещё со времен войны.

– Отлично! Тогда для начала разговора папки «Предатели» будет вполне достаточно. С Машеровым знакомы?

– Да, тоже с Великой Отечественной.

– Прекрасно, для него остальные папки. Особенно ему будет интересно узнать, как в 80-м году он в автомобильной катастрофе погибнет. Вот с этими двумя товарищами и думайте, что и как делать. Естественно, предварительно сами с материалами ознакомьтесь, да и скопировать их не помешало бы. Вам Брежнев какие-то временные рамки ставил по моему поиску?

– Нет конечно, понимает, что Союз большой. Но это не значит, что генсек разрешил относиться к поискам загадочного корреспондента спустя рукава.

– Очень хорошо, что руководитель страны пока вообще хоть что-то понимает. И мой вам совет… Не увлекайтесь индивидуальным террором. Это не «Охота на Льва»[35], тут надо думать, как саму систему наиболее безболезненно поменять.

– Да-а, задали вы мне задачку. Хотя, если честно, то я даже рад, что именно мне предстоит выполнить такого огромного объёма и важности задание. Соскучился по настоящему делу. Вы сказали, что три папки. А есть ещё?

– Да, я себе пока две оставлю. Одна называется «Катастрофы», это для Андропова, чтобы его в тонусе держать. Другая – «Наука». До неё со временем дело дойдет. Надеюсь, материалы отдаю в надёжные руки, – со значением добавил я.

– Сомневаетесь?

– Не то что бы… Посидите минутку, я быстро.

Спуститься в подвал и достать папки действительно оказалось минутным делом. Они легко уместились в видавший виды, потёртый на сгибах портфель Судоплатова.

– Вы сейчас куда, Павел Анатольевич?

Судоплатов посмотрел на часы.

– Самолет в Москву через два часа. Постараюсь на него успеть.

– Давайте я вас сам отвезу. Мне несложно.

– А что, давайте.

Я тихо поднялся на второй этаж, с нежностью посмотрел на спящую жену, так же тихо взял права и ключи от автомобиля. По дороге мы обменялись телефонами, причём Судоплатов заверил, что его домашний не стоит на прослушке. Ну-ну, я бы на его месте не был бы столь самоуверенным. Заодно поинтересовался у генерала, дошло ли до адресата моё сообщение о теракте, который должен случиться 5 сентября на Олимпийских Играх.

– Информация точно получена, – подтвердил Судоплатов, – а уж как там ею распорядятся, я не в курсе.

– Надеюсь, в этой истории теракт сумеют предотвратить, – пробормотал я, выезжая на ведущую в сторону аэропорта «Кольцово» трассу.

* * *

Сборы пролетели незаметно. Вот только, казалось бы, приехали, разместились, а уже пора собираться в дорогу, завтра вылет из «Шереметьево» в Мюнхен. Правда, один раз выезжали на экскурсию в Государственный Исторический музей, где во время осмотра экспозиции, посвящённой Великой Отечественной, к нам подвели ветерана, в войну служившего миномётчиком, который минут двадцать наставлял нас на спортивный подвиг во имя Родины. Мол, вы едете в страну, где зародился фашизм… Тут я едва не поправил его, что фашизм зародился не в Германии, а в Италии, но промолчал. Текст он наверняка назубок выучил, а так ещё, чего доброго, путаться начнёт. А тот продолжал вещать, дескать, не посрамите памяти ваших дедов и отцов, покажите всем этим американцам, где раки зимуют! А уж с немцев вообще нужно три шкуры спустить! Тут, правда, сопровождающее лицо придержало ветерана за локоток, намекая, что того слишком уж заносит, но мы посыл поняли и клятвенно пообещали, что наказ бывшего миномётчика обязательно выполним.

Правда, для начала нужно было попасть в число счастливчиков, которым предстоит защищать эту самую честь советского спорта на территории потенциального противника. Я в глубине души, конечно, опасался, что что-то может пойти не так, что врачи что-нибудь да обнаружат, или физиотерапевты окажутся недовольны моими рефлексами и прочими специфическими навыками. Но всё же моя опасения были напрасными, конкурентов у меня в этом весе, по большому счёту, не оказалось.

Из состава, который улетал на Олимпиаду в Мюнхен в той истории, я помнил только олимпийских чемпионов Кузнецова и Лемешева. Не знаю, насколько этот состав походил на тот, но в итоге в сборную отобрались Владимир Иванов, Борис Зариктуев, Василий Соломин, Борис Кузнецов, Геннадий Доброхотов, Анатолий Камнев, Анатолий Хохлов, Валерий Трегубов, Вячеслав Лемешев, Николай Анфимов и, собственно, я.

Таким образом, наставник сборной Анатолий Степанов и его помощники Юрий Радоняк и Николай Ли не нашли среди олимпийцев четырехлетней давности ни одного боксера, кто мог бы, по их мнению, достойно представить страну на Играх-72. Для всех нас это была первая Олимпиада, даже для 36-летнего Иванова. В Мехико, кстати, сборная выиграла 3 золотые, 2 серебряные и 1 бронзовую медали, и этот результат стал ориентиром для нашей команды. Посмотрим, как оно повернётся в это реальности. В моём весе восходящей звездой считался Теофило Стивенсон, и слабая надежда на то, что он получит на сборах травму или ещё по какой-нибудь причине не прилетит в столицу Олимпийских Игр, не оправдалась. Сборная Кубы уже вылетела из Гаваны, и Стивенсон был на борту самолёта. А может, оно и к лучшему, было бы здорово встретиться с ним в финале. Если, конечно, на пути к решающему бою мы не встретимся раньше (жребий слеп, как говорится), или кто-то из нас двоих не вылетит на предварительной стадии, потерпев поражение от другого боксёра. Вдруг какой-нибудь американец неплохой попадётся, или француз, или немец… Реальность-то другая, и что в ней пойдёт по-другому – это ещё предстоит узнать.

С Полиной я созвониться за все эти дни смог всего два раза, и то как следует подмазавшись к вахтёрше административного корпуса, которой очень уж нравились песни за моим авторством. Ну и певица Полина Круглова (будущая Покровская) вызывала у неё положительные эмоции, так что когда она узнала, что Полина – моя жена, то на свой страх и риск разрешила сделать пару звонков за время сборов на базе в Новогорске.

У моей любимой женщины беременность протекала без осложнений, если таковым не считать небольшой токсикоз. Рожать, правда, хотела в родном Каменск-Уральском. Там у тёщи в роддоме работала знакомая акушерка, которая когда-то принимала у неё роды, то есть у мамы Полины. Ну, дело хозяйское, им, женщинам, виднее, где рожать.

Сегодня, 25 августа, вылет в Мюнхен. Завтра уже участвуем в параде церемонии открытия на главном Олимпийском стадионе Мюнхена. Для такого случая всем отобравшимся должны выдать костюмы. Пока не знаем, какие, по пути в Шереметьево заедем в Госкомспорт. После завтрака собрались в холле. Автобус, на котором мы должны были ехать в «Шереметьево» через Госкомспорт, уже подъехал и ждал нас за воротами базы.

– Ну что, присядем на дорожку? – предложил Степанов.

И сам же первым сел на креслице у журнального столика, поставив между ног чемодан, по другую сторону столика уселся его помощник Радоняк, Ли занял место в таком же кресле у стены. Кресел в холле было восемь, нас же в сборной, включая врача и массажиста, шестнадцать. Ничего страшного, уселись кто на объёмные спортивные сумки, кто на чемоданы.

Я исподволь поглядывал на ребят. У каждого свой путь к Мюнхену. И практически все – студенты. Зориктуев, например, учится на третьем курсе МВТУ имени Баумана, на факультете автоматизации и механизации. Камнев заканчивает МИИТ, будущая профессия – инженер-механик по тепловозам. Готовятся стать педагогами Кузнецов и Анфимов. Доброхотов – третьекурсник Московского горного института. В этом году даже был на практике, провел месяц на полевых работах с геологической партией. С собой перчатки брал, тренировался, готовился к чемпионату страны.

Самый возрастной – Владимир Иванов. 36 лет, старше ни в одной из олимпийских наших боксёрских дружин никого не бывало. Кстати, и перед Мехико, на чемпионате страны в Ленинакане, он был первым. Но тогда на Олимпиаду не взяли. Иванов ждал четыре года, ждал и готовился, хотя работает на заводе, хотя семья у него, двое детей. И вот снова вновь выиграл чемпионат страны, причем столь убедительно, что сомнений в его кандидатуре уже не оставалось. Только, увы, до медалей добраться ему не суждено…

– Ну, хорош!

Анатолий Григорьевич хлопнул себя ладонями по тощим коленкам, скомандовал подъём, и мы двинулись к выходу. Минут сорок спустя наш автобус остановился возле длинного здания на Лужнецкой набережной. На табличке у входа в которое была написано «Комитет по физической культуре и спорту при Совете министров СССР». Ещё двадцать минут спустя мы меряли одежду, в которой завтра нам предстояло идти по дорожкам Олимпийского стадиона.

По задумке отечественных дизайнеров всё должно было быть строго. То есть чёрный костюм, тёмно-синий галстук и белая сорочка. Ну и полуботинки тоже чёрные.

– А женщины в чём будут? – поинтересовался я.

– Белый пиджак и белая юбка… Так, накануне церемонии открытия всё отгладите и повесите на плечики. Не хватало ещё в мятом появиться перед полным стадионом.

– Да кто там с трибун увидит? – хмыкнул Зориктуев.

– Вас же телевидение будет снимать, и возможно, крупным планом. А это миллионы телезрителей по всему миру. Опозоритесь!

– А утюг нам дадут?

– Тренеры этот вопрос решат.

Наконец примерка была закончена, каждый, включая получивших аналогичные костюмы тренеров, расписался в ведомости, обязуясь вернуть костюм в целости и сохранности, и мы загрузились снова в автобус. Теперь уже напрямую в аэропорт. Только на этот раз в нашу компанию добавился представитель Госкомспорта, который будет нас сопровождать в Мюнхен. Он выдал нам загранпаспорта для прохождения регистрации, по прибытии мы должны будем сдать их обратно чиновнику.

До регистрации Лемешев успел пообщаться с родными, приехавшими его проводить. Москвич, у него и родня тут, ему хорошо. Заметно было, как Слава стесняется, когда мама расцеловывала его на прощание.

Народу в спортивной форме в здании аэропорта толклось немало. Привлекли внимание кучковавшиеся отдельно высоченные ребята. Как выяснилось, баскетболисты. Те самые, что станут прообразами для героев фильма «Движение вверх», в финале обыгравших самих американцев. Хотя это им ещё предстояло сделать. Узнал двух Беловых, Едешко, тренера Кондрашина… У них турнир также начинался 27 августа, и они летели одним рейсом с нами. Как раз, судя по доносившимся обрывкам речи, обсуждали, не низковат ли будет полоток в салоне самолёта.

Помимо баскетболистов с нами одним рейсом летят представители гимнастики. Естественно, спортивной – художественная ещё не успела войти в программу Олимпийских Игр. Ольгу Корбут с её знаменитыми хвостиками я сразу узнал. На этой Олимпиаде ей предстояло первые сделать сложнейший элемент, который впоследствии получит название «петля Корбут». Правда, золотая медаль в личном первенстве наконец-то достанется Людмиле Турищевой, на прошлой Олимпиаде уступившей его чехословацкой спортсменке Вере Чеславске. Вон она, постарше, стоит чуть в стороне с вполне самодостаточным видом, о чём-то с тренером общается. Симпатичная, кстати, чем-то на мою Полинку похожа. А у Корбут две Олимпиады подряд будет командное «золото» – в Мюнхене и четыре года спустя в Монреале. Если, опять же, всё в этом плане пойдёт по уже известной мне исторической колее.

Впрочем, хватало и простых пассажиров. Ну как простых… Простые в Западную Германию не летают. Вон, к примеру, семейка, только что прошедшая паспортный контроль. По лицам отца и матери – явные семиты. А вот старшая из детей – девочка-подросток – на родителей совсем не походила. Светленькая, чисто славянский тип лица. Тогда как её младший брат, чернявый и очкастый, был копией мамы. Почему не в Израиль летят? Ну да это их дело, может, они транзитом через Мюнхен в Штаты собираются. Или родня у них в Германии, не всех же евреев фашисты повывели, кто-то ведь да должен был выжить.

А вообще-то Международный пакт о гражданских и политических правах будет ратифицирован только в следующем году. Порка же СССР формально не признавал права на свободную эмиграцию, и можно только догадываться, чего стоило главе этой семейки добиться для своих домочадцев разрешения на эмиграцию. И чего эмигрируют… Плохо, что ли. Живётся им в Союзе? Они ж все на тёплых местах, не начальник – так адвокат или деятель искусства. А кем ты будешь в своём Тель-Авиве? Тачку с овощами на рынке возить да тротуары подметать? Впрочем, не моё это дело. Настоящий еврей всегда найдёт себе занятие по душе, да ещё и доход будет с этого получать. Не встречал ни одного еврея, который бы плохо жил.

Наконец объявили посадку, и мы организованной толпой двинулись к выходу. Здесь расселись в автобусе «ЗиС-127» с крупной надписью на борту «Для авиапассажиров», который нас, в свою очередь, доставил к трапу «Ил-62». Мы расположились в средней части салона, в передней – гимнасты, баскетболисты заняли места в хвосте лайнера. Сколько таких самолётов с участниками Олимпийских Игр уже улетело, и сколько ещё улетят… Слышал, что всего в составе делегации чуть ли не 400 человек. Со мной рядом устроился капитан команды Боря Кузнецов, сразу же погрузившийся в чтение «Огонька». Заработали винты турбин, набирая обороты, а несколько минут спустя за иллюминатором сначала медленно, а затем всё быстрее начали уплывать назад бетонные плиты взлётно-посадочной полосы. А вот и взлетели. Теперь бы без происшествий долететь до Мюнхена. В той реальности самолёты со спортсменами, летевшими на Олимпиаду, не разбивались, в этой же… Хрен его знает, насколько я повлиял на ход истории.

Но обошлось. Через два с половиной часа наш «Ил-62» благополучно совершил посадку в аэропорту «München Riem». В том самом, при взлёте из которого в 1958 году разбился самолёт с футболистами «Манчестер Юнайтед». Как-то вот вспомнилось в последний момент, когда уже спускался с трапа.

Кстати, один из наших ещё в полёте поинтересовался у проводницы, почему аэропорт Мюнхена носит двойное название, а именно «Мюнхен-Рим»… Та разъяснила, что название связано не со столицей Италии, а с районом Мюнхена, который носит название Трудеринг-Рим.

Сразу после прохождения паспортного контроля нас встретил какой-то суетливый мужичок в приличном, но как-то кривовато сидевшем костюме.

– Товарищи спортсмены и сопровождающие их лица! Не расходимся, собираемся вон у того баннера с олимпийскими кольцами. Кто старший делегации? Василий Ефремович? Здравствуйте, я Сергачёв, сотрудник консульства. Давайте сейчас отметимся вон у той стойки, каждый из вас получит аккредитационная удостоверение, а потом организуемся и проследуем к ожидающему нас автобусу. На нём доберёмся до Олимпийской деревни.

Час с небольшим спустя наш комфортабельный «MAN» добрался до места назначения. Да-а, Олимпийская деревня – она же Olympiapark – больше всего напомнила мне хоббитский Шир из кинотрилогии Питера Джексона. Впрочем, старина Толкиен их так же описывал, в этом плане Джексон молодец, старался снимать фильм как можно приближённее к оригиналу. Вот и здесь такие же холмики с аккуратно подстриженной изумрудной травой, да и домики небольшие, аккуратные. У каждой сборной свой «загон».

Ещё в автобусе нам раздали буклеты на английском и немецком языках с эмблемой Олимпийских Игр на глянцевой обложке. Символ Олимпиады представлял собой венец из лучей света, по форме всё это чем-то напоминало коловрат – он же коловорот – из славянского неоязычества. При желании в эмблеме даже можно было углядеть намёк на свастику, что кто-то из наших, сидевших позади меня, тут же и озвучил, и на него тренеры тут же зашикали. А консульский даже встал со своего места, чтобы получше разглядеть говоруна.

В буклете обнаружились цветные фотографии самой деревни и спортивных объектов. Снимки были сделаны в том числе и с воздуха. Хм, любопытно, крыши спортивных объектов были сделаны в виде шатра из плексигласа. Такого мне ни до, ни после вроде бы не встречалось, хотя телетрансляции с Олимпиад я смотрел регулярно. Бокс, само собой, но были у меня и другие любимые виды спорта. Например, некоторые легкоатлетические дисциплины, футбол, плавание, прыжки в воду…

Телетрансляции будут осуществляться благодаря построенной несколько лет назад телебашне «Олимпиатурм» высотой в 291,28 метров. Мы её ещё издалека разглядели. Открытие Игр состоится на Олимпийском легкоатлетическом стадионе (Olympiastadion) на 69.000 мест. Там же будут проходить соревнования по лёгкой атлетике и футболу. Баскетболисты, гандболисты и прочие игровики будут выяснять отношения на паркете многоцелевого спортивного дворца на 12.150 мест. А вот финал, в ходе которого, собственно, сборной Гомельского и предстоит одолеть в напряжённейшем финале американцев, пройдёт на арене «Руди-Зедльмайер-Халле». Хоть бы история повторилась!

Дворец водных видов спорта принимает представителей плавания и прыжков в воду. Синхронное плавание если и существует, то пока не является олимпийским видом спорта. Велотрек, теннисные корты…

Ну а нам, боксёрам, предстоит выяснять отношения в 5-тысячном «Бокс-Халле». Пока же размещаемся по домикам. Тут разные, и 4-х, и 8-местные. Мы вчетвером с Кузнецовым, Лемешевым и Трегубовым заселяемся в один из 4-местных, возле которого у стены стоит симпатичная лавочка с изогнутой спинкой. Спальные места делили по жребию, тащили спички. Мне в итоге досталась кровать сперва от окна, собственно, как я и хотел.

Тут даже телефон имелся, а под ним лежала упакованная в целлофан бумага со списком кодов для всех стран-участниц Олимпийских Игр. В том числе и код СССР. Это что же, можно отсюда прямо домой позвонить? Ну-ка…

Я набрал код, потом свой домашний номер. Та-ак, пошли длинные гудки, сердце в груди учащённо забилось. По идее Полины дома может в этот момент не оказаться, она ещё не ушла в декретный отпуск, но мне повезло. На том конце провода подняли трубку, и я услышал чуть приглушённый расстоянием такой знакомый и любимый голос.

– Алё?

– Полинка, это я!

– Женька!..

– Ага, из Олимпийской деревни звоню. В нашем домике подключённый телефон стоит, с него, оказывается, можно звонить по международной линии. Вот так вот запросто, представляешь?!

– Кла-а-асс, – протянула она. – Это ты теперь можешь каждый день мне звонить!

– Точно, – подтвердил я. – Не знаю, может, тут ограничения есть какие по времени или ещё какие… В общем, попробую звонить ежедневно, лучше, наверное, вот так вот, вечером, когда ты дома. Ты в декретный ещё не ушла?

– Рано пока.

– Тогда вечерами буду звонить. Ты как там?

– Я нормально. Мама вот только приезжала, помогла по хозяйству, всё ждёт, когда я в декрет уйду и к ней домой перееду. Тамошние врачи уже готовы меня наблюдать. Вадим с Настей заглядывали вчера, просили, если будет возможность, привет тебе передать. Они уже всерьёз подумывают насчёт свадьбы, начали деньги откладывать, Вадим вон чуть не каждую ночь вагоны разгружает, с лица. Бедный спал, круги под глазами…

– Ты ему скажи, чтобы себя берёг, а со свадьбой мы им поможем. Не чужие, чай люди.

– А ты-то там как?

– Да я тоже нормально. Прилетели, расположились, сейчас на ужин пойдём. Посмотрим, чем кормят, хотя с твоей стряпнёй местная, уверен, не сравнится… Слушай, Полин, тут парни тоже уже рвутся к телефону, буквально из рук вырывают. В общем, целую, крепко обнимаю, завтра, надеюсь, получится созвониться.

Ребята и правда намекали, что тоже хотят позвонить домой, так что следующие несколько минут прошли на фоне телефонных переговоров.

Помимо жилой комнаты имеется совмещённый санузел – унитаз и душевая с ковриком, на котором изображена эмблема Олимпиады. Она тут повсюду, куда ни глянь, в том числе и на полотенцах, а их тут ровно четыре, по числу жильцов. Причем все разного цвета, видимо, чтобы чужим случайно не вытереться. Личная гигиена, однако, у немцев вообще орднунг во всём, в отличие от нашего, русского разгильдяйства. Правда, эти разгильдяи сокрушили казавшуюся непобедимой фашистскую армию, хоть и положив на это миллионы жизней, так что не всё порядком измеряется.

Есть даже кухня, хоть и небольшая, размерами напоминает кухонку в какой-нибудь «хрущёвке». За столиком четыре табурета с невысокими спинками, какие-то полустулья. То есть вчетвером при желании можно усесться за столик, но комфортнее сидеть одному или двоим. То есть питаться поочерёдно. Вернее, перекусывать, так как трёхразовое питание организаторы как бы задекларировали, а здесь можно будет что-то типа ланча себе устроить или позднего ужина. Не то что нажираться на ночь, а так, чайку попить.

Здесь же небольшая электроплита на две конфорки – видимо, с газом решили не рисковать. Нашлись небольшая эмалированная кастрюлька, набор тарелок разной глубины, вилки, ложки, включая десертные и чайные – всё из нержавейки. Есть электрочайник объёмом под литр воды. Чашки… На них тоже была эмблема Игр, вернее, талисман – такса Вальди в разноцветной майке.

– Блин, а можно будет такую кружку в качестве сувенира домой забрать? – слышу вопрос стоящего за спиной Славы Лемешева.

– И полотенце, – добавляет откуда-то то ли комнаты, то ли из санузла Трегубов.

– Да хватит уж, не позорьте звание советского спортсмена, – выговаривает им на правах капитана сборной Кузнецов.

Но выговаривает как-то без особого энтузиазма, просто потому, что положение обязывает. А так бы и сам прихватил и кружку, и полотенце, тем более так поступят многие наши спортсмены без лишних угрызений совести.

– Чай тут есть, не знаю правда, что за фирма, – прокомментировал Слава, держа в руках пачку чая золотистого цвета с надписью «Onno Behrends Tee».

– Судя по названию, какая-то немецкая, – говорит заглянувший на кухню Трегубов.

Я про себя вынужден с ним согласиться, мне и самому эта марка чая незнакома.

– Сахар есть, а печенек с конфетами нема, – продолжает осмотр Лемешев. – Тут неподалёку, говорили, магазинчик есть продуктовый, надо будет заглянуть.

У каждого своя тумбочка, в углу комнаты, так, чтобы всем было удобно смотреть, стоит небольшой цветной телевизор «Грюндиг». Сразу вспомнился Высоцкий и дантист-надомник Рудик из песни про психбольницу. Боря тут же его включил, пощёлкал переключателем каналов… Везде шли передачи на немецком языке, в котором, если честно, я за свою прошлую жизнь не особо поднаторел. Что уж говорить о моих соседях… В общем, выключили мы телевизор, тем более к нам заглянул Радоняк, предупредив, чтобы выходили строиться перед походом на ужин. Переодеваемся по-быстрому в спортивные костюмы. Хорошо, что они лёгкие и дышащие, «адидасовские», но с большими белыми на синем фоне буквами СССР.

Так строем и шли в ближайшую столовую – а их в разбитой по секторам деревне было несколько. Видом своим она напоминала столовую какого-нибудь советского пионерлагеря, только более приличную внешне. Не говоря уже о внутреннем содержании. Да и выбор блюд был не в пример разнообразнее.

В столовой мы оказываемся чуть ли не самыми первыми, зал большой, на полсотни столиков, за каждым из которым по штату размещались четверо, был заполнен где-то наполовину. У каждой сборной – своё время посещения столовой, дабы не создавать давки. Блюда стояли на стойке – подходи и бери. Даже суп был, правда, вроде как луковый. О щах и борщах можно было не мечтать. Салатов – изобилие. Пока набрали подносы, начали появляться представители других сборных. Американцы были в лёгких тренировочных костюмах с эмблемой производителя одежды «Champion». Все чёрные, только один тренер белый и один боксёр, здоровый, судя по всему, тяжеловес, на вид мой ровесник или даже чуть младше.

– Твой возможный соперник, Дуэйн Бобик из США, – кивая на американца, говорит сидевший за нашим столиком Николай Ли. – Смешная фамилия, правда? Белая надежда Америки. На Панамериканских Играх в прошлом году нанёс поражение другой восходящей звезде – кубинцу Теофило Стивенсону. Поклонники бокса мечтают о финале Бобик – Стивенсон, но жребий может вывести их друг на друга и раньше. Да и тебя я не стал бы сбрасывать со счетов раньше времени. Ты должен доказать, что советские боксёры – лучшие в мире.

Кубинская сборная, кстати, расположилась в другом секторе. Мы с ними пересечёмся только в «Бокс-Халле».

Заканчиваем приём пищи, так же строем идём обратно. Степанов показывает на видневшуюся в некотором отдалении лужайку возле редкого лесочка:

– Вон там по утрам можно заниматься, если никто не займёт лужайку раньше нас. И побегать вдоль леса можно.

После ужина – свободное время. К услугам тренеров и спортсменов в каждом из секторов есть специальное здание, что-то вроде небольшого Дома культуры. Можно в настольный теннис поиграть (три стола), в бильярд шары погонять (тоже три стола), для любителей шахмат в уголке парочка столов со стульями, причём шахматы на досках уже расставлены, только садись и играй. А в другом углу на специальной подставке стояла акустическая гитара «Gibson». А рядом – табурет с перекладиной для ног, который подходил и для сидения у барной стойки, и для гитариста. В данном случае, понятно, имелся в виду второй вариант, так как барной стойки поблизости не наблюдалось.

Не удержался, подошёл, взял в руки гитару, провёл пальцами по струнам. Хм, уже и настроенная.

Вижу тут спортсменов других стран. Американцы, японцы, парочка израильтян… Тут же вспоминаю про «Чёрный сентябрь». Предупредили немцев наши о готовящемся теракте или нет? А если предупредили, будут ли приняты соответствующие меры?

Насколько я знал (и отразил это в своём письме) боевики приехали в Германию до старта Олимпиады по фальшивым документам двумя группами через Италию и Болгарию. Оружие было отправлено в Мюнхен через дипломатическую почту ливийского посольства. В 04:30 утра 5 сентября террористы в спортивных костюмах и с сумками, которые были забиты оружием, будут стоять у двухметрового сетчатого забора олимпийской деревни. И никому они не покажутся странными, так как участники соревнований часто перемахивали через ограждение, когда возвращались в номера. Им даже помогли канадские ватерполисты, которые допоздна смотрели хоккейную суперсерию СССР – Канада, помогли перекинуть баулы с оружием через забор, не подозревая, что перед ними террористы. Может, мне тут как-нибудь ещё кого-то из представителей власти инкогнито предупредить о готовящемся теракте? Или вообще забить, как говорится, решать чисто свои задачи, связанные с победами на ринге…

У дальней стены книжные полки от пола до потолка, куда впору баскетболистам дотягиваться. Книги преимущественно на немецком и английском, но каким-то чудом нахожу и несколько томиков на русском. Чехов, Толстой, Куприн, Пушкин, Лермонтов… О, надо же, Солженицын! Роман «Август Четырнадцатого», изданный в Париже. Не знаю, что в нём такого диссидентского, почему у нас не печатали… Читал когда-то, помню, что роман посвящён поражению войск Русской императорской армии в битве при Танненберге в Восточной Пруссии. Так себе, на любителя… Покосился по сторонам, вроде никто на меня не пялится. Нет уж, пусть себе и дальше стоит.

И тут я обнаруживаю роман «Мастер и Маргарита» Булгакова. Хм, вроде как в СССР его ещё не издавали, пытались только в журнале напечатать, да и то цензура крепко прошлась по роману. Читаю название издательства… «YMCA-Press», тоже Париж, как и роман Соженицына. Понятно… Возьму-ка я книжку с собой в номер, буду там читать. Надеюсь, это не посчитают за воровство, потом всё равно ведь верну. Тем более так, наверное, и было задумано, чтобы люди брали книги, а потом, естественно, возвращали на место. А Булгаков мне нравился, но не все его книги; «Бег» или «Белую гвардию» по одному раз кое-как осилил, а роман «Мастер и Маргарита» перечитывал неоднократно.

– Жень, может в теннис сыграем?

Предложение Толи Камнева принимается, и в течение следующих минут двадцати я выигрываю у него три партии одну за другой. Всё-таки настольный теннис – одно из лучших тренировочных упражнений для боксёров, развивает моторику, скорость рефлексов и принятия решений. Да и нравился мне настольный теннис. Играем на нашу советскую мелочь – несмотря на обмен валюты, с собой у нас, естественно, имелись и советские деньги, потому как по возвращении всем из Москвы придётся добираться до родных пенатов своим ходом. Двадцать копеек партия, так что в итоге я стал богаче на 60 копеек. Затем на победителя со мной сыграл Валера Трегубов. Одну партию он у меня взял, в двух я был сильнее. А потом… Потом из наших желающих сыграть против меня не нашлось, и тут подошёл японский – о чём можно было судить по эмблеме на спортивном костюме – атлет который на ломаном английском предложил составить мне оппозицию. И предложил ставку за партию – один доллар.

– Жень, а вдруг этот японец представляет сборную по настольному теннису? – негромко произнёс стоявший сзади Толя Камнев.

– Этот вид ещё не включён в программу Олимпийских Игр, – напомнил я ему.

– Точно, – почесал тот в затылке, – как-то не сообразил.

Ну а я ради праздного любопытства спросил у представителя Страны восходящего солнца, какой вид спорта он представляет? Оказалось, гимнастику. Звать его Сигэру Касамацу.

– Ок, – кивнул я, – согласен, только у меня долларов нет, есть марки.

– Хорошо, – легко согласился японец, – у меня тоже есть марки. Давай играть на марки. Одна партия – одна марка.

Тренеров наших тут нет, у них своё собрание, и надеюсь, им никто не настучит, что я играл на деньги с представителем капиталистической страны. А то мало ли… Хотя и тренеры могут прикрыть, а вот всякие кураторы, следящие за моральным обликом советских спортсменов… Ладно, чего уж теперь, если подписался – то поздно отступать.

Гимнаст оказался серьёзным соперником. Игра шла очко в очко, но с минимальным перевесом победа была всё же за японцем.

– Эх, целую марку проиграл, – посочувствовал мне кто-то из наших.

– Ничего, ещё не вечер, – возразил другой голос, кажется, принадлежавший Толе Камневу.

И то верно. Нужно просто быть пособраннее, а то я в первой партии, такое ощущение, сыграл в полруки. Или в полноги. Или то и другое вместе. И в удар ракеткой по шарику нужно сильнее вкладываться. Выносливости мне всё-таки не занимать, надо просто всё делать быстрее и резче. Соперник рано или поздно выдохнется. А техника… Дай бог не подведёт.

Японец начал выдыхаться к концу партии. Движения его замедлились, стали более размашистыми, а я продолжал в том же темпе. Да ещё и зрителей собралось десятка два, как с нашей стороны, так и с японской, и все болеют, чуть не до крика доходит. Хорошо бы драться не полезли, а то в случае чего боксёры гимнастов, по идее, должны легко уделать. А это уже международный скандал.

Вторая партия с перевесом в три очка за мной. Моя марка возвращается ко мне. Третий раунд… Моё преимущество становится ещё более очевидным, и третью партию я беру ещё более уверенно. Таким образом, стал богаче в итоге на одну западногерманскую марку. Как говорится, мелочь – а приятно. Тем более что нам не так много обменяли валюты, по сто дойчмарок на брата. Теперь у меня сто одна, так-то вот.

Поездку в Мюнхен нам вроде бы обещали, чтобы мы получили возможность ознакомиться с достопримечательностями этого славного города и заодно что-нибудь прикупили для себя. Правда, точная дата поездки была пока неизвестно, у каждой сборной свой день, организаторы будут ориентироваться на выходные.

Но и на территории Олимпийской деревни имелись, как нас проинформировали, несколько магазинов. Один – продуктовый мини-маркет, про который упоминал Слава, второй – сувенирный, а в третьем продавались спортивные одежда и обувь. Вдруг с экипировкой что-то случится, или забыл кто-нибудь её дома… А то и багаж в аэропорту потерялся. А за электроникой – это в город. У нас чуть ли не каждый второй мечтает что-нибудь этакое, хотя бы небольшой магнитофон. Ну и джинсы – это вообще программа-минимум. Водки вон набрали, благо что по паре бутылок разрешено провозить, чёрной икры кто-то тоже прихватил, надеются удачно загнать. Ага, вон Толя Хохлов уже договаривается о чём-то с одним из японцев, и вряд ли насчёт партии в теннис, слишком уж загадочный у него вид, да и по сторонам то и дело поглядывает – не подслушивает ли кто. Да уж, медали медалями, а возможность заработать валюту, на которую затем можно будет прикупить шмоток или техники, никто не отменял.

Я же ничего на продажу брать не стал, всё-таки кандидат в члены партии, да и не бедствуем мы с Полиной. К тому же и так вон несчастного гимнаста на целую марку ободрал. А нечего было; понадеялся японец на своё мастерство, да только не учёл мою выносливость. Теперь вон всё ещё смурной ходит, нос повесил, видно, стыдно перед товарищами по команде, что проиграл какому-то русскому боксёру, хоть те его сразу после проигрыша дружно кинулись утешать.

Нам разрешено было тусить до 10 вечера, после чего отбой. Тренера обещались лично ходить по домикам и проверять, как выполняются их указания. Так что в четверть десятого, в порядке очереди покатав ещё и шары в бильярд, с Булгаковым подмышкой и в компании Лемешева с Трегубовым вернулся в свой домик. У каждого имелось по ключу с брелоком, на котором… Да-да, на каждом брелоке красовался талисман Игр, такса Вальди, и парни уже успели взгрустнуть, что этот сувенир увезти с собой не удастся, так как ключи после выезда из домика придётся сдавать ответственному за это дело немцу, который нам их и выдавал. Боря вернулся раньше, предупредив нас, что дверь будет не заперта, да и по отблескам экрана телевизора в окне было понятно, что там кто-то есть.

– Кого-нибудь ещё на деньги поставил? – хмыкнул Боря.

– Да так… В бильярд тоже на мелочь играли, сколько выиграл – столько и проиграл. Так, до отбоя успеем чайку попить? Тогда я ставлю чайник, а пока греется – в душ.

Утро началось с гигиенических процедур и построения на небольшой открытой спортплощадке. Американцы уже тренируются, не спеша бегут по заасфальтированным дорожкам, на ходу отрабатывая «бой с тенью». На них серые шерстяные комбинезоны с капюшонами, похоже, американцев их тренеры заставляют реально пропотеть.

На нас более лёгкие костюмы, мы для зарядки облюбовали зеленую лужайку под сенью кленов. Бегаем по кругу, кто равномерной трусцой, другие – с ускорениями, а Трегубов довольствуется лишь гимнастическими упражнениями. Немного побаливает нога, но врач сборной уверяет, что это обычный мышечный спазм, к вечеру всё должно нормализоваться.

После завтрака час на отдых, в течение которого я, сидя на удобной лавочке, которая как раз в это время суток оказалась в тени дома, читаю Булгакова. После обеда нам выдают отглаженную форму, в которую мы переодеваемся и отправляемся на Олимпийский стадион, где в 6 вечера начнётся церемония открытия Игр.

Девушки наши и впрямь во всём белом, с нами на контрасте. А ничего так, симпатичная форма, без всякой «хохломы», как это стало принято в 21 веке. Первым делом – инструктаж от представителя МОК, чьи слова переводчик доносит до нас на русском языке. Сборные пока выстраиваются позади стадиона, со стороны нависающего над ним холма, который уже облеплен теми, кому не посчастливилось достать билеты на церемонию открытия. А стадион полон, шумит, и меня невольно охватывает какой-то священный трепет. Почему-то всплывают в памяти виденные когда-то иллюстрации, посвящённые Олимпийским играм в Древней Греции.

Команды выходят по алфавиту. Первыми идут австралийцы, за ними австрийцы… Каждую сборную сопровождает музыкальное оформление. Мы появляемся на дорожках стадиона под… «Калинку-малинку». М-да, стереотипы торжествуют.

Наш знаменосец – двукратный олимпийский чемпион по вольной борьбе Александр Медведь. Держал древко красного знамени в вытянутой руке. Ну эту историю я помнил, как Медведь потом в каком-то интервью рассказывал про свои крепкие руки благодаря тому, что с детства отец-лесник заставлял его колоть дрова. На Играх в Мюнхене Медведь выиграет своё третье олимпийское «золото». Если, повторюсь, на этой Олимпиаде всё повторится, как в прошлом варианте истории.

Занимаем своё место на зелёном поле стадиона. Толком из-за спин впереди стоящих происходящее не разглядеть, но кое-что увидеть удаётся. Поднявшись на цыпочки, вижу, как по дорожкам стадиона несут стяг с изображёнными на нём олимпийскими кольцами, который затем подняли на флагштоке. С небольшой трибуны, установленной на поле рядом с беговыми дорожками, с приветственным словом к участникам Игр обращается избранный всего несколько дней назад Президентом МОК Майкл Морис Килланин. Что-то про дух Олимпийских Игр. Ага, не пройдёт и десяти лет, как этот самый дух будет принесён в жертву на алтарь политических игрищ. Бойкот московской Олимпиады, затем Игр в Лос-Анджелесе… Не говоря уже о том, как в XXI столетии российские спортсмены будут вынуждены выступать под флагом МОК в нейтральном статусе.

Пока же в небо запускают белых голубей, затем из подтрибунного помещения выбегает факелоносец в сопровождении четвёртки сопровождающих атлетов, по длинной, казавшейся нескончаемой лестнице он всё же добежал до верхней площадки, поднёс к чаше факел, и несколько секунд спустя под дружный выдох стадиона из неё показались языки пламени.

Дальше нас так же организованно выводят со стадиона, и мы на автобусах направляемся обратно в Олимпийскую деревню. Я звоню домой. Рассказываю Полине про церемонию открытия, она говорит, что у них будут показывать её в записи после программы «Время», и она постарается обязательно разглядеть меня. А на следующее утро едем в «Бокс-Халле» на регистрацию, взвешивание и жеребьёвку. Я потянул на 83.300. Нормальный боевой вес. Я вообще чувствовал себя на пике формы, хоть сейчас в бой. Но завтра, 28 августа, только один советский боксёр поднимется на ринг. Начинать первым из наших по жребию выпало капитану команды Борису Кузнецову.

– Удачи, Боря! – напутствует его в кулуарах член исполкома AIBA Николай Александрович Никифоров-Денисов. – Соперник тебе вполне по силам.

Это точно, нигериец Лаго вряд ли сможет оказать достойную оппозицию нашему спортсмену. А вот у меня соперник куда серьёзнее – тот самый американец Бобик, восходящая звезда белого бокса. Наверное, после окончания любительской карьеры, как обычно бывает, подастся в профи, но о таком чемпионе ни на любительском уровне, ни на профессиональном я не слышал. Ладно, посмотрим, что он из себя представляет. Фактурно, во всяком случае, он значительно меня превосходит. Весы под ним потянули на 108 кг, да и росту – на целую голову выше. Может, мне в первый тяжёлый податься? Скинуть пару-тройку кило… Всё-таки есть в этом некая несправедливость, что до 81 кг – полутяжёлый вес, а свыше 81 соревнуются супертяжи. Скажем, в 1988-м в Сеуле уже была нормальная разбивка, с весовой категорией до 81 кг и свыше 91 кг.

В этот день у нас была «накачка». Советское руководство поставило перед советскими спортсменами задачу обогнать США по числу золотых наград. Мы выразили готовность приложить все силы для выполнения.

На следующий день в дневной программе соревнований мы всей командой болели за Борьку. Судя по всему, этот бой не доставил чемпиону страны особых затруднений. В первом же раунде в свойственной для него манере Кузнецов раскрыл защиту нигерийца и четким боковым ударом отправил того на настил ринга. Технический нокаут! Посмотрели заодно и другие поединки. Два чемпиона Европы 1971 года – испанец Хуан Родригес и поляк Ришард Томчик – также продолжили путь на турнире. Первый прошел в следующую ступень довольно легко, а вот второму победа досталась ценой огромных усилий в бою с упорным мексиканцем Гарсия. Каждый шаг вперед польского боксера мексиканец встречал сериями, и в первом раунде перевес был на его стороне. Лишь несколько точных и сильных ударов в конце второго раунда сломили упорство Гарсии.

По моему мнению, наиболее красивый бой в этот день провел серебряный призер чемпионата Европы 1969 года француз Косентино против поляка Решпондека. Кстати, Косентино знаком нам по удачному выступлению и на международном турнире в Ленинграде в декабре 1971 года. И на сей раз его боковые удары левой и кроссы правой без конца ставили Решпондека в затруднительное положение. Хотя тот упорно защищался, победил француз.

Курьёзный случай произошел во встрече кубинца Дугласа Родригеса с эквадорцем Мейя. Все три раунда Родригес действовал лучше своего соперника, а в конце третьего послал его в нокдаун. Однако победителем объявили… Мейя. Родригес в ужасе схватился за голову, а эквадорец, пританцовывая, спустился с ринга и, похлопывая по спинам своих секундантов, отправился в раздевалку. В конце концов выяснилось, что судья-информатор ошибся и неправильно назвал победителя. Справедливость была восстановлена к явному неудовольствию Мейя, который всячески выражал свое возмущение.

На второй день боксёрского турнира на олимпийском ринге состоялось 35 встреч в весовых категориях 48, 67, 71 и до 81 кг. Первым из советских боксеров на ринг в понедельник поднялся Владимир Иванов. Сначала создавалось впечатление, что 36-летний волгоградец быстро докажет своё превосходство над аргентинцем Карлосом Лейесом. Однако его соперник выдержал первый натиск, а в третьем раунде, когда Иванов устал, пытался даже перейти к атакам. И всё же преимущество нашего чемпиона не вызвало сомнений ни у зрителей, ни у судей, которые единогласно отдали победу советскому боксеру.

В полутяжёлом весе честь отечественного бокса представлял Николай Анфимов. Его соперником был сильный и опытный болгарский боксёр Станков. Анфимов провёл бой в свойственном ему стиле – напористо и агрессивно, заслуженно победив. В весовой категории до 48 кг самой большой сенсацией турнира было драматическое поражение чемпиона мексиканской Олимпиады венесуэльца Родригеса от никому неизвестного 18-летнего австралийского боксера Талбота. В конце второго раунда боец с Зелёного континента коротким кроссом справа отправил грозного соперника на канвас. При счете «восемь» Родригес поднялся, но и невооружённым глазом было заметно, что продолжать поединок он не в состоянии.

На ринг поднимается ещё один наш боксёр – двукратный чемпион Европы Валерий Трегубов. Жребий свел 30-летнего ветерана с физически сильным негром из США Джоном Реджинальдом. В этом весьма суровом бою победил опыт. Два первых раунда выиграл Трегубов. Набирая очки, он умело маневрировал по рингу. Но Реджинальд держался стойко, и временами его удары достигали цели. Положение Валерия усугубилось тем, что он повредил бровь. Судья на ринге, осмотрев кровоточащую рану, попросил подняться на ринг врача. Спустя минуту тот разрешил продолжать поединок. А когда прозвучал заключительный гонг, рефери поднял руку Валерия в знак его победы.

Восемь дней длятся бои предварительной стадии, она же 1/8 финала. Мой бой в предпоследний, седьмой день, 3 сентября. Волнительно, но я не подаю вида, улыбаюсь с утра и до самого приезда в «Бокс-Халле». Наш бой с Бобиком (нет, ну не фамилия, а просто собачья кличка какая-то) завершает вечернюю программу. Пока советская сборная идёт без потерь, и не хотелось бы портить статистику, хоть соперник и грозный – так просто Стивенсона не одолеть, а он это сумел сделать на Панамериканских играх.

Меня секундируют помощники Степанова – Юрий Михайлович Радоняк и Николай Николаевич Ли. Сам Степанов возле ринга, видно, что волнуется, готов, если что, снизу помочь советом, если план на бой не будет работать. Надеюсь, его советы не потребуются.

У меня красная майка с белой окантовкой, белые трусы, на спине номер 345. Соперник во всём синем. М-да, горилла та ещё, даром что белый. Ему только классических телохранителей играть в дешёвых голливудских боевиках, что стоят позади босса с грозным видом и мерно двигают челюстями, гоняя во рту жевательную резинку. Но сейчас у него во рту капа, хотя по жизни, уверен, он именно что жуёт жвачку.

С ударом гонга Бобик сразу идёт вперёд, пытаясь использовать преимущество в росте и длине рук. Я работаю «вторым номером», постоянно двигаюсь, неожиданно сближаюсь, провожу короткие серии ударов, и тут же снова разрываю дистанцию. За весь первый раунд нему лишь однажды удалось хорошо попасть, и то удар пришёлся в лоб. Правда, в ушах после этого всё равно некоторое время стоял звон. А у меня три-четыре приличных попадания было, однако сопернику это пока как слону дробина.

– Пока по очкам ты, думаю, выигрываешь, – говорит в перерыве Радоняк, пока Ли обмахивает меня влажным полотенцем. – Продолжай выдерживать план на бой и не подставляйся. Лось-то какой, можно один удар пропустить и поплыть. Двигайся и набирай очки.

Ну а что, не нокаутёр я, когда приходится иметь дело с такими вот габаритными оппонентами. А ведь почти все, с кем мне приходится боксировать, тянут на центнер и больше. Хотя, если удачно попасть, можно и такого кабана уложить, были в моей практике подобные примеры.

Второй раунд американец не так активен, чувствуется, немного поднаелся, я же продолжаю кружить вокруг него аки бабочка и жалить, как пчела. Зал по большей части соперника поддерживает, много тут американских туристов, да и спортсменов тоже. Скандируют: «Ю-эс-эй! Ю-эс-эй!». И тренер его – тоже белый, кстати – надрывается, рефери пришлось даже сделать ему замечание.

Ах ты ж, затолкал он меня таки в угол, и теперь в ближнем бою бьёт короткими апперкотами. Приходится уходить в глухую защиту. Придавил к угловой подушке, не получается ни влево, ни вправо двинуться. И ещё неизвестно, чем бы всё закончилось, но звучит гонг, и мы расходимся по углам.

– Двигайся, Женя, двигайся! Не давай ему себя в углы загонять и к канатам прижимать. И всё время левой прямой работай: подскочил, ударил – отскочил. Ты всё понял? Последний раунд, поработай.

Выслушав наставления тренеров (Степанов снизу тоже что-то подсказывал, приложив ладонь ко рту), иду в центр ринга. И сразу же начинаю обрабатывать американца джебами, не давая тому возможности попасть в ответ. Тот продолжает давить, но на этот раз я не собираюсь дать ему шанс переломить ход поединка. К середине раунда вконец измученный в бесплодных попытках меня догнать Бобик останавливается, вздевает руки к потолку, выплёвывает капу и орёт в сторону рефери:

– Он трус! Русский – трус, только и умеет, что бегать. Это не лёгкая атлетика, это бокс!

Рефери что-то ему говорит, но за гулом и свистом трибун я не могу разобрать, что именно. Вроде как уговаривает продолжить бой. А я невольно завожусь. Это я-то трус?! Ах ты грёбаный янки! Сейчас я покажу тебе, кто тут трус.

Ну да, повёлся, как мальчишка, несмотря на мой солидный жизненный опыт, гормоны, что ли. Взыграли… И едва прозвучала команда к продолжению боя, как я обрушил на соперника град мощнейших ударов.

Для того это стало настоящим шоком, Бобик, похоже, был уверен, что я продолжу своё бегство от его пудовых кулаков, и когда в его голову полетели удары, он попросту опешил, почти не пытаясь защищаться. Один удар, второй, голова его мотается, словно шарик на пружине, вот наконец он поднимает руки, пытаясь заблокировать мои удары, и в этот момент я боковым слева заряжаю ему в печень. С хэканьем Бобик складывается пополам, зажимая бок, капа снова выпадает из открытого рта, теперь уже самопроизвольно, а я, не дожидаясь команды рефери, добавляю коротким хуком справа в челюсть, и этот удар ставит точку в нашем противостоянии. Американец кулём валится на пол, лицом вниз, и лежит без движения, только левая нога почему-то дёргается. Мне даже страшно за него стало на какой-то момент. К счастью, несколько секунд спустя Бобик приходит в себя и даже пытается подняться, но рефери уже дал понять, что бой окончен.

Американские болельщики в трансе, зато наши ликуют, теперь-то их прекрасно слышно. – Мо-ло-дец! Мо-ло-дец! – разносится под сводами «Бокс-Халле».

Рефери поднимает мою руку, я хлопаю по плечу понурого Бобика, говоря банальное, что у него всё ещё впереди, тот вяло кивает. Огорчён парень. Да он и так медалей на этой Олимпиаде не взял бы, я б запомнил.

По возвращении в Олимпийскую деревню первым делом звоню домой и радую жену новостью о своей победе. Она заверяет, что и не сомневалась в моём успехе, и вообще ждёт меня с медалью, желательно золотой. Да уж, от золотой я бы тоже не отказался.

Следующий мой четвертьфинальный бой уже послезавтра, 5 сентября, со шведом Хассе Томсоном[36], и в этот же день на рассвете произойдёт захват заложников палестинскими террористами. Если, конечно, кое-кто не предпримет соответствующие меры. Уж как хочется в это верить…

Пока же на очереди поединки ¼ финала, которые стартуют 3 сентября. Каждое утро начинается с пробежки и разминки, потом завтрак, после которого у нас свободное время, и мы можем посетить любые спортивные объекты Олимпиады, на некоторых уже до обеда начинаются предварительные соревнования. Все финалы проходят если и в дневной программа. То после 15 часов, а обычно вечером, когда их могут посмотреть в прямой трансляции вернувшиеся с работы поклонники спорта со всего мира. Хотя жителям другого полушария, разница с которыми у Европы 12 или около того часов, думаю, согласились бы на другое время. Но тут уж ничего не попишешь. Олимпиаду в Мехико, например, жители Европы и СССР тоже смотрели не в самое удобное время. Хотя насчёт Советского Союза я, наверное, немного погорячился. Сколько в то время было телеприёмников в нашей стране? Да и сейчас далеко не в каждой семье имеется телевизор.

Перекусить, кстати, мы тоже можем не только в нашей столовой, но и в любой точке общепита. Нужно только предъявить специальный талон, на котором делается отметка, так что пообедать или поужинать второй раз уже не удастся. Зато можно купить поесть аз свой счёт, валюты нам хоть и не так много, как кому-то хотелось, но выдали.

А вечерами подпадаем в Доме культуры, как мы окрестили это здание с бильярдом, настольным теннисом, шахматами, библиотекой и гитарой. На следующий день после своего победного боя я зашёл снова поискать что-нибудь интересное на книжных полках, но на русском языке книг было наперечёт, а брать на английском… Не настолько я идеально им владею, чтобы получать от чтения такое же удовольствие, как от чтения на великом и могучем. Я уж не говорю про другие языки.

И бильярдные столы, и столы для настольного тенниса были уже заняты, и к ним, похоже, даже выстроилась небольшая очередь. Даже в шахматы люди играли. В домик свой, что ли, пойти, просто поваляться на кровати… Тут мой взгляд упал на акустическую гитару, всё так же стоявшую на специальной подставке. Взял в руки… Всё так же настроена, как и в прошлый раз. Ну и сыграл инструментальную версию песни «Love of my life», которую разучил когда-то по видеоуроку в YouTube. Давненько я её не играл…Но ничего, не облажался.

Естественно, это произведение вызвало интерес у присутствующих, некоторые даже положили кии и ракетки, чтобы подойти и послушать. Один из спортсменов с надписью «ITALIA» на спине и итальянским флагом на левой стороне груди поинтересовался на английском:

– Привет, меня Паоло зовут. Друг, что это за мелодия? Я когда-то учился музыке, родители даже мечтали, чтобы я стал знаменитым скрипачом, но я выбрал велосипедный спорт. Я знаю все известные мелодии, но эту слышу впервые.

Хм, ну не скажешь же, что я позаимствовал её у группы «Queen» с их знаменитого, но ещё ненаписанного альбома «A Night at the Opera». Пришлось лепить отмазку, что дома как-то баловался с гитарой, и вот понемногу сочинилось.

* * *

– Это прекрасная вещь! – заявил итальянец. – Текста к ней нет?

– Пока нет, но, возможно, появится, – нагло заявил я, так как в своё время и альбом, и эту песню затёр буквально до дыр.

Так-то она в оригинале играется на рояле, присутствует и арфа, но мне больше импонировала концертная версия с 12-стурнной акустической гитарой Брайана Мэя. 12-струнной гитары тут не имелось, была обычная «испанка», но я на ней и разучивал эту мелодию.

– А ещё что-нибудь сочинил? – продолжал меня допекать настырный Паоло.

– Да, может, песню какую-то, спел бы, – подхватил представитель американской команды.

– Да, Жень, не стесняйся, – поддержал меня и Толя Хохлов.

– Ну и что же вам спеть? – пробормотал я себе под нос. Ни к кому, собственно не обращаясь. – Ладно, вы хочете песен? Их есть у меня!

Стинга я всегда любил, все его романтические медляки вызывали в моей душе отклик, и потому я, ничтоже сумняшеся, исполнил акустическую версию «Shape Of My Heart». Пока пел под собственный аккомпанемент – народ окончательно забросил все остальные дела, и теперь меня окружали с полсотни человек, все, кто находился в этот момент в «Доме культуры».

– Браво! – воскликнул Паоло, когда затихла вибрация струн и я вернул гитару на подставку. – Это было прекрасно! Согласитесь, друзья!

Он обернулся к стоявшим плотной кучкой спортсменам.

– А какие проигрыши! – не унимался Паоло. – Парень, ты ведь боксёр, да? Так вот, тебе не боксом надо заниматься, а музыкой! Хотя, конечно, я не исключаю, что и боксёр ты отменный, но сколько ты ещё будешь боксировать? Лет десять максимум? Но уже сейчас ты можешь всерьёз заниматься музыкой, и поверь – тебя ждёт большое будущее.

– Это точно, – поддержал его также на английском представитель французской сборной, чьи щёки украшали смоляного цвета бакенбарды. – Я немного умею играть на гитаре, покажешь хотя бы аккорды?

В общем, на какое-то время мне поневоле пришлось стать героем вечера в отдельно взятом, предназначенным для культурного отдыха заведении. Наутро на построении перед разминкой Степанов не без ехидства заметил:

– Что, Покровский, вчерашний вечер удался? Говорят, ты стал настоящей звездой? Ты поменьше на всякую ерунду отвлекайся. Впереди у тебя четвертьфинал, пройдёшь шведа – там уже медаль, считай, заработал.

– Да я что, я ничего, Анатолий Григорьевич, – прикинулся я дурачком. – Это так, расслабились вчера немного, так ведь было личное время, я ничего себе лишнего не позволил.

– Ещё бы ты лишнего позволил – мигом бы у меня из сборной вылетел, – пробурчал старший тренер. – Я не понял, чего разулыбались? Весело им… Ну-ка, побежали кросс вон по той тропинке до озера и обратно. На всё даю полчаса. Кто не уложится…

– Сто отжиманий, – вставил Хохлов.

– Даже не надейся. Кто не уложится – будет зубрить «Моральный кодекс строителя коммунизма», чтобы от зубов отскакивало. Листовка у меня с собой, в Госкомспорте перед отлётом выдали, чтобы я с вами профилактические беседы вёл.

Чуть не сказал, что я этот кодекс наизусть знаю, как-никак кандидат в члены партии. Но промолчал. А то ведь заставит ещё что-нибудь учить, какой-нибудь «Капитал» Карла Маркса, а я из него только несколько цитат помнил. А вообще лучше не рисковать, тем более что уложиться в полчаса с моей-то выносливостью – плёвое дело.

– Так, время пошло! – Степанов посмотрел на часы, и мы рванули в сторону леса.

Глава 28

М-да, как-то зябко в такую рань. Вроде только 5 сентября, лето ещё не попрощалось, и днём солнце греет прилично, а в половине четвёртого утра… Бр-р-р! Я поёжился, переминаясь ноги на ногу. Ещё и солнце не взошло, а утренняя роса уже высыпала мириадами капелек на травинках и листьях кустарника, за которым я прятался, из-за чего кроссовки почти сразу стали влажными. Где-то вдали птаха заливается, ей другая отвечает… В общем, пастораль! Это если не знать, что в скором времени здесь может пролиться кровь.

Наблюдательный пост неподалёку от здания на Конноли-штрассе, 31, где проживали члены израильской делегации, и с которого начнётся весь этот бедлам с захватом заложников, я занял в три часа утра. С некоторым запасом, так сказать. С моего наблюдательного пункта местность была как на ладони, я же был надёжно скрыт зарослями густого кустарника.

Судоплатов говорил, что информация о готовящемся теракте отправлена куда надо, и я всячески надеялся, что немецкие спецслужбы предпримут соответствующие меры. А вдруг не предпримут? Вдруг террористов не перехватят в аэропорту вместе с грузом? Тем более имена их неизвестны… И тогда палестинцы с сумками, полными оружия, спокойно перелезут через забор и проникнут в это вот здание, а дальше всё повторится, как в прежнем варианте истории. Получится в таком случае, что я – последняя преграда на пути экстремистов. Хотя, надо признать, так себе преграда. Палка, вырванная из штакетника, да пара крепких кулаков против… Сколько их там должно быть? Кажется, восемь. Успею окучить их всех, прежде чем прозвучат выстрелы? Ох как сердце колотится, ох как тревожно… Готов ли я рискнуть жизнью ради жизней нескольких израильтян?

Хоть бы оружие какое было, а то… Была у меня даже мысль напрячь наших парней, моих соседей по комнате, уж они, уверен, не отказали бы, несмотря на риск для здоровья и, весьма вероятно, жизням. Но всё же не решился их на это дело подписывать. Понимал, что не имею права подставлять своих товарищей, и вообще кого бы то ни было. Разве что местную полицию, тем более что обеспечение безопасности олимпийцев входит в их служебные обязанности.

От идеи вооружиться палкой тоже пришлось отказаться. Даже если я использую фактор внезапности, чтобы одного удачно вырубить, завладеть его оружием… Но вряд ли кто-то из них завернёт в кусты отлить, чтобы нарваться на меня. Куда ни кинь – всюду клин, и я до сих пор пребывал в сомнениях относительно своих действий, если террористы всё же доберутся до жилища израильтян. Может, так и останусь в роли беспристрастного наблюдателя, если пойму, что бессилен чем-либо помочь несчастным евреям. Никого не спасу, а сам глупо погибну. Ради этого мне был дан шанс снова прожить бо́льшую часть своей жизни?

В общем, в 10 ровно сделал вид, что лёг спать, а когда все угомонились и засопели, неслышно оделся и покинул домик. Боялся проспать, хотя внутренний будильник меня редко подводил, и я вполне мог проснуться не в три часа утра, а в четыре или даже пять, когда что-то предпринимать было бы уже поздно. В общем, решил, что лучше перебдеть. Так вот и торчу всю ночь здесь.

Блин, вот в каком состоянии я выйду сегодня на свой четвертьфинал… У меня от бессонной ночи уже начинает в затылке ломить, а что дальше будет? Разве что днём урывками вздремнуть получится. Всё-таки мой бой в вечерней программе, если всё будет нормально, то тренеры, надеюсь, не будут сильно придираться к тому, что я дрыхну средь бела дня. Разве что врача сборной напрягут, мол, померяй у Покровского температуру, какой-то он странный.

В этот момент мои размышления прервал донёсшийся со стороны невидимого отсюда забора хлопок, потом ещё один… А затем застрекотала… Точно, я не мог ошибиться, это была автоматная очередь. Сердце ещё сильнее заколотилось о грудную клетку. Неужто сработало? И надо же, в последний момент, получается, террористов перехватили, ну так я и передал письмом только некоторые подробности о месте и времени проникновения палестинцев на территорию Олимпийской деревни. По идее там и должны была располагаться засада. Это на случай, если проверка в аэропорту не дала бы результаты.

Снова выстрелы, как одиночные, явно пистолетные, так и автоматные очереди. Вроде бы как и крики слышались, непонятно, правда, на каком языке. Потом стрельба смолкла, я увидел снижавшийся в районе забора вертолёт, чуть погодя послышался стрёкот его винтов. Похоже, взяли голубчиков и теперь будут паковать в вертолёт, чтобы доставить… В общем, куда положено в таких случаях.

Я мысленно перекрестился и начал выбираться через кустарник на заасфальтированную дорогу, предназначенную преимущественно для пеших прогулок обитателей Олимпийской деревни, как вдруг из-за угла здания кто-то выскочил и растерянно замер, глядя на меня. Его можно было принять за спортсмена, во всяком случае, на нём был тренировочный костюм, вот только смущало наличие в руках АК-47. На вид около 30, хотя кто их знает, восточных людей, они обычно выглядят старше своих лет. Смуглолицый, чёрные, вьющиеся волосы, нос с горбинкой, под которым темнела полоска усов… Между нами было метра три, и я не успевал бы метнуться к террористу и вырубить его, прежде чем он вскинет автомат и нажмёт на спусковой крючок.

– Ас-саляму алейкум, ахи!

Это было чуть ли не единственное, что я знал на арабском, и что хоть как-то могло быть применимо в данной ситуации. Хотя, конечно, со стороны звучало глупо. Но услышав это приветствие и глядя на меня, с широченной, во весь рот улыбкой идущего к нему, раскинув руки, палестинец на пару секунд замешкался, и мне этого времени хватило, чтобы последние метра полтора преодолеть одним прыжком. Прежде чем ствол оказался направлен в мою сторону, готовый выплюнуть в мой живот порцию свинца, я нанёс удар правой прямой…

Араба буквально снесло, словно в него врезался нёсшийся на скорости автобус или грузовик. Ноги в кроссовках промелькнули перед моим лицом, автомат отлетел в сторону, а палестинец так приложился затылком об асфальт, что я услышал вполне отчётливый хруст.

Бляха муха, живой ли? Хотя… Это же террорист, таких не жалко. И вообще, меня тут не было, сейчас просто сделаю ноги, пока народ не переполошился от всей этой суматохи, рвану в сторону участка, на котором расположилась советская сборная.

– Hende hoch!

Не успел… Я медленно поднял руки, оборачиваясь на голос. Ко мне осторожно приближались двое полицаев, направляя в мою сторону дула короткоствольных автоматов. Откуда они появились? Явно со стороны здания, где жили члены израильской делегации. Выходит, и там была засада?

– I am a Soviet athlete? – сказал я как можно дружелюбнее. – I couldn't sleep, I decided to run a little, and then this unknown man jumped out at me with a machine gun. I was scared and hit him. I hope he's alive? Who could it be? I heard sounds similar to the firing of a machine gun in that direction…[37]

Полицаи переглянулись, один из них опустил ствол автомата, второй всё так же держал меня на мушке. Первый ему что-то сказал негромко, подошёл ко мне.

– I know you, you're a boxer, – на не самом плохом английском произнёс он. – I saw on TV how you took down that big American. And now they helped to detain a criminal who illegally entered the protected area. I have to ask you to wait here[38].

Ну что ж, подождём. Похоже, придётся ответить на несколько вопросов. Надеюсь, это не займёт много времени, и очень хочется надеяться, что руководители советской делегации меня не отправят меня первым же рейсом обратно в Союз. Так-то я вроде как даже своего рода подвиг совершил, мне грамоту за такое можно дать, а не приписывать какую-нибудь дискредитацию образа советского спортсмена. Хотя с этих станется.

Палестинец оказался жив, но получил в результате падения и удара затылком об асфальт закрытую черепно-мозговую травму, и примерно полчаса спустя с места происшествия под охраной был отправлен в госпиталь. Это был восьмой, последний террорист, остальные семеро были задержаны во время попытки преодоления ограждения примерно в полукилометре от КПП. Вернее, задержаны оказались пятеро, один из них был тяжело ранен, а трое полегли на месте, уничтоженные ответным огнём полицейских, среди которых были двое относительно легко раненых, и к счастью, обошлось без «двухсотых».

Меня же этапировали, если можно так выразиться, в Мюнхен, в полицейское управление, куда вскоре подъехал представитель советской делегации, какой-то там зампред из Госкомспорта по фамилии Крылов, а ещё сотрудник консульства Юрий Иванович Сергачёв, который встречал нас в аэропорту. Он выполнял одновременно услуги переводчика на немецкий и с немецкого. Причём прибыл вместе с адвокатом. Им объяснили, что меня пока ни в чём обвинять не собираются, равно как и задерживать, всего лишь допросить и отпустить под подписку о невыезде. Степанов, оставив пока сборную на Ли и Радоняка, тоже примчался, но его к следователю не допустили, сказав, что и так там слишком много русских, предложив подождать в коридоре. Где-то в четверть второго меня наконец выпустили, попросив особо о происшедшем не распространяться и заставив дать подписку о невыезде, пока идёт следствие.

– Это сколько ж мне здесь торчать придётся? – не выдержал я, и Сергачёв на немецком повторил мой вопрос.

Следователь пожал плечами:

– Будем надеяться, что до закрытия Игр мы с этим делом разберёмся. А пока можете быть свободны.

Правда, так просто к консульской машине пробраться не удалось, уже на крыльце управления нас обступила толпа репортёров, засверкали вспышки фотокамер.

– Мистер Покровский, правда, что вы обезвредили одного из террористов? – выкрикнул на довольно отвратительном русском один из них.

– Ноу коммент, – увлекая меня к машине, отрезал консульский почему-то на английском, и на нём же продолжил. – Ждите официального заявления местных властей.

Наконец мы оказались в салоне «Audi F103», рядом с севшим за руль Сергачёвым на переднем пассажирском сиденье устроился чиновник из Госкомспорта. Мы со Степановым расположились сзади, адвокат к тому времени с нами успел попрощаться.

– В деревню? – спросил консульский у спортивного чиновника.

– А может, заедем куда-нибудь перекусить? – предложил я. – Я сегодня без завтрака и обеда, только один раз кофе принесли с бутербродом, я только ещё больше есть захотел. А столовая в деревне по часам работает, обед с двенадцати до половины второго.

– И то верно, – согласился представитель Госкомспорта и повернулся к консульскому. – Юрий Иванович, где тут можно вкусно и недорого перекусить?

Десять минут спустя мы уже сидели в пивной «Hofbräuhaus». Правда, пива, в отличие от остальных посетителей, не заказывали. Кто-то взял сок, кто-то минеральную воду, а я выбрал апельсиновый сок, которым запивал жареные на гриле свиные колбаски с рагу из фасоли. За перекусом пришлось в подробностях живописать события сегодняшнего утра.

– Вот, не спалось тебе на свою голову, – выговорил мне Степанов, когда я закончил рассказ. – А если бы он успел выстрелить?

– Так не успел же, – с невинным видом пожал я плечами. – Кстати, до боя примерно четыре часа остаётся, может, я успею пару часиков в деревне вздремнуть?

– Ты думаешь, за тобой потом специально автобус будут гонять? Через час вся сборная выезжает в этот, как его, «Бокс-Халле». Поедешь с нами, там подыщем тебе укромный уголок. Разрешаю даже матрас взять с подушкой… Вот ведь ёшкин кот, ответственейший четвертьфинал, а он сутки с лишним не спавши!

– Смотри, Покровский, проиграешь шведу…

И чиновник Госкомспорта нахмурился, недвусмысленно намекая на далекоидущие выводы.

– Не проиграю, – заявил я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

По пути, в который уже раз за сегодняшние передвижения по Мюнхену, обратил внимание, как бросается в глаза контраст между старыми и новостройками. Многие дома были возведены не то что до войны, а ещё явно в прошлом или даже позапрошлом веке. Но, однако, поддерживались в хорошем состоянии, и думаю, простоят ещё столько же. И вряд ли снесут ради новостроек, всё-таки в европейских городах исторические центры холят и лелеют, а у нас после развала СССР многие старинные здания просто посносили в угоду очередному богатому застройщику, знающему, кому сунуть на лапу. Как ещё только Красная площадь с Кремлём устояли. В общем, есть чему поучиться в этом плане у европейцев.

По возвращении в деревню пришлось выдержать настоящий допрос от наших парней, которые краем уха слышали что-то про стрельбу и каких-то бандитов.

– Ты правда челюсть одному из бандитов свернул? – допытывался Валера Трегубов. – Правда, – вздохнул я. – Не спалось, решил пробежаться, навстречу выскочил вооружённый автоматом мужик, ну я ему и двинул. Так-то следователь просил особо не распространяться, хотя… Хотя в вечерних газетах наверняка главное уже напишут.

Тут уже и в автобус грузиться начали. Матрас с подушкой я брать не стал, чего уж народ смешить… В «Бокс-Халле» был небольшой спортзал с матами, один из них я в наглую приволок в нашу раздевалку, бросил в угол и, пристроив под голову спортивную сумку, завалился спать.

Умудрился вырубиться моментально, несмотря на обычный для боксёрской раздевалки шум, хотя, к чести парней, они договаривались вести себя потише. Разбудил меня Радоняк за два боя до моего выхода на полуфинальный поединок.

– Вставай, Женя, разомнись, а то куда ты сонный на ринг… Давай, разогрейся, потом «бой с тенью» и на «лапах» поработаем.

– А как наши-то выступают?

– Да уже выступили, – грустно вздохнул тот.

Оказалось, не очень удачно. По словам Радоняка, Зориктуев выигрывал свой бой против сильного кубинского боксера Родригеса, но из-за полученного ещё в первом раунде рассечения в третьем всё же был снят с поединка. Вася Соломин проиграл по очкам американскому негру Рикардо Каррерасу. Трое судей из пяти отдали свои голоса американцу.

В весе до 67,5 кг Анатолий Хохлов встречался с американцем Джесси Вальдесом. Хохлову пришлось подстраиваться по соперника, и в итоге вновь судьи с разницей в один голос отдали победу американцу.

– Так что сегодня от полного провала только ты нас можешь спасти, – констатировал Радоняк. – Поэтому давай разогревайся как следует.

Ровно в половине восьмого вечера по западноевропейскому времени я поднялся на ринг. Толком невыспавшийся, отчего немного ломило в затылке, но полный решимости подсластить сегодняшнюю горькую пилюлю для нашей сборной.

На этот раз синий угол. Мне уже было не привыкать к тому, что соперники фактурнее меня, и этот случай не стал исключением. Томсон просто двойник Бобика и, судя по тому, что я наблюдал на предварительной стадии, этот парень достаточно прямолинеен. Он просто идёт вперёд и лупит, вкладываясь в каждый удар.

Тренеры ему наверняка рассказали, за счёт чего я одолел Бобика. Интересно, какой рисунок боя они выберут? Впрочем, и у нас есть запасной вариант.

Однако швед решил ничего не выдумывать. С первых же секунд боя он пошёл вперёд, рассчитывая смять меня градом мощных ударов. Даже учитывая мою не вполне идеальную форму, я смог неплохо подвигаться в первом раунде, отвечая острыми контратакующими выпадами и не давая сопернику как следует выцелить мою голову. Думаю, я двигался на уровне как минимум средневеса, а то и легковеса, что каждый раз являлось для моих соперников, особенно таких громоздких, серьёзной проблемой. С другой стороны, у них тоже было своё преимущество, в первую очередь в силе ударов. Да и держать они могли тоже серьёзные удары, от которых какой-нибудь средневес улетел бы в другой угол ринга. А уж если я по сложению больше походил на представителя второго среднего веса (ну или первого тяжёлого, которому ещё предстоит появиться), то и мне следовало избегать пропущенных ударов, могущих нанести серьёзный вред здоровью.

В перерыве Радоняк попросил больше атаковать слева, так как соперник правую руку держит низко, постоянно открывая голову. Да я и сам это заметил, пару раз в конце раунда кинув слева длинные крюки. И с началом второй трёхминутки продолжил посылать левую перчатку через опущенную правую руку шведа. Тренер ему что-то кричал, наверное, чтобы тот держал руку выше. И Томсен всё-таки поднял её, но надолго его не хватило, и к концу раунда правая вновь опустилась на уровень груди. Ну а я, воспользовавшись этим, до того, как прозвучал гонг, возвещающий об окончании второго раунда, нанёс в голову слева два хлёстких боковых, и второй оказался настолько болезненным для соперника, что рефери пришлось открыть счёт.

Впрочем, на первый раз всё обошлось нокдауном, а вот правая половина лица Томсена к началу заключительно отрезка боя напоминала спелую сливу. Да и правый глаз превратился в узкую щёлку. У меня теплилась надежда, что секунданты соперника откажутся от продолжения боя, или даже рефери пригласит врача и тот вынесет своё вердикт. Но бой продолжился, и я, не испытывая ни малейших угрызений совести, продолжил бить в ту же точку, что и в предыдущем раунде. Соперник окончательно обессилел, уже практически не делая попыток атаковать, руки его то и дело норовили плетьми повиснуть вдоль туловища, из последних сил швед держал их на уровне груди. В итоге секундант Томсена всё-таки выбросил полотенце, и рефери остановил бой, фиксируя мою победу техническим нокаутом.

– Молодец, хоть ты в полуфинал пробился, – похвалил меня Радоняк по пути в раздевалку. – Ну ничего, завтра, надеюсь, число наших полуфиналистов увеличится. На, приложи лёд, а то вон гематомка набухает под глазом. Как уж пропустить умудрился…

Тут он оказался прав. Следом за мной в полуфинал пробились Боря Кузнецов и Слава Лемешев. Впрочем, я ожидал их побед, помня, что они всё-таки в моей первой жизни выиграли золотые медали. Но в то же время и опасался, что что-нибудь может пойти не так. К счастью, мои опасения оказались напрасными.

Иванов уступил венгру Гедё, который, если память не изменяет, должен стать олимпийским чемпионом. На протяжении всех трех раундов только и слышно было наших туристов – Володя, не стой! – Левой работай, левой! – По корпусу бей, по корпусу! – Мо-ло-дец! Мо-ло-дец… – Концовку давай! Концовку… – Работай, работай, работай! Минута осталась, Володечка! – Кон-цов-ку, кон-цов-ку, кон-цов-ку!

Но наш ветеран всё же уступил, хоть и выглядел не хуже соперника. Как и Коля Анфимов, проигравший нигерийцу с чисто мингрельской фамилией Икурия. По итогам дневной части соревнований представители нашей делегации опротестовали бои, проведенные Ивановым и Анфимовым, но судьи своего решения не меняют. А в вечерней части Кузнецов и Лемешев доказали своё превосходство соответственно над румыном Пометцу и турком Кураном.

По возвращении в деревню сразу же позвонил Полине. Та уже была дома, порадовалась за меня. Про террористов я ничего говорить не стал, моей жене в её положении волноваться вредно. Ей нужны только положительные эмоции. Так что и на ринге я бился в том числе за неё и нашего будущего малыша.

Итак, трое советских боксёров в полуфинале. А у кубинцев с венграми аж по пять полуфиналистов. Мой соперник 8 сентября – чемпион из ФРГ Петер Хуссинг. Во втором полуфинале встречаются Стивенсон и румын Алексе. В той жизни они должны были драться в финале. Но по какой-то причине румын не вышел на поединок, в котором кубинцу досталась без боя – этих подробностей я не знал. Так что первая золотая олимпийская медаль Стивенсона получилась какой-то не совсем полноценной. Или, лучше сказать, полновесной.

Но в этой реальности ему с румыном предстоит сойтись в полуфинале. Состоится ли он или нет – это уже другой вопрос. В любом случае Стивенсон должен выходить в финал. Впрочем, и я не собирался уступать своё место в финале немцу, лишь бы судьи не стали подыгрывать хозяину ринга.

Пока у нас парочка выходных, и мы всей сборной отправляемся на экскурсию в Мюнхен. За экскурсовода Сергачёв, Радоняк и Ли тоже поехали, благо что на всех был выделен автобус. Степанов остался на базе, мол, чего я в этом Мюнхене не видел. Я по традиции захватил с собой фотокамеру. И первый снимок на цветную плёнку сделал на Мариенплатц, где на здании ратуши ровно в 11:00 43 колокола и 32 фигуры в натуральный человеческий рост объединили свои силы, чтобы показать театральные сценки из истории города.

Две башни в тёмно-зелёных чепчиках на Фруэнплатц – это главный собор Мюнхена. Сергачёв рассказа легенду, связанную с этим собором. Якобы архитектор обещал дьяволу построить тёмное помещение, где бы пребывал мрак, а построил обычный собор с окнами за обходом хора. Дьявол в сердцах топнул ногой и оставил свой след в полу – отпечаток подошвы в сине-голубой рамке, находившийся неподалеку от входа. Дождавшись, когда группа туристов отойдёт, я поставил свою ступню и, сунув камеру Кузнецову, попросил меня в такой позе запечатлеть.

Заплатив по три марки, побродили по Мюнхенской резиденции, где больше сотни залов, один другого пышнее. Самый волшебный из них – Антиквариум: 66 метров волнительной роскоши – это то, как разрослась коллекция античных скульптур герцога Альбрехта IV. Он искал, куда бы их деть, и построил в 1568–1571 годах вот такую «подсобку». Фрески в стиле гротеск, имитирующие нероновские в садах Древнего Рима, античные скульптуры, бюсты и обильные изображения в стиле эпохи Возрождения… Всё это могло ввергнуть любого, впервые это увидевшего, в состояние эстетического блаженства.

Ну и на закуску – Старая пинакотека, сбивающая с ног мало-мальски соображающего в живописи обилием полотен да Винчи, Рембрандта, Рафаэля, Боттичелли, Тициана, Дюрера, Рубенса… Последний представлен наиболее мощно, здесь более 70 его картин, среди которых знаменитая «Охота на львов» и «Битва амазонок».

После этого наконец народ был допущен в торговый центр, который выбрал на свой вкус всё тот же Сергачёв, объяснив, что тут доступные по цене и неплохие по качеству товары. Я пошёл со всеми чисто из чувства коллективизма. Может, что и посоветую, всё-таки в технике разбираюсь, включая импортную, да и в одежде могу что-нибудь подсказать. Хот Юрий Иванович тут, мне кажется, давно всё изучил. Вот только у ребят денег-то негусто. У кого-то так и лежат выданные по обмену 100 марок, а кто-то сумел «толкнуть» пару-тройку бутылок водки и баночки с искрой, разрешённые к вывозу. Я вот ничего не прихватил, как-то стыдно, что ли, опускаться до такого. Не то что бы я презирал своих товарищей по сборной, боже упаси, однако мне ведь ничего особенно и не нужно было. И так с женой упакованы неплохо. Ну куплю ей какие-нибудь духи да может что-то из нижнего белья, я таких вещей ещё в той жизни стесняться перестал. Тем более размеры любимой женщины знаю, да и вкусы тоже.

Почти два часа спустя мы наконец покинули торговый центр. На цветной телевизор денег ни у кого не хватило, да, собственно, никто и не замахивался на такое крупное приобретение. Тем более что местные телеприёмники настроены на систему PAL, тогда как в СССР действует французская SECAM. В принципе я мог бы попытаться собрать декодер цветности, но зачем, если у меня дома и так стоит нормальный телевизор.

Зато магнитофоны купили сразу трое наших, опять же, прислушавшись к моим советам. Остальные предпочли одежду, в первую очередь джинсы. Ну и я тоже, взял себе голубые «Levi's», а жене, как и задумывал – комплект нижнего белья чёрного цвета: кружевной, с лиловыми вставками бюстгальтер, кружевные трусики и колготки. Это вот последнее приобретение в отделе женского белья вызвало у некоторых из наших прилив чувства юмора, но к подколкам товарищей я относился снисходительно, всё-таки они это не всерьёз, а так, дурачатся.

Когда поначалу молоденькая продавщица, едва только я к ней обратился, стала на меня откровенно пялиться, я было подумал, что она принимает меня за какого-нибудь извращенца. А потом она положила передо мной на прилавок свежий номер «Süddeutsche Zeitung», где на первой полосе я увидел своё фото с ринга, а из заголовка статьи было ясно, что речь идёт о недавней схватке полицейских с террористами на границе Олимпийской деревни. В общем, насколько позволяло мне моё знание немецкого, я понял, что из меня слепили некоего героя. Хотя, собственно, почему бы и нет? Я с риском для жизни обезвредил опасного преступника, и имею право на свои 15 минут славы.

Есть, правда, у этой медали и обратная сторона. Вдруг палестинцы из «Чёрного сентября» так осерчают, что устроят на меня охоту? Это мне теперь каждой чернявой физиономии остерегаться? Бр-р-р… Будем надеяться, что если и осерчают, то не очень сильно, не настолько, чтобы выслеживать какого-то русского, якобы случайно оказавшегося на пути террориста, по всему миру.

Эту газету я у продавщицы выпросил, буду дома хвалиться. А она мне со всей немецкой любезностью помогла при выборе нижнего белья.

А после ужина я по заявкам трудящихся – то бишь товарищей по сборной – устроил концерт. На этот раз прямо на лужайке, гитару в наглую позаимствовав в «Доме культуры», а то она там стояла без дела, сразу предупредив местного администратора – немца, ответственного за порядок и сохранность инвентаря – что верну инструмент через час-полтора. И вообще мы будем находиться в зоне непосредственной видимости.

В общем, я нашёл под задницу чурбачок, остальные подложили захваченные из домиков одеяла, расстелив их на пологом склоне. Расселись, я взял в руки гитару, провёл пальцами по струнам…

Сегодняшний вечер я решил посвятить русскоязычным песням, тем более что и слушатели все – наши боксёры и тренеры в полном составе. А заодно и сам вспомню хиты из прошлой жизни, которые любил напевать под гитару, и которые пока ещё не появились на свет. Ну вот я им и помогу это сделать. А по возвращении можно будет в нашей студии записать полноценный альбом эстрадных песен. Думаю, и пластинка будет не за горами после того, как магнитная версия разойдётся по стране.

А в том, что разойдётся, я был более чем уверен. Песни-то какие!.. Тот же Антонов был настоящим хитмейкером, если, конечно, он сам всё это сочинил, а не выкупил у какого-то забулдыги-музыканта тетрадку с песнями, о чём ходили устойчивые слухи. Первой я спел «Мельницу» из репертуара Николаева, затем была «Мечта сбывается», «Нет тебя прекрасней», «Поверь в мечту», «О тебе и обо мне»… Всё заимствовать у Антонова я не стал, кое-что и ему на прокорм оставил. А вообще, насколько я его знал, человек он достаточно своеобразный, с непростым характером, и многие в воспоминаниях писали, как он запросто мог покрыть человека трёхэтажным, в том числе и женщину. Причём последних он попросту зачастую использовал, а жизнь прожил в компании целого стада кошек, считая их куда лучше людей. Иногда да, животные лучше двуногих, но чтобы ненавидеть всех людей поголовно… Откуда это в нём?

В общем, прозвучали «Снегири» Трофима, его же, но ставшая известной в исполнении Александра Иванова «Я постелю тебе под ноги небо», ну и как вишенка на торте – «Комарово». Не судьба Скляру с ней прославиться. И уж тем более Леонтьеву – не его это песня. Думаю, подборочка получилась что надо, шлягер на шлягере.

Все слушатели были в полном восторге, некоторые вещи пришлось исполнять на бис. Мало того, Вася Соломин ещё и записал концерт на купленный сегодня магнитофон «Philips». Качество записи было так себе, так как писалось на обычный выносной микрофончик, шедший в комплекте, и с расстояния метров в десять, разве что эта запись могла стать раритетом разве что для самых преданных фанатов.

На утренней тренировке я предложил ноу-хау, которое в моём будущем-прошлом уже вовсю использовалось как некоторыми представителями бокса, так и других видов единоборств. Упражнение на развитие интуиции, когда к потолку или ещё чему-то на высоте двух-трёх метров подвешивается на верёвочке пластиковая бутылка с водой. Бутылка раскачивается, а спортсмен с завязанными глазами, стоя на одной из точек пересечения с бутылкой, интуитивно от неё уклоняется. В той ещё жизни, увидев такое на видео в одной из соцсетей, подумал, как полезно данное упражнение было бы при подготовке боксёров. Причём некоторые даже гирьку подвешивали вместо бутылки, так сказать, чтобы совсем уж экстремально. В моём случае, кстати, ввиду отсутствия пластиковых ёмкостей я подвесил стеклянную бутылку с водой. Главной задачей было потуже завязать узел на горлышке, чтобы он не соскальзывал. И это упражнение моментально всем пришлось по вкусу, все захотели себя испытать, невзирая на возможные шишки. Всё-таки стекло – это не мягкий пластик.

Кстати, герой ещё одного запомнившегося мне ролика подбрасывал в воздух большой, тяжёлый мяч, и лупил его снизу частыми-частыми апперкотами, не давая упасть на пол. Такое больше подошло бы легкачам и средневесам, у которых движения более быстрые, но думаю, что и я смог бы попробовать хотя бы с полминуты продержать мяч в воздухе. Другое дело, что под рукой таких мячей не имелось, так что данное упражнение придётся оставить на будущее. А с бутылкой у меня получалось неплохо, лишь однажды она скользнула мне своим гладким боком по уху. Лучше всего получилось у Славы Лемешева, тот за несколько подходов с новым раскачиванием бутылки ни разу не попал под удар. Вот где феноменальные чутьё и реакция!

Тренерам это нововведение тоже пришлось по душе. Степанов после расспросов, у кого я это подсмотрел и заверений, что ни у кого, сам придумал, так вообще заявил, что это упражнение войдёт в комплекс постоянных упражнений сборной Советского Союза. Во всяком случае, пока он старший тренер команды.

Насчёт озвученного мною упражнения с мячом Степанов обещал подумать, сначала нужно увидеть, как это на практике. Но в целом моя идея нашим тренерам понравилась.

А меня после обеда пригласили в полицейское управление, о чём сообщил подъехавший за мной в деревню на своей машине Сергачёв. Он же и довёз меня до места, а затем выступил в роли переводчика, когда начальник управления по фамилии Фишер в своём кабинете выразил благодарность за помощь в обезвреживании опасного преступника. Даже наградил грамотой за подписью мэра Мюнхена. Лучше бы уж денег дали, думал я, с натянутой улыбкой принимая бумажку с вензелями под стеклом и в рамке…

Ха, а я рано расстраивался! С широченной улыбкой он заявил, что им стало известно о моих музыкальных экзерсисах в Олимпийской деревне, они так же выяснили, что, оказывается, у себя на Родине я довольно известный композитор, и решили сделать мне подарок. После чего он кивнул стоявшему у двери полицаю, тот тоже кивнул скрылся за дверью, а через несколько секунд вернулся с футляром от гитары. Понятно, что дарить мне собирались не просто футляр. Когда его положили на стол, Фишер щёлкнул замочками, и моему взору предстала электрогитара «Gibson Les Paul». Она была чёрного цвета с топом из красного дерева, имела три звукоснимателя, а значит, эта гитара серии «Custom». То бишь кастомная версия, которая считается круче гитар стандартной серии «Goldtop» благодаря более качественной фурнитуре. Насколько я знаю, первые кастомные гитары от этого производителя выпускались с одним «рогом», а эта была с двумя. То есть к названию уже прилагалась аббревиатура SG, то есть (Solid Guitar) – «цельнокорпусная гитара».

В общем, подарком я остался доволен, причём в голове тут же возникла идея дома самому собрать гитарный кабинет, он же в просторечии «комбик». Хороший динамик, усилитель, даже можно встроить в него парочку звуковых спецэффектов, хоть тот же «Fuzz» или «Overdrive». И будет он ламповым, этакая старая, добрая классика. Лампы – они завсегда лучше транзисторов, последние вносят больше нечётных гармоник, на слух – жесть и мрак, а лампы больше чётных – на слух обогащение сигнала. Лампы по определению не имеют тепловых искажений, которые – суть причина интермодуляционных искажений.

На прощание Фишер пожелал успехов на ринге. Интересно, знает он, что я встречаюсь с представителем ФРГ? Если бы знал, то, наверное, не спешил бы такие пожелания озвучивать.

Хуссинг настоящий здоровяк. Рост 196 см, вес – 102 кг, левша. Но уже есть опыт встреч с такими соперниками, которые выше и тяжелее меня, да ещё и работают в другой стойке.

Причём мой бой в дневной программе полуфиналов, а Кузнецов и Лемешев выступят вечером. Так что мне, как говорится, быть зачинателем.

Сегодня синяя майка, номер на спине всё тот же – 345. Он со мной на протяжении всего турнира. Надеюсь, окажется счастливым.

И вообще у меня настроение самое что ни на есть боевое. Не то что в четвертьфинале, когда выходил на поединок после бессонной ночи. Ничего не болит, организм заряжен, словно только что отсоединённый от сети аккумулятор.

Хуссинг практически мой ровесник, всего на год старше. И он волнуется, хоть внешне и пытается выглядеть невозмутимо. Его волнение как раз и угадывается по напускной невозмутимости. На меня он демонстративно не смотрит, общается пока с секундантом, а зрители на трибунах уже вовсю скандируют:

– Ху-синг! Ху-синг!

Так вот можно и китайца поддерживать, наверняка у них встречается подобное словосочетание – Ху Синг. Я вот знавал, хоть и заочно, одного талантливого мастера акварели. Его звали Ху Сяо Синг. Изумительные его работы в жанре портрета я лицезрел на одном из сайтов, посвящённых живописи.

Рефери из Малайзии. Маленький, мне по грудь, смуглый, с россыпью родимых пятнышек на лице, с залысиной и чёрными, как смоль, усами. Глаза тоже тёмные, будто две маслины воткнули в белки.

Каков план на бой? Да он, собственно говоря, мало чем отличается от того, что мы применяли в предыдущих двух поединках, где приходилось подстраиваться под таких же габаритных соперников. Разве что этот работает в правосторонней стойке.

А немец-то осторожничает. Несмотря на скандирования трибун, не спешит лезть напролом, держит дистанцию и пока работает только передней правой. Руки у него длинные, в принципе можно и джебами очки набирать, но в меня ещё надо умудриться попасть. Уклон, нырок – удар. Уклон, нырок – удар. Бью то в корпус, то в голову, но крюком левой в печень особенно хорошо получается, учитывая, что подныриваю под правую руку, которая в момент моего удара не успевает возвращаться назад, чтобы прикрыть локтевым сгибом правый бок.

Один из таких ударов оказывается особенно чувствительным; соперник болезненно морщится, шипит, втягивая воздух через щель между зубами и капой. Не знаю, обращает ли на это внимание рефери, может, он и хотел остановить бой, но я, мгновенно среагировав на секундный шок Хусинга, делаю шаг вперёд и с подкруткой корпусом втыкаю правый апперкот в удачно подставленную нижнюю челюсть…

Немец мешком валится на канвас и рефери без всякого отсчёта размахивает руками, сигнализируя о том, что бой окончен. На ринг выскакивают секундант противника и врач. Петер понемногу приходит в себя. Ему помогают сесть, взгляд какой-то ошалелый, он, похоже, никак не сообразит, где он и что с ним. И судьи уже при всём желании не смогут помочь сопернику, так как дело до подсчёта очков уже не дойдёт.

Однако… Я и не мечтал, что всё так быстро закончится. Даже вспотеть толком не успел. А на трибунах, оказывается, есть и наши болельщики, скандируют то моё имя, то фамилию, то просто:

– Мо-ло-дец! Мо-ло-дец!

После того, как оказываюсь в раздевалке, туда влетают наши ребята, которые смотрели за боем с трибун. Все шумно поздравляют, хлопают по плечам, спине… А я, даже не приняв душ, быстро натягиваю спортивный костюм и лечу в зал, глядеть за боем Стивенсона и румына Алексе.

Тут обошлось без приятных для меня сюрпризов, кубинец был на голову сильнее своего соперника. Рефери остановил бой во втором раунде, когда после третьего нокдауна Алексе едва поднялся на ноги. Теофило если и устал, то ненамного больше меня. Третий бой на этом турнире смотрю с его участием, и пока не нахожу в его действиях ни одной ошибки, ни одного лишнего движения. Стивенсон младше меня на три года, а уже демонстрирует такой бокс! 100 % на профессиональном ринге он стал бы чемпионом мира в самой престижной весовой категории, заработал бы кучу денег, однако так и оставался всю жизнь в любителях. Собственно, у себя на Кубе он и так был звездой и ни в чём особо не нуждался. Так что соперничать мне с ним придётся, видимо, не один год. Но, как настаивает рисованный пионер из одного киножурнала: «Мы не привыкли отступать!» И я полностью с этим парнем согласен.

Ну а вечером переживали за Кузнецова и Лемешева. Хоть я и понимал, что они должны выступить в финале и взять золотые медали, однако червячок сомнения всё-таки исподволь грыз душу. Впрочем, ребята не подвели. Боря по очкам уверенно победил венгра Андраша Ботоша, а Слава ввиду явного преимущества досрочно отправил отдыхать американца Марвина Джонсона. Темнокожий левша сначала побывал в обычном нокдауне, потом в двух стоячих, после чего бой был остановлен. Правда, не обошлось без неприятных сюрпризов: Лемешев повредил пястную кость на правой руке, и врач сборной пребывал в сомнениях, стоит ли боксёру с такой травмой выходить послезавтра на ринг.

– Я выйду даже если правая будет в гипсе! – решительно заявил Вячеслав. – Обезболивающих поколите, всё будет нормально.

10 сентября – день финалов. Причём все бои днём, так как вечером церемония закрытия Олимпийских Игр, куда мы не попадаем – на парад идут те, кто уже отстрелялся. Финалы боксёрского турнира практически закрывают олимпийскую программу. Поздно вечером накануне наши баскетболисты повторили трюк из моей прошлой жизни, вытащив с тем же счётом и при тех же обстоятельствах сложнейший матч с американцами. Мы смотрели игру по телевизору в прямой трансляции, но с разрешения тренеров, которые нам, троим финалистам, разрешили в день финалов встать попозже.

За сутки отдыха рука у Лемешева не прошла, но и осложнений вроде не было. Опухоль поначалу была небольшая, однако её сумели купировать примочками и мазями. Так и решили, что боксировать будет на уколах. Первым же из наших на ринг поднялся Боря Кузнецов. Его соперником был 27-летний бронзовый призёр прошлой Олимпиады Варуинги из Кении. Даже получивший в Мехико приз Вэла Баркера как самому техничному боксёру.

– Варуинги словно лом зажал в правой руке, – говорил после боя Кузнецов. – Если бы я шел всё время вперед – это могло плохо кончиться. А левой я его всегда доставал. И серии у меня получались. Наверное, со стороны это выглядело не очень эффектно, но я чувствовал, что всё делаю правильно.

Так и продолжался этот поединок. Варуинги всё ждал, когда Кузнецов бросится на него, и он сможет показать всем силу удара своей правой. Но Боря так и не дал ему такого шанса.

Правда, и сам Кузнецов нанёс не так много ударов, однако почти каждый из них был точен и приносил ему очки. Со счетом 3:2 арбитры присудили победу советскому боксёру.

А для Лемешева бой на первый взгляд складывался куда проще, если не знать о том, что бить правой он практически не мог. Но и с соперником, честно сказать, повезло. Как этот рохля финн добрался до финала – можно только догадываться. Как бы там ни было, уже через 2.17 после начала поединка Лемешев нокаутировал Виртанена, практически первый раз пустив в дело правую руку.

К моменту, когда мы со Стивенсоном поднялись на ринг, были известны имена всех победителей боксёрского турнира Олимпиады. В первом наилегчайшем весе встретились венгр Гедё не оставил шансов представителю КНДР Ким У Гилу. В следующей весовой категории болгарин Костадинов был сильнее угандийца с труднопроизносимой фамилией Рвабвого. Далее кубинец Маритнес по очкам уверенно победил мексиканца Замору. В легком весе поляк Щепаньский был сильнее венгра Орбана, а в первом полусреднем американец Сиэлс в равном бою всё же был сильнее болгарина Ангелова.

Второй полусредний вес. Двукратный чемпион Европы Кайди (Венгрия) против Корреа (Куба). Корреа моложе соперника на 13 лет. Но опыта венгру не хватает, чтобы оказать достойное сопротивление, он уступает кубинцу со счётом 0:5. Наконец настал черёд ликовать немецких любителей бокса. Их боксёр Коттиш с минимальным перевесом одолел поляка Рудковского. В полутяжёлом весе югослав Мате Парлов был на голову сильнее кубинца Каррильо, одержав досрочную победу уже во втором раунде. Парлову, насколько я помню, ещё предстоит выиграть первый чемпионат мира по боксу, который будет проходить в 1974 году в Гаване. А затем он станет и чемпионом мира среди профессионалов по версии Всемирного боксерского совета. Первый чемпион среди профи из социалистического лагеря… Тоже в своём роде уникальный боксёр.

Ну а под сводами «Бокс-Халле» оставался заключительный бой олимпийского турнира боксёров. На ринг предстояло подняться представителю Советской Союза Евгению Покровскому и молодому дарованию с Острова Свободы Теофило Стивенсону. Воспитаннику, между прочим, советского тренера Андрея Червоненко. Правда, тот в Мюнхен вроде бы не прилетел, во всяком случае среди кубинских тренеров были все смуглые, явно не славянской внешности.

Из динамиков звучат наши фамилии, и я первым поднимаюсь на ринг, занимая место в красном углу. На английском в который уже раз перечисляются мои заслуги, правда. только в области бокса, музыкальные потуги советского спортсмена здесь никого не интересуют. Да и недавний подвиг тоже, хотя ко мне в последние несколько дней не раз подходили спортсмены, тренеры, спортивные функционеры, жали руку… От израильской делегации тоже приходили представители, тоже жали и благодарили. Эх, знали бы они, кому обязаны своим спасением! Ну да ладно, скромнее нужно быть. Как говорится, на моём месте так поступил бы каждый.

– Ты о чём задумался? – спрашивает Ли, разминая мне воротниковую зону.

– О том, кому достанется Кубок Вэла Баркера.

– Хм… Ты бы лучше думал, как реализовать план на бой с этим кубинцем. У него же ведь вообще нет слабых мест.

Я читал воспоминания Игоря Высоцкого, дважды побеждавшего Стивенсона, в которых он писал, что сумел навязать кубинцу свой рисунок боя. А именно входил в ближний бой, нырками уходя от излюбленных Стивенсоном прямых ударов. Нужно было измотать соперника, и оба раза Высоцкому это удалось. Именно это, а не бегать от него, работая «вторым номером», я и собирался продемонстрировать в финале. Тем более что фехтовать с кубинцем на дистанции, учитывая длину его рук и фантастическую реакцию – занятие малоперспективное.

Стивенсон спокоен, поглядывает на меня вполне дружелюбно, ещё и улыбается, демонстрируя белоснежные зубы. Когда-то я задался вопросом, почему у негров зубы такие белые, полез в интернет, оказалось, что зубы чёрных ничем не отличаются от зубов светлокожих, а всего лишь выделяются своей белизной за счёт контраста с цветом кожи.

Сходимся в центре ринга, обмениваемся рукопожатиями, от моего соперника пахнет потом и почему-то сандалом. Одеколон, что ли, такой…

– Карашо! – неожиданно говорит Стивенсон, по-прежнему улыбаясь.

– Bueno! – отвечаю я, и тот улыбается уже во все тридцать два.

Нет, всё-таки чертовски обаятельный товарищ. В другой раз с таким посидели бы в баре за бокалом рома, поболтали о жизни… Правда, не уверен, что мои знания испанского так далеко простираются, чтобы вести непринуждённый разговор с уроженцем солнечной Кубы, но, думаю, мы бы нашли общий язык.

В будущем, возможно, такой случай и представится, но следующие девять боевых минут, включая паузы на отдых, я должен ненавидеть своего соперника и сделать всё, чтобы втоптать, вбить его в настил ринга. Правда, получается с трудом. Интересно, испытывает ли ко мне хотя бы спортивную злость Стивенсон? Вот по ходу дела и узнаем.

– Бокс!

И я сразу же, уходя нырком вправо от прямого левой, шагаю вперёд, сокращая дистанцию до предельно близкой, и провожу серию коротких ударов в корпус и голову. Не давая сопернику опомниться, на отходе добавляю ещё и двойку прямых левой-правой.

Теофило слегка потрясён, он уже, наверное, привык, что соперники его побаиваются и стараются работать на контратаках, а тут вот нашёлся наглец из далёкой северной страны, который поломал все стереотипы. Впрочем, в себя кубинец приходит быстро, и пытается всё вернуть на круги своя, начиная работать акцентированными джебами. Ага, размечтался! Я повторяю фокус с нырком, теперь уже под правую руку, и левой дважды подряд бью в печень с переводом в голову. Затем быстрой серией коротких ударов обрабатываю живот, стараясь сбить сопернику дыхание.

И снова быстрый отход, скорее даже отскок, но я опять успеваю пробить, только на этот раз Стивенсон и сам делает шаг назад, так что мои перчатки рассекают воздух в нескольких сантиметрах от его носа. А между прочим, тот удар в голову хорошим получился, правая сторона лица кубинца приобрела лиловый оттенок. «Лиловый негр Вам подаёт манто…», – зазвучала вдруг в моём сознании строчка из Вертинского. Блин, как-то не вовремя посторонние мысли в голову лезут.

Ну вот, на секунду расслабился – и тут же пропустил увесистый джеб левой. Голову тряхнуло, в ушах слегка зашумело, но ноги не подвели – понесли меня прочь от неприятностей, и я устроил танцы вокруг впавшего в охотничий азарт соперника. Тот принялся бегать за мной, а я в течение нескольких секунд пришёл в себя окончательно и в третий раз провернул трюк с нырком под атакующую руку…

Ну что сказать, я успел нанести три коротких удара в корпус, прежде чем Стивенсон навалился на меня всей своей массой, клинчую и одновременно толкая к канатам. Мне поневоле пришлось пятиться, и вырваться из его могучих объятий никак не получалось.

Вот ведь зараза, думал я, ощущая спиной прогибавшиеся канаты. Как бы не пролететь между ними за пределы ринга, позору потом не оберёшься.

– Брейк!

Вовремя рефери вмешался. Не успел бой возобновиться, как прозвучал гонг, возвестивший о начале минутного перерыва.

– Нормально, всё идёт нормально, – подбадривал меня Радоняк, протягивая капу Ли, чтобы тот её сполоснул. – Только не давай ему прижимать тебя в углах и у канатов, не давай вязать себя. Наскочил, отработал серию – с ударом ушёл. Давай-ка продышись.

Он начал равномерно надавливать на мою грудную клетку, заставляя меня с хэканьем выдыхать из лёгких воздух. Собственно, моя дыхалка была в норме, но пусть уж тренер думает, что делает что-то полезное. Радоняк закончил, теперь Ли мою физиономию влажным полотенцем протирает, тоже нужное дело.

Тренеры же Стивенсона прикладывают к его гематоме под правым глазом пластиковый мешочек со льдом. Правда, лёд уже подтаял, так что пакет больше наполнен холодной водой, чем ледышками. Рефери приглашает в центр ринга, пакет с лица Стивенсона убрали… Я много слышал о том, что у негров гематомы не так шустро набухают в силу каких-то природных особенностей, да и глядя соревнования боксёров по телевизору, сам не раз это отмечал. У белого вся морда опухшая, а у негра лицо гладенькое, хотя вроде как получал не меньше. В данном случае гематома имелась, но не такая уж и страшная, так что правым глазом соперник должен более-менее нормально видеть.

Но теперь-то я знаю, куда буду бить, чтобы всё же причинить оппоненту дискомфорт в плане хотя бы периферийного зрения правым глазом. Во всяком случае, буду стараться туда попадать. И никакой рефлексии по данному поводу я не испытываю – слишком многое поставлено на кон.

Стивенсон стал осторожнее, старается избегать моих нырков и ближнего боя, работает преимущественно «вторым номером». Я тоже не форсирую события в ринге, большое внимание уделяя движению. Башка крепка, и ноги наши быстры… Не съем, так хоть надкушу, то есть измотаю соперника, а там посмотрим. В целом раунд получился равным, несколько хороших попаданий случилось у кубинца, но и я не ворон ловил. Пара акцентированных ударов вошла как раз туда, где разрасталась гематома, и однозначно к третьему раунду она стала ещё больше. Вот теперь, думаю, видеть правым глазом, который к тому же налился кровью и выглядел совеб5ршенно устрашающе, будет совсем некомфортно.

От былой приветливости соперника не осталось и следа. На третий раунд, видимо, науськанный секундантом, выскочил, словно разъярённый бык. Оно и понятно, по очкам я однозначно вёл. Даже если бы судьи симпатизировали кубинцу, то при всём желании по итогам двух раундов они не могли бы дать тому преимущество.

Я уже по традиции собрался было нырнуть под левый прямой, чтобы в ближнем бою набрать несколько очков, и мне почти удалось это сделать, но вдруг в мою голову словно прилетело пушечное ядро, и на какое-то мгновение я перестал видеть: только тьма, в которой то и дело вспыхивали разноцветные искорки.

Ещё мгновение спустя я понял, что сижу на заднице, а надо мной стоит рефери и считает. Странно, почему на английском?.. Стоп! Это же финал, Олимпиада, я дерусь с Теофило Стивенсоном. И мне только что прилетело… Помню, как собрался нырять под левую, и левой он никак не мог меня ударить, значит, прилетело с правой. Выходит, он раскусил мой манёвр, знал, что я буду делать, и заранее приготовил этот удар.

Вот это я попался… Но плакаться будем потом, а сейчас нужно принять вертикальное положение, пока рефери не зафиксировал нокаут.

– …seven, eight…

Встаю, чуть покачнувшись, говорю, стараясь придать голосу уверенности:

– I'm fine. We can continue the fight[39].

Рефери пристально вглядывается в мои глаза, удовлетворённо кивает, но, прежде чем предложить продолжить поединок, приглашает врача. Оказывается, у меня ещё и сечка на верхнем веке образовалась. То-то чувствую, пощипывает там, а это пот в рану затекал. Но крови почти нет, врач, промокнув сечку тампоном, разрешает продолжить поединок.

У меня же в голове бьётся только одна мысль: чем удивить соперника, чтобы поставить того в тупик? Схема с нырками теперь вряд ли прокатит, Стивенсон к ней уже готов. Видно, с секундантом-тренером в перерыве внесли соответствующие коррективы.

В себя я пришёл быстро, данные мне кем-то свыше выносливость и умение быстро восстанавливаться никуда не делись. Вот только я не спешил это демонстрировать окружающим и сопернику в частности. Пусть кубинец думает, что я всё ещё в состоянии грогги, даже вон руки толком поднять не могу, несмотря на подсказку секунданта:

– Женя, руки! Руки выше!

Почуявший кровь раненой жертвы соперник идёт вперёд, бросая удар за ударом, я же отступаю на якобы нетвёрдых ногах. И наконец делаю попытку очередного нырка под его левую. То есть показываю, что ныряю, и Стивенсон этого ждёт, его правая перчатка летит туда, где должна находиться моя голова. В принципе он всё правильно делает. Вот только я свой нырок лишь обозначил, и в следующее мгновение, пропуская над собой бьющую руку, делаю уклон с шагом влево, под открывшийся буквально на доли секунды правый бок, и от всей души засаживаю левую перчатку в печень. Кожа, небольшая жировая прослойка и мышцы – довольно слабая защита против такого удара. Лицо Стивенсон искажается гримасой боли, оно буквально сереет, он делает шаг назад, клонясь вправо и интуитивно зажимая отбитый бок предплечьем, словно это поможет облегчить страдания… Команды рефери об остановке боя нет, и я спокойно, словно на тренировке, провожу двойку в голову. Глаза кубинца закатываются, видны только белки, будто бы передо мной какой-то зомби, потом колени его подгибаются и он мешком валится на канвас. Всем всё становится ясно, включая рефери, который склоняется над поверженным темнокожим боксёром, разводит руки в стороны и тут же приглашает на ринг врача.

Трибуны беснуются, особенно наши болельщики, включая всю нашу сборную. А я стою в нейтральном углу, полностью опустошённый. Почему-то мелко дрожат ноги, ничего не могу с этим поделать, видно, отхожу после сильного прилива адреналина. Было такое со мной прежде лишь однажды, в финале чемпионата Европы, но и то как-то менее явно, я даже не обратил на это внимания.

Стивенсон поднимается только с помощью тренера и рефери, ему помогают дойти до синего угла, где он стоит, опёршись и смотрит куда-то вдаль туманным взором, пока ему расшнуровывают перчатки. Я подхожу, тоже уже без перчаток, но с ещё забинтованным кистями, кладу ладонь на плече Теофило, участливо справляюсь на английском, как его здоровье. Кубинец в ответ морщится и слабо улыбается. Сейчас я ему действительно сочувствую, и не испытываю ни грамма злости, ни спортивной, вообще никакой. Особенно глядя на его опухшую правую строну лица.

Сам-то я тоже получил нехило, из-за сечки верхнее веко над левым глазом припухло, доставляя некий дискомфорт, да и последствия того тяжёлого нокдауна ещё неизвестно какими будут. Не хочется, как Али, в старости мучиться болезнью Паркинсона или ещё чем-то аналогичным. Но на данный момент главная цель всей моей жизни достигнута…

Ух, я ведь даже ещё толком этого и не осознал. Понятно, олимпийский чемпион и всё такое… А ведь годы спустя будут вспоминать, мол, этот Покровский в финале Олимпиады побил самого Теофило Стивенсона! Хотя что значит «самого»? На данный момент главная звезда тяжёлого веса в любительском боксе – это я, а не Стивенсон. И кто знает, как долго продлится наше противостояние, и неизвестно, кто в нём будет доминировать. Сумеет ли вообще Теофило восстановиться прежде всего морально после такого обидного поражения?

Но это дело будущего, а пока награждение. Первыми приглашаются бронзовые призёры, затем обладатель серебряной медали… Кубинец выглядит несчастным, но находит в себе силы улыбнуться трибунам, которые благодарят его за хороший бокс. Я поднимаюсь на верхнюю ступень пьедестала, жму руки призёрам, приветственно машу зрителям, нагибаюсь, подставляя шею под цепочку, на этой Олимпиаде заменившую традиционную ленточку. Цепочку из латуни, покрытая позолотой, оттягивает увесистая круглая медаль с желтоватым отливом. Красивая, кстати. На лицевой стороне медали изображена Богиня Победы, держащая в левой руке пальмовую ветвь и в правой – лавровый венок победителя. Правда, оборотная сторона оставляет вопросы. Кто эти двое обнажённых мужчин, обнимающих друг друга за плечи? Да ещё и с ярко выраженными гениталиями… Но я-то уже знаю ответ на вопрос, это божественные герои Древней Греции Кастор и Поллукс. Лучше бы их вообще не было, в смысле в виде изображения на медали, а не самих героев, а то слишком уж схематичное изображение по сравнению с лицевой стороной. Всё равно как в обставленные изящной мебелью покои какого-нибудь богатого дворянина века этак, скажем, восемнадцатого, затащить диван от IKEA.

И тут я невольно вспомнил свой разговор с Ли перед финалом, когда ляпнул про Кубок Вэла Баркера. Потому что именно мне его сейчас и вручили – тяжёлую чашу на толстой ножке с фигуркой поднявшего вверх правую руку боксёра у её основания. А в том варианте истории Кубок получил как раз Стивенсон. И если бы не фортель судьбы, закинувший моё сознание в моё же юное тело… Но вряд ли высшие силы учудили этот фокус ради того, чтобы я выиграл Олимпиаду, хотя и, чего уж скрывать, одарили нечеловеческой выносливостью и способностью быстро восстанавливаться. Думаю, цели – если они всё же были, если это не глюк мироздания – всё же куда более масштабные. Например, спасти от развала СССР. Почему бы и нет? Закинь меня в какой-нибудь 1888 год, я бы, может, всё сделал, чтобы избежать революции и миллионов её жертв. Или там тоже всё было предопределено самой историей?

От этих мыслей меня отвлекает зазвучавший гимн Советского Союза. Под своды «Бокс-Халле» медленно поднимается красное полотнище с золотистыми, перекрещенными серпом и молотом в углу полотнища, и звёздочкой над ними. На моих глазах невольно выступают слёзы, к горлу подкатывает ком. Это беспристрастно фиксируют теле и фотокамеры, но мне плевать, имею право на проявление таких вот эмоций, заслужил.

– На что премиальные потратишь? – спрашивает меня уже в автобусе усевшийся рядом довольный Лемешев.

– Да не знаю пока, – пожимаю я плечами.

– А я, наверное, добавлю и машину возьму, – мечтательно говорит Слава.

Ну да, добавлять придётся, если он хочет взять «Жигули» или тем паче «Волгу», так как согласно Постановлению Секретариата ЦК КПСС «О материальном поощрении спортсменов и тренеров за высокие спортивные достижения на Олимпийских играх» от 30 мая 1972 года Комитету по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР разрешено выплачивать спортсменам, завоевавшим первые места на Олимпийских играх, и подготовившим их тренерам денежные премии в размере до 3000 рублей каждому. Там было что-то про то, что из них можно до 250 рублей выплачивать в иностранной валюте, с выдачей их непосредственно за границей, но нам, кажется, этот вариант не светит.

Кстати, МОК не приветствовал денежные поощрения спортсменам-любителям, так что это Постановление, о котором нашему старшему тренеру по секрету сказал прилетевший с нами представитель Госкомспорта, а Степанов уже, в свою очередь, по секрету поделился с нами, не афишировалось. Да и выплаты с удержаниями налогов будут проходить без привлечения прессы и вообще лишнего внимания.

Едва вернувшись в деревню, звоню домой. Полина после моих новостей не скрывает своей радости.

– Ой, Женька, какой ты молодец! А я и не сомневалась, что ты победишь какого-то там кубинца. Хотя кубинцы хорошие, весёлые, такие, знаешь, жизнерадостные. Я после той поездки их прям полюбила.

По итогу сборная СССР по боксу на этом турнире взяла три «золота» против двух у кубинцев. Правда, по общему количеству медалей мы им же уступили, так что первое общекомандное место осталось за боксёрами с Острова Свободы. Такой вот в это время подсчёт.

А пока смотрим с ребятами по телеку церемонию закрытия. Знаменосцем нашей сборной был легкоатлет Валерий Борзов, выигравший на этих Играх спринтерские дистанции 100 и 200 метров. Наверное, и в той, прошлой реальности всё так же им было, разве что в этот раз обошлось без минуты молчания в память о жертвах несостоявшегося теракта.

Утром автобус доставил нас в аэропорт, где ребята в магазинчиках «duty-free» потратили оставшуюся валюту, закупив недорогую туалетную воду, сигареты, жвачку и прочую ерунду. Да, многие боксёры сборной покуривали, хоть и отмазывались перед тренерами сборной, что это они берут не себе, а отцам, братьям, дядькам, друзьям… В это время курили многие спортсмены – и не только курили – но при этом умудрялись показывать феноменальные результаты. Наверное, пока спорт по-настоящему любительский, когда на Олимпийских Играх могут выступать почтальоны, заводчане, бухгалтера, военные и милиционеры. А пройдёт лет десять-двадцать, и если ты захочешь показывать хорошие результаты, то тебе придётся пахать на тренировках и сборах с утра до вечера. Ни на какие другие дела у тебя просто не будет оставаться времени. Вот когда закончишь со спортом – тогда может работать по полученной в институте или техникуме специальности. Ну или ещё чем-то заниматься. А может стать тренером, коль есть педагогическая жилка. Никаких заводов и бухгалтерий. Пусть даже спорт будет по-прежнему называться любительским, но ты за свои достижения будешь получать зарплату и премии, как профессионал. Хотя у настоящих профи, конечно, в соотношении с «любителями» доходы повыше.

Кстати, никто из наших всё же не захватил в качестве сувениров полотенца с символикой Игр, кружки или брелоки с ключей, так как мы всё сдавали по описи. Хотя, думаю, появись такая возможность – обязательно бы прихватили, так сказать, на память. Даже я, думаю, не удержался бы. Но на память всё же прикупил сувениров в магазинчике на территории Олимпийской деревни. Как я мог домой вернуться без подарков! Полине-то я и так бельё купил, а остальным хоть какую-нибудь мелочь, да нужно было прихватить.

В «Шереметьево» наш самолёт приземлился в 15.25 по московскому времени. Дальше меня, Кузнецова и Лемешева отвезли в Спорткомитет, где мы втроём получили премиальные (как я и ожидал, с вычетом налогов), выслушали хвалебную оду в свой адрес, и услышали заверения, что дома нас встретят как героев. И они даже готовы обзвонить местные спорткомитеты, предупредить о нашем времени прилёта. Ну это касалось только меня и Кузнецова, который жил и тренировался в Астрахани, тогда как Лемешев был москвичом, его уже в аэропорту родня и друзья встречали. Я сказал, что у меня один рейс из «Домодедово» в «Кольцово», с приземлением на свердловской земле в 10 утра. Обещали предупредить.

Дальше мы распрощались с Лемешевым, пообещав друг другу удачи, и мы с Борей поехали в «Домодедово», где он, сразу же купив билет, через полтора часа улетел в свою Астрахань. Мой же рейс в 6.50 утра, так что ночевать придётся в зале ожидания. Ну ничего, не впервой.

На часах было восемь вечера, и я направил свои стопы к переговорному пункту, реши предупредить жену, что завтра прилетаю, и если хочет – может меня встретить в аэропорту. Ну и Настю с Вадиком предупредить, если получится позвонить ей или ему в общежитие, а лучше обоим. Но на этот раз никто не поднял трубку. Где ж она, Полинка, на репетиции, что ли, задержалась? А я хотел, чтобы она меня завтра в аэропорту встретила…

Позвонил ещё и в 10 вечера – но с тем же результатом. Хм, странно… Ладно, с утра пораньше снова позвоню, а пока надо найти местечко свободное в каком-нибудь дальнем углу зала ожидания. Нашёл, устроился. Всё-таки неудобно дремать в кресле зала ожидания. Опять же, за вещами пригляд нужен, я не стал багаж сдавать в камеру хранения. Тот же футляр с гитарой в этот ящик точно не влез бы. Кепку на глаза надвинул, чтобы меня случайно никто не узнал и не стал приставать с просьбой дать автограф или просто выразить восхищение моими песнями или успехами на ринге. А сам из-под козырька незаметно зыркал, не поглядывает ли кто-нибудь в сторону моих вещичек. Так, невыспавшийся, в 6 утра снова пошёл звонить домой. И опять никто не поднял трубку. Может, в Каменск-Уральский к маме в гости махнула? Так-то перебираться рожать ещё рано, а навестить маму… Почему бы и нет?

В «Кольцово» меня встречали не только председатель Облспорткомитета с журналистами (даже местное телевидение подъехало), но и сам мэр, то бишь первый секретарь горкома партии. Причём в окружении пионеров, державших плакат «Слава олимпийским чемпионам!». Был и Хомяков, правда, он почему-то очень уж счастливым не выглядел.

– Садись ко мне, я тебя довезу, – предложил он, когда отзвучали все положенные случаю здравицы. – А вещи давай в багажник, хотя гитару лучше на заднее сиденье пристроить.

Сели, поехали. Я не выдержал:

– Что-то жене два дня дозвониться не могу. Как-то тревожно на душе.

Хомяков прокашлялся, я покосился на него, чекист выглядел хмуро. С чего бы?

– Давай-ка тормознём, а то на ходу такие вещи говорить не с руки.

Он съехал на обочину, оставив двигатель работать на холостом ходу. У меня же внутри всё похолодело. Что за вещи ему не с руки говорить? К чему такие заходы?

– В общем, одна пьяная мразь на мотоцикле сбила её вчера вечером, когда она шла с репетиции, недалеко от вашего дома. Его уже задержали, им оказался 16-летний подросток. Выпили с друзьями «Портвейна», вот и решил полихачить… В общем, Полина сейчас в областной больнице, в травматологии лежит, у неё ушибы и сотрясение мозга. Главное, что её жизни ничего не угрожает, – торопливо добавил Виктор Степанович и как-то кривовато, словно бы извиняюще, улыбнулся.

Я обессиленно, как будто только что снова провёл финальный бой Олимпиады, откинулся на спинку сиденья. Вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Однако в следующее мгновение вспомнил о нашем будущем с Полиной ребёнке, которого она носила под сердцем. Повернулся к Хомякову:

– Виктор Степанович, а ребёнок? Она ведь была беременна.

Он отвёл взгляд, с силой выпустил воздух через ноздри, скрежетнув зубами:

– Понимаешь, там было сильное кровотечение…

Хомяков замолчал, а мне всё стало понятно без слов.

Глава 29

Полина при моём появлении слабо улыбнулась и даже сделала попытку привстать, но я, сделав несколько быстрых шагов, оказался возле её кровати и мягко приобнял жену за плечи.

– Лежи, любимая, врачи говорят, тебе нужен покой.

Я сел на краешек постели, взял её пальцы в свои, они были холодными. Выглядела она не лучшим образом, лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги.

– Как ты?

Она ничего не ответила, опустила веки, из-под левого появилась слезинка, замерла на обострившейся скуле прозрачной капелькой, и сползла вниз, оставив за собой влажную дорожку.

– Ну всё, всё, не плачь, солнце… Всё будет хорошо. Будут ещё у нас дети, и не один.

Я нежно вытер слезинку подушечкой большого пальца. А у самого защипало в носу. Перед тем, как увидеть жену, я имел разговор с завотделением гинекологии Романом Борисовичем. Причём в кабинете главврача, который лично захотел пожать руку олимпийскому чемпиону и известному композитору. Сказал, что хотели Полину в отдельную палату положить, но она предлочла общую. Тут же был организован чай с печеньками и конфетами на троих, хотя мне в глотку ничего не лезло. Сам же Роман Борисович, как показалось, такого пиетета ко мне не испытывал. Он просто заверил, что жизни и здоровью Полины ничего не угрожает, однако… Тут эскулап сделал паузу, снял очки и протёр носовым платком линзы. Водрузил их снова на нос, почему-то строго, будто учитель на расшалившегося школьника, посмотрел на меня.

– Видите ли, молодой человек, у вашей жены был выкидыш, вы об этом, в общем-то, уже знаете. И нам пришлось всё как следует там… хм… почистить. Пока рано говорить что-то определённое, но есть риск, что ваша жена может остаться бесплодной. Впрочем, организм молодой, должен быстро восстановиться, так что будем надеяться на лучшее. А вы о наших подозрениях лучше молчите, ни к чему ей мучить себя мыслями о бесплодии.

– Понятно, – вздохнул я. – А что с… С плодом? Куда его дели?

– Так ведь туда же, куда и все биологические отходы – в печку, – пожал плечами он.

В следующий миг, увидев в моих глазах что-то для себя нехорошее, главврач поспешно добавил:

– Поймите, это общепринятая практика для мертворождённых детей на таком сроке. Если бы он родился доношенным или хотя бы 7-месячным, то мы бы спросили у матери, желает ли она взять на себя похороны или отдаёт тело ребёночка больнице. Таков порядок.

Соглашаясь с шефом, Роман Борисович снова пожал плечами и развёл руки в стороны. Не в силах проглотить застрявший в горле ком, я перевёл взгляд на окно, за которым моросил противный мелкий дождик. Потом, собравшись с силами, сказал, что готов увидеть жену.

– Вы даже можете навещать её, когда вам удобно, а не только в часы посещения, – прежде чем попрощаться, сказал главврач. – Ну разве что до отбоя, ночью больные должны спать.

Он улыбнулся, я тоже, уже через силу.

И вот я сидел у постели Полины, держал её за руку, и не мог ничего сказать из-за вставшего в горле кома. Так, давай-как прекращай тут, сказал я себе. У жены и так настроение ниже плинтуса, ещё ты тут будешь нюни распускать. Тем более на глазах соседок по палате. Она была рассчитана на четверых, но одна постель пустовала, хотя и имела явно обжитой вид, видно, женщина куда-то вышла. А две тётушки бальзаковского возраста вон как уши навострили. Как же, их соседка не кто иная, как сама Полина Круглова, а муж ейный – известный композитор и новоиспечённый олимпийский чемпион Евгений Покровский. Хотя. Думаю, мои спортивные успехи тёток мало волнуют.

– Я тебе тут фруктов разных принёс.

Я выложил на тумбочку авоську с апельсинами, мандаринами и яблоками, купленными с утра на рынке. Вчера, сразу по прилёту, меня к Полине не пустили, мол, не очень она себя чувствует, приходите завтра, может, самочувствие улучшится. Приёмные часы во столько-то и во столько-то. Но лучше на всякий случай позвонить, чтобы зря не ездить, после утреннего обхода, вот по этому телефону. Я так и сделал. Когда услышал, что смогу наконец попасть к Полине, сразу же метнулся на базар, а оттуда в больницу. Пообщался с врачом, получил халат-маломерку, который просто накинул на плечи, и вот теперь сижу на краешке кровати жены, так как табуретов для посетителей всё равно не предусмотрено, смотрю на её бледное лицо и понимаю, как люблю эту женщину. И даже если нам не суждено больше иметь детей, то я никогда её не брошу.

– Ничего не хочу.

Она открыла полные слёз глаза, сжала мои пальцы своими.

– Женя, ну как же так… Я ведь и коляску уже присмотрела. А куда дели ребёночка? Его же надо похоронить.

– С этим уже всё решили, – ответил я, скрежетнув зубами.

Её лицо исказилось гримасой страдания, и она разрыдалась. Я совершенно не представлял, что делать. Умудрённый жизнью старик в теле 23-летнего парня растерялся. Впрочем, это за мной всегда водилось, женские слёзы каждый раз выбивали меня из колеи.

– Молодой человек, лучше вам будет оставить жену в покое.

Непонятно как появившаяся в палате немолодая санитарка строго на меня посмотрела, потом мягко, но решительно взяла под локоток и повела к выходу.

– Мы ей сейчас укольчик сделаем, она поспит, там, глядишь, полегчает, – увещевала она меня, выпроводив в коридор. – А то вас увидела, и снова своего неродившегося ребёночка вспомнила.

– Так я, может, завтра приду?

– Лучше с врачом посоветоваться, с Романом Борисовичем. Завтра позвоните опять после утреннего обхода.

Весь вечер я не находил себе места. Сидел, обхватив голову руками, скрипел зубами, в итоге влепил кулаком по стене, ободрав костяшки и при этом даже не почувствовав боли. Сука! Попадись мне сейчас этот мудак… Хомяков сказал, его домой отпустили после ночи в кутузке, несовершеннолетний как-никак, 16 лет. Отца нет, мать у него работает уборщицей на заводе, сам учится в училище, на учёте не состоит… Мотоцикл взял у товарища прокатиться, вот и прокатился.

Что ему грозит? Максимум зона для малолеток с последующим переводом на «взросляк». А жизнь нашего ребёнка уже не вернуть.

Захотелось напиться до бессознательного состояния, я даже открыл холодильник и взял запотевшую бутылку «Столичной»… Но, подумав, вернул её на место. Слишком легко хочу забыться, так, чего доброго, можно и в запой уйти.

Кстати, тёща-то ведь не знает о происшедшем. Надо звонить… Нашёл телефон её соседей, позвонил, попросил пригласить… Валентина Владимировна действительно была не в курсе произошедшего, и потому я постарался как можно более мягче обрисовать ситуацию. Но без утаек, в общем, поставил в известность. К чести тёщи, та восприняла новость стоически, чувствовался в ней уральский характер. Чуть было не сорвался в общагу, повидать Вадима и остальных сокурсников, потом подумал, что я там буду делать? Водку с ними глушить, заливая тоску? Вадик-то, положим, не большой любитель, но ему что, больше делать нечего, как сидеть и меня утешать? Зачем других-то грузить своими проблемами, пусть даже и хороших друзей…

Но держать его в неведении тоже как-то не по-товарищески, обидится. Настя-то, судя по всему, тоже ещё ничего не знает. Да и в филармонию надо позвонить, может, там тоже не знают о происшествии. Но это уже завтра, а в общежитие можно и сейчас. Надеюсь, Вадим с Настей не ушли в кино или на танцульки. В общем, набрал общежитие, трубку подняла вахтёрша Мария Петровна, а через несколько минут я уже говорил с Вадимом.

– Привет! – первым начал он. – Ну ты красавец, такой финал выдал, мы всем общежитием смотрели… А в институте завтра появишься? Или когда у тебя твой академический заканчивается? Точно, до 14 сентября, как я мог забыть… Полинка тебя, небось, как героя встретила? Она там рядом? Передавай ей привет!

М-да, действительно ничего не знает. Не хотелось портить товарищу настроение, но рано или поздно он бы всё равно узнал правду. Пришлось посвящать не в самые приятные детали.

– Ты только особо-то никому не рассказывай, ладно? – попросил я его в завершение нашего диалога. – Насте, понятно, можно, она тоже знала про беременность, а для остальных просто угодила под мотоцикл, получила ушибы и сотрясение мозга.

– Да что ж я, разве не понимаю, – тяжело вздохнул Вадим на том конце провода. – Да-а, вот ведь… Может, подъехать к тебе?

– Ночь уже почти, куда ты через полгорода потащишься? Завтра может получится Полину навестить, в общем, я тебе позвоню ближе к вечеру.

– А может нам с Настей завтра с тобой сходить?

– Давай я лучше у Полины спрошу, если, конечно, завтра меня к ней пустят, а там уж, конечно, не вопрос.

Из Каменск-Уральского Валентина Владимировна примчалась утром первым же рейсовым автобусом. Сказала, что отпросилась сегодня с работы на весь день, вечерним уедет обратно. Всплакнула всё-таки немного, пожалела неродившегося ребёночка. В общем, в больницу мы отправились уже вдвоём – врач сказал, что Полина сама попросила, чтобы я пришёл, и обещала держать себя в руках.

Сегодня она и впрямь выглядела получше. Обошлось без слёз, Полинка даже слабо улыбалась, наверное, и появление мамы как-то благотворно сказалось на её настроении. По заверениям заведующего отделением, если никаких осложнений не возникнет, то через недельку мою жену уже можно будет выписывать. Ну и на больничный сразу, чтобы дать организму дополнительный отдых.

– Больше меня волнует её моральное состояние, – сказал Роман Борисович, прежде чем пустить нас к Полине. – Постарайтесь общаться больше на посторонние темы, на тему творчества, например, это должно девушку хоть немного отвлечь от переживаний.

Н-да, сейчас с психотерапевтами туго, приходится самим выкручиваться. Ладно, уж как-нибудь.

Распахиваю дверь палаты с лучезарной улыбкой на лице. Сегодня коробочка – то есть палата – полна, все на местах.

– Здравствуйте, товарищи женщины!

– Здравствуйте! И вам не хворать! – слышится в ответ.

– Привет, любимая!

Это уже в адрес жены, которая тоже, хоть и слабо, улыбается. Может, потому ещё, что за окном сегодня вполне ещё яркое сентябрьское солнце, а вчера, напротив, было пасмурно. А может ещё и потому, что сегодня со мной пришла тёща, то бишь её мама, с которой я перед больницей сам провёл инструктаж, наказав демонстрировать побольше оптимизма. На что она отмахнулась, мол, сама не маленькая, знаю.

Я чмокнул Полину в щёку, получив ответный поцелуй, а вот Валентина Владимировна лобызала дочку дольше и эмоциональнее. Что ж, женщинам можно не стесняться своих чувств.

– Доченька, ну ты как? Я уж, как мне Женя вчера позвонил да всё рассказал, с утренним автобусом приехала. Вот, покушать принесли, а то я знаю, как в больницах кормят…

– Да ещё вчерашнее не съела, соседок угощала, и то вон ещё осталось…

– А ничего, сейчас на поправку пойдёшь, аппетит-то и разыграется. И книги вон Женя прихватил, журналы всякие. Голова уже не болит? Ну вот, значит, и не подташнивает, и аппетит должен появиться. Врач говорит, тебе можно вставать потихоньку, ты встаёшь? Вставай, доча, понемногу, но вставай, чем больше будешь двигаться – тем быстрее поправишься.

В общем, диалог (хотя скорее уж монолог) затянулся минут на пять, прежде чем мне удалось перехватить нить разговора. Тут уж я оторвался, рассказывая про свой олимпийский вояж. Не выдержал, упомянул про несостоявшуюся атаку террористов, и как я одного из них вырубил. Подал это так, будто дело выеденного яйца не стоило. Даже немецкую газету принёс со своей фотографией. Про грамоту и подаренную полицейскими гитару тоже упомянул. Соседки по палате тоже прислушивались к моему рассказу с нескрываемым интересом.

– Мой герой, – слабо улыбнулась Полина.

– А завтра, если ты не против, Настя с Вадиком придут. Ну и я снова наведаюсь.

Полинка была не против, и на следующий день мы пришли с Настей и Вадимом. Тёща накануне вечером укатила домой, тем не менее успев напечь дочке и мне заодно пирожков с повидлом, с луком-яйцом, и творожники. Так что на этот раз передачка была ещё более солидной: помимо фруктов, которыми уже объелись все пациентки палаты, мы принесли тёщиной выпечки.

Сегодня Полина выглядела даже получше, чем вчера. И улыбка показалась мне более радостной. Рядом на тумбочке лежал заложенный носовым платком роман Уэллса «Война миров». Полина давно хотела его прочитать, да всё руки не доходили, а сейчас вот появилось свободное время. Эх, лучше бы уж совсем не появилось, чем вот так.

20-го сентября, в среду, Полину выписали. Накануне её осмотрел гинеколог, а после утреннего обхода ей велели собирать вещи. Пригодилась моя мужская сила, нести пришлось в том числе книги, а журналы Полина оставила соседкам по палате и отделению. Впрочем, все эти «Работницы», «Крестьянки», «Юность» и прочая уже и так ходили по рукам. Включая свежий выпуск «ПиФ», который продолжал выходить своим чередом, и тираж которого вырос до 500 тысяч!

К тому времени успел побывать на приёме у Хлесткова. Получил грамоту и премиальные от «Динамо» в размере тысячи рублей. В институте всё прошло по традиционной схеме. Вырезка с моей фотографией из газеты «Уральский рабочий» красовалась на стенгазете. Снимок был сделан в аэропорту, я с улыбкой до ушей позировал с медалью на шее. Не знал ещё, что случилось с Полиной. Декан и ректор лично пожали мне руку, хотели было устроить торжественное собрание по поводу моей победы на Играх, но я упросил этого не делать, учитывая ситуацию с моей попавшей в больнице женой. Заодно меня поздравили с тем, что, согласно решению июньского пленума ЦК ВЛКСМ, песня «И вновь продолжается бой!» официально стала гимном советских комсомольцев. Данное постановление упоминалось в статье, вышедшей на днях в «Комсомолке», и прошедшей мимо моего внимания, хотя печатный рупор советской молодёжи я выписывал. Просто на фоне событий с женой было не до чтения газет.

А накануне выписки Полины позвонил Репьёв, сказал, чтобы я готовился к поездке в Кремль, где дорогой Леонид Ильич планирует встречаться с чемпионами Игр и, соответственно, награждать их знаками отличия. Только какими – неизвестно. Ориентировочно в последних числах сентября.

Вот совсем никакого настроения ехать не было, решил посоветоваться с любимой женщиной, когда мы уже прибыли из больницы домой.

– Езжай, – сказала она. – А то Брежнев, чего доброго, подумает, что ты его не уважаешь. Да и интересно, чем тебя наградят.

– Ага, традиционный вопрос собутыльника: «Ты меня уважаешь?», – хмыкнул я и пояснил. – Там же наверняка что-то типа фуршета будет. Будет ходить Ильич с бокалом шампанского, искать меня, чтобы выпить на брудершафт, а Покровского и нету.

– Прям уж на брудершафт… Это ж с ним целоваться пришлось бы. Он со всеми коммунистическими лидерами целуется в губы, то и дело по телевизору эту эротику показывают.

– Так я не какой-нибудь Фидель Кастро или Густав Гусак. Так что шансов облобызаться с генеральным секретарём у меня немного.

В общем, решение было принято, осталось ждать официального приглашения. Главное, что Полина понемногу приходила в себя, во всяком случае, при мне больше не плакала. Да и на работу рвалась с больничного. Тут я был с ней согласен, работа – она лечит любые душевные травмы. Ну или почти все.

Я себе вон тоже нашёл себе вечерами, когда не было тренировок, занятие – решил заняться гитарой. А то что ж инструмент без дела лежит. Была мысль его презентовать нашей студии, но, поразмыслив, отказался. Мне его подарили – мой и будет. А если захочу писаться – возьму «Gibson» с собой на в студию день-другой.

Пару гитарных кабелей и примочку «Distortion» купил у гитариста из ансамбля Дома офицеров, где всё ещё работал Серёга. У парня, кстати, был «Stratocaster», которым тот невероятно гордился, хоть и была гитара куплена с рук в довольно поюзанном состоянии.

Вообще я был рад, что мне подарили именно «Gibson», а не «Fender». Я не сказать, что большой профи, но от умных людей знал, что на «Gibson» играть проще. И что гитара эта более престижная, с ароматом богатства. «Gibson» хорошо дружит с любым перегрузом, он поёт ленивыми густыми нотами. А на чистом звуке мутноват и расслаблен, выдавая глубокие джазовые вздохи. «Fender», наоборот, рожден для самого кристального, прозрачно острого звука, холодного и ершистого. При этом якобы более грубый, норовит вырваться из рук, весь дрожит на аккордах.

Собирать с нуля «комбик» я посчитал неуместным, когда дома есть отличная акустическая система. Используя паяльник, припой и прочие аксессуары настоящего радиолюбителя, я за один вечер соорудил гитарный кабинет. Звук шёл чистейший, что меня несказанно порадовало. С «дисторшн» тоже всё сложилось, я исполнил тему из «Smells Like Teen Spirit», естественно, вызвавшую со стороны Полины интерес. На вопрос, что за мелодия, я скромно пожал плечами:

– Да это так, просто дурачусь. Хотя, может, и использую где-нибудь и когда-нибудь.

Когда-нибудь… Какой текст можно написать на эту музыку, да ещё и на русском, чтобы он удовлетворял чаяниям современной советской цензуры? Под такую мелодию в голову лезут только какие-то бунтарские тексты, да и сама манера исполнения… На надрыве, с кровоточащими голосовыми связками. Тоже нехарактерна для советской эстрады. Если только петь таким макаром о каких-то язвах капиталистического общества. Ну типа в припеве:

Эти негры

Так несчастны!

Судьбы негров

Так ужасны!

Бедолаги

Живут в гетто

Под прицелом

Пистолета…

М-да, хрень какая-то. А ведь пройдёт меньше полувека, и белые американцы будут неграм мыть ноги. Тьфу, мерзость! Надеюсь, не в этой истории… А мелодия пусть пока в загашнике полежит, может, со временем и пригодится.

Кстати, перед выпиской Роман Борисович посоветовал Полине взять отпуск за свой счёт и по профсоюзной линии съездить на какой-нибудь лечебный курорт, например, на Кавказские Минеральные воды. Он выпишет рекомендацию, но путёвку, сказал, нам достать будет всё равно не так просто.

Да, такие направления на отдых и поправку здоровья в это время распределяют профсоюзы, и не факт, что профсоюз работников культуры расщедрится на путёвку для моей жены. Достать можно было попробовать через Ельцина. Тем более что после моего возвращения он звонил, поздравлял с успехом, а когда узнал, что жена в больнице, тут же спросил, чем может помочь. Особо редких и дорогих лекарств не требовалось, уход за Полиной в отделении тоже был неплохой, поэтому я просто поблагодарил его за предложение. Но он заверил, что ситуация с моей женой находится под контролем облздрава и обкома. А теперь вот подумал, что можно и попросить не последнего человека в области помочь с путёвкой. Правда, надо было сначала обговорить этот вопрос с самой Полиной.

– Одна не поеду, – решительно заявила она.

– Так у меня ж институт, – начал было оправдываться я.

И вспомнил свою идею о переводе на заочное. И в самом деле, ежедневные посещения учебного заведения, просиживание часами на лекциях, где я слышал то, что и сам прекрасно знал – всё это я считал пустой тратой времени.

– Ладно, если удастся достать путёвку, то буду брать на двоих, – сказал я Полине. – А завтра же иду в институт переводиться на заочное обучение. Ты же перевелась.

Жена предприняла слабую попытку меня переубедить, мол, к чему такие жертвы, но я заявил, что жертвую учёбой во имя любви, вернее, во имя любимой, чтобы больше находиться рядом с ней. И вообще какая это жертва… Диплом-то получу такой же, и вообще не факт, что буду работать по специальности. Я так-то член Союза композиторов, могу вообще балду пинать хоть до конца жизни, выдавая раз в год по песенке. Полина помолчала, обдумывая услышанное, и вздохнула:

– Ты мальчик большой, поступай, как считаешь нужным. А ты уверен, что удастся достать путёвку, да ещё и на двоих?

– Решим, – уверенно заявил я.

Хотя, честно говоря, в глубине души такой уверенности не испытывал. Но для начала пришлось выдержать натиск декана и ректора, которые совместными усилиями пытались отговорить меня от перехода на заочную форму обучения. Однако я оставался непреклонным, и Заостровскому не оставалось ничего другого, как поставить свою подпись под моим заявлением.

Вадим тоже не был в восторге от этого моего решения, но понимал, что семья для меня сейчас на первом месте.

– А кстати, что у вас со свадьбой? Полина говорила, вы чуть ли не этой осенью играть собирались.

– Была такая мысль, – отмахнулся Вадик. – Но Настины родители хотят, чтобы она сначала закончила училище, а потом пусть делает, что хочет. Так что придётся подождать как минимум полтора года. Ну и я как раз закончу институт. Другое дело, что неизвестно, куда кого распределят, вдруг её отправят преподавать сольфеджио в её родной Камышлов…

– Не боись, решим вопрос, – самоуверенно заявил я.

А дальше я вечером набрал номер домашнего телефона Ельцина.

– Кавказские Минеральные воды? – переспросил Борис Николаевич. – На двоих? Куда именно хотите? Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки, Железноводск? Без разницы? А на какие числа ориентировочно? Чем раньше – тем лучше? Ясно… В принципе, нет ничего невозможного… Завтра сможешь так же вечером перезвонить?

Путёвку на двоих Ельцин достал, была она от того самого профсоюза работников культуры, в котором числилась моя жена. В Пятигорск, в «Санаторий имени М. Ю. Лермонтова», на 10 дней, с 12 по 22 октября. То есть время в запасе ещё имелось, так как чествование олимпийцев в Кремле должно было состояться 5 октября. А 29 октября снова в Москву ехать – на вручение премии Ленинского комсомола. Из оргкомитета на днях звонили, просили всенепременно быть.

4 октября наш самолёт приземлился в ставшим уже почти родным «Домодедово». Хоть убей – не помню, случались ли в прежней реальности встречи генсеков с олимпийцами, что впоследствии вошло в норму при том же Путине. Может, это я так на ход истории повлиял?

Из аэропорта я сразу поехал в уже знакомую гостиницу «Россия», где проходила регистрация участников мероприятия. Сам же приём будет проходить завтра в 11 часов в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца. То есть две ночи мне предстояло провести в «России», причём вторую не полностью, так как в 5 утра я уже должен был на такси отправиться в аэропорт.

– Ваш номер одна тысяча сто восемнадцатый, на шестом этаже, – сказал администратор за стойкой, протягивая брелок с ключом. – Лифт направо.

– Спасибо, знаю.

Не успел заселиться в номер на двоих, как принесли тот самый костюм, в котором я шёл на церемонии открытия Олимпийских Игр. Отглаженный, на вешалке, ещё и полуботинки те же самые. Надо же…

Раскидал вещички, принял душ… Интересно, кого ко мне подселят, думал я, сидя перед телевизором. Шла какая-то образовательная программа. На остальных трёх каналах вообще показывали тоскливую ересь. С одной стороны, унылое всё-таки телевидение, а с другой – время-то рабочее, да и дети ещё в школе, а у кого-то вообще вторая смена. Другое дело, что и вечером особо смотреть нечего. Впору стучаться к Лапину и требовать запуска новых программ. Пусть даже не ток-шоу типа «Взгляда», рано пока ещё вольнодумствовать, но развлекательные программы очень бы скрасили досуг советских граждан. Да и сериалы пора уже самим снимать, пусть не мыльные оперы, раз уж они не несут никакой идеологической нагрузки, а хотя бы патриотические, типа ещё не снятых «Семнадцать мгновений весны» или «Рождённая революцией». Ну или «Следствие ведут ЗнаТоКи», которые уже идут, но редко.

В этот момент раздался деликатный стук в дверь.

– Да, входите.

Дверь распахнулась и на пороге возникла фигура улыбавшегося Бори Кузнецова.

– Ну здорово, что ли!

Мы обнялись, причём, учитывая Борькины габариты, я старался не слишком сильно сжимать его в своих объятиях.

– А я гадаю, кого ко мне подселят…

– А мне ещё администратор сказала, что боксёр какой-то, здоровый, в 108-м заселился, – всё ещё улыбался Боря. – Славка-то москвич, ясно, что из дома на награждение поедет, ну я сразу понял, что она про тебя говорила. Будешь?

Он поставил на стол бутылку без опознавательных знаков.

– Тесть гонит, чистейший самогон, как слеза.

– Давай лучше завтра после награждения.

– Ну смотри.

Боря не без сожаления убрал бутылку обратно в «дипломат», такой же, как у меня, только чёрный. Я с собой много вещей не брал, командировка короткая, всего на пару дней. Запасные трусы, носки, рыльно-мыльные принадлежности, включая одеколон… У Кузи, как мы промеж себя звали Бориса, имелся примерно такой же набор, так что наличие «дипломатов» было вполне объяснимо.

После ужина всех олимпийцев собрали в актовом зале гостиницы. Подтянулся и Слава Лемешев. Причём глаза его подозрительно блестели, и попахивало винцом. Эх, Славка, Славка… Вскоре появился некий Юрий Павлович из Общего отдела ЦК КПСС, который провёл с нами инструктаж.

– Завтра в 9.30 все собираемся в холле и вместе со мной ждём, когда ко входу в гостиницу подадут три автобуса. В первый автобус садятся баскетболисты и ватерполисты…

Слушая говорившего, я одновременно прикинул количество собравшихся. М-да, человек сто будет. Правда, немалую часть составляли представители командных видов спорта. 12 баскетболистов, 12 волейболисток, 11 ватерполистов… Плюс победители командного первенства в женской спортивной гимнастике, женской рапире, шоссейники-велосипедисты… Да это дорогой Леонид Ильич награждать упарится. Если действительно каждому на грудь что-то вешать будут. А может, этим другие займутся, а Брежнев только поздравлением ограничится.

Это ещё тренеров не пригласили, хотя, я слышал, им тоже будут вручены соответствующие награды, но, так сказать, на местах. Немного, на мой взгляд, несправедливо, но не мне указывать, кому и что как нужно делать. Моё дело – сидеть и слушать, что говорит ответственный товарищ из ЦК, и строго выполнять полученные указания.

В назначенное время все олимпийцы собрались в холле гостиницы. Заметил, что Борзов и Турищева стоят в сторонке, о чём-то вполне мило беседуя. Ах да, это же будущие муж и жена! Только сейчас этот факт всплыл в моей памяти. Свадьба должны состояться в 1977 году. Ну что ж, брак двух олимпийских чемпионов – дело достойное. Совет, как говорится, да любовь.

Боксёры, борцы, велосипедисты и представители конного спорта заняли третий автобус, который отправился в конце колонны, а возглавляла нашу небольшую процессию милицейская «Волга» с включённой «люстрой». До Кремля ехать было пять минут, въехали на его территорию через Спасские ворота.

Снова «накопитель», где очередной ответственный товарищ сказал, кто на каком ряду и на каком месте сидит, предупредив, чтобы, когда в зале появится Леонид Ильич, мы встали, при этом стараясь не скрежетать ножками стульев по полу, и чтобы во время награждения не тупили: быстро подошли, получили, поблагодарили и вернулись на место. – Все всё ясно?

– Всем, – протянули мы.

– Ну и хорошо. А теперь следуем за мной.

Дальше мы уже строем проследовали в Грановитую палату… А тут шикарно, подумал я, минуя ведущие в царские чертоги двери. Ранее бывать здесь не доводилось ни мне, ни, как я понял, никому из прибывших со мной на награждение. Нехило так государи российские жили… Хотя, конечно тут они и не жили, а устраивали в основном торжественные приёмы. Тот же Иван Грозный праздновал здесь взятие Казани, а Пётр I – победу под Полтавой. Да-а, одни только фрески на стенах и потолке чего стоили.

– Товарищи, не стоим, рассаживаемся.

На всякий случай на каждом стуле лежал лист бумаги с фамилией спортсмена. Стулья были хорошие, с мягкой обивкой, прямо как из гамбсовского гарнитура мадам Петуховой. Мы с Кузей и Лемешевым сидели с краю в пятом ряду. Баскетболистов как самых высоких вообще отправили на «камчатку», там же сидели и волейболистки. Одна из них, кстати, выпросила у меня автограф ещё вчера, после вечернего собрания. Поклонница, однако, причём именно автора песен, как я понял из её сбивчивых объяснений.

– Тишина, товарищи! – негромко командовали неприметные мужчины в одинаковых костюмах, прохаживавшиеся вдоль рядов. – Сидим и молчим, потом наговоритесь, на фуршете.

Значит, всё-таки будет. Ну что ж, поднимем бокал шампанского за… За что? Ну, скажем, за здоровье дорого Леонида Ильича. Или за будущие победы. Или за то и другое, думаю, одним тостом не обойдётся.

И тут из динамиков грянуло почти что левитановским голосом, но я определил его как принадлежащим Игорю Кириллову:

– Генеральный секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза Леонид Ильич Брежнев!

Всё-таки заскрежетали ножки стульев по паркетному покрытию. Это по проходу ковровая дорожка идёт, да такая же тянулась от высоких, резных с позолотой дверей, противоположных тем, в которые входили мы, а сейчас из которых двигался к трибуне Брежнев. Сопровождавшие его лица остались у дверей. А сбоку от трибуны стоял столик, на котором высились пирамиды коробочек. Понято, что внутри них находятся ордена или что там будут нам вручать.

Мы аплодировали до тех пор, пока занявший место за трибуной Брежнев с улыбкой не поднял руку, призывая к тишине. Мы сели, а Леонид Ильич, прочистив горло, довольно чётко (дело до зубных протезов ещё, видно, не дошло) начал говорить:

– Дорогие товарищи! От всей души поздравляю победителей Олимпийских Игр в Мюнхене. Хотел бы выразить огромную благодарность вашим тренерам, наставникам, которые вели вас на долгом, многотрудном пути к олимпийским вершинам, вашим родным, безусловно, о которых сейчас – при награждении государственными наградами – вспоминали ваши товарищи по команде, родным, друзьям, чья поддержка помогала вам двигаться только вперёд – к заветному, самому важному для любого спортсмена олимпийскому пьедесталу. Для кого-то это было уже не впервые, это были не первые Олимпийские игры, не первые триумфы, но нет сомнений, что радость победы для вас так же пронзительна, как и у «золотых» дебютантов. Особенно важна победа наших баскетболистов, на последних секундах игры вырвавших золотые медали из рук доселе непобедимых американцев.

Брежнев неторопливо отпил из стоявшего на трибуне стакана и продолжил:

– Порадовали волейболистки и ватерполисты, также вернувшиеся домой с золотыми медалями. По традиции не подвели представители спортивной гимнастики. Мужчины, правда, выступили послабее, а вот женимы одержали победу в командном многоборье. Как всегда, на вершине Олимпа и представители спортивной борьбы. Особенно хочется отметить третью подряд олимпийскую победу нашего богатыря Александра Медведя. Всего же представители вольной и греко-римской борьбы положили в копилку сборной 14 медалей, и 9 из них с золотым отливом. Не подвели и боксёры. Они завоевали вроде бы не так много, всего три медали, но все три – высшей пробы… Особенно я хотел бы отметить Евгения Покровского.

Он оторвался от бумаги и сразу же нашёл взглядом меня, словно бы заранее подглядел, где я сижу, улыбнулся, я смущённо улыбнулся в ответ. Брежнев кивнул и снова уткнулся в конспект.

– Не только потому, что он выиграл золотую медаль. Но ещё и потому, что, рискуя собственной жизнью, помог задержать на территории Олимпийской деревни опасного преступника. Вот, товарищи, достойный пример советского атлета и гражданина.

Лемешев дружески пихнул меня локтем, я пихнул его в ответ. Брежнев тем временем продолжил свою речь, перечисляя успехи советских спортсменов, и закончил наконец её словами:

– Ваши примеры обладают колоссальной вдохновляющей силой, доказывают ценность физической культуры, спорта, заряжают молодых людей стремлением равняться на вас, делать выбор в пользу активного, здорового образа жизни. Благодарю вас за ваш труд, за верность идеалам олимпийского движения, поздравляю с блестящими достижениями и заслуженными наградами и, конечно, желаю новых успехов, новых выдающихся побед и рекордов во славу Союза Советских Социалистических республик. Спасибо вам большое!

Мы снова встали, аплодируя. Правда, секунд десять спустя из динамиков раздалось:

– Просьба садиться. Для награждения приглашается представитель волной борьбы Александр Медведь. Трёхкратный олимпийский чемпион награждается Орденом Ленина!

Брежнев не стал ничего прикалывать на лацкан, просто взял одну из коробочек, и вместе с орденской книжкой протянул её чемпиону.

Такую же награду получил Валерий Борзов. Турищеву почему-то наградили только Орденом Трудового Красного Знамени. Ну может Орден Ленина через четыре года вручат, она же вроде и в Монреале должна победить в команде.

– Для награждения приглашается олимпийский чемпион по боксу Борис Кузнецов!

Кузя подскочил, как на пружинке, двинувшись к небольшому возвышению, на котором проходила церемония награждения. Ему вручили орден «Знак Почёта». Следом отправился Лемешев – и тоже орден «Знак Почёта». А дальше объявили меня:

– Олимпийский чемпион по боксу Евгений Покровский награждается Орденом Трудового Красного Знамени. Таким образом отмечен не только его спортивный, но и гражданский подвиг.

– Поздравляю, Евгений! – сказал Брежнев, пожимая мне руку под вспышку фотоаппарата.

Интересно, в курсе ли он, что я из будущего? То есть моё сознание… Доложил ли ему Судоплатов или те, кому докладывает Павел Анатольевич? Так и не скажешь, не подмигивает заговорщицки, ведёт себя вроде как обычно.

Возвращаюсь на своё место. Даже как-то неудобно перед товарищами по сборной. Им «Знак почёта», а мне вон сразу «Знамя». Тем не менее на лицах Кузи и Славы читалось одобрение, ещё и похлопать меня по плечам успели, когда садился на свой стул.

А вскоре нас попросили встать, десятки проворных молодых и не очень мужчин моментально убрали стулья, а вместо них поставили столы буквой «П». Другие не менее проворные мужчины с чёрными бабочками на воротниках белоснежных сорочек тут же накрыли их белоснежными скатертями, на которые были водружены бутылки с «Советским» шампанским, коньяком, вином, водкой «Столичной» и «Зубровкой». А уж от обилия закусок глаза разбегались. В волованах из слоеного теста были поданы салат из камчатского краба, салат из печени трески, салат «Столичный». Лежали на блюдах бутерброды с чёрной и красной икрой, галантины из куриного филе с брусничным соусом и хреном, буженина с чесноком, вырезка, индейка, бараньи язычки, заливное из языка, курицы и ветчины. Была и осетрина в сметане с грибами, луком, картофелем. В вазах лежали яблоки, груши, мандарины, виноград. Причём фрукты лежали целиком.

Да-а, недаром «эпоху застоя» называли «эпохой застолья». Брежнев сел в центре длинного стола, по правую руку от него расположился председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР Сергей Павлович Павлов. За нашими спинами рассредоточились те самые официанты с бабочками, которые вежливо интересовались, кому что налить и ждали, когда освободятся тарелки, чтобы подать следующее блюдо.

Девушки предпочитали шампанское, а кто-то, я заметил, вообще попросил налить минералку. Я же выбрал коньяк. Но пока не пили и не ели, ожидая, когда генсек произнесёт тост. Наконец Леонид Ильич, которому один из официантов, больше смахивающий на телохранителя, предварительно налил «Зубровки», поднял рюмку и, не вставая, просто сказал:

– Дорогие друзья! Давайте выпьем за вас, за ваши будущие успехи!

Мы и выпили. А потом только и слышался звон ложек, вилок и ножей. Для начала подали раковый суп, затем жюльен в кокотницах. Ну и на салаты народ налегал для разминки. Люди-то всё молодые, здоровые, с хорошим аппетитом… Это вам не сидящие на диетах кремлёвские старцы.

Брежнев сидел с нами минут тридцать, после чего извинился, сказав, что его ждут дела государственной важности, а нам пожелал приятного аппетита. Павлов вышел вместе с ним. Я же только потянулся за куском осетрины, как услышал над ухом:

– Евгений Платонович, пройдёмте.

– Куда это? – обернулся я к невзрачному мужчине неопределённого возраста.

– В соседнее помещение. С вами хотят поговорить. Потом вернётесь обратно.

Как-то неприятно засосало под ложечкой. Сидевшие рядом Кузя и Слава вопросительно посмотрели на меня, я в ответ только пожал плечами.

Помещение оказалось не совсем соседним, пришлось миновать небольшой зал, после чего мы остановились у двери, куда сопровождающий уже не пошёл. Внутри я обнаружил своего рода курительную комнату и Брежнева с Павловым. Они сидели в креслах, Леонид Ильич расположился более вальяжно, курил «Новость» – пачка сигарет лежала рядом на столике.

– А вот и наш герой! Садись, Женя.

Брежнев кивнул на свободное кресло. Я сел на краешек, негоже было по-барски разваливаться, хотя после съеденного и выпитого имелось такое желание.

– Не куришь? – осведомился Леонид Ильич. – Ну и правильно, а то знаю, некоторые спортсмены позволяют себе нарушение спортивного режима. Вон тех же хоккеистов взять… Однако при этом выигрывают чемпионаты мира и Олимпийские игры.

Он сделал затяжку и смял окурок в хрустальной пепельнице.

– Помнишь, ты говорил, что этот… как его…

– Мухаммед Али, – подсказал Павлов.

– Точно, он! Так вот, ты говорил, этот Али вызывал тебя на поединок.

Я молчал, ожидая продолжения. Брежнев крякнул, взял пачку сигарет, покрутил её в пальцах, потом положил на место, так и не закурив.

– Сергей Павлович, – повернулся он к Павлову, – ты подробности знаешь, поделись с Женей.

Павлов подобрался, выпрямился ещё больше, кашлянул.

– Прежде всего хочу предупредить, чтобы об этом разговоре – никому. Это пока, если можно так выразиться, секрет государственной важности.

Ого, нагнал жути, аж холодок по загривку к копчику пробежал. Но я кивнул.

– В общем, 20 сентября Мухаммед Али побил Флойда Паттерсона, если тебе о чём-то говорит это имя. И сразу после боя заявил, что он лучший тяжеловес мира, как среди профессионалов, так и среди любителей. А посему снова вызывает на бой русского, который второй год бегает от него, словно… хм… заяц. Ладно бы это были пустые слова, но позавчера с нами созванивались представители телеканала Си-Би-Эс, они хотят подписать с тобой и Али контракт на бой. На бой по правилам профессионального бокса, 15 раундов. Сторона американского боксёра уже дала предварительное согласие.

– Вот даже как… А большая сумма?

– Пять миллионов долларов, – недрогнувшим голосом озвучил цифру Павлов. – Победитель получает три миллиона, проигравший – два. Чистыми, за вычетом всех налогов.

М-да, по нынешним временам, наверное, действительно солидно, хотя в моём будущем бой пять миллионов – это даже бой не претендентов, а боксёров из второго десятка рейтинга.

– Вы мне советуете подписать этот контракт?

Павлов с Брежневым снова переглянулись. На этот раз слово взял Леонид Ильич.

– Советую, – сказал он с нажимом. – Мы сейчас пытаемся выстроить с Америкой дружеские отношения. Весной подписали с ними Договор об ограничении систем противоракетной обороны, да и в других сферах пытаемся найти…

Он запнулся, Павлов подсказал:

– Точки соприкосновения.

– Вот-вот, точки… И опять же, валюта для нашей страны будет не лишней, пусть даже два миллиона. Хотя лучше три, конечно, но тут уж как повезёт.

Вот оно что… Выходит, всё, что я заработаю на ринге в бою против великого и ужасного Мухаммеда Али, отойдёт государству? А мне хоть что-то останется?

– В общем, насколько я понимаю, вы мне предлагаете выйти против Мухаммеда Али?

– Правильно понимаешь, – кивнул Павлов.

– А весь гонорар у меня заберёт государство?

– Ну, скажем, не весь, – покосившись на поморщившегося, будто от зубной боли Брежнева, буркнул председатель Госкомспорта. – 100 тысяч долларов в случае победы, думаю, очень даже неплохая сумма для советского спортсмена. Получишь рублями, по текущему курсу это выйдет 83 тысячи рублей. Да и куда ты эти-то потратишь? Ну, купишь машину, квартиру кооперативную, стенку румынскую, хрусталь… Да у тебя, по моим сведениям, и так чуть ли не всё из вышеперечисленного есть. Причём даже не квартира, а собственный дом в Свердловске. Ладно бы в Америке жил, где за всё нужно платить, а у нас-то и здравоохранение бесплатное, и знания тебе бесплатно дают, и жильё…

– А в случае поражения? – решил я уточнить на всякий случай.

Он снова переглянулся с генсеком.

– 70 тысяч долларов. Ну, там по курсу посчитают. Тоже, согласись, немало.

Тут, видимо, уловив в моём лице тень сомнения, глянул искоса и спросил:

– Неужто испугался?

Во мне всё буквально вскипело.

– Вы, Сергей Павлович, на слабо меня не берите. Пуганые.

– Да ты как разговариваешь…

– Сергей Павлович, ты давай не кипятись, – осадил его Брежнев, затягиваюсь свежей сигаретой. – И ты, Женя, остынь. Хоть ты и прав, уж кого-кого, а тебя в трусости обвинять как-то глупо. Был бы трусом – не кинулся бы на вооружённого преступника и не скрутил его. Но, Женя, пойми, валюта нашей стране и в самом деле нужна. Мы же не в карман себе эти деньги кладём, мы на них построим новые дома, заводы, больницы, детские сады и школы. Понимаешь, о чём я говорю? Ну и, как сказал Сергей Павлович, тебе-то тоже достанется немало. А насчёт трусости… Это не мы, это они там могут назвать тебя трусом. Тот же… как его…

– Мухаммед Али, – снова подсказал Павлов.

– Вот, тот же Мухаммед Али, он-то уж точно на каждом углу начнёт кричать, что русские боксёры – трусы. Да и ихние журналисты, тоже ведь подхватят на все голоса.

Я про себя усмехнулся. Ихние… Так вот скажет без бумажки что-нибудь с трибуны – засмеют же.

– И честь Родины на кону, – добавил Павлов.

– За Родину я кого хошь порву.

Не знаю, уловили они сарказм в моём голосе или нет, но Леонид Ильич с удовлетворённым видом констатировал:

– Я другого ответа и не ожидал. Спасибо тебе, Женя!

Он тяжело поднялся, встали и мы с Павловым. Леонид Ильич шагнул ко мне, обнял за плечи, и… обдав табачным духом, троекратно расцеловал. В левую щёку, в правую – и в губы.

Мать моя женщина! Я каким-то чудом удержал в желудке не до конца переваренные раковый суп, жюльен, салаты и прочие деликатесы. Это ж надо, только вот с Полиной вспоминали, как Брежнев целуется, я ещё смеялся, мол, куда мне до его поцелуев, и вот на тебе!

– Молодец! – подытожил Леонид Ильич. – Настоящий советский парень: красивый, статный, спортсмен, комсомолец… Кстати, ты ещё в парию не вступил?

– Вступил, Леонид Ильич, летом кандидатский стаж истёк.

– Что ж, поздравляю! – на этот раз обошлось рукопожатием. – Одним коммунистом в стране стало больше.

Я подумал, что после таких поцелуев самый дорогой и вкусный десерт в мире не полезет мне в глотку.

– Там помимо прочего от организаторов было одно условие, – добавил Павлов. – Они хотят, чтобы бой проходил в США. Надеюсь, тебя это не сильно смущает?

– Совсем не смущает. Кстати, трансляция на Союз будет идти?

– Мы сейчас решаем этот вопрос. Возможно, что будет, но в записи.

Ага, боятся, что проиграю, и если проиграю позорно, то вообще могут не показать. А в телепрограмме бой что же, не будет указан?

– Леонид Ильич, – повернулся я к Брежневу. – у меня есть встречное предложение… Вернее, два.

– Какие еще предложения? – начал было возмущаться Павлов. – Ему Родина, партия оказывает доверие, а он тут с предложениями выступает!

– Я, товарищ Павлов, такой же коммунист, как и вы, поэтому сначала выслушайте, а потом уж возмущайтесь.

– Действительно, Серёжа, давай послушаем, что наш чемпион предлагает, – поддержал меня Брежнев. – Говори, Женя.

– Во-первых, про трансляцию. Вот скажите мне, какова будет реакция буржуазной прессы и иных средств их массовой информации, когда они узнают – а они обязательно узнают – что наш бой в СССР будет показан в записи?

Брежнев с Павловом переглянулись.

– Отвечаю… Поднимется грандиозный шум по поводу того, что в СССР не доверяют своему спортсмену и не уверены в его победе. То есть почти уверены в его проигрыше. А под это дело еще много чего наплетут про нашу страну. И вот скажите мне, а нам это надо? Вообще отказ от прямой трансляции можно рассматривать как идеологическую диверсию. Это раз. А еще… Вот вы, Леонид Ильич, прошли войну. На передовой сражались. И вот ответьте мне, что чувствует боец, когда знает о том, что дома за него переживают, желают победы в боях? Так вот и мне будет гораздо легче от осознания того, что за моим боем вот именно в данный момент следит многомиллионная советская аудитория, переживают за меня, за советский спорт, за престиж нашей страны.

Брежнев покряхтел, закурил, подвигал бровями. Павлов напряжённо молчал, ожидая, что скажет генсек.

– А ведь он прав, Сергей Павлович. Этим щелкопёрам только дай повод. Правильное предложение. Да и ответственности у Жени будет больше. Так с этим понятно. Будем делать прямую трансляцию. Какое второе предложение?

– Я очень прошу предоставить мне киноплёнку с записями боёв Мухаммеда Али. Сами понимаете, что соперника нужно как следует изучить.

– Думаю, что найдем тебе плёнку. Это тоже правильное предложение. Найдёте, Сергей Павлович?

– Да, Леонид Ильич, – подобрался председатель Госкомспорта. – Сегодня же дам команду, чтобы всё, что есть, по этому американцу подготовили. Вышлем товарищу Покровскому бандеролью.

– Тогда уж, пользуясь случаем, хотел бы ещё кое-что предложить.

Тут уж и Брежнев нахмурился. Но я не собирался отпускать вожжи.

– Можно же ведь ещё пару-тройку миллионов долларов заработать на этом деле.

– Каким образом? – в глазах Брежнева появился азартный блеск.

– Я с ансамблем записываю несколько хитов… то есть шлягеров на английском языке, диск печатается на «Мелодии» большим тиражом, в Штатах находим продюсера, за неделю до боя песни с диска начинают крутить по американскому радио, а перед самым боем пластинки поступают в продажу. Как вам такой вариант?

– Хм, а ты уверен, что сможешь записать такую пластинку? – спросил Брежнев после некоторого раздумья. – Что на ней будут песни, которые действительно заинтересуют американцев? Это будут русские народные на английском языке? У них вроде бы мода на все эти «Калинки-малинки».

– Нет, – улыбнулся я, – не русские народные. Это будут эстрадные вещи, и очень качественные, даю вам гарантию, что они попадут во всевозможные чарты, как у них там в Штатах принято.

– Сергей Павлович, как вам такая идея?

Тот пожал плечами:

– Трудно так вот сказать… А ведь ты за эти пластинки тоже деньги захочешь получить? – спросил Павлов.

– В обязательном порядке! И не менее 10 процентов от продаж…

– Ты, Женя, совсем уже капиталистом становишься. Не хватает нам ещё советских миллионеров, – нахмурился Брежнев.

– Вы меня не дослушали, Леонид Ильич. И эти проценты я обязательно получу. Иначе, как я раньше говорил, буржуазные средства массовой информации подымут жуткий вой о том, что в СССР не ценят людей, приносящих их стране миллионы долларов. Так вот эти деньги я получаю и всю полученную сумму трачу на детские дома, спортивные школы и секции в родном Свердловске и области. И по этому поводу надо будет обязательно пресс-конференцию устроить. Когда уже вернусь домой.

– А что, толково! Молодец. И волки сыты, и овцы… хм… целы. Добро! – улыбнулся Брежнев. – Сегодня же попрошу помощника позвонить в «Мелодию» и договориться насчёт выпуска пластинки. В общем, тогда будем считать, что наш разговор получился очень продуктивным. Важные вопросы обсудили. А теперь возвращайся к своим друзьям, там уже, наверное, десерт подают.

По пути в Грановитую палату спросил у сопровождающего, где тут туалет. Оказалось, неподалёку. М-да, сортир – всем сортирам сортир! Зеркала, хром, мрамор… Ну или что-то, очень на него похожее. Небось в кабинках и бумага туалетная, а не газетка рулончиком.

Вспомнив, зачем я сюда завернул, как следует сполоснул рот, пытаясь отмыть табачный дух, только после этого вернулся за стол. Там уже и впрямь дело дошло до десерта: подавали пироги со сладкими начинками и мороженое нескольких видов. Думал, ничего уже в рот не полезет, но, поглядев на креманку пломбира с добавлением кусочков ананаса, не удержался, взял-таки. И не пожалел, вкус оказался божественным. Я даже от добавки не отказался. Парням же озвучил версию Павлова, мол, надо было поставить подпись под какой-то бумажкой.

Со второй порцией пломбира я расправиться не успел – вежливо попросили заканчивать и двигаться на выход, напомнив, чтобы не забыли свои награды.

Вскоре мы уже садились в автобусы, которые нас доставили обратно в «Россию». Здесь я распрощались с Лемешевым, а чуть позже и с Кузей, у которого был вечерний рейс на Астрахань. Попросил портье-администратора разбудить меня завтра в 4 утра, а на 5 часов заказать такси в аэропорт. Ужинать не пошёл – слишком уж объелся все на приёме в Кремле, хоть ужин, как и завтрак, был халявный, оплаченный приглашающей стороной. Лежал, пялясь в телевизор, где в программе «Время» как раз показывали кадры нашего награждения в Кремле, а сам обдумывал предложение товарища Брежнева. Может, всё-таки стоило отказаться? А ну как проиграю? С другой стороны, не убьёт же меня этот Али. Вот если проиграю безвольно – это куда хуже, честь – она иногда дороже жизни. Если уж проигрывать – то достойно.

Опять же, рефери наверняка будет американец, да и судьи, которые станут вести подсчёт очков, скорее всего, окажутся местными. Не засудят, если бой продлится все 15 раундов… Чёрт, никогда ещё столько не боксировал, хватит ли даже моей выносливости? Но тот же Али выдерживает 15 раундов, значит, и я выдержу.

Кстати, даже в случае поражения я получу 70 тысяч долларов, в пересчёте на рубли по нынешнему курсу это получается что-то порядка 58 тысяч. Так-то да, солидно, простому инженеру таких денег к пенсии дай бог заработать. А тут за один бой. Это не считая возможного заработка на пластинке, которую ещё нужно записать.

Так-то три миллиона долларов, конечно, было бы интереснее получить. За миллион можно было бы виллу с бассейном в какой-нибудь Испании купить на берегу моря, а парочку в банк под проценты положить. Учитывая, что сейчас доллар куда весомее доллара моего будущего, можно вообще не работать, жить в своё удовольствие. Хотя и скучно, не так мы воспитаны. А дома можно было бы музыкальную студию организовать, штамповать альбом за альбомом. Ежели посидеть да повспоминать – одних мелодий на сотню-другую альбомов навспоминается. Стану мировой звездой, легендой при жизни. Только легендой нужно становиться у определённой прослойки слушателей, в каком-то одном жанре. Попса, рок-н-ролл, хард-рок, хэви-металл, гранж… Хотя гранж ещё не родился, до его появления ещё почти полтора десятка лет. Мог бы, конечно, сам стать отцом-основателем, перепев «Нирвану», но как-то не хочется. Рок-баллады, блюз – это мне нравится. И уж с десяток таких альбомчиков с «платиновым» статусом я мог бы наштамповать. Тем более один мне уже пообещали на «Мелодии» записать, может, и правда получится в Штатах его раскрутить. Чем чёрт не шутит!

Пока же в реальности – бой с уже взошедшей звездой профессионального бокса, впрочем, чьи главные победы ещё впереди. Если только в этой истории что-нибудь пойдёт не так. Ну, например, я сделаю Али инвалидом. Да, бокс такая штука, некоторых с ринга сразу в морг везут, или транзитом через реанимационное отделение. Но не хотелось бы ни самому там оказаться, ни соперника туда отправлять.

Сам не заметил, как задремал. Проснулся только в половине первого ночи, чтобы отлить – а на экране тестовая таблица, и пищит, зараза. Скорее от писка проснулся, нежели от позывов мочевого пузыря. Выключил телевизор, сделал свои дела – и дальше спать.

Такси, к счастью, прибыло утром вовремя, так что в аэропорт приехал, как белый человек, на заднем сиденье «Волги» с шашечками, хоть и изрядно по нынешним временам потратившись. Ну да ерунда по сравнению с гонораром за бой с Али – он вообще теперь не выходил из моей головы. В смысле, бой, ну и Али соответственно. Кстати, Полине тоже, что ли, об этом предложении говорить нельзя? А как я буду объяснять ей и своим близким свою заокеанскую командировку? Ладно, умные люди из Кей-Джи-Би посоветуют, что сказать.

Надо же такому случиться, что летели мы одним рейсом с Ельциным. Бориса Николаевича я встретил на регистрации, тот сразу кинулся обниматься.

– Какими судьбами, Женя?

– Награждали нас, олимпийцев, в Кремле государственными наградами, – скромно сознался я. – Лично Леонид Ильич вручал.

– Ого, вот это я понимаю, уровень! А что вручили?

– Так бы дали Орден «Знак Почёта», как другим, но из-за того, что задержал опасного преступника в Олимпийской деревне, вручили Орден Трудового Красного Знамени.

– А, того самого, палестинца… Ну ты молодец, везде успеваешь! А я вот из командировки возвращаюсь, вчера было совещание в Госстрое, отчитывался, как строится и благоустраивается наш Свердловск. Значит, обратно вместе полетим?

Полетели вместе, только сидели через проход, и я на несколько рядов сзади. Так что я досыпал весь полёт, а Ельцин читал какой-то «Строительный вестник». В «Кольцово» за ним прислали служебную машину, я не стал отказываться, когда он предложил меня подвезти.

– Как Полина? Сильно переживает?

Это он только сейчас спросил негромко, в салоне «Волги», когда мы выехали на ведущую к городу на трассу.

– Держится, хотя видно, что внутри да, переживает, – вздохнул я. – На днях в Пятигорск улетаем, она нервишки подлечит, да и я после Олимпиады и прочих потрясений отдохну.

– Это правильно, организму нужно давать отдых. Но это смотря где… Мы с Наиной и дочками в августе в Геленджик ездили отдыхать, так я больше устал от такого отдыха. Не созданы мы для юга, для такой жары, вот санаторий в Уральских горах – это по мне. В следующем году поеду в «Нижние Серги». Бывал там? У них минеральная вода не хуже, чем в этом твоём Пятигорске. А природа, а воздух…

Ельцин закатил глаза, я же промолчал, что доводилось мне бывать в этом санатории, но в куда более зрелом возрасте. И там действительно неплохо, отдыхаешь и душой, и телом. И в том, что южные курорты не для нас, уральцев, я тоже с Ельциным согласен. Мы – дети умеренного климата, и перестройка организма в связи с резкой сменой климата ничего хорошего не приносит.

К моему возвращению Полина сварила борщ и нажарила котлет, и это меня порадовало. В том смысле, что жена не утопила себя в унынии, а занималась делом, ведь, как известно, любая работа отвлекает от горестных мыслей. Да и Настя, как выяснило, заявилась к нам после моего отъезда, даже ночевала у нас обе ночи, не давая Полине заскучать. Да ещё я пригласил в вечер приезда и Настю, и Вадима обмыть, так сказать, государственную награду. Обзвонил их лично, они идею одобрили и обещали быть к семи вечера. Вывел из гаража «Москвич», слетал в магазин и на рынок, затарившись продуктами, и к приходу гостей стол был уставлен хоть и не так шикарно, как в Грановитой палате, но вполне достойно. Даже коньяк 5-звёздочный стоял.

Пока, кстати, мотался за покупками, звонили из редакции «Уральского рабочего» и тут же следом из молодёжной газеты «На смену!». Обещали завтра прямо с утра подъехать прямо к нам домой, взять интервью и сфотографировать меня с Орденом Трудового Красного Знамени на груди. Блин, выходит, много не выпьешь, с утра нужно будет иметь свежий вид. Хотя я и так особо-то никогда не напивался, даже если душа требовала, всегда знал меру.

Настя с Вадиком не опоздали, даже чуть пораньше пришли. Поздравления, тосты с пожеланиями… Полина даже разулыбалась, что стало пролитым на мою душу бальзамом. А тут по телевизору программа «Время» началась. И сразу же по траурно-торжественному выражению лица диктора Виктора Балашова стало ясно, что случилось что-то не очень хорошее. Мы невольно притихли.

– От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР, Совета министров СССР, – начал Балашов, и я окончательно понял, что кто-то из «небожителей» покинул нас, грешных. – Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР и Совет министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь советский народ, что сегодня, 10 октября 1972 года, в 4 часа 15 минут утра скоропостижно скончался член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов.

Балашов сделал небольшую паузу, как бы давая телезрителям возможность проникнуться трагичностью ситуации, на экране появился портрет Суслова в траурной рамке.

– Имя Михаила Андреевича, великого продолжателя ленинского дела, пламенного борца за мир и коммунизм, будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества.

Балашов убрал прочитанный лист в сторону и начал читать со следующего.

– Вот ни хрена себе, – вякнул Вадик, звякнул вилкой о тарелку. – Это сколько ж ему было?

– Лет семьдесят, – немного подумав, ответил я. – По идее должны были сказать, на каком году жизни скончался.

Но эту информацию почему-то так и не озвучили. Да и мы не особо вслушивались в биографию и достижения покойного. Обсуждали, но как-то вполголоса, словно бы нас кто-то мог подслушать, уход главного идеолога страны, и чем это может аукнуться. В этом варианте истории Суслов скончался на 10 лет раньше, нежели в моём. Тогда он на меньше чем на год опередил Брежнева, после чего начался «падёж» лидеров страны одного за другим. Пока наконец не поставили во главе государства относительно молодого 54-летнего Горбачёва. И чем это закончилось – лично мне хорошо известно.

Хотел бы я повторения этого сценария? Ответ-то ведь не так однозначен, как можно подумать. На самом деле в стране действительно назрела необходимость что-то менять, и Горби с компанией с энтузиазмом принялись ломать старое… Вот только построить новое не получилось. Конечно, знай они наперёд, что получится, знай, в чём и где были сделаны ошибки – наверняка внесли бы какие-то коррективы. И кто знает, возможно, со второй попытки у них что-нибудь хорошее и получилось бы. Вот только никто из них ничего наперёд не знает, а я… А я знаю! И Судоплатов как минимум знает, и этой информацией он определённо с кем-то поделится или уже поделился. Осталось только понять, как они ею распорядятся.

Кстати, я подозревал, что не всё так чисто было с преждевременным уходом Суслова. Кому мог помешать «серый кардинал», он же «человек в футляре», обладатель коллекции резиновых калош? Ну, не считая студентов, которые его ненавидели за то, что именно Суслов пролоббировал введение в вузах такой дисциплины, как «Научный коммунизм». В любом случае, без моего, пусть и косвенного участия, здесь не обошлось. Не начни я писать «подмётные письма», в которых указывал на закоснелость коммунистической идеологии, не достанься они Судоплатову… Мне даже немного жалко стало Суслова. Как говорится, жить бы и жить. Но, может, и правда всё, что ни делается – к лучшему.

Глава 30

Полина захотела ехать поездом. Не знаю, с чем это было связано, она так толком и не объяснила. Хочу – и всё! Может быть. После прерванной беременности в её душе поселился какой-то страх. Хорошо, что сказала она мне об этом заранее, и я успел похлопотать насчёт билетов на поезд «Свердловск Пасс. – Кисловодск».

Накануне отъезда пригласили в областной спорткомитет. Для чего – не сказали, поэтому мучился в неведении. Но вроде ничего такого не накосячил, вряд ли будут за что-то сношать. Действительно, никто меня журить не собирался, напротив, вручили конверт с цветными фотографиями с награждения. На одной я жму руку Брежневу, на второй генсек вручает мне коробочку с наградой, на третьей стоим и оба улыбаемся в камеру. Каждая – в трёх экземплярах. У, жмоты, могли бы и по пять штук прислать. А ещё лучше негативы, но это я уже размечтался.

Дома по экземпляру сунул в пока ещё не столь пухлый семейный фотоальбом, а фото, где мы жмём с Леонидом Ильичом друг другу руки, отнёс в фотоателье, где мне его увеличили. Будет висеть на стене в «наградном углу», по соседству со стойкой с Кубками. Медали я хранил под замком, в небольшом, купленном с рук сейфе. Там же хранились наличные и украшения Полины из золота и с драгоценными камешками, которых было пока не столь много, но, думаю, со временем их число точно увеличится.

Дорога заняла два дня и 12 часов. Зато в СВ, в купе на двоих. Только я и моя жена. В дорогу, чтобы не скучать, взяли парочку книг и стопку журналов, а на каждой крупной станции я покупал свежие газеты. Хотя лучшее лекарство от скуки я себе представлял слегка по-другому, но лезть к Полине в данный момент как-то не рисковал.

Ходили в вагон-ресторан… А что, могли себе позволить, тем более что я как раз перед отъездом зашёл в своё отделение Сбербанка, снял малость наличности, а бо́льшую часть, как обычно, перевёл на срочный вклад. И хоть Полина для похода в вагон-ресторан особо и не красилась, и одевалась довольно скромно, а всё равно выглядела на миллион. Это можно было определить в том числе по глазам мужчин, которые встречались нам в коридорах вагонов, тамбурах и самом вагоне-ресторане. Даже присутствие вторых половинок не мешало им бросать плотоядные взгляды в сторону моей жены.

Инкогнито нам удавалось сохранять недолго, да мы и не особо маскировались. Проводница узнала Полину, а меня пассажир из соседнего купе, оказавшийся любителем бокса. Я мимо него, курившего у приоткрытой фрамуги, проходил в туалет, а на обратном пути он меня тормознул.

– Извините, вы случайно не Евгений Покровский?

На вид ему было под шестьдесят, привлекал внимание белесый шрам, протянувшийся от правого виска к подбородку. Хотел было буркнуть, что нет, обознался он, но почему-то сказал другое:

– Он самый. Вам автограф или фото на память?

И улыбнулся, показывая, что это шутка. Тот тоже улыбнулся:

– Да нет, ни автографа, ни фото мне от вас не нужно. Просто я в прошлом, ещё до войны, занимался боксом, и конечно же, смотрел трансляции из Мюнхена, ну и как вы в финале того кубинца… Здорово вы его отделали!

– Спасибо! – совершенно искренне поблагодарил я, собираясь пройти мимо к своему купе.

– Простите, что задерживаю вас… Вы, как я заметил, с супругой, а она, как заметила моя жена – Полина Круглова, верно?

– Теперь она будет выступать под фамилией Покровская, – признался я.

– Ага, ясно. А вы, как я понимаю, в Кисловодск с ней направляетесь? Наверное, на отдых?

– На отдых, но нам дальше, в Пятигорск, из Кисловодска на автобусе.

– Так и мы с супругой в Пятигорск! А вы случайно не в «Санаторий имени Лермонтова»?

– Случайно туда.

– Надо же, и мы с Антониной туда заселяемся, у нас путёвка на двоих с 12 по 22 октября. А у вас, если не секрет?

Н-да, интересно, насколько приставучим окажется попутчик, не достанет ли он нас за время отдыха? Хотя, думаю, нас всё равно узнают и хватит по нашу душу любопытных, которые будут за нами ходить тенью.

– И мы на такие же числа, – пробормотал я со вздохом.

В глазах незнакомца мелькнула улыбка.

– Наверное, подумали, что теперь-то уж точно от меня не отделаетесь, – он усмехнулся. – Обещаю не докучать… Кстати, получается, вы представились, а я нет. Гурьев Валериан Васильевич, подполковник запаса.

– Воевали? – спросил я, с запозданием подумав, что вопрос мог оказаться не совсем корректным.

– Приходилось, – после небольшой паузы ответил он.

Видно было, что собеседник не горел желанием делиться воспоминаниями, я и не стал настаивать. Может, ему больно вспоминать то, что пришлось когда-то пережить. Да и шрам на лице… Может, и в уличной драке получен, ножом или «розочкой» от бутылки, но я всё же склонялся к мысли, что это – память о войне.

В общем, иногда мы с ним и его супругой Антониной Григорьевной пересекались то в коридоре, то в вагоне-ресторане, куда они тоже выбирались отобедать или отужинать. Жена его оставляла приятное впечатление. Видно было, что пережила вместе с мужем немало, наверняка помоталась вместе с ним по стране, а может, и за её пределами.

Вместе вышли на станции Кавказских Минеральных Вод, где сели на электричку до Пятигорска. Вместе заселялись в санаторий, только что корпуса разными оказались, у нас 7-й, а у них 3-й.

Осень добралась уже и сюда, в предгорья Кавказских гор. В зелёной листве местами виднелись жёлтые и красные пятна, но в целом погода стояла тёплая, по меркам Урала считай, что летняя, хотя и у нас в Свердловске температура летом порой бывает под сорок.

Санаторий располагался в самом Пятигорске, недалеко от центра, окружённый парковой зоной. Сам Пятигорск лежал у подножия горы Машук, где 15 июля 1841 года был смертельно ранен на дуэли поручик Лермонтов, взиравший на отдыхающих с портрета в фойе санатория. Не довёл его до добра язык, словно бы искал он смерти, и таки нарвался. А Мартынову, вступившемуся за честь сестры, до конца жизни пришлось стать изгоем, да и по сей день его имя мешают с дерьмом. Не знаю… Думаю, на месте несчастного Мартынова я бы тоже вызвал наглеца на дуэль. Ну или морду как минимум набил, невзирая на гениальность оппонента.

Из вручённого нам буклета мы выяснили, что имеется тут в наличии. Верхняя радоновая лечебница, станция канатки (кстати, канатная дорога была сдана в эксплуатацию всего год назад), три бювета с минеральной водой, парк «Цветник», «Емануэлевский парк» с ротондой «Эолова арфа», недалеко находится знаменитый «Провал», вошедший в историю благодаря Ильфу и Петрову, «Бесстыжие ванны» и «Верхний рынок».

Номер нам достался двухместный, две кровати я сдвинул и получилась одна, а чтобы дежурная по этажу не возмущалась – задобрил её коробкой купленных в буфете конфет.

Санузел оказался совмещённым, что нас, урождённых пролетариев, ничуть не напугало. Телевизора, правда, не было, он стоял на первом этаже каждого корпуса. У нас он был чёрно-белый. Как я позже выяснил, и в других корпусах тот же самый ящик стоял под названием «Горизонт-101». Большой и относительно новый, их вроде бы не так давно начали выпускать.

Питание было организовано в 4-м и 7-м корпусах, так что нам в этом плане повезло – не нужно далеко ходить. Торцевая стена столовой была украшена мозаичным панно, изображавшим грудастых и румяных пейзанок с платочками на головах во время сбора винограда. Похоже, по задумке авторов произведения, оно должно было улучшать пищеварение. Каждый столик был пронумерован, мы оказались закреплены за № 16. Здесь мы соседствовали с супружеской четой из Ростова-на-Дону. Мужчина представился как Виктор Павлович, инженер в каком-то Ростовском НИИ, его жена Виктория Васильевна (надо же, с мужем практически тёзки, отметил я про себя) трудилась там завлабораторией, потому и путёвку им дали на двоих от института. Нас узнали. То есть Полину Виктория Васильевна срисовала сразу, пусть моя жена и не красилась, как перед съёмками. То, что Полина Круглова замужем, нигде особо не афишировалось, и меня парочка сразу не признала. Виктор Павлович не был большим любителем бокса, да и спорта вообще, трансляции с Олимпиады смотрел мельком.

Кстати, наши поездные знакомые Валериан Васильевич и Антонина Григорьевна столовались в 4-м корпусе, но мы с ними изредка пересекались на процедурах, на прогулках по окрестностям или в клубе, где вечерами крутили отечественные и зарубежные фильмы.

На территории санаторного комплекса помимо самих корпусов и столовой имелись лечебный корпус с массажными кабинетами, кабинетами лечебной физкультуры и 25-метровым бассейном, а также клуб «Радость», в котором каждый вечер показывали фильмы. Причём не только отечественные, но и зарубежные. Всё ж лучше, чем смотреть программу «Время», «Творчество народов мира» и прочие «Ленинские университеты миллионов».

Что касается процедур, Полине выдали целый список кабинетов, которые она должна посещать ежедневно. Мне – в два раза меньше, чисто профилактические процедуры, учитывая моё физическое состояние. Лечебный массаж, бассейн, включая каскадный душ, да тренажёрный зал. Меня это вполне устраивало. В те же «тренажёрку» и бассейн я бы и сам напросился, а массаж – вообще приятная вещь. Не как секс, конечно, но приятная.

Ну и водичку минеральную попить – отчего нет? Бюветы были оборудованы обычными водопроводными кранами, а обогащённую минеральными веществами воду люди из простых эмалированных кружек. И никто не брезговал. Нынче народ вообще проще в этом плане, да и я как-то опростался, если можно так выразиться, с момента попадания в себя молодого. Единственное, что напрягало – многоразовые шприцы. За границей уже используют одноразовые, причём из пластмассы. Надо бы подкинуть идейку при случае, хоть тому же Судоплатову.

Тот весточки пока никакой не подавал, как встретились перед отъездом на Олимпиаду – так и тишина. Но я не переживал.

А ещё мы с Полиной, на второй день нашего здесь пребывания, отправившись на прогулку по окрестностям, обнаружили почти сразу за территорией санатория шашлычную. Сначала учуяли запах, а потом и само заведение в виде навеса на столбиках, к крыше которого была прикручена вывеска с гордым названием «Машук». Под навесом стоял мангал, на котором усатый кавказец крутил шампуры с нанизанными на них кусочками мяса, луком и помидорами, время от времени обмахивая их куском картона, и ароматный дымок стелился как раз в нашу сторону. На другой картонке была написана цена – 1 ₽ 50 коп за шампур. Ни весов, ни кассового аппарата… Интересно, в каких он отношениях с местным ОБХСС? Может, он их бесплатно шашлыком подкармливает? Или делится частью дохода с местными ментами, а те его «крышуют»? Я не исключал и такую схему.

– Подходи, дорогой, у Вазгена лучший шашлык во всём Пятигорске! – улыбнулся во весь рот кавказец, блеснув золотой фиксой. – А может, и во всей стране. Меня учил делать шашлык лучший мастер Армении Нарик Налбандян, сейчас он, наверное, Господа Бога угощает на небесах.

И он возвёл очи горе, показывая, как высоко ценил своего учителя. Потом снова посмотрел на нас.

– Мясо беру на рынке, парное. Давай, дорогой, не стесняйся. Тебя как звать, дорогой? Евгений? Женя-джан, значит. А девушка твой? Полина? Очень красивый девушка. Вы в санатории отдыхаете? Там людей голодом морят, трава да вода газированная, – махнул он пренебрежительно картонкой, разгоняя аппетитный дымок, который тут же уловили мои ноздри. – Человек не барашек, ему мясо есть нужно. Поэтому люди идут к Вазгену, чтобы хорошо покушать.

Да уж, для тех, кто лечит моче и желчекаменные болезни, гипертонию и прочие болячки, которые начинают одолевать ближе к пенсии, жареное мясо – рискованный вариант. Но нам с Полиной на этот счёт пока можно не волноваться.

Вазген оказался словоохотливым мужчиной, и говорил хоть и с акцентом, но с акцентом приятным, таким мягким, словно бы обволакивающим. И кажется, ни меня, ни Полину не узнал, в отличие от некоторых постояльцев санатория. Как ни маскируйся, а всё равно в спину шепчутся. Ну хоть внаглую не докучают.

– Ну, дайте нам по шампурчику, распробуем, раз уж так хвалите.

– Язык проглотишь, дорогой! Я тебе клянусь!

Я сунул шашлычнику трёшку, которая тут же исчезла в кармане фартука, и Вазген протянул нам с Полиной по шампуру, а вдобавок вручил тарелочке с аджикой и небольшой лепёшке, которые пекла дома его супруга.

– Угощайтесь на здоровье!

Шашлык и впрямь оказался бесподобным, я не удержался, взял себе ещё один шампур, а вот Полине хватило одной порции. Под хлебушек вообще изумительно зашло, разве что хорошего пива не хватало.

– Тут бы ещё пивную бочку поставить, – сказал я Вазгену, – тогда народ заодно к пиву и шашлык брал бы. Выручка была бы больше.

– Э-э, зачем вкус мяса пивом портить?! Вино – другое дело, но здесь хорошее вино нужно ещё уметь найти. Ты когда-нибудь пил настоящий армянский коньяк?

– Было дело.

– Где?

– В Ереване.

– Ты бывал в Ереване?!

– Ну да, там в позапрошлом году чемпионат «Динамо» по боксу проходил.

– Так ты боксёр?

– Точно, – скромно добавил я.

– О, ты должен знать, кто такой Володя Енгибарян!

– Кто же его не знает?! Олимпийский чемпион…

– Маладэц! – расплылся в улыбке Вазген. – Но ты не знаешь, что он приходится племянником моей двоюродной сестры? Вот! Так что Володя – мой родственник!

– Ух ты, здорово! – удивился я почти натурально. – Мы с ним тоже встречались… В смысле, он судил мои бои.

– А ты, кстати, что-нибудь выигрывал?

– Приходилось, – уклончиво ответил я.

– Что-нибудь серьёзное?

Я вздохнул, скромно улыбнувшись:

– Чемпионат СССР три раза, чемпионат Европы, только что с Олимпиады вернулся, там тоже, хм, выиграл…

– Олимпиаду выиграл?! – округлил глаза Вазген. – А как твоя фамилия, Женя-джан?

– Покровский.

– Покровский?! Который в финале кубинца побил? Я же смотрел этот бой! Мне вставать надо было рано утром, на рынок идти, но я смотрел, я так болел за тебя… Нет, ты точно он, не обманываешь?

– Неужто не похож? – не удержался я от улыбки.

– Э-э-э, дорогой, у меня дома старый телевизор, видно плохо, зато слышно очень хорошо.

– Могу паспорт показать в следующий раз, специально захвачу.

Я продолжал улыбаться, Полина тоже не сдержала улыбки.

– Какой паспорт?! – всплеснул руками Вазген. – За кого ты меня принимаешь, Женя-джан? Я верю тебе! Можешь со своей девушка приходить каждый день, буду шашлыком бесплатно угощать.

– Да я могу заплатить…

– Э-э-э, дорогой, обижаешь старого Вазгена!

– Ладно спасибо…. Тогда с меня авансом анекдот.

– Анекдот? Анекдоты я люблю, рассказывай.

– В общем, возле горной дороги на обочине мужик шашлык жарит. Мимо едет гаишник, остановил машину, выходит, спрашивает: «А твой шашлык вчера мяукал или лаял?» Мужик посмотрел на него, и говорит: «Ни то и ни другое, полосатой палочкой махал».

– Га-га-га, – заржал Вазген не самому, на мой взгляд, смешному анекдоту. – Ой не могу… Палочкой махал! Ой… Сегодня жене расскажу и детям, пусть тоже посмеются.

– Ещё один вспомнил… Милиционер видит на улице Горького в Москве у памятника Пушкина плачущего армянина. Подходит, спрашивает: «В чем дело, гражданин?» Тот поднимает заплаканные глаза: «Видишь, земляк похоронен…» «Какой ещё земляк? Это Пушкин!». «Какой такой Пушкин-Мушкин?! Не видишь, написано 'Газон Засея́н»!

Снова приступ хохота, у Вазгена аж слёзы на глазах выступили. Я же решил добить его окончательно.

– Есть пять причин жениться на армянке и пятьдесят причин не жениться на армянке. Пять причин жениться на армянке – это ее красота, доброта, страстность, хозяйственность и верность. А пятьдесят причин на ней не жениться – это её пятьдесят родственников.

Успокоился шашлычник минут пять спустя, аж до икоты я довёл беднягу своими не самыми остроумными анекдотами. В общем, расстались чуть ли не братьями, да и у Полины, я смотрю, настроение поднялось. Да настолько, что, когда вернулись в номер, у нас как-то само собой случилось… Впервые за несколько месяцев. Пусть и осторожничал я, но жена моя, судя по её вздохам и стонам, удовольствие получила, да и я внакладе не остался. Потому как Полинка, затейница, ещё и по-другому меня ублажила. Короче говоря, на обед мы не пошли, тем более что наелись шашлыками.

А вечер я посвятил будущему англоязычному альбому, который обещал Брежневу записать перед отъездом в Америку. Неизвестно ещё, когда этот отъезд случится, но вдруг уже через месяц? Хотя такие вещи обговариваются сильно заранее, боксёр должен получить время на подготовку к столь ответственному поединку.

Список песен я составил ещё до отъезда… «Belladonna» от группы «UFO», «Wind of Change» от «Scorpions», «Shape Of My Heart» от Стинга, заимствованная у «Metallica» их на все времена баллада «Nothing Else Matters», только я буду исполнять её не столь брутальным вокалом, как у Хэтфилда…

Далее в список вошли «I Was Made for Lovin» You' группы «Kiss», «Hotel California» (простите, «орлы», так вышло), «What Can I Do» (она же «Водки найду» в народном переводе) от «Smokie», и последняя – «Wonderwall» группы «Oasis». Если вдруг каким-то чудом на диске останется место, то в запасе я держал одну из моих самых любимых вещей – «Creep» от группы «Radiohead». Слишком уж она психоделическая, могут не понять.

Засада, как выражалась в моём будущем молодёжь, была в том, что далеко не все тексты я помнил дословно. Какие-то предстояло дописать, а в парочке песен я помнил и вовсе только припев. Поэтому вооружился ручкой и блокнотом, в котором закончил писать только за полночь. А доделал работу на следующий день, к ужину.

Когда ужинали, от соседнего столика услышал разговор. Обсуждали вроде бы и не очень громко, но достаточно, чтобы я услышал подробности, какую-то авиакатастрофу, случившуюся на днях в Подмосковье, в которой якобы погибли почти 200 человек. Блин, правда, что ли?.. А я о такой почему-то и не помнил[40]. Или в моей истории этой автокатастрофы не было, а здесь она случилась из-за моего вмешательства в ход исторического процесса? Тогда получается, что это как в фильме «Пункт назначения». Там герои благодаря видению одного из них избегали смерти, но в конечном итоге она их в том или ином виде всё равно настигала. Неужто такое и в самом деле возможно? С другой стороны, сам факт перемещения моего сознания в прошлое – разве не фантастика? Вот и думай…

– Чего не ешь? – спросила меня Полина, демонстрируя мне вилку с нанизанным на неё кругляшком свежего огурца из салата.

Она как раз рассказывала уже заканчивающим ужинать Виктору Павловичу и Виктории Васильевне, которые пришли раньше нас, как летала на Кубу, и похоже, не слышала, что говорили за соседним столиком, к которому я сидел боком.

– Да так, задумался кое о чём, – натужно улыбнулся я.

Мы уже втянулись в неторопливую санаторную жизнь, со стороны я сам себе напоминал какого-то пенсионера, получавшего удовольствие от лечебно-оздоровительных процедур, как и, собственно, моя супруга. А ведь нам рано стареть, у нас вся жизнь, можно сказать, впереди.

Пока Полина была на процедурах, я решил прогуляться до шашлыков. Тем более после ночного дождичка распогодилось, небо блистало лазурью, не сидеть же в номере. Жена заявила мне после первого посещения, что для Вазгена слишком уж накладно будет каждый день угощать нас бесплатным шашлыком. Я в принципе с ней согласился, но сегодня после, как обычно не очень калорийного завтрака, невзирая на бонусные полстакана сметаны, что-то очень уж захотелось шашлычку. Да я и заплачу, во всяком случае предложу деньги, а там видно будет.

Но не успел я выйти за территорию санатория, как услышал чуть сзади и сбоку:

– Евгений Платонович!

Ко мне сзади приближался мой знакомый по поезду.

– Здравствуйте, Валериан Васильевич! Гуляете?

– Можно и так сказать. А вообще-то я вас искал, – и в ответ на мой вопросительный взгляд продолжил. – С вами хочет встретиться один наш общий знакомый, он попросил мне вам об этом сказать и проводить к нему.

– Знакомый? – повторил я, мысленно перебирая в уме тех, с кем мог быть знаком я и Гурьев, не имеющий отношения к боксу.

– Он здесь недалеко вас ждёт. Прогуляетесь со мной или очень спешите?

– Давайте прогуляемся, самому любопытно, что это за знакомый.

– Держитесь рядом, и не крутите головой по сторонам, идём не спеша, делаем вид, будто что-то обсуждаем, – добавил он, улыбнувшись.

Ого, к чему бы такая конспирация? Тут у меня уже начала оформляться догадка, но я не спешил её озвучивать. Идти оказалось действительно недалеко. По выложенной мозаичной плиткой дорожке забрели в огороженный кустарником закуток, где на лавочке обнаружил…

– Добрый день, Павел Анатольевич! Какими судьбами?

В сером, распахнутом плаще, тёмной шляпе, в начищенных до блеска ботинках… Выглядел он неброско, но аккуратно. Судоплатов поднялся, шагнул навстречу, протягивая руку.

– Да вот решили мне товарищи предоставить, скажем так, небольшой отпуск, а то последние месяцы получились достаточно напряжёнными. Я уж по вашему примеру тоже выбрал Пятигорск, мне врачи давно уже советовали съездить на воды. Вечером накануне утром заселился в 1-й корпус.

– А мы с Полиной в 7-м…

– Знаю, знаю, – улыбнулся он и повернулся к Гурьеву. – Валериан, спасибо тебе.

– Да не за что, Павел, обращайся, если что, – тоже улыбнулся он и исчез за кустарником.

– Так вы вместе… служили? – спросил я, проводив того взглядом.

– Можно и так сказать, были у нас, скажем так, совместные дела, – уклончиво ответил Судоплатов. – У вас как со временем?

– С час примерно есть в запасе.

– Тогда давайте присядем, обсудим кое-что… Хотелось бы услышать ваше мнение по одному вопросу.

Присели… Павел Анатольевич откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. Я последовал его примеру, дабы не уступать в некоей вальяжности и чувствовать себя на равных. Хотя и понимал, что с этим человеком я и рядом не стоял, по щелчку его пальцев меня могут запросто стереть в порошок. Но пока я ему зачем-то нужен, а значит, могу в какой-то мере чувствовать себя в безопасности.

Он достал из кармана плаща серебряный портсигар, вынул из него папиросу, сунул в губы, чиркнул спичкой, закурил. Выпустив струйку дыма, покосился на меня здоровым глазом:

– Подарок от товарища Сталина, тридцать лет со мной.

Он протянул мне портсигар, я покрутил его в руках. На крышке был изображён герб Советского Союза, кажется, ещё довоенного образца, а на обратной стороне красовалась надпись: «Тов. Судоплатову от тов. Сталина. 13.XI.1940».

– Раритет, однако, – с неподдельным восхищением сказал я. – В моём будущем за такой отвалили бы денег немеряно. Да и сейчас он, думаю, неплохо так стоит.

– Раритет, – вздохнул Судоплатов, пряча портсигар в карман. – Мне его Сталин за… ну да не суть важно. Не против, что я закурил? Вы-то ведь не курите…

– Да бога ради, всё равно ветер в другую сторону. Павел Анатольевич, вы случайно не в курсе, что всё-таки стало причиной смерти Суслова? – задал я вопрос, терзавший меня с того момента, как стало известно о кончине главного идеолога СССР.

– Что-то с сердцем… А почему вас это так заинтересовало?

– Праздное любопытство, – улыбнулся я с самым невинным видом. – Ещё интересно, кто теперь будет за главного идеолога?

– На ближайшем Пленуме ЦК выяснится. Я вот что хотел спросить…

Он словно бы подобрался, чуть прищурился.

– Помните, мы с вами говорили о том, что случилось с СССР в вашей ветви истории… На ваш взгляд, почему мы всё-таки проиграли в «холодной войне»?

– На эту тему целые научные трактаты были написаны моими современниками, – пожал я плечами. – Если хотите, могу попытаться сходу выдать свою точку зрения.

– Попробуйте, – ободряюще улыбнулся он.

– Ну тогда я сразу скажу, что мы не могли не проиграть в «холодной войне». Капитализм, социализм и прочая… хм, муть тут вторичны. Не верю я в качественное превосходство капиталистического способа производства – тут больше идеологии намешано. Как и в принципиальные преимущества советского строя, впрочем. Не в том дело. США выиграли «холодную войну», прежде всего исходя из лучших стартовых условий. Всё началось в 1946 году, ну вот и сравните состояние СССР и США на тот момент. Далёкое от равного, не так ли? Чтобы догнать США образца 1946 года, СССР надо было бы пробежать за десять лет то, на что Штатам понадобилось лет пятьдесят. Слишком разные стартовые условия – и тут ничего не попишешь. И они не только впереди, за счёт бо́льших материальных ресурсов они ещё и движутся всё быстрее и быстрее, одновременно перекрывая нам кислород. Планета просто-напросто слишком «маленькая».

Судоплатов кивнул и стряхнул пепел в сторону. Сделал затяжку.

– Продолжайте, я слушаю.

– Так вот, США после 1945-го – самая мощная, развитая и богатая страна планеты. И бороться с этим в условиях разрухи и голода достаточно сложно, если не сказать жёстче. Думаете, что, введи в 1945 году товарищ Сталин рынок и полную демократию, то они порешали бы все наши проблемы? Вот почему ещё Сталин не сильно был заинтересован в большой мировой войне: картинка планеты, где есть ещё Германия, Италия и Япония (относительно независимые) и многочисленные противоречия между империалистическими державами была бы нам куда как интересней, чем «единый блок Запада». То есть, с одной стороны, СССР вроде как бы взял под свой контроль Восточную Европу (и это хорошо, но не такой ценой), с другой стороны… все страны условного Запада (включая и Германию, и Японию, и Италию) сформировали единый альянс. А это уже совсем нехорошо. До Второй мировой всё было немного иначе. Даже Турция проводила какую-то свою политику, не говоря уже о немцах или французах. После Великой Победы мы получили единый блок НАТО с жёсткой военной дисциплиной, ещё и Япония с Южной Кореей туда же. В чём тут выгода для СССР, понять очень сложно. Мы неизбежно «влетели» в не совсем нам нужное противостояние планетарного масштаба, будучи к этому совсем не готовыми.

– Да, не поспоришь, – поёжился Павел Анатольевич и отправил окурок в урну. – Не случись Второй Мировой – ещё неизвестно, на чьей стороне сейчас была бы сила.

– Увы, она в и этом варианте истории случилась, – вздохнул я. – Так что снова СССР в проигрышном положении. И наша страна в 1946-м категорически не могла сделать двух вещей: отказаться от идеологии и отказаться от защиты своих геополитических интересов. А это означало начало «холодной войны», к которой мы не могли быть готовы. Нам никак не мог быть интересен «голый мир», где есть только мы и американцы. То есть, как это ни странно, 22 июня 1941-го СССР запихивали в борьбу за ненужное ему категорически мировое лидерство. Пакт с Гитлером, который некоторые так любят поливать грязью – это весьма разумное решение, попытка соскочить с трамвайчика «глобальной авантюры». Нам был не нужен «разгром нацистской Германии и милитаристской Японии» за наш счёт. Пакт о ненападении с Японией – из той же серии. Сталин категорически не желал вступать в глобальную схватку. Он делал для этого буквально всё, от него зависящее, но в 1946-м он оказался в разрушенной войной стране, наедине с американцами, рвущимися к глобальному лидерству. То есть «холодная война» случилась только потому, что СССР не рухнул в ходе Второй мировой, не рухнул сразу после неё и достаточно быстро создал ядерное оружие. Любые дальнейшие ходы Сталина были абсолютно бесполезны: СССР объявлялся «империей зла» и против него объявлялся «крестовый поход». Сталин был вынужден реагировать на объявление холодной войны и формирование блока НАТО, как до этого он был обязан реагировать на подъём империи Гитлера. Не было у него реальных альтернатив.

Я снова посмотрел на часы минут семь-восемь в запасе ещё имеются.

– И во второй половине 40-х СССР обязан был очень быстро создавать ядерное оружие, иначе всё было бы очень плохо. По сути дела, все годы своего правления Сталин был вынужден очень быстро бежать, чтобы остаться на месте. Потому что определёнными силами на этой планете выживание нашей страны никак не планировалось. И ведь как-то он «выкрутился». Хотя, конечно, годы его правления – далеко не лучший период в истории России.

После этой фразы я проследил реакцию Судоплатова. Тот приподнял брови, пожал плечами:

– Так ситуация в стране была такая, что приходилось закручивать гайки. Иначе… Иначе мы просто не победили бы в Великой Отечественной.

– Возможно, вам виднее, вы современник тех событий. Возвращаясь к «холодной войне»… Она оставляла нашей стране не так много шансов на победу. Причин несколько. Как я уже говорил: гораздо лучшие стартовые условия для США после Второй мировой. По сути, на тот момент вся мировая промышленность сосредоточилась в Америке. И развитые страны Западной Европы, а также Япония, попали как раз в западный блок. А восточный блок, как говорится, стоял на польском умении хозяйствовать и монгольской электронике. Плюс США просто так никого не кормили и никому не помогали. Американская экономическая помощь – это был ещё тот троянский конь. США наживались на своих «союзниках». Именно так, и никак иначе. Именно поэтому США жили гораздо богаче большинства своих союзников, и именно это позволяло им использовать свой уровень жизни в пропагандистских целях. И, как ни странно, это работало. СССР с его навязчивым желанием помогать всем подряд не мог выиграть в этой эпопее. Чем больше американцы «оказывали помощь», тем богаче они становились. Чем больше оказывал помощь СССР – тем хуже становилась ситуация в советской экономике. Кстати, в конце 80-х в моём варианте истории, испытывая определённые проблемы в экономике, СССР пытался обратиться за помощью к «братьям по восточному блоку», но никакого понимания не встретил. Там привыкли к движению денежных средств в одном направлении.

– Суки, – не меняя выражения лица, прокомментировал Павел Анатольевич.

– Полностью согласен, – хмыкнул я. – При этом необходимо учитывать, что именно США контролировали мировые финансы и мировую торговлю. Понимаете, при таком раскладе уровень жизни в СССР чисто теоретически не мог не только быть выше, но и просто приблизиться к американскому. Хоть сверхэффективную экономику имей, хоть на ушах стой 24 часа в сутки. Это было абсолютно невозможно. Изначально отсталая страна с устаревшей инфраструктурой и промышленностью, малые финансовые возможности, изоляция от мировых рынков и мировых финансовых рынков… Ну и чего вы хотите?

Судоплатов снова вытащил пачку папирос, проделав те же манипуляции, что и в начале нашего разговора. Вернее, моего монолога, который разбавлялся краткими комментариями.

– Так вот, при заданных стартовых условиях СССР неизбежно «холодную войну» проигрывал. Вот как ни бейся лбом о стену, каких решений ни придумывай – толку немного. Правда, в начале 21 века про Америку выяснилась куча интереснейших вещей. Оказалось, что там удивительно много бедных, оказалось, что рост экономики носит чисто спекулятивный характер, оказалось, что госдолг растёт неконтролируемо, оказалось, что Америка живёт за счёт выкачивания ресурсов со всей остальной планеты. Да много чего «оказалось». Но это всё было «потом». Но я ещё кое-что добавлю… СССР проиграл свою холодную войну ещё и потому, что хотел проиграть. Не народ, разумеется, – быстро добавил я, поймав на себе недоумённо-возмущённый взгляд Судоплатова, – а весьма влиятельная часть его элиты в центре и на местах, желавшая ликвидировать СССР – собственника несметных советских богатств, чтобы рассовать их по собственным карманам. Они победили во внутренней подковёрной борьбе тех, кто хотел таких перемен, как в Китае, и боявшихся капитализма горе-реформаторов из числа коммунистов-идеалистов. СССР проиграл свою «холодную войну» во многом потому, что им с некоторых пор управляли дураки, которыми можно было умело манипулировать. А Запад, напротив, выиграл, потому что его руководство было в интеллектуальном отношении неизмеримо выше своих советских визави. Да-да, как бы обидно это ни звучало…

Деградация властных элит началась с Хрущёва и его доклада о культе личности Сталина. Якобы проклятый грузин был виноват во всех бедах, обрушившихся на нашу страну. Удар Хрущёва был настолько серьёзным, что Брежневу удалось лишь заморозить ситуацию, заложив двоемыслие, анекдоты на кухнях, сомнения в самой идее социализма! Дальше Хрущёв нанёс удар и по социалистической системе на международном уровне. Ему удалось испортить отношения с Югославией, Китаем, Румынией, вывести войска из Австрии.

– Никитка, – процедил Судоплатов, сминая в пальцах новую, так и не зажжённую папиросу и выбрасывая её в урну. – Кукурузник хренов!

– И этом в том числе, – согласился я. – Система могла двигаться в правильном направлении только при наличии в ней на вершине власти настоящего лидера страны и железного руководителя, для которого интересы государства, равно как и самой ИДЕИ государства были выше его собственных интересов. К сожалению, не было предусмотрено вообще никаких механизмов защиты государственной идеи СССР от уже окрепшего нового класса партийной номенклатуры, который к моменту смерти Сталина вовсе не жаждал новых чисток и расстрелов нерадивых чиновников, а также уже не желал пропускать в свои ряды новых людей из числа обычных только за конкретные способности. То есть уже тогда, в 1953 году имелись все предпосылки для сдачи всех завоеваний социализма. Почему? Животное желание одних хоть в чём-то, хоть немного, но жить лучше, чем другие. Вот и народившийся класс партийной номенклатуры стал поддерживать интригана Хрущева, а когда положение этого свежерождённого класса в государстве всеобщего равенства ещё больше стабилизировалось, то и его сменили на ещё более удобного и предсказуемого Брежнева.

Я сделал паузу, аж в горле пересохло от таких длинных речей, посмотрел на часы. Время пока терпит.

– Может, до шашлычной прогуляемся? – предложил я. – Тут недалеко один армянин отличный шашлык делает.

– А что, давайте, – легко согласился Судоплатов, поднимаясь. – Местной воды я ещё успею напиться, а вот местного шашлыка, который вы так нахваливаете, обязательно должен отведать. Идёмте.

– Вы, кстати, под настоящим именем и фамилией здесь поселились?

– А чего или кого мне бояться? – усмехнулся он. – Я официально пенсионер, да и врагов у меня, надеюсь, нет. Были, конечно, но уже, как говорится, далече, а новых пока не нажил.

Вот же, сейчас не боится рядом со мной показываться, а то развёл зачем-то конспирацию, Гурьева ко мне подсылал. Не поймёшь их, этих шпиёнов.

Я не удержался, выдал на ходу ещё немного информации, осевшей в моей удивительно прокачанной памяти:

– В 85-м СССР был сверхдержавой, обладал могучим ядерным потенциалом, вопреки перестроечным и постперестроечным манипуляциям с цифирью вовсе не находился в катастрофическом экономическом положении. А вот США во второй половине 80-х годов из-за необходимости поддерживать гонку вооружений и одновременно сохранять жизненные стандарты среднего и рабочего классов оказались не просто перед катастрофой, а зависли над пропастью. В 86-м произошёл обвал на Нью-Йоркской бирже. В сентябре 87-го английский журнал «Экономист» известил: если в 81-м мир должен был США 141 миллиардов долларов, то в 86-м США задолжали миру почти вдвое больше – 246 миллиардов. 19 октября 1987 году рухнул Уолл-стрит! Индекс Доу-Джонса упал на 508 пунктов – крупнейшее в истории падение за день. Запомните эту дату, Павел Анатольевич, может быть, в этой истории случится то же самое, и на этом можно будет как-то сыграть. В общем, в сложившейся ситуации американцев могло спасти только чудо – резкое ослабление СССР, проявившееся в существенной и быстрой сдаче им военных и политических позиций на международной арене. Чуда не произошло ждать долго, где-то месяца через два Горбачёв согласился уничтожить ракеты СС-20 не только в европейской части СССР, но и в азиатской, сломав ядерный щит на востоке. Тем самым начав систематическую и широкомасштабную сдачу советских позиций. В результате такого «противодействия» США были спасены, а СССР распался. Вот вам, Павел Анатольевич, информация для размышления.

Вазген был на месте, и встретил меня как родного. А Судоплатова, что логично, не узнал, не таким публичным человеком был бывший главный «террорист» СССР. Хотел нас обоих угостить бесплатно, но я настоял, что это будет кровная обида нашей чести, и Вазген, скрепя сердце, согласился взять деньги. Причём Судоплатов за себя сам заплатил, хоть я и порывался отдать за двоих.

Шашлык моему спутнику и впрямь понравился, правда, как и я когда-то, он посетовал на отсутствие пива. Хорошо, что вполголоса, и Вазген его не слышал, иначе снова прочёл бы лекцию о том, насколько настоящее армянское вино лучше пенного напитка.

В этот же вечер мы встретились в клубе на просмотре фильма «Спартак» с Кирком Дугласом в главной роли. Здесь уже и Полина заметила Судоплатова, удивилась сначала, а я сказал, что мы с Павлом Анатольевичем, который у нас гостил в Свердловске, сегодня уже мимолётно встречались, но я забыл об этом рассказать Полине.

– Вот, тоже приехал по путёвке, немного подлечиться, – сказал Судоплатов, с каким-то виноватым видом разведя руки в стороны. – Оказывается, и вы здесь. Теперь будем дружить домами… Вернее, корпусами.

И негромко рассмеялся, вызвав у Полины ответную улыбку. Для неё он по-прежнему оставался чиновником от Госкомспорта СССР.

Павел Анатольевич расположился рядом с нами. Фильм был длинный, хронометраж больше 3 часов, однако никто из зрителей не ушёл – слишком уж захватило всех происходящее на экране. Хотя наверняка если не все, то многие уже видели эту картину, когда она шла в советском прокате.

На следующий день после процедур отправились с Полиной к подножию Машука, на место дуэли Лермонтова. Давно собирались, наконец-то выбрались. Я и фотоаппарат захвачу, поснимаю жёнушку в красивых позах на фоне красивых пейзажей. Никаких экскурсий, сами по себе, дикарями. Сфотографировались возле обелиска поодиночке и вместе, попросив щёлкнуть нас мужчину из проходившей мимо туристической группы.

– Хорошо здесь, – мечтательно произнесла Полина, глядя на расстилавшийся перед нами пейзаж. – Я бы даже не отказалась переехать в Пятигорск. Тихо, спокойно, никто никуда не торопится, а от такого чистого воздуха даже голова кругом идёт.

– Если хочешь – давай переедем в Пятигорск, – пожал я плечами. – Не знаю, правда, есть ли тут политех, куда я мог бы перевестись на заочное, да и тебе доучиваться надо – без диплома нынче никуда. Насчёт музучилища я тоже не уверен, нужно узнавать.

Мы раньше говорили об этом, но как-то вскользь.

– Ты серьёзно? Ну, насчёт переезда?

– Ради тебя – хоть на край света! А в Москву не хочешь перебраться?

– В Москву? Честно говоря, пока что-то не тянет. Не так часто мне там выступать приходится и репетировать, чтобы из-за этого менять Свердловск на Москву. Да и у тебя в Свердловске всё налажено, а там таких, как мы – пруд пруди.

– Ну не пруд, конечно, – немного обиделся я за нас, – но в целом я с тобой солидарен.

Мы спустились вниз, заглянув в дом-музей Лермонтова, а затем нам на глаза попалось кафе под названием «Радуга». Имелась тут открытая площадка, под навесом, благо погода располагала, в Пятигорск в середине октября пришло самое настоящее бабье лето, мне даже жарковато стало. Из посетителей на веранде только трое парней за одним из столиков, по виду явные мажоры. Во всяком случае одеты модно, все в расклешённой джинсе, двое в джинсовых же куртках, а один – высокий блондин – в короткой кожаной на молниях. Ещё и шампанское пили средь белого дня, может, отмечают какой-то событие, не моё это дело.

– Может, здесь и пообедаем? – предложил я. – А то от санаторной еды мне уже не по себе. Да и обед через час закончится, поспешат придётся.

– А, давай, – после некоторого раздумья махнула рукой Полина.

Мы заняли дальний столик на веранде. По совету официантки заказали на аперитив по бокалу полусладкого «Орджалеши», а из еды – витаминный салат, куриную суп-лапшу, вредные, но выглядевшие аппетитными пельмени со сметаной. На десерт выбрали по чашке кофе со сливками и выпечкой в виде яблочного штруделя.

Парни тем временем вели себя очень уж вызывающе. Травили скабрезные анекдоты, рассказывали не менее скабрезные байки о своих сексуальных похождениях, а затем блондин и вовсе ущипнул молоденькую официантку за попку, отчего та под хохот парней взвизгнула, но не более того. Мои брови непроизвольно сдвинулись к переносице, и Полина, заметив мою реакцию, накрыла мою ладонь своей:

– Женя, не надо.

Стиснув зубы, я подчинился просьбе. В конце концов, ситуация не настолько критична, чтобы ставить на место этих оболтусов, может, девушка уже привыкла к таким шлепкам, хотя по выражению её лица я бы на этом настаивать не решился.

Мы допили кофе, доели штрудели, поблагодарили официантку, которой я на чай оставил целый рупь сверху, в том числе немного компенсировав её моральные страдания после шлепка по довольно-таки упругой, я бы сказал, попке.

Мы почти добрались до выхода, когда я услышал в спину:

– Э, смотри, Серый, какая тёлочка.

Стоп! Я замер на месте и медленно обернулся назад. Парни весело скалились. На вид были моими ровесниками. По габаритам никто из них до моих не дотягивал, так что я не сильно-то и волновался насчёт исхода возможной потасовки.

– Ну чё уставился? – дёрнув тщательно выбритым подбородком, спросил блондин, и по голосу стало понятно, что и первая фраза принадлежала ему. – Где такую тёлочку отхватил? Может, поделишься?

И они снова заржали. Не говоря ни слова, я положил на стоявший рядом столик зачехлённый фотоаппарат.

– А ну-ка извинись перед моей женой.

Тот переглянулся с дружками, не убирая с лица наглой ухмылки.

– А если не извинюсь, то что?

– Тогда пеняй на себя.

– Слыхали, парни? – он снова глянул на дружков, а затем перевёл взгляд на меня, и прищурился. – Да ты хоть знаешь, с кем связался?

– Мне плевать, кто ты сам и кто твои родители, если ты это имеешь в виду, – процедил я. – Итак?

Я подошёл, взял его за воротник кожаной куртки и приподнял.

– Ты чё, падла?!

Он решил лягнуть меня коленом в пах, только я предполагал такое развитие событий и вывернул бедро, заслоняя им травмоопасную зону. Тоже больно, но не так, как могло бы быть, попади этот ублюдок по яйцам. А затем влепил ему такую оплеуху открытой ладонью, что он мог бы отлететь, если бы я его не держал.

Правда, выпустить пришлось, и он тут же плюхнулся на стул, а я отвлёкся на его дружков, которые решили заступиться за товарища. По лицу я не бил, одного остановил ударом в «солнышко», а второму пробил в печень.

– Кто-нибудь, вызовите милицию! – услышал я крик Полины.

Наверное, обращалась она к официантке, чьё испуганное лицо белело в окошке здания кафе.

– Не надо, – громко возразил я, глядя на притихших оппонентов. – Без милиции разберёмся.

Блондин держался за горящую огнём щёку и хлопал глазами. Я навис над ним, и он испуганно отпрянул, насколько позволяла спинка стула.

– А теперь давай проси прощения у моей жены, если не хочешь получить для симметрии по второй щеке. Ну! – прикрикнул я и сделал вид, что замахиваюсь уже слева.

– Не надо!

Парень снова испуганно отшатнулся, съёживаясь и закрываясь руками. Страшно? Правильно, а чем ты думал, когда мою жену тёлочкой называл? Вот теперь испытай миг унижения.

– Долго ждать? – нахмурился я.

– Сейчас, – судорожно сглотнул тот. – Я…

– Чего мычишь?

– Я прошу прощения! – выпалил тот. – Я больше так не буду! Честное слово!

Я посмотрел на Полину, та махнула рукой, мол, извинения принимаются, после чего я отпустил воротник куртки блондина, вытащил из стаканчика салфетку и брезгливо вытер пальцы.

– И не надо лапать официанток за задницу, – бросил я на прощание.

Когда кафе скрылось за поворотом, Полина выдохнула:

– Фу-у-ух, я думала, ты убьёшь его.

– Да ладно, что ж я, под статью захотел загреметь? – улыбнулся я и на ходу приобнял жену за плечи.

А пару часов спустя история получила неожиданное продолжение в виде стука в дверь. Мы с Полиной как раз приступали, так сказать, к предварительным ласкам, и стук показался весьма несвоевременным. Ругнувшись про себя, я натянул трико и прошёл к двери, открыв которую, увидел двух людей в милицейской форме – старшего лейтенанта и сержанта. Оба при табельном оружии. Внутри меня шевельнулось нехорошее предчувствие.

– Старший лейтенант Гусак, – представился старлей и спросил. – Гражданин Покровский Евгений Платонович?

– Я, а что случилось?

– Документики ваши можно?

– А ваши?

Старлей с неохотой показал удостоверение, после чего я вернулся в комнату, открыл дипломат и достал паспорт.

– Женя, а что им надо? – тихо спросила меня Полина, с настороженностью наблюдая за моими манипуляциями.

– Это, наверное, из-за того урода в кафе, – негромко сказал я.

Старший лейтенант пролистал мой паспорт, и сунул его в свой планшет.

– Одевайтесь, гражданин Покровский, поедете с нами.

– А ордер у вас имеется?

– Это не арест пока, а задержание.

– Куда вы его? – послышался сзади голос Полины.

– Недалеко, в отделение.

– За что?!

– Гражданочка, там ему всё объяснят. Покровский, давайте быстрее.

И он многозначительно положил ладонь на кобуру табельного пистолета. Ух какой грозный! Я же повернулся к Полине и успокаивающе улыбнулся:

– Не переживай, разберутся и отпустят.

После чего чмокнул её в щёку и двинулся на выход.

Сразу за дверью на меня нацепили «браслеты», и это мне показалось не очень хорошим знаком. И так вот, в наручниках, провели почти через всю территорию санатория, на глазах у изумлённых отдыхающих, отчего я чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Теперь у всего санатория будет тема для пересудов. За воротами нас дожидался милицейский «уазик» с ещё одним сержантом за рулём. Меня затолкнули в задний, зарешечённый отсек, захлопнулась дверь, заурчал двигатель, тронулись.

Дорога заняла минут пятнадцать, не такой уж и большой город Пятигорск, порядка ста тысяч жителей. Думаю, тут и отделений милиции всего одно, максимум два. То, куда мы приехали, представляло собой старое двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой.

Мы вошли через парадный вход, оказавшись возле окошка дежурного.

– Оформляй, – кивнул старлей обладателю таких же погон по ту сторону оргстекла. – Нанесение тяжких телесных.

– Угу, – пробурчал тот, принимая паспорт и переписывая из него данные.

– Какие тяжкие телесные?! – возмутился было я, но меня несильно, однако чувствительно ткнули в бок кулаком.

– Молчать!

– Вещи выкладывайте, оприходуем по списку, – равнодушно бросил мне дежурный.

Ещё минуту спустя за мной захлопнулась дверь «клоповника», куда мою персону отконвоировал невысокий, но плечистый и очень серьёзный старшина. Я потёр запястья – всё-таки наручники оказались туговаты. С порога в нос ударил запах немытого тела, хотя тут, кроме меня, никого не было. Даже параша, коей служило обычное ведро в углу, была пуста. Окошка тоже не было, тусклый свет давала забранная в «намордник» лампочка, да ещё и утопленная в потолке, чтобы, видимо, не разбили. Стены были испещрены надписями, зачастую нецензурного содержания, которые хоть и пытались закрасить, но не очень успешно, так как некоторые были выцарапаны довольно глубоко. Интересно, чем, если все личные вещи конфискуют, не говоря уже о ножах и прочих гвоздях… Недаром говорится, что голь на выдумки хитра.

Я присел на широкую деревянную скамью, подумав, сколько же задниц отполировали её поверхность. И понятно, эти задницы принадлежали не самым лучшим членам общества. Вряд ли лавка тут с тех времён, когда в застенки бросали попавших под каток репрессий. Невиновных, как и я, но оказавшихся за решёткой по чьему-то навету.

Ну ничего, разберутся, выяснят, кого задержали, ещё извиняться будут. А пока придётся потерпеть. Максимальный срок содержания под стражей до предъявления обвинения, если память не изменяет, составляет 10 суток. Но уж вряд ли меня тут столько промурыжат.

Не знаю, сколько прошло времени, часы пришлось сдать с документами и другими личными вещами. От нечего делать я начал более подробно изучать «наскальное творчество». Одна из совсем почти затёртых надписей гласила: «Котя. 17. 04. 48». Интересно, кто этот Котя, за что его сюда упекли, и как сложилась его дальнейшая судьба? Звук отодвигаемых запоров заставил меня отвлечься от этих мыслей. В дверном проёме нарисовался знакомый старшина.

– Покровский, на выход. Руки за спину.

На этот раз обошлось без наручников. Меня отконвоировали на второй этаж, в кабинет, на двери которого висела табличка: «Серёгин Н. М.». Хозяин кабинета был в гражданском и что-то писал за столом.

– Вот, товарищ капитан, доставил, – отчитался мой провожатый.

– Хорошо, подождите за дверью… Присаживайтесь.

Последнее предназначалось уже для меня. Я сел на видавший виды стул, скрипнувший под моим весом. Капитан молчал, разглядывая меня не без любопытства во взгляде, я тоже молчал. Наконец он спросил:

– Что ж вы, гражданин Покровский, руки распускаете? Трёх ребят ни за что чуть на больничную койку не отправили. Они уже успели пройти медицинское освидетельствование. У всех сильные ушибы, у двоих подозрение на перелом рёбер, а у Колесниченко – на перелом челюсти.

Понятно, значит, некий Колесниченко – тот самый блондин.

– Там даже на трещины подозрений быть не должно, я умею рассчитывать силу удара…

– То есть вы не отрицаете тот факт, что применили физическую силу в отношении граждан Спивака, Худякова и Колесниченко? – оживился Серёгин.

– Ну, применил… Так этот, Колесниченко, он оскорбил мою жену, а когда я попросил его извиниться – пытался ударить меня коленом в пах. Я всего лишь ударил его по щеке ладонью. Тут его дружки на меня кинулись, пришлось одному в солнечное сплетение пробить, другому в печень. Но я-то, извините, боксом занимаюсь, если бы я ударил в полную силу, но и ребят точно были бы проблемы…

– Теперь у вас будут проблемы, гражданин Покровский, – пообещал следак голосом, не предвещавшим ничего хорошего и выделив слово ВАС. – Кстати, фамилия ваша мне знакома, где я мог её слышать…

Он наморщил лоб, а я не без доли самодовольства заявил:

– Месяц назад я стал победителем Олимпийских Игр.

Вообще было обидно, что меня до сих пор не узнали. Ехали брать – и не знали, кого арестовывают. Запрос бы хоть сделали в Свердловск, в местный УВД или куда там… Похоже, местные милиционеры очень спешили. Может, и правда этот Колесниченко – не из простых?

– Точно, в «Советском спорте» ваша фотография была, – немного растерянно пробормотал Серёгин. – Но это ещё нужно уточнить. Веселов!

– Я, тащ капитан! – нарисовался на пороге мой конвоир, чья фамилия так не гармонировала с его внешностью.

– Пусть пока в коридоре обождёт, мне нужно срочный звонок сделать.

Понятно, с начальством будет советоваться. Оно и верно, ситуация изменилась, теперь уже так просто нанесение тяжкого вреда здоровью не пришьёшь.

Ждать пришлось долго, минут десять, после чего меня снова пригласили в кабинет. Следователь выглядел хмуро и немного озадаченно.

– Присаживайтесь… В общем, то, что вы олимпийский чемпион, сути дела не меняет. Факт побоев налицо, и я должен с ваших слов составить протокол. Со слов потерпевших протоколы уже есть, как и со слов свидетеля – официантки кафе «Радуга».

– Ну вот же, есть свидетель, она всё видела и слышала.

– Да, видела и слышала, и утверждает, что вы первый начали оскорблять потерпевших, а когда те словесно попробовали вас приструнить, то применили в их отношении грубую физическую силу. Видимо, под действием алкоголя.

– Да какой алкоголь?! Мы выпили-то всего по бокалу вина!

– Иногда и этого бывает достаточно. Вот копии протоколов, можете ознакомиться.

Я ознакомился… Надо же, все четверо рассказывали одно и то же, будто бы это именно я стал зачинщиком конфликта, а они – пострадавшие – белые и пушистые. Ну и официантка, похоже, боялась говорить правду, значит, что-то тут действительно нечисто.

– Тут всё неправильно, – заявил я, возвращая копии следователю. – Это оговор, и самое главное, зачем это сделала гражданка Портнягина? Выходит, на неё кто-то надавил? Или запугал. Не по своей же воле она написала неправду!

– Гражданин Покровский, выбирайте выражения, – набычился следак. – Те времена, когда кого-то запугивали, давно прошли. Советская милиция соблюдает Уголовный кодекс от А до Я. В общем, излагайте вашу версию событий, я буду протоколировать.

Предупреждаю, лучше говорить правду, следствие всё равно докопается до истины.

На изложение у меня ушло не более пяти минут. Диктовал и думал, почему меня не отпустили с извинениями, а продолжают «топить»? Неужто здесь, в этом небольшом курортном городке, задействованы такие силы, что им мои звания нипочём? Ведь кому-то же Сергачёв звонил, и общение это было достаточно продолжительным, однако, судя по его реакции, установка осталась прежней.

– Прочитайте и внизу, вот здесь, напишите: «С моих слов записано верно»… Число и подпись. Угу… Веселов!

Вскоре меня вновь конвоировали в КПЗ. По-прежнему один, без соседей. Ну и ладно, а то притащили бы какого-нибудь забулдыгу, он бы тут всё заблевал, чего доброго. Прилёг на нары, заложив руки за голову. Неудобно, жёстко, как тут люди спят вообще?! И вообще, долго мне тут ещё торчать? Мучило какое-то нехорошее предчувствие. Ведь и правда, их слово против моего и Полины. Но тут все лица заинтересованные, самое главное, что свидетель этого ЧП – официантка Портнягина – встала на сторону этих мажоров. Понятно, не по своей воле, заплатили или припугнули. А скорее всего то и другое, но суть дела от этого не меняется. Как я смогу доказать свою невиновность? Если только за меня заступятся более могущественные люди. Ведь о моих знакомствах здесь не знают, а если бы знали, то, думаю, не рискнули бы пойти на такую наглую аферу.

А что мне может грозить, даже если у пострадавших найдутся якобы трещины и переломы? Могу отделаться на первый раз условным? Тьфу, вот такие пораженческие мысли сейчас совсем не к месту. Тем более впереди бой с Али, на кону миллионы долларов, так нужные нашей стране. Нет, должны разобраться.

А вообще уже есть хочется. По идее время ужина точно наступило. Меня кормить собираются?

Я встал и затарабанил в дверь. Никакой реакции. Снова постучал, на этот раз окошко отворилось.

– Товарищ старшина. Для меня ужин предусмотрен или как?

– Ужинами вас ещё кормить, хулиганьё. Ничего, потерпишь до утра.

Окошко захлопнулось, и я снова остался наедине со своими мыслями. Лежать на голых досках после мягкой санаторной кровати было невыносимо, хорошо хоть куртка сгодилась вместо подушки. Уже проваливаясь в дремоту, подумал, как там Полина? Переживает ведь, бедная, а ей нельзя волноваться. Приехала подлечить нервы, а тут на тебе – такая история.

Ночью спалось плохо, ещё и пить захотелось. На стук в дверь откликнулся уже какой-то незнакомый сержант, принёс кружку воды, наверное, из-под крана, которую я опорожнил залпом. Потом вставал отлить, а на рассвете, с неумытой физиономией и нечищеными зубами, меня вывели из КПЗ и вернули личные вещи. Не успел я обрадоваться, как позёвывавший старлей, что вчера проводил моё задержание – и сегодня с ним в паре был всё тот же сержант – сунул мне под нос постановление о моём аресте, после чего нацепил на меня наручники и вывел во двор, где стоял уже знакомый «уазик», а его водитель открывал заднюю дверцу в отсек для задержанных.

– А куда это вы меня? – поинтересовался я.

– Тут недалеко, садись давай, – бесцеремонно подтолкнул он меня в спину.

Ехали мы в сторону окраины города, и по пути, не выдержав, старлей обернулся, спросив:

– Слушай, а ты правда олимпийский чемпион по боксу?

– Правда, – буркнул я.

– Надо же… Даже на таких управа находится. Вот что значит перейти дорогу не тому человеку.

– И кому же я перешёл?

– Так ты ещё не знаешь, что ли? – искренне удивился тот. – Главному прокурору Ставропольского края. Это его сынка ты по мордасам отхлестал. Хорошо ещё, если без перелома обошлось. Будь у него отец простым работягой – хрен бы дали команду тебя в «Белый лебедь» везти. Это у нас так следственный изолятор называется, потому что белый весь. Санкцию на твой арест Колесниченко вроде как лично подписал.

М-да, вот тут мне стало совсем грустно. Влип, очкарик… Что вообще сынок прокурора Ставропольского края делал в Пятигорске? Но это уже вопрос десятый. Но я заставил себя взбодриться – рано вешать нос, Евгений Платонович, и на нашей улице перевернётся грузовик с пряниками. Кстати, жрать охота просто невыносимо. Интересно, хоть в СИЗО меня накормят завтраком? Я уже согласен на любую баланду, лишь бы было чем набить желудок, уже издававший характерные звуки.

Наконец машина, миновав двое ворот с металлическими створками, остановилась во дворе следственного изолятора. СИЗО Пятигорска – по названию собрат знаменитой Соликамской колонии – представлял собой комплекс из двух явно дореволюционной постройки корпусов, окружённых стеной с вившейся по её верху колючей проволокой. По углам стены стояли каменные башенки, что придавало ей сходство с крепостной. Моросящий дождь и лай собак добавляли ощущения безысходности, который не мог разбавить даже доносящийся откуда-то запах свежевыпеченного хлеба.

Здесь старлей сдал меня уже местным и попрощался со мной не без доли сочувствия в голосе. Процедура оформления отличалась от той, что случилась накануне в отделе РОВД, и затянулась подольше. Занимался этим толстый капитан, то и дело отиравший потеющую шею носовым платком. Принял у меня снова по описи личные вещи, внёс в личное дело паспортные данные, а когда шмонали – заставили даже трусы спустить, заглянув в задний проход. Затем у меня сняли отпечатки пальцев, после чего капитан скомандовал сержанту вести меня в каптёрку.

Коридоры СИЗО представляли собой настоящий лабиринт, через каждые 10–15 метров нам приходилось миновать зарешечённые двери. По пути я мысленно вспоминал истории о том, как урки встречают новеньких, что можно делать и говорить, и что нельзя. Говорить: «Вечер в хату» глупо, за окном ещё утро. Но ведь если захотят подловить – подловят, и не факт, что одними кулаками отобьёшься от целой кодлы, почти каждый в которой умеет работать заточкой, а если и отобьёшься – то ночью глаз не сомкнёшь, опасаясь, как бы во сне не прирезали или не придушили. А без сна человек долго не протянет, два, три дня максимум.

Каптёрщиком оказался осужденный, которого, видно, оставили в СИЗО обслугой. Я получил матрас, две простыни, вафельное полотенце, одеяло и подушку.

– Мыло, кружка, миска есть? – спросил каптёрщик.

– Откуда? – вздохнул я. – Если только с передачкой принесут, так моя жена и не знает, что я здесь.

– Ладно, держи.

Затем наш путь пролегал в душевую, в которой я оказался один. Горячей воды не было, но я и под холодной вымылся с удовольствием, смывая с себя грязь и вонь после пребывания в КПЗ. Вот только во что завернуть мыло? Ни мыльницы, ни даже полиэтиленового пакета. Не придумал ничего лучше, как завернуть в полотенце, которым вытирался. Потом в раковине простирну.

Дальше – подъём на второй этаж, и вот перед мной распахивается тяжёлая дверь камеры, в которой мне предстояло провести… Сколько? День, два или месяц?

– Принимайте пополнение.

Дверь за моей спиной захлопнулась, и на меня уставились десятка полтора пар любопытных глаз. Люди сидели и лежали на 2-ярусных шконках, под зарешечённым окошком за небольшим, привинченным к полу столиком сидели четверо и играли в карты, но тоже, естественно, обратили внимание на новенького. Под ноги полотенце мне никто пока не кидал, хотя я в случае чего знал, что нужно делать в таких случаях.

– Здорово правильным людям! Здорово и мужикам!

– Здорово, коль не шутишь, – отозвался от столика тип в тёмно-синей майке-алкоголичке, позволявшей разглядеть его татуировки.

Похоже, старший в камере. Не сказать, что старый, но слева и справа от скул к подбородку спускались две глубокие морщины, добавлявшие ему лет. В углу рта тлела оранжевым огоньком сигарета. Глубоко посаженные глаза смотрели оценивающе, прощупывая меня, словно рентгеном.

Я покосился на свёрток подмышкой.

– Куда рухлядь кинуть?

– Сам-то обзовись и расскажи, с какой бедой пришёл. А там уж решим, где тебе место, на шконке, а может, и под шконкой.

Раздался смех, я тоже за компанию улыбнулся.

– Лады, представлюсь. Евгений Покровский, студент из Свердловска, в Пятигорск с женой приехали отдыхать по путёвке. Если вкратце, то вчера после прогулки к месту дуэли Лермонтова зашли в кафе «Радуга», где случился конфликт с местными мажорами…

– С кем?

Блин, слово-то это ещё не вошло в обиход. Надо поменьше ошибаться на будущее, тем более в таких местах, где одно неверное слово может стоить жизни.

– Ну то есть с представителями золотой молодёжи. Один из них нелицеприятно отозвался о моей супруге, а на предложение извиниться попробовал заехать мне коленом между ног. В общем, он всё же извинился, но уже получив по физиономии, ну и его дружков пришлось немного утихомирить. А когда мы вернулись в санаторий, за мной прибыл милицейский наряд. Отвезли в РОВД, посидел с КПЗ, сводили на допрос. Следователь показал копии протоколов потерпевших и официантки, все в один голос утверждают, будто это я ни с того ни с сего, напивавшись, набросился на парней. Хотя мы для аперитива с женой выпили только по бокалу вина.

– И как же это тебя без решения суда в СИЗО определили? – недоверчиво поинтересовался татуированный.

– Видимо, очень уж настаивал папаша пострадавшего, которому я оплеуху отвесил. Ордер на мой арест выписал.

– Так его папаша…

– Главный прокурор Ставрополья, некто Колесниченко, – закончил я за Алтына.

В камере тут же поднялся гвалт. Смысл выражений подследственных, если убрать нецензурные выражения, сводился к тому, что мусора вконец оборзели.

– Ша, кончай базар! – утихомирил сокамерников старшой и посмотрел на меня. – Если не лепишь горбатого, то это натуральный ментовской беспредел. Да ещё и первохода в блатную хату загнали.

Он поскрёб щетину, затем снова смерил меня взглядом.

– Короче, я Алтын, смотрящий в «Белом лебеде». Шмотки можешь вон туда пока кинуть.

Моя шконка располагалась на втором ярусе, причём ближе к окну, нежели к параше, что радовало, так как из открытой форточки шёл какой-никакой приток свежего воздуха. Кто знает, сколько мне тут чалиться.

– А ты из свердловских блатных, может, кого-то знаешь? – спросил Алтын, пока я расстилал матрас.

– Прокурора знаю, – ответил я, и сам про себя подвился тому, что один Прокурор мне когда-то помог, а второй, наоборот, пытается меня засадить. – Но мы договорились, что для меня он Сан Саныч.

– Прокурор – вор на Урале известный, – поддакнул один из картёжников с большой залысиной, обрамлённой седым венчиком волос.

– Это точно, Гвоздь, вор он известный, – подтвердил Алтын. – А откуда ты его знаешь? Что за дела у вас с ним были?

– Дом мой хотели залётные обнести, так он помог решить проблему.

– Сам его нашёл?

– Мне его координаты до этого на всякий случай дал другой вор, Абрам, мы с ним в Крыму познакомились.

– Хм, Абрам тоже авторитетный вор, пересекались как-то на пересылке, – поглядел на меня Алтын.

– Кстати, он меня Артистом прозвал.

– Это за что?

– За то, что песни ему мои понравились.

– Что за песни?

– Ну, например, «У каких ворот» и «Золотые купола».

– Э, а я знаю эти песни, – вскинулся сидевший на нарах урка.

– И я слышал. И я, – наперебой загомонили обитатели камеры.

– Ша, – снова цыкнул Алтын. – Чего раскудахтались? Все слышали, я тоже слышал. Хочешь сказать, что ты их сочинил?

Я пожал плечами.

– Можете малявы отправить Прокурору и Абраму, спросить, слышали они эти песни до моего живого перед ними исполнения, когда-нибудь придут ответы. Я, кстати, целый альбом таких песен записал, называется «Здравствуй, мама…». А Сан Санычу первый экземпляр подарил, очень он был доволен.

– Я возвратился! Здравствуй, мама! Ну что ты, перестань при сыне причитать! – нещадно фальшивя, пропел тот, что сидел на нарах.

– Мотя, никшни, не пога́нь хорошую песню, – прикрикнул на него Алтын, выгнув шею, затем снова повернулся ко мне. – Артист, да ты если на зону угодишь – чего я тебе ни в коем случае не желаю – будешь там в шоколаде.

– А пусть споёт чё-нибудь, – негромким голосом, в котором мне почему-то почудились угрожающие нотки, предложил третий картёжник.

Его правый глаз был наполовину прикрыт веком и был какого-то мутноватого цвета, а рожа урки мне категорически не нравилась. Но, как говорится, с лица воду не пить, и детей мне с ним не крестить… Детей. Блин, вот вспомнилось некстати.

– Могу и спеть, если общество попросит. Правда, привык как-то уже под гитару…

– А не вопрос, – подмигнул мне Алтын.

Он вразвалочку подошёл к двери и несколько раз ударил в неё ладонью. Несколько секунд спустя глазок в окошке открылся.

– Чего стучишь, Алтын?

– Слышь, Артамонов, пачку «Примы» хочешь?

– А чё надо?

– Принеси гитару из актового зала.

– Гитару? – с той стороны двери задумались. – Две пачки.

– Ты не борзей, тебе и одной хватит, – добавил строгости в голос Алтын. – Или хочешь, чтобы твоя баба узнала, что ты с Машкой с Кабардинки блядуешь?

– Ой, да ладно уже, Алтын, сколько можно… Щас.

Глазок закрылся, а урка мне подмигнул:

– Ща вертухай струмент припрёт.

Десять минут спустя я сидел на нижней шконке и держал в руках расстроенную вусмерть гитару производства г. Бобров с «цветочками» вокруг отверстия резонатора. Добившись боле-менее приемлемого звучания, я спросил:

– Какую песню хочет услышать общество?

– «Золотые купола», «Честный вор», «Здравствуй, мама…», «Воробьи», – наперебой загомонили арестанты.

– Так, ша! – в очередной раз прикрикнул Алтын. – Давай, Артист, эту, про осень, как раз щас в тему. Ну, вальс там ещё…

– Понял, «Вальс-Бостон», – кивнул я, перебирая пальцами струны.

На ковре из жёлтых листьев в платьице простом Из подаренного ветром крепдешина Танцевала в подворотне осень вальс-бостон. Отлетал тёплый день, и хрипло пел саксофон…

Да и ничего, что гитара хреновая, распелся, втянулся, даже сам стал кайф ловить от собственного исполнения. Не говоря уже о слушателях. Сокамерникам очень даже зашло моё исполнение, а дальше по их заявкам исполнил ещё две песни, после чего поинтересовался:

– Народ, у вас тут обед когда бывает? А то второй день во рту ни крошки.

– Да ты чего ж молчал?! Ну-ка давай за стол! И мы за компанию, а то тут такой бурдой кормят…

Кто бы мог подумать… Хотя в принципе я бы мог. Ведь передачки же арестантам носят, а у кого родни и друзей поблизости нет, но кто в масти – тем грев от братвы идёт, с «общака». Не знаю, в данном случае кому от кого чего пришло (скорее всего, всё вперемешку), но вскоре на столе была расстелена чистая газета, на которой порезали полбуханки ржаного хлеба, круг полукопчёной колбасы, шмат сала, луковицу настрогали… Нож был самодельный, с ручкой, обмотанной чёрной, матерчатой изолентой, и откуда он вдруг возник – я так и не понял. Ну да меньше знаешь – лучше спишь.

По команде Алтына вертухай Артамонов притащил ещё и чайник кипятку, так что тут же забодяжили чифирь, а к нему нашлись печеньки с карамельками. Думаю, я своё угощение отработал, так как, заморив червячка, исполнил ещё три песни, после чего понял, что горло не железное. Гитару всё же пришлось вернуть, я даже про себя облегчённо вздохнул, а то попозже снова попросили бы спеть, тогда как настроение у меня, честно говоря. Было совсем не концертное. Так-то хорошо, что приняли в хату нормально, обошлось без всяких «прописок», но сколько мне тут торчать и что ждёт в будущем? Лежал на своей шконке, глядя в трещину на потолке, и думал о превратностях судьбы. Эх, Полинка, как-то ты там без меня…

Тут и обед подоспел. Народ, невзирая на недавний перекус, всё же выстроился к окошку с мисками и кружками, причём за Алтына и Гвоздя, который был вроде как правой рукой смотрящего, пайки от двери к столу таскал шнырь с погонялом Буба. Когда мне в оловянную миску плеснули похлёбку, я определил её про себя как «рыбное кладбище». В мутной жиже плавали плавники, головы, кишки… Но я это честно сожрал, кто знает, что там будет дальше. Вряд ли местная братва станет мне каждый раз устраивать такой вот пир, что случился во время «антракта».

Потом была ещё и каша на второе, перловая, и в кружку плеснули мути какой-то под названием чай- это уже на обратном пути баландёр завёз, когда мы освободили миски от похлёбки. Запасная тарелка под второе блюдо – слишком большая роскошь для арестанта.

Кстати, двух арестантов за это время уводили из камеры: одного на допрос, а второго – на встречу с адвокатом. И когда в районе четырёх часов снова послышался звук запоров, подумал – опять за кем-то пришли. Оказалось, за мной.

– Покровский! На выход!

– Куда его, Артамонов? – поинтересовался Алтын.

Вертухай пожал плечами:

– В кабинет начальника велено доставить почему-то.

– Ого, к самому, – только и нашёлся что сказать авторитет. – Ну ты это, Артист, не ссы, говори как было, пусть не думают, будто настоящего пацана легко сломать.

Кабинет начальника СИЗО находился в соседнем корпусе. Пока вертухай стучался в дверь, спрашивая разрешения ввести подследственного, я успел прочитать на табличке: «Начальник СИЗО № 2 подполковник В. И. Костин».

Оказавшись несколько секунд спустя внутри, обнаружил интересную картину. Сам начальник в форме с погонами подполковника стоял чуть ли не навытяжку перед гражданским средних лет, а у окна, опершись пятой точкой на подоконник и скрестив на груди руки, стоял ещё один такой же «гражданский». Я их сразу для себя закавычил, так как, несмотря на костюмы с галстуками, производили впечатление людей служивых. И я уже догадывался, какое ведомство они представляют.

При моём появлении тот, что, казалось, только что отчитывал подполковника, чуть улыбнулся, сделал шаг навстречу и протянул руку.

– Здравствуйте, Евгений Платонович! Я Лопухин Андрей Сергеевич, представляю краевое управление Комитета государственной безопасности. К нам поступил сигнал, что вас задержали по подложному обвинению и, не дожидаясь постановления суда, направили в следственный изолятор. Валерий Иванович, – он покосился на начальника СИЗО, и тот невольно втянул голову в плечи, – не имел права вас у себя оформлять, и с этим ещё будут разбираться. Надеюсь, за то время, что вы провели в КПЗ и следственном изоляторе, вас не били?

– До этого не дошло, – хмыкнул я, представляя, чем могла бы закончиться такая попытка для любителя поднять на меня руку, будь он хоть уркой, хоть человеком в погонах. – А в камере вообще народ нормальный оказался, накормили чем Бог послал.

Минут сорок спустя чёрная «Волга» въезжала на территорию санатория. Здесь я попрощался с моими освободителями – Лопухиным и вторым, чьего имения так и не узнал. Ещё несколько минут спустя я открывал дверь своего номера. Сидевшая на краешке кровати Полина подняла лицо с покрасневшими от слёз глазами и, часто моргая, прошептала:

– Женька…

А затем, вскакивая и кидаясь ко мне, завопила:

– Женька!

Когда Полинка более-менее успокоилась, рассказала о своих действиях после того, как меня увезли. По какому-то наитию она побежала искать Павла Анатольевича, чьей фамилии даже не знала. А я-то, балбес, сам бы мог догадаться отправить её к Судоплатову, прежде чем меня увели, да что-то, видно, на фоне лёгкого шока не додумался до столь естественного хода. Ну а дальше Судоплатов велел Полине успокоиться, и ждать моего возвращения. Вон она сидела и ждала, не выходя из номера даже поесть в столовую. То есть она была ещё более голодной, чем я.

– Солнце, подожди меня здесь, на ужин вместе пойдём, а мне необходимо поговорить с Павлом Анатольевичем.

– Так мне тоже нужно его поблагодарить.

– Это ещё успеешь, а у нас с ним мужской разговор.

– Только не задерживайся.

– К ужину точно буду, – заверил я её, целуя в губы.

Судоплатова я нашёл не сразу, мне посчастливилось встретить его идущим не спеша от бювета с минеральной водой. Увидев меня, он улыбнулся и кивком головы предложил свернуть в тихий закуток. Здесь мы наконец смогли поговорить.

– Спасибо вам, Павел Анатольевич!

– Не стоит, Евгений. Когда я увидел вашу супругу, бежавшую ко мне чуть ли не со слезами на глазах, то понял, что случилось что-то нехорошее. Причём именно с вами. Как оказалось, я был прав, но к счастью, дело оказалось не столь серьёзным, хватило одного звонка моему старому знакомому, а дальше меня уже просто держали в курсе дела. Хотел сам вас навестить сегодня, но вы меня нашли раньше. А теперь расскажите, что с вами происходило за эти сутки.

Мы сели на скамейку, и на рассказ у меня ушло не более десяти минут, так как я старался обходиться без лишних, ничего не дающих подробностей.

– Вы правильно себя вели, молодцом, – подытожил Судоплатов. – И из-за вас теперь у некоторых местных начальников головы послетают с плеч. Туда им и дорога, а то возомнили себя царьками… Кстати, может, вам охрану выделить?

– Не стоит, Павел Анатольевич. Не думаю, что в ближайшее время ситуация может повториться, а так вроде бы на меня киллеров нанимать не за что, врагов у меня нет.

– Ну, это вам так просто кажется, – усмехнулся он. – Даже у Христа были враги, правда. он им прощал. И напрасно, их нужно нейтрализовать при первой же возможности.

Глаза его, включая слепой, сузились, и он посмотрел куда-то вдаль, и не просто вдаль, как мне показалось, а вообще сквозь время и пространство. Может, перед его мысленным взором стоял Коновалец[41], которому он вручил коробку с бомбой вместо конфет, или Лев Троцкий, операцию по уничтожению которого он разрабатывал лично. Кто знает…

Из этого состояния Судоплатов вышел неожиданно, лицо его разгладилось, словно бы и не было этой паузы, и он повернулся ко мне:

– Полина наверняка будет интересоваться подробностями этой истории. Скажите то, что я вам сказал. Мол, Павел Анатольевич позвонил старому другу, имеющему отношение к силовым структурам, тот и распутал этот клубок. Моя же роль во всём этом чисто формальная, в виде передаточного звена, если можно так выразиться.

– Скажете тоже, формальная… Побольше бы таких звеньев – и жизнь в стране стала бы на порядок лучше.

– А жизнь будет лучше, поверьте, Женя. Уж мы с вами постараемся.

Глава 31

Прежде чем распрощаться с Пятигорском, пришлось писать заявление на неправомерные действия в отношении моей персоны. Изложил всё, как было, не прибавив, не убавив.

По возвращении в Свердловск от Хомякова, который предложил встретиться на явочной квартире, узнал, что на Ставрополье всерьёз взялись за коррупционеров, а прокурору края светит серьёзный срок. История с моим арестом всколыхнула всю страну. Пусть она и не освещалась в прессе, но волны пошли, и понятно, что местные чекисты были, как говорится, в теме. Хомякову было интересно, как оно там происходило в подробностях, пришлось под чаёк с печеньками рассказывать.

21 октября обнаружил в почтовом ящике извещение. Оказалось, на почте меня дожидается бандероль с материалами по боям Мохаммеда Али, которая пришла ещё до нашего отъезда в Пятигорск. Вернувшись с бандеролью домой, принялся изучать содержимое. Вырезки из газет и журнала «Ring» с обзорами поединков и комментариями специалистов, естественно, на английском, плюс бобина с киноплёнкой последнего боя Али против Паттерсона за звание чемпиона по версии NABF. Мне удалось договориться с киномехаником ДК «Урал», устроившим для нас с Казаковым ночной кинопоказ. Как без Лукича? Я бы и сам справился, но обиделся бы тренер, так что пришлось и его тащить в ночь. Плёнка была хоть и цветная, но не самого лучшего качества, впрочем, понять, что к чему, было вполне реально. В 6-м раунде у Паттерсона открылось рассечение в районе глаза, к концу 7-го раунда глаз полностью закрыла гематома, после чего поединок остановили. Бой мы пересмотрели трижды, ещё при этом попросив киномеханика несколько раз прокрутить самые показательные моменты встречи двух темнокожих боксёров. Надеюсь, заработанная четвертная компенсировала мастеру киноустановки бессонную ночь. Тем более мы засиделись только до половины второго ночи, думаю, немного вздремнуть ему всё же удалось после того, как я подбросил сначала его до дома, а потом и Казакова.

Тем временем я развил бурную деятельность по записи альбома для пластинки, которая должна была покорить американского слушателя. Почему бы и нет, если в моей прошлой жизни эти песни собрали кучу всяких платиновых и прочих статусов?! Конечно, свои исполнители из США и Британии им ближе, чем какой-то русский… Но этот русский будет биться с их кумиром, что уже само по себе должно подогреть интерес к диску. А диск – интерес к бою, такая вот у меня вырисовывалась многоходовочка.

Группа будет называться «Альфа». Была такая в мое время, запомнилась песней на стихи Есенина про московского озорного гуляку, но в целом стиль коллектива так и остался не до конца разгаданным. «Радиотехник» решил не трогать, у них свой репертуар, да и рано пацанам на такие высоты. Нужны люди постарше.

Так-то, конечно, рокеры в СССР уже имелись. В 1966-м, кстати, в нашем Каменск-Уральском был проведён первый в стране рок-фестиваль, правда, участие в нём принимали местные группы, а три года спустя в Ростове-на-Дону также прошёл местечковый рок-фестиваль. Уже на слуху были такие коллективы, как «Машина времени», «Сокол». «Скоморохи» Градского, «Аргонавты», «Рубиновая атака»… Можно было бы попробовать с ними договориться, но время поджимало. Если бы не поездка в Пятигорск, возможно, что-то и успел бы сделать, но теперь что уж вспоминать… Так что в данный момент предстояло рассчитывать только на местных музыкантов.

В поисках музыкантов направил свои стопы в Свердловский институт народного хозяйства, где базировалась группа «Вита» – бывшая «Биос», основанная когда-то на биофаке УрГУ имени Горького. В той жизни бывал на выступлениях коллектива, и оказался приятно удивлён уровнем ребят.

Лидером «Виты» был бас-гитарист Саша Горелый, он теперь работал в СИНХ, потому и группу сюда перетащил. Найти его не составило труда на кафедре биологии.

– Привет!

– Привет!

– Я Евгений Покровский.

– Да узнал, как же, в газетах и по телевидению показывают тебя. А к нам какими судьбами?

– Да вот хочу из вас звёзд мирового уровня сделать.

– Это как? – насторожился Горелый.

– Мне предстоит важный бой в США…

– Да, я слышал по радио про бой с Мухаммедом Али…

Он запнулся и слегка побледнел. Понятно, на одном из «вражьих голосов». Я же продолжил как ни в чём ни бывало:

– Ну так вот, я получил от советских властей добро на небольшую рекламную кампанию перед этим боем в виду выпуска пластинки на английском языке. Таким образом планируется не только привлечь внимание американской публики к этому бою, хотя там американские организаторы и так стараются, но и заработать для СССР валюту. 10 % от дохода идут на моё имя, но я планирую потратить эти деньги на благотворительность. То есть помочь школам, детсадам, спортивным секциям… А тебе и твоим ребятам оплачу затраченное время на запись пластинки. Но это только начало. Со мной или без меня, группу ждёт большое будущее. Возможно, гастроли по всему миру. Опять же, скажу по секрету, на самом верху принято решение продвигать советскую идеологию на Запад, и современная музыка – один из инструментов этой идеологии.

– Ничего себе, перспективы, – запустил Горелов пятерню в свою шевелюру. – Да кто же откажется от такого предложения?!

– Тогда может с ребятами твоими и обговорим? Когда у вас репетиция?

– Так сегодня, через два с половиной часа.

– Отлично, я подойду и решим окончательно вопрос.

Парни из «Виты» тоже оказались не против. Ещё бы, кто бы на их месте отказался от такого предложения? Они даже не протестовали, когда я сказал, что группа поменяет своё название и будет называться «Альфа».

Помимо Горелого в группе играли на гитарах Валерий Костюков и Евгений Писак, за барабанами сидел Константин Осьмушкин. Вокалистом был Анатолий Рыков, и вокалистов неплохим – я послушал, что они исполняли на репетиции. Остальные тоже пели, когда было нужно.

– Неплохо, – подытожил я. – Завтра на репетицию приду уже со своим материалом. А когда мы его отшлифуем – будем писать на студии заготовку для пластинки. Только хорошо бы на будущее нам обзавестись нормальными инструментами. Ну ничего, на студии они имеются, для записи нам их хватит, а после выхода пластинки будет видно.

Однако, прежде чем взяться за работу, мне пришлось поработать с текстом песни «We Will Rock You». «Hotel California» я решил всё же не трогать, считай, единственная путёвая песня у «орлов», пусть уж… И «Creep» не решился писать, психоделика может и не прокатить. А вот хит всех времён и народов от группы «Queen» и конкретно Брайана Мэя однозначно зайдёт. Только вот слова про грязь и кровь на лице, и «Ты просто позорище», повторяющиеся из куплета в куплет, могли и не пройти стадию худсовета или кто там будет его принимать. Поэтому куплеты я переписал, естественно, на английском, и текст получился пусть и незамысловатым, но своего рода объединяющим молодёжь. Мол, будем петь и раскачивать этот мир.

С этим я и пришёл на репетицию. То есть не только с хитом «We Will Rock You», а со всеми песнями для альбома.

– Для начала все песни я исполню под обычную акустическую гитару, – объявил я. – Правда, одна стоит особняком, там почти нет инструментов, но это по ходу дела поймёте.

«We Will Rock You» я оставил на десерт. К тому времени все остальные композиции были не то что приняты на ура – парни чуть ли не писали кипятком. Когда же дело дошло до хита «квинов», они поначалу не поняли, в чём прикол.

– Два притопа ногой и хлопок ладонями, всё очень просто, и гитара лениво вступает лишь с третьего куплета, – пояснял я. – Вот, запоминайте. И не думайте, что эта песня не найдёт своего слушателя, особенно на Западе. Её ещё на стадионах исполнять будут.

Вот, кстати, подумалось, что можно было бы и «We Are the Champions» с того же альбома «Jazz» позаимствовать. В паре с «We Will Rock You» хорошо зашло бы. Уж «квины» как-нибудь это пережили бы, сочинили бы что-то ещё, возможно, не менее великое. В конце концов, цель оправдывает средства. И когда парни наконец прониклись крутостью ритмичной вещи, согласившись, что раскачать толпу под такой мотив будет легко, я решился экспромтом сыграть и спеть заодно и «We Are the Champions». А когда закончил, объяснил, что первый куплет сочинялся в спешке, и его я изменю, никаких «I’ve done my sentence but committed no crime[42]» там не будет. Это будет просто песня о преодолении и стремлении к победе. И я сделаю так, чтобы она сопровождала мой выход на ринг перед боем с Али.

– Чтобы она классно зазвучала – нам придётся сильно постараться, в том числе с многоголосьем в том месте, где поётся «And I need to go on and on, and on, and on». Ну и во второй части припева, начиная со слов «We are the champions» и до конца тоже идёт хоровое исполнение.

Да, я не Фредди Меркьюри, второй такой голос в истории музыки вряд ли найдёшь. Но высокие ноты брать всё же могу, пусть я и не дотягиваю до оригинального исполнения. Если когда-нибудь познакомлюсь лично с Меркьюри (а вдруг?!), то попрошу его с другими «квинами» исполнить ремикс этой песни. Может и согласится.

Парни заявили, что этот альбом, названный по песне «Wind of Change», однозначно покорит весь мир. На Западе «Ветер перемен» должны принять с воодушевлением, не только в плане музыкального материала, но и как символ чего-то нового, повеявшего с востока, а не только как классные песни, что для меня, вообще-то, стояло во главе угла.

В общем, за работу взялись с энтузиазмом. Буквально за неделю мы довели исполнение каждой песни если не до совершенства, то до вполне приличных кондиций, после чего я решил вопрос со студией. Петрович согласился поработать в выходные, так что в нашем распоряжении были суббота и воскресенье. Мы решили записать две бобины. Одна – для первой стороны пластинки, вторая – для второй. Как и планировалось, в первую часть вошли баллады «Belladonna», «Wind of Change», «Shape Of My Heart» и «Nothing Else Matters». Вторую часть составили «I Was Made for Lovin» You', «What Can I Do», «Wonderwall», «We Will Rock You» и «We are the champions». По хронометражу всё сошлось, благо что «We Will Rock You» получилась относительно короткая, всего 2 минуты.

Уложились, как ни странно, в один день. Хотя, чего тут странного, если за спиной – неделя репетиций, да и тут управлялись чуть ли не с первого дубля. Я опасался, что голос может к вечеру сесть, но как-то обошлось, да и ребята поддерживали вокальными партиями – некоторые вещи мы разложили на голоса, а в «I Was Made for Lovin» You'. Кстати, текст в песне группы «Kiss» достаточно откровенный, но, в конце концов, мы пытаемся завоевать западную, в частности, американскую аудиторию, и надеюсь, худсовет если и будет принимать материал, то отнесётся к этому с пониманием.

Чтобы воскресенье не пропадало, мы записали ещё один альбом, тех самых песен, что я распевал под гитару в Олимпийской деревне. К тому времени самодеятельная запись, сделанная в Олимпийской деревне, стала известна всей стране. Во всяком случае, я лично слышал, как «Комарово» неслась из какой-то форточки. Этот альбом под названием «Поверь в мечту!» был рассчитан уже чисто на советского слушателя. И эти песни я разрешил своей уже исполнять ребятам на своих концертах хоть с завтрашнего дня.

Естественно, все песни были зарегистрированы в нашем отделении ВУОАП. За границей песни с альбома «Wind of Change» придётся регистрировать заново, так как СССР ещё не присоединился к Женевской конвенции, должно это случиться, если не ошибаюсь, только в следующем году[43].

У меня был телефон человека в Москве, которому я должен был доложиться, что запись готова, и договориться, каким образом он получит магнитоплёнку, которую, в свою очередь, покажет кому надо, а затем, когда песни утвердят, передаст руководству «Мелодии». Человека звали Борис Яковлевич Козлов, и поскольку телефон у меня был только рабочий, то и ждать пришлось понедельника. Вряд ли мой связной ещё и в выходные не вылезал с работы. Чай, живём в стране развитого социализма, с 8-часовым рабочим днём.

Всё-таки есть преимущество в том, что ты заочник. С утра ни на какие занятия не нужно спешить, проводил жену в филармонию – и занимайся своими делами до её возвращения. Полина в работу, можно сказать, окунулась с головой. «Свердловчанка» без неё гастролировала по области, но без особого успеха, понятно, что публика жаждала видеть и слышать Полину Круглову, теперь уже Покровскую, а не взятую напрокат солистку из другого коллектива. Так что она и по несколько дней пропадала, если ансамбль выезжал по маршруту, скажем, Новоуральск-Нижний Тагил-Алапаевск-Ирбит. Работой жена жила, она позволяла ей забыть о том, что случилось в сентябре. Впрочем, и сексуальная жизнь понемногу входила в прежнюю колею. Другое дело, подспудно я ощущал, что наши отношения в постели как-то утратили ту яркость, что присутствовала в них до беременности Полины. Когда у женщин что-то случается с их детьми, они вольно или невольно склонны обвинять в этом своих мужчин, даже если они не имеют к этому никакого отношения. Почему не оказался рядом, когда меня сбивал мотоциклист? И неважно, что ты был в этот момент в Мюнхене. Ты – глава семьи, моя защита, а значит, должен был предвидеть любую опасность.

Ну это я так рассуждаю, а что в голове у Полины, возможно, она и сама толком не может разобраться. По-прежнему надежда на то, что время лечит, но как там оно будет… Как же хочется и в этой жизни стать отцом.

Итак, Борису Яковлевичу я дозвонился в понедельник с утра в его кабинет. Козлов сидел в здании на Старой площади, и должность его звучала как инструктор ЦК КПСС. Почти через неделю, 29 октября, мне всё равно придётся появиться в Москве на церемонии вручения премии Ленинского комсомола, которая будет проходить в московском Дворце съездов, и мы пришли к выводу, что логично будет, если я прилечу, как и планировал, в воскресенье, а в понедельник с утра навещу Козлова в его кабинете.

Тем более номер в хорошо знакомой гостинице «Россия» мне, как лауреату и участнику церемонии, был уже забронирован, там мне предстояло провести одну ночь, после того, как я получу награду. Другое дело, что и самолёт на Свердловск был утренним, так что вторую ночь мне придётся где-то перекантоваться.

Я вспомнил про Славу Лемешева, чей телефон у меня имелся, дозвонился удачно, он сам и поднял трубку. И когда я попросился к нему на ночь, он заявил, что примет меня с радостью, и родители будут счастливы. Хотел, чтобы и первую ночь я у него провёл, но я отказался, всё-таки надо и честь знать.

Однако Кремлёвский Дворец съездов – это что-то… Не впервые здесь, но каждый раз испытываю чувство неподдельного восхищения. Одно слово – Дворец! С Рождественским поручкались, сегодня он тоже в числе лауреатов.

– Смотрел твой бой с кубинцем, здорово ты его. Слушай, а правда ты будешь с каким-то профессионалом драться?

– Ты-то это откуда знаешь?!

– Так слухи!

М-да, ничего нельзя утаить. Я-то, конечно, Полине проболтался, но вряд ли Роберт узнал это от неё.

Премии вручали за достижения в области литературы, искусства, журналистики и архитектуры, а также науки и техники. Встретились мне здесь и известные персонажи. Например, Николай Губенко и Александр Митта, уже отказавшийся от родной фамилии Рабинович. Не знаю, помешала бы она ему в реализации творческих планов, но, может быть, благодаря новой фамилии в том числе ему доверили снимать «Экипаж».

Лауреатам вручались диплом, нагрудный знак и денежное вознаграждение в размере 2500 рублей. Причём деньги, как нас предупредили, перечислят на сберкнижку. Оно и правильно, так куда безопаснее, нежели гулять по улицам с тысячами в кармане.

Сказали, что награждение будет проводить товарищ Подгорный – председатель Президиума Верховного Совета СССР. Что ж, для разнообразия можно и на Подгорного посмотреть. Тем более личность своего рода историческая, был одним из организаторов заговора против Хрущёва. Хотя, по воспоминаниям многих современников, кто был с ним лично знаком, Николай Иванович человеком был ничтожным и честолюбивым[44].

Мероприятие получилось, на мой взгляд, затянутым и скучным. Я держался из последних сил, чтобы не уснуть. Лауреатов посадили в первых трёх рядах центрального сектора, и мы находились, можно сказать, на самом виду.

Сначала с трибуны выступил Подгорный, поведавший собравшимся, что сегодня – день рождения Всесоюзной комсомольской организации. А комсомол – это будущее страны.

– Комсомол ковал нового человека из той массы людей, которая была в наличии, – бубнил в микрофон Подгорный. – В его создание был положен принцип «знание-сила». Комсомольский девиз «учиться, учиться и ещё раз учиться», осваивать знания, выработанные человечеством, стало основой жизни для всех поколений советской молодёжи. Советское государство ставит перед молодёжью серьёзные задачи, открывает новые горизонты. Молодёжь всегда устремлена в будущее, и комсомол не только поддерживает её мечты, но делает всё возможное для их осуществления…

Я прикрыл рот ладонью, не в силах сдержать зевка. Быстрее бы уже начали награждать. И словно услышав мои мысли, Подгорный объявил:

– А теперь разрешите приступить к награждению лауреатов.

Дальше какой-то чинуша в очочках зачитывал фамилии, и лауреат поднимался на сцену, где Подгорный вручал ему грамоту и коробочку со значком. За Михаила Светлова, скончавшегося аж в 1964 году, награду получала его вдова Родам Ираклиевна Амирэджиби. Поэт был награждён посмертно за большие заслуги перед Ленинским комсомолом, за создание произведений о героическом труде и боевых подвигах комсомольцев и молодёжи.

Награждённый следом Рождественский возвращается на своё место, открывает коробочку, демонстрирует лауреатский значок, представляющий собой серебряное перо на фоне золотых, изогнутых линий. Сам значок крепился на короткой золотой (или позолоченной) цепочке к небольшой, квадратной колодке из красного бархата.

– За цикл песен о Родине, партии, комсомоле, активную пропаганду советской музыки среди молодёжи почётной грамотой, знаком лауреата и денежной премией награждается Покровский Евгений Платонович.

А вот и моя очередь подниматься на сцену. Подгорный с улыбкой тянет руку, пожимаю тёплую и мягкую ладонь.

– Поздравляю! Хорошие песни сочиняете. Вы ведь ещё и спортсмен? Олимпийский чемпион. Молодец! Так держать!

На этот раз обошлось без фуршетов. Получили награды – и по домам. Или по гостиницам, как я, так как большинство лауреатов были приезжими. К Лемешевым нагряну завтра, из телефона-автомат я ему уже звонил по прилёту, они меня ждали всем семейством.

В понедельник утром я переступил порог кабинета Бориса Яковлевича. Кабинет находился на четвёртом этаже в известном каждому москвичу здании на Старой площади. Бориса Яковлевича я видел впервые в жизни, до этого мы общались лишь по телефону. Подтянутый, коротко стриженый, он производил впечатление скорее чекиста, чем инструктора. Хотя, кто знает, возможно, настоящий инструктор ЦК КПСС и должен так выглядеть. Либо этот на полставки трудится на Комитет.

– Привезли?

Пакет с бобинами он спрятал в стоявший в углу сейф. Распечатанные на машинке тексты пробежал взглядом тут же, и по выражению. Его лица нельзя было понять, какого он о них мнения.

– Надеюсь, материал качественный. Нашли в Штатах продюсера, который будет заниматься раскруткой вашей пластинки.

– Да? И кто это?

– Некто Джерри Векслер, бывший репортёр их «Биллборд», открывший немало новых имён в музыке. Кстати, именно он придумал термин ритм-энд-блюз. Сказал, что готов поработать с русскими, но для начала хотел бы оценить материал. И если он его устроит, то его фирма грамзаписи «Атлантика», где он сейчас работает, берётся начать выпуск пластинки хорошим тиражом. С каждой из проданных пластинок вам будет отчисляться 10 процентов. Но договор будет заключаться задним числом уже там, в Нью-Йорке, где и будет проходить бой. Так обычно не делается, но мы уверены, что нас… то есть вас не обманут, всё будет оформлено нотариально в присутствии юриста из консульства.

– В Нью-Йорке? А в каком зале, не знаете?

– На арене «Мэдисон-сквер-гарден», если это вам о чём-то говорит.

Ого, это ведь самая крутая арена «Большого яблока»[45], если не всех США! Сколько ж там народу влезает? Тысяч сто или всё же поменьше? Эх, если бы ещё и от продажи билетов что-то капало. А гонорары с продажи диска и ротации песен на радио я всё равно собирался пустить на благотворительность. Одним-двумя детсадами или школой станет больше. А то и на несколько школ хватит… Хотя вряд ли, мы всё-таки не такая раскрученная группа.

– Думаю, это неплохое место для боя.

– Да, организаторы обещают полный стадион, по их словам, продажа билетов идёт полным ходом.

– Здорово… А «Мелодия»? Она-то будет печатать пластинку?

– Естественно, первый тираж будет на «Мелодии», но цифры, конечно, несравнимы. И кстати, на обложке тиража, который выйдет в США, все надписи будут на английском.

– Это понятно… Песни у них в Америке надо будет зарегистрировать.

– Это обязательно. Этот Векслер хочет ещё и на американских радиостанциях их покрутить перед боем.

– Дельно… Я хотел ещё насчёт обложки поговорить.

– Есть варианты?

– Вот образец.

Я выложил на стол лист бумаги. Название группы было выполнено красными карандашами на чёрном фоне. В чём-то я копировал обложку диска «Шабаш» группы «Алиса». Буквы «А» в названии коллектива были выполнены в виде звёзд. Сверху в похожем стиле шло название альбома.

– А почему «Wind of Change»?

– По названию одной из композиций. Ну и как бы подчёркивает, что начинает дуть ветер перемен, что СССР становится более открытым, что «железный занавес» рушится. Хорошо бы постеры с портретами музыкантов группы напечатать, чтобы отдельно продавать. Можно наделать футболок с логотипом группы, и тоже перед боем продавать вместе с пластинками. Ну и у нас тоже реализовывать, сделать достаточно, чтобы спекулянты на этом не нагрелись.

– Юноша бледный со взором горящим, – вздохнув, процитировал Козлов строчку из Брюсова. – Ладно, с музыкой разобрались, теперь по предстоящему бою. Стала известна дата его проведения. Американцы решили устроить шоу на католическое Рождество, в ночь с 24 на 25 декабря. Вернее, время начал боя – 10 часов вечера 24 декабря, так что должны уложиться до наступления Рождества.

– Что ж, неплохо, – пожал я плечами. – По возвращении в Свердловск начинаю плотно готовиться.

– Может быть, лучше на это время на базе в Новогорске поселиться? Вам там выделят хорошего, как в боксе говорят, спарринг-партнёра, по габаритам и манере боя похожего на Али.

– Заманчиво, конечно, но не хотелось бы оставлять жену на два месяца одну…

Я подумал, что у Лукича занимаются вроде бы здоровые парни, но по уровню мастерства им до Али как мне пешком до Китая.

– Вот если бы в Свердловск на месячишко такой спарринг-партнёр приехал, – мечтательно сказал я. – Я бы даже поселил его у себя дома, кормил и поил.

– Даже так? – позволил себе чуть улыбнуться Козлов. – Что ж, мы подумаем над этим вопросом. А пока заскочите в редакцию «Советского спорта». Большой Спасоглинищевский переулок, дом 8. Их корреспондент получил задание взять у вас интервью, посвящённое предстоящему бою с Али. Материал планируется к выходу в одном из ближайших номеров, естественно, после утверждения у меня. Мало ли что вы там наговорите.

Так и пришлось ехать со Старой площади в редакцию «Советского спорта», и там почти час давать интервью. Корреспондента интересовало, как я готовлюсь к ответственному бою, опасаюсь ли я знаменитого соперника, на что я заметил, что, как и Али, являюсь олимпийским чемпионом. А что касается необычного формата боя, состоящего из 15 раундов, то я рассчитываю на свою уже ставшей знаменитую выносливость.

– Ваш соперник наверняка тоже об этом знает, не исключаете, что он постарается всё закончить в первых раундах?

– Пусть попробует, – усмехнулся я. – Да и вряд ли он на это пойдёт. Всё-таки это больше шоу, и вряд ли телезритель будет рад, если ему, образно выражаясь, от большого пирога достанется небольшой кусочек. Чем дольше затянется бой – тем выше будет его рейтинг, да и рекламы, наверное, удастся больше запихать в трансляцию.

Ещё и сфотографировали рядом с портретом Мухаммеда Али. Тот стоял в стойке, улыбаясь, и я принял такую же позу, тоже оскалился во все 32. А потом пришлось фотографироваться с журналистами, коих набежало десятка полтора. Это уж им для личного архива, на память.

А из редакции уже махнул к Лемешевым. Славка пока жил с родителями. Семья его происходила из Егорьевска Московской области. Папа был участником Великой отечественной войны. В семье было три брата, все трое – мастера спорта по боксу. Только Слава – уже Заслуженный. Меня Славка разместил на своей кровати, а сам, невзирая на мои возражения, ночевал на раскладушке. За ужином выяснилось, что он через две недели собирался играть свадьбу, на которую меня тут же начал зазывать. Гулять собирались в ресторане «Пекин». Избранницей его была некая Оксана. Жить собирались у её родителей. Они профессора, интеллигенция, были не против, что муж дочери до решения жилищного вопроса будет жить с ними.

А я, раз уж это было секретом Полишинеля, рассказал про бой с Али.

– Ух ты, вот бы слетать в Штаты, поглядеть, – размечтался Слава.

– По телевизору обещают прямую трансляцию, – утешил я его.

– Ну хоть так… Это, на свадьбу приедешь или как?

– Слав, ничего обещать не могу, но постараюсь.

Вернувшись в Свердловск, сразу же направил свои стопы к Казакову, заявив, что начинаю плотно готовиться к бою с Али. Тот уже был в курсе, так что принял это как должное. После возвращения из Пятигорска я ещё не ходил на тренировки, теперь же мне предстояло не вылезать из зала в ближайший месяц точно. За пару недель до боя нагрузки можно будет снизить, чтобы организм восстановился, впрочем, при моей-то выносливости, наверное, можно было пахать до самого отлёта в Штаты.

«Советский спорт» с моим интервью вышел через три дня после того, как я пообщался с корреспондентом. Читая материал, я видел, что порезвился Козлов (а может и редактор до кучи) не очень, тем более я и сам старался, как говорится, «фильтровать базар».

Не прошло и недели, как в Свердловск прилетел… Володя Чернышёв. Как он мне объяснил, наверху решили, что Оренбург не так уж далеко от Свердловска, а посему ему было предложено стать моим спарринг-партнёром. Причём за вполне приличную премию. Ещё и командировочные выдали…

– Будешь жить у меня, и столоваться тоже, – решительно заявил я. – Моя уже в курсе, и не имеет ничего против.

– Ну тогда я и не имею, – расплылся в улыбке Чернышёв.

Закипела работа… Тут уж было точно не до свадьбы товарища по сборной, да и надоело, если честно, в Москву мотаться. К тому же от падения самолёта никто не застрахован. Опять на ум приходил фильм «Пункт назначения». С другой стороны, кому на роду суждено быть повешенным, тот не утонет.

Через неделю Володька, казалось, уже и не рад был, что подписался на такую авантюру. А что, гонял я его знатно, не жалея ни себя, ни спарринг-партнёра. Готовились к 15-раундовому бою, и столько трудиться на ринге для моего спарринг-партнёра было тяжело. Хорошо ещё, что у Лукича в учениках был здоровый студент, причём с довольно неплохой техникой, так он на вторую половину тренировочного боя заменял Чернышёва.

Я-то, впрочем, благодаря своей выносливости, о которой уже не раз говорил (спасибо вам, неведомые покровителя!), мог с ринга не вылезать часами, но мой спарринг-партнёр всё же был обычным, хоть и тренированным человеком, и я понимал, когда нужно остановиться.

К тому же помимо спаррингов хватало и других способов довести себя до необходимых кондиций. Скакалка, мешок, груша, «лапы»… Не говоря уже о беговой подготовке. Больше всего я опасался получить какую-нибудь глупую травму, но к счастью, пока обходилось без неприятных неожиданностей.

3 ноября отметили день рождения Полины. Немного грустный праздник получился, учитывая не столь давние события. Посидели дома, из гостей были только Настя с Вадимом, да наш постоялец Володька Чернышёв. Тот подарил букет купленных на базаре роз и… плюшевого кота. Забавного, надо сказать, котяра сразу приглянулся жене, и она, не мудрствуя лукаво, назвала его Плюш. Заявила, что теперь Плюш – полноправный член семьи.

А два дня спустя уже Володьке отмечали день рождения. Тоже немного грустно получилось, он обмолвился, что подумывает о завершении карьеры. Мол, пора уже уступать дорогу молодым. У меня глаза на лоб полезли.

– Ты что, тебе же только 24 года исполнилось! Ты с чего это на пенсию собрался? Ты вон и в спарринге здорово держишься.

– Да чувствую, что уже больше ничего серьёзного не выиграю. Нет, решил так решил. Буду поступать в институт физкультуры, хочу пацанов тренировать.

– Ну, как знаешь, – грустно вздохнул я.

А ведь сам и преграждал последние пару лет путь Чернышёву к золотым медалям чемпиона страны. Если бы не моё вмешательство, глядишь, именно Володька и поехал бы на Олимпиаду. Впрочем, в той реальности он точно не становился Олимпийским чемпионом, так что моё вмешательство уж точно не оказалось фатальным для советского бокса, даже напротив, я принёс стране незапланированную золотую олимпийскую медаль.

7 ноября вечером смотрели концерт, посвящённый 55-й годовщине Великой Октябрьской революции. Полину я готовил к «Голубому огоньку» с песней «Этот мир», беззастенчиво похищенную у Пугачёвой. Вернее, у Зацепина с Дербенёвым. Может, в этой ветви истории они её вообще не напишут, и не фиг морально терзаться.

Но без моих песен на праздничном концерте не обошлось. Большой детский хор Гостелерадио СССР под управлением Виктора Попова исполнил песню «Крейсер 'Аврора», которую Шаинский с Матусовским должны были написать в следующем году для мультфильма «Аврора». Немного рисковал, но понадеялся, что пронесёт, что заготовок ни текстовых, ни музыкальных пока у авторов нет.

Попову песню отдал Силантьев, хотя изначально я предлагал ему. Наверное, правильно сделал. В общем, как и в прошлом варианте истории, исполнял Большой детский хор Гостелерадио. Приглашали и меня в зрительный зал, как автора. Но я отказался. Настроения не было, да и тренировки пропускать не хотелось.

В середине ноября Козлов меня всё же вызвал в Москву. Прилетели представители Си-Би-Эс, и моё присутствие было необходимо, так как под контрактом должна была стоять моя фамилия. Американцев было двое. Старший, холёный мужчина с проседью в тщательно уложенных волосах, протягивая мне руку, произнёс, что любопытно, на довольно неплохом русском:

– Эндрю Левински, руководитель спортивной редакции телекомпании Си-Би-Эс. А это мой юрист Сэмюэль Браун-младший.

Он повернулся к своему более молодому спутнику, тот улыбнулся, тоже протягивая руку:

– Можно просто Сэм, – на английском сказал он.

– Окей, – улыбнулся я в ответ. – А вы, мистер Левински, неплохо говорите на русском. Ваши предки из России?

– Поражаюсь вашей догадливости, мистер Покроффски! Мои дед с бабушкой из Одессы, во время еврейских погромов перед революцией эмигрировали в США с моим папой и двумя тётками, они тогда ещё были подростками. Дедушка, правда, рано ушёл из жизни, но бабушка прожила 82 года, и она много мне рассказывала о России. А дома у неё было принято говорить только на русском, хотя она и идиш знала неплохо.

Меня так и подмывало спросить, нет ли у мистера Левински дочки или внучки по имени Моника, но я сдержался. Потому что такой вопрос вызвал бы ответный, даже не окажись в роду этих Левински никакой Моники. Мол, с чего это вы интересуетесь? Что ещё за Моника? Так что про будущую любительницу орального секса – как-нибудь в следующий раз. А скорее всего никогда.

В общем, я тщательно ознакомился с контрактом, который уже прочитал от корки до корки и сам Козлов, и присутствующий здесь же юрист с нашей стороны, глядевший на мир сквозь линзы больших очков в роговой оправе, после чего поставил размашистую подпись.

– Прекрасно! – подытожил Левински, пожимая мне руку и улыбаясь во весь рот. – Надеюсь, вы покажете хороший бокс и не дадите спуску этому ниггеру. Учтите, многие будут болеть за вас только потому, что вы белый, невзирая на вашу национальность.

У-у, блин, расисты хреновы, думал я, криво улыбаясь в ответ. Конечно, в будущем со своей толерантностью у пиндосов совсем уже крыша съедет, но сейчас негров действительно стоит пожалеть, они там люди второго сорта.

– А кто первый выходит? – спросил я.

– Али.

– Окей. Я так понимаю, у него красный угол… А я хотел бы выйти на ринг под свою песню. Это можно устроить?

– В принципе да, – пожал плечами Левински. – Хотя раньше ничего подобного не практиковалось. А что за песня?

– Называется «We Are the Champions», как раз в тему.

– Судя по названию, так и есть, – согласился потомок одесситов. – Что ж, предлагаю отметить это важное дело походом в ресторан, за счёт стороны-организатора, – между тем продолжил Левински. – Мистер Козлофф, вы составите нам компанию?

Для Бориса Яковлевича предложение оказалось довольно неожиданным, и он выглядел слегка растерянным.

– Хм, у меня тут дела ещё кое-какие неотложные…

– Жаль, жаль… А у вас, мистер Покроффски, надеюсь, никаких срочных дел нет?

– Извините, господа, у меня режим! Сами понимаете, готовлюсь к важному бою, ни капли спиртного.

– Эх, Сэм, придётся нам с тобой вдвоём напиваться, – сказал он на русском, хлопнув спутника по плечу и тот непонимающе поднял брови. – Today you and I are going to get really drunk[46].

– Oh, yes, I want to get drunk![47]

Засим и расстались, хотя, честно говоря, я немного жалел об упущенной возможности слегка гульнуть. Но у Козлова и его начальства, которому он наверняка доложил бы по инстанции, могло составиться обо мне не слишком позитивное мнение. Коммунист, понимаешь, а сам водку жрёт с капиталистами. Да ещё за их счёт. Могут последовать оргвыводы.

Подумал о водке (или чем там меня собирались угощать) – и захотелось выпить. Так сильно, что я зашёл в «Рюмочную» на Новокузнецкой и под парочку бутербродов употребил 200 граммов «Столичной». И пусть потом мне будет плохо!

По возвращении в Свердловск меня пригласили в обком партии, к самому Рябову. Звали ещё до отъезда в Пятигорск, но ввиду известных событий в своей семье я вежливо отказался от приглашения для вручения грамоты и чего-то ещё. На этот раз понял, что дальнейший отказ может обидеть областное руководство. Яков Петрович вручил мне грамоту и увесистую статуэтку боксёра, выполненную из малахита. При этом событии присутствовала вся элита обкома партии, включая Бориса Николаевича, а мне пришлось ещё выступить с небольшой благодарственной речью под вспышки фотокамер газетчиков и под объективом телекамеры – с областного телевидения прибыла съёмочная бригада.

Когда мы покидали зал, Ельцин предложил зайти к нему в кабинет, попить чайку. Я не отказался, благо что спешить особо был некуда. А во время чаепития я достал из кармана початую пачку жевательной резинки «Wrigley’s Spearmint», а из неё – завёрнутую в серебристую фольгу пластинку.

– Борис Николаевич, знаете, сколько стоит такая вот пластинка жвачки?

– Шут его знает, – пожал он плечами, – копеек десять, ну максимум пятнадцать.

– Рубль! – припечатал я. – В школах дети родителей, которые имеют возможность ездить за границу и привозить разные шмотки и жвачку в том числе, продают своим одноклассникам такую пластинку за рубль.

– Не может быть!

– Может, Борис Николаевич, ещё как может. У вас же дочери ещё школьницы? Вот и спросите у них. У фарцовщиков, кстати, можно купить подешевле, но тоже цены кусаются.

– Да уж… Я дочкам привозил жвачку из Болгарии, но они говорили, что одноклассников просто угощали.

– Не все такие, как ваши дочери, – хмыкнул я.

– М-да, – причмокнул Ельцин толстыми, влажными губами и покосился на меня. – Но ведь ты не просто так мне эту жвачку показал, верно? Ну-ка рассказывай, что задумал…

– А задумал я, Борис Николаевич, запустить производство этой самой жвачки в нашей стране, а если точнее – то на Свердловской кондитерской фабрике. У нас почему-то считают, что жвачка – это идеологическое оружие Запада. Даже научную основу подвели: якобы, когда жуешь жевательную резинку, то организм выделяет слюну, то есть реагирует как на еду, и начинает выделяться желудочный сок. А переваривать желудочному соку нечего, так как еда не поступает в желудок, в результате возникает язва желудка. Согласитесь, аргумент более чем сомнительный. На самом деле никаких язв от жвачки не появляется, а запретный плод, как известно, сладок.

Очень хотелось ему рассказать про трагедию, случившуюся в марте 1975 года во Дворец спорта «Сокольники» после хоккейного матча между юниорскими сборных СССР и Канады. Вернее, сборной из провинции Онтарио. Тогда в результате давки, случившейся из-за жвачки, погибло больше 20 человек. А если в СССР к тому времени уже будет полно своей жевательной резинки, то этой трагедии можно будет избежать.

– Вот ведь, придумали проклятые буржуи забаву, – вздохнул Ельцин. – Мы вон в детстве смолу жевали, зубы, правда, потом от неё коричневые были, да и на вкус так себе… Ладно, дело-то на самом деле важное. Как ты мне говорил когда-то?.. Если процесс нельзя остановить, то его нужно возглавить? Вот пусть наша молодёжь лучше жуёт советскую жвачку, чем американскую.

– Плюс экономический эффект, – закончил я свой спич. – Наша кондитерская фабрика, можно сказать, окажется монополистом по части производства жвачки на ⅙ части суши. Заказы будут идти со всей страны. Затраты на закупленное оборудование окупятся в течение года, если не раньше, а дальше пойдёт чистая прибыль. Главное – чтобы эта идея нашла понимание у руководства области.

– А для начала у меня, раз уж ты ко мне с этим обратился, – буркнул Ельцин. – Поразмыслю-ка я на досуге над твоим предложением.

А я быстренько отправил письмо по ранее обговорённому каналу связи, где описал будущую трагедию в «Сокольниках» и попросил поспособствовать запуску в СССР линии по производству жевательной резинки. Добавил, что свердловские кондитеры могли бы стать пионерами в этом направлении.

Борис Николаевич, в свою очередь, уже два дня спустя обсудил этот вопрос в обкоме партии, и получил предварительное «добро». Ещё два дня спустя в компании Ельцина и председателя отраслевого комитета пищевой промышленности Свердловской области Сергея Ефремовича Якимушкина мы втроём заявились на кондитерскую фабрику № 1, которая в моём будущем впоследствии стала называться «Конфи».

Нас у ворот встречала целая делегация во главе с директором фабрики. Для начала нам устроили экскурсию по цехам производства, познакомили с образцами продукции, в том числе той, что начала выпускаться в подарочных коробках к грядущему 250-летию Свердловска. Из-за нашего визита конвейеры никто останавливать не собирался, план никто не отменял, хотя автографов оставил чуть ли не под сотню. Не каждый день знакомиться с производством приходит олимпийский чемпион и известный композитор из молодых, да ранних.

Наконец мы переместились в кабинет директора, где под чай с конфетами (кто бы сомневался) начался уже конкретный разговор по жвачке. Директор вспомнил, что в Таллине уже пробовали выпускать жвачку, но её качество было ниже всякой критики.

– Это ж нужно будет закупать специальное оборудование, – начал загибать пальцы он. – Новая линия – это новый цех, ну есть у нас свободные площади, это не проблема. Далее понадобятся ингредиенты… Вы уже узнавали, какие именно?

– В ГДР уже выпускают неплохую жевательную резинку, можно у товарищей по соцлагерю поинтересоваться, и у них же закупить линии по производству жвачки, – предложил я. – Моё мнение – нужно начинать с выпуска мятной и апельсиновой резинок. Последняя будет особенно популярна среди детей и подростков, тогда как, согласно исследованиям западных учёных, мятную больше предпочитают взрослые.

Это я уже отсебятину нёс, про предпочтения взрослых и молодёжи, но, по моему мнению, эти выводы были вполне обоснованными. Моя дочь, например, в отрочестве, когда жевательная резинка только начала наполнять коммерческие ларьки, предпочитала фруктовые жвачки, а повзрослев, перешла на даблминт. Так же в каждой упаковке обязательно должен быть вкладыш. Можно делать вкладыши с героями популярных мультфильмов типа «Ну, погоди!», «Винни-Пух» или «Малыш и Карлсон». У мальчишек на ура пойдут вкладыши с машинами. Нужно рекламировать исключительно отечественный автопром.

Я невольно вспомнил одну историю из своей прошлой жизни, когда зашёл как-то в «Детский мир», надо было в гости с подарком идти, и там наших машинок две с половиной штуки оказалось и в убогом исполнении на фоне моделей иномарок. Это реально идеологическая диверсия. Плюс хорошо пойдут вкладыши со звёздами отечественного спорта, в первую очередь с футболистами, хоккеистами и боксёрами.

Тут уж я не смог удержаться от небольшой саморекламы. Глядишь, и я окажусь на таком вкладыше. Ну а что, олимпийский чемпион, много ли нас таких?

Обсуждали чуть ли не до вечера. Пришли к выводу, что идею с производством в Свердловске жевательной резинки нужно выносить на голосование областного Совета народных депутатов. Только он может принять постановление, согласно которому будут выделены средства на оборудование и закупку ингредиентов для жвачки. Ближайшее заседание облсовета намечено соберётся 15 декабря, в пятницу, на нём Ельцин с Якимушкиным собирались поднять вопрос о целесообразности выпуска жевательной резинки. Слово «целесообразность» меня слегка покоробило, но у чиновников свой словарь, не мне со своим уставом лезть в чужой монастырь.

– Обязательно упомяну, что инициатива идёт снизу, от народа, – добавил Ельцин. – Ты же ведь народ? Вот то-то же. Прогрессивная молодёжь, а потому к твоему мнению власть должна прислушиваться. Хотя бы на областном уровне.

Я вздохнул, правда, про себя. Не знаю, как проголосуют депутаты, там же немало, наверное, стапёров, считающих жвачку, как я и говорил Ельцину, идеологическим оружием империалистов. С другой стороны, на этой резинке свет клином не сошёлся, разве что ребят жалко в «Сокольниках».

Между делом Володька Чернышёв в конце ноября отбыл в родной Оренбург, ему ещё предстояло готовиться к первенству ДСО «Трудовые резервы». Решил напоследок, как он сказал, тряхнуть стариной. По идее я тоже должен был в канун Нового года принимать участие в первенстве «Динамо», но ввиду известных событий был от него освобождён. Ничего, на замену Чернышёву остался студент, которого я старался не слишком мутузить в спаррингах.

А на следующий день после отъезда Володьки позвонил Козлов. Порадовал известием, что специальная комиссия, пусть и после некоторых споров, приняла мои песни и было дано «добро» на выпуск пластинки. Что касается дизайна обложки, то мой вариант был утверждён единогласно, и его отдали какому-то профессиональному художнику, чтобы мой червовой вариант сделать соответствующего качества. Обложку уже печатают, а завод в Апрелевке приступает к печати самих пластинок в количестве 50 тысяч экземпляров. Оперативно, однако, что было нехарактерно для неповоротливой советской производственной машины. У нас же одни согласования занимают столько времени, что, прежде чем что-то утвердят, может пройти не один год. Видно, тут сверху дали команду не тупить и всё сделать быстро, а соответствующие чиновники взяли под козырёк.

Так что в первых числах декабря пластинка пошла в печать, а 10 декабря я держал в руках пластинку группы «Альфа» из числа десяти присланных мне авторских экземпляров.

– Класс! – прокомментировала Полина, любуясь глянцевой обложкой. – Давай послушаем.

Сами песни с альбома она уже слышала, и не раз, но на магнитофоне, а на пластинке, как и я, слышала впервые. Качество на слух ничем не отличалось от магнитной записи, что меня откровенно порадовало. По экземпляру я на следующий же день вручил участникам группы, ещё один отвёз домой в Асбест, один диск подарил Ельцину, причём с автографом, чьи дочери, как он потом говорил, чуть ли до потолка прыгали от восторга.

Когда дарил пластинку, предложил начать рекламную кампанию, посвящённую жевательной резинке. Понятно, что народ и так раскупать будет – только успевай выпускать. Но всё же можно было бы в местной прессе опубликовать интервью с каким-нибудь светилом стоматологии, чтобы рассказал о пользе жевательной резинки, которая по качеству не будет уступать импортной. А потом можно ещё и плакаты по городу развесить.

А на март была запланирована печать альбома «Поверь в мечту!», в который должны были войти записанные с «Альфой» песни «Мечта сбывается», «Нет тебя прекрасней», «Поверь в мечту!», «О тебе и обо мне», «Снегири», «Я постелю тебе под ноги небо» и «Комарово». А что, пусть в репертуаре коллектива будут и такие вещи, не роком единым, как говорится. Только на обложке будет красоваться надпись: «Евгений Покровский и группа 'Альфа». Почему-то мне так захотелось. Мало ли, вдруг где-то доведётся выступить сольно.

– Хорошо бы клип снять на какую-нибудь песню, – мечтательно протянул я.

– Клип? – не поняла Полина. – А, это кино к песне, ты мне уже говорил как-то. Да, было бы здорово. Но это же нужно специальное оборудование.

– У нас в Свердловске имеется целая киностудия, если что. Да и телецентр в городе есть, так что при желании… Но это уже по возвращении из Штатов. Тем более кому клипы показывать? Если только на свердловском же телевидении.

Да уж, на центральных телеканалах с музыкальными программами пока беда. До создания «Утренней почты» ещё остаётся, кажется, года два. Вот бы увидеть Лапина и намекнуть, что пора уже, батенька, пора, а то ведь страдает народ, только радио и спасает с передачами типа «В рабочий полдень».

Парни, когда я им вручал по экземпляру пластинки, выглядели так, будто только что выиграли в «Спортлото» по автомобилю, и этот автомобиль – точно не «Запорожец». Женя Писак даже слегка прослезился от переполнявших его чувств.

– Это что же, мы теперь настоящие звёзды? – выдавил он из себя, обводя нас всех счастливым взглядом. – Мы теперь, выходит, как «Deep Purple» или «Led Zeppelin»?

– Ну, я бы не спешил ставить нас с ними в один ряд, – заметил я. – Вот сделаем хотя бы три альбома – и там уже можно будет что-то говорить. Кстати, пластинки в продажу поступают со дня на день, так что, если есть желание заиметь ещё диск-другой – не прозевайте. Сметут, чувствую, с прилавков музыкальных отделов за один день. И это… У вас тут проигрыватель в институте имеется?

– А как же, – подтвердил Саша Горелый. – У декана стоит в кабинете, например, он у нас большой меломан, правда, всё больше советскую эстраду слушает. Идём к нему?

– Идём. Возможно, теперь он станет поклонником группы «Альфа».

И ведь стал! Весь деканат собрался, всю пластинку прослушали вместе с нами, после чего последовала буря восторга, и на нас смотрели, как на каких-то небожителей.

А тут и 15 декабря подступило. С утра я не находил себе места, а вечером позвонил Ельцин.

– Ну что, можешь поздравить, – гыкнул он в трубку. – Депутаты, выслушав меня, приняли положительное решение. К тому же из Москвы один большой начальник позвонил, оказывается, они там знают о нашей затее… Ты там ни с кем не делился часом? В общем, посоветовал как следует обдумать твою идею. Естественно, это тоже сыграло свою роль в положительном решении вопроса. Будем связываться с восточногерманскими товарищами, как ты и советовал, узнаем, что почём, после чего можно будет утверждать смету.

У меня словно камень с плеч упал. Казалось бы, какая-то жвачка, а столько волнений. Ещё бы организовать производство одноразовых шприцев… Так-то они дешевле стеклянных должны выходить. Правда, пока не появился ВИЧ, никто особо чухаться не будет.

Что же касается той неприятной истории в Пятигорске, то я уже стал о ней забывать, но она сама напомнила о себе. В лице не кого-нибудь, а… Любови Владимировны Колесниченко – жены прокурора, который сейчас находился под следствием.

Не знаю, где она узнала мой адрес. Разве что имела доступ к моему делу, которое было заведено на меня в РОВД, там были указаны мои паспортные данные. Ну или имелись связи в санатории, где при заселении мы с Полиной также отдавали паспорта, с которых списывались наши ФИО и место прописки.

В общем, в один прекрасный субботний день в дверь нашего дома позвонили. Вернее, в калитку, там под маленьким жестяным козырьком таилась кнопка электрического звонка, которую на ночь я отключал, чтобы хулиганы не баловались. Мы только собирались садиться обедать – Полина наварила борщ, а я ещё с рынка привёз домашней сметаны и несколько луковиц ядрёного чеснока – когда и раздался звонок.

– Кого там чёрт несёт? – пробормотал я, вставая из-за стола.

У калитки за забором стояла хорошо одетая, ухоженная женщина, выглядевшая от силы лет на сорок. Несмотря на не слишком высокий рост, которого ей не сильно добавляли сапоги на приличном каблуке, казалось, что она умудряется смотреть на меня сверху вниз. Возможно, это впечатление усугублялось благодаря приподнятому подбородку и сквозившему во взгляде высокомерию.

– Здравствуйте! – произнесла она низким грудным голосом, который, наверное, до сих пор в мужчинах вызывал животную страсть.

– Здравствуйте! С кем имею честь?

– Любовь Владимировна Колесниченко.

И в ответ на мой вопросительный взгляд добавила:

– Я жена Виктора Сергеевича, который сейчас по вашей милости находится в следственном изоляторе. Может быть, вы всё же пригласите меня в дом? На улице довольно прохладно.

Больше всего мне хотелось послать её куда подальше, но, будучи человеком воспитанным, отошёл в сторону:

– Проходите.

Она прошла мимо, обдав меня томным запахом «Красной Москвы», направляясь по выложенной плиткой дорожке к дому. Мне пришлось, заперев калитку путём накидывания щеколды, её обогнать, и открыть перед ней дверь дома.

– Благодарю! – кинула она мне, даже не поворачивая головы.

После чего переступила порог и, пару раз шваркнул подошвами сапогов о коврик (чуть не порвав его своими каблуками), направилась в комнату.

– Здравствуйте! – поздоровалась с ней Полина, привставая со стула.

– Добрый день! – кивнула гостья, распахивая пальто и присаживаясь за стол. – Борщ? Какая прелесть.

– Вам налить? – спросила жена.

– Нет, спасибо, я пообедала в гостиничном ресторане.

Я решил сразу всё расставить по своим местам.

– Знакомься, Полина, это Колесниченко Любовь Владимировна – супруга ставропольского прокурора Виктора Сергеевича Колесниченко, который пытался меня засадить по ложному обвинению.

В глазах Полины промелькнуло выражение, в котором угадывались одновременно недоумение и обида.

– Да, да, – вздохнула Любовь Владимировна, – мой муж – светлый и чистый человек, который по какому-то ужасному недоразумению был обвинён в том, чего не совершал.

– Ой ли? – глянул я на неё искоса. – Так уж и не совершал? Лукавите, Любовь Владимировна.

Гостья сжала в ниточку тщательно подкрашенные губы, после чего соизволила их чуть разомкнуть, чтобы процедить:

– Послушайте, Евгений! Произошло недоразумение, мужа ввели в заблуждение и он, толком не разобравшись, попросил временно поместить вас в следственный изолятор.

– Да? – хмыкнул я. – Если даже и так, кто же ввёл его в заблуждение? Уж не ваш ли сын, рассказавший историю, будто это я их троих избил ни за что, ни про что?

– Виталик уже осознал свою ошибку, – дёрнула она уголком рта. – Как бы там ни было, Евгений, в ваших силах помочь не сломать судьбу человеку. Моего мужа могут отправить в колонию, а там к работникам прокуратуры очень негативное отношение.

– Ну вообще-то для сотрудников органов существуют специальные колонии, вряд ли его отправят к обычным уголовникам.

– Колония есть колония, я не хочу, чтобы мой муж вернулся домой инвалидом с туберкулёзом лёгких.

– То есть когда он хотел засадить в колонию человека, ответившего на хамство его… вашего сына – это было бы нормально, так?

Она поморщилась, словно от зубной боли.

– Давайте не будем углубляться в дебри софистики. Предлагаю решить этот вопрос кардинально, чтобы больше к нему не возвращаться. Вот!

Лона вытащила из сумочки что-то, завёрнутое в газету, развернула – и нашим глазам предстали несколько упаковок 25-рублёвых купюр, перетянутых резинками.

– Здесь ровно 10 тысяч. Копили на машину сыну, но, видимо, пока ему придётся пользоваться общественным транспортом. Три тысячи ещё даже пришлось занимать у хороших друзей. Вам всего лишь нужно будет отозвать своё заявление и немного изменить показания. Я вам продиктую, что нужно будет написать. Правда, придётся ещё раз побывать в Пятигорске.

«Ах ты ж…» – В голове бурлили сплошь нецензурные выражения, но я в итоге из себя выдавил:

– Уберите это.

– Убрать?

На её лице появилось выражение, словно она ослышалась.

– Здесь 10 тысяч! Это же целое состояние! Я понимаю, вам, как известному спортсмену, наверное, платят какую-то стипендию помимо студенческой, и как композитор вы, вероятно, что-то зарабатываете, но не такие же деньги!

– Я зарабатываю достаточно. Этот дом я купил на свои деньги, и машина у меня стоит в гараже. Так что не бедствуем. Любовь Владимировна, заберите деньги.

– Но…

– Любовь Владимировна, – сказал я, поднимаясь, – вам здесь не рады!

Она, с шумом выпустив воздух через ноздри, сгребла деньги обратно в сумочку, даже не удосужившись завернуть их в газетный лист, после чего тоже встала и бросила в мою сторону полный ненависти взгляд.

– Что ж, вы ещё пожалеете… Можете не провожать.

Она двинулась к выходу, топая каблуками, и мне на мгновение показалось, что она по примеру Людмилы Захаровны из ещё не снятого фильма «Любовь и голуби» распахнёт дверь ногой. Но нет, обошлось. В окно мы видели, как она дошла до калитки, какое-то время провозилась с запором, наконец справилась с ним, и покинула территорию нашей усадьбы. То есть нашего частного домовладения, которое мы с Полиной в шутку называли усадьбой.

– И что это было?

Мы с Полиной переглянулись, я развёл руки в стороны, одновременно пожимая плечами и вздохнул:

– Сам в шоке!

– Надо было ей выцарапать глаза, – прищурилась она и даже чуть оскалилась, став немного похожей на дикую кошку.

А лучше позвонить Хомякову, подумал я и, не откладывая дело в долгий ящик, набрал его домашний номер. Виктор Степанович, по счастью, никуда в субботний день не отлучался, и я сразу же выложил информацию про недавнее общение с женой Колесниченко. Порекомендовал задержать её и поинтересоваться, откуда у Любови Владимировны такая сумма денег. Хомяков принял к сведению и, как я узнал пару дней спустя, прокурорша действительно была задержана и внятно не смогла объяснить цель своего приезда в Свердловск с 10 тысячами рублей. Про сами деньги твердила одно: накоплены за много лет, хотели сыну приобрести автомобиль. И три тысячи, как мне и говорила, заняла у друзей, что оказалось правдой. Для чего? «Волгу» хотела взять.

А три дня спустя раздался телефонный звонок.

– Евгений Платонович, здравствуйте! Это Борис Яковлевич… Да, Козлов. Запоминайте информацию… 18-го декабря утром прилетаете в Москву… Вы же самолётом прибудете, как обычно? Я вас встречаю в аэропорту, отдаю вам загранпаспорт, после чего едем заселяться в гостиницу, а тем же вечером у вас этот… как его… спарринг. По его результатам будет принято решение о степени вашей готовности к бою с Мухаммедом Али. Спортивную форму прихватите, и тренировочную, и для боя с американцем. Хотя там вроде бы только трусы нужны, профессионалы без маек, я узнавал, боксируют. ну и на ноги специальная обувь. А 19-го у нас вылет из Москвы во Франкфурт, оттуда уже летим в Нью-Йорк. Я буду возглавлять нашу небольшую делегацию.

– Небольшую?

– Ну там ещё пара человек должна быть, всё на месте узнаете. Самое главное – не забудьте дома обычный, советский паспорт. Всё, жду вас утром 18-го в «Домодедово», на выходе из аэровокзала. И, кстати, прихватите какую-нибудь демисезонную одежду. В Нью-Йорке зима – как наша осень. Положив трубку, я повернулся к Полине, которая на меня вопросительно посмотрела, оторвавшись от кипевших страстей в романе «Милый друг» Ги де Мопассана. – 18-го утром вылетаю в Москву, в тот же вечер спарринг, а на следующий день вылетаем в Штаты.

Она встала, подошла ко мне. Поцеловала легонько, словно ветерок коснулся губ.

– Женька, я буду за тебя молиться.

– Ты же комсомолка!

– Ну и что? Мама вон тоже молится каждый раз, когда переживает за меня. Она меня ещё в детстве одной молитве научила, а её – моя бабушка, я только не рассказывала тебе.

– Ладно, молись, – улыбнулся я. – Я твою молитву и через океан услышу.

Глава 32

Козлов действительно встретил меня на выходе из здания аэровокзала «Домодедово», где рано утром 18-го приземлился самолёт из Свердловска. Борис Яковлевич был на своей 21-й «Волге». Сказал, что не стал напрягать в такую рань водителя служебной автомашины. Из аэропорта он доставил меня в гостиницу «Советская» на Ленинградском проспекте. Правда, транзитом через отделение Внешторгбанка на улице Чкалова возле Курского вокзала, где я обменял рубли на сто долларов. Обмен по каким-то странным правилам производился до 12 часов дня. Причём финансовая операция могла быть произведена лишь после того, как при входе сотрудники правоохранительных органов проверили разрешение за выезд за границу. Козлов мне соответствующий документ выдал по пути из аэропорта.

Сто долларов – смех, только на сувениры и какие-нибудь джинсы. При возвращении из поездки я должен был задекларировать остаток валюты и сдать её обратно государству. В обмен мне предлагалось выдать сертификаты на покупку товаров в магазинах «Берёзка». Но почему-то не думаю, что она у меня, эта самая валюта, останется.

Заселился я во вполне пристойный одноместный номер на третьем этаже, на сутки, завтра утром вылетаем во Франкфурт. Если, конечно, со спаррингом всё сладится. Я просто не представлял, какие должны выставить ко мне требования, что мой вылет в США отменили.

До вечера делать было нечего, и я отправился прогуляться. Поехал в центр, мне там больше всего нравилось. В который уже раз с момента «возрождения» я шагаю по твоим улицам, Москва, окунаясь в людской водоворот. Все куда-то спешат, и медленно бредущий, озирающийся по сторонам человек сразу выдаёт в себе провинциала. Правда, Свердловск не такая уж и провинция, да и я не шёл с открытым ртом, всё-таки не первый раз в белокаменной.

В который раз прохожу мимо Кремлёвской стены и Мавзолея с покоящимся внутри него в стеклянном гробу, словно спящая царевна, телом Вождя революции. А может, там вообще восковая кукла… Ну или он частично из воска, о чём я читал на разного рода интернет-форумах. Не суть важно.

Даже зимой наша столица хороша, вот как сейчас… Любишь ли ты меня, Москва? Хоть кого-нибудь любишь или равнодушно взираешь на людской муравейник с высоты шпиля Останкинской телебашни?

А люди тебя любят. Едут к тебе со всех концов страны, да что там, со всех концов мира. Для иностранцев ты – сердце загадочной, северной страны. В их воображении по твоим улицам должны ходить медведи с балалайками и пьяные мужики в шапках-ушанках, но на деле оказывается, что здесь живут такие же люди, что и в Берлине, Токио или Нью-Йорке. Правда, говорят на другом языке, да цвет кожи с разрезом глаз не всегда совпадают, а так – никакой разницы.

В половине шестого вечера, как и договаривались, Козлов заехал за мной, снова на своём автомобиле, и мы отправились в Петровский парк. Здесь находился стадион «Динамо», а рядом с ним небольшое здание, в котором располагалась секция бокса. Не заходя в зал, мы сразу поднялись на второй этаж. Здесь нас в кабинете директора спорткомплекса, которой сам почему-то отсутствовал, встретили не кто иной, как председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР Сергей Павлов, а с ним руководство сборной в лице Степанова и Радоняка, председатель федерации бокса СССР Георгий Свиридов и динамовский врач Василий Иванович Бутов, с которым я уже был шапочно знаком.

– Юрий Михайлович и Василий Иванович летят в США в составе вашей небольшой делегации, которую будет возглавлять товарищ Козлов, – сказал Павлов. – Товарищ Радоняк будет тебя готовить к бою и секундировать, а товарищ Бутов не только хороший врач, но и неплохой массажист.

Логично, подумал я, в одиночку готовиться к столь ответственному поединку может оказаться чревато. Тем более Радоняк мне и впрямь знаком, хороший тренер, да плохого и не включали бы в состав руководства сборной. Бутова я не знал, но понадеялся на его профессионализм.

– Но для начала, – продолжил Сергей Павлович, – мы должны оценить твой уровень, убедиться, что ты готов к столь серьёзному испытанию, как бой с одним из лучших боксёров мира.

Я был уверен в своих силах, но едва не спросил, что будет, если уровень моей готовности того же Павлова не устроит? На кону стоят огромные деньги, он просто не сможет мне запретить биться с Али. Думаю, этот спарринг – всего лишь формальность, нужно же председателю Госкомспорта отчитаться перед… Перед кем? Перед членами Политбюро? Самим Брежневым? А шут его знает, может быть, так оно и есть. В прошлый раз он с Леонидом Ильичом чуть ли не запросто держался, когда меня к ним вызвали после награждения.

– Поскольку с Мухаммедом Али планируется 15-раундовый поединок, – вклинился Свиридов, – то и сегодня ты проведёшь на ринге 15 раундов. Причём с пятью соперниками. Во-первых, одного против тебя мы выставить не сможем, он вряд ли столько продержится, а по три раунда – вполне терпимо. А во-вторых – все твои спарринг-партнёры владеют разной техникой. Причем двое из них левши. Все они в зале, готовятся к спаррингу. После каждого третьего раунда товарищ Бутов будет измерять пульс и давление. А вот твои перчатки, в которых ты будешь боксировать с Али. 12 унций, как и прописано было в договоре. Внутри уже не конский волос, а пенный наполнитель. В таких же, только другой фирмы, боксирует Али.

Я взял в руки чёрные перчатки «Everlast». Думал, там уже перед боем выдадут, а тут вон наши подсуетились.

– Забирай, теперь они твои, – сказал Павлов. – Полетишь с ними в Штаты… Надеюсь, нам не придётся отменять эту командировку.

– Сейчас руки забинтуешь, примерь тогда перчатки, – посоветовал Свиридов. – А то вдруг не подойдут.

Мы спустились вниз, через прикрытую дверь зала раздавались звуки ударов по мешкам и «стенкам». Да, их было пятеро, и все они были мне знакомы по участию в чемпионатах страны, а с кем-то довелось пресечься и на ринге. Александр Изосимов, Валерий Иняткин, Александр Васюшкин, Виктор Ульянич и Камо Сароян. Я бы не удивился, увидев и Чернышёва, хоть и спарринговал с ним весь ноябрь. Им хоть заплатили? Не за спасибо же они все сюда приехали.

При нашем появлении в зале воцарилась тишина. Понятно, все меня узнали, и кто-то пошёл бы навстречу, стягивая перчатку, чтобы поздороваться, но присутствие высокого начальства заставляло парней стоять в напряжённом ожидании.

– Вот, товарищи, ваш соперник по спаррингу, Евгений Покровский, – представил меня Свиридов. – Ну да вы его и так все хорошо знаете, кому-то даже посчастливилось с ним биться в ринге. Сейчас он тоже разомнётся, и начнёте спарринговать. Напомню порядок выхода на ринг. Первые три раунда с Евгением работает Ульянич, с четвёртого по шестой включительно – Иняткин, с седьмого по девятый – Изосимов, с десятого по двенадцатый – Васюшкин, и последние три раунда, если до них дело дойдёт, – тут Георгий Иванович многозначительно покосился на меня, – против Покровского работает Камо Сароян. Все всё поняли? Отлично! Евгений, сколько тебе времени нужно на разминку?

– Минут двадцать, думаю, хватит разогреться.

– Хорошо, через двадцать минут начинается спарринг, – Свиридов посмотрел на часы. – Вернее, через двадцать пять, тебе же ещё переодеться нужно. Идём, покажу, где раздевалка.

В раздевалке первым делом после бинтования рук примерил перчатки. Сели как влитые, о чём я и сообщил окружившим меня тренерам и чиновникам.

– Ну и слава богу, – выдохнул Степанов. – А для спарринга бери вот эту пару, они полегче боевых.

И вручил мне ещё одну пару, не новых, но ещё с виду приличных перчаток. Шлем бы тоже пригодился, но до их введения в боксёрский обиход пройдёт ещё не один год. Будем надеяться, обойдётся.

Двадцати минут интенсивной разминки мне вполне хватило, чтобы почувствовать себя готовым к выходу на ринг. Моим секундантом был Радоняк, а роль рефери взял на себя Степанов.

– Готовы? – спросил он меня и Ульянича. – Бокс!

Я не форсировал события, тогда как мой соперник осторожничал с минуту, после чего пошёл в атаку. Не исключено, что все мои спарринг-партнёры получили установку колошматить меня из всех сил. Надеюсь, их предупредили, чтобы они при этом старались меня не травмировать. Хотя в бою как это можно предугадать, одно случайное движение – и вот тебе рассечение или вообще сломанное запястье.

С Ульяничем разошлись миром, а вот Валеру Иняткина я в пятом раунде отправил в нокдаун. Мог и вообще убрать, но подумал, что тогда вместо него придётся кому-то надрываться лишний раунд, и добоксировал с одесситом в игровой манере.

Всё-таки когда стараешься не уронить соперника, а он на тебя прёт без остановки – это то ещё испытание. Даже если ты вынослив, как бык. А тут ещё Радоняк между раундами советует:

– Чего ты их жалеешь? Али тебя жалеть точно не будет.

– Так ведь соперники раньше закончатся, чем раунды. Надо было тогда не пятерых, а человек десять пригласить.

– Ладно, ладно, не умничай, десятерых ему, видишь ли, подавай… С этими вон разберись.

Я и разбирался. Тяжелее всего пришлось с Карояном. Тот, такое чувство, не питал ко мне особой приязни, может быть, хотел отомстить за проигрыш в финале чемпионата страны 1970 года. Тут уж пришлось выкладываться по полной, а закончилось всё в 14-м раунде из-за рассечения у соперника. В горячке боя сошлись головами, но не повезло Карояну, а не мне.

– Ну что товарищи, какие выводы? – спросил Павлов, пока Радоняк расшнуровывал мне перчатки.

– Моё мнение – Женя готов к поединку с Али, – заявил Степанов.

– Согласен, – кивнул Радоняк.

– Поддерживаю, – отозвался Свиридов.

– Насколько я разбираюсь в боксе, наш подопечный выглядел вполне прилично, – добавил от себя Козлов.

Мнением врача, только что закончившего измерять мне давление и пульс, и готовившегося оказать помощь Карояну, тоже поинтересовались. По его словам, я мог хоть сейчас лететь в космос. Мол, у меня поразительно высокая адаптация к высоким нагрузкам. Ну я это и так знал.

Павлов подытожил этот небольшой коллоквиум:

– Что ж, согласен, мне тоже показалось, что Евгений хорошо подготовлен и, если понадобится, продержится на ринге 15 раундов.

Ещё бы кто-то высказался против… На кону куча американских денег, так нужной СССР валюты, попробовали бы они придумать причину, чтобы я не полетел в Штаты.

– Борис Яковлевич, – обратился Павлов к Козлову, – ты уж там приглядывай за подопечным, Америка всё-таки… Я бы и сам полетел, но завтра отправляюсь в Испанию, на международный спортивный симпозиум. Но я в тебе не сомневаюсь, ты человек проверенный.

Парни, толпившиеся у выхода, все как один, включая Камо, пожелали мне победы. Я пообещал их не подводить.

По пути в гостиницу Козлов по секрету шепнул, что в состав делегации мечтали войти немало чиновников от спорта, и ему самому пришлось выдержать серьёзную подковёрную борьбу, чтобы остаться при мне. Мол, мы уже сработались, а конец на переправе не меняют. Да уж, подумал я, Штаты – весьма лакомый кусок командировочного пирога.

Ужинал я в ресторане гостиницы «Советская», гуляя на выделенные мне в бухгалтерии «Динамо» задним числом командировочные. А утром за мной снова заехал Козлов, теперь уже на служебной «Волге» новой модели, с водителем.

– Вот ваш билет, – протянул Борис Яковлевич мне прямоугольный кусочек плотной бумаги. – Вот загранпаспорт, тоже в дипломат спрячьте, потом будете разглядывать. Прилетим в Нью-Йорк ночью по североамериканскому восточному времени США, а днём встречаемся с Векслером для подписи контракта. Пока же проведу краткий инструктаж. Вы за границей не впервые, и в Штатах были, так что знаете, что можно говорить, а что нет, как нужно себя держать, чтобы не бросить тень на светлый образ советского человека.

Мне показалось или в самом деле, но окончание фразы он произнёс со скрытым сарказмом, чего я, честно говоря, от чиновника такого уровня не ожидал.

В общем, пока ехали в «Шереметьево», я выслушивал от Козлова, как нужно вести себя за границей и отвечать на вопросы с подковыркой. У входа в здание аэровокзала в заранее обговорённом месте встретились с Радоняком и Бутовым, которые прибыли ненамного раньше нас.

Все вместе прошли регистрацию на рейс, получили посадочные талоны и миновали таможенный контроль. Вскоре мы заняли свои места в «ТУ-134», следующим рейсом «Москва – Франкфурт-на-Майне». Он так и назывался, немецкий аэропорт – «Франкфурт-на-Майне». Ну или «Рейн-Майнский».

Полёт прошёл без проблем, только разочек ухнули в воздушную яму. И вот уже наш садится на ВВП аэропорта города Франкфурта-на-Майне.

В направлении Нью-Йорка самолёты из Франкфурта вылетали три раза в день. Наш рейс был ближайший – в 21.25. Лететь нам предстояло первым классом. Не бизнес-класс, но и не эконом. Время до отлёта мы провели в зале ожидания. Козлов разрешил нам заглянуть в «duty-free». Сходили, поглядели… Но я покупать ничего не стал. Всё, что приглянулось (парфюм, жвачка, презики…), можно будет взять на обратном пути. Если, конечно, деньги останутся.

Времени до нашего рейса было навалом, и мы вчетвером решили прогуляться в город. В сам Франкфурт регулярно ездил общественный транспорт, мы выбрали комфортабельный автобус. Правда, несколько долларов пришлось поменять на марки, иначе нам пришлось бы идти пешком или побыть автостопщиками.

Я прихватил фотокамеру, в итоге за несколько часов в городе истратил две кассеты. Фотографировались у франкфуртского собора, у дома Гёте, на площади Ремерберг, у церкви святого Павла, на набережной Майна… Заодно перекусили в Fennischfuchser – бюджетном кафе недалеко от главного вокзала Франкфурта-на-Майне.

Первый класс авиалайнера «Боинг-747» оказался достаточно комфортным, плюс отличный сервис. То и дело по коридору салона бортпроводница катала тележку с едой, напитками, включая алкогольные, сигаретами и свежей прессой. Курить и употреблять спиртное в это время в салоне самолёта ещё можно было, неудивительно, что многие пассажиры этим пользовались. Хорошо хоть вентиляция нормально работала.

Меня, кстати, узнали, сосед через проход сначала, как только мы заняли места, косился на меня, затем ткнул в мою сторону указательным пальцем и скорее с утвердительной, нежели вопросительной интонацией произнёс:

– Mister Pokrovsky?

Я вежливо улыбнулся, и снова уткнулся в журнал «Ring», который мне присылали бандеролью ещё в Свердловск. Про Али я в нём уже всё прочитал, а теперь читал другие материалы. Чисто профессиональный интерес. Например, меня увлекали исторические экскурсы, любопытно было узнать имена героев бокса прошлых лет, кто кого побил, и кем эти спортсмены были до того, как стали известными чемпионами. Окажись под рукой интернет, я бы всю эту информацию нарыл в несколько раз быстрее, да ещё и на русском, но в своём будущем я хоть и интересовался боксом, однако мои познания не простирались настолько глубоко.

Полёт по ту сторону океана продлился чуть больше 9 часов, за это время я успел даже пару раз вздремнуть. А вот Козлов, дождавшись своего ужина от бортпроводницы – слово «стюардесса» прижилось, наверное, только в СССР – начал клевать носом и так проспал часа три. Лучше бы он мне уступил место возле иллюминатора. Смотреть ночью, правда, особо нечего, когда под крылом Атлантический океан, но хотя бы на закат полюбовался бы нормально, а не изгибаясь в своём кресле, а этот самый закат выглядел чертовски красиво.

Радоняк и Бутов, сидевшие впереди нас, то о чём-то переговаривались, то читали периодику. Врач изучал журнал «Фармакология и токсикология». Да, уже сейчас фармакология всё активнее внедряется в спорт, без неё уже трудно добиваться высоких результатов. Но мне пока никакого допинга не требовалось, своя выносливость выручала.

В аэропорту имени Джона Кеннеди «Боинг» приземлился ночью. Но нас ждали, среди встречающих я увидел уже знакомых мне Левински и Брауна-младшего, державшего над головой плакат с надписью на русском «Покровский». Мы с Тамарой ходим парой… Может, они и правда того?

Впрочем, у Левински на безымянном пальце левой руки красуется обручальное кольцо. Наверное, я всё же поспешил с выводами. Тем более и в прошлый раз кольцо на пальце вроде имелось.

– Как долетели? – встретил нас безупречной белозубой улыбкой Эндрю.

– Спасибо, неплохо, – ответил так же на русском за нас обоих Борис Яковлевич, пожимая руки встречающим. – Товарища Покровского вы уже знаете, позвольте я вам представляю наших тренера и врача. Это Юрий Радоняк, а это Василий Бутов.

В принципе, как я мог убедиться во время полёта, Козлов владеет английским, на нём он достаточно хорошо общался с бортпроводницей. В первую нашу встречу в Москве с представителями телекомпании Си-Би-Эс у него просто не было такой необходимости, благо что Левински при мне говорил на русском.

В этот момент к нашей группе чуть ли не трусцой приблизился мужчина средних лет в тёмно-сером плаще-дождевике.

– Товарищи, простите, немного опоздал. Тихановский Виктор Алексеевич, третий секретарь советского консульства в Нью-Йорке.

Теперь стало понятно, почему Козлов то и дело озирался. Искал консульского работника. Снова последовал обмен рукопожатиями.

– Приятно видеть, что все в сборе, – кисло улыбнулся Левински. – Мистер Покровский, мистер Козлов, вас ждёт лимузин. Вас мы поселим в одном из лучших отелей Нью-Йорка. А ваши тренер и врач сядут к моему помощнику, он отвезёт их в другой отель.

– А почему это их в другой? – поинтересовался Козлов.

– О, он если и скромнее того, куда заселитесь вы, то ненамного, – улыбнулся Левински. – И находится буквально в паре кварталов от вашего. Но сначала – небольшое интервью для нашего телеканала в утренний эфир.

– Мы насчёт этого не договаривались, – встал было в позу консульский. – У нас в планах только пресс-конференция перед боем…

– Мистер Тихановский, обещаю, провокационных вопросов вы не услышите. Реноме мистера Покровского и вашей страны никоим образом не пострадает.

– Ладно, но, если почувствую подвох – интервью тут же закончится, – предупредил Виктор Алексеевич.

Мы вышли из здания аэропорта. С неба моросил мелкий, противный, дождик – всё-таки Нью-Йорк находится на широте Мадрида, и снег здесь даже зимой – редкий гость. Мы же вчетвером уже успели облачиться в демисезонные плащи, а предупредительный Браун-младший к тому же раскрыл надо мной зонтик. Радоняк и Бутов тут же нырнули на заднее сиденье «Plymouth Valiant», внешне напомнившего мне советскую «Волгу» 24-й модели, принадлежавшего Брауну-младшему. А меня съёмочная группа телеканала Си-Би-Эс дожидалась возле белоснежного «Cadillac Eldorado» – лимузина с покрытыми хромом решёткой радиатора, ободками фар и колпаками колёс. Меня и поставили возле него, видимо, такой фон был выбран преднамеренно. Не иначе, реклама авто.

– Знакомьтесь, Лайза Тэйли, один из наших лучших корреспондентов, – представил Левински белокурую женщину лет тридцати, тоже прятавшуюся под зонтиком.

А ничего так, симпатичная, от улыбки на щёчках такие озорные ямочки. Лиза, если по-русски… Она даже протянула мне свою ладошку, которую я осторожно пожал. Оператором был смахивающий на хиппи бородач, которого мне даже не удосужились представить, накрывшийся прозрачным пластиковым плащом. Осветитель, закреплявший лампу на штативе, держал над ней и камерой большой зонт.

– Мистер Покроффски, – обратилась Лайза ко мне на английском, – рада приветствовать вас на американской земле!

– И мне очень приятно спустя почти два года вернуться в США – страну, с которой лучше дружить, чем воевать.

– О, не могу с вами не согласиться, – улыбается Тэйли. – Мы действительно хотели бы дружить с русскими, особенно если все ваши мужчины будут похожи на вас… Кстати, песни вашей группы вторую неделю ротируются на радио, мгновенно взлетев на вершины различных хит-парадов. А пластинка стала настоящей сенсацией, её уже так просто не купишь. Но мне повезло. Оставьте, пожалуйста, автограф.

И она протянула мне чёрный фломастер «Pentel» и пластинку группы «Альфа», напечатанную уже в Штатах. Дизайн тот же, а вот все надписи на английском. Я посмотрел тыльную сторону обложки. Подписанную пластинку Лиза передала осветителю, а тот сунул её на сиденье припаркованного рядом «Крайслера».

– Вот вам ещё от меня презент.

Я протянул журналистке майку с эмблемой «Альфы». С собой у меня было захвачено из Свердловска десять таких маек, где на обычный белый фон методом трафарета и красной краски было нанесено название коллектива.

– О, какая прелесть! – прокудахтала американка. – Правда, мне она будет великовата, но моему мужу придётся в самый раз… Мистер Покроффски, я задам вам несколько вопросов, если вы не против. Я спрашивать буду на английском, вы, как мне сказали, им немного владеете, но если возникнут затруднения, то мистер Левински выступит в роли переводчика. Договорились?

И она ослепила меня не менее белоснежной улыбкой, нежели совсем недавно сам Левински.

– Окей, – ответил я на языке Шекспира.

Ну или более поздней его версии, в смысле, языка, так как во времена Уильяма, понимаешь, нашего Шекспира выражения «окей» ещё не существовало.

– Отлично! – снова расплылась в улыбке Лайза, тряхнув своей белокурой гривой и повернулась к коллегам. – Джон, Фред, вы готовы? Начинаем… Итак, это не первый ваш визит в США, в прошлый раз и случилось ваше знакомство с Кассиусом Клеем, известным в последние годы как Мухаммед Али. Он сам о той встрече говорил разное, пресса полнилась домыслами. Что же тогда произошло между вами на самом деле?

Я покосился на заметно напрягшихся Козлова и Тихановского, но те пока встревать вроде не собирались. Ладно, ответим:

– Мистер Али вошёл в мою раздевалку после моего боя и заявил, что ему нравится, как я провёл поединок. Что и он боксирует в похожей манере. Я его поблагодарил, а он выразил сожаление, что я не профессионал, иначе он бы с удовольствием встретился со мной на ринге. Потом он начал выкрикивать угрозы в адрес Джо Фрейзера, а я сказал, что против Фрейзера Али не потянет. После этого Мухаммед с криками, что убьёт проклятого коммуниста, кинулся на меня. Я сумел блокировать его удар и ответить слева в печень. Али поплохело, но на этом всё и закончилось. Мухаммед даже извинился за свою несдержанность. А я подарил ему нашу русскую игрушку, называется Ванька-встанька. С намёком.

– Да-да, про эту игрушку писали, она падает и снова встаёт.

– Именно. А он мне подарил свою визитку. Вот эту. До сих пор её берегу.

И я достал из кармана слегка потёртую визитную карточку великого боксёра.

– Ого, это настоящий раритет! – подняла брови собеседница. – А что вы ему скажете при вашей следующей встрече, на пресс-конференции накануне боя?

– Честно говоря, над этим я ещё не думал. Надеюсь, что-нибудь хорошее. Если вы рассчитываете на то, что я устрою скандал или тем более потасовку…

– О, нет, что вы, мистер Покроффски, я ни в коем случае ни на что не намекаю! Может быть, у вас наоборот для мистера Али имеется какой-нибудь подарок? Например, такая же майка, которую вы подарили мне?

– Майку само собой. И ещё кое-что, но пока это секрет.

Хм, а что, это было бы неплохо, подарить своему сопернику перед боем что-нибудь этакое помимо майки, которая ему, наверное, и даром не нужна. Жаль, раньше до этого не додумался… Хотя времени до пресс-конференции ещё навалом, целых три дня, можно что-нибудь придумать.

– Да, у меня есть подарок для Мухаммеда, но какой – это пока секрет.

– А вы умеете интриговать, мистер Покроффски! Что ж, не буду больше вас задерживать, вы только что с самолёта, после долгого перелёта, вам нужно как следует выспаться, хотя вам ещё предстоит пройти акклиматизацию к нашему часовому поясу – ведь у вас в России сейчас день. Спасибо и удачи!

Но не успел погаснуть фонарь осветителя, как неизвестно откуда передо мной появился тип слегка сумасшедшей наружности, с трёхдневной щетиной на лице, в бейсболке, из-под которой торчали всклокоченные волосы, и с перекошенным ртом заорал:

– Проклятые коммунисты! Ваша страна – обитель зла, её нужно закидать атомными бомбами! Проклятые комми, я вас ненавижу, и говорю это вам в лицо!

– Джон, снимай! – услышал я приглушённый голос Лайзы, обращавшейся к своему оператору.

Тот, похоже, и не думал выключать камеру, а осветитель тоже не успел выключить свой фонарь. Блин, если я уделаю этого придурка – всё попадёт в сюжет, и последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

– Это провокация! – сделал шажок вперёд Тихановский, однако не рискуя приблизиться к незнакомцу на расстояние вытянутой руки. – Я требую немедленно выключить камеру и оградить нас от этого человека.

Однако никто ничего выключать не собирался, равно как и ограждать. Понятно, для телевизионщиков такая ситуация – хлеб, им нужен рейтинг. Это, наверное, понимали и Левински с Брауном. Сэм вопросительно поглядывал на босса, но тот пока никакой команды не давал.

– Комми, убирайтесь из моей страны! – продолжал брызгать слюной мужик. – Я не потерплю проклятых русских на святой американской земле!

Из «Плимута» выбрался Радоняк, сообразивший, что что-то идёт не по сценарию. А мне показалось, что самое лучшее в этой ситуации – сохранять хладнокровие. Тем более если это провокация. И тут мой взгляд упал на брюки мужика.

– А у вас, господин капиталист, ширинка расстегнулась.

Провокатор растерянно уставился вниз, а оператор тут же сменил диспозицию и объектив камеры развернулся в указанном мною направлении. Провокатор судорожно принялся застёгивать ширинку. Конфуз, однако, усмехнулся я про себя.

– Мистер Левински, может быть, мы уже поедем?

– Да-да, конечно, – засуетился Эндрю. – Эй, мистер, идите отсюда, пока я не вызвал полицию.

Не успел он закончить фразу, как нарисовалась парочка копов.

– Что у вас происходит?

Прежде чем Левински успел сказать, что всё в порядке, и помощь полицейских не требуется (почему-то я был уверен в таком развитии событий), я заметил:

– Да вот, извращенец какой-то бегает с расстёгнутой ширинкой.

– Так, выключите, пожалуйста, камеру, – повернулся к оператору коп, наверное, старший в этой паре. – Джентльмены, у вас имеются претензии к этому мистеру? Будете подавать иск о защите чести и достоинства?

Левински посмотрел на меня (а не на Козлова с Тихановским) с таким видом, что я мысленно махнул рукой.

– Человек, видимо, психически ненормален, может быть, у него справка есть от психиатра? В общем, я претензий не имею, хотите – разбирайтесь сами. Только оградите нас от присутствия этого душевнобольного человека.

Полицейский хмуро посмотрел на провокатора.

– Поедем в участок или сделаем вид, что тебя здесь не было?

Тот судорожно сглотнул и замотал головой:

– Меня здесь не было, я уже ухожу.

– Бегом, – посоветовал коп, и мужик трусцой рванул прочь.

– Инцидент исчерпан? – спросил полисмен.

Мы согласились с этим предложением. Погас фонарь, Лайза с извиняющим видом произнесла:

– Кошмар! Кто бы мог подумать…

– Да уж, – ухмыльнулся я с двусмысленным видом, – и в самом, деле, кто бы мог подумать.

– Безобразие, – вставил свои пять копеек Козлов. – Надо было обеспечить нас охраной от таких вот провокаторов.

– Кто же мог знать, – развёл руками Левински. – Предлагаю выбросить из головы этот никчемный инцидент… Господа, садитесь, а то вымокнем с вами до нитки.

– Товарищи, тогда прощаемся до завтра… то есть до 14 часов сегодняшнего дня, – поправился Тихановский, посмотрев на часы. – Я приеду на подписание контракта вместе с нашим юристом.

После этого снова пожал нам руки и двинулся в сторону стоянки. Радоняк вернулся в машину Брауна, Левински сел на переднее сиденье лимузина, рядом с водителем, мы с Козловым устроились на широком заднем сиденье лимузина.

– В «Сент-Реджис», – бросил Левински водителю и повернулся к нам. – Как и было написано в контракте, вы будете жить в отеле высшей категории, в двухместных номерах. В «Сент-Реджис» останавливались многие знаменитости, включая Мэрилин Монро. А Сальвадор Дали вообще жил в нём месяцами. Кстати, отель был построен почти 70 лет назад Джоном Джейкобом Астором, одним из самых богатых людей, погибших при крушении «Титаника» в 1912 году. Увы, даже огромные состояния не помогли спастись его пассажирам…

На часах, стрелки которых я перевёл ещё в полёте через Атлантику, было начало третьего. Лимузин вырулил на широкую улицу и помчался в сторону сиявшего рождественскими огнями Манхэттена. Кстати, в магазинах наверняка должны быть рождественские распродажи, надо будет сегодня или завтра проверить.

Наконец наш «Cadillac Eldorado» остановился у парадного входа отеля, где над входом на чёрно-золотом навесе красовалась надпись «St. Regis». А ещё выше на лёгком ветру чуть колыхались полотнища трёх флагов: США, с названием отеля и ещё с какой-то непонятной эмблемой на голубом фоне. Стоявший под навесом швейцар поспешил к машине, распахнув чуть ли не одновременно переднюю и заднюю дверь, а когда водитель открыл багажник, юный беллбой, одетый в яркую униформу, схватил наши чемоданы и потащил в фойе 20-этажного здания. Следом и мы прошествовали через вращающуюся, всю в позолоте дверь, в чрево отеля…

А далее я обнаружил, что оказался в самом красивом вестибюле, который я когда-либо видел. От глянцевых мраморных полов до элегантных люстр и позолоченных стен у меня возникло ощущение, что я нахожусь внутри Версальского замка, где когда-то довелось побывать с экскурсией. Дорохо-бохато, но здесь это, понятно, в порядке вещей.

Левински подвёл нас к стойке регистрации.

– Будьте любезны ваши документы! – попросил холёный портье голубоватой наружности за стойкой.

Мы протянули загранпаспорта, и вскоре получили ключи от номеров. Наш с Козловым 212-й располагался на 12-м этаже. Беллбой уже уволок наши чемоданы наверх. Борис Яковлевич попросил не будить нас, торопиться всё равно некуда, а еду, как выяснилось, можно заказать прямо в номер.

– Мини-бар, завтраки, ланчи, обеды и ужины за счёт принимающей стороны, – напомнил Левински, прежде чем попрощаться с нами до вечера.

– А спортзал? – спросил я. – Этот пункт был в контракте.

– Да, да, я помню. К сожалению, в зале Глисона – самом известном зале бокса Нью-Йорка – сейчас тренируется Мухаммед Али. Он там готовится к бою под руководством своего тренера Анждело Данди. Не думаю, что свести вас с Али в одном зале перед боем – хорошая идея. Поэтому эти дни вы будете тренироваться под руководством мистера Радоняка в зале на Черч-стрит. Это тоже неплохой зал, там о вас уже знают. Они работают с 9 утра до 9 вечера, можете приехать в любое время. Вас будет возить Сэм, только заранее скажите, во сколько ему за вами подъехать.

– Можно часам к шести.

– Окей, я позвоню ему, чтобы забрал к этому времени вас и ваших тренера с врачом.

– И это… Думаю вот, не с чемоданом же мне ехать в спортзал! А то просто больше некуда свою спортивную амуницию складывать. Может, где-нибудь можно достать спортивную сумку?

– О, не беспокойтесь, – улыбнулся Левински, – Сэмюель привезёт вам сумку, это будет подарок от нашего телеканала.

– Ваш багаж уже в номерах, – предупредил портье с вежливой улыбкой.

Ага, точно, беллбои спрашивали, кому из нас какой чемодан принадлежит, это, значит, чтобы не перепутать, когда в номера потащат.

Лифты также поражали воображение позолоченными наружными дверями и внутренней деревянной обшивкой. Коридор 12-го этажа, где располагались наши номера, был выкрашен в приглушённые оттенки розового, стены украшали позолоченные светильники. Двери в номера были глянцево-чёрные с золотыми ручками и такого же цвета табличками.

Нас с Козловым сопровождал дворецкий (однако!), представившийся Захарией. По его манере общаться у меня создалось впечатление, что целью номер один в его жизни было сделать наше пребывание здесь как можно более приятным. Он сказал, что мы можем вызвать его для чего угодно в любое время с помощью телефона, после чего предложил нас познакомить с номером.

Номер был трёхкомнатным, по комнатушке на каждого постояльца плюс гостиная, в которой, как мне показалось, не хватало большого, лакированного рояля. Захария показал, где находится мини-бар, как работает телевизор, как открывается вода в ванной. Для глажки одежды так же по телефону можно было вызывать горничную. Прежде чем дворецкий откланялся, я, скрепя сердце, сунул ему пять долларов чаевых. Тот принял это как должное и исчез. А Козлов от такого аттракциона неслыханной щедрости на какое-то время потерял дар речи. Когда она к нему вернулась, он выдал, что советский человек такими чаевыми не разбрасывается, этот дворецкий и так получает, наверное, неплохую зарплату.

– С волками жить, – глубокомысленно изрёк я. – Ладно, чай не убудет от меня от этих пяти долларов.

В мини-баре, кстати, обнаружился неплохой выбор газированной воды и содовой, а также три маленькие бутылочки ликёра. В другом отделении была представлена коллекция закусок в виде шоколадных батончиков «Hershey’s Bar», драже «MM’s» и пары упаковок картофельных чипсов.

Спальни были одинаковые, в итоге я выбрал левую, если смотреть от коридора в гостиную, а Козлов правую. Первым делом я вытащил из чемодана свежие трусы и отправился в ванную, благо что Борис Яковлевич уступил мне первенство. Первым делом справил малую нужду в блестящий фаянсом унитаз. Руки вымыл в мраморной раковине, одновременно любуясь своей физиономией в отражении большого, обрамлённого позолоченной рамой зеркала. Оскалился… Надо почаще улыбаться, улыбка мне идёт.

Ванна была глубокой, молодцы, не сэкономили. Имелась тут и лейка душа. На крючках висели два пушистых белых полотенца и два купальных халата – всё с эмблемой отеля. Здесь же в ряд стояли средства для ванны и ополаскиватель для полости рта.

Жаль, что ванну набрать не получится, не стоит моего куратора заставлять меня ждать. Так что пришлось обойтись душем. После чего обтёрся мягким, пушистым полотенцем, накинул халат, который пришёлся мне почти впору, почистил зубы при помощи захваченных из Свердловска зубной щётки и пасты «Поморин», после чего прошлёпал в комнату и рухнул в кровать, принявшую меня в свои объятия так нежно, как мать принимает своё дитя.

– Ну, теперь и я, пожалуй, ополоснусь – сказал Борис Яковлевич, отправляясь в ванную комнату.

Спать-то на самом деле не сильно хотелось, учитывая, что в Европе, в которой я пребывал ещё 12 часов назад, сейчас только начало вечереть. Один из главных вопросов – успею ли я пройти акклиматизацию к началу боя? В прошлый свой визит, когда мы прилетали на товарищеские встречи с американскими боксёрами, я особо-то и не парился по этому поводу. Всё прошло как-то незаметно. Хорошо, если это и сейчас обойдётся без ломки организма.

Всё же я уснул, а когда открыл глаза, сквозь щель в портерах пробивался тонкий солнечный лучик, в котором танцевали редкие пылинки – всё-таки ковровых покрытий в номере почти не наблюдается, а с уборкой здесь вообще должно быть всё идеально.

Козлов ещё, кажется, дрых в своей комнате. Я чуть приоткрыл дверь, благо что шеф изнутри не заперся, хотя такая возможность имелась. Козлов и впрямь сладко посапывал, зажав оделяло между колен. Я тихо прикрыл дверь. Хм, моя Полинка тоже так иногда делает, но руководитель делегации на мою жену даже отдалённо не тянул. Эх, Полиночка… Скучаю я по тебе, любовь моя. Так скучаю, что ты даже не представляешь. Была бы возможность – позвонил бы. Я покосился на выполненный в стиле ретро телефон. Интересно, могут меня соединить со Свердловском? Если да, то, вероятно, это очень дорого. Надо будет уточнить этот вопрос.

Ладно, чего лежать, всё равно уже не усну. Я потянулся, хрустнув суставами, встал и подошёл к окну, распахнув тяжёлые портьеры. На ярко-голубом небе ни облачка, и тротуары сухие, словно и не было дождя несколько часов назад. Кстати, сколько времени? Ого, почти десять. То-то так жрать хочется.

Заворочался, проснувшись, Козлов. Выяснилось, что он тоже не против позавтракать. Зарядка и пробежка завтра, сегодня я тупо выспался. Когда ночью подъезжали к отелю, я приметил неподалёку парк или большой сквер, думаю, местные любители ЗОЖ наверняка бегают по его аллеям и дорожкам, а не только собак выгуливают.

Пока же на повестке дня стоял завтрак. Я поднял изящную трубку телефона с ручкой, такое ощущение, из слоновой кости, и когда на том конце провода со мной поздоровались – человек представился портье 12-го этажа Мэтью Дарданелли – заказал в 212-й номер две яичницы, из трёх и пяти яиц, две пары хорошо поджаренных тостов с маслом и сыром, и полулитровый кувшинчик апельсинового сока для себя и кофе для мистера Козлова. Через четверть часа дворецкий Захария (он спит вообще?) вкатил в комнату тележку с яствами, где тарелки с яичницей были накрыты полусферической формы клошами[48].

– Приятного аппетита, – с лёгким поклоном пожелал Захария, прежде чем исчезнуть.

Я тут же накинулся на яичницу, Борис Яковлевич не отставал. М-м, вкусно! Умеют, черти, готовить. Грел душу и тот факт, что за всё это по счетам платит компания Си-Би-Эс. Так что я мог заказывать что угодно, хоть тайскую массажистку, хоть икру белуги альбиноса. Заказать, что ли, для прикола грамм двести?..

После завтрака я уселся перед телевизором, запахнувшись в казённый халат. Козлов в это время занимался какими-то документами, расположившись за массивным столом. Наверное, готовился к подписанию контракта с Векслером. В отличие от меня он был одет в спортивный костюм с эмблемой «Динамо» на груди, прямо как Иоанн Васильевич в комедии про Шурика. Ведь тоже про попаданцев история, только они там полностью перемещались во времени, а у меня только душа. Ну а что, ведь сознание – это и есть душа своего рода.

Почему-то у меня сразу включился канал Си-Би-Эс, и мало того, на экране увидел себя, дающего интервью Лизе Тэйли. Даже Козлов бросил свои бумаги и уставился в экран. А потом в кадре появился тот самый псих-антикоммунист, и кадры обрывались на появлении полицейских. После чего ведущий в студии новостей заявил:

– Мы сумели выяснить личность человека, который советовал русским убираться домой. Им оказался некто Фредди Куршевиц, в прошлом воевавший в Корее, где был контужен и в дальнейшем признан непригодным к военной службе. Куршевиц состоит на учёте у психиатра, но никогда ранее не был замечен в столь агрессивном поведении. Наши гости из Советской России не стали обращаться с заявлением в полицию, хотя имели на это полное право. Что ж, похвальное великодушие. Хочется надеяться, что этот неприятный инцидент не составит у них неправильного мнения о нашей стране. Соединённые Штаты Америки – это оплот свободы и демократии, но и законы у нас соблюдаются строго.

– Болтуны, – скривился Борис Яковлевич.

В целом я был с ним солидарен. Тоже мне, оплот свободы и демократии… Конечно, в сравнении с СССР тут можно и на демонстрации ходить, и забастовки устраивать, и критиковать власть, я уж не говорю про вольнодумство в культуре, но, по большому счёту, всё это так или иначе контролируется государством. А решишь всерьёз рыпнуться на существующий строй – на тебя всегда найдётся управа. Даже на президентов находится, печальным примером может служить история Джона Кеннеди, чьим именем, кстати, назван аэропорт, где мы сегодня ночью приземлились. Так что свобода на самом деле тут достаточно призрачная.

В этот момент деликатно тренькнул телефон. Я был ближе и потому поднял трубку. Оказалось, звонят из консульства по душу Козлова. Причём не Тихановский, а какой-то Валентин Фёдорович. Борис Яковлевич общался с ним минут пять, положив трубку, вздохнул:

– Тоже новости смотрели. Попросили быть осторожнее, мало ли какие провокации могут затеваться нашими недоброжелателями… И напомнили, что Тихановский и юрист из консульства подойдут к 14.00. В это же время появится Векслер со своим нотариусом, они с ним сегодня утром созванивались. К слову, костюм же у вас есть, погладьте его и оденьте, не в халате же вы будете встречать гостей. И я свой поглажу.

– Горничная погладит, – напомнил я, потянувшись к телефонной трубке.

Отобедали мы в половине второго, сделав заказ опять же в номер. Я предпочёл суп с говяжьими рёбрышками, индейку по-американски, чёрный чай и кусок морковного пирога. На этот раз блюда прикатил на тележке другой дворецкий, назвавшийся Льюисом. Оказывается, они всё-таки меняются. В 13.50 порог нашего номера переступили Тихановский и юрист советского консульства – лысоватый, прятавший глаза за стёклами очков Андрей Сергеевич. А ровно в два часа дня заявились и сам Джерри Векслер со своим нотариусом. Векслер оказался типом лет пятидесяти с гаком, с почти брежневскими бровями, с щербинкой между верхних резцов и слегка лопоухим. При этом весьма улыбчивым, хотя, не исключено, при его работе ему волей-неволей приходится улыбаться, дабы произвести на собеседника благоприятное впечатление.

– Смотрел ваш финальный бой на Олимпиаде, здорово вы разобрались с этим кубинцем, – начал Векслер с небольшого экскурса в прошлое. – И как вы террориста обезвредили, тоже читал. Вы настоящий герой, мистер Покроффски! Мало того, ещё великолепный композитор и поэт! Ваши песни взлетели на верхние строчки чартов, и уже не только американских. И я горд тем, что представляю ваши интересы в Соединённых Штатах. А это – ваши авторские экземпляры.

Он выложил из портфеля на стол стопку дисков «Альфы», выпущенных звукозаписывающей компаний «Атлантика». Что ж, спасибо и на этом!

После взаимного расшаркивания настало время переходить к деловой части встречи. Здесь меня и нашего юриста всё устраивало, равно как и Тихановского с Козловым, и вскоре моя подпись и подпись мистера Векслера красовались под контрактом, который отправился в папку нотариуса, и копией, полученной мною на руки. Правда, Козлов позже не преминул у меня её забрать, мол, целее будет, да и сдать придётся по возвращении куда следует. Нечего советскому гражданину такие вещи у себя держать. Я не стал ему говорить, что у меня дома имеется несгораемый сейф.

Мистер Векслер знал цену времени, поэтому, как только контракт был подписан, попрощался, пожелав мне удачи в поединке с Али. И нового альбома, который, по словам Векслера, в случае наличия в нём качественного материала также сможет быть издан на территории США компанией «Атлантика».

– Вы уже над ним работаете?

– Э-м-м, в общем-то да, – соврал я.

– Прекрасно! Хотя удержать так высоко поднятую планку будет нелегко. Уж поверьте мне, человеку, съевшему на этом деле не одну собаку. А что насчёт концертов? Не желаете организовать тур в поддержку вашего альбома?

– Хм, ну, это ведь сколько времени займёт… У меня ещё бокс, да и не только от меня это зависит, если вы понимаете, о чём я.

Тихановский многозначительно кашлянул, а Векслер расплылся в ухмылке:

– О да, конечно, я понимаю. Но если всё же надумаете отправиться в тур, то я готов помочь с его организацией.

Засим мы и распрощались. А около 6 вечера ко мне в номер поднялся Браун-младший, прихвативший обещанную спортивную сумку с надписью «CBS» – презент от спортивной редакции телеканала.

– Сумка непростая, мистер Покроффски, с секретом, – подмигнул мне Сэм. – Буду ждать вас внизу.

Хм, в чём подвох? Это я понял, когда открыл сумку и во внутреннем боковом кармане обнаружил перетянутую резинкой пачку долларов и записку на русском: «На карманные расходы. Э. Л.». Я в этот момент находился в своей комнате и сразу же закрыл дверь на защёлку. После чего быстро пересчитал деньги. Ого, пять тысяч! Охренеть! Ну спасибо тебе, Эндрю Левински, за такой подарочек!

И тут же в голове мелькнула мысль, а вдруг это провокация? Вдруг тут повсюду камеры и «жучки»? Тогда я с деньгами в руках уже спалился. А может здесь их и нет, а только в зале? Блин, просто какая-то мания преследования… Но мне почему-то кажется, что это действительно своего рода жест доброй воли. Или от самого Левински, или от его руководства, которое понимает, что бо́льшая часть гонорара достанется не мне, и таким образом решил немного компенсировать этот момент.

А потом я подумал, что, по-хорошему, надо бы поделиться с Козловым, пусть тоже что-нибудь на память из Штатов привезёт, не только дешёвые сувениры. Боссов своих подмажет, например, хорошим бухлом, а оно стоит не пару баксов. Но делать это нужно всё равно в каком-нибудь укромном месте.

Сунув деньги и записку в карман тренировочного костюма, я вышел из комнаты. Борис Яковлевич курил перед телевизором «Новость», не иначе по примеру Брежнева, который тоже любил это сорт сигарет.

– Собрались, товарищ Покровский? – повернулся он ко мне.

– Собрался. Только у меня к вам дело будет.

– Что за дело? Выкладывайте.

Я движением головы показал, чтобы он следовал за мной и двинулся в сторону туалета. Здесь сразу включил воду из крана и, когда удивлённый Козлов вошёл следом, показал ему деньги. У того сразу округлились глаза.

– Эт-то что такое?

– Пять тысяч долларов. Подарок от спонсоров.

И я протянул ему записку. Тот, прочитав её, крякнул и задумчиво почесал свою небольшую залысину:

– Ничего себе подарочек… Понятно, почему вы меня в туалет позвали. Боитесь, что тут могут быть камеры и подслушивающие устройства?

– Типа того, – поморщился я. – Но больше склоняюсь к смысли, что это и в самом деле подарок.

– Вы думаете? М-да… По идее надо бы сдать эти деньги куда следует.

– Не надо, – сказал я. – Это нам на сувениры, на подарки родным и начальству.

– Нам? – переспросил Козлов.

– Вы что же думали, Борис Яковлевич, я все эти деньги себе оставлю? Что с вами не поделюсь?

И я тут же отчитал две с половиной тысячи и протянул ему:

– Держите! От чистого сердца!

Козлов явно боролся сам с собой, но в итоге благоразумие взяло верх.

– Хорошо, если от чистого сердца… Только как мы потом объясним, на какие деньги накупили подарки?

– Скажем, что гуляли по магазинам вместе, меня везде узнавали и администрации торговых заведений было за счастье вручить нам что-то бесплатно.

– Ну, если только так…

– Только так и не иначе! Не потеряйте деньги. А мне действительно пора.

Я покидал в сумку преодолевшие вместе со мной перелёт через полмира тренировочные майка, трусы, боксёрки и шингарки. Обратно в боковой кармашек сунул свои две с половиной тысячи. Перчатки, в которых мне предстояло боксировать с Али, брать не стал, уж, думаю, в зале найдутся тренировочные. Ещё пять минут спустя я садился на переднее сиденье «Plymouth Valiant», который должен был доставить меня и сидевших сзади Радоняка с Бутовым в зал бокса на Черч-стрит.

Ехать оказалось недалеко, но долго. Пробки и в эти годы уже стали проблемой Нью-Йорка, особенно под Рождество, так что несколько кварталов до Нижнего Манхэттена мы ехали почти тридцать минут.

Зал на Черч-стрит изначально, судя по всему, представлял собой огромный ангар, на что указывали и металлические балки перекрытия вкупе с вертикальными стойками внутри помещения. Швеллеры, что ли, или как они там называются, эти железяки…

Сейчас тут располагались тренажёры, висели мешки, и стояли два ринга – один видавший виды, а второй, на возвышении, выглядел вполне достойно, хоть соревнования проводи. В данный момент он пустовал, а в старом ринге немолодой тренер держал «лапы», по которым отчаянно лупил долговязый, темнокожий парень. Помимо них в зале тренировались ещё с десяток парней, из них только двое белых, да и то один был смугловат, не иначе с примесью испанской крови.

– Парень, где нам найти мистера Спэрроу? – спросил Браун у одного из темнокожих боксёров.

– Идите в конец зала, войдёте вон в ту дверь. Там его кабинет.

Человек с птичьей фамилией[49] оказался администратором зала, который уже знал о нашем приезде. Сказал, что зал и тренировочный ринг к нашим услугам, после чего выдал мне ключик от раздевалки, где, как оказалось, шкафчики запирались на навесные замки. Меня мистер Спэрроу звал Юджин, так на английский манер звучало моё имя.

«Лапы» для Радоняка и тренировочные перчатки для меня тоже нашлись – всё наперёд было оплачено принимающей стороной.

– Сначала разомнусь, а потом можно будет поработать на «лапах». Ну и желательно под конец тренировки организовать спарринг. Найдётся у вас толковый парень примерно моих габаритов? – спросил я у мистера Спэрроу.

– Найдётся, – сказал он и кивнул в сторону здорового негра, обрабатывавшего мешок шингарками. – Вон Джим, например, он даже поздоровее вас будет, и удар у него будь здоров. Медлителен, правда, слегка, не Мухаммед Али, но это лучший вариант из имеющихся. Если бы вы пришли пораньше, то застали бы ещё одного парня, ему 19 лет, но у него, на мой взгляд, неплохие перспективы. Как вы фактурой, один в один, только чёрный.

– А завтра он будет?

– Будет, но он приходит к пяти часам.

– Ну и хорошо, мы тоже появимся к пяти. Да, Юрий Иванович?

– Угу, – кивнул Радоняк.

Когда я закончил разминку, Радоняк уже ждал меня с «лапами» на руках. Мы стали отрабатывать уже давно знакомые связки. А затем я поднялся в ринг, где меня дожидался какой-то перевозбуждённый Джим.

– Говорит, ему ещё не доводилось бить олимпийских чемпионов, – прокомментировал состояние подопечного местный тренер, он же его секундант на время спарринга.

Джим и впрямь оказался крепким парнем с мощным ударом справа, но и насчёт его медлительности Спэрроу не врал. Я мог бы несколько раз в течение спарринга уронить соперника, но зачем? Это же тренировочный бой, а не финал Олимпийских игр.

Мы отработали пять раундов, в заключительном я ускорился и окончательно превратил соперника в своего рода посмешище. Но у того даже обижаться сил не осталось, настолько он был вымотан.

– Юджин, чёрт меня возьми, вы выносливы, как бык! – воскликнул наблюдавший за спаррингом Спэрроу. – У вас дыхание почти не сбилось. Таких выносливых парней я ещё не встречал. Теперь я догадываюсь, как вы разобрались с тем кубинцем на Олимпиаде.

Бутов тем временем измерил по традиции мои пульс и давление и, как пару дней назад в Москве, подтвердил, что меня хоть сейчас можно запускать в космос.

По пути в отель Браун-младший поинтересовался, не голодны ли мы, на что все дружно ответили, что голодны, и ещё как, ведь время ужина давно миновало.

– А пиццу любите, господа?

– Я лично от хорошей пиццы не откажусь, – сказал я, догадываясь, куда он клонит.

Радоняк с Бутовым, переглянувшись, тоже сознались, что пиццу, пожалуй, готовы отведать.

– Тогда можно по пути заскочить в одну неплохую пиццерию, – предложил Браун. – Угощаю.

Не иначе принимающая сторона решила немного сэкономить. Еду мы могли заказать и в номер отеля, но стоило бы это на порядок дороже. А с другой стороны, я сто лет 9ну или чуть меньше) не ел пиццу. В СССР её можно было если только самому испечь в духовке, но подходящее тесто ещё найди попробуй. Помню, как перед московской Олимпиадой в СССР появились первые пиццы, толстые, пышные, больше походившие на пироги. Потому что не умели (или почему-то не хотели) делать настоящее тесто, по итальянским рецептам.

Как бы там ни было, двадцать минут спустя, когда на часах было половина десятого, мы переступили порог расположенной на Кони-Айленде пиццерии «Totonno’s», вход которой украшали цвета итальянского флага. Тут же моё внимание привлёк пузатый мужик с окладистой бородой и в клетчатой рубашке, игравший в «Sea Devil». В СССР этот игровой автомат позже получил название «Морской бой». Сыграть в него здесь стоило квотер, то есть в прорезь нужно было опустить 25-центовую монету. У нас-то в Союзе дешевле выходило, всего 15 копеек.

А был бы у этого мужика мобильный с закаченными играми – играл бы бесплатно. Даже без интернета, не все же игры онлайн. Помню, как сам одно время, даже имея под рукой хороший комп, рубился на смартфоне и в бильярд, и в гонки, и просто в игры из серии «Три в ряд». Но до появления более-менее приличных гаджетов пройдёт ещё лет тридцать.

Разве что мои советы помогут ускорить процесс. Вон про компьютеры рассказал Брежневу, но не знаю, насколько он вдохновился этой идеей. Надо бы Семичастному через посредника передать все наработки и по компьютерам, и по Интернету, и по мобильной связи, которые затёрлись в моей памяти. А затёрлось в ней немало, с десяток схем мог бы нарисовать от руки хоть сейчас, не считая научных статей. Другое дело, что комплектующих пока днём с огнём не сыщешь, полупроводники вон пока только начали осваивать.

Не мудрствуя лукаво, мы заказали каждый по паре кусков пепперони, аппетитный крамбл с фруктовой начинкой и по паре бутылочек «Budweiser».

– Сэм, – обратился я к своему провожатому по-простому. – Вот думаю, какой подарок сделать Али на пресс-конференции? Такой, чтобы ассоциировался с Россией.

– Я знаю, где можно купить русскую водку.

– Хм, ну, это, пожалуй, перебор…

– Ок, – согласился Браун. – Матрёшка?

– Банально, – поморщился я.

– М-м-м… Может быть, заедем завтра в один антикварный магазин? Его держит выходец из России, там иногда попадаются интересные вещицы.

– Неплохая идея, только это нужно успеть попасть туда до тренировки.

– Это само собой, в девять вечера магазин закрывается.

– Мы с вами, можно? – спросил Радоняк.

– Бога ради! – пожал я плечами. – Сэм, вы не против? Он не против.

Я с наслаждением глотнул охлаждённого пива, и в этот момент услышал чуть ли не над самым ухом:

– Эй, ты же тот парень, что прилетел из России драться с Мухаммедом Али!

Я обернулся на голос. Сбоку от нашего столика стоял и улыбался во весь рот тот самый бородатый толстяк, что играл в «Sea Devil». М-да, похоже, посидеть в тишине уже не удастся. А я только покончил с первым куском пиццы и уже поглядывал на второй.

– Мистер, извините, но вы мешаете нам отдыхать, – влез Браун.

– Ты, белый воротничок, я не с тобой разговариваю.

Бородач склонился над нами, уперев волосатые кулаки в поверхность столика, рыгнул, и я невольно поморщился от его «выхлопа».

– Чего ему надо? – спросил Радоняк.

– Да познакомиться приспичило, – ответил я на русском и тут же, обернувшись к поддатому-бородатому, перешёл на английский. – Слушай, мужик, мы и правда хотели просто перекусить, так что ступай за свой столик. А бой ты увидишь по телевизору вечером 24 декабря.

То ли мой тон так на него подействовал, то ли мои габариты – даже сидя, моя голова находилась с его головой почти на одном уровне, а может и то, что нас было четверо, но бородач сразу же сдулся.

– Ладно, не буду мешать… Удачи на ринге!

Он снова вернулся к игровому автомату, опуская в прорезь очередной 25-центовик. А минуту спустя к нашему столику подошёл усатый тип лет за сорок и представился управляющим пиццерией.

– Вы действительно тот самый русский, бой которого с Али будут показывать вечером 24 декабря?

– Да, это я и есть, – вздохнул я.

Чего этому-то ещё от меня нужно? Автограф? Совместное фото?

– В таком случае позвольте преподнести вам от нашей пиццерии в подарок две наши фирменные, неаполитано. Надеюсь, вы не откажетесь.

Мы не отказались, и вскоре на наш стол улеглись две коробки с фирменной надписью «Totonno’s». Одну пиццу уничтожили ещё в машине, горячая пошла очень хорошо даже без запивки. А вторую я с общего согласия пообещал вручить Козлову.

Когда прощались с Брауном, я попросил его передать слова благодарности мистеру Левински за сумку с «секретом». Тот понимающе улыбнулся:

– Обязательно передам. Постарайтесь потратить всё здесь, в Нью-Йорке, в СССР вам доллары всё равно не пригодятся.

Это точно, у меня на таможне сразу всё конфискуют, а потом пойдут допросы, откуда столько валюты… Можно, конечно, попытаться её спрятать, в трусы вон зашить, например, но зачем мне и впрямь в ССР доллары? Фарцевать ими? Так что лучше и правда потратить на то, чего в Союзе нельзя купить. Или можно, но втридорога.

Борис Яковлевич не ложился спать, дожидаясь нашего возвращения перед экраном телевизора.

– Зачем вы поехали в какую-то пиццерию? – выговаривал он мне, с аппетитом уминая кусок «неаполитано». – Здесь же можно прямо в номер заказывать любые блюда, всё оплачивает телекомпания.

– Но пиццу тут вряд ли подадут, – сказал я, – а нам всем что-то захотелось её отведать. Тем более это вообще была идея Брауна-младшего. Ну как, нравится?

– Нравится, – буркнул Борис Яковлевич. – Только завязывайте, Евгений, с этими пиццериями. Провокации могут поджидать на каждом углу. Отель-спортзал-отель, таким должен быть ваш маршрут.

А ведь это я ему ещё про того бородатого толстяка не рассказал. И про завтрашний антикварный магазин, куда собрался с сотней баксов в кармане. И куда Радоняк с Бутовым напросились тоже. Я их ещё в машине Брауна предупредил, чтобы не проболтались. Ну да ладно, Бог не выдаст, свинья не съест.

– Хорошо, Борис Яковлевич, пусть будет отель-спортзал-отель. Но пицца, согласитесь, неплохая.

– Неплохая, – согласился Козлов, поглядывая на следующий кусок.

– Нужно доедать, пока тёплая, – сказал я.

– Хм, ну, я тоже так думаю. Но мне одному всё это не осилить, так что помогайте.

Честно говоря, в моём желудке свободного места оставалось не так много, но я сделал над собой усилие, не стал ломаться. Только достал из мини-бара бутылочку «Колы», под которую дело пошло веселее.

– Вы, кстати, Евгений, готовитесь к пресс-конференции? – спросил Борис Яковлевич, активно работая челюстями.

Пресс-конференция с участием боксёров (то есть меня и Али) должна была пройти сразу же после взвешивания накануне боя, вечером 23 декабря.

– Я как пионер, всегда готов. Знать бы ещё, какие вопросы будут задавать…

– То-то и оно, – вздохнул куратор. – Всякого можно ждать. Но если вопрос явно с подвохом – просто не отвечайте. В любом случае я буду сидеть рядом с вами и, если что, толкну ногой. Ну или кашляну. Это будет знак, что от ответа лучше воздержаться. В крайнем случае возьму инициативу на себя.

– Хорошо, – пожал я плечами и, подумав секунду, потянулся к ещё одному куску офигительно вкусной пиццы.

Глава 33

Утром я отправился на пробежку, невзирая на слякоть, моросящий дождик и опасения Козлова, что я могу простудиться. Тот планировал попозже, как погода наладится, прогуляться по окрестностям в поисках подарков для своих родных, друзей и начальства, а также, сказал, может, и себе что-нибудь прикупит. Я ему посоветовал не спешить, а завтра с Брауном съездить по магазинам, где цены вполне приемлемые. Сэм наверняка должен знать такие места. Про то, что сам сегодня с ним поеду в антикварный, так и не сказал. Козлов, подумав, согласился, тем более что неизвестно, что сегодня будет с погодой.

В 5 вечера за мной заехал Браун-младший. Снова Радоняк с Бутовым уже сидели в машине.

– Ну что, в антикварный, как договаривались? – спросил Сэмюель, трогаясь с места.

– Туда… Только, если можно, по пути давайте завернём в аптеку.

Немного понимавший английский Бутов напрягся, спросил на русском:

– Ты что, плохо себя чувствуешь?

– Тьфу-тьфу! Просто надо кое-что купить, скажем так, в подарок одному человеку.

– Да-а, с фармакологией в нашей стране, к сожалению, не всё так весело, как хотелось бы, – глубокомысленно вздохнул Бутов. – Некоторые препараты приходится чуть ли не контрабандой из-за границы ввозить. А что делать, если в Союзе их не выпускают… Я тоже зайду в аптеку, посмотрю кое-что.

Американская аптека – это не то, к чему мы привыкли в СССР. Некоторые из них в Штатах по виду похожи на супермаркет. В одну из таких нам и привёз Сэм. Здесь можно не только что-то «от головы» купить, но ещё и закупиться продуктами на неделю. Даже пиво имелось. А косметика имелась не только по уходу чуть ли не за каждой частью тела, но и декоративная.

Мне же нужны были «утка» и судно. Бутов негромко спросил, когда я ждал заказ:

– Женя, ты с ума сошёл? Зачем ты это покупаешь здесь, за доллары? Да ещё тащить через таможню. В Союзе качество «уток» не хуже. Я бы тебе вообще бесплатно подогнал.

– Да дело-то в том, что подарок мне придётся вручать здесь, в Нью-Йорке, – пояснил я.

– Это кому же, если не секрет? У тебя здесь родственники живут?

– Не поверите, Василий Иванович, для Мухаммеда Али, – хмыкнул я. – Подарок с намёком.

До Бутова, кажется, дошло.

– А ты действительно шутник, – покачал он головой, когда я расплачивался за завёрнутые в целлофан «утку» и судно. – Но 45 долларов за это… Не жалко?

– Для такого дела – не жалко. Может, мне за находчивость по возвращении премию выпишут.

– Как бы люлей не выписали, – пробормотал врач. – А я вот тут препарат один присмотрел, но стоит… К тому же отпускается по рецепту. А моей сестре он бы очень помог.

Последняя фраза меня охолонила. А то я уж собрался лезть в сумку за деньгами, невзирая на конспирацию. С рецептами в Штатах строго, даже антибиотики просто так никто тебе не отпустит.

Покупки удивили Сэма и Радоняка, но, когда я объяснил, для чего это – на русском и тут же на английском языках – оба рассмеялись в голос.

– А было бы вообще здорово упаковать всё это красиво, перевязать алой ленточкой, – сказал Михалыч.

– Почему бы и нет? – согласился я.

Объяснил Сэму задачу, и вскоре мы притормозили у цветочного магазина, обвешанного разноцветными рождественскими гирляндами, где мои покупки красиво упаковали в одну коробку. И по моей просьбе и впрямь перевязали её красной атласной лентой.

Наконец добрались до антикварного. Однако… Несмотря на не слишком большие размеры помещения, здесь можно было найти практически всё, начиная от старых фотографий и газет, и заканчивая кухонной утварью и мебелью. Даже оружие имелось, вплоть до старинных пистолей. Наверняка со сточенными бойками, а сабли и палаши затуплены, подумалось мне. Хотя, учитывая, что продажа огнестрельного оружия в США разрешена, во всяком случае в большинстве штатов, эти образцы огнестрельного оружия могут быть и действующими.

На стенах висели картины и часы, судя по виду некоторых, изготовлены они были ещё в прошлом, а то и позапрошлом столетии. Игрушки мягкие, фарфоровые и даже целый набор марионеток с тянущимися от деревянных запястий и ступней лесками к крестовине. Были тут и распятия, католические, в том числе и деревянные, где уже ладони и ступни Иисуса были приколочены к крестовине. Такая вот неожиданная ассоциация у меня возникла с марионетками, прости Боже старого грешника! Тут даже иконы стояли, наши, православные.

А что, не молодого же! Душе моей сколько лет? Восьмой десяток идёт, так что уже не мальчик.

– Сеньор Браун! Добрый день! Давненько вас не было.

На звук дверного колокольчика появился хозяин лавки. Или наёмный продавец, могло быть и так. Невысокий толстячок с большой, обрамлённой чёрными, курчавыми волосами залысиной, выкатился откуда-то сбоку, из-за старинного антикварного шкафа, и мясистым носом.

– Здравствуйте, сеньор Фарина! – поприветствовал его Сэм. – Привёл своих русских друзей ознакомиться с вашим богатством. Может быть, что-то приобретут в качестве сувениров.

– О, вы из России! – сразу же оживился Фарина, переключая своё внимание на нас. – скажите им, мистер Браун, что я знаю нескольких русских из Маленькой Одессы[50]. Там есть и свои антикварные магазины, все владельцы – сбежавшие из Европы и России евреи – но многие любят захаживать ко мне, потому что у Джузеппе Фарина можно найти такие вещи, которые больше не найдёт ни один антиквар во всём Нью-Йорке, а может быть, и во всей стране.

Пока Сэм переводил, в основном для Радоняка и Бутова, я подумал, что, выходит, он и есть хозяин заведения, этот Джузеппе Фарина. Предположил, что выходец с Апеннин (или потомок выходцев в этого полуострова) на еврейский манер ещё долго будет лить нам в уши, но тот неожиданно перешёл сразу к делу.

– Что вас интересует? Может быть, я смогу быть чем-то полезен, что-то посоветовать?

– Пока мы и сами не знаем, что нас интересует, – ответил я на английском, чем слегка, кажется, удивил сеньора Фарину. – Давайте мы с вашего позволения осмотримся. У меня такое чувство, что я попал в музей.

Такое сравнение явно польстило хозяину магазина, он расплылся в добродушной улыбке.

– Конечно, сеньор… э-э-э…

– На английский манер я Юджин. Юджин Покроффски. Это сеньоры Радоняк и Бутов.

Те, услышав свои фамилии, часто закивали, при этом нацепив на физиономии самые добродушные улыбки из собственного арсенала. Дальше мы принялись знакомиться с экспонатами, а сеньор Фарина пояснял, если что-то привлекало наше внимание.

Моё внимание привлекла, например, латунная пепельница, где окурки нужно было гасить и складывать в чашечку у подножия статуи Свободы, высотой около пятнадцати сантиметров. Подарить бы её Брежневу, пусть о Статую Свободы бычки тушит. А что, самому вручить вряд ли получится, а попросить передать подарок… Да вон того же Козлова. Сам-то он тоже вряд ли имеет доступ к телу, но с его позиции через кого-то из высокопоставленных начальников может оказаться намного проще и короче.

Ценника на пепельнице, как и на остальных экспонатах, не было, поэтому я поинтересовался:

– Сколько это стоит?

– Тридцать долларов. Эксклюзивная вещь, середина прошлого века, мастерская Донатаса Фильгердауна. Вот, видите, на донышке статуи стоит его выгравированный экслибрис… Когда-то точно такая же принадлежала самому генералу Ли[51] – он гасил в ней свои сигары.

– Ну надо же, – покачал я головой с самым серьёзным видом, – статуя Свободы была установлена через 16 лет после смерти генерала, но он всё равно гасил в ней окурки.

Антиквар покраснел, смущённо засопев своим выдающимся носом, но уже в следующее мгновение улыбнулся:

– М-да, тут вы меня подловили, не знал, что русский так хорошо знает историю Соединённых Штатов. Так уж и быть, за вашу эрудицию отдам вполцены.

Мы ударили по рукам.

Мои друзья тем временем ходили по магазинчику, рассматривали ценные экспонаты на стеллажах под стеклом, прикидывали, что сколько может стоить. А мой взгляд упал на серебряный портсигар, также лежавший под стеклом. На его верхней крышке была изображена карта Соединённых Штатов, правда, без Аляски.

– Можно посмотреть?

Портсигар оказался помоложе пепельницы, оказался произведён в начале 20 века. И стоил всего-то 15 долларов. А что, в комплекте с пепельницей – самое то. Думаю, Леонид Ильич от такого презента точно не откажется.

– Давайте!

Больше я здесь ничего не брал, хотя было желание потратиться кое на что. Но у моих спутников – я имею ввиду Радоняка с Бутовым – наверняка возникли бы вопросы относительно происхождения этих денег. Особенно если я выйду за рамки ста долларов. Решил, что не нужно дразнить гусей.

Сами же они ничего так и не купили, объяснив мне уже в машине, что лучше зайдут в какой-нибудь супермаркет, где может повезёт попасть ан рождественские скидки. Знаем мы эти скидки… Сначала задерут цены за месяц до Рождества, а накануне праздника вернут на прежний уровень. Вот тебе и вся скидка. С другой стороны, некоторые скидки, как я помнил из всяких интернет-блогов, достигали 90 %. Но за такими товарами, думаю, очереди почище, чем в каком-нибудь свердловском ЦУМе за финскими сапогами.

В зале на Черч-стрит мы появились в начале седьмого. Обещанный спарринг-партнёр уже успел размяться, и ему пришлось ждать, пока я приведу себя в тонус. Соперник был темнокожим, аж лоснился от пота, и выше меня на полголовы. Когда мы знакомились, он сказал, что его зовут Ларри, а местный тренер Майк отметил, что Ларри проходил отбор на Олимпийское Игры, но малость не повезло.

– А как твоя фамилия? – спросил я, начиная кое о чём догадываться.

– Холмс. Как тот сыщик из книг Конан-Дойля, – хмыкнул он.

Ну теперь всё встало на свои места. Будущий чемпион мира среди профессионалов Ларри Холмс, и в 1980 году он будет драться с постаревшим и потяжелевшим Мухаммедом Али, и секундант Али остановит бой во избежание серьёзных травм своего подопечного. А в 2002 году 53-летний Холмс выйдет в своём последнем бою против какого-то тоже бывшего чемпиона, победит по очкам и окончательно оставит бокс. Если в этом варианте истории в жизни Холмса ничего особо не изменится, то, можно сказать, я спаррингую с живой легендой бокса. Вернее, с будущей легендой.

И в ринге этот улыбчивый парень был хорош, не сравнить со вчерашним соперником. Отработали сначала три раунда, затем сделали небольшой перерыв, потом ещё три, снова перерыв, и финальные три раунда, с полной выкладкой. Вот тут я реально взмок, но оно того стоило.

Хороший мне достался спарринг-партнёр, думал я, благодаря Холмса за тренинг. И он выглядел довольным, видимо, у него тоже со спарринг-партнёрами не всегда ладится. Договорились, что завтра, 22-го декабря, мы снова встретимся на спарринге здесь же в это же время, а вот 23-го у меня будет обычная тренировка, организму, невзирая на мою выносливость, перед таким важным боем нужно дать небольшую передышку. 24-го с утра только пробежка, а уже перед боем в «Мэдисон-сквер-гарден» разомнусь. Постучу по «лапам», попрыгаю со скакалками, поработаю «бой с тенью»… В общем, всё, как обычно.

Сэм высадил Радоняка с Бутовым у их отеля, а потом отвёз меня. По пути я признался, что поделил деньги со своим боссом, на что Сэм всего лишь чуть повернул голову в мою сторону, слегка приподняв левую бровь.

– Это дело ваше, – пожал он плечами.

– Сэм, а смогли бы вы завтра прокатить меня и мистера Козлова по городу, чтобы мы затарились подарками для родных?

– Без проблем, – заявил Сэм. – Все эти дни я ваш с утра до вечера… И даже ночью, если вдруг вам куда-то захочется съездить, например, поглядеть стриптиз.

– Руссо туристо – облико морале, – сделал я морду кирпичом, на что Браун ответил ухмылкой.

– Скажите, Сэм, а на наш бой с Али букмекерские конторы принимают ставки?

– Конечно! У нас принято на все более-менее значимые спортивные события делать ставки.

– И кто из нас выше котируется?

– Хм, ну, вообще-то, Али, он считается главным претендентом на победу, – несколько смущённо ответил Браун.

– А что если я сделаю ставку на самого себя?

Мы как раз встали на последнем перед нашим отелем перекрёстке на запрещающий сигнал светофора, и Сэм смог почти полноценно повернуться ко мне.

– Честно скажу, ваши слова стали для меня полной неожиданностью. Но, в принципе, почему бы и нет? Никто вам этого не сможет запретить.

– Однако, если моё начальство прознает, что я пошёл в букмекерскую контору, да ещё и делаю ставку на себя, мне может влететь по полной. Думаю, даже с боя могут снять под надуманным предлогом. Опять же, если кто-то заметит меня, делающим ставку на собственный бой… Прессе только дай повод.

– Да, тут вы правы, – задумчиво произнёс Браун-младший, трогаясь на зелёный свет.

– Может быть, вы, Сэм, сделаете за меня ставку? Деньги я вам дам, скажем, тысячу долларов.

На несколько секунд воцарилось молчание. Я словно слышал, как в голове моего собеседника жужжит рой мыслей, пытаясь выстроиться в упорядоченное состояние. Наконец им это вроде бы удалось.

– Тысячу? А не жалко?

– Мне кажется, я всё равно за оставшиеся дни – а 25-го вечером мы вылетаем из Нью-Йорка – не успею потратить все деньги. Слишком большое количество покупок вызовет нежелательные вопросы. Не знаю, как мой куратор будет выкручиваться… Я в общем-то предложил вариант, что нас повсюду задаривали всем подряд, где бы мы ни появились – понятно, исключительно из-за счастья лицезреть мою физиономию. Одним словом, вы согласны?

Снова небольшая заминка, во время которой мы припарковались возле отеля.

– Хорошо, я сделаю ставку.

– Отлично! Держите деньги.

Он спрятал купюры в портмоне.

– С утра сделаю ставку, здесь как раз рядом букмекерская контора, она открывается в 9 часов. А затем я вас с мистером Козловым повезу по магазинам. Но позвольте вопрос… Если вы победите и сорвёте куш, как планируете перевозить доллары через границу?

Хм, вот над этим моментом я как-то и не подумал. М-да, засада… Но тут же в голову пришла спасительная мысль.

– А что если я открою счёт в одном из нью-йоркских банков?

– Неплохой вариант, – подобрался Сэм. – Я знаю банки, которые открывают счета для иностранцев. Это «Citibank», «Chase Manhattan Bank» и «Wells Fargo». В первом из этого списка у меня самого имеется счёт.

– Отлично! Доверяю вашим советам, пусть будет «Citibank».

– Прекрасный выбор, – одарил меня своей ослепительной улыбкой Сэмюель Браун-младший. – Завтра же и оформим. Пока будем ездить по магазинам.

– А мой куратор же будет с нами…

– Ничего, что-нибудь придумаем.

Когда я втащил в номер перевязанную лентой коробку, Борис Яковлевич слегка оторопел.

– Ого, я смотрю, вы уже и подарками закупились!

– Ну, это оригинальные подарки, для одного американского парня, – усмехнулся я.

– Что ещё за парень?

– Мухаммед Али. Вручу ему презент на пресс-конференции.

– Ого! А что в коробке-то?

– Это, Борис Яковлевич, секрет.

Я и Сэма, и Радоняка с Бутовым просил пока никому о моих покупках не рассказывать, те обещали держать язык за зубами. А Козлов, узнай, что находится в коробках, может и вето наложить на такие подарки. Да, это может быть грандиозный скандал, но вряд ли представители нашей стороны даже на таком фоне рискнут снять меня с боя. Слишком крупная сумма стоит на кону.

Пока же я раскрыл сумку, чтобы в очередной раз тренировочные трусы с майкой отдать в стирку горничной, и заодно вытащил из недр этой крутой авоськи пепельницу с портсигаром.

– Вот, Борис Яковлевич, презент для товарища Брежнева. Как думаете, оценит?

– Ого, это же антиквариат!

– Да, заскочили по пути в одну антикварную лавку. Увидел пепельницу с портсигаром, почему-то вспомнилось, что Леонид Ильич – курильщик ещё тот. А вы через своих знакомых сможете ему передать подарки?

– В принципе… Можно попробовать через Павлова.

– Я бы вам был очень благодарен.

Утром за нами прибыл Сэм, чтобы, как и обещал, прокатить по магазинам. К тому времени я успел и пробежку сделать, и принять душ, и плотно позавтракать. Взвешивание сегодня вечером, и вес мне держать не надо. Главное – не оказаться легче 81 кг. Правда, по правилам профессионального бокса это просто тяжёлый вес, а Али располагается в супертяжёлом – свыше 91 кг. Но, в конце концов, это шоу, и тут организаторы пошли навстречу, пусть хоть весовые категории будут на любительском уровне.

Улучив момент, Сэм шепнул мне в вестибюле, что сделал ставку, и даже показал квитанцию. Оказывается, коэффициент на моего соперника был таким высоким, что случае своей победы при ставке в тысячу долларов выигрыш составил бы 12 тысяч. Однако ж неплохой стимул!

– Предлагаю начать с супермаркета одежды, – сказал он, когда мы, уже сидя в машине, решали, куда сначала поедем. – Можно, конечно, съездить на Пятую авеню, но не думаю, что вы согласитесь потратиться на фирменные вещи, которые стоят очень дорого.

Тут он покосился на меня, как бы намекая, что тысячи я уже недосчитался.

– Я знаю одно место, аутлет[52], где фирменные вещи можно приобрести на порядок дешевле, просто потому, что они как бы уже вышли из моды. Ну и не только фирменные по вполне бросовым ценам. Там же вы сможете присмотреть парфюмерную продукцию, которая дешевле, нежели в крупных и модных магазинах.

Добирались мы больше часа, потому что магазин располагался в Нью-Джерси. Я помнил, что американские размеры одежды и обуви отличаются от российских, о чём по пути и предупредил Бориса Яковлевича. Что-то мы сможем примерить на себя, но что-то придётся покупать навскидку, для родных и знакомых. А тут уже придётся обходиться.

Это место называлось «Woodbury» и, когда мы с Козловым в сопровождении Сэма вошли внутрь, поняли, что долгая дорога того стоила. Я, конечно, не имел возможности сравнить эти цены с ценами в других крупных магазинах, торгующих одеждой, обувью и разными аксессуарами, но с подсказки Сэма догадался, что здесь реально дёшево. Да ещё и рождественские скидки.

– Вон те кроссовки «Nike» в специализированном магазине спортивных товаров на Манхэттене весной стоили 60 долларов, а здесь всего тридцатка. Или вон то пальто «Burberry»…

Он подошёл, присмотрелся к ценнику, на котором была указана и модель.

– Да, Левински точно такое же брал себе чуть больше года назад за 150 долларов, а тут цена – всего 50 долларов. В три раза ниже. И вы можете себе это позволить.

Он явно намекал на подарок Левински. Что ж, я собирался здесь какую-то часть этого подарка однозначно потратить.

Помимо брендовых вещей здесь хватало вещей и от менее раскрученных производителей, многие названия вообще ни о чём мне не говорили. Например, приглянулись мне ботиночки из тёмно-коричневой кожи неизвестного мне производителя, но удобные и, если верить словам продавца, сносу им нет – он сам в таких ходил три года и подарил потом племяннику, который в них ходит вот уже второй год, и они почти как новые.

Поверил, взял, хоть и стоили они тридцатку, как и фирменные найковские кроссовки. Те, кстати, тоже захватил, а до кучи и кеды «Converse» за 15 баксов. Хорошая обувь – мой фетиш. Тем более что всё сидело как влитое.

Кстати, мой 43,5 размер здесь превращался в 10,5. А жене купил туфли на толстой платформе, за которыми у нас в Свердловске очереди выстраивались, за 12 баксов. У Полины, как я помнил, был 38-й размер ноги, а в США аналогичным ему считался 9-й. В принципе, с обувью у неё и так вроде порядок, но на такой платформе у жены туфлей ещё не было.

Ну и не обувью единой, как говорится… Джинсы «Lee» и «Levi Strauss» пополнили мой гардероб, ну и для Полины джинсы прикупил. Если не влезет или вдруг окажутся великоваты – продать их не проблема. Но мне казалось, что штанишки ей придутся впору, всё-таки за столько времени совместной жизни успел выучить свою супруг вдоль и поперёк, включая размеры одежды и обуви.

Поглядывая на мучившегося проблемой выбора Бориса Яковлевича, я перешёл в отдел аксессуаров. Вот эта сумка «Speedy» от «Louis Vuitton» смотрится вполне выгодно. В СССР многие даже и не знают, насколько крут этот бренд, и даже не поверят, что я отвалил за эту сумку полсотни баксов. Про маму и тёщу не забыл, им тоже взял по сумке, чуть менее крутой и подешевле раза в два.

А еще пять наборов «Zippo», в который входили фирменные зажигалки разных вариантов оформления, от американского орла-белохвоста до грудастой тёлочки, кожаный чехол для зажигалки, который помещается на брючный ремень, бензин в фирменной жестяной фляжке, фирменные кремни и фитили. Будет что подарить курящим родственникам и друзьям.

Козлов тем временем окопался среди костюмов, меряя один за другим. То и дело просил меня посмотреть, как на нём сидит очередной костюм. В итоге остановил свой выбор на серой с отливом тройке от «Brioni». Не пожалел 500 долларов за модель из позапрошлогодней коллекции. К ним и ботинки прикупил за 45 долларов из чёрной, тиснёной кожи.

– Выглядите, Борис Яковлевич, как первый секретарь Московского горкома партии минимум, – сделал я ему комплимент. – Если не вообще как член Политбюро.

– Скажете тоже, – засмущался Козлов и снова посмотрел на себя в зеркало. – Но мне и самому нравится. Беру… Теперь помогите мне выбрать джинсы сыну и дочери, что можете посоветовать?

Накупили столько, что Сэму пришлось помогать нам нести покупки, которые в итоге перекочевали в багажное отделение его машины.

– А что насчёт электроники? – спросил он, захлопывая багажник. – Вон буквально через дорогу магазин. Ведь вам нужно как-то избавляться от долларов.

И красноречиво посмотрел на Козлова, который тут же нервно закашлялся. Так-то Борис Яковлевич с моих слов в курсе, что Браун-младший знает о нашем дележе подаренных Левински денег, но до сих пор чувствует себя слегка не в своей тарелке.

– Едем, – сказал я, чтобы как-то разрулить эту двусмысленную ситуацию. – Вернее, идём, хотя можно машину переставить на другую сторону улицы. Может и правда что-нибудь присмотрим. А потом вон в тот магазинчик давайте заскочим, поглядим напитки.

Магазин оказался не очень большим, но компактным. Здесь умещались телевизоры, проигрыватели, магнитофоны, радиоприёмники, автомагнитолы, видеомагнитофоны и даже – па-бам! – игровая приставка «Magnavox Odyssey». Да-да, первая в мире игровая приставка, выпущенная в свободную продажу компанией «Magnavox», как я уточнил у продавца-консультанта, в минувшем октябре после демонстрации на игровом шоу «What’s My Line?».

Приставка выглядела как тостер без щели для тостов, с разномастными ручками контролеров по бокам и коричневой верхней панелью. По акции её можно было приобрести всего за 50 долларов, если брал в комплекте с телевизором «Magnavox». Без телевизора – за 35 долларов. Причём в эту сумму входили несколько игровых картриджей, а также игровые карточки и аксессуары для настольных игр, такие как игральные кости. Игры, конечно, самые примитивные, но для нынешнего времени и это считалось прорывом.

По большому счёту – халява. Но я ограничился лишь пробной игрой. Всё равно привык к продвинутым 3D играм, да и подключать к нашим, советским телевизорам эту технику – настоящий геморрой. Не тащить же из Штатов ещё и телевизор. Так-то я, пожалуй, со своими навыками справлюсь, но не такой я уж и фанат компьютерных игр, тем более таких примитивных.

Вот персональный компьютер – другое дело. На нём и работать можно, выполняя пусть и не самые хитрые операции. Но пока их ещё не выпускают даже в Штатах. Почти десять лет пройдёт, прежде чем на прилавки специализированных магазинов выкинув первые персональные IBM.

Я прикинул оставшуюся наличность. Тысяча двести двадцать долларов, включая «командировочные», что я привёз ещё из Союза. На что бы потратить деньги, действительно ведь валюту домой не повезёшь… Хм, а что если взять видеомагнитофон? Вот он, «Akai VT-110», внешне смахивающий на обычный катушечный портативный магнитофон. Как объяснил продавец-консультант, видеомагнитофон мог записывать видео только с шедшей в комплекте телекамеры VC-110.

Стоит, правда, 1290$. Всё равно не хватает. Да и не нужен он мне особо, если уж честно. Кассет к нему нет, только что «Home Video» снимать. Да и подключать к нашему телевизору упаришься, как ту же игровую приставку. Ну его, лучше французского парфюма в «Duty Free» накуплю. Ну и так, по мелочи, порадую своих женщин и друзей.

Козлов тоже вокруг видеомагнитофона походил, попринюхивался. Я его отговорил, приведя те же аргументы, которые приводил в мысленном споре с самим собой. В итоге после консультации больше со мной, нежели с продавцом, купил кассетный деку «Nakamichi». В СССР фирма не очень известная, но я-то знал, что это такое, и предложил куратору не пожалеть 270 долларов. А потом опять же с моей подачи он и автомагнитолу «Motorola» взял за 65 баксов.

– Кассеты тоже берите, в Союзе они дефицит, – посоветовал я.

Технику грузили на заднее сиденье машины. Затем посетили магазин, где продавались спиртные напитки. Я купил два набора виски в коробке с бокалами, для Хомякова и Ельцина. Для своих женщин родных и близких взял по такому же набору, но с ликером. А для Судоплатова – набор с водкой «Smirnoff». Надеюсь, заценит.

По пути в отель Сэм притормозил недалеко от офиса «Citibank».

– Юджин – могу же я вас так называть – не составите ли мне компанию? Хочу снять со счёта большую сумму, но опасаюсь, что, пока дойду до машины, может случиться неприятность. Район тут не самый безопасный, хоть и достаточно престижный.

– А, вам нужен охранник, Сэм! – сделал вид, что отличаюсь умом и сообразительностью, воскликнул я. – Да без проблем! Борис Яковлевич, мы вас оставим ненадолго, вы не против?

– А что, здесь правда так опасно?

Козлов выглядел обеспокоенным. Сэм его понял, так как куратор спросил на английском.

– Однажды мне приставили нож к горлу, отобрали кошелёк, – с самым серьёзным видом проронил Браун. – Но думаю, при виде мистера Покроффски ни у кого не возникнет желания причинить нам неприятности.

Так вот мы и оформили счёт на моё имя. Правда, это потребовало времени явно большего, нежели его ушло бы на снятие наличных, но откуда Козлову знать такие тонкости… Чужая страна, незнакомые порядки.

В 17 часов за нами заехал уже Левински на тот самом кадиллаке, что встречал нас в аэропорту. Брауну на своём «Plymouth Valiant» предстояло везти Радоняка и Бутова в том же направлении – взвешивание и пресс-конференция пройдут в «Мэдисон-сквер-гарден».

– Что это? – спросил он, увидев в моей руке перевязанную алым бантом коробку.

– Подарок моему сопернику.

– Надеюсь, там не бомба?

– Ценю ваш юмор, мистер Левински, но нет. Хотя, если на это посмотреть с другой стороны… Нет-нет, никаких взрывчатых веществ, – успокоил я было напрягшегося Эндрю.

– Евгений, вы бы мне хоть сказали, что там такое, – шепнул мне Козлов, когда мы расположились на широком заднем сиденье. – Всё-таки я ваш куратор как-никак.

– Скромный и оригинальный подарок, – улыбнулся я в ответ.

У запасного входа в «Мэдисон», предназначенного для спортсменов и звёзд эстрады (если те здесь выступают) собралась изрядная толпа любителей бокса. На плакатах преимущественно красовалось имя Мухаммеда Али. Его имя и скандировали. Но, что не могло не радовать, иногда прорывалось и моё имя: «Юджин! Юджин!» Да, так оно и звучит на англо-американский манер.

Мало того, некоторые из встречающих размахивали пластинками группы «Альфа». Прекрасно! А я как раз приехал я в джинсах и майке с логотипом группы «Альфа». И завтра планирую выйти на ринг под песню «We Are the Champions» с нашего альбома – лишняя реклама не помешает.

Под охраной полисменов мы прошествовали коридорами на главную арену. Здесь нам предстояло взвешиваться перед пресс-конференцией. Мы с Козловым поприветствовали уже поджидавших нас Бутова, Радоняка и Сэма. Раздевалки у нас с Али были разные, в выделенной мне я разделся, натянул боксёрские трусы и отправился к весам. Да-а, журналистов тут собралось немало, и пишущих, и снимающих. А вон и моя знакомая Лайза Тэйли. Я ей подмигнул, отчего она одарила меня слегка смущённой улыбкой.

А где же мой завтрашний соперник?

– Али появится чуть позже, – словно прочитав мои мысли, шепнул мне Левински.

Ну что ж, позже так позже. А пока под ослепляющие вспышки фотокамер скидываю кроссовки и встаю на весы. 83, 700. Нормальный боевой вес.

Не успел я обуться, как под крики собравшихся появляется Мухаммед Али. Внимание прессы тут же переключается на него, а тот и рад стараться. Хищно скалится, грозит мне кулаком… Хорошим таким кулаком, побольше моего. Да и сам выше меня на голову. Я скалюсь в ответ, киваю, мол, завтра посмотрим, кто из нас кому наваляет.

– Хей, русский уже здесь! – изобразил удивление Али, вылупив от порога на меня свои зенки. – А я был уверен, что ты испугаешься и не прилетишь. Видно, ради таких денег ты преодолел не только океан, но и свой страх.

И сам же рассмеялся своей плоской шутке, а вслед за ним захихикали и некоторые представители прессы. Интересно, знает ли Али о том, сколько мне достанется от общей суммы, если я выиграю или проиграю? Может, и знает, хотя это особо нигде не должно было афишироваться. Но, как говорится, где знают двое… Тем не менее Али сейчас выкрикнул, что я из-за денег преодолел свой страх. Надо бы что-нибудь ответить.

– Я тоже рад тебя видеть, мой американский друг! Уверен, что ты ради хороших денег и на Луну пешком бы отправился. Надеюсь, ты свой гонорар потратишь с умом.

– Можешь не сомневаться, – усмехнулся Али.

Приблизившись, Али тянет ручищу. Жму, и мы некоторое время под щелчки затворов и серии вспышек фотокамер меряемся силушкой, похрустывая суставами пальцев. Но поглядывавший на сверху вниз Мухаммед первым ослабляет хватку, тычет мне указательным пальцем в грудь, страшно вращает глазами и рычит явно на публику:

– Завтра, русский, я сделаю из тебя отбивную!

– А я из тебя гарнир. Будешь картошкой? Или лапшой?

Демонстрирую дружелюбную улыбку, и если Али хотел обидеться, то вместо этого лыбится и грозит мне пальцем. А я протягиваю ему майку с логотипом группы «Альфа» и пластинку с автографом.

– О-о, и размер мой, – прикладывает он к себе майку, после чего вместе с пластинкой отдаёт одному из своих сопровождающих негров. – Не потеряй, Джамиль, когда-нибудь я выставлю эти вещи на аукционе.

А что, может, и правда, лет через тридцать майка с диском будут стоить десятки, а то и сотни тысяч долларов. Уже одно то, что они побывали в руках Мухаммеда Али… Хотя я тоже не хрен собачий, ещё, глядишь, мои песни будут исполнять звёзды мировой сцены.

Между тем Али встаёт на весы. 97,200. Для его роста самое то.

– Джентльмены, взвешивание прошло успешно! – объявляет Левински. – Вес обоих боксёров соответствует весовой категории. Теперь прошу всех пройти в конференц-зал, пока боксёры одеваются.

Конференц-зал представлял собой вполне вместительнее помещение с длинным столом на возвышении. За столом мы расположились согласно стоявшим на нём табличкам: Левински в центре, Али по левую руку от него, а я, соответственно, по правую. Козлов сел в зале, но в первом ряду, с краешка, а Бутом с Радоняком расположились сзади, причём ввиду отсутствия свободных стульев им пришлось стоять.

Перевязанную алой лентой коробку я сунул под стол, из-за спускавшей до пола передней стенки которого презент не было видно. Правда, нёс-то я его всё равно на глазах у всех, и то и дело слышал перешёптывания, мол, что в коробке у этого русского? Ничего, пусть пока помучаются в неведении.

– Леди и джентльмены! – начал Левински. – Перед вами два лучших тяжеловеса мира. Один среди любителей, второй – среди профессионалов. Правда, мистер Али сейчас на пути к возвращению титула, но, думаю, многие со мной согласятся, что это всего лишь дело времени.

Он выдержал небольшую паузу, после чего продолжил:

– Завтра эти парни выйдут на ринг, чтобы дать ответ на вопрос – кто же из них двоих на самом деле лучший боксёр мира в самой престижной весовой категории, невзирая на любительский и профессиональный статус. Можете задавать свои вопросы, господа! Да, миссис Тэйли!

Это он, понятно, намеренно «право первой ночи» отдал коллеге по телеканалу.

– У меня вопрос к мистеру Али. Какую тактику вы выбрали на завтрашний бой? Будете в своей манере порхать, как бабочка и жалить, как пчела? Ведь именно эту фразу вы произнесли восемь лет назад перед боем с Сонни Листоном, после чего не раз воплощали свой девиз на ринге.

– Да, я буду порхать, как бабочка, и жалить, как пчела, – ухмыльнулся Али. – Мой соперник, насколько я знаю, обладает нечеловеческой выносливостью, но это по меркам любительского бокса. Три раунда и пятнадцать – сравните! Посмотрим, что он покажет в 15-раундовом поединке.

– А вы, мистер Покроффски, не боитесь укусов этой «пчелы»? – посмотрела на меня Лайза.

– Отвечу одной смешной историей, у меня на Родине их называют anecdot. Встретились как-то три русских богатыря и три мушкетера, решили в удали посостязаться. Первые начинают мушкетёры. Д`Артаньян говорит Арамису, указывая на Добрыню: «Арамис, нарисуй мелом на нем ма-а-аленькую точечку». Арамис подходит к Добрыне, аккуратно на груди отмечает мелом совсем незаметную точку. Д`Артаньян быстрым выпадом попадает прямо в неё. Добрыня отряхивается и говорит: «Алеша, посыпь его мелом, я ему булавой врежу».

До кого-то пусть и с небольшим опозданием, но смысл анекдота дошёл. Все засмеялись, или хотя бы улыбнулись. Али скривился, сжав свои пудовые кулаки. Когда народ немного успокоился, Лайза снова обратилась ко мне:

– Мистер Покроффски, а вы готовы продержаться на ринге 15 раундов?

– Почему бы и нет? В процессе подготовки на спаррингах я специально работал 15 раундов, причем с разными соперниками, и как видите, сижу перед вами живой и здоровый.

– Может быть, после боя он тоже будет живым, но здоровым – это вряд ли, – буркнул Али.

Я не успел что-либо ответить, так как Левински движением подбородка указал на приземистого, круглого и почти лысого репортёра, похожего на актера Денни де Вито:

– Эдуардо Васкес, газета «Вашингтон пост», – представился тот. – У меня вопрос к русскому боксёру. Мистер Покроффски, почему Советы разрешили вам принять участие в этом поединке? Ведь известно, что в вашей стране якобы нет профессионального спорта и вашим спортсменам запрещено участвовать в профессиональных турнирах.

– Этот бой с Мухаммедом – всего лишь товарищеский матч, шоу, а не бой за звание чемпиона мира. К тому же за него хорошо платят, на эти деньги в моей стране можно будет построить школы, детские сады…

– Вы что, собрались все деньги пустить на благотворительность?

– Не все, но бо́льшую часть. Зачем мне столько денег в СССР? В стране, где образование, медицинская помощь и жильё предоставляются бесплатно? Я и так со своими доходами как автор песен считаюсь весьма состоятельным человеком и, честно скажу, не знаю, на что можно эти деньги потратить. У меня есть собственный дом, купленный, между прочим, как раз на авторские отчисления, автомобиль, подаренный мне за победы на ринге… И да, я не чужд благотворительности. Например, полностью оборудовал спортзал в своём родном городе, где когда-то начинал заниматься боксом. Уверен, что и мой соперник поддерживает обездоленных.

Али ничего не ответил, но слегка надулся от важности, как бы подтверждая мои слова.

– Мистер Покроффски, – не унимался журналист. – Все знают, что Советский Союз и демократия – понятия несовместимые. В то время как США – оплот демократических свобод. У нас дозволено всё, тогда как у вас почти ничего…

– Ага, в том, что дозволено всё, я убедился в аэропорту, когда какой-то псих орал нам в лицо, чтобы проклятые коммунисты убирались домой.

– Но у вас в стране нет такого изобилия товаров, как в США. Зато одна из лучших армий мира. Однако народ ракетами с ядерными боеголовками не накормишь.

– Это верно, на наших прилавках нет столько сортов колбасы, как на ваших, но и у вас не было такой войны, какую пришлось пережить нашему народу всего-то тридцать лет назад. Когда вся экономика была направлена на нужды армии, и только после победы над фашистами она стала перестраиваться на мирные рельсы. Я не занижаю вклад США в дело разгрома над фашисткой Германией и её сателлитами, в первую очередь японцами… И к4стати, не могу не вспомнить бомбардировку атомными бомбами японских городов Хиросимы и Нагасаки. Зачем это надо было делать? Зачем нужно было уничтожать мирные города? Ну да история всё расставит по своим местам… Так вот экономика США на Второй мировой войне только поднялась – это доказанный факт. Ваши олигархи стали ещё богаче, и я могу напомнить, что Генри Форд, к примеру, дружил с нацистами, инвестировал в промышленность гитлеровской Германии, поддерживал их идеи, за что был награждён Орденом Заслуг германского орла – высшей наградой Третьего рейха для иностранцев. Печи для крематориев, в которых сжигали евреев – и не только евреев – изготовляла немецкая фирма «Крупп», правда, на средства, которые выделялись американскими бизнесменами через немецкий банк «Альянс»…

– Джентльмены, мы ушли в сторону от главной темы пресс-конференции, – прервал меня Левински. – Всё-таки завтра бой, который может войти в историю. И почему все вопросы только русскому боксёру?

Руку уже тянул толстый тип, то и дело вытиравший пот большим носовым платком.

– Кирк Фильман, журнал «Ринг». Мистер Али, 14 февраля, в День всех влюблённых, у вас бой с Джо Багнером, белым боксёром. Сегодня ваш соперник тоже белый. Это как-то связано?

– Единственное, что объединяет Багнера и Покроффски – это цвет кожи. Больше ничего общего. Багнер весом, ростом и длиной рук мне не уступает, чего не скажешь о моём завтрашнем сопернике. К тому же Багнер в любительском боксе ничего особого не достиг, да и в профи пока ничем не отметился, кроме прошлогодней победы над стариком Купером[53]. Да и какие в Британии боксёры… Лучшие боксёры мира – в Соединённых Штатах!

На фига он тогда с этим Багнером встречается? Впрочем, это не моего ума дело, меня прежде всего должен волновать завтрашний бой.

– Мартина Клаус, корреспондент женского журнала «McCall’s». Мистер Покроффски, в сентябре ваша жена потеряла недоношенного ребёнка. В связи с этим каково ваше моральное состояние?

М-да, это, что называется, удар ниже пояса. В горле сразу же встал ком, а в глазах предательски защипало. Но я справился с эмоциями.

– Потерять ребёнка, пусть даже не успевшего появиться на свет – это всегда трагедия для родителей, – негромко произнёс я, но в наступившей тишине меня было прекрасно слышно. – Для нас это был сильный удар и, поверьте, тяжесть потери с нами на всю жизнь. Её не вытравишь из сердца. Но мы ещё молоды, и верим, что у нас обязательно будут дети, и не один.

Аплодисменты. Женская, немногочисленная часть аудитории, шмыгает носами, кто-то потянулся за платочком. Тут подал голос какой-то тип в замшевом пиджаке с кожаными нашлёпками на локтях, с блокнотом в одной руке и карандашом в другой:

– Энтони Блейд, «газета 'Нью-Йорк Таймс». Мистер Покроффски, вы в аэропорту говорили, что приготовили своему сопернику подарок, и пришли сюда с какой-то коробкой. Все гадают, что внутри? Может быть. Вы наконец раскроете этот секрет?

Я сунулся за коробкой, но меня опередил Али.

– Подождите! Прежде я вручу своему сопернику вручить подарок. Симпсон, давай! – провернулся он к худому негру, который тут же метнулся за боковую дверь и появился оттуда… с надувной куклой в руках. С довольным видом, явно позируя, Али принял секс-игрушку и протянул мне:

– Моему сопернику часто приходится путешествовать, а он наверняка скучает по своей жёнушке, думаю, эта подружка скрасит его одиночество в дорогу.

Присутствующие расхохотались, я тоже выдавил из себя улыбку.

– Ну тогда и я подарю тебе то, что сможет тебе пригодиться… Возможно, даже до боя.

После чего вытащил из-под ног коробку и молча стал развязывать атласную ленту, буквально физически чувствуя, как все взгляды оказались прикованы к моей скромной персоне. С видом фокусника я снял с коробки крышку и поочерёдно поставил на стол судно и «утку».

– Это и есть мой подарок. Пользуйся на здоровье!

После секундной заминки люди в конференц-зале снова покатились со смеху, а вот мне пришлось вскочить, так как Али, сминая всё и всех на своём пути, ринулся на меня с кулаками. Попавший под горячую руку Левински отлетел в сторону, едва не упав, и только трое дюжих молодцев, стоявшие по бокам в качестве охраны, успели скрутить Мухаммеда прежде, чем у нас с ним дошло до рукопашной.

– Я убью тебя, ублюдок! – орал соперник, брызжа слюной во все стороны. – Клянусь Аллахом, завтра на ринге ты станешь покойником!

Работающие сериями фотовспышки свидетельствовали о том, что владельцы фотокамер не теряли время даром. И то, это ж их хлеб, попробуй, упусти столь лакомый кадр – редактор голову открутит. Телеоператорам легче – камеры у них как направлены на эпицентр событий – так и старайся не дёргаться, не мазать картинку.

Но мне сейчас, честно говоря, было не до проблем снимающей и пишущей братии. Тут мы с Али едва морды друг другу не набили раньше времени. В общем, на этом пресс-конференция и закончилась, на такой вот патетической ноте. Надувную куклу мы брать не стали, я подарил её корреспонденту журнала «Ринг», тот не отказался, расценив это как шутку, и даже попросил оставить на резине автограф. Мол, эта кукла украсит офис редакции.

– Что это было, Покровский?! – прошипел Козлов, покидая следом за мной конференц-зал через служебный выход. – Вы с ума сошли? Это же международный скандал!

– Да бросьте вы, мистер Козлов, – встрял ухмылявшийся Левински. – Когда от поединка большие ожидания – принято нагнетать атмосферу. И сами боксёры не против, скажем так, пошалить. Али ведь первым начал провоцировать вашего подопечного, и тот всего лишь нет остался в долгу. Хотя, признаться, затея с «уткой» даже для меня стала, хм, откровением. Ну ничего, пусть знают, что у русских с юмором всё в порядке.

Борис Яковлевич продолжал бурчать всю дорогу до отеля, да и там всё никак не мог успокоиться. А утром, когда я вернулся с пробежки, оказалось, что Козлову позвонили из консульства, и мой куратор получил за меня серьёзный нагоняй. А меня, по его словам, по возвращении в Союз меня могут ждать серьёзные проблемы. Особенно если я проиграю. Так что у меня появился ещё один дополнительный стимул приложить все силы для победы в бою с Али.

Кстати, фото, где я протягиваю Али «утку», красовалось на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». Текст за подписью Энтони Блейда сводился к тому, что русскому, кажется, удалось вывести своего соперника из себя, и будет интересно посмотреть, захочет ли Мухаммед Али уничтожить оппонента уже в первом раунде. Что ж, мне тоже интересно.

Ну а в новостях по всем каналам, конечно же, тоже крутили этот момент. Нет, всё-таки неплохо придумано, даже самому понравилось. Вот только если проиграю, да ещё каким-нибудь нокаутом в ранних раундах… Лучше думать о чём-нибудь приятном.

О жене, например. И вдруг так захотелось услышать её голос, что не выдержал, поднял трубку телефона. Звонки из номера на другой континент обходились дорого, и вешать всё это на телекомпанию – организатора этого боя, казалось мне не совсем удобными. Но вот сейчас, когда на том конце земного шара уже вечер и Полина, скорее всего, дома, что-то прямо-таки засвербело внутри, настойчиво взывая позвонить. В общем, набрал знакомый номер и сквозь помехи услышал такой родной и любимый голос:

– Алло! Женька?

– Привет, Полька! А ты как догадалась?

– Так ведь диспетчер предупредила, что звонок из Нью-Йорка, ну а кто ещё оттуда может звонить?

– Точно! Мог бы и сам догадаться… Как у тебя дела?

– Да вроде всё нормально, с Настей и Вадимом чай пьём с пирожными… Привет тебе передают!

– Слышу, слышу, – на моём лице улыбка стала ещё шире. – И им тоже передавай привет. Соскучился по вам – сил нет. Звоню из номера отеля. Раньше не звонил, потому что дорого. Тут звонки хоть и за счёт принимающей стороны, вроде и капиталисты, а всё равно за чужие деньги переживаю, такой вот я человек… Отель, кстати, высший класс, мы с одном номере с моим куратором живём, а в другом мой тренер и врач разместились.

– А кормят как?

– В меню есть такие блюда, о которых ты и не слышала. Мне вот, к примеру, лобстеры понравились, мясо нежнейшее. Причём мы еду заказываем в номер.

– Ну вы прям буржуи, – негромко рассмеялась она. – На Кубе у нас такого не было, хотя лобстеров я там пробовала, так что не надо про неведомые деликатесы… Женька, у тебя же ведь сегодня бой?

– Ага, через три часа выдвигаемся, а в 10 вечера по местному времени выходим на ринг. Так что держите там за меня кулаки. И не проспите прямую трансляцию.

Газету с программой ещё до отлёта читал. У Свердловска разница по времени с Нью-Йорком 9 часов, так что Полина посмотрит бой утром. У них там уже будет понедельник, но в филармонию с утра бежать обычно ей не нужно было, там, в обители культуры, раньше 10 движуха не начиналась. Хотя бой может и затянуться, но, думаю, жена в состоянии пожертвовать одной репетицией, если она у них вообще стоит в графике.

Оказалось, что смотреть они будут втроём с Вадиком и Настёной. И ночевать друзья будут у нас, благо что имеется гостевая спальня. Нормально, втроём веселее… Ну, вы поняли, в каком смысле, в СССР «тройнички», думаю, большая экзотика. Не так наши люди в подавляющем своём большинстве воспитаны.

В общем, памятуя о том, что одна минута разговора стоит 15 долларов, я постарался не растягивать удовольствие. Успел сказать, что вернусь с подарками и перекинуться парой слов с Вадимом, прежде чем окончательно попрощаться. Главное – получил заряд положительной энергии.

Позвонили между делом из консульства. Трубку поднял Козлов, я в это время чистил зубы перед сном, и стук в дверь ванной меня немного озадачил.

– Евгений, быстро к телефону! Брежнев на проводе!

Ничего себе! Вытирая на ходу рот полотенцем, я рванул в комнату.

– Покровский на проводе!

– Женя, здравствуй! – услышал я на том конце провода знакомый голос. – Мне тут свежую запись показали с сегодняшней пресс-конференции… Ну ты молодец, здорово придумал с этой «уткой» и судном, достойно ответил на резиновую бабу.

Брежнев хохотнул.

– Как вообще настроение?

– Боевое, Леонид Ильич!

– Молодец, по голосу слышу, что не боишься. Желаю тебе и на ринге держаться так же уверенно, как на пресс-конференции.

– Спасибо, Леонид Ильич! Я, кстати, подарок вам купил, если не получится встретиться лично, то передам через товарища Козлова. Это мой куратор со Старой площади.

– Подарок? Хм, подарки мне часто дарят, и не всегда нужные, но от тебя приму с радостью. Надеюсь, нам ещё доведётся встретиться лично.

Вернув трубку на рычажки, я прочистил пересохшее от волнения горло. Да уж, не каждый день доводится говорить с первым лицом страны. Не каждый, но периодически случается. И поддержка самого Брежнева для меня сейчас была очень важна.

В половине восьмого вечера мы отъезжаем от отеля. Сегодня с нами не Левински, который занят какими-то организационными делами, а Браун-младший. Но лимузин всё тот же. Когда я спросил Сэма, на чём приедет Али, тот пожал плечами:

– В его команде есть машины не хуже этого «Кадиллака». Я не знаю, на какой именно привезут вашего соперника, но уверен, это достойный автомобиль.

И вот мы снова в «Эм-эс-джи»[54]. Два часа на разогрев вполне должно хватить. Заходим через тот же служебный вход, что и накануне. Теперь толпа ещё больше и, такое чувство, моих поклонников в количественном соотношении прибавилось. Хотя, конечно, подавляющее большинство, особенно черномазых, орут за моего соперника, кто-то желает мне самому воспользоваться «уткой» и судном перед боем, а кто-то даже угрожает поиметь меня. Я невозмутимо помахиваю встречающим рукой, прежде чем в сопровождении своей команды скрыться в недрах арены.

Всё время до выхода на арену, посреди которой был установлен ринг, я провёл в раздевалке, благо что она была просторной, рассчитанной на целую команду, скорее всего баскетбольную. Так что и попрыгал, и по «лапам» постучал, и «бой с тенью» перед тем, как Радоняк принялся зашнуровывать новенькие перчатки. На самом деле не совсем новенькие, я их в последнем спарринге обкатал, надо было к ним всё же привыкнуть, «намолить» немного.

Козлов то появлялся в раздевалке, то снова куда-то исчезал. Левински заходил в раздевалку дважды, второй раз – уже приглашая на выход:

– Пора, мистер Покровский.

Что ж, пора так пора.

– Про музыкальное сопровождение не забыли?

– Как можно?! Звукорежиссёр только и ждёт команды.

Адреналин к этому времени изрядно наполнил мой организм, заставляя сердце учащённо биться. Кажется, перед финальным боем Олимпиады с Теофило Стивенсоном я так не волновался.

На арену я выходил первым, мой угол был красным. Трусы могли быть любого цвета, и я надел специально сшитые для этого боя – красные с золотыми серпом и молотом. И за это мне могло влететь, на что намекал Радоняк, а потом и увидевший на мне эти труселя Козлов, но я заявил, что ни в каких других не выйду, даже если им быстро найдут замену. М-да, большие деньги на кону стоят, раз я могу такое условия ставить.

А пока сверху накидываю халат. Про эту деталь одежды как-то не подумалось вовремя, пришлось в последний момент запрягать Сэма, чтобы подогнал что-нибудь приличное. Так тот приволок из какого-то бродвейского театра не халат, а целую мантию, чуть ли не типа той, в которой Фредди Меркьюри выходил на сцену… Вернее, будет выходить лет через десять. Там на неё ещё корона будет, но мы обошлись без головного убора.

И вот я выхожу под звуки знаменитой квиновской песни с переделанными куплетами, в красном, бархатном халате, расшитом серебряными лилиями, на мне скрещиваются лучи прожекторов, и я на мгновение слепну. Только слышу доносящийся с переполненных трибун гул, из которого периодически вычленяю отдельные выкрики, но заранее дистанцируюсь от того, что кричат болельщики. Сейчас на всякие посторонние факторы ни в коем случае нельзя обращать внимания. Только ринг и соперник.

Когда глаза немного привыкли, и всё ещё прищуриваясь, продолжаю путь в сопровождении Радоняка и Бутова.

We are the champions, my friends

And we’ll keep on fighting till the end

We are the champions

We are the champions

No time for losers

'Cause we are the champions

Of the world…

Да, мы – чемпионы! Пока, правда, олимпийские… Если уж на то пошло, чемпионом мира среди профессионалов я вряд ли стану. Советские власти дали добро лишь на это шоу, чтобы я заработал для страны валюту, а разрешить мне и дальше соревноваться среди профи – это вряд ли. Если только я с каждого боя буду отдавать почти весь гонорар партии. Но такой вариант меня самого не слишком устраивает. За бесплатно я лучше по любителям ещё побоксирую.

Поднимаюсь на ринг, Радоняк снимает с меня халат-мантию, отдаёт Бутову, а сам начинает разминать мне плечи, повторяя план на бой. План не блещет изяществом, я подобное не раз проделывал, выходя в ринг против более фактурных и длинноруких боксёров. Попробуем провернуть этот финт в энный раз.

Поутихшие было трибуны снова взрываются – это появляется Мухаммед Али. В красном халате с белой оторочкой, чем-то напоминающем усохшую версию шубы Деда Мороза, когда поднимается на ринг и поворачивается ко мне спиной – вижу надпись «Мухаммад Али». Перчатки «Frager»… Перчатками от этого производителя Али пользуется не первый год, такие же, в которых он боксировал против Сонни Листона, годы спустя будут выставлены на аукцион. Хотя… не совсем такие. У тех наверняка внутри был конский волос, а сейчас перчатки изготавливают с пенным наполнителем.

Соперник пока демонстративно на меня не смотрит, но, когда наконец его взгляд фокусируется на мне, тут же следует характерный жест – ребром ладони по горлу. Вернее, ребром перчатки. Зрители беснуются, объективы телекамер скачут с меня на Али и обратно, я же продолжаю демонстрировать полную невозмутимость.

У соперника команда из трёх человек, из них узнаю лишь легендарного наставника Анджело Данди. Он, кстати, единственный белый в их компании. Тренер поистине легендарный, уже воспитавший нескольких чемпионов мира среди профессионалов. Но главное его достижение, конечно же – Мухаммед Али.

Мы, впрочем, тоже не лыком шиты, и у нас немало достойных тренеров. Причём работающих за такую зарплату, что всяким Данди и не снилось. Узнал бы – умер со смеху. Или пустил жалостливую слезу.

– Леди и джентльмены! Мы рады видеть вас сегодня на этом необычном поединке, в котором на кону стоит не чемпионский пояс, а амбиции двух великих боксёров. Один из них лучший тяжеловес-профессионал, другой – лучший тяжеловес-любитель.

Ринг-анонсер, конечно, не Майкл Баффер[55], но тоже голосистый.

– В красном углу ринга – победитель Олимпийских Игр в Мюнхене, чемпион Европы, боксёр из Советского Союза Евгений Покроффски!

Крики, вопли, свист, топот ног… Я же выбрасываю вверх руки, приветствуя публику и, прижав затем перчатки к груди, исполняю поклоны на все четыре стороны. Затем следует представление моего соперника. Его встречают не в пример лучше, чем меня, что и неудивительно. Али улыбается, воздев перчатки, кивает, мол, да-да, я ваш любимчик, поддержите меня.

После чего идёт представление рефери и боковых судей. Рефери – Николас Мейер – с модными вислыми усами а-ля Мулявин на брылястой физиономии, почему-то мне сразу как-то интуитивно не понравился. Боковых пятеро, все американцы и, что удивительно, один из них темнокожий. Расизм вроде бы, но какой-то неполноценный. Наши представители загодя настаивали, чтобы состав судейской бригады был смешанным, хотя бы двое русских против трёх местных, а ещё лучше, чтобы все пятеро представляли нейтральные страны, в том числе социалистические, но организаторы упёрлись. Ну да, они заказывают музыку.

Наконец все посторонние покинул «ристалище», остались только мы с Али и рефери, который грозно хмурил брови, объясняя нам правила поведения на ринге.

Али грозно раздувал ноздри, буравя меня испепеляющим взглядом и скалясь, демонстрируя бело-зелёную капу. Я поиграл с ним в гляделки, усмехаясь краешком губ, что, кажется, ещё больше вывело Али из себя.

– Ты покойник, – рыкнул он, прежде чем разойтись по углам.

– Красный угол готов? Синий угол готов? – поочерёдно спросил рефери, после чего указал на центр ринга. – Бокс!

Ну, понеслась… Чуть ли не в прыжке преодолеваю дистанцию между мною и Али, выбрасываю джеб левой с одновременным уклоном и шагом вправо. Соперник блещет реакцией, блокируя мой удар своей перчаткой, и в ответ выбрасывает свою. Но там, куда устремляется его перчатка, меня уже нет. Порхать, как бабочка… Будем бить врага его же оружием, посмотрим, как соперник поведёт себя в ринге.

Али, как и ожидалось, сразу же пытается захватить центр ринга, тесня меня к углам и канатам. Скорость моих ног позволяет мне кружить вокруг соперника, не давая ему как следует выцелить мою голову. В корпус он пока не бьёт, а вот я не пренебрегаю ударами в живот, печень, селезёнку… Пока незаметно, чтобы я сбил Мухаммеду дыхание, но, если дело дойдёт до пятого, шестого… десятого раунда, то регулярные попадания в корпус должны сказаться. Пока мы с оба по-настоящему не выкладываемся, не кидаемся сломя голову в атаку. За весь первый раунд лишь однажды сошлись в клинче, потолкались и рефери нас развёл.

Удары у Али быстрые и тяжёлые, даже через перчатки потряхивает. Такое чувство, что снова дерусь в финале Олимпиады – Стивенсон демонстрировал примерно аткой же бой, и габаритами напоминал моего сегодняшнего соперника. Интересно было бы посмотреть на тих поединок…

Бац! Удар, хоть и по касательной, задел моё ухо, отчего перед глазами на мгновение вспыхнуло разноцветными искрами. Блин, сколько раз себе говорил, что не фиг во время боя думать о посторонних вещах. Наверное, это моё старческое сознание так и норовит скатиться в болото общения с самим собой.

Это я уже додумывал, на инстинкте разорвав дистанцию, так что следующий удар Али пришёлся в пустоту. Тот же, видимо, почувствовав, что на какой-то миг у меня в голове помутилось, решил продолжить атаку. Перчатки летели в мою голову один за другим. Понятно, я не собирался подставлять черепушку под мощные удары, и пока ноги меня спасали.

И вообще, какого хрена?! Организаторы вряд ли будут рады, если бой закончится в первом раунде… Ну или во втором. В третьем – ещё куда ни шло. Но Левински с компанией – в частности телекомпанией – в идеале хотелось бы увидеть все 15 раундов.

Но звук гонга разводит нас по углам. Есть время на небольшую передышку и осмысление произошедшего в первом раунде. Радоняк обмахивает меня влажным полотенцем, хотя я даже и вспотеть толком не успел, Бутов вазелином мажет что-то на скуле, наверное, нашёл кровоподтёк. В горячке боя даже не заметил, как пропустил удар.

– Работай ногами, не давай ему попадать, – говорит очевидное Радоняк. – У него тоже ноги неплохие, но на сколько его хватит в таком темпе… А в тебе я уверен, 15 раундов подвигаться можешь, помню твои спарринги. Только не спеши ввязывать в размен ударами. Али ещё свеж, и тебе может здорово прилететь.

– Угу, – киваю я.

Мейер приглашает продолжить бой. Бутов суёт мне в зубы прополощенную водой из бутылочки капу. Радоняк, напутствуя, легонько хлопает по плечу, желая удачи.

Не знаю, что там Данди насоветовал своему подопечному, но не успел я поднять руки в стойке, как на меня обрушился град ударов. И тяжёл-то как бьёт, такое ощущение, что под бинтами на кистях рук у соперника по свинчатке.

Большинство ударов, конечно, пришлись по защите, плечам, но кое-что и до головы добралось. Целил Али исключительно в мой думающий орган, по-прежнему игнорируя корпус. С большим трудом удалось разорвать дистанцию, чтобы получить несколько секунд на то, чтобы прийти в себя. Начало раунда явно за моим соперником, который скалится, демонстрируя капу, и испепеляет меня взглядом выпученных глаз.

После его следующей атаки вяжу оппонента в клинче. Но здоров чертяка, здоров… Всё-таки с моими габаритами даже потолкаться в клинче против такого кабана – серьёзное испытание. Хотя что сетовать на судьбу, если на протяжении всей моей карьеры соперники в своём большинстве выше и тяжелее меня, и я, в сущности, давно к ним приноровился. Надо просто не давать загонять себя в клинч, где масса оппонента работает против меня, так как он не столько бьёт, сколько толкает. Но сейчас, оказавшись в углу, Да и случайное (а порой и неслучайно) столкновение головами может привести к рассечению и преждевременной остановке боя. Хорошо, если оно случится у соперника…

Рефери разводит нас, и едва следует команда: «Бокс», как я уже включаюсь я. Сближаюсь на удобную для себя дистанцию, втыкаю левый кулак в печень, чего Али совсем не ожидал, высоко подняв руки, и потому перчатка беспрепятственно достигает цели. Мгновением спустя челюсть соперника сокрушает апперкот правой… Однако «борода» у Али крепкая, даже, сволочь, не покачнулся.

Осмысливать данный факт времени не было, не глядя кинув ещё двоечку в голову соперника, быстро ретируюсь. Со стороны любуюсь произведённым эффектом. Нет, этого бычару только кувалдой можно свалить. Правда, улыбка с блестящего от пота лица уже сползла, уступив место хмурой сосредоточенности. Что, не нравится?! А ты думал, получится лёгкая прогулка? Даже не надейся, дружище!

Соперник наверняка уверен, что больше на подобную авантюру я не решусь, но я его разочарую. Выкидываю джеб левой с дистанции, как бы обозначая удар, и резко, с уклоном уходя от встречного правой, шагаю вперёд. Теперь уже зеркальная атака относительно той, что я удивил совсем недавно соперника. Справа по селезёнке, левой в «бороду», только не апперкот, а полукрюк, что, впрочем, по эффекту вполне сравнимо. И тут же ещё левой добавляю в «солнышко», благо что вся широкая грудь Али передо мной как на ладони. Только после этого делаю зашаг за спину сопернику, и справа бью в ухо.

– Стоп!

Что такое? Оказывается, рефери зафиксировал удар не в ухо, и по затылку, предупреждает меня, что ещё раз такое повторится – и он вынесет мне предупреждение. Какой там затылок?! Чисто же в ухо попал! Будь Мухаммед белым, то оно у него бы сейчас было красным.

Ну ладно, замяли… Только продолжили бой, как прозвучал гонг, который за шумом трибун я едва расслышал. Что там кричат зрители? Ясно, поддерживают соперника. Хотя один серпасто-молоткастый флаг к своему удивлению я на трибуне слева от себя увидел. Консульские? Возможно.

– Молодец, вот так и отвечай ему, не стесняйся, – подбадривает Радоняк.

Третий раунд. Али не кидается вперёд, но равномерно кидает джебы, на этот раз периодически выцеливая и мой корпус. Не иначе Данди посоветовал.

Я держу дистанцию, приблизиться самому пока не получается, соперник начеку. Изредка удаётся наносить лёгкие удары. Пока качели… Публика требует более активных действий, периодически слышу свист с трибун. В мой адрес, наверное, тоже, но думаю, больше достаётся Али. Он фаворит, от него ждут победы в одну калитку.

Словно поддавшись желанию зрителей, мой визави вдруг активизируется. Хотя почему вдруг? Логично же, что боксёр, активнее проведший концовку раунда, больше импонирует судьям, как говорится, последнее слово более веское. Но меня голыми руками хрен возьмёшь… да и перчатками тоже. У меня свои есть, не хуже. Бью встречный, второй, но Али попросту толкает меня на канаты, как будто пытается выкинуть с ринга. Я упираюсь ногами, наклоняюсь вперёд всем телом, вижу перед собой прорезанный морщинами лоб соперника с крупными каплями пота, опасно приблизившийся к моему носу, чувствую его тяжёлое дыхание… и снова слышу голос рефери, останавливающего бой.

На этот раз он показывает мне – опасное движение головой.

– Да это не я, а он голову наклонил! – не выдерживаю я.

В ответ Мейер хватает мою руку и сигнализирует боковым судьям – предупреждение русскому за опасное движение головой. А это минус балл. Вот же сука!

– Судья, ты чего творишь?! – на ломаном английском кричит из нашего угла Радоняк.

Рефери, не обращая на него внимания, даёт команду к продолжению боя. Я, злой на рефери и на Али заодно, стиснув капу зубами так, что едва не прокусил резину, пошёл на соперника, выбрасывая град ударов. Не ожидавший такого Мухаммед пятится, подняв руки, в момент моей атаки и застаёт нас гонг. Ну вроде бы концовка моя… Хотя шут их знает, этих боковых, как они считают. Не исключено, что своему подсуживают, и сейчас в их карточках по итогам трёх раундов ведёт Али.

А потому надо действовать более активно, силы-то ещё есть, и какие. Соперник тоже не выглядит сильно уставшим, особенно после отдыха в своём углу, но я куда более свеж. И это мой главный козырь, который я должен сегодня реализовать по полной.

Выполняя свой план, четвёртый раунд я начинаю с затяжной атаки, сближаясь на удобную для себя дистанцию. Али пытается меня оттолкнуть, но не слишком успешно, теперь уже сам оказывается прижат к канатам. Работаю по корпусу и голове поочерёдно, и в запарке не слышу голос рефери, вновь остановившего бой.

Что на этот раз? Удар ниже пояса? Да ладно, где ты его разглядел?! Впрочем, благоразумно молчу, позволяя себе лишь саркастическую ухмылку. А то опять вынесет, сволочь, предупреждение, с этого клоуна станется.

Окончательно стало ясно, что Николас Мейер явно не на моей стороне, когда уже в свою очередь Али заехал мне реально ниже пояса. «Ракушка» спасла от серьёзных последствий, но всё равно неприятно. О чём я и сообщил рефери, который и не думал останавливать бой, несмотря на мою гримасу, которую я скорчил, разорвав дистанцию с соперником.

Ах ты ж, эта брылястая скотина! Вот что с ним делать? А ничего! Ничего я с ним не сделаю. Разве что в каком-нибудь интервью после боя могу по его персоне проехаться, но тогда это уже ничего не изменит. Остаётся, стиснув зубы, держаться и надеяться, что у рефери всё-таки есть совесть, пусть хотя бы в небольшом количестве.

– Если проиграешь – мы будем поливать протест, – словно читая мои мылся, в следующем перерыве говорит Радоняк.

Пятый раунд я держался на дистанции, предпочитая больше двигаться, нежели атаковать. Меньше риск нарваться на очередное замечание или тем паче предупреждение. Заодно и соперника измотаю, пусть побегает в попытках загнать меня в угол. Что и произошло – к концу раунда Али дышал тяжеловато и выглядел злым и даже немного обиженным. А я обошёлся без замечаний, рефери попросту не к чему было придраться.

Шестой раунд прошёл в том же ключе, только соперник вымотался ещё больше. Ему-то, конечное, не привыкать работать 15-раундовые поединки, но много ли он из них довёл до конца? Сколько из них закончились нокаутом в первых раундах, в середине боя? Со стороны, наверное, кажется, что это я должен устать больше, постоянно перемещаясь по рингу, тогда как Али просто идёт на меня, лишь изредка ускоряясь, но я был в себе уверен, в том, что моей выносливости хватит и на 15, а если понадобится, и на 20 раундов, хоть этого в правилах и не было. Вот измотаю соперника – и в последних раундах начну активно его обрабатывать.

Всё-таки достаю иногда Али с дистанции, но чаще резко её сокращая. Скорость – мой главный козырь. А чтобы сохранить такой темп на протяжении всего боя – нужна нечеловеческая выносливость. Ну или почти нечеловеческая. Смогу ли? Пока не знаю, раунду к 10–11 станет ясно.

Не знаю, что там в записках у боковых, но по моим ощущениям я точно сопернику не уступаю. А если и уступаю, то всего ничего. Но судьи-то местные! И чтобы точно выиграть – нужно прыгнуть выше головы, побеждать за явным преимуществом. Но что-то я не уверен, что у меня получится уложить соперника на канвас, слишком уж крепким выглядит Али, невзирая на все пропущенные к седьмому раунду боя удары.

В этом, седьмом раунде я всё же замечания не избежал. Мейер высказал мне, что за пассивность будет наказывать предупреждением. Это где он, гнида, пассивность усмотрел?! Я что же, должен постоянно идти в атаку и зависать в ближнем бою, чтобы избежать замечания? Но снова молчу, только развожу руки в стороны и покачиваем головы из стороны в сторону демонстрирую своё несогласие. Не хватало ещё один балл потерять.

Концовку раунда приходится проводить в атаках, дабы не схлопотать предупреждение. Правда, Али тоже на меня пёр, нашла, что называется, коса на камень. Публике, конечно, такая махаловка пришлась по душе, на трибунах творилось что-то невообразимое. Но в перерыве Бутову пришлось прикладывать пакет со льдом к моему левому глазу, под которым набухала гематома.

Радоняк в ярости бормочет, что рефери явно работает на Али, что они заранее договорились обеспечить победу моему сопернику, проклятые капиталисты… Что ж, я этого совсем не исключал, собственно, я и сам пришёл к такому выводу. Хотя, вполне могло быть, что против меня только рефери настроен, а боковые всё считают правильно. Но балл-то в любом случае с меня снимается за каждое полученное от Мейера предупреждение.

Какое-то чувство безысходности начало мною овладевать при понимании складывавшейся с судейством ситуации. Это всё равно что биться головой о кирпичную стену. Либо ты её пробьёшь – либо разобьёшь себе голову. И второе куда вероятнее.

Нет! Не буду я сопли распускать! Будь что будет, но я должен показать всё, на что способен, должен выложиться на все 100. Иначе как я потом жене в глаза посмотрю, друзьям, товарищам, тренеру… Да тому же Брежневу, если доведётся с ним ещё когда-нибудь встретиться. Конечно, он скажет, мол, ты молодец, но проклятые янки тебя засудили… Это утешение для слабых. А потому, стиснув зубы, бить, бить и ещё раз бить. Посмотрим, кто первый сдохнет в этой рубке.

Но не успел я добраться до центра ринга после возобновления боя, как Мухаммед сам ринулся в атаку. Сделал он это на скачке, так что я уже никак не успевал метнуться в сторону или отшагнуть назад. Укутанный в кожу и пенный наполнитель правый кулак Али смачно вошёл в подставленную мною перчатку, которая чуть менее смачно самортизировала мне же в левую скулу. Да ё-моё, у меня и так там фингал наливается! И это уже в начале раунда.

Минуту спустя я понял, что мой левый глаз конкретно так заплыл, и я им вижу уже не так хорошо, как до того злополучного удара. Значит, не стоит соперника подпускать к себе с левой стороны, где я периферическим зрением могу упустить какое-то его движение, которое для меня может стать роковым.

– У него левый глаз заплыл, уходи чаще вправо, – услышал я голом Данди.

Блин, тоже заметил… думаю. И сам Али сообразил бы, что делать, увидев мою гематому. Но теперь он действительно начла смещаться право, и мне поневоле приходилось поворачиваться к нему таким образом, чтобы чётко видеть соперника. А дабы прибрать инициативу к своим рукам, я начал действовать первым номером, тем самым, похоже, несколько сбив соперника с толку. Провёл длинную атаку, во время которой пару раз точно хорошо его достал и, когда Али наверняка подумал, что я возьму небольшой тайм-аут, пошёл на повторный штурм. И он был куда как более затяжным и мощным. Мухаммед совсем растерялся, когда я начал методично засаживать один за другим удары в печень, живот и голову. Я бил с «этажа» на «этаж», окончательно запутав соперника, в итоге тот попросту повис на мне в клинче.

На этот раз рефери просто нас развёл, не сделав мне замечания, что я опасно иду вперёд головой, что я бью ниже пояса, что я член КПСС… К чему там ещё можно придраться? Было бы желание, а докопаться можно и до фонарного столба.

Не дав сопернику прийти в себя, я снова ломанулся вперёд. Ещё одна затяжная атака. Бью, не поднимая головы, вперившись взглядом в шоколадного цвета, без единого волоска (бреет, что ли) грудную клетку Али. Я и так знаю, где находится челюсть соперника.

И тут чувствую в левом ухе дикую боль. С полукриком-полустоном пытаюсь отлепиться от Али, но ни хрена не получается, такое ощущение, что тот вцепился в моё ухо зубами…

Наконец мне удаётся освободиться, и я с ужасом вижу, как соперник выплёвывает изо рта кусочек чего-то красного, который шмякается ему под ноги на канвас. Перекошенный рот Али в крови, а по моей левой щеке течёт что-то тёплое.

– Стоп! Стоп! – надрывается рефери, почему-то оттаскивая от соперника меня, а не его от меня.

Мать вашу! Так и есть – этот мудак откусил у меня часть уха! Это же точно, как во время боя Тайсона с Холифилдом в 1997-м. Да что ж это такое. Как же я теперь без уха-то?!

На ринге уже вовсю суетится народ. Вижу расширенные глаза Бутова, что-то говорившего Радоняка, Левински, размахивающего руками перед носом Данди… Али с отсутствующим выражением на лице сидит на корточках, привалившись спиной к угловой подушке.

– Много откусил? – спрашиваю я у Бутова.

Тот пытается остановить кровь смоченной в перекиси водорода ваткой, и я невольно морщусь и шиплю от вновь вспыхнувшей в ухе боли.

– Кажется, только кусочек хряща, – отвечает тот и его возмущению нет предела. – Как так можно?! Это ж натуральное людоедство!

– Мы засудим его, – слышу голос Козлова. – Это международный скандал! Он ещё ответит!

– А что с победителем? – спрашиваю я.

Радоняк смотрит на рефери, о чём-то совещающемся с боковыми судьями, я пытаюсь понять, о чём идёт разговор, хотя рана мешает сосредоточиться. Мейер кивает, идёт к ринг-анонсеру, тут его перехватывает Данди, о чём-то спрашивает. Мейер хмуро отвечает, Данди поворачивается к Али и в свою очередь что-то ему говорит. Лицо моего недавнего соперника мрачнеет, глаза в буквальном смысле наливаются кровью¸ он вскакивает и, тыча в меня перчаткой, орёт, брызжа слюной:

– Ублюдок! Я твою мать имел!

Рефери пытается его успокоить, но Али неожиданно боковым в ухо отправляет того за пределы ринга. Кажется, Мейер свалился на стол одного из боковых судей. Причём стол выдержал. А дальше обезумевший Али ринулся на меня, я делаю шаг в сторону и бросаю навстречу правый прямой.

Что-то хрустнуло или мне послышалось? Как бы там ни было, Мухаммед кулем валится на канвас и не подаёт признаков жизни. Теперь уже к нему мчится врач, а моё ухо вновь даёт о себе знать. Перед глазами мельтешат знакомые и незнакомые лица, а затем слышу голос Левински:

– Мистер Покровский, вы отправили Али в чистый нокаут, сломав ему челюсть. Поздравляю!

– Спасибо… Он живой?

– Да, уже пришёл в себя… частично. Ему придётся ехать в больницу, делать рентген. И вам тоже нужно в больницу съездить. Рану надо обработать в нормальных условиях, может быть, наложить швы.

– Да, поехали, – соглашаюсь я.

И тут как чёртик из табакерки появляется Лайза с микрофоном в руке, а позади неё маячит оператор с камерой на плече.

– Мистер Покроффски, это было невероятно! Такого боя и тем более такой неожиданной развязки мне ещё видеть не приходилось. Скажите же нашим телезрителям, что вы думаете по поводу своей победы?

– Что я думаю? – снова морщусь от боли, прижимая выданный Бутовым тампон к уху. – Думаю, что техника у моего соперника отличная, и он ещё не раз докажет, что является лучшим боксёром в своей весовой категории. Среди профессионалов точно, – улыбаюсь я с намёком. – Ну а рефери делал всё, чтобы я проиграл, находил нарушения с моей стороны там, где их и в помине не было. И кстати, мой подарок мистеру Али точно пригодится, какое-то время «утка» и судно постоят под его больничной койкой.

Тэйли улыбается:

– Трудно не согласиться, вы точно угадали с подарком. Мои поздравления с победой!

Под вопли зрителей я спускаюсь с ринга и иду в раздевалку. Не в таком же виде ехать в больницу… Но где же радость от победы? Как-то всё будто сквозь туман воспринимается. Однако, чёрт возьми, так или иначе, а победа за мной. А ухо… Жаль, но откусанный кусочек вряд ли удастся пришить. Что ж, это не самое страшное, что может случиться в жизни. Волосы подлиннее по нынешней моде – и никто ничего не заметит.

Глава 34

По иронии судьбы нас с Али отвезли в одну и ту же больницу – госпиталь святого Джозефа. Ну или Иосифа, как оно звучит по-русски. Меня приняли без очереди – медстраховка входила в контракт. Что там сопернику моему делали, я не знаю, а мне действительно наложили на откушенный край уха несколько швов, залепив всё это марлевым тампоном и пластырем. Причём хирург оказался новоиспечённым поклонником группы «Альфа», заявив, что успел купить диск нашей группы, правда, он у него дома. Но я подарил ему свою майку с каплями засохшей крови – готовый раритет.

Отпустили меня с наказом не мыть голову и вообще не мочить это место. А помыться очень хотелось, причём полностью. Постоять, покайфовать под струями воды, смывающими с тебя усталость, кровь и пот. Ну хоть лицо умыл в раздевалке, перед тем, как одеться и ехать в больницу.

Из госпиталя нас с Козловым, Радоняком и Бутовым вёз Сэм. Ещё в больнице, улучив момент, он шепнул, что утром заедет в букмекерскую контору и заберёт выигрыш, который, по его словам, должен составить что-то порядка 9 тысячи долларов. Конечно, Сэм мог и кинуть меня, доказывай потом, но я почему-то этому парню доверял. Не производил он впечатления кидалы, за семьдесят с лишним лет прошлой жизни я успел немного изучить людей.

По возращении в отель первым делом набрал Свердловск.

– Женька! У нас трансляцию прервали, только потом сообщили, что ты победил! – у слышал я в трубке восторженный голос Полины.

Про ухо я ничего говорить не стал, может, к возвращению домой всё будет выглядеть не столь устрашающе. Поговорили минут пять, я решил на этот раз не затягивать, сообщил главную информацию, что жив и относительно здоров, и пусть не удивляется моей покрытой фингалами физиономии, когда я переступлю порог нашей хаты.

Ну вот, перед женой отчитался, теперь можно и на боковую. Но сначала – банные процедуры! Набрал в ванну тёплой воды и уселся, откинув голову назад на специальную резиновую подушечку.

Пока лежал в ванне, успел даже слегка задремать – после схлынувшего адреналина организм нуждался в нормальном отдыхе. Да и время уже было по-местному второй час ночи, как ни крути, а я успел как-то незаметно к этому часовому поясу акклиматизироваться. Если бы ещё ухо не дёргало… Я даже какой-то сон начал смотреть, из которого меня выдернул деликатный стук в дверь.

– Евгений! Срочно к телефону, Леонид Ильич на проводе!

Вот оно как! Не иначе поздравлять будет. Кое-как обтерев себя полотенцем, рванул к телефону – негоже Генерального секретаря ЦК КПСС заставлять ждать.

Я в своих предположениях не ошибся. Голос генсека звучал чрезвычайно довольно. А первым делом поинтересовался, что там за история с ухом случилась. Оказалось, что, когда случилась вся эта заваруха после боя, наши трансляцию прервали якобы из-за этических соображений, и только где-то полчаса спустя в специальном выпуске новостей комментатор объявил результат боя. Правда, сам Брежнев узнал его раньше.

– И вот так прямо взял и откусил? – переспросил генеральный секретарь.

– Да, Леонид Ильич, взял и откусил, – подтвердил я.

– А много откусил?

– Да не очень, хрящ по верхнему краю. Волосы чуть подлиннее отпустить – и не будет заметно.

– Но ведь всё равно, как так можно было?! Людоед, натуральный людоед… Мы это так просто не оставим!

Что имел под этим ввиду Брежнев, он не пояснил. Может, в суд какой подадут с требованием выплаты компенсации за физический ущерб… Правда, достанутся ли эти деньги мне – ещё вопрос. С нашего руководства станется.

– Так, ладно, у меня тут ужин сейчас с премьер-министром Ботсваны. Надеюсь, он-то не людоед, а то приезжал к нам один, ещё и в Артек его возили…[56] Ещё раз поздравляю с победой, ты настоящий герой! Будь моя воля – я бы тебе в твоём родном Свердловске памятник при жизни поставил!

Я не стал уточнять, что мой родной город Асбест, всё равно не поставят, думаю, это Брежнев так ляпнул, для красного словца. Мы попрощались, я вкратце пересказал Козлову суть беседы, хотя, думаю, он и так всё понял, находясь в нескольких шагах от меня в кресле и внаглую подслушивая наш разговор с Брежневым.

– Ну, теперь можно и на боковую, – зевнул Борис Яковлевич.

Я с ним был полностью солидарен. Спустил воду в ванной, снова вытерся полотенцем, на этот раз более обстоятельно, и направился в постель. Последней мыслью перед тем, как провалиться в сон без сновидений, была мысль, как бы случайно не повернуться на левый бок. Но всё же повернулся, и проснулся от боли в ухе. Открыл глаза – сквозь задвинутые шторы пробивался серый рассвет. Привстал, дотянулся до лежащих на столике часов… Почти половина шестого. Повернулся на правый бок и продрых до 9 часов. А куда торопиться? Вылет вечером, всё равно целый день делать нечего. Правда, Сэм обещал меня снова в госпиталь отвезти, на перевязку. Доктор посмотрит, всё ли нормально, нет ли нагноения.

Браун приехал в десять, как договаривались. Я успел и умыться, и позавтракать. Отражающаяся в зеркале физиономия, покрытая желтеющими и лиловеющими пятнами, кому-то могла внушить лёгкий ужас, но я был готов к такому зрелищу. Тем более не впервой. Работа у меня такая – другим морды бить и самому иногда получать. Особенно если соперник достойный, каковым я считал Мухаммеда Али.

У входа в отель тусовалась небольшая толпа репортёров и моих новоиспечённых поклонников. Защёлкали затворы фотоаппаратов, со всех сторон посыпались вопросы от акул пера. А на заднем фоне люди кричали: «Покроффски! Покроффски!»… Кто-то ещё и упакованным в конверт диском «Альфы» размахивал. Пришлось какое-то время уделить прессе и тем, кто захотел взять у меня автограф. Теперь моя побитая рожа будет украшать газетные страницы… Ну ничего, это боевые раны, почётные.

Ехали без Козлова. На первом же перекрёстке, едва встали под красным сигналом светофора, Сэм протянул мне чек из букмекерской конторы и вывалили три пачки перетянутых резинками разномастных купюр.

– Вот ваш выигрыш, мистер Покроффски. Девять тысяч семьсот тридцать долларов. Неплохой выигрыш на поставленную тысячу! А вот чек, где указана полученная мною сумма.

Я даже не стал брать деньги в руки:

– Сэм, спасибо, но мне сейчас они ни к чему, как я их через границу повезу? Давай заедем в банк, положим их на мой счёт.

Мы так и продолжали общаться: он ко мне обращался более уважительно, я же держал себя проще, чуть ли не запанибрата. «Вы» и «Ты» в английском звучат одинаково, как «you», но, когда человек добавляет в предложение «мистер», то понятно, что выказывает уважение. Я, в принципе, тоже уважал Сэма, но предпочитал обращаться просто по имени. Во всяком случае, сам Сэм был вроде бы не против.

Так что Сэм сунул их обратно в свой «дипломат» в шифрованным замочком, и мы повернули в сторону уже знакомого мне здания «Citibank». Идентификация моей рожи с той, что была наклеена в паспорте, прошла со скрипом. Тем не менее, двадцать минут спустя все формальности были улажены, и мы наконец покинули банк.

В больнице, как и ночью, меня приняли без очереди, только врач был уже другой. Снял пластырь, тампон, удовлетворённо кивнул, заявив, что никаких проблем не видит, обработал рану и наложил повязку со стерильной салфеткой.

– Теперь уже у себя в России сме́ните повязку, там же вам и швы снимут.

По пути в отель я попросил Сэма где-нибудь тормознуть, чтобы купить головной убор, прикрыть уши, в первую очередь это касалось травмированного уха. Сэм свернул к какому-то магазину, больше похожему на барахолку, и там я приглядел себе чёрную, трикотажную шапочку за два доллара и 50 центов. Браун сказал, что такие обычно носят местные бомжи, но меня это совершенно не смутило. Бездомные Нью-Йорка зачастую одеваются получше обычного советского гражданина, как бы ни печально это звучало.

До вечера меня никто не беспокоил. Разве что был звонок из консульства, общался Козлов. Передал мне, что наши юристы готовят иск к команде Али с требованием компенсировать нанесённый мне физический ущерб. Интересно, если иск будет удовлетворён, деньги мне отдадут или они уйдут в партийную казну?

В холле отеля купил свежий номер «Нью-Йорк Таймс» – привлёк внимание снимок на первой полосе, где Али кусает меня за ухо. Видно было не совсем чётко, что он там делает, но те, кто в теме, сразу догадаются. Тем более что и заголовок гласил: «Мухаммед Али откусил ухо русскому чемпиону!». На первой полосе было начало материал, бо́льшая его часть перетекла на третью полосу, здесь же прилепили ещё несколько фотографий с боя. Обозреватель газеты писал, что Али себя этим поступком серьёзно дискредитировал, и не факт, что профессиональные боксёрские ассоциации захотят иметь с ним в будущем дело. Хм, это что же, выходит, я поставил крест на будущем великого боксёра? Вернее, не я, а он сам своим необдуманным действием. С одной стороны, поделом мерзавцу, а с другой… С другой – немного жаль человека, талантливого боксёра. возможно, лучшего бойца на ринге в истории. Попался на его беду я ему на пути… Эх, ладно, может, ещё и обойдётся.

Заскочил Векслер, поздравил с победой и поведал, что весь тираж пластинки «Альфа» разлетелся, «Атлантика» хочет печатать дополнительный, и мне нужно поставить свою подпись под документом. Что же касается авторских отчислений, то деньги в ближайшее время будут переведены на мой счёт во «Внешторгбанке». Впрочем, это я и так знал, но порадовала сумма – более 20 тысяч долларов. И это только мои 10 процентов… Вернее, наши с моими музыкантами, которые получат 50 % от общей суммы на четверых, а 50 % останутся мне. Мы так договаривались ещё в самом начале, надеюсь, ребята будет и этим довольны. Не говоря уже о том, что их теперь знает весь мир. Можно будет и с гастролями дело обстряпать, на первых порах хотя бы в Венгрию какую-нибудь махнуть, или Болгарию, а там уж, глядишь, и в капстраны выпустят.

Я представил наш концерт на «Уэмбли», и у меня на мгновение перехватило дух. Даже головой потряс, настолько ярким было видение, во многом ассоциировавшееся с виденным на записях выступлением «квинов» в 85-м на том же стадионе. «Queen» ещё не существует, а мы уже исполняем их песни… Бессовестный я всё-таки человек!

По телевизору на всех каналах в новостных выпусках обсуждали скандальный бой между Али и русским боксёром. Как я понял, большинство СМИ были на моей стороне, осуждая неблаговидный поступок моего соперника.

Затем, когда мы уже паковали вещи, нагрянул собкор «Правды» в Нью-Йорке Борис Стрельников. Это был солидный, одетый с иголочки тип с небольшой залысиной и курчавой шевелюрой, который, как оказалось, всё же был на пресс-конференции перед боем, но тихо сидел где-то в уголке. Сейчас же он почти полчаса задавал наводящие вопросы, сводившиеся к тому, как мерзок загнивающий Запад, и что порядочному человеку тут делать нечего. Глядя на его холёную внешность и костюм, который стоит, наверное, как две месячных зарплаты советского инженера, я подумал, что уж ты-то не спешишь покинуть «град на холме». Но свои мысли оставил при себе, а отвечать старался всё больше обтекаемо. Когда он ушёл, я облегчённо выдохнул и вытер выступившую на лбу испарину.

В аэропорт нас с Козловым отвёз Левински на всё том же лимузине, Сэм вёз Радоняка и Бутова. Попрощались душевно, особенно с Брауном-младшим. Левински держался по своей привычке несколько высокомерно, но не скрывал, что бой удался, рейтинг телеканала подскочил на несколько пунктов, а сам он искренне рад, что мне удалось разделаться «с этим черномазым выскочкой». Борис Яковлевич, услышав это, только покряхтел, я же кисло улыбнулся. С одной стороны, приятно, что победил, с другой – всё-таки пока негры ведут себя не столь нагло, как в моём будущем. Это всё ещё угнетаемый класс, а поведение моего соперника – это в большей степени игра на публику. Так-то он наверняка неплохой парень, судя по тому, что я о нём читал в прошлой жизни. Али парень неплохой, тока ссытся и глухой, почему-то вспомнилась глупая присказка в актуальном варианте.

Обратный перелёт так же обошёлся без происшествий. Так же была пересадка в аэропорту Франкфурта, где в зоне «Duty free» были потрачены остатки валюты – никто не хотел почему-то менять её на чеки «Берёзки».

Днём 26 декабря наш лайнер произвёл посадку в аэропорту «Шереметьево». Задекларировать оставшуюся валюту не получилось, так как вся наша делегация потратила её вплоть её до последнего цента в магазине беспошлинной торговли во Франкфурте. Решили, что так меньше мороки, чем потом обменивать доллары на чеки «Берёзки».

В здании аэровокзала нас встречали съёмочная группа программы «Время» и журналисты центральных изданий. Пришлось, натянув шапочку на уши, дать короткое интервью. Затем на пути к машине нас перехватили двое мужчин в одинакового фасона пальто (только разного оттенка), одинаковых ботинках, шляпах и даже одинаковых перчатках. Лишь шарфы были разного цвета. Да и возрастом один оказался постарше. Он представился Виктором Ивановичем и сказал, что для меня билет на самолёт в Свердловск куплен на утро послезавтра, а сегодня вечером меня ждёт на своей подмосковной даче Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев.

О как! Решил, не иначе, лично поздравить! Пока же мне было предложено заселиться в гостиницу «Метрополь», где за мной уже был забронирован номер на две ночи. Причём возить меня на «Волге» новой модели сегодня будут эти двое.

С Козловым, Бутовым и Радоняком, нагруженными покупками, я сердечно попрощался. Свои же подарки сложил в багажник чёрной «Волги» 24-й модели. За руль сель тот, что был помоложе, второй уселся рядом с ним на переднем пассажирском, я же вольготно раскинулся на заднем сиденье отечественного лимузина.

– Сейчас положите вещи, и мы отвезём вас в редакцию газеты «Советский спорт», – сказал Виктор Иванович. – Главный редактор через ЦК попросил разрешения взять у вас интервью.

Глядя на празднично украшенную Москву, вспомнилось, что на носу Новый год. Получается, подарки из Штатов заодно будут и новогодними. Удачно организаторы подгадали с боем.

Номер, где мне предстояло переночевать, оказался не самым плохим. Конечно, не «Сент-Реждис», но вполне достойно. Бросил вещи, и погнали мы на Большой Спасоглинищевский переулок, к дому № 8, где располагалась редакция издания.

Интервью у меня брал лично главный редактор Николай Киселёв. Он сам представился, а я, услышав его фамилию, невольно переменился в лице. В голове словно щёлкнул какой-то тумблер. 1976 год, ИЛ-18… Да, кажется, весной, где-то под Воронежем из-за отказа приборов пассажирского самолёта произойдёт авиакатастрофа, в которой погибнут 111 человек, включая сына и дочь Киселёва.

– Что с вами? – нахмурился Николай Семёнович.

– Да-а… Это я просто вспомнил, как Али мне ухо откусил, – тут же придумал я отмазку.

А сам подумал, что надо будет обязательно проинформировать о будущей авиакатастрофе Судоплатова.

Мы общались почти час. Киселёв, который, с его слов, больше всего любил конькобежный спорт, в боксе тоже разбирался неплохо, я с удовольствием пересказал ему все перипетии американского турне, и не только касающиеся непосредственно бокса. О чём-то, естественно, умолчав, в первую очередь о своих финансовых делишках.

– Блестяще! – Киселёв с довольной миной потёр ладони. – Это будет целая полоса. А вы ведь там фотографировались, в Америке?

– Да, две катушки с собой привёз, но ещё нужно проявить плёнку…

– Послушайте, Женя, у нас имеется прекрасная фотолаборатория, давайте я попрошу нашего фотокора проявить плёнку, с которой мы, с вашего разрешения, отберём несколько кадров качестве иллюстраций к материалу.

Я покосился на сидевшего в кресле Виктора Ивановича. Тот посмотрел на часы.

– В принципе пара часов в запасе у нас есть. Но отобранные кадры хотелось бы посмотреть.

– Без вопросов.

Хм, боится, похоже, мой провожатый, что в газете сдуру поставят фотографии, которые не следует выносить на всеобщее обозрение. Ну так понятно, у него работа такая. Хотя я и не вспомню, что бы там такого могло быть непотребного. Разве что фото из магазина, я там не удержался, сделал пару снимков местного изобилия.

Катушки с уже проявленными плёнками мне вернули через час с небольшим. Виктор Иванович поглядел на выбранные кадры и претензий не выказал. И оттуда же отправились к Брежневу. Со слов Виктора Ивановича, ехать на дачу придётся около часа, из чего я сделал вывод, что едем в Заречье-6.

Так оно и оказалось. Почти час спустя мы подъехали к шлагбауму, где у нас проверили документы, затем миновали ещё один кордон, только после этого «Волга» въехала на территорию непосредственно дачи, представлявшей собой двухэтажное здание в окружении елей с выложенными плиткой парковыми дорожками.

Встречать нас вышел немолодой, представительный человек в строгом костюме. Возможно, начальник охраны генсека Александр Яковлевич Рябенко, о котором я когда-то читал, не помню уже где. Прямо у машины он меня обыскал, по ходу дела заглянув в сумку с подарком, и затем предложил проходить за ним в дом. Тут-то мне навстречу и вышли сам генсек и его супруга Виктория Петровна, мило мне улыбавшаяся.

Брежнев повернулся к ней и кивнул в мою сторону:

– Вот, Виктория, знакомься, наш герой Евгений Покровский! Сильного негра побил, хоть тот Женьке половину уха откусил.

После чего подошёл ко мне, сжал пальцами плечи (а есть ещё сила в немолодых руках-то), притянул меня к себе и… В общем, без поцелуев снова не обошлось. Я усилием воли сдержался, состроив соответствующую случаю приветливую мину.

– Здравствуйте! Приятно познакомиться! Вы и в самом деле герой, вся страна переживала за вас, и вы нас не подвели.

Я аккуратно пожал руку Виктории Петровны.

– Я чувствовал эту поддержку, она мне и помогла победить.

– А Павлов мне тут заливал, что не по зубам тебе этот негр, – вновь взял слово Брежнев. – Оказалось, по зубам, правда, зубы-то он в ход пустил.

Леонид Ильич рассмеялся собственному каламбуру, потом кивнул на моё залепленное пластырем ухо:

– Сильно болит?

– Да сейчас уже и не чувствую.

– Ну даст бог, всё обойдётся. Шрамы – они украшают мужчину. А синяки… Синяки сойдут. У меня их по молодости тоже было немало.

– У меня, кстати, подарок для вас, Леонид Ильич.

– Подарок? Хм, из Америки? Ну что ж, показывай.

Я вытащил из сумки пепельницу в виде статуи Свободы с набором «Zippo». Брежнев тут же принялся их разглядывать с восторженным видом, словно ребёнок новую игрушку. Я по ходу дела рассказывал, где и при каких обстоятельствах были приобретены подарки.

– Сильно потратился?

– Не очень, удалось добиться хорошей скидки.

И я добавил про историю с генералом Ли, на что Брежнев от души расхохотался, а его супруга ограничилась добродушной улыбкой.

– Саша, – обратился он к стоявшему чуть в стороне начальнику охраны, – будь добр, отнеси всё это ко мне в кабинет. А мы с нашим гостем идём ужинать. Разговорами сыт не будешь, а человек с дороги голодный, молодому организму питаться надо. Витя специально к твоему приезду, Женя, борщ сварила. Вкуснотища – пальчики оближешь, такой только она умеет делать.

Витя? Однако… Интересно он свою жену называет[57]. А вот борщ на ужин… В принципе, я не против, и в самом деле сильно проголодался, последний раз перекусывал в кабинете у Киселёва чаем с печеньками. Разве это еда для такого бугая, как я?!

На первое действительно был борщ в глиняных горшочках с пампушками и зелёным луком. Не иначе тепличка где-то тут имелась, хотя моя мама, помнится, выращивала лук прямо на кухонном подоконнике в баночках из-под майонеза. Я добавил сметаны из общей, глубокой миски – и погрузился в настоящую кулинарную нирвану.

Уносила пустые тарелки и приносила полные официантка лет сорока с военной выправкой. Не удивлюсь, если у неё под белой спецовкой капитанские или майорские погоны, а в подмышечной кобуре – начищенный до блеска ПМ.

Перед тем, как приступить к пиршеству, Брежнев самолично разлил по рюмкам «Зубровку». Других спиртных напитков не наблюдалось, а из запить имелись охлаждённые морс в стеклянном кувшине и несколько бутылок эстонского лимонада «Колокольчик»[58].

На второе был курник с рисом, курицей, грибами и яйцами. Я заметил, что Брежнев ест немного, видимо, следит за весом, хотя для своего возраста генсек выглядел не таким уж и оплывшим. Виктория Петровна ела вообще мало. Брежнев, заметив, как я поглядываю на его небольшие порции, вздохнул:

– Ты, Женя, на меня не гляди, мне врачи есть много запрещают, да и жена моя, – он кивнул на чуть улыбнувшуюся Викторию Петровну, – следит, чтобы я лишнего себе не позволял. Если бы не гости – сейчас ел бы нежирный творог. Смотреть на него уже не могу!

Почему-то вспомнилось, что именно при «дорогом Леониде Ильиче» были узаконены в номенклатурной среде особые пищевые «пайки», совершенно не мотивированные в мирное и экономически благополучное время, и предназначенные вовсе не обездоленным, а, наоборот, наиболее обеспеченным категориям государственных служащих.

Вспомнилось анекдот, которой гулял в народе в так называемую эпоху застоя… Брежнев решил продемонстрировать своей матери, простой малограмотной старухе 80 лет, чего он достиг. Он показал ей свою коллекцию автомобилей, драгоценностей, свои первую, вторую и третью дачи, свозил в свои охотничьи домики и устроил царское пиршество в её честь. Когда же демонстрация богатств и власти была закончена, мать спросила: «Лёня! А ты не боишься, что придут большевики?»

Ладно, что было – то было! Вернее, ещё и будет. А может и не будет… Кто знает, на что готова пойти команда Судоплатова, дабы изменить ход истории…

– А как у тебя вообще мнение, Евгений, об Америке? – снова услышал я голос генсека.

Хе, вопрос-то, скорее всего, с подвохом, потому надо держать ухо востро.

– Что сказать… Обёртка яркая, а внутри гнильца. Так-то, конечно, на полках изобилие, но купить это всё может себе позволить далеко не каждый. Разве на наших улицах можно встретить бездомных и, тем паче, наркоманов, валяющихся прямо на улице, живущих под мостами и спящих у тепловых коллекторов? А там это в порядке вещей. Преступность в Штатах зашкаливает, опять же, зачастую на фоне наркомании. Плюс многие ветераны вьетнамской войны не могут найти себя в мирной жизни, спиваются и попадают в криминальные сводки. Я уж не говорю о заоблачной стоимости жилья, жилищно-коммунальных услуг, медицины, за обучение в колледжах и университетах приходится платить… Процветает расизм, людям с тёмным цветом кожи даже нельзя нужду справить в том же туалете, куда можно зайти белым.

– Но всё же товаров народного потребления там не в пример больше…

– С этим не поспоришь. И машина есть практически в каждой семье среднего класса, хотя многие берут авто в кредит.

– А это объяснимо, – сказал Брежнев. – Экономика США на Второй мировой хорошо поднялась. За время войны американская территория практически не пострадала, там не было таких катастрофических разрушений, как в СССР, где десятки крупных городов были буквально стерты с лица земли. Экономическая мощь США росла через предоставление займов, иностранные инвестиции и военные долги. Загрузка промышленности была на максимуме. Достаточно сказать, что с 1938 по 1945 годы производство в США выросло на 40 %, ВВП за военные годы выросло на 70 %. И в гонку вооружений, скажу тебе по секрету, они нас специально втянули, надеясь истощить тем самым нашу экономику. Миллиарды рублей уходят на ракеты, такни, корабли и самолёты, тогда как это могли бы быть автомобили для советских граждан, одежда и разнообразие продовольственных товаров на магазинных полках. Загнали они нас в эту гонку…

Он помолчал, тяжело вздыхая. Потом встрепенулся:

– А ты вот мне скажи, как представитель молодого поколения, какие сейчас настроения в вашей среде? Доносят мне, будто некоторые за модные брюки… как их…

– Джинсы? – подсказал я.

– Вот-вот, за эти самые джинсы чуть ли не Родину готовы продать. Неужто всё так плохо?

– Некоторые не только за джинсы, а и за жвачку продадут, – нахмурился я. – Но таких пока, к счастью, не так много.

– Но всё же есть, – не унимался Брежнев.

Я пожал плечами:

– В семье не без урода. Но, я думаю, те, у кого всё есть, продадут Родину быстрее, чем те, кто живёт скромно. Я имею в виду мажоров.

Брежнев отложив в сторону вилку.

– Ну-ка, ну-ка, что это ещё за мажоры?

– Так сейчас на молодёжном сленге называют детей, чьи родители занимают высокий государственный пост. Это сотрудники партийных структур или министерств, силовых ведомств, торговли, а также руководители предприятий. То есть по умолчанию имеющие хороший капитал и возможность доставать дефицит по блату. И по номинальной, заметьте, стоимости, а не втридорога у спекулянтов. Впрочем, это же можно отнести к известным представителям творческой интеллигенции. Раскрученные композиторы и издающиеся миллионными тиражами поэты и писатели, хорошо чувствующие конъюнктуру…

– Так это, получается, и к тебе относится?

– В некоторой степени да, но я надеюсь, что сумею воспитать своих детей в духе любви к Родине. Так вот, о сословиях… В Конституции, если не ошибаюсь, прописаны три класса социалистического строя: рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция. Вот только со временем появился и четвёртый класс – номенклатура. Конечно, не все руководители пользуются благами, которые предоставляются им по праву нахождения в этом классе, но большинство не мучаются угрызениями совести, а берут своё с лихвой. Держатся за эти блага зубами и когтями, а на тех, кто ими не пользуется, смотрят, как на белых ворон. За любой, извиняюсь, косяк, за который при Сталине номенклатурщик оказался бы на лесоповале, сейчас его просто переводят на другое место работы. Как же, он свой, в обойме! В качестве примера такого морального разложения могу привести случай, когда я сам едва не стал виноватым.

– Ну-ка, что за случай? – хмуро поинтересовался генсек.

И я рассказал ему про Язовского и его папашу. Брежнев слушал и всё больше мрачнел.

– Так вот, возвращаясь к мажорам, – сказал я, закончив с воспоминаниями. – Они составляют своего рода «закрытый клуб». Общаются лишь с себе подобными, и попасть в их компанию человеку со стороны практически нереально. Но даже если простой молодой токарь с завода и может скопить на дефицитные джинсы и кроссовки, и даже как-то достать их, то позволить себе безудержно тратить в ресторанах кровно заработанные… Ну разве что раз в полгода сводить девушку.

Да и попасть в этот самый ресторан непросто. Мажоры предпочитают собираться в заведениях для иностранных туристов при гостиницах и отелях. Или на номенклатурных папиных дачах, вход куда только для своих. Да и места учебы у золотой молодежи особенные: МГИМО, МГУ… Попасть в такой ВУЗ, не имея блата, почти нереально. А учиться – точнее, просто получать хорошие отметки и зачеты – мажоры предпочитают за магарыч, также состоящий из дефицита, ну и папино покровительство. Трудно даже себе представить, что после окончания ВУЗа такой «выпускник» попадет по распределению в какое-нибудь захолустье. Мажоров ждёт теплое местечко в столице или как минимум крупном областном центре, поближе к номенклатурным родителям. А это открывает еще более широкие возможности. Например, служебные командировки за границу, и далеко не всегда в соцстраны.

До кучи я вкратце рассказал собеседнику и про Язовского, и про взятку, которую мне предлагала жена прокурора, Брежнев, слушая меня, хмурился всё больше. Когда я закончил, он немного даже растерянно пробормотал:

– Вот оно как…

Опустил подбородок на сложенные в замок пальцы, хмуро глядя куда-то мимо меня, и выглядел он в этот момент сильно постаревшим. Вспомнилась, что в 52-м он пережил свой первый инфаркт миокарда, пять лет спустя – микроинфаркт, в 59-м сердечный приступ после оскорбления со стороны секретаря ЦК КПССС Алексея Кириченко. До перевода в Москву пахал на износ, засиживаясь в рабочем кабинете иногда до 5 утра. Всё это не могло не отразиться на здоровье будущего генсека. Да и в Москве на работу приходил первым, а покидал свой кабинет обычно не раньше 10–11 часов вечера. Да и до трёх утра случалось засиживаться…

Летом 68-го прямо во время заседания с Брежневым случился гипертонический криз. В конце 74-го во время поездки в Монголию в поезде случилось нарушение мозгового кровообращения. Врачам едва удалось поставить пациента на ноги, но с того времени начнётся резкое ухудшение состояния здоровья Генерального секретаря ЦК КПСС. А у него самого проявится угасание интереса к государственным делам. Начнёт подыскивать себе замену, но товарищи по партии этому резко воспротивятся. Послушный и предсказуемый Брежнев во главе страны их вполне устраивал.

Тягостное молчание неожиданно нарушила Виктория Петровна.

– Леонид, а ведь он всё верно говорит. Так оно и есть. Тебя просто ограждают от подобного рода слухов, а я-то вращаюсь немного в других кругах, и до меня пусть обрывки этих самых слухов, но долетают. Без блата сейчас ничего практически не достанешь и не добьёшься, а у сыночков и дочурок больших начальников по жизни никаких проблем, всё родители за них делают. И одеваются лучше всех, и машины им дарят, не успеют в институт поступить… Эх, вырастили поколение! Ну да моё дело маленькое, я сказала то, что думаю.

Брежнев, похоже, тоже был удивлён такой эскападой своей супруги. Видно, привык видеть её всё больше молчащей, особенно на людях. Откинувшись на обитую плюшем спинку стула, он побарабанил пальцами по скатерти, причём как-то вяло и невпопад – наверное, моторика уже подводила – после чего, откашлявшись, повторил:

– Вот оно как… Завтра же потребую сделать мне полный и правдивый отчёт о состоянии дел, и потом дам тебе, Женя, с ним ознакомиться. Увидишь, что где-то смягчают или привирают – так и скажешь. Согласен?

– Да без вопросов, Леонид Ильич! – со скрытым облегчением выдохнул я, понимая, что опасный участок вроде как пройден.

– И мы тут ещё с товарищами посоветовались, и решили, что нужно двигать вперёд молодёжь. Ту молодёжь, у которой свежие идеи и не закоснелый, однако идеологически выверенный взгляд на происходящее в стране. Представителем которой ты являешься.

Опа-на, это он на что сейчас намекает, к чему подводит?

– Как ты смотришь на то, чтобы возглавить при Свердловском обкоме партии отдел по работе с молодёжью?

Ничего себе предложение… Вот уж сумел генсек удивить!

– Спасибо за доверие, Леонид Ильич…

– Чего замялся? – нахмурился Брежнев.

– Так ведь я же действующий спортсмен, у меня то сборы, то соревнования…

– На этот случай тебе дадут помощников. Твоё дело – осуществлять общее руководство. Но при возможности вникать. Ну так как, берёшься?

Да уж, поставил меня Ильич перед фактом. И ведь от таких предложений не отказываются, одним местом чую, что могу потерять дружбу первого лица государства. И потом уже в случае чего мне это может аукнуться.

– Хорошо, берусь. Постараюсь наладить воспитание уральской молодёжи в нужном русле.

– Вот и молодец! – улыбнулся Брежнев. – Давай мы за это дело…

– Лёня, – укоризненно посмотрела Виктория Петровна на потянувшегося к бутылке мужа.

– Да по маленькой, Витя, – поиграл бровями генсек.

Она вздохнула, а Брежнев, восприняв это как согласие, взял бутылку, налив мне и себе, причём мне полную рюмку, а себе всего-то на палец от донышка. Пришлось пить, впрочем, настойка была приятной на кус, да и закусить чем было. Потом были десерт, после чего, поглядев на часы, Брежнев сказал, что время-то уже почти девять, тем самым сделав недвусмысленный намёк, что пора бы и честь знать. Выходит, ни о чём таком серьёзном больше говорить не будем.

И я решился спросить.

– Леонид Ильич, просто из интереса… А много СССР заработал на моём бое и на продаже с пластинок?

В принципе, я догадывался, сколько примерно, но специально завёл разговор на эту тему. Брежнев отреагировал ожидаемо.

– Точных цифр и сам пока не знаю. Но ты, Женя, не переживай, все договорённости в силе. Всё, что обещали – тебе на счёт переведут.

– В этом я и не сомневаюсь… А я тоже соблюдаю обещания, потрачу деньги на развитие бокса в своём регионе.

– Вот и молодец, – расплылся в улыбке Брежнев, тут же став похожим на доброго киношного дядюшку.

Уже когда мы покинули столовую, он придержал меня за рукав:

– Женя, ещё раз спасибо за подарок, но и у меня для тебя кое-что есть. Правда, не здесь. Твой подарок сейчас стоит в гараже Свердловского обкома партии, и называется он «Волга» ГАЗ-24. Причём чёрного цвета.

Он поглядел на меня с таким видом, мол, здорово же, а? И я не стал корчить недовольную мину, потому что подарок и впрямь был первоклассный.

– Вот спасибо, Леонид Ильич! Это подарок так подарок, не ожидал, честно говоря.

– Ну, после твоей победы над этим… над Али, и заработанного тобой для нашей страны капитала это лишь скромная оценка твоего труда. В общем, зайдёшь в ваш обкомовский гараж, найдёшь завгара или кого там, кто главный, твоя машина тебя ждёт. В ГАИ, мне сказали, документы на машину уже оформлены. Так что катайся на здоровье!

Засим, собственно, и расстались, чрезвычайно довольные друг другом. То есть я-то точно был доволен, судя по лицам Брежнева и его супруги, они испытывали похожие чувства.

– Вас хоть покормили? – спросил я Виктора Ивановича, когда мы миновали первый блок-пост.

– Да, насчёт этого не переживайте, – не поворачивая головы, ответил чекист.

Усталость после перелётов и переездов, выпитое и съеденное за ужином – всё это, казалось бы, способствовало здоровому, крепкому сну. Как и ровная, без единого ухаба дорога с госдачи до Москвы. Но новости, которыми огорошил меня генсек – обкомовская должность и подаренная «Волга» – будоражили моё воображение. А ведь, получается, теперь я из Свердловска в Москву долго ещё не дёрнусь. Если только меня вдруг не надумают перевести в столицу на более высокий пост, но до этого нужно будет ещё в Свердловске преодолеть несколько карьерных ступеней.

Очнулся, услышав голос Виктора Ивановича:

– Евгений Платонович, приехали. Надеюсь, вам не нужно напоминать, что о том, где вы сегодня были, никому рассказывать не стоит? Тогда вот ваш билет на завтрашний рейс, не потеряйте, и спокойной ночи – мы с вами уже больше не увидимся. Не проспите.

Поднявшись номер, на кровати обнаружил сложенный вчетверо лист бумаги. Хм, что это ещё может быть? Развернув, увидел пару написанных шариковой ручкой строчек:

«Завтра в 12.00 жду вас на станции метро „Измайловская“, у первого вагона из центра. П. А. С.»

Что это за П. А. С., я сообразил сразу – Павел Анатольевич Судоплатов. Тоже мне, любитель конспирации. Хотя почему любитель? Профессионал! Другой вопрос, что ему от меня нужно… Может, поспрошать о чём-то хочет? Заодно тогда и про авиакатастрофу под Воронежем скажу.

Приняв душ, еле доплёлся до кровати, упал на свежую простыню и уснул мертвецким сном. Даже мысли о новом назначении и подаренном лимузине не смогли противиться навалившейся усталости. Когда проснулся – за окном уже рассвело. Семь двадцать две на часах. Прошлёпал в туалет, отлил. В комнате раздвинул занавески пошире, поглядев на тихо падавшие крупные хлопья снега, подумал, что на носу Новый год. И настроение такое… Умиротворённое, что ли. Хорошо хоть голова не болит, видно, хорошей настойкой вчера меня Брежнев поил.

Снова отправился в постель и проспал уже до девяти с хвостиком. Ресторан открывался в 12 часов, а закрывался в 2 ночи, но с 7 утра работал буфет, где можно было позавтракать. Что я и сделал, ограничившись после вчерашних возлияний творожной запеканкой и чаем с булочкой. Заодно купил в фойе свежий номер «Советского спорта». Киселёв хоть и предупреждал, что материал, скорее всего, пойдёт на 28 декабря, то есть на завтра, но я в глубине души надеялся, может, успеют и в этот номер заверстать. Нет, зря надеялся, видно, и впрямь завтра ждать нужно печатный рассказ про меня любимого. В любом случае я читал каждый номер, так как был подписан на издание, находя для себя всегда что-то интересное.

Сначала заглянул на улицу Огарёва, где находился переговорный пункт. Поболтали с Полиной буквально пять минут, сказал, что завтра утром прилетаю, если будет возможность – жду и её, и Вадика с Настей в аэропорту. Про новую должность и подарок решил пока не говорить. Затем двинул уже в сторону станции «Площадь революции».

Спустившись в метро, сел на поезд и около 20 минут спустя вышел на станции «Измайловская», отметив про себя пустоту вагонов. Хотя оно понятно, день-то рабочий, это в моём будущем в Москве и в будни в вагонах битком, одних эмигрантов считать устанешь. Может, в этом варианте истории что-то и изменится…

Без десяти двенадцать, нормально так, с небольшим запасом явился. Судоплатова ещё не было видно. А вот милиционера, идущего в мою сторону, я сразу приметил. И ведь пялится конкретно на меня.

– Сержант Кузнецов, – представился он, лениво вскинув пальцы ладони к шапке из голубоватого меха с кокардой во лбу. – Можно ваши документы?

Понятно, моя физиономия его напрягла… Паспорт всегда был при мне, и вскоре он оказался в руках у сержанта.

– Покровский? – поднял он на меня удивлённый взгляд. – Постойте, вы тот самый Покровский?

Что за тот самый, можно было не уточнять, и я кивнул со снисходительно улыбкой:

– Тот самый, товарищ сержант. И на моём лице следы ударов Мухаммеда Али.

– Ничего себе! Кому скажешь, что встретил самого Покровского – не поверят… А я ведь тот бой так и не посмотрел, на дежурстве был.

Он горестно вздохнул.

– Всё равно самое интересное осталось за кадром, когда прервали трансляцию, – снова улыбнулся я, уже более доброжелательно. – Вы извините, у меня встреча назначена…

– Да, да, конечно, – он торопливо вернул мне паспорт и вновь козырнул. – Что ж, удачи вам на ринге, Евгений Платонович!

Я проводил взглядом удалявшуюся спину милиционера, и тут рядом кто-то деликатно кашлянул. Я обернулся и увидел Судоплатова, уголки губ его были слегка приподняты, что могло означать добродушное настроение.

Ну жук! И как ведь незаметно подкрался!

– Здравствуйте, Евгений! – негромко произнёс он.

– День добрый, Павел Анатольевич! – так же негромко ответил я, пожимая протянутую руку, с которой Судоплатов стянул по такому случаю перчатку.

Судоплатов был в аналогичным моему пальто и меховой шапке, в левой руке он держал портфель из тёмно-коричневой кожи.

– Поздравляю с победой! Вижу по вашему лицу, что вам крепко досталось…

– Сопернику не меньше, – грустно усмехнулся я.

– Главное, что победили… Давайте не будем здесь мозолить людям глаза, предлагаю прогуляться по Измайловскому парку. Надеюсь, вы не слишком торопитесь?

– Не слишком, самолёт завтра утром, до вечера заняться всё равно нечем.

Мы вышли на свежий, чуть морозный воздух, и вскоре шли по аллее Измайловского парка. Относительно пустынного в это время, если не считать куда-то бредущих на лыжах школьников вслед за учителем физкультуры. Присели на лавочку, с которой прямо перед нами дворничиха смела метлой снежок. Заметив, как Судоплатов закуривает папиросу, извлечённую из подаренного Сталиным портсигара, я спохватился:

– У меня для вас, кстати, небольшой презент из Америки.

– Да? Ну-ка…

Я достал из купленного ещё в Нью-Йорке пакета набор «Zippo» и коробку с виски в комплексе с бокалами.

– Ого, ну спасибо, удружили…

– Берите с пакетом, не в карман же такую тяжесть класть.

– И снова спасибо! Тут сам пакет как произведение искусства., - улыбнулся он и без перехода сказал. – Я так понимаю, вас можно поздравить с новой должностью при Свердловском обкоме партии?

– Да, можете поздравить, – ничуть не удивившись осведомлённости собеседника, улыбнулся я. – От вас ничего не скроешь.

– Так я ведь и посоветовал Леониду Ильичу вариант с вашим назначением… Как вам, к слову, показался Брежнев? Я имею ввиду его физическую форму и… хм… умственные способности.

Та-ак, с чего бы это Судоплатов интересовался состоянием генсека? Уж не подумывают ли он и его команда… Женя, тихо, даже не пытайся влезть в мозги собеседника, как говорится: «Меньше знаешь – крепче спишь». И потому говори правду. Её всегда легко говорить, ну, за редким исключением.

– Пока вроде бы ещё держится, хотя чувствуется, что годы и болячки берут своё. Пару лет, насколько я знаю, он будет ещё более-менее адекватен и работоспособен, а затем… Ну я это, кажется, уже писал в своих отчётах.

Судоплатов вздохнул, глядя куда-то в сторону.

– Спасибо за откровенность, Евгений! – он повернулся ко мне. – А что касается вашей должности… Боязно?

– Есть немного. Не знаю, как меня примут в обкоме, человек-то я новый, неопытный, да и по возрасту как-то… Могут ведь и недоброжелатели найтись.

– Могут, – согласился Павел Анатольевич. – Вы для них тёмная лошадка, придётся на первых порах соблюдать осторожность. Пока вас будут считать человеком Брежнева, то «топить» поостерегутся, но материалы на вас всё равно будут собирать. Особенно если залезете на территорию других сотрудников обкома, там все сферы поделены и к подобным вещам относятся очень ревностно. В общем, тот ещё серпентарий, и так в любом обкоме, не только в Свердловском. Так что понемногу начинайте собирать свою команду. А пока…

Он раскрыл портфель и протянул мне тонкую папку.

– Здесь кое-какой материал на товарищей из Свердловского обкома. Скажем так, характеристики. Может, пригодится, когда будете обустраиваться на новом месте. И мой совет – сами понемногу собирайте компромат на окружение. Особенно на тех, кто может вставлять палки в колёса. А поначалу в случае чего вам будет к кому обратиться. Хомякова ведь знаете? Он по-прежнему остаётся вашим куратором, только с несколько расширенными полномочиями. А в первую голову над вами возьмёт шефство сам Рябов.

– Яков Петрович?

– Угу, он. С ним уже связывались перед тем, как сделать вам это предложение, и он обещал в случае вашего согласия оказать всемерное содействие.

Ха, ещё бы он не пообещал, если за всем этим стоит сам Брежнев. Нет, вполне вероятно, что с Рябовым и не Брежнев общался, но по-любому как минимум товарищ из ЦК, который мог намекнуть, от кого всё это идёт. И попробуй тут встань в позу.

– Между прочим, должность новая, создана специально под вас, – продолжил между тем Судоплатов. – Так что начинать придётся с нуля. Вот телефон приёмной Рябова, – он протянул мне вырванный из записной книжки листок, – позвоните и скажете, что вы тот самый Покровский, секретарь в курсе должна быть, скажет, когда приходить на встречу с Яковом Петровичем. Но, наверное, нужно выждать какое-то время, с таким лицом идти…

– Больничный возьму на недельку.

– Вот-вот, лучше выждать… И ещё один совет. Прежде чем что-то предлагать – лучше сто раз обдумайте, под каким соусом это подать. Если коллеги увидят, что с этих начинаний у них тоже могут появиться дивиденды, то поддержат и помогут. А если увидят угрозу своей «поляне», то могут бойкотировать. А то и чего похуже придумать.

– Учту, – кивнул я.

– Да, всё хотел спросить, как вам Штаты?

– Тот же вопрос мне задавал Леонид Ильич, – невольно хмыкнул я. – Я ему сказал, что под яркой обёрткой скрывается гнильца. Но, если говорить более обстоятельно, то нам есть к чему стремиться. Нужно поднимать свою экономику. И хватит уже разбазаривать золотовалютные резервы на помощь «братским» компартиям. Валюта и золото самим нужны. В первую очередь – это моё мнение – на развитие лёгкой промышленности и электроники. В общем-то, в своих записях я более подробно всё это расписывал, думаю, нет смысла лишний раз повторяться.

Судоплатов на этот раз не торопился с ответом, явно обдумывая мною сказанное. Он смотрел на школьников, увлечённо шагающих на лыжах, словно бы это сейчас было самым важным в его жизни.

– Хорошо, примем к сведению, – наконец произнёс Павел Анатольевич и хитро покосился ан меня здоровым глазом. – Евгений, а зачем вам счёт в американском банке?

Надеюсь, я не переменился в лице, впрочем, за синяками это было бы трудно разглядеть. Но холодок по спине пробежал, и мне немалых усилий стоило ответить недрогнувшим голосом:

– А что мне с этими деньгами в Союзе делать? Пусть лежат, может, в следующий раз, как за границу выберусь, пригодятся. На сувениры, так сказать.

– Хм, хорошие сувениры можно будет прикупить на такие деньги, – усмехнулся Судоплатов. – Но в целом логично.

Он поёжился.

– Кажется, начинает холодать. Или только кажется… Женя, у вас ко мне есть какие-нибудь вопросы? Нет? Тогда вы уходите первым, а я пока посижу для видимости. Ещё раз спасибо за подарок!

– Погодите!

Про Киселёва, вернее, про авиакатастрофу, в которой погибнут дети главного редактора газеты «Советский спорт», я вспомнил последний момент, и тут же выложил всё Судоплатову. Тот записал информацию в блокнот, после чего мы окончательно распрощались.

В этот вечер я спать лёг рано, всё-таки рейс у меня ни свет, ни заря, но успел заказать такси. Утром поразглядывал свою физиономию в зеркале. Ну, может и лучше, но ненамного.

Таксист, увидев мою физиономию, с перепугу чуть не отказался от заказа. Пришлось признаваться, что я тот самый Евгений Покровский и есть. Мужик сначала не хотел верить, затем, как следует приглядевшись, покачал головой:

– Вот это он тебя отмудохал.

– Так ему ещё больше досталось. Ну что, едем?

– Едем, – вздохнул таксист. – Сейчас багажник открою, а то куда в салон с такими сумками…

По пути он меня буквально достал расспросами про Америку и сам бой с Али. Я отвечал вяло, в итоге он понял, что пассажир не горит желанием общаться, и обиженно замолчал. А я смотрел в окно на крупные хлопья падающего снега. Размышляя, разрешат ли вылет в такую погоду, и слушал методичное щёлканье счётчика, отсчитывающего рубли и копейки. В итоге «нащёлкало» три рубля двадцать семь копеек. Я сунул водиле пятёрку.

В «Домодедово» подошёл к только что открывшемуся киоску «Союзпечати». Сегодняшний номер «Светского спорта» ещё не поступил, зато увидел свежий номер журнала «Приключения и фантастика». Подумав, всё же купил. Так-то я на него подписан, но опять же, чем занять себя в полёте?

Внутри издания обнаружил первую часть повести Крапивина «Звёздный час Серёжи Каховского» из серии «Мальчик со шпагой». Класс! Плюс рассказ Кира Булычева «Монументы Марса». Ольга Ларионова – ещё одна знакомая, пусть и не столь известная фамилия. Она отметилась тоже рассказом под названием «Двойная фамилия». Произведения ещё нескольких молодых авторов… Скучать точно не придётся. К тому же я выспался, лёг-то рано, так что будет чем себя занять на время полёта.

Народ, правда, косится… Оно и понятно, рожа у меня такая, что я бы на месте каждого милиционера документы на проверку спрашивал. Может, тип в розыске находится? Ну да, одет прилично, да ещё и самолётами летает, но физиономия так разукрашена, что мама не горюй! Ох, быстрее бы вся эта палитра сошла, а то ведь на улицу из дома лишний раз не выйдешь.

А тут ещё и сессию задним числом сдавать, ведь совершенно не готовился, рассчитывая на полученные ещё в прошлой жизни знания. Да и куда я с такой физиономией? Так и придётся взять больничный, недельку ещё дома поваляться. А потом можно и в институт, и в обком партии, на приём к Рябову.

Аэропорт «Кольцово» встретил ясной погодой и 30-градусным морозом. Полинка сразу же кинулась ко мне с объятиями, нежно провела пальцами по залепленному уху, которое я прятал под всё той же чёрной шапочкой.

– Бедненький мой, как же это так, – запричитала она.

– Да-а, отделали тебя, – добавил подошедший Вадим, а Настя только ахала и охала.

Я усмехнулся:

– Ерунда, синяка сойдут, а ухо волосами прикрою. Или шапкой в зиму можно. Буду норковую носить, как начальник.

Блин, едва не проговорился про новую должность. Не следует раньше времени верещать об этом.

Среди встречающих были также Репьёв, сердечно меня поздравивший с победой, и представители местных СМИ, включая съёмочную группу свердловского телевидения. Когда они ко мне кинулись, я замахал руками:

– Да у меня лицо-то какое, страшно по телевизору показывать!

– Ничего, зато сразу видно, что человек бился за честь Родины, – возразил телевизионщик. – И шапочку можно снять, пусть ваше откушенное ухо вся область увидит.

– Нет уж, давайте я в шапочке останусь.

– Жаль, – вздохнул телевизионщик, – так картинка получилась бы более сочной.

В общем, пришлось несколько минут говорить на камеру, а газетчики тут же записывали в блокноты. Вернее, один в блокнот, а второй, постарше, был вооружён компактным магнитофоном с маленьким микрофоном на держателе. О моём новом назначении никто не спрашивал, значит, люди не в курсе. Своим скажу позже. Полине дома, а Вадиму… Вадиму – когда уже точно обустроюсь на новом месте. А то вдруг что-то пойдёт не так.

Про подаренную 'Волгу, пожалуй, можно будет сказать, но уже дома, лишние уши тут ни к чему.

Отделавшись от прессы, с Полиной, Настей и Вадимом отправились ловить такси. Надо Польке тоже, что ли, на права выучиться… Всё-таки у меня теперь «Волга», а она могла бы на «Москвиче» разъезжать. Правда, «Волга» в гараж уже не влезет, надо второй покупать.

Я, как самый большой, уселся в такси на переднее пассажирское. Вадик, Настя и Полина втиснулись на заднее. Хорошо ещё, что салон у «Волги» просторный. Чемодан и сумка отправились в багажное отделение.

В почтовом ящике у калитки обнаружил… свежий номер «Советского спорта». Тираж, конечно же, не летел вместе со мной, его отпечатали в типографии «Уральского рабочего», это обычная практика, когда полосы передают по телетайпу или как там у них всё это делается… И на первой же полосе я с Али на ринге. Фото ТАСС… Надо же, я их представителей там и не заметил. Ну а здесь же под фото начало интервью и окончание на 3-й полосе. Ладно, потом полистаем.

Дом, милый дом… Надо же, Полина уже успела без меня в доме ёлку поставить и нарядить. Правда, как выяснилось, новогоднюю красавицу с ёлочного базара ей тащил Вадим, а наряжали они вдвоём с Настей.

– Слушайте, а давайте снова у нас Новый год встретим, – предложил я друзьям. – Пусть это станет доброй и хорошей традицией. Если, конечно, моя жена не против.

Полина была не против, наоборот, обеими руками ЗА. Вадим с Настей также не имели ничего против такого времяпрепровождения в новогоднюю ночь, к тому же в их распоряжении снова была вторая спальня. Если, конечно, останутся силы ещё и на интимные дела.

Затем настал черёд раздачи подарков. Джинсы Полине пришлись впору – не подвёл меня глазомер, хе-хе… А уж как сумке от «Louis Vuitton» она обрадовалась! Впрочем, для Насти с Вадиком у меня тоже были заготовлены презенты, в том числе всё те же пиндосовские джинсы… Эх, когда же у нас-то научатся их шить?! Ведь доходное будет предприятие, при себестоимости в двадцать рублей можно будет по 50 продавать, а не по 200, как у спекулянтов. Понятно, там больше за фирму́ платят, но фирма́ подразумевает и качество пошива. Но налепи ты красивый лейбл, пусть и не такой известный, как «Lee» или «Levi’s» – и штанишки легко пойдут в народ. Тем более у скромно живущих слоёв населения выбора не будет, станут брать то, что имеется.

Показал купленные тёще и маме сумки, подумав, что на днях хорошо бы съездить в Асбест, заодно и отцу подарок отдам в виде курительного набора. Тот по требованию матери курить вроде как стал меньше, но никак от этой привычки не отучится. Пусть хоть делает это красиво, похвалится лишний раз перед товарищами.

Помнил я и том, что в 57 лет отец схлопочет тромб, который окажется для него смертельным. Напрямую им с матерью об этом я сказать не мог, не говорить же, что приснился сон, который может оказаться вещим… Буду, как и раньше, давить на то, чтобы батя почаще проходил диспансеризацию. Мы с мамой вместе давим, и отец, не выдержав этого, вынужден был подчиниться. Сейчас проходит полное обследование ежегодно, тогда как в прошлой моей жизни он делал этот со скрипом раз в пятилетку, и то под давлением начальства.

А тёща… Может, и до неё доберёмся, ну или Полина домой одна съездит. А у меня ещё остались презенты для Ельцина и Хомякова.

Тут я наконец решился при всех рассказать про «Волгу» в обкомовском гараже. Выждав, когда стихнут восторги, услышал вопрос от Вадима, куда я собираюсь девать «Москвич».

– Да вот думаю, пора бы уже Полине выучиться на права.

– Ой нет! – замахала та руками. – Я и машина – понятия несовместимые.

– Да ладно, это тебе так кажется…

– Нет, нет, нет, я обязательно куда-нибудь врежусь.

– Ладно, пусть стоит, будем за город на нём ездить, на природу.

А что, машина неприхотливая, клиренс высокий, не то что у «Волги».

Когда Настя с Вадиком ушли, крайне довольные привезёнными из Штатов подарками, я наконец признался Полине, что мне предложили должность в обкоме, и я согласился возглавить отдел по делам молодёжи.

– Хотя пока весьма смутно представляю, что входит в круг моих обязанностей и какими буду наделён полномочиями. Надеюсь, это разъяснится при разговоре с Рябовым.

Для супруги эта новость стала очередным, надеюсь, приятным потрясением. Столько всего свалилось на меня и неё в эти полгода, что просто диву даёшься. Олимпиада с террористами, потеря ребёнка, встреча с Брежневым, разборки с мажорами в Пятигорске, турне в Штаты и бой с Али… Не успел вернуться – дарят «Волгу» и должность в обкоме партии. Вот жизнь меня крутит! Не сверзиться бы.

Когда Полина, накормив меня домашним борщом и макаронами с лично нажаренными к моему приезду котлетами, умчалась на вечернюю репетицию в филармонию, я набрал домашний номер Ельцина. Трубку взяла его младшая дочь, сказала, что папа ещё не пришёл с работы. Время почти шесть, логично. Небось он ещё и засиживается допоздна в своём кабинете. А может, летает по стройкам области, Николаич – он такой, активный товарищ.

Ладно, позже позвоним. Хомякова набрал в половине седьмого, но его тоже дома не оказалось. Придётся и этому звонить позже.

Взгляд упал на привезённую из Штатов пластинку «Альфы». Из конверта ещё вынуть не успели, так и лежала на тумбочке. Надо будет, как синяки сойдут, встретиться со своими юными музыкантами, рассказать им о – не побоюсь этого слова – грандиозном успехе нашего первого альбома в Штатах… Хотя по-другому с таким подбором песен и быть не могло, невзирая на статус группы-дебютанта.

И надо же, не успел я об этом подумать, как раздался звонок.

– Женя? Приве-е-ет! – раздался на том конце провода восторженный голос Саши Горелого. – Смотрел твой бой… Это было что-то с чем-то! Слушай, а правда, что Али тебе ухо откусил? А как там у них наш альбом приняли?

– Стоп, стоп, стоп! Ишь ты, разогнался, сколько вопросов сразу… С альбомом всё отлично, там реально пластинки нарасхват, и на американских радиостанциях крутят наши песни. И как только моя физиономия из лилово-жёлтой станет нормального цвета – встретимся на базе, обсудим наши дальнейшие планы. Напоминаю, что гонорар за проданный в Штатах альбом мне как руководителю коллектива обещали перечислить в ближайшее время. Каждый из вас получит равную долю от 50 %, как договаривались, а свои 50 % я обещал потратить на благотворительные цели. Вы со своими деньгами можете делать что угодно. Плюс доходы от ротации по радио… Ну да это не телефонный разговор, пока не будем делить шкуру неубитого медведя. Для нас, молодых и задорных, во главе угла должно стоять творчество. Правильно я говорю?

– А то! – согласился Саня. – Но денег тоже много не бывает. Я вот себе басуху клёвую присмотрел, немецкую, отдают с рук за триста рублей, вот только там вроде и без меня есть охотники её купить…

– Триста рублей я тебе одолжу. Можешь сегодня ко мне домой подъехать. Помнишь, где живу? Ну вот заскакивай, я в ближайшие дни, пока в лицо в норму не приведу, из дома только в поликлинику, за больничным и на осмотр с перевязкой.

Саня заскочил буквально сорок минут спустя после того, как я положил телефонную трубку.

– Ух ты, ну и здорово тебе досталось!

– Ему ещё больше, я Али челюсть сломал, только наше телевидение этого уже не показало. Но мне организатор с «Си-Би-Эс» обещал кассету с плёнкой прислать, надеюсь, выполнит своё обещание. На видеомагнитофоне посмотрим.

А ещё, подумал я, можно будет одолжить её свердловскому телевидению, пусть полностью покажут бой по местной программе.

Санька счастливый унёсся с тремястами рублями в кармане, а вскоре вернулась из филармонии Полина, ужинали, и всё не могли наговориться. А потом…

– Женя, я очень хочу детей! – сказала она, глядя мне в глаза.

– Давай попытаемся претворить твоё желание в жизнь, – ответил я, не отводя взгляд.- Готов заняться этим прямо сейчас.

Мы и занялись… В общем, звонил я Ельцину и Хомякову уже в десятом часу вечера. Застал обоих. Ельцин пообещал выкроить минут двадцать из своего графика, со мной спуститься в гараж, посмотреть машину. Хомяков, поздравив с победой, сказал, что пока с временем у него напряг, очень важная и неотложная работа, как-нибудь при случае после Нового года примет от меня американский презент.

С утра, проводив Полину, я сходил в свой гараж, проверил, как заводится «Москвич», поставил аккумулятор на зарядку. Потом покатался по району, удостоверился, что всё в порядке, «ёлочка» по-прежнему предоставляет хорошее сцепление с обледеневшей дорогой, и поставил машину обратно в гараж.

Эдак придётся второй покупать, под 'Волгу, думал я, неторопливо двигаясь пешком в направлении поликлиники. Вот тут пришлось посидеть в очереди, прежде чем попал на приём к терапевту, которая выписала мне больничный на 10 дней, а затем уже по её направлению отправился к перевязочную, где бальзаковского возраста медсестра осмотрела моё ухо.

– Это где ж вас так угораздило? – спросила она. – Кто вам накладывал швы?

– В Америке, – честно сознался я. – Мухаммед Али откусил, а местный эскулап заштопал.

– Постойте, – она посмотрела в мою карточку, потом снова на меня. – Вы что, тот самый Евгений Покровский?

– Выходит, тот самый криво усмехнулся я.

– А что значит откусил?

Пришлось вкратце пересказывать то, что не показывали по нашему телевидению. Медсестра охала, но своё дело делала. Главное, что на мне всё заживало, как на собаке.

Из поликлиники отправился также пешком в обком, благо идти было не более 15 минут. На моё имя, как Ельцин и предупреждал, был заказан пропуск, поднялся на третий этаж, постучал в дверь его кабинета. Минуту спустя уже пил чай с сушками, и рассказывал о своём заокеанском турне, не забыв вручить подарок из Америки. А потом Ельцин позвонил завгару, выслушал ответ и предложил спуститься в гараж, располагавшийся большей частью под зданием обкома.

Завгар Иван Иванович – круглый, подвижный мужчинок с венчиком седоватых волос вокруг блестящей залысины и в синем халате поверх костюма, предложивший звать его, как все, просто Иваныч – встретил нас у входа в гараж. Тут же крутилась какая-то безродная псина, обнюхавшая меня и тут же завилявшая хвостом. Ельцина она уже, похоже, узнавала по запаху.

Моя «Волга» стояла в дальнем углу огромного гаража, как бы особняком. ГАЗ-24 первой серии, насколько я разбирался в машинах. Всё блестит, хотелось верить, что эта «Волжанка» прослужит долго.

– А, какова красотка! – расплылся в улыбке Иваныч. – Между прочим, это ваше место, никто на него покушаться не будет. И обслуживание авто будем проводиться сами, здесь же. Разве что если какая запасная деталь понадобится, а у нас её не окажется…

– Достану, – улыбнулся я, поняв намёк завгара.

Тот вытащил из кармана халата ключи и открыл водительскую дверь.

– Права ведь у вас есть?

– С собой, – кивнул я, и полез во внутренний карман пальто.

– Верю! – отмахнулся он. – Знаю, что у вас «Москвич», и навыки вождения имеете. Сейчас желаете прокатиться? Бак залит под завязку.

– Можно, – кивнул я плечами, мягко при этом отпихивая тёршуюся о мою ногу псину.

– Тогда я сяду рядом с вами, на переднее пассажирское. Так, на всякий случай, буду страховать. Но давайте всё же объясню для начала специфику управления данным автомобилем.

Собственно, я ещё более-менее помнил, что из себя представляет эта «баржа» отечественного автопрома, но всё равно выслушал небольшую лекцию. К её окончанию Ельцин нас покинул, мол, дела, и мы сердечно попрощались. Странно, почему-то к этому человеку я уже испытывал какую-то симпатию. То, что он натворил в моей прошлой жизни, как-то уже стиралось из памяти. Может, в этой всё будет по-другому?

– Ну что садитесь за руль, молодой человек, – предложил Иваныч. – а я на пассажирское рядышком пристроюсь. Только сначала ворота открою.

В общем, покатались. В управлении по сравнению с «Москвичом» машина была тяжеловата. Но это дело практики. А уж к плавности хода никаких нареканий просто не могло возникнуть.

Мы покатались по центру и вернулись в гараж.

– Ну как впечатления? – поинтересовался Иваныч. – По глазам вижу, что понравилась машинка. Ставить тут будете или гараж есть?

– Есть, но там у меня «Москвич». Давайте и правда, пусть тут стоит. У вас какой графи работы гаража? С 8 до 21-го? В этот промежуток, если что, и буду брать машину.

– Ну и отлично! А за документами на неё в ГАИ зайдите, там получите. А то права-то – хорошо, но и документы на машину должны быть. Иначе не посмотрят, что вы там какого-то американца побили, могут быть неприятности.

Неплохой человек всё же этот Иваныч, думал я, попрощавшись с ним и топая не спеша домой. Надо будет ему проставиться, что ли, а то как-то неудобно выглядеть халявщиком. Но главное – подготовка ко встрече с Рябовым. Надо обдумать, что я буду ему говорить, не дело с пустыми руками, без идей приходить на такую важную встречу. «Есть ли у вас план, мистер Фикс? Есть ли у меня план? Да у меня есть целых три плана!»[59]. Неделька примерно есть в запасе, что-нибудь придумаем.

Глава 35

Через пять дней я выглядел уже более-менее сносно. Синяки практически выцвели, а край уха был залеплен тонкой полоской пластыря, под которым аккуратный шрамик был почти незаметен. Правда, и ухо выглядело неровным, но я надеялся, что в будущем отросшие волосы его прикроют.

В череде будней, словно бы между делом встретили Новый год, как и договаривались, вчетвером. Посмотрели Полину в очередной раз в «Голубом огоньке», для которого я ей подарил песню «Мне нравится, что вы больны не мной» на стихи Цветаевой и музыку Таривердиева… То есть уже на мою. Прозвучит ли она в фильме «Ирония судьбы или С лёгким паром» – не знаю, но в «Голубом Огоньке» прозвучала, добавив драматизма в этот новогодний балаганчик.

И с Хомяковым повидался, всё на той же явочной квартире, рассказал о поездке, своём возможном назначении и вручил обещанный подарок.

– За подарок спасибо… А с чего решил счёт открыть в американском банке? Какова мотивация?

Вот тебе раз, и этот в курсе! Повторил чуть ли не слово в слово то, что говорил Судоплатову. Может, он от него и узнал? Или у них общий информатор? В общем, мой ответ собеседника вроде как удовлетворил. Далее разговор пошёл о моём новом месте работы. От своего куратора я услышал слова поддержки, пожелание ничего не бояться, но и на рожон дуром не лезть.

– Если что – звони прямо на домашний, не стесняйся, – предложил Хомяков.

Но пока мне позвонила секретарша Рябова и передала приглашение прийти к нему на приём. О фигуре первого секретаря обкома партии помимо того, что мне подсунул Судоплатов, я кое-что знал из своих прошлых-будущих воспоминаний. Яков Петрович Рябов, ныне первый секретарь Свердловского обкома партии, впоследствии с 1976 года по 1979 год секретарь ЦК КПСС, курировал отрасли оборонной промышленности. Освобождён от должности секретаря ЦК КПСС из-за того, что, якобы будучи в 1979 году в Нижнем Тагиле, позволил себе на тему плохого здоровья Брежнева пооткровенничать с местным партактивом, а также из-за серьёзных разногласий с министром обороны СССР Дмитрием Устиновым, после чего был переведён на пост 4-го первого заместителя председателя Госплана СССР. Что это за должность такая – я вообще слабо представлял. В общем, много тогда слухов ходило по Свердловску, и только годы спустя кое-что начало всплывать наружу.

Того, что с ним случится, в папке, переданной мне Судоплатовым, естественно, ничего такого не было. Зато имелась подробная характеристика на Рябова, да и на некоторых его замов, в том числе на Ельцина. С интересом ознакомился. На Ельцина, каких высот он может добиться и какой мог стать сволочью, я Судоплатова информировал. Но характеристика была суха, напоминая характеристику на Штирлица в известной телеэпопее.

Я остановился напротив здания обкома партии и располагавшемся здесь же облисполкома, перед которым возвышалась статуя Ильича. По всей огромной территории Советского Союза раскиданы такие вот «крепости», образующие нерушимую основу главной и единственной партии страны. Именно отсюда рассылаются директории по всей области, которые обязаны на местах немедленно претворяться в жизнь. Это храмы, в которых свои ежедневные службы проводят партийные жрецы в соответствии с решениями и указаниями высшего руководящего органа – Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза.

По моим сведениям, Областной комитет КПСС состоял из бюро, секретариата и отделов… Организационно-партийной работы, агитации и пропаганды, партийной комиссии, общего отдела, финансово-хозяйственного, промышленно-транспортного, лёгкой и пищевой промышленности, строительства, науки и учебных заведений, сельскохозяйственного, административных и торгово-финансовых органов. И куча народу в них работают, а может, просто протирают штаны. Теперь ещё вот один отдел добавился. Надеюсь, наша работа пойдёт людям во благо. На такие встречи с пустыми руками ходить вроде как неприлично и поэтому я, посидев часок, напечатал на машинке интересное на мой взгляд предложение, которое заинтересует партийную главу региона.

Я вздохнул, поправил меховую шапку, которую нацепил сегодня по случаю ответственного визита, и зашагал в направлении больших входных дверей.

– Ну здравствуйте, Евгений Платонович! Давно мы с вами не виделись, всё больше в газетах да по телевизору вас смотрю.

Первый секретарь Свердловского обкома партии Яков Петрович Рябов вышел из-за стола, крепко пожал мою руку и предложил садиться. Я вспомнил, что мы и виделись-то с ним один раз, но и впрямь давненько.

– Чайку?

– Не откажусь, – кивнул я.

Далее мы за чашечкой чая с сухарями и конфетами, которыми нас обеспечила секретарша Вера Афанасьевна – дама бальзаковского возраста в больших очках с роговой оправой – обсуждали моё будущее в стенах главного здания Свердловской области. Эпицентра силы и власти на многие километры вокруг. Здании, в котором могли пройти лучшие годы моей жизни.

Хотел ли я себе такого чиновничьего будущего? Честно говоря, не очень… Но раз уж взялся за гуж – изволь тянуть. Тем более от предложений, которые делает Генеральный секретарь ЦК КПСС, отказываться не принято.

Мой взгляд снова скользнул по лежавшей на столе «Правде», словно бы специально (скорее всего так и есть) раскрытой на странице с заметкой про меня под подписью Стрельникова. Я уже читал этот номер, к счастью, собкор ничего не исказил, лишь кое-что убрал из моей прямой речи, но это было некритично.

– Я знаю, у вас сложились доверительные отношения с Борисом Николаевичем, – между тем говорил Рябов. – Он мне о вас хорошо отзывался и, прежде чем пригласить вас на новую должность, я с ним посоветовался. Он выразил уверенность, что вы не подведёте.

Ага, с Ельциным он советовался… Как будто это что-то решало. Тебе позвонили из ЦК, сказали, что делать – вот и выполняй. Хотя то, что Ельцин мою кандидатуру одобрил, всё же внушало некоторый оптимизм.

– А как у вас вообще настроение? – поинтересовался он, размалывая сушку крепкими, крупными зубами. – Опыта руководящей работы вы, насколько я знаю, не имеете. Не страшно браться за такое дело? Только честно.

– Честно? Вы совершенно правы. Никакого опыта ни руководящей, ни аппаратной работы у меня нет. Согласитесь, что это очень важно. Одно дело, если бы я к вам сюда был бы назначен имея опыт работы хотя бы в горкоме. А так… Вот представьте, берут и назначают директором завода какого-нибудь токаря. А что? Молодой, не дурак, орденоносец, член партии. Тем более на собраниях активный. А у нас в стране, вы, наверное, в курсе, каждый знает, как управлять государством и играть в футбол. И вот через пару месяцев, а может быть и раньше, наш токарь понимает, что одно дело материть мудака-директора в курилке, и совсем другое – руководить производством. Так что, если действительно не дурак, то полетит этот парень в профильное министерство и партком, где Христом Богом будет умолять вернуть его к родному станку. Вот такое у меня на сегодняшний день мнение о моём назначении. Вопросов больше, чем ответов. Но, как сами понимаете, отказываться от назначения я не имел никакого права. Партия сказала: «Надо», а нам, рядовым бойцам остается только козырнуть: «Есть», и вперед, с песней.

– Это верно, – немного самодовольно усмехнулся Рябов. – Я рад, что вы понимаете, как на этом этапе будет важна помощь от старших товарищей. Помню, сам, когда в 60-м стал первым секретарём Орджоникидзевского райкома КПСС, всю ночь не спал перед встречей с Кириленко. Вот как я сейчас с вами, и мы тогда с ним общались, и тоже я внутри трепетал, хотя за плечами была руководящая должность секретаря парткома крупного предприятия. Но у вас на первых порах будут помощники, которые пока числятся инструкторами по идеологии. Геннадий Куропаткин и Валентин Новицкий, потом познакомитесь. Оба ненамного старше вас, ребята инициативные, так что, думаю, сработаетесь.

– Надеюсь, сработаемся, – чуть улыбнулся я. – Только тут вот опять же вопросов много. И самый главный, как вообще работает система? Как происходит взаимодействие с другими отделами обкома? С низовыми организациями? Как ведется документооборот? Вот, допустим, у меня есть предложение.

Я открыл папку и вынул из нее несколько листов машинописного текста.

– Ну-ка, ну-ка… Интересно… Молодец, что не с пустыми руками пришли. Так… «Сценарий проведения Дня города в 1973 году». Это как?

– Очень просто. Если кратко, то в этом году исполняется 250 лет нашему Свердловску, ранее Екатеринбургу. Вы же ведь в курсе, я думаю?

– Да, конечно. Но там вроде в ноябре годовщина…

– Правильно. Но согласитесь, что праздник лучше проводить летом, в хорошую тёплую погоду, чем глубокой осенью. Например, в последнее воскресенье августа. И потом, это официальная дата. А может, Указ в канцелярии Екатерины I месяца три провалялся, пока его не подписали. Может быть такое? Конечно! Надо местных историков-краеведов этой темой озадачить и, уверен, что они найдут правильное решение данного вопроса.

– Ну да, – хмыкнул понятливо Рябов. – Наши краеведы что хочешь раскопают, если партия поставит перед ними такую задачу. Хм… Так, значит, последнее воскресенье августа выходит?

– Более того, мне кажется, что «День города» надо будет сделать ежегодным. Ведь в нашей стране нигде таких праздников ещё нет. А тут наша очень своевременная и разумная, на мой взгляд, инициатива, окажется весьма кстати, глядишь, и другие города подхватят.

Яков Петрович покачал головой, немного недоверчиво улыбаясь:

– М-да, немного на воздушный замок похоже, но рациональное зерно имеется. Ладно, я вас понял. Что для осуществления этой затеи нам понадобится?

– Вопросов, поверьте, громадьё. Во-первых, надо ли получать разрешение или может проводить согласование с Москвой?

– Думаю, что не надо. Это наши заботы. Хотя об инициативе и дне проведения в известность поставить надо будет в обязательном порядке.

– Отлично! Я просто не знаю, сколько времени нужно на согласование такого вот мероприятия. Теперь, во-вторых. Как будет проходить взаимодействие с горкомом, с райкомами города, с комсомольскими и профсоюзными организациями?

– Тут проще. Проводим заседание обкома совместно с горкомом и утверждаем решение.

– Просто замечательно! – невольно улыбнулся я. – А что, против никого не будет?

– Нет, конечно, – тоже улыбнулся Рябов. – Это коллегиальное решение.

– Это, как я думаю, что на словах все будут «за». А вот на деле…

– В смысле?

– Вот скажите мне, коммунальщики, строители будут рады такой инициативе? У них своих дел по горло! Планы опять же, фонды как материальные и денежные уже на год вперёд расписаны. А тут ведь город очень серьёзно надо будет в порядок приводить. Одной покраской фасадов домов в центре и латанием дыр на асфальте не отделаешься. Из Москвы уж точно приедут посмотреть, как оно тут сложится. Вот и боюсь я, как бы эти службы под благовидными предлогами и ссылками на объективные трудности всё дело не запороли.

Собеседник на какое-то время задумался, глядя в окно и беззвучно шевеля губами, словно что-то беззвучно подсчитывая. Наконец, перевёл взгляд на меня:

– Деньги найдём. А с соответствующими отделами будет проведена определённая работа.

– Тогда сразу предлагаю на этом совместном заседании принять решение об образовании «Штаба проведения Дня города» в который войдут как представитель обкома, так и представители соответствующих служб как города, так и области. В том числе и от УВД Свердловского облисполкома.

– Правильно. У меня тут вопрос к вам появился. Вы нигде раньше ни в какой общественной организации такими вещами не занимались? Очень уж профессионально к вопросам подходите.

– Нет, как-то не приходилось. А по поводу подхода… Не бегать же мне всё время к вам, чтобы просить животворительного пинка для ускорения процесса кому-нибудь отвесить.

– Хорошее выражение, надо будет запомнить… Но вы ведь понимаете, что представителем от обкома в этом Штабе вам придется быть?

– Кто бы сомневался? – снова улыбнулся я. – Инициатива, как говорится, имеет инициатора.

– Вот это верно! С этим понятно всё, вы молодец, Евгений Платонович, интересное дело придумали. Теперь конкретно о вашей работе. Отдел у вас на первых порах небольшой, будете все сидеть в одном кабинете. Секретарша вам пока не положена… Пока, во всяком случае.

– Да мы и без секретарши как-нибудь, – улыбнулся я, и тут же придал своему лицу серьёзное выражение. – Яков Петрович, тут вот какое дело… Я, как раньше говорил, не против новой должности, но есть определенные моменты и обязательства.

– Да, я слышал, что вы не собираетесь заканчивать с боксом…

– Не только с боксом, но и с музыкой. И не только с композиторской деятельностью. В СССР, а следом и в США прогремел альбом моей группы – не вокально-инструментального ансамбля, а именно группы, и мы сейчас, если можно так выразиться, в начале своего творческого пути. Как говорится, куй железо… В общем, если репетировать мы можем и вечерами, после работы и учёбы, равно как и в выходные (то же самое касается выступлений в Свердловске и близлежащих населённых пунктах), то если вдруг отправимся в полноценный гастрольный тур, то это может затянуться и на месяц, если не на больше.

– Можете организовать гастроли на время своего отпуска, – предложил Рябов.

– На время отпуска хотелось бы с женой на нормальный отдых съездить, – возразил я. – В конце концов, у меня же будут толковые помощники, вы же сами только что сказали.

– А я и не отказываюсь от своих слов. Ладно, у вас ведь не вот гастроли начинаются? Пока работу налаживайте, а там видно будет. Будет день – будет и пища, как говорила моя бабка.

– Спасибо за понимание, Яков Петрович, – улыбнулся я как можно радушнее. – Теперь бы хотел поговорить о создании собственной структуры. Мне ведь понадобятся помощники на местах, я же возглавляю не городской, а областной отдел. К примеру, каждый район объехать и заглянуть во все школы, ПТУ, кружки и секции, узнать, как у них обстоит дело, чем нужно помочь – это мне с помощниками года не хватит. Я так вообще, как говорит товарищ Брежнев, должен контролировать процесс и генерировать идеи, а не мотыляться по городам и весям. Хотя, конечно, иногда потребуется моё личное присутствие. Поэтому предлагаю при каждом райкоме партии… нет, лучше райкоме комсомола – всё-таки дело молодое – создать отдел, аналогичный нашему. Пусть он будет состоять всего из одного сотрудника, но ему по силам объехать свой район, провести опрос и оценить состояние материальной базы подростковых клубов. Ну и высказать свои предложения. Может, человек знаком с директором местного градообразующего предприятия, и ему по силам договориться о шефской работе. Поможете организовать мне помощников в районах?

Рябов задумчиво пожевал губами.

– Попробуем. Даю вам два месяца, чтобы создать структуру областного отдела работы с молодежью и предоставить мне план мероприятий по работе с именами ответственных из горкома и райкомов.

– Думаю, за два месяца управлюсь. Между прочим, сильных предприятий в Свердловске и области немало, некоторые вполне могут взять шефство над такими вот подростковыми клубами, помочь с оборудованием и материалами. А некоторые наверняка шефствуют, но из рук вон плохо, только для галочки. С такими руководителями придётся общаться жёстко. Я могу рассчитывать на вашу поддержку?

– Угм… Кхм… Э-э-э, – протянул немного обескураженно Рябов. – Ну, если там действительно всё так запущено, то, конечно, поддержим… Кстати, а почему насчёт зарплаты не спрашиваете? Или это вас не слишком интересует?

Я не обратил внимания на лёгкий сарказм в его голосе.

– Почему же, интересует. Но я и так знаю, сколько примерно буду получать.

– Да-а? – чуть подавшись вперёд, протянул Рябов. – И сколько же вы себе насчитали?

– В пределах 150 рублей. Возможны разного рода надбавки, в случае карьерного роста оклад опять же увеличится.

Возникла неловкая пауза. Рябов кряхтел, морщился, и всё же выдавил из себя:

– Экий вы, молодой человек, прозорливый… Но в целом правы, где-то так оно и есть. И что, устраивает вас такое?

Я пожал плечами:

– Почему бы и нет? Чем я лучше других?

– Это правильные слова, – покивал Рябов. – Значит, тут мы пришли к компромиссу. И вроде бы как всё обсудили?

Он многозначительно посмотрел на часы.

– У меня совещание через 10 минут… Давайте я сейчас завхоза вызову, он вам покажет ваше рабочее место.

Рябов поднял трубку, и вскоре уже общался с невидимым завхозом, предлагая тому с ключами от нового отдела подойти к его кабинету.

Ишь ты, вон как вокруг брежневского протеже суетится, усмехнулся я про себя. Пару минут спустя появился и завхоз – плотный, невысокий мужик с абсолютно лысой и блестящей, как бильярдный шар, головой. На нём был не новый, но аккуратный костюм, поверх которого красовался синий халат нараспашку.

– Знакомьтесь, – сказал мне Рябов, – Василий Николаевич Панкратов, царь и бог всего нашего обкомовского хозяйства. А это знаменитый боксёр Евгений Покровский, он теперь будет возглавлять новый отдел, о котором я тебе говорил.

Рукопожатие у Василия Николаевича было крепким, впрочем, я ещё не встречал ни в той, ни в этой жизни вялых завхозов. Среди мужиков уж точно. Это обычно такие живчики – мастера на все руки, могут и проводку починить, и гвоздь куда надо забить, в общем, везде всё успевают при своей видимой неторопливости. Василий Николаевич мне сразу показался одним из таких.

– Василий Николаевич, проводи потом человека в отдел кадров, пусть напишет заявление о приёме на работу. Я им сейчас сообщу, чтобы ждали. Паспорт и трудовую не забыли? Вот и отлично! Кстати, в 9.00 по понедельникам у нас планёрка в моём кабинете.

Мы пожали друг другу руки, и я в сопровождении завхоза отправился этажом выше, на четвёртый, и вскоре остановились у ничем неприметной двери. Таблички на ней не было.

– Завтра же табличку прикреплю, – сказал Василий Николаевич. – «Отдел молодёжной политики», верно?

Он отпер дверь, и мы прошли внутрь. Да-а, не очень большая комнатушка. Но окно выходило на площадь перед зданием обкома, и сторона была солнечной в дневное время. В помещении уместились три стола со стульями и один сейф, по виду явно изготовленный в бог весть какие лохматые годы. В замочной скважине торчала связка из двух ключей. На сейфе – печатная машинка под чехлом. Интересно, что за модель… Приподняв чехол, обнаружил машинку «Rheinmetall». Причём не такую уж и древнюю, и с кириллической клавиатурой.

– Мало ли, вдруг какой доку́мент напечатать придётся, – пояснил Василий Николаевич, в слове «документ» сделав ударение на букву «у». – Машинка рабочая, сам проверял. Лента в машинке новая вроде, а бумага в столе лежит.

Я выдвинул верхний ящик, и действительно обнаружил там стопку писчей бумаги сероватого оттенка.

– Шариковые ручки есть или обеспечить?

– Да уж принесу, – хмыкнул я.

На моём столе помимо настольной лампы стоит телефон с дисковым набором, под оргстеклом – отпечатанный на машинке список коротких номеров обкома, начинавшийся, естественно, с номера приёмной Рябова. На соседних столах только по настольной лампе, все одинаковые и, уверен, на донышке каждой стоит инвентарный номер.

Словно прочитав мои мысли, завхоз заявил, что инвентаризация проводится раз в полгода, и каждый сотрудник несёт материальную ответственность за закреплённое за ним имущество.

– И часто у вас что-нибудь пропадает? – не удержался я от вопроса.

– Не без этого, – мрачно вздохнул Василий Николаевич. – Но надеюсь, с вами подобного не случится. Вы, я слышал, и так неплохо зарабатываете на песнях. Да и за бой с этим негром небось что-то заплатили.

– Пока ещё нет, – уклончиво ответил я.

– Все ключи находятся на вахте, при входе, – сменил тему завхоз. – Пришли утром, взяли под роспись, вечером пошли домой – сдали, опять же под роспись. Составьте список, кто ещё кроме вас сможет брать ключи, этот список будет лежать на вахте.

– А где моё место, за каким столом? – спросил я.

– Да за любым! Вы тут хозяин – вам и решать.

– Тогда сяду у окна.

– Я бы тоже это место выбрал. И сейф прямо за спиной.

– Кстати, а зачем он мне?

Тот пожал плечами:

– Мало ли… Документы там какие… секретные. Он тут испокон веку стоял. Ну и подумали, чего его с места на место таскать? Тяжеленный, зараза!

– А что здесь раньше было, в этом помещении?

– Архив был. Потом доку́ментов много стало, архив перевели в другое помещение на нулевом этаже. А сейф не стали тащить, им туда несгораемые ящики привезли. Так что, оставить или…

– Оставляйте, – махнул я обречённо рукой.

Невольно вспомнился фильм «Зелёный фургон», где герой Харатьяна, открыв сейф, обнаружил в нём сапоги. Оказалось – взятка новому начальнику милиции от местных сельчан. Я не удержался, тоже открыл сейф, но внутри было пусто.

– Нет там ничего, – подтвердил завхоз. – Ну что, осмотрелись? Тогда пойдёмте провожу в отдел кадров.

Полчаса спустя я выходил из стен обкома. Двигался на своих двоих, как и сюда пришёл, размышляя о том, что ждёт меня в будущем. В случае карьерного роста на руководящем посту я могу сделать больше, нежели просто боксёр, пусть и олимпийский чемпион, или композитор, который на самом деле ноты-то не так давно выучил. Хотя проект «Альфа» выглядит достаточно перспективно. Кто знает, каких вершин мне суждено достичь в костюме при галстуке… Кстати, костюм у меня имеется, неплохой костюм, но только один, тот, который сейчас на мне. Был у меня когда-то ещё костюм от «Большевички», купленный в Москве проездом пару лет назад, но он сильно поизносился, и я отвёз его домой, в Асбест. Бате он оказался впору, ему и оставил, а то его единственный костюм пребывал в ещё более плачевном состоянии. Хотя деньгами я родителей снабжал, но отец считал, что тратить их на одежду такого рода ему, простому работяге – непозволительная роскошь. А вот мне на работу придётся ходить пять дней в неделю, и менять костюмы нужно будет регулярно. А то свой единственный заношу до дыр, а это, согласитесь, не дело.

По пути из обкома заглянул в сберкассу. Раньше не заходил, опять же, из-за разноцветной морды, а сегодня решил: гулять так гулять! И к первому секретарю наведался, и вот в сберкассу. Со времени моего последнего визита сюда прошло почти два месяца, и за это время набежало ни много ни мало почти 6 тысяч. Неплохо, но всё же хотелось бы знать, когда мне наконец перечислят гонорар за бой с Али и проданные в Штатах пластинки. Не то что жить не на что… Просто человек должен за свой труд получать соответствующее вознаграждение. Тем более бо́льшую часть с боя забирает государство.

В СССР независимо от выпущенного тиража каждый музыкант получал за вышедшую пластинку 112 рублей. 448 рублей мне перечислили, равно как и всем членам моего коллектива, но я на такие суммы даже не обращал внимания. Всё равно свою часть с доходов от продажи пластинок – а это 50 % от общего гонорара – пущу на благотворительность, и сотней больше, сотней меньше – роли не играет.

А вот 100 тысяч долларов за бой, которые после конвертации должны превратиться в 83 тысячи рублей, моё сердце неплохо бы так согрели. Их я собирался потратить только на себя и своих близких. Впрочем, скорее даже не потратить, а опять же положить на срочный вклад, дающий 3 % ежегодного дохода вместо 2 % на обычном вкладе до востребования. Мелочь вроде, но тем не менее… Вот и сейчас по традиции я 5 из «накапавших» почти 6 тысяч перевёл на срочный вклад.

На следующий день отправился шить костюм на заказ, потому как то, что предлагалось в наших магазинах, ни в какие ворота не лезло. Знал же ведь! Надо было купить бы приличный костюм в Штатах, пусть и пришлось бы заплатить солидно. В общем, по совету жены обратился в известное ей ателье, там сняли мерки, обещали пригласить на первую примерку где-то через неделю. Глядишь, одну неделю в старом костюме прохожу, а вторую уже в новом. Если портнихи, конечно, успеют доделать.

За два дня до закрытия больничного съездили с женой в Асбест. По приезду с родителями общался только по телефону, и в отчем доме меня серьёзно заждались. Трасса была очищена от снега, ровной, и я решил ехать на «Волге». Полина тоже напросилась, мол, всё равно репетиций и выступлений в воскресенье нет, в кои-то веки полноценный выходной. Завтра у меня первый рабочий день в Свердловском обкоме КПСС. Но это завтра, а сегодня мы едем к моим родителям.

В воскресенье обком не работал, как и гараж, поэтому «Волгу» пришлось забирать накануне и ставить на ночь во дворе. Кстати, надо будет установить самопальную сигнализацию. В прошлой жизни доводилось такие делать и на свою машину, и для товарища. Так-то она в обкомовском гараже стоит, но иногда могут выпадать вот такие случаи. Да и в другом городе придётся оставлять машину на улице, вот как сегодня в Асбесте. Правда, сегодня не на ночь – мы к вечеру собирались вернуться.

День выдался солнечным, даже пришлось опустить солнцезащитный козырёк. Я не гнал, ехал на скорости 80 км/ч, а куда, собственно говоря, торопиться… «Волга» двигалась плавно, радио негромко вещало на волне «Маяка», сидевшая от меня справа на переднем пассажирском месте Полина уже начинала клевать носом.

Миновали Берёзовский, Старопышминск… Далее следовал весьма протяжённый и относительно пустынный участок дороги, без приткнувшихся к трассе населённых пунктов. Неожиданно глаз зацепился за стоявшую чуть в стороне от трассы аккуратную деревянную церквушку с единственным куполом-луковичкой, тоже деревянным, увенчанным кованым, с завитушками крестом. Странно, сколько тут ездил – и ни разу этой церкви не видел. Может, недавно только в этой реальности построили?

– П-о-оль, – протянул я, не сводя взгляда с дороги.

– Что? – послышался её сонный голос.

– Ты не знаешь, что это за церковь? – кивнул я в ту сторону подбородком. – Вон, справа… Вроде раньше я её не видел.

Полина, прищурившись, всмотрелась в указанном направлении.

– Не-а, что-то не припомню.

– Может, зарулим? – спросил я, сбавляя ход. – Вроде как и дорога вон за поворотом расчищена.

– А если тебя там кто запомнит и доложит твоему новому начальству в обком?

– Я же не молиться собрался, так, чисто из любопытства, – сказал я, поворачивая направо.

Дорога в ширину, что едва могла проехать «Волга», и впрямь была расчищена прямо до церкви, ехать до которой с трассы было метров двести. Причём расчищена явно не трактором. Тут вообще не было ни гусеничных, ни колёсных следов, словно кто-то орудовал лопатой.

У входа ни машин, ни людей. Наверное, и церквушка закрыта, подумалось вдруг, хоть я и не увидел на дверях навесного замка. Заутреня по идее должна была уже пройти, до обедни ещё рано. Я вообще-то не большой специалист в церковных делах, так что мог и ошибиться, но что в церквях служат заутрени и вечерни – помнил точно.

– Ты посиди пока, я посмотрю, может, там закрыто, – сказал я Поллине, прежде чем выбраться наружу.

Ступени церкви были очищены от снега, я поднялся, дёрнул за витую ручку правой створки, и та с лёгким скрипом подалась. Я заглянул внутрь… Да-а, такое ощущение, что попал лет на сто в прошлое. «Царских ворот» нет, но имеется возвышенность напротив входа, со стен сурово взирают потемневшие от времени лики святых. Перед расположенной у противоположной стены большой иконой Спаса Вседержителя теплилась лампадка. При этом никакого намёка на электрические провода и лампочки накаливания, одним словом, ничего, что напоминало бы о том, что на дворе 20-й век. И запах… Да, точно, так пахнет ладан.

Раздавшиеся сзади шаги заставили меня обернуться. Это была Полина, в распахнутой дублёнке, под которой виднелась синяя кофта.

– Как здесь… необычно, – тихо произнесла она, оглядываясь.

Когда она говорила, из её рта вырывались клубочки пара. Понятно, что никакого отопления тут не было и в помине, а на улице стоял морозец порядка 15 градусов.

– Интересно, а почему никого нет, если двери открыты? – спросила она.

Я повернулся к ней и пожал плечами:

– Не знаю, может, батюшка куда-то по делам вышел? Пойдём, наверное, а то вдруг вернётся – а тут мы. Ещё за грабителей примет, сообщит в милицию.

Не успел я закончить фразу, как увидел, что Полина смотрит куда-то мне за плечо, и глаза её расширяются. Я обернулся… Перед иконой Спаса Вседержителя стоял пожилой священник в видавшей виды рясе, подпоясанной тонким кожаным ремешком, и с непокрытой головой. Его узкое, изборождённое морщинами лицо внизу венчалось редкой, седой бородкой. Из-под кустистых, таких же седых, но куда более густых бровей строго, и в то же время доброжелательно на меня смотрели глубоко посаженные глаза. Откуда он здесь взялся?! Вроде никаких потайных дверей не видно… Словно из воздуха материализовался.

– Здравствуйте! – выдавил я из себя.

– Здравствуйте! – тут же повторила Полина.

– И вам доброго здоровьичка! – улыбнулся батюшка. – С чем пожаловали?

– Да-а… – немного растерянно протянул я. – В общем-то, ехали мимо, смотрим – церковь незнакомая. Вроде сколько тут ездили, а не помним, чтобы тут храм стоял. Решили заглянуть, посмотреть… Простите, если что не так.

– Прощения просить не за что, – снова улыбнулся священник. – Собор Богоявления Господня стоит тут давно, наверное, раньше просто не обращали внимания. А сейчас, значит, нужда какая-то случилась, раз заметили и свернули с дороги.

Речь его текла мягко и неторопливо, словно бы убаюкивала, и я почувствовал себя хорошо и безмятежно, как не чувствовал, наверное, с детства. И образа на иконах не казались уже такими мрачными, храм будто бы наполнился изнутри каким-то странным свечением.

– Господь милостив даже к тем, кто забыл о нём, – между тем говорил батюшка. – Так что тебя и жену твою привело в храм?

– Откуда вы знаете, что она моя жена?

– Господь всё знает, – туманно изрёк старик. – И иногда даёт второй шанс, как дал его тебе. Знает он и о потере, вселившей в ваши души скорбь. Но печалиться не стоит, его душа не успела испытать всех горестей земной жизни. Но и вам хочется Подойди сюда.

Он неожиданно поманил к себе жестом Полину, и та, будто сомнамбула, послушно приблизилась к священнику, встала напротив него. А тот приложил левую ладонь к её лбу, а правую к животу, закрыл глаза и, как мне показалось, целую вечность так стоял, что-то неслышно бормоча себе под нос. Затем наконец открыл глаза, убрал руки со лба и живота Полины, улыбнулся.

– Всё будет хорошо… А теперь езжайте.

И мы, словно бы подталкиваемые неведомой силой, двинулись к выходу. В себя я пришёл, только когда уже сидел за рулём «Волги». Полина сидел рядом и, моргая, смотрела прямо перед собой.

– Жень, что это сейчас было? – наконец спросила она, по-прежнему глядя перед собой. – У меня в голове всё ещё какой-то туман, а в животе… В животе какое-то странное тепло.

– Может, он гипнозом владеет, этот батюшка? – предположил я и посмотрел ан часы. – Ладно, чего гадать, поехали. Вроде были-то минут десять от силы, а оказывается, что почти час прошёл. Бывает же такое.

Я выжал сцепление и включил первую передачу, «Волга» плавно тронулась, переключил на вторую, ускоряя полуторатонную машину, а сам всё размышлял над словами этого странного священника. Что за второй шанс? На что он намекал? Неужто… Да нет, мистика какая-то. А с другой стороны, разве то, что моё сознание вселилось в моё же молодое тело – не мистика?

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Храма видно не было, наверное, остался где-то за поворотом, за вон тем перелеском. Почему-то у нас с Полиной больше не возникало желания обсуждать это происшествие, которое и происшествием можно назвать с натяжкой. Так, необычная встреча, не более того… В общем, нашли другие темы для разговоров, так и доехали до Асбеста. Договорились, что родным – да и вообще никому – о посещении церкви ни слова. Всё, что было – остаётся между нами. Не хватало ещё, чтобы слухи о том, что член партии и работник обкома бывает в местах отправления религиозных культов. Для полноты картины не хватало заскочить ещё в мечеть и синагогу.

Тем более дома было чем заняться. Встреча с родными, друзьями, с моим первым наставником, который даже в воскресенье тренировал ребят – всё это растянулось почти до самого вечера, когда нам уже нужно было отправляться в обратный путь. Правда, я всё же как бы между делом поинтересовался у мамы, не крестили ли меня случаем в детстве. Та замялась, потом, пряча глаза, сказала, что, когда мне было три годика, бабушка тайком водила меня в храм, где меня и окрестили. И даже крестик остался, маленький, серебряный, на простом витом шнурочке.

– А где он? – спросил я.

Вздохнув, она пошла рыться в своих сундуках, и вскоре вернулась, сунув украдкой мне в ладонь этот самый крестик. Простенький, но почему-то мне сразу показалось, что в нём заключена часть моей души. Нашею не надел, но в карман спрятал, пусть всё равно будет при мне.

Перед отъездом родители нагрузили багажник «Волги» банками с соленьями и вареньями, туда же отправился завёрнутый в вощёную бумагу шматок сала весом чуть ли не на килограмм. Хотели ещё мешок картошки сунуть, но я воспротивился. Нечего машину перегружать, картошку мы на базаре покупаем, денег покамест хватает.

На обратном пути я опять не спешил, даже ещё медленнее ехал. Нечего в таких потёмках гнать по заснеженной трассе. Да ещё и небольшая метель разыгралась. Так что дорога заняла больше двух часов. Я примерно помнил, где стояла церквушка, и когда проезжали это место, пытался высмотреть силуэт Собора Богоявления Господня, но тщетно. Я даже поворот с противоположной стороны трассы не смог разглядеть. Уставшая от поездки в гости Полина снова клевала носом, и я не стал её тревожить, чтобы поделиться своим недоумением по поводу исчезнувшей церкви.

«Волгу» снова загнал во двор, Полина отправилась принять душ перед сном, а я перетаскал в погреб из багажника банки. Не утерпел, отхватил от шмата сала несколько ломтиков, положил на кусок чёрного хлеба, и с наслаждением схомячил. Тут и душ освободился.

Несмотря на утомительную поездку, у нас с женой хватило сил на бурное выражение своих чувств, всё-таки какие наши годы?! Так что потом снова пришлось двигать в душ, причём принимали мы его на этот раз вместе. Окончательно легли чуть ли не в полночь, встали по будильнику ровно в 6, не совсем выспавшиеся, но полные надежд на новые свершения. Полина репетировала со своим коллективом песни для нового альбома, которые я им сочинил сразу по возвращении из Америки, и на днях предполагалась запись в студии – они уже успели забронировать её на всю среду. В альбом помимо исполненной на «Голубом огоньке» песни «Мне нравится, что вы больны не мной» вошли ещё семь песен: «Когда цвели сады» из репертуара Анны Герман, «Старинные часы» и «Паромщик» из репертуара Пугачёвой, «Лаванда», которую уже не суждено исполнить Ротару, «Мама», которую в моей истории пела Светлана Лазарева, «О нём» Ирины Дубцовой, «Не плачь» и «Колыбельная» Татьяны Булановой. То есть альбом получился таким грустно-романтичным. А «Колыбельную» Полина исполняла так трогательно, что даже у меня ком подступал к горлу. Да и у неё на глазах блестели слёзы. Мы оба, думаю, вспоминали в этот момент нашего неродившегося малыша.

Итак, первый рабочий день! Без четверти девять я переступил порог своего нового кабинета. Думал, буду первым, но как бы нет! Оба стола были заняты молодыми мужчинами, которые при моём появлении дружно встали и расплылись в улыбках.

– Здравствуйте, Евгений Платонович! – приветствовал меня тот, что был повыше и чернявым.

– Здравствуйте! – повторил тот, что был пониже и светло-русым.

– Привет! – я пожал им поочерёдно руки. – Я так понимаю, один из вас Геннадий Куропаткин, а второй Валентин Новицкий?

– Точно, я Куропаткин, – снова расплылся в улыбке чернявый.

– А я Новицкий, – представится второй.

– Давайте договоримся так… При других можно на «вы», а наедине будем общаться на «ты». Не против?

Коллеги были не против.

– Так, мне на планёрку сейчас идти, – посмотрел я на часы, – а как вернусь – познакомимся поближе и обсудим план действий на сегодня. Или у вас какие-то свои идеи есть?

Коллеги переглянулись и со слегка виноватым видом синхронно пожали плечами.

– Понятно… Ладно, я найду, чем вас занять.

Пока же поставил пустой портфель (нечего мне пока было в него класть) на сейф и выложил в верхний ящик стола три шариковых ручки. На столе помимо прочего стоял перекидной календарь. Завхоз, похоже, постарался.

Ну а мне пора шлёпать на планёрку. В прошлой жизни, случалось, сам проводил, будучи директором своей компьютерной фирмы. А теперь вот меня приглашают.

По прибытии в кабинет первого секретаря обкома мне пришлось довольствоваться местом не за столом, а на одном из выстроенных вдоль стены стульев, как и ещё десятку чиновников. За моей спиной аккурат оказалась батарея отопления, топили хорошо, спине сразу же стало тепло даже через спинку стула. Увидев входившего в помещение Ельцина, невольно начал приподниматься, но затем осадил себя и принялся сидеть дальше с невозмутимым видом. А вот Борис Николаевич меня заметил и двинулся навстречу с радушной улыбкой. Пришлось вставать, обмениваться рукопожатием.

– Первый день сегодня? – спросил он.

– Первый, – кивнул я.

– Ну, надеюсь, первый блин не будет комом, – гыкнул он и отправился на своё место.

А тут и все остальные участники планёрки подтянулись, включая Рябова. Тот ограничился кивком в мою сторону, когда шёл к своему месту во главе стола. Зато планёрку начал с моего представления.

– Доброе утро, товарищи! Прежде чем приступить к обсуждению текущих вопросов, хотел бы представить нашего нового сотрудника. Многие уже его знают, как автора гремящих на всю страну песен, и как знаменитого боксёра, олимпийского чемпиона Мюнхена. Где он к тому же отличился, помогая обезвреживать террористов. Итак, прошу любить и жаловать – Евгений Платонович Покровский.

Пришлось вставать, и стоять, словно истукан, на виду у всех.

– Евгений Платонович возглавил новый отдел, будет курировать молодёжную политику. Как планируете строить работу?

Вот предупреждать вообще-то надо о таких вещах, Яков Петрович! Впрочем, врасплох он меня не застал.

– Как я вам и говорил при нашей личной встрече, для начала необходимо разработать структуру организации. То есть выстроить цепочку: обком, горком, райкомы. И познакомиться с людьми, которые в низовых организациях будут решать поставленные перед ними задачи. Когда станет понятно, сколько у меня подчинённых (не считая двух уже прикреплённых), то можно будет здесь, в обкоме, провести своего рода совещание на предмет планирования работы.

– Согласен, – кивнул Рябов. – Заодно уж поделитесь с собравшимися товарищами своей задумкой с Днём города.

Пока я вещал заученный текст, сидевшие за столом время от времени переглядывались, мимикой выражая свои мысли. Когда я закончил, Рябов благосклонно разрешил мне сесть.

– Как, товарищи, вам такая идея? Вы что скажете, Геннадий Васильевич? – обратился он ко второму секретарю обкома Колбину.

Тот с важным видом откашлялся, сдвинув брови, изрёк:

– Задумка в целом неплохая, интересная. И, как мне кажется, эта традиция укоренится в нашей области. Да и остальные регионы страны примут на вооружение.

– Все согласны с мнением Геннадия Васильевича?

Рябов обвёл взглядом собравшихся. Естественно, никто не высказался против, да и если бы предложили проголосовать, думаю, и воздержавшихся не было бы. Было принято решение в конце недели провести заседание совместно с горкомом и формировать штаб проведения мероприятия. После чего ещё сорок минут слушал обсуждение текущих вопросов, с трудом сдерживая зевоту. Всё-таки выспаться после бурной ночи – вернее, позднего вечера – толком так и не удалось, и теперь хоть спички в глаза вставляй.

По пути из кабинета меня нагнал Ельцин.

– Проставляться будешь? – негромко спросил он.

Хм, а вот этот момент я как-то не продумал. А ведь и правда, надо бы проставиться.

– Приглашаю сегодня после работы в ресторан, – сказал я. – Сможете?

– Ради такого случая – конечно, – ещё шире улыбнулся Ельцин. – Своих из отдела тоже позовёшь?

– М-м-м, думаю, не стоит. Мало ли что мы с вами обсуждать там будем, ни к чему лишние уши. Тем более я их совсем практически не знаю, своих новых помощников. Лучше завтра после работы бутылку коньяка на троих разопьём, да хорошо закусим.

– Логично, – кивнул Борис Николаевич. – В какой ресторан рванём?

– Предлагаю при Доме офицеров. У меня там друг детства в ансамбле играет, да и вообще знают меня там.

На том и порешили. А впереди ещё целый рабочий день, и вечером ресторан. Фух, где бы на всё это сил взять…

Первым делом по возвращении с планёрки я спросил у ожидавших меня в ничегонеделанье помощников:

– Так, а теперь давайте познакомимся поближе. Рассказывайте каждый свою биографию. Кто начнёт?

Начал Гена. С его слов, он родился в обычной интеллигентской семье. Мама преподаёт русский и литературу в школе, папа работает в НИИ, каким-то завсектором. Сам Геннадий закончил Свердловский пединститут, где был комсоргом группы, потом поработал в школе, преподавал, как и мама, русский язык и литературу, а затем попал в райком комсомола, где стал членом КПСС. И оттуда уже год назад сюда, в обком партии.

– А в чём ты видишь своё предназначение? – спросил я его.

– Главными целями коммунистов является построение справедливого общества, достижение социального равенства…

– Стоп, стоп! Эти постулаты я и сам наизусть помню. Ты мне чисто по-человечески скажи, чего ты хочешь от жизни?

– Ну-у, – замялся Куропаткин. – Чего хочет каждый человек? Семья, дети, хорошая работа… Быть полезным обществу, в конце концов.

– Так, понятно… А ты, Валентин?

В общем, биография Новицкого мало чем отличалась от биографии Геннадия. Разве что родители работали инженерами в каком-то «почтовом ящике», которых в Свердловске было немало, да и закончил исторический факультет университета. В отличие от товарища, он уже два года как был женат на сокурснице, но детьми пока не обзавелись.

Объяснил им суть нашей работы, поделился планами, они слушали меня с серьёзным видом, периодически что-то записывали в свои блокноты.

На обед мои помощники рванули в обкомовскую столовую. Я же сказал, что приду чуть позже. Едва за ними закрылась дверь, набрал номер ресторана, попросив пригласить к телефону помнившего меня администратора, и поинтересовался, можно ли забронировать столик на сегодняшний вечер, добавив, что нас будет всего двое.

– Организуем, – без лишних экивоков пообещал тот.

Отлично, теперь нужно проинформировать Ельцина. Отдел строительства, которой он возглавлял, находился на этом же этаже, занимая три комнаты. А его кабинет предварялся приёмной, что говорило о солидности отдела. В приёмной я обнаружил молоденькую и довольно миловидную секретаршу, пившую чай под бутерброд. При моём появлении она смущённо покраснела.

– Приятного аппетита! – улыбнулся я. – Борис Николаевич на месте?

– Он на объекте, обещался быть к четырём, у него встреча назначена. А вы с ним договаривались?

– Да нет, просто хотел проинформировать кое о чём… Ладно, забегу тоже к четырём.

– Вы ведь Евгений Платонович Покровский, начальник нового отдела?

– Он самый.

– Ой, вы же знаменитость!

– Сейчас я рядовой… или почти рядовой чиновник. Ладно, побегу, ещё раз приятного аппетита! – попрощался я, не дожидаясь, когда дело дойдёт до автографов.

Столовая располагалась на нулевом этаже, где и архив. Кормили тут вполне неплохо, ещё и стоило всё сущие копейки, дешевле, наверное, чем в заводской. Это меня слегка покоробило. Жируют, суки… Понятно, что заводчане в массе своей зарабатывают больше, чем рядовой чиновник даже областного уровня, и могут себе позволить не только столовую, но и ресторан, пусть хотя бы раз в неделю. Однако сотрудники обкома, как мне кажется, и так находятся в привилегированном положении, и не так уж и мало зарабатывают, чтобы питаться за счёт налогоплательщиков. Опять же, льготы с пайками… Впрочем, эти мысли не помешали мне умять обед, ещё и поразмыслив над выбором блюд. Салат из огурцов, селёдка с луком, винегрет… На первое предлагались борщ, рассольник, гороховый суп и куриная лапша. На второе – котлеты, бифштексы и жареная рыба с гарниром из картофельного пюре, риса и макарон. Можно было взять и омлет. В качестве третьего блюда предлагались чай, кофе, компот и томатный сок. Ну ещё и полстакана сметаны. Из выпечки имелись пирожки с луком и яйцом и пирожки с повидлом, а также сочни и коржики. Я взял винегрет, борщ, пюре с бифштексом, компот и коржик, отдав за всё 27 копеек.

Без пяти четыре я снова появился в приёмной Ельцина. На этот раз тот был на месте, и я проник в его кабинет, только чтобы сказать, что к 7 вечера жду его в ресторане Дома офицеров, и что столик забронирован.

– Буду, – пообещал тот.

Ресторан Дома офицеров даже вечером понедельника не пустовал. Я успел побывать дома, предупредить только саму только что вернувшуюся из филармонии Полину, что проставляюсь и иду в ресторан с Ельциным, взял бы и её, но сегодня у нас чисто мужская компания, так что приду, возможно, ближе к полуночи. После чего чмокнул её в щёку и на вызванном такси отправился к Дому офицеров. Предполагалось, что придётся пить, и я не рискнул садиться за руль.

Без десяти семь я располождился за дальним, забронированным столиком, перед этим на входе сунув трояк швейцару и «синенькую» администратору. Сейчас передо мной лежало раскрытое меню, которое я лениво изучал в ожидании Ельцина. Тот появился почти четверть восьмого.

– Прошу прощения за опоздание, – сказал тот, пожимая мне руку и усаживаясь за стол. – Пришлось на объект внепланово выезжать, где был уже сегодня днём. Разгильдяи, сорвали поставку цемента, вся стройка стоит, а они работают в две смены. Вставил пистоны кому надо… Так, чем тут сегодня угощают?

Пока мы выбирали, чем отужинать, на сцене появились музыканты. И Серёга Зинченко тут, за клавишными. Окинул сквозь очки цепким взглядом зал, увидел меня, расплылся в улыбке. Я тоже улыбнулся, помахал ему рукой.

Пить мы решили коньяк. Памятуя сцену из фильма «Вокзал для двоих» с ужином Гурченко и Басилашвили, во избежание бодяжничества (кто его знает, хоть вроде и приличный ресторан) я попросил принести не раскупоренную бутылку «КВ». Чёрная икра в красивой стеклянной икорнице в виде осетра, язык заливной, редкие по этому времени года свежие огурцы и помидоры, шашлык, кувшин холодного морса, минералка… В общем, было что выпить и чем закусить после трудового дня.

Ну и поговорить, куда ж без этого.

– Как тебе, Женя, твой первый рабочий день? – спросил Ельцин, намазывая икру на хлеб.

– Считаю, что неплохо, Борис Николаевич, продуктивно. Сегодня обзвонил все горкомы партии Свердловской области, пообщался с людьми, в большинстве случаев нашёл понимание. Только в Нижнетагильском горкоме зам первого секретаря, с кем я общался, встал в позу. Мол, даже если ты и тот самый Покровский, то ни о каких твоих полномочиях я не извещён. Пришлось Рябову докладывать, тот пообщался с их первым, в итоге вопрос был улажен.

– Да, немало ещё на этом пути будет кочек и оврагов. Я в этом на собственной шкуре убедился.

– Борис Николаевич, а вот скажите только честно, моя инициатива по поводу празднования дня города ваш отдел сильно напряжёт?

– Честно? Не сказал бы, что прямо уж в восторге. Придётся на ходу некоторые планы менять, деньги выбивать, да и с материалами у нас не всё так гладко. Но ничего, прорвемся. А в целом идея отличная.

– Ну да… Пахать придется всем по двадцать пять часов в сутки, как в том анекдоте.

– Это в каком?

– Старшина построил молодых и говорит: «Через неделю комиссия из округа приезжает, так что пахать будете по 25 часов в сутках». «Товарищ старшина, – говорит один из молодых, – в сутках ведь двадцать четыре часа!». Правильно, вот и будете вставать на час раньше'.

Отсмеявшись, Ельцин заметил, что теперь уж точно кое-кому придется себе подъем пораньше устраивать.

Между тем гитарист и вокалист ресторанного ансамбля Андрей Козырев объявил в микрофон:

– Дорогие друзья! Сегодня в этом зале присутствует, не побоюсь этого слова, настоящая знаменитость не только Свердловска, но и всего Советского Союза! Олимпийский чемпион по боксу, недавно победивший в Америке самого Мухаммеда Али – даже я знаю, кто это, – улыбнулся Козырев. – Знаменитый композитор и автор песен, которые поёт вся страна, и которые исполняет так же наш ансамбль, причём некоторые песни с позволения автора мы исполнили первыми, чем весьма гордимся. Вот он, скромно сидит за дальним столиком, Евгений Покровский! Давайте поприветствуем нашего дорого гостя!

Что-то мне это напомнило. Ну да, когда мы тут с Полиной свадьбу нагуляли, Серёга меня так же представлял публике. Правда, тогда я ещё был просто чемпионом Европы. Но и тогда собравшиеся аплодировали, и сейчас зал взорвался овациями. Ну Козырь, ну подставил… Я поднялся си с вымученной улыбкой одарил собравшихся парой лёгких кивков, после чего уселся обратно на мягкую сидушку стула.

– Женя… Извини, что вот так на «ты», мы с тобой не первый год знакомы, – улыбнулся Козырев, – Сегодня в твою честь мы хотели бы исполнить написанную тобой же песню «Поверь в мечту».

Хм, так-то, конечно, она не моя, а Антонова, если не брать в расчёт слухи, что все свои хиты написал не он, а просто купил чуть ли не за бутылку водки тетрадочку с песнями у одного спившегося музыканта… Как бы там ни было, а всё равно приятно.

За ужином говорили о многом. В частности, затронули вопрос производства джинсов в Свердловске и области. Ельцин в общем-то по строительству, но ведь помог же когда-то студию обустроить. И в деле пошива джинсов проявил понимание.

– Можно загрузить нашу швейную фабрику, для начала выпустить небольшую партию и посмотреть, как разойдутся, – сказал он. – Поговорю завтра с начальником отдела лёгкой промышленности, он мужик нормальный.

В половине десятого, взглянув на часы, Ельцин вздохнул.

– Пора уже и честь знать. Моя просила долго не задерживаться. Да и с утра у меня завтра совещание на выезде с прорабами, нужно быть в форме.

После чего полез во внутренний карман пиджака за кошельком.

– Борис Николаевич, ну что вы… Мой первый день, я угощаю.

– Ну, коли так, тогда ладно, – он с улыбкой убрал кошелёк обратно.

А я полез за своим:

– Я своей тоже обещал сильно не засиживаться.

Из ресторана вышли вместе. К этому времени администратор вызвал такси, которое нас и развезло по домам. Сначала Ельцина, затем меня, тут я снова платит сам. Ну так не на последние гуляем.

В воскресенье, когда Полина с утра отправилась записывать альбом на студию со своими музыкантами из «Свердловчанки», я уединился в зале, и сел за пишущую машинку. Решил, что пора очередные свои мысли отправить Судоплатову, а тот уж пусть думает, что с этим делать. Собравшись с мыслями, приступил:

«Когда в моём будущем писали, что в СССР имелись уникальные компьютерные наработки (какая-нибудь Сетунь с троичной логикой от 1959 или аналоговые вычислительные блоки с километрами золотой проволоки внутри), то предполагают, будто СССР конкурировал с США на равных, но из-за вредительства, из-за управленческих ошибок или из-за других досадных неурядиц вынужден был сойти с дистанции. Боюсь, что проблема гораздо глубже. Развитый социализм был обречён на технологический проигрыш, так как в нём отсутствовало важнейшее инженерное звено. Техническое образование в СССР было отличным. К 1917 Российская Империя делила с США первое место по числу студентов технических вузов и, несмотря на огромную потерю кадров в ходе революционной разрухи, СССР унаследовал от Империи значительную долю её инженерной мощи. Так как техническое образование в Союзе считали более важным, нежели любое другое, и так как интеллектуалы в советскую эпоху мало где могли себя применить, самые умные ребята шли учиться именно на инженерные специальности. По этой и по некоторым другим причинам лучшие советские инженеры как минимум не уступали своим немецким или американским коллегам, а кое в чём и превосходили их. С академической наукой в СССР тоже было всё хорошо. Не так хорошо, как с инженерами, так как учёным для работы нужно и оборудование, и обмен опытом с заграницей, и ещё много чего, но достаточно хорошо, чтобы мы стремительно продвигались, например, в освоении космоса и в строительстве АЭС. Чего у нас не было – вот просто начисто не было, ноль баллов из десяти – так это среднего звена. Процитирую Генри Форда, построившего для Сталина Горьковский автомобильный завод. Это из книги 'Сегодня и завтра»: «Мы никогда не занимаемся тем, что иногда амбициозно зовётся исследованиями, если это не связано с нашей единственной целью: делать моторы и ставить их на колёса. Всё остальное – за пределами наших интересов, и делать что-либо там означает не сделать чего-то здесь. Наша лаборатория в Дирборне оборудована всем, что может понадобиться для экспериментов… Наша главная обязанность, как мы её понимаем, – не удивляться разным сюрпризам на нашем пути, а осваивать производство одной вещи как можно лучше. Этот процесс выводит нас во многие сферы…»

Ничего подобного в СССР не было, так как не было в СССР и аналогов Генри Форда: советский инженер не мог открыть свою мастерскую или завод, чтобы делать там, например, автомобили или, может быть, радиоприёмники, или хотя бы комплектующие для них. Таким образом, советская техническая отрасль выглядела как изувеченная пирамида: умные инженеры были, научные лаборатории были, а частные мастерские и частные заводы отсутствовали. С точки зрения советских властей проблемы это не представляло. Государственными заводами управляли номенклатурные работники, зачастую также с инженерным образованием, при заводах имелись всякие экспериментальные цеха, существовала целая система изобретательства и рацпредложений. Однако в условиях административно-командной экономики все эти костыли работали плохо. В первую очередь по той причине, что увлечённый своим делом инженер не мог получить у начальства достаточно ресурсов, чтобы производить, к примеру, двигатели для автомобилей или хотя бы нормальные наборы гаечных ключей. Как итог, несмотря на наличие собственных мозгов, СССР вынужден был покупать заводы и современное оборудование для них на Западе. К примеру, в конце 1960-х итальянцы продали нам АвтоВАЗ, а в 1987, незадолго до развала страны, разразился большой скандал с закупкой Советским Союзом мощных японских фрезерных станков. Да, мы живём в глобальной экономике, и все страны, включая Италию с Японией, многое импортируют. Разница в том, что для Италии с Японией импорт был вопросом экономии, тогда как для СССР – вопросом необходимости. Условный Иван Иванов не открыл в 1930-е мастерскую по выпуску коловоротов, не перешёл позже на сверлильные станки, не развернул к 1987-му производство огромных фрезерных станков для обработки винтов подводных лодок. Как результат, пришлось сначала покупать нужные станки в Японии, а потом, когда детали сделки стали известны американцам, искать для импорта какие-то другие подпольные пути. СССР пытался перескочить через этап, через который перескакивать было нельзя: сразу купить завод, чтобы он делал готовый высокотехнологичный продукт. Но в атмосфере бюрократической суеты инновации внедрялись медленно, нормальных комплектующих было не достать, поэтому итоговое качество продукции получалось недопустимо низким. Когда началась компьютерная гонка, проблема стала особенно наглядной. В США был, например, Майкл Делл, сын зубного техника. В 1984, в возрасте 19 лет, он начал собирать компьютеры из комплектующих и продавать их всем желающим. Когда заказов стало больше, нанял ещё трёх студентов с отвёртками себе в помощь. Вскоре корпорация Делл стала компьютерным гигантом. В моём будущем там работали 160 тысяч человек, выручка за 2021 год была почти 100 млрд долларов. В Британии был, например, Клайв Синклер. Инженер в третьем поколении, он открыл в 1962 маленькую компанию по производству радиодеталей, через 10 лет переключился на электронные часы и маленькие телевизоры, а в 1980 создал знаменитый компьютер «Синклер ZX80», более известный в моём прошлом-будущем как «ZX Spectrum». В США был, например, Гэри Килдалл, преподаватель математики. В 1972 он купил за 25 долларов процессор Intel 4004 и начал писать для него программы для судовой навигации. Позже он разработал язык программирования PL/M, а ещё чуть позже написал на этом языке операционную систему СР/M, которая вдохновила Билла Гейтса на создание DOS, предшественника знакомой всем системы «Windows». Идея такова, что деятельный капиталистический инженер мог заняться производством чего-нибудь технологичного немедленно, и с годами развивать своё детище, постепенно выпуская всё более качественный и сложный продукт. Советскому инженеру для реализации инициативы снизу нужно было пройти семь кругов бюрократического ада, получая отказы от всё более и более важных чиновников. Как зовут советского инженера, которого можно сравнить Клайвом Синклером или с Майклом Деллом? Мы не знаем. Потому что в моём 1980 году, когда советские инженеры пришли к замминистра радиопромышленности СССР с предложением выпускать персональные компьютеры, тот ответил им знаменитой репликой: «Ребята, хватит заниматься ерундой. Персонального компьютера не может быть. Могут быть персональный автомобиль, персональная пенсия, персональная дача. Вы вообще знаете, что такое ЭВМ? ЭВМ – это 100 квадратных метров площади, 25 человек обслуживающего персонала и 30 литров спирта ежемесячно!». Подытоживая вышесказанное, именно частники – передний край науки, так как, напомню, станки для обработки лопастей подводных лодок СССР повторить даже в единичном экземпляре не мог. Во-вторых, бесчисленные частные заводы и мастерские – это база для промышленности, и без этой базы не мог бы открыться ни один современный завод, так как ему пришлось бы или заранее мириться с низким качеством продукции, или делать самому абсолютно всё, начиная от тех самых отвёрток и заканчивая привитием производственной культуры работникам. В-третьих, развитая промышленность – это необходимая питательная среда для академической науки, так как промышленность даёт учёным и ценные кадры, и лабораторное оборудование, и материал для исследований – не говоря уже про частные институты с университетами, которые «проклятые буржуины» традиционно строят в избытке. Надеюсь, эта информация попадёт в нужные руки, где сумеют сделать необходимые выводы'.

Письмо отправил на следующее утро по пути на работу, сделав небольшой крюк на «Волге» к неприметному почтовому ящику на улице Радищева. Раньше-то всё из Москвы отправлял в целях конспирации, сейчас, собственно, кому надо, знают, кто отправитель.

А ближе к обеду на моём столе затрезвонил телефон. Оказалось, звонили из Москвы, из Внешторгбанка, чтобы сообщить, что на мой текущий вклад в этом самом банке переведены 100 тысяч долларов – гонорар за бой, и ещё 250 тысяч «зелёненьких» – гонорар за проданные в США пластинки. Так что я могу подъехать и либо обменять их на рубли, либо забрать чеками. Был и третий вариант: часть чеками – часть рублями.

М-да, вот так вот по телефону, открытым текстом, о таких суммах… Святые «застойные» времена! Телефонистка на АТС, небось, в обмороке. И кстати, как они разузнали мой рабочий номер? Впрочем, для такой организации, как Внешторгбанк, это, думаю, не составляет особого труда.

– А когда можно подъехать? – поинтересовался я.

– В любое удобное для вас время с 9 утра до 6 вечера, кроме субботы и воскресенья. При себе обязательно иметь паспорт.

Короче говоря, на пару дней пришлось отпроситься с работы, дабы слетать в Москву и обналичить валюту. Общая сумма в рублях выходила солидная – 290 тысяч. 270 тысяч рублей взял наличными, а ещё 20 тысяч обналичил в чеки «ВТБ». Пригодятся, мало ли… Сразу же отправился в ближайшую сберегательную кассу, чтобы положить деньги ан аккредитив – не с собой же везти такую сумму! Кассирша, увидев перед собой растущую стопку из пачек денег, впала в лёгкую прострацию, а затем сорвалась за заведующей отделением. Но та оказалась женщиной опытной, даже не подала виду, что удивлена, а может, даже и узнала меня, тем более заглянув мой паспорт. В общем, всё обошлось.

С полегчавшим портфелем и лёгким сердцем направился к ближайшей «Берёзке», где приобрёл цветной телевизор «VEGA» немецкого производства. Подкупил он меня своей какой-то необычной, «космической» конструкцией, ещё и лёгкой к тому же. А взял я его в подарок новобрачным. То есть Вадиму и Насте, которые наметили свадьбу на первую субботу марта. Не нашлось у них сил дождаться получения дипломов, так и рвутся в семейную жизнь. С рестораном я подсобил, естественно, празднество пройдёт в почти уже родном ресторане Дома офицеров, где я забронировал VIP-зал на тридцать персон. Много-то народу не ожидалось: несколько человек родни с каждой стороны, десяток сокурсников, да мы с Полиной. На банкет и на платье невесты Вадик с Настей, с их слов, уже накопили, ну да если что – я помогу. Причём могу помочь и безвозмездно, о чём сразу сказал другу, но тот замахал руками, мол, ты что, даже не думай, если только в долг…

С парнями из «Альфы» я рассчитался на следующий же день после возвращения, сняв перед этим часть денег со сберкнижки. Радости их не было предела, но я посоветовал тратить деньги с умом. Обещали не дурить.

Не забывал я и о тренировках. Всё ж таки всё ещё входил в состав сборной, а в апреле пройдёт первенство «Динамо», приуроченное к 50-летию динамовского общества. По его итогам будут отбираться участники на осенний чемпионат страны, который принимает Вильнюс.

Одним словом, жизнь, декорированная новыми целями и задачами, входила в привычное русло, и хотелось верить, что впереди меня лично и моих близких (а по возможности всю страну) ждёт светлое, беззаботное будущее.

Глава 36

– Яков Петрович, у меня к вам предложение?

– Опять?

Не опять, а снова, хотел было пошутить я, но сдержался. На приём к первому секретарю записался без проблем. Мог бы, конечно, выступить на понедельничной планёрке, но решил всё же сначала обсудить этот момент с Рябовым наедине.

– Впереди у нас знаменательная дата, 9 мая, День Победы. До него ещё больше двух месяцев, но мы при правильной организации легко успеем подготовиться.

– К чему подготовиться? – начал терять терпение Рябов.

– К акции «Бессмертный полк».

– Это что ещё за «Бессмертный полк»?

Он нахмурился, ожидая разъяснений. За ними дело не стало. Идея «Бессмертного полка» в моей голове угнездилась достаточно давно, чуть ли не с момента моего появления в собственном прошлом. Я ещё в своих записях об этом писал, с которыми должен был ознакомиться Судоплатов. Но что-то мне претило вылезать с этой идеей, со стороны это казалось каким-то дешёвым самопиаром. А вот как только перебрался работать в обком, так эта мысль преследовала меня практически неотступно. Однажды мне даже приснилось это самое шествие с портретами погибших героев.

Поднаторев в обкомовской работе, решил организовать как бы инициативу «снизу». Для этого встретился с Вадимом и попросил его помочь мне в реализации этой идеи. На вполне законный вопрос, а чего я сам не хочу предложить организацию этого мероприятия, ответил, что, если это предложение пойдёт от первичных организаций, то велика вероятность того, что руководство области почти наверняка согласится воплотить эту идею в жизнь. Мой друг буквально за неделю развил бурную деятельность, в результате которой на свет появились решения общего собрания комсомольцев нашего института о проведении марша «Бессмертного полка», одобренного на бюро комсомола и парткомом института. В дополнение к этой инициативе я разработал и распечатал на машинке собственно сам план проведения мероприятия. Позвонил Рябову и попросил уделить мне полчаса времени для решения одного очень важного вопроса.

– Думаю, необходимо поднимать патриотический дух советской молодёжи. Выступления ветеранов перед школьниками – всё это замечательно, но этого мало. Поэтому комсомольцы моего института вышли с предложением проводить 9 Мая шествие с портретами родственников – погибших участников Великой Отечественной войны. Идти с портретами будут все желающие, молодёжь в том числе, а называться такое шествие будет «Бессмертный полк». Вот у меня тут, – я подвинул ему папку, – решение первичных организаций и подробное описание, как всё это должно выглядеть.

Яков Петрович, открыв папку, пробежал глазами листы с напечатанным текстом. Крякнул, качнув головой:

– Однако… Молодцы, ребята! Очень правильная идея. И, главное, всё верно оформили. Я-то сам в войне не участвовал, с четырнадцати лет за станком стоял. А вот родственников погибших у меня более чем достаточно. Так что двумя руками эту инициативу поддерживаю. На ближайшем бюро обкома примем решение о проведении этого мероприятия. Да, кстати… В Москве заинтересовались нашим Днём города.

– Я так понимаю, инициативу одобрили? – сразу подобрался я.

– Во всяком случае, негативных отзывов пока не поступало. Будем наделяться, что наша задумка сработает.

Наша… Не удивлюсь, если в итоге окажется, что идея провести День города принадлежит Рябову. Впрочем, лавров мне и так хватает, одним лавровым венком больше, одним меньше… Главное – себя зарекомендовать перед непосредственным руководством, да чтобы инициативы реализовывались.

А вообще я считал во многом свою миссию после своего второго «рождения» выполненной. Те, от кого может зависеть судьба страны, получили от меня всю информацию, которой я располагал и которой посчитал нужным поделиться. Теперь можно немного расслабиться, сосредоточившись на боксе и музыке. Правда, если песни я могу, не напрягаясь, пачками выдавать на гора, то на ринге такой финт не прокатит. Там, в 20-футовом квадрате[60], невзирая на мою нечеловеческую выносливость, всё равно приходится выкладываться, и обычно по полной.

В общем, прыгать выше головы, пытаясь что-то изменить в этом мире в лучшую или худшую сторону, я не собирался. Пока, во всяком случае.

Хоть я уже и был коммунистом, но и о комсомоле не забывал. А так как в этом году ВЛКСМ отмечал 55-летие, то к этой дате я подарил оркестру Силантьева и Льву Лещенко в частности песню «Любовь, Комсомол и Весна». День рождения комсомола будет отмечаться в октябре, так что времени на шлифовку вполне хватит. Силантьев, которому композиция пришлась по душе, в этом плане был со мной полностью солидарен. Даже заверял, что вещь будет готова намного раньше, и предлагал исполнить её загодя на каком-нибудь мероприятии, обкатать, так сказать. Но я настаивал, чтобы песня прозвучала именно на праздничном концерте, и Юрий Васильевич вынужден был пойти мне навстречу.

Ради этой песни мне снова пришлось мотануться в столицу. Было это в последних числах февраля, а 3 марта, в первую субботу месяца, мы с Полиной гуляли на свадьбе наших лучших друзей. Казалось бы, не так уж и давно мы с Полькой сами вот так же с трепетом переступали порог ЗАГСа, давали клятву верности, надевали друг другу на пальцы обручальные кольца… А словно бы уже целая вечность прошла. Столько всего произошло, что впору приключенческий роман писать. Может, и правда когда-нибудь напишу, автобиографический. Причём ничего не приукрашивая, раз уж моя вторая жизнь оказалась так богата на разного рода события.

Но это ближе к пенсии, а то и после преодоления пенсионного порога. Пока мне есть чем заняться и без этого. Например, погулять на свадьбе Вадима и Анастасии Верховских – теперь до конца жизни, как всем хотелось верить, она будет носить эту фамилию. И нам с Полиной очень важно было, что бы память об этом дне навсегда осталась у наших друзей. Поэтому предложил жене подготовить два музыкальных номера. Пришлось даже несколько раз выезжать в ресторан и репетировать с ансамблем и коллегами жены.

«Волга» и «Москвич» из моего личного автопарка в свадебном кортеже задействованы не были. Всё-таки хотелось расслабиться, а выполнять обязанности «кучера», которому и глоток спиртного нельзя сделать, в мои планы сегодня как-то не входило.

Нет, конечно, ничего лишнего я бы себе не позволил. С тех пор, как я занял пост руководителя отдела молодёжной политики, каждый мой шаг рассматривается под микроскопом. И не дай бог где-то оступиться… Всё-таки известность вкупе с такой должностью накладывают дополнительную ответственность. Но и становиться бирюком, «человеком в футляре» я не собирался.

В Ленинском ЗАГСе на улице Сакко и Ванцетти под вспышками фотокамеры прошла роспись. Счастливые молодожёны обменялись кольцами, слились в поцелуе, там же на крыльце новобрачные и гости выпили шампанского.

Свадебный кортеж состоял из четырёх «Волг». Решили не мелочиться, я сам договаривался с таксопарком об аренде автомобилей. На первой, белой, украшенной цветными лентами, ехали жених с невестой. Следом за ними двигались две «Волги» с родственниками новобрачных – родителями и бабушками с дедушками. Замыкал кортеж автомобиль, в котором разместились мы с Полиной и свидетели жениха и невесты – мой бывший одногруппник Толя Рыбчинский и подруга детства Насти – пухленькая и улыбчивая особа по имени Валя.

Возложили цветы к Вечному огню у Мемориала памяти Уральских коммунаров, а оттуда рванули в ресторан ОДО. К нашему приезду на столах уже стояли холодные закуски и напитки: шампанское, водка, красное и белое грузинское вино, лимонад и кувшины с неизменным здесь охлаждённым морсом.

Малый зал был отдельным, но при желании можно было выйти потанцевать в общий зал. Правда, музыканты сцену оккупируют в 6 вечера, то есть ждать оставалось чуть больше двух часов. Ну ничего, к тому времени народ как раз разогреется. Остальные гости уже были здесь и ждали только команды занять места за столом. В роли тамады выступала женщина со сложной причёской на голове, предложившая обращаться ней просто Галина. Вадик говорил, приглашали массовика-затейника из Дворца культуры «Уралмаша», видно, это она и есть.

– Рассаживайтесь, гости дорогие! – с широкой, сверкавшей золотыми коронками улыбкой предложила Галина. – Молодожёны – вот сюда, свидетель – рядом с женихом, свидетельница – рядом с невестой. Здесь рассаживаются родители новобрачных, дальше гости как пожелают.

Мы заняли места рядом с родителями жениха.

– Тебе шампанского? – спросил я супругу.

И тут она меня удивила.

– Жень, я спиртного, наверное, пить не буду.

Я с недоумением посмотрел на неё.

– А что случилось?

– Ну, понимаешь…

Она прикусила губу, отведя взгляд, затем всё же посмотрела мне в глаза и тихо произнесла:

– Жень, кажется, я беременна.

Ничего себе фокус! Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Э-э-э-м… Так кажется или беременна?

– Я к врачу пока не ходила, только собираюсь, но ощущения точно такие же, как были во время…

Она запнулась, видно было, что эти слова даются ей тяжело.

– Как во время первой беременности, – закончила наконец она.

– Понятно, – протянул я. – Радоваться раньше времени не буду, чтобы потом в случае чего сильно не огорчаться, подождём твоего похода к врачу. Может, хоть шампанского?

Она с сомнением посмотрела на бутылку «Советского».

– Давай не будем рисковать, Жень, на этот раз хочется исключить даже малейшую случайность.

Я потянулся к кувшину с морсом.

– Надеюсь, от прохладительных напитков ты не откажешься? Лимонад не предлагаю, это же, как и шампанское, тоже шипучка, мало ли, может, углекислый газ беременным вреден, если это действительно беременность. Кстати, как насчёт бутерброда с красной рыбой?

– Думаю, в еде можно себя не ограничивать, – улыбнулась она, принимая бутерброд и запивая его морсом.

В общем, весь вечер я провёл под впечатлением потенциальной беременности моей жены, с радостно бьющимся сердцем.

Из главного зала уже доносились звуки музыки. Естественно, Серёга был на сцене, и находился в курсе происходящих событий, впрочем, как и другие музыканты. Потому ведущий и проинформировал собравшихся о проходившей в соседнем зале свадьбе, пригласив её гостей не стесняться и присоединяться к общему веселью. После чего объявил «белый танец». Полина пригласила меня на медляк, а Настя – Вадима. Судя по доносившимся возгласам, некоторые из гостей ресторана меня признали, но я решил на них не отвлекаться, если только не полезут с просьбой дать автограф.

– Уважаемые гости! – услышал я вдруг из динамиков голос говорившего в микрофон Серёги. – Сегодня в нашем ресторане присутствует Евгений Покровский, наш земляк, которого вы прекрасно знаете, как олимпийского чемпиона, как победителя в суперматче по боксу с Мухаммедом Али, а также как известного композитора, автора замечательных песен! Женя! Просим тебя на сцену!

Я поднялся на сцену, сказал в микрофон:

– Дорогие друзья! Сегодня у меня и у моей жены праздник! Друг женится! И очень хочется, чтобы этот день стал для них одним самым запоминающимся в их жизни. Вы знаете, что у нас в России на свадьбах есть три традиции: наличие генерала, драка и цыгане. С генералом как-то вот не получилось, драку затевать не рекомендую, – в зале рассмеялись, – а вот с цыганами – это пожалуйста! Поэтому в качестве подарка молодоженам – цыгане!

И понеслось! Не зря мы несколько раз репетировали! Песни «Мохнатый шмель» и «Молодая» в исполнении и подтанцовкой переодетых в цыган ребят из филармонии приняты были на ура! Честно говоря, я даже особо не рассчитывал на такой эффект. А тут… В общем, плясал весь ресторан. На бис исполняли раза четыре, а может и пять, я сам сбился со счёта. Недаром сатирик сказал: «Как компания собирается, так цыгане в нас просыпаются…». В общем, новобрачным угодили. Только бы не забыть зайти в ближайшее время в соответствующую организацию и застолбить за собой эти песни. Правда, автором слов к «Мохнатому шмелю» всё-таки придется Киплинга указать.

А ещё после первой репетиции Серёга подлетел ко мне, уморительно сложив брови домиком:

– Женька, ты должен эту песни отдать нам! По крайне мере разрешить нам исполнять её на этой площадке.

– Ладно, ладно, отдам, только сначала зарегистрирую, чтобы вам было что в рапортичку вносить, и чтобы отчисления с неё шли.

– Само собой, подождём, потом будем исполнять не меньше трёх раз за вечер.

Из солидарности с Полиной я в этот вечер пил мало, предпочитая морс и минералку. Ведущая докопалась было, чего это мы трезвенниками сидим. Объяснил, что у меня режим, я всё-таки действующий спортсмен, что, собственно, являлось правдой. Тем более я уже начинал подготовку к первенству «Динамо». Насчёт Полины отбоярились, что она не очень хорошо себя чувствует, оттого и спиртное опасается пить. Да и ела она, если честно, не очень много, в последнее время озаботилась фигурой, решила, что начала полнеть, хотя я ничего такого вроде не замечал. Но женщины если что-то втемяшат себе в голову…

В общем, даже Настя пока не знала о возможной беременности близкой подруги. Да что там Настя, Полька даже матери ничего не сообщила. Все новости будут после похода к врачу.

На приём к гинекологу в поликлинику она записалась на среду, на 14,30, отпросившись с обеда. У них там, в филармонии, тоже свои порядки, хоть и не такие строгие, как на моей работе. Так что у меня отпроситься и свозить её самому не было никакой возможности, впрочем, моя жена могла позволить себе поездки на такси, что она и сделала. Обещала позвонить мне на рабочий, как вернётся домой, и потому я, начиная где-то с трёх часов дня, то и дело поглядывал на телефонный аппарат, в любую секунду ожидая звонка.

Моё волнение не укрылось от моих помощников, во всяком случае Гена, положив трубку после звонка в район (я добился, чтобы в наш кабинет провели ещё один телефон), осторожно поинтересовался:

– Женя, ты чего такой напряжённый?

– Что? А… Да вот думаю, в Верхней Пышме медеэлектролитный завод потянет содержание местной ДЮСШ? Или стоит и другие предприятия поднапрячь?

– Думаю, потянет, – уверенно заявил Валентин. – У них обороты солидные, по всей стране продукция нарасхват.

В этот момент затрезвонил телефон на моём столе, и я с трудом удержался, чтобы не схватить трубку с такой скоростью, словно от этого зависела моя жизнь. Поднеся мембрану ко рту, нарочито спокойным голосом произнёс:

– Алло?

– Женька, это я, – услышал я на том конец провода голос Полины. – Я беременна!

В горле сразу пересохло, сглотнув ком, я выдавил:

– Отличная новость! Я люблю тебя!

Гена и Валя переглянулись, понимающе улыбнулись. У шефа на личном фронте, похоже, случилось что-то положительное, а когда у начальника хорошее настроение, то и с подчинёнными он ведёт себя соответственно. Впрочем, до сегодняшнего дня оба пока не давали повода даже повысить на них голос. Порученные задания выполняли старательно и быстро.

Домой я летел как на крыльях. Быстро припарковав «Волгу» во дворе, на вымощенном ещё прошлым летом пятачке с подъездной дорожкой (не в грязи же ставить машину), я ворвался в дом и кинулся к улыбавшейся Полине.

– Женька, аккуратнее! – взвизгнула она, когда я подхватил её на руки.

Я тут же поставил её на место.

– Да, извини, это я на радостях. И ты сама лишний раз не перенапрягайся, теперь ничего тяжелее…

Чуть было не сказал традиционное «стакана», но вдруг жена обидится? Поэтому после небольшой паузы закончил фразу словами:

– …микрофона не поднимай.

– Ну, это ты рано мне запрещаешь, – улыбнулась она. – Пока можно и хозяйственные сумки потаскать. А вот через два-три месяца – тогда да, пожелание насчёт микрофона окажется актуальным. Ладно, садись ужинать. Сегодня, правда, без изысков, в выходные что-нибудь этакое сготовлю.

Дальше жизнь потекла своим чередом. О том, что Полина беременна, первыми, естественно, узнала её мама и мои родители. Потом Настя с Вадиком, воспринявшие эту новость восторженно и заявившие, что и сами не против после получения дипломов обзавестись ребятёнком.

А тем временем мне и впрямь нужно было как следует подготовиться к первенству «Динамо», которое проходило во Фрунзе с 16 по 22 апреля. Финалы аккурат в день рождения Ильича. Поэтому, начиная с середины марта, я пять дней в неделю после работы занимался у Казакова. Пахал на позитиве так, что Лукичу даже приходилось меня осаживать. Дошло до того, что оба спарринг-партнёра боксировать со мной отказались наотрез. Пришлось клятвенно пообещать, что сбавлю обороты, только после этого они согласились снова со мной спарринговать.

Тут между делом обещанный альбом вышел «Евгений Покровский и группа 'Альфа» под названием «Поверь в мечту!». Помимо одноимённой песни в него вошли композиции «Мечта сбывается», «Нет тебя прекрасней», «О тебе и обо мне», «Снегири», «Я постелю тебе под ноги небо» и «Комарово». Пластинка тут же стала хитом продаж, впрочем, иного трудно было ожидать. Из радиоприёмников, с проигрывателей и магнитофонов неслось:

Поверь в мечту, поверь в мечту, Поверь в мечту скорей,

Поверь в мечту, поверь в мечту, Как в доброту людей,

Поверь в мечту, как в красоту, Поверь когда-нибудь,

Поверь в мечту, поверь в мечту, Поверь в мечту и в путь!..

Впрочем, остальные вещи тоже моментально стали шлягерами, и заглавной песне в популярности практически не уступали.

Не успел диск выйти, а парни из «Альфы» уже начали требовать записи следующего. Этот-то, можно сказать, был для внутреннего пользования, рассчитанный на советскую аудиторию, а для зарубежных поклонников, коими мы уже успели обзавестись, нужно что-то на английском, и чтобы звучание пожёстче, ближе к року.

– Согласен, о нашем западном слушателе забывать нельзя, чтобы он сам о нас не забыл, – сказал я. – Кое-что у меня уже есть, но и вы сами не сидите сложа руки.

– А мы не сидим, – заявил Горелый. – У нас уже парочка вещей почти готова. Кстати, на английском. Когда на репетицию заглянешь?

Заглянул через пару дней, послушал… Конечно, творчество моих ребят отдавало вторичностью, но одна песня была вроде ничего. Правда, предстояло ещё поработать с текстом, я пообещал довести его до ума. У меня же были планы на «Livin» on the Edge' и «Cryin»' с любимого альбома «Get a Grip» группы «Aerosmith», «Behind Blue Eyes» от «Limp Bizkit» и «Sunday Bloody Sunday» ирландской группы «U2». Как раз прошлой зимой случилось так называемое «Кровавое воскресенье», когда британские солдаты расстреляли безоружных протестующих в Ирландии, думаю, нашим цензорам понравится идея песни.

Однако песни песнями, а бокс никто не отменял. До Бишкека… то есть до Фрунзе мы с Лукичом добирались самолётом. Напрямую, благо из «Кольцово» до столицы Киргизской ССР существовали прямые рейсы. Причём аэропорт так же и назывался – «Фрунзе». На фасаде здания аэровокзала красовались два больших портрета – Брежнева и какого-то местного босса в очках.

– Не подскажете, кто это на портрете рядом с Брежневым? – поинтересовался я у какого-то киргиза в костюме и сплюснутым, словно по нему ударили сковородкой, лицом.

– Это первый секретарь ЦК компартии Киргизии товарищ Турдакун Усубалиевич Усубалиев, – с торжественностью в голосе ответил он.

– Понял, спасибо, больше вопросов не имею!

Фамилия Усубалиев мне вспомнилась, был такой деятель. Долго рулил вроде бы республикой, и умер, если память не изменяет, в глубокой старости. Может, и в этой реальности протянет до преклонных лет.

Столица республики располагалась в Чуйской долине, и вдалеке на юге виднелись горы Алатау. Поселили участников турнира в Доме отдыха на окраине Фрунзе. Причём назывался он «Иссык-Куль», хотя до знаменитого горного озера отсюда добираться было более полутора сотен километров. Оказалось, что для желающих туда будет организована экскурсионная поездка. Хотя что делать на Иссык-Куле в апреле… Летом я бы с удовольствием там поплавал, хотя горная вода в этом озере даже в самую жару остаётся, наверное, достаточно холодной.

Итак, живём и питаемся в «Иссык-Куле», а тренируемся в спортзале «Динамо», посменно. Всё-таки больше 80 участников, за один раз все просто не втиснутся. Среди ребят встречались и знакомые лица, кого-то помнил наглядно, с кем-то доводилось и на ринге пересекаться. Сароян, Иняткин, Илюк, Ващюк… Не скажу, что они выглядели сильно счастливыми при встрече со мной. Из вежливости, конечно, улыбались, жали руку, но, видимо, понимали, что, раз я приехал (вернее, прилетел), то им о победе можно забыть.

Нет, они наверняка рассчитывали всё же побороться за Кубок и грамоту победителю, и это здорово, никогда нельзя сдаваться раньше времени. Просто я реально фаворит и, если бы можно было делать ставки, то все однозначно ставили бы на меня. Я бы и сам на себя поставил, хоть на Западе, например, такое почему-то запрещено. Нет, понятно, если человек ставит на своё поражение и «сливает» бой, а если на свою победу? Почему это запрещено?

Я слышал – вернее, читал где-то в интернете – что в СССР, не считая официальных на ипподромах, существовали подпольные тотализаторы, где можно было сделать ставки на те же боксёрские поединки. В таком случае не исключено, что и на меня кто-то поставил, надеясь что-нибудь заработать. Правда, если все будут ставить на фаворита, то выигрыш составит не очень большую сумму. А вот если я неожиданно проиграю…

Хм, лучше о таких вещах не думать. Нужно сосредоточиться исключительно на боксе, отбросив в сторону посторонние мысли. Хотя, например, как отбросишь мысли о беременной жене? Вольно или невольно, но я чуть ли не постоянно думал о ней и молил про себя Бога доносить плод, дать родиться ему здоровым и в срок.

В нашей весовой категории было 8 участников, таким образом, мы начинали с ¼ финала. Первым моим соперником по жребию выпало стать боксёру из Ленкорани Ильхаму Исмаил-Заде. Впервые увидел его только на взвешивании. Чуть крупнее меня, чуть выше, руки чуть длиннее… В общем, всего по чуть-чуть больше, включая нос. Кроме, разве что, длины чёрных, курчавых волос.

Мои-то отросли вполне себе, чтобы можно прикрыть верхнюю часть ушей, но чёлку я попросил парикмахера сделать покороче, чтобы во время боя волосы не лезли в глаза. А ухо, кстати, вполне себе зажило, только неровность ушной раковины напоминала о людоедских наклонностях Мухаммеда Али. Надеюсь, больше каннибалов на моём боксёрском пути не встретится, а то так можно вообще без ушей остаться.

Если в глазах окружающих я видел уважение и даже некоторое подобострастие, то этот азербайджанец смотрел на меня как на равного, можно сказать, с некоторым вызовом. Ну-ну, посмотрим, что ты покажешь на ринге.

На удивление, соперник держался хорошо. Или я, может, недостаточно настроился, хотя дважды посылал оппонента в нокдаун. Вроде и в концовке прибавил, но соперник удачно оборонялся, хорошо двигаясь на ногах. Как бы там ни было, нам пришлось провести на ринге все три раунда, по итогам которых судьи единогласно отдали мне победу.

– Что-то ты расслабился, – попенял мне Лукич, когда мы шли в раздевалку. – В спаррингах вон как лев дрался, а тут… Не хватило тебе спортивной злости.

– Сам знаю, Семён Лукич, – вздохнул я покаянно. – Постараюсь в следующем бою не оплошать.

Моим соперником в полуфинале стал Камо Сароян. Так вот, один за другим представители двух исстари ненавидящих друг друга наций. Вот если бы они сошлись на ринге… Представляю, какая была бы рубка.

Конечно, в СССР все народности якобы жили в мире и дружбе, даже в Баку проживало немало армян, но просто советская власть умела прижать к ногтю националистов, которые сидели тише воды – ниже травы. А как только эта советская машина начала работать со сбоями – тут сразу всё дерьмо и полезло. А яблоком раздора стал Нагорный Карабах, который и в моём будущем всё никак не могли поделить армяне с азербайджанцами.

Но меня эти политические дрязги в данный момент волновали меньше всего, на кону стоял выход в финал, и потому я постарался перед боем набраться той самой спортивной злости, без которой победа даже над заведомо слабым противником может стать проблематичной.

Камо, к моему удивлению, не стал проводить разведку, а сразу пошёл вперёд, выбрасывая удар за ударом. Мне даже пришлось какое-то время от него побегать, как-то не хотелось сразу же ввязываться в драку, толком не разогревшись. Но к середине первого раунда стартовый запал Камо иссяк, и я постепенно начал перехватывать инициативу. Не знаю, что там по очкам, но у меня под левым глазом взбухала гематома, а у моего соперника кровоточила разбитая губа. Повреждение редкое, учитывая наличие во рту капы, и достаточно дискомфортное. Каждое следующее попадание усугубляет травму. И хоть я, повинуясь неписаному кодексу чести, старался специально в эту часть лица не бить, во всяком случае акцентированно, но то один, то другой скользящий удар задевал и расширял рану. Закончилось всё тем, что на исходе второго раунда рефери остановил бой, пригласил на ринг врача, и тот, осмотрев повреждение, покачал головой:

– Тут и так глубокое рассечение, придётся накладывать швы. Думаю, не стоит усугублять.

Сароян чуть не плакал, услышав вердикт. Когда меня объявили победителем, мне оставалось лишь похлопать соперника по плечу, мол, не грусти, всякое бывает. Камо вяло отмахнулся, из последних сил сдерживаясь, чтобы не пустить слезу.

Ну не знаю, он что, всерьёз рассчитывал на победу? Ведь по ходу боя я доминировал, и если не считать относительно равный промежуток на старте поединка, то в дальнейшем я Сарояна просто перебил и перебегал. Моя выносливость никуда не делась (тьфу-тьфу), и в третьем раунде я планировал ещё больше взвинтить темп. Кто знает, может, всё закончилось бы нокаутом, и снятие из-за травмы – это ещё вполне достойный исход для моего соперника.

Перед воскресными финалами у нас был день отдыха. Как раз в субботу предлагалось посетить Иссык-Куль. Так как по Фрунзе я уже спел побродить и ничего интересного для себя здесь не обнаружил, то всё же согласился сесть в автобус и отправиться к знаменитому озеру, которое совсем скоро, в мае будет окружено морем маков. Но трава уже зеленела, так что пейзаж был не настолько унылым, каким я ожидал его увидеть.

Все желающие – а боксёров и тренеров набралось около полусотни – уместились в один автобус. С нами был, естественно, экскурсовод, причём русский, представившийся Владимиром Сергеевичем, который бубнил в маленький, на витом шнуре микрофон:

– Иссык-Куль буквально переводится как «Горячее озеро». Любопытно, что в него втекает более 80 рек и ручейков, и нет ни одной вытекающей. Из-за этого происходит скопление солей, и вода в озере слабо-солёная, а потому непригодна для употребления ни людям, ни животным. За это в старину озеро называли Туз-Куль, что означает соленое озеро.

Рассказал он и про окружающую природу, тоже сожалея, что сейчас не май и мы не можем увидеть, как вокруг нас полыхает ковёр алых маков.

– А лучше летом съездить, можно было бы позагорать, – негромко прокомментировал сидевший перед нами с Лукичом белобрысый парень.

Боксёр, средневик, видел вчера его бой, по очкам одолел соперника из Латвии и вышел в финал. Имя и фамилию вот только запамятовал.

Широкая гладь озера показалась как-то неожиданно, когда наш автобус обогнул гору.

– Вот он, красавец Иссык-Куль, – уже не в микрофон, но достаточно громко сказал Владимир Сергеевич и обернулся к нам. – Сейчас выгрузимся, два часа у нас на прогулку на небольшом теплоходе по озеру, затем обед в пансионате, после чего возвращаемся обратно. Я смотрю, кое-кто и фотоаппарат прихватил, – посмотрел он со значением на меня. – Правильно, тут есть прекрасные места, на фоне которых можно запечатлеть себя и друзей на память.

Пансионат «АК-Жол» располагался на северном берегу Иссык-Куля, куда мы, собственно, и подъехали. У пристани на гонимых ветерком волнах покачивался небольшой прогулочный теплоходик с выведенной на белом борту голубой краской надписью «Елена». По идее все должны уместиться на палубе, правда, мест на принайтованных к бортам двух скамейках всем не хватит, кому-то придётся постоять.

Я подумал и сказал Лукичу, что лучше прогуляюсь по бережку в поисках обещанных видов для фото, и тот выразил желание составить мне компанию.

– С детства не переношу качку, – признался тренер. – Поэтому и в мореходку не стал поступать, а ведь мечтал стать моряком.

– Откуда у нас в Свердловске мореходка?

– Так я в Одессу хотел ехать, там есть мореходное училище. Глядишь, в войну на море воевал бы, а так все четыре года в пехоте. Вот этими ногами дошёл до Будапешта, там и Победу встретил.

Казаков никогда не рассказывал о войне, да никто из его учеников, включая меня, и не настаивал. Однажды лишь, на 9 мая, я видел его в костюме с десятком медалей под левым лацканом и орденом «Отечественной войны» II степени. И то Лукич как-то смутился, увидев меня.

– Хорошо, можете гулять, – сказал нам на наше предложение Владимир Сергеевич и посмотрел на циферблат своей «Ракеты». – Только далеко не уходите, к 13 часам собираемся у входа в пансионат и идём обедать.

Мы шли с Казаковым вдоль пологой береговой линии, где волны лениво наползали на прибрежный песок. Никаких скал по типу крымских, с которых можно было бы нырять в воду, не наблюдалось. В основном сплошные песчаные пляжи, где-то почище, где-то погрязнее, но в целом ландшафт был довольно однообразным. Иногда попадались деревца, кривые и невысокие. Хотя дальше от берега за одним из санаториев у подножия горы виднелся хвойный лесок. Ещё дальше по берегу слева был виден какой-то посёлок, а справа метрах в ста от берега с утлой лодчонки ловили рыбу двое мальчишек, на вид лет по 10–12.

– И не боятся, – покачал головой Лукич. – Погода-то вон какая неспокойная, и лодка у них так и прыгает по волнам.

– Да они местные, думаю, не первый раз, знают, что делают. Может, даже родители в курсе, чем они занимаются.

В этот момент с озера налетел особенно сильный порыв ветра, лодка с юными рыбаками взлетела на гребень волны и… тут же судёнышко накрыла следующая волна. А мгновение спустя мы увидели, что в лодке, явно набравшей воды, остался только один рыбак.

– Твою ж мать, а второй куда делся? – задал невысказанный мною вопрос Казаков. – Неужто смыло?

Парнишка в лодке стоял согнувшись, держась руками за борт, и всматривался в воду. Ещё и кричал что-то, но отсюда было не разобрать, что, хоть ветер и дул в нашу сторону. И тут я увидел, что метрах в пятидесяти от лодки параллельно берегу в воде что-то мелькнуло. Точно, голова!

Я тут же принялся стягивать с себя куртку, рубашку, кроссовки и джинсы. Лукич хотел было что-то сказать, да махнул рукой, мол, понимаю, что вода ледяная, да пацана спасать надо. А сам я уже не в том возрасте, так что извини.

Я бы и сам пожилого тренера в воду не пустил, ещё и его потом спасай. И без того неизвестно, получится ли парня вытащить, да и самому выплыть.

Я с разбегу влетел в воду… Ух, и впрямь ледяная! Дыхание на несколько секунд перехватило, в какой-то миг подумалось, что вдохнуть так больше и не удастся, но ничего, продышался. Часто работая руками, кролем рванул в сторону, где последний раз видел тонущего горе-рыбака.

Волны накатывали одна за другой, то и дело приподнимая меня вверх и бросая вниз. Пока доплыл до примерного места – нахлебался солоноватой воды. На очередном гребне успел осмотреться. Ага, вон лодка, паренёк на ней, лицо явно азиатского типа, что-то кричит и показывает рукой чуть правее. Понятно, значит, второй там, вот только уже и головы его не видно…

Умом я понимал, что, если парень нахлебался воды и пошёл ко дну, то шансы найти его практически равны нулю. Не знаю, что тут с подводными течениями, но мальчишку вполне могло отнести в сторону.

Я набрал воздуха и нырнул. Насколько же под водой тише, чем сверху. Только чем глубже, тем больше вода на уши давит. И видно плоховато. Это в тихую погоду, я слышал, вода тут прозрачная, а сейчас вроде и дно не так близко, чтобы с него муть поднималась, а всё равно вижу только на расстоянии вытянутой руки.

Воздух в лёгких почти закончился, и мне пришлось вынырнуть на поверхность. Лодка оказалась дальше метров на двадцать. То ли меня отнесло, то ли её, то ли всех вместе… Парнишка с отчаянием смотрел на меня, уже не делая никаких жестов, в его глазах читалась одновременно отчаяние и надежда. Ну ладно, с Богом!

Да, сейчас только на НЕГО и остаётся рассчитывать. А если бы был древним греком, то вознёс бы молитву Фортуне. Или это древнеримская богиня? Да какая разница, тут кому угодно молиться начнёшь, чтоб ребёнка спасти, хоть богу, хоть чёрту. Хотя лучше со вторым дела не иметь, иначе плата за услугу может быть слишком высокой.

Мне повезло. Когда я уже собирался снова всплывать, увидел под собой какой-то тёмный сгусток, протянул руку, и мои пальцы коснулись чьего-то плеча. Ну, чьего – понятно, вряд ли тут плавали ещё какие-то утопленники. Я кое-как ухватил парня за короткие волосы и, усердно работая тремя свободными конечностями, начал выкарабкиваться наружу. Только бы хватило воздуха, думал я, выгребая к свету. Хватило…

Уже на поверхности заглотнул солоноватой воды из поднявшей меня вместе с моей добычей волны. Едва не вырвало, но справился, и погрёб одной рукой в сторону лодки. Всё-таки ближе, чем до берега. Увидев, что я плыву, схватив его друга за волосы, парнишка вцепился в вёсла и сам стал грести в нашу сторону.

– Дяденька, давайте я помогу Абакира вытащить!

Подняв голову, я увидел склонившееся надо мной конопатое лицо с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами. Оказывается, лодка вот она, едва в борт головой не врезался.

– Помогай, – согласился я и, насколько мог, приподнял обмякшее тело Абакира.

Парень ухватил его подмышками, от натуги на его шее выступили жилы, я же продолжал толкать утопленника вверх. И наконец он оказался в лодке.

Какое-то время я приходил в себя, держась обеими руками за верхний край борта раскачивавшейся лодки. Это даже при моей выносливости я так выдохся, а обычный человек… Он бы сам камнем на дно пошёл.

Потом сделал усилие и, подтянувшись, перевалился через бортик, оказавшись снова в воде, которой тут было по щиколотку. Но на плаву судёнышко всё же держалось, главное, что не видно трещин в корпусе.

– Как он?

– Не дышит, – чуть не плача, сообщил на почти чистом русском паренёк.

Я приложил два пальца к сонной артерии… Нет, не бьётся. Так, понятно, нахлебался воды утопленник, находится в состоянии клинической смерти. Если не запустить сердце в течение двух-трёх минут – всё, можно сразу нести пацана на кладбище.

Что там делают в подобных случаях? Давить на грудную клетку – можно и рёбра несформировавшиеся переломать, которые, чего доброго, проткнут острыми концами лёгкие. Можно попробовать другой способ.

Я положил парня животом на своё колено, сделав так, чтобы его голова оказалась ниже груди, легонько нажал… Никакого эффекта. Тогда нажал посильнее, и изо рта утопленника полилась вода. А затем он закашлялся, начались рвотные позывы, и у меня камень свалился с души. Ф-фух, кажется, обошлось!

Через пару минут Абакир почти полностью пришёл в себя. Что-то кричал с берега, размахивая руками, Казаков, но отсюда было не расслышать.

– Тебя как звать? – спросил я обрадованного товарища Абакира.

– Уркаш.

– Давай-ка, Уркаш, снимай с себя куртку, а я пока с него мокрую одежду стащу. И греби понемногу к берегу.

Абакира колотило мелкой дрожью. Посиневшими губами он кое-как, прерываясь, выдавил что-то на своём, потом, видимо, сообразив, что перед ним русский, перевёл:

– Даже не понял, как меня за борт смыло. Вы меня спасли? Спасибо вам, дяденька!

– Потом благодарить будешь. Эх, спирту бы сейчас, по идее тебя растереть как следует надо.

Да и мне не помешало бы пару глотков сделать, подумал я, чувствуя, как и меня начинает лихорадить на пронизывающем ветру. Тогда уж лучше я физическим трудом разогреюсь.

– Ну-ка, Уркаш, уступи место старшим.

Не скажу, что я большой мастер гребли, но кое-какой навык с прошлой жизни имел. Да и берег стал значительно быстрее приближаться, когда я взял весла в руки. Правда, лодчонку то ли каким-то течением, то ил просто ветром пыталось отнести от берега, поэтому приходилось прикладывать дополнительные усилия.

– Живой?

Не знаю, к кому относился этот возглас Казакова, но, поскольку все вроде были живы, я, вытаскивая с помощью Уркаша и того же Лукича лодку на песок, ответил:

– Живой. И я, и спасённый.

– Ну слава Богу!.. Как же тебя угораздило в воду свалиться?

Это он уже к Абакиру обращался. Тот испуганно жался в куртку друга. На берегу вроде как казалось не так холодно, как на воде, но всё равно после пережитого ещё и от нервов, наверное, нас с ним колотило.

– Вы где живёте? – спросил я Уркаша.

– Да вон в том посёлке, в Бостери.

– Ну и чешите тогда домой. Ты, Абакир, так и скажи родителям, что в воду свалился, пусть тебе лекарства какие-нибудь дадут на всякий случай, а ещё лучше врачу покажут. Есть у вас тут врач?

– Фельдшер есть, – ответил за него Лёшка.

– Ну хотя бы фельдшеру. Всё, бывайте, пацаны!

И мы с Казаковым поплелись обратно к пансионату. Хорошо, что, перед тем, как устроить заплыв, я догадался снять с себя одежду и обувь, оставалось лишь выжать трусы и носки, которые я всё же не догадался стянуть.

Всю дорогу Казаков не уставал костерить современную молодёжь, которая ни о себе, ни о своих родителях не думает.

– Вот утони он – это какое же горе было бы родителям! – возмущался он. – Тем более если единственный ребёнок в семье. Нет, я понимаю, молодость, всё такое… Сам в детстве был сорванцом. Но всё же, всё же… Эх! Ты сам-то себя как чувствуешь? Не знобит?

– Ну как… После такого купания всё ещё зуб на зуб не попадает. Сейчас нужно будет в столовой водочки грамм двести взять. Если получится, конечно.

– Может, магазинчик какой попадётся? – предположил Лукич.

– Да что-то пока шли оттуда, никаких магазинов я не заметил. Это надо было тогда в тот посёлок идти, как его… Бостери.

В столовую попасть так быстро не удалось. Пришлось ждать, когда вернётся прогулочный теплоходик, когда все соберутся и мы организованным строем войдём на территорию пансионата и затем в отдельно стоявшее здание столовой. Впрочем, в него можно было попасть через переход и из здания самого пансионата, но мы вошли с улицы. К этому времени я уже чувствовал, как меня начинает лихорадить по-настоящему, и похоже, водкой уже было не обойтись.

Её, впрочем, в столовой и не оказалось. Спиртное разливали в баре, но нам туда, как посторонним, ход был заказан. К местным врачам я обращаться не стал, пришлось терпеть до возвращения в Дом отдыха, при котором имелся собственный врач-терапевт. Вернее, врачиха – задастая тётка лет под пятьдесят в больших очках.

– Что случилось?

– Да вот искупался в Иссык-Куле, и чувствую, что лихорадит. Не простыть бы…

– Да вы что, молодой человек! Вода-то ещё ледяная! Вы зачем полезли?!

И ещё минут пять в таком духе. Можно было бы, конечно, рассказать истинную причину моего «купания», но я чувствовал, что мне становилось всё хуже и хуже, и потому попросил врачиху дать мне какие-нибудь таблетки.

– У вас температура 38.2, - констатировала она, посмотрев на отобранный у меня градусник. – И я боюсь, что это не простая простуда. Хрипов в лёгких и бронхах я пока не слышу, но так рано они могут и не появиться. Давайте-ка мы вас в больницу отправим, в город.

– Какая больница, товарищ доктор?! У меня завтра финал!

– Какой финал?! – в тон мне повысила голос терапевт. – Ещё неизвестно, сможете ли вы с постели завтра встать! Пока прописываю постельный режим, а вечером ещё зайду, послушаем вас и померяем температуру. Вы из какого номера?

– Тридцать восьмого…

– Вот и ждите, где-нибудь после ужина загляну. Если состояние ухудшится, то придётся вызывать «скорую». А пока давайте-ка я вас уколю.

– Ну что? – спросил поджидавший за дверью Казаков.

Я махнул рукой:

– Сделала укол, прописала постельный режим и дала таблеток всяких. Вечером зайдёт проверит.

– Ё-моё, а ведь у тебя завтра бой… Это что же, снимаемся?

– Погоди, Семён Лукич, может ещё и обойдётся.

Не обошлось… К вечеру мне совсем поплохело, несмотря на укол и таблетки, и когда врачиха пришла меня проведать, я видел её словно в каком-то мутном мареве. Она приложила показавшуюся холодной ладонь к моему лбу и спустя пару секунд отдёрнула.

– Однако… Ну-ка давайте градусник поставим.

Градусник показал 39.3. Прослушивание лёгких и бронхов при помощи стетоскопа подтвердило наличие посторонних шумов, и вердикт доктора был однозначен – госпитализация. И ещё один укол в мягкое место, после которого мне стало чуть легче.

– Ладно, Лукич, это же не финал Олимпийских Игр, и даже не чемпионата страны, – успокаивал я его, пока мы дожидались «скорой».

Ночь я провёл в Республиканской клинической больнице Минздрава КССР, под капельницей, в полубессознательном состоянии. Свозили на рентген, оказалось – пневмония. Хорошо, не двусторонняя, обошлось без реанимации.

Перед тем, как пройти в палату и лечь под капельницу, попросил разрешения выскочить в приёмное отделение, чтобы сказать пару слов Казакову.

– Семён Лукич, как прилетишь домой – позвони моей Полине. Наверняка переживать будет, когда я не вернусь в срок, а ей нельзя, она у меня в положении…

– Беременная?!

– Ага. Ты извини, что не сказал раньше, сглазить боялся…

– Да ладно, я не в обиде.

– В общем, чтобы не сильно волновалась, скажи, что палец на ноге сломал.

– Я без тебя никуда не полечу, – насупившись, заявил тренер. – Буду здесь, пока ты не выздоровеешь, вместе полетим в Свердловск.

– Семён Лукич…

– Не спорь!

– Уболтал, – вздохнул я и закашлялся.

Вот ещё и кашель привязался, причём такой, что, казалось, выхаркаю лёгкие. Откашлявшись, протянул наставнику четыре 25-рублёвых купюры:

– Жить тебе где-то надо будет, питаться, передачки мне носить… Бери, это расходы на меня.

Казакова с передачкой пустили только на четвёртый день моего пребывания в больнице. К тому времени я три дня провалялся под капельницей, и только когда пошёл на поправку и иглу вытащили из моей вены, разрешили посещение.

– Звонил?

– Звонил. Переживает очень.

– Хм… Если бы узнала про воспаление – переживала бы ещё больше.

Лукич чуть помялся, потом всё же выдал:

– Из-за твоего неучастия в финале такой скандал был… Мол, что ты себе позволил, как мальчишка, в холодном озере купаться. Ну я и не выдержал, рассказал, как дело было. Что, мол, парнишку спасал. Обещали проверить данный факт.

В итоге в больнице я провалялся 10 дней. За два дня до выписки меня навестил лично главный врач Жунус Султанбаевич Жунусов в сопровождении ещё какого-то представительного, русского по виду дядьки и представительной же тётки-киргизки. Интересовался состоянием моего здоровья, да так обходительно общался, словно я какая-то шишка. С чего бы?

А в день выписки с утра порог моей палаты в сопровождении всё того же главного врача важно переступил не кто иной, как глава республики Турдакун Усубалиевич Усубалиев. Я его сразу узнал – сходство с висевшим в аэропорту портретом было несомненным, хотя в жизни он выглядел всё же постарше. Помимо главврача его сопровождал ещё один важный товарищ в белой форме и в фуражке с белым же верхом, со значком «ОСВОД» на груди. Я сидел на постели, но при появлении столь представительной делегации поднялся, пару секунд спустя пожимая протянутую руку.

– Здравствуйте, Евгений Платонович! – сказал первый секретарь ЦК компартии Киргизии на чистом русском. – А вы, оказывается, у нас герой, спасли тонущего ребёнка, не испугались кинуться в ледяную воду. Ещё и вытащили мальчишку, можно сказать, с того света. При этом никому об этом не сказали и, если бы не ваш тренер – так бы никто ничего и не узнал. Те ребята тоже язык за зубами держали, боялись наказания от родителей. Что ж, скромность украшает человека, хотя при ваших регалиях вы могли бы ходить, задрав нос. Жолон Кудайкулович, давайте.

Он обернулся к сопровождавшему ему осводовцу, тот достал из портфеля грамоту и с торжественностью в голосе произнёс:

– Дорогой товарищ Покровский! Позвольте от лица республиканского Обществ спасения на водах выразить вам благодарность за спасение человека, вручить вам эту грамоту, а также значок «ОСВОД».

После чего ещё и пришпилил мне на лацкан больничной пижамы этот самый значок.

– А я от себя также хочу выразить благодарность, – добавил Усубалиев. – И также преподнести… Нет, не грамоту, а вот такой настоящий мужской подарок.

Жолон Кудайкулович снова подсуетился, быстро извлёк из портфеля какой-то продолговатый свёрток и протянул главе республики. А тот развернул кусок материи, и моим глазам предстал то ли нож, то ли изогнутый кинжал в красиво отделанных ножнах. Усубалиев протянул его мне, я принял презент с некоторым даже благоговением. Вытащил наполовину клинок из ножен, по лезвию шёл витиеватый узор.

– Дорогая работа, – довольно улыбаясь, прокомментировал Усубалиев. – Такие делает только один кузнец на всю Киргизию, живёт он в горах, его предки тоже были кузнецами… А это – вашей супруге. Я знаю, она у вас певица, сам по телевизору её видел, для сцены будет в самый раз. Тоже ручная работа.

И он протянул очередной подарок. На этот раз это был широкий браслет с большим зелёным камнем посередине. Мне оставалось только искренне поблагодарить за подарки.

Когда гости попрощались и покинули палату, я снова принялся вертеть в руках клинок. Да-а, и впрямь штучная работа, стоит, наверное, немало… А в самолёт с ним пустят? Впрочем, в это время ручную кладь досматривают не столь придирчиво, как это было в моём будущем. Конечно, не как в «Бриллиантовой руке», когда таможенник просто ставил всем подряд мелом крестики на чемоданах, но во всяком случае в личных вещах никто не роется.

Да и Полине, думаю, подарок придётся по вкусу, смотрится солидно. Куда всё это спрятать, пока меня не выписали… Ладно, пока в карманы засуну, благо что они широкие и глубокие. А значок не забыть потом отцепить, а то какому-нибудь больному достанется после меня. Нет, так-то понятно, что одежду после каждого больного должны по идее стирать, тогда значок достанется сестре-хозяйке.

Дверь палаты снова приоткрылась, на этот раз заглянула дежурная медсестра Варя – довольно миловидная девушка с русой косой из-под медицинской шапочки.

– Покровский, собирайтесь, на выписку.

На крыльце больницы меня поджидал Казаков. Пожали друг другу руки, а потом ещё он и обниматься полез, но так, скупо, по-мужски.

– Рад, – сказал он, – рад, что всё обошлось. Вчера снова твоей звонил, обрадовал, что сегодня выписываешься. Всё ещё думает, что палец лечил.

– Ну пусть пока думает, дома уж растолкую, что к чему. Да и подарки вон, гляди, какие везу.

Показал кинжал и браслет, оружие Лукича, естественно, заинтересовало больше, повертел в руках, осмотрел внимательно лезвие, проверил ногтем остроту заточки, поцокал языком.

– Да-а, знатная вещь… Ладно, держи свой ножик. Поехали в аэропорт, через два с половиной часа самолёт на Свердловск.

На работу я вернулся через три дня, даже не успев закрыть больничный. Не думал, что так соскучусь по чиновничьим делам. Хотя чиновничьими их можно было назвать с натяжкой.

С работы мне ещё домой звонили, в том числе те же Гена с Валей, наперебой выражали своё восхищение моим поступком, о котором гудит весь обком, и намекали, что местное начальство меня так же отблагодарит за проявленный при спасении ребёнка героизм. А Ельцин так лично заехал после работы, пришлось его чаем с вареньем поить, он, наверное, литра два выдул за разговорами, ну да и чай, и варенье у меня знатные. Покалякали о делах наших скорбных, которые на самом деле не такие уж и скорбные, а вполне себе животрепещущие.

Например, о том, что на местной швейной фабрике выпустили пробную партию джинсов, которая со дня на день должна поступить в продажу. А тут ещё 9 мая на носу с акцией «Бессмертный полк», в котором мы с Полиной тоже собирались принять участие. Я планировал пронести портрет одного из двух воевавших дедов, того самого, что не вернулся с войны. Так-то у меня и батя воевал, но он и второй дед были живы, тьфу-тьфу. А Полина тоже понесёт портрет умершего двадцать лет назад деда, и тоже по материнской линии.

Тут ещё пресса подоспела, и не только местная. Наших-то интересовало только спасение ребёнка, а «Комсомолку» – идея проведения Дня города и «Бессмертного полка». Скорее всего, главреду газеты просто подсказали, что надо бы просветить советских граждан насчёт таких тем, глядишь, хороший пример окажется заразительным.

Так что пришлось давать интервью, тщательно выверяя каждое слово. Вроде ничего лишнего не сболтнул, и всё, что нужно, упомянул. Номер с моим интервью вышел аккурат 8 мая. А 9-го мы с женой шли в колонне «Бессмертного полка». Я держал в руках портрет своего деда по материнской линии Якова Ивановича Фурсова – рядового, погибшего 23 сентября 1943 года при форсировании Днепра. Полина несла портрет также своего деда Порфирия Никаноровича Земцова, повоевавшего ещё и в Первую Мировую, а затем прошедшего всю Великую Отечественную, закончившегося войну в звании старшины и скончавшегося в 1953 году, аккурат через неделю после смерти Сталина.

В колонне шло около двух тысяч человек. Растиражированная прессой, включая телевидением, куда меня тоже приглашали в студию, акция нашла отклик в сердцах жителей Свердловска. И я, как и окружавшие меня люди, испытывал самый настоящий душевный подъём, аж ком к горлу подкатывал под звуки песни «Вставай, страна огромная!».

На следующий день спустя Рябов пригласил меня к себе. Вид он имел весьма довольный.

– Очень, очень понравилось, и не только мне, – сказал Яков Петрович. – Из Москвы звонили, поздравляли.

Он явно дожидался от меня какой-то реакции, и я изобразил на своей физиономии благодарную улыбку, мол, без вас, Яков Петрович, у нас ничего бы не получилось.

– Я вас, Евгений Платонович, собственно, зачем пригласил… Как вы смотрите на то, чтобы принять участие во всесоюзной конференции по патриотическому воспитанию? Выступите там с докладом, как реализуете проект на уральской земле, поделитесь, так сказать, опытом. Во всяком случае, на вас поступило официальное приглашение.

– Да в общем-то не против. А где это будет проходить?

– А я что, не сказал? Старею… Во Львов придётся лететь.

– Львов?! Хм, не ближний свет, – качнул я головой.

– Не ближний. Но есть шанс заявить о себе на весь Советский Союз. И Свердловск заодно лишний раз упомянуть не помешает.

– Ну, если уж Свердловск, то конечно, – улыбнулся я. – Когда эта самая конференция?

– С 17 по 19 мая включительно, с четверга по субботу, – уточнил он, полистав календарь.

На Львов из Свердловска прямых рейсов не было, пришлось лететь с пересадкой через Москву. Занятие утомительное, которое я скрашивал чтением прессы и свежего номера нашего иллюстрированного альманаха «Приключения и путешествия». Да ещё зубрил доклад, с которым мне предстояло выступить. Сильно мыслью по древу я не растекался, памятуя, что краткость – сестра таланта. Должен уложиться в пять-семь минут, после чего могут последовать вопросы из зала.

Аэропорт «Львів», куда приземлился наш самолёт, находился в 7 километрах от столицы Западной Украины. Солнечно, тепло (даже, я бы сказал, жарко), вдалеке виднеются горы, Карпатские, наверное… Участники конференции приезжали и прилетали каждый сам по себе. Поэтому меня никто не встречал, но десятка, которую я сунул водителю такси, позволила без проблем добраться до гостиницы «Турист». Когда я садился на заднее сиденье, укладывая рядом спортивную сумку с вещами и «дипломат», хмурый таксист спросил:

– Московським рейсом прилетіли? Це москаль?

– Из Свердловска я, добирался с пересадкой.

– А, с Урала… А к нам чего? Отдохнуть или по делам? – перейдя на чистый русский, спросил дядька.

– Конференция у вас проходить будет завтра и послезавтра, я на ней выступаю.

Я смотрел сквозь приспущенное по причине жаркой погоды стекло, рассматривая мелькавший мимо пейзаж. Поля, домики, трактора… Словно по родной Свердловской области еду.

– А что за конференция? – не успокаивался таксист.

– По патриотическому воспитанию молодёжи.

– Вона чово… І як же потрібно її виховувати, молодь? – неожиданно вновь перешёл на украинский водитель.

– В духе любви к Родине… Вы знаете, я устал после перелёта, если хотите узнать больше о патриотизме, то приходите на конференцию. Я, правда, пока не знаю, где она будет проходить, но, если захотите – сможете это выяснить.

Не сказать, что я и в самом деле так устал, что сил говорить не было, просто чувствовал, что этот тип начинает стебаться, а я очень не люблю, когда надо мной стебутся. Могу и ударить… Ну а таксист обиженно замолчал и до конечной точки маршрута больше рта не открыл. Лишь когда припарковались возле гостиницы, буркнул:

– Приехали.

– Дякую! – радушно улыбнулся я, и таксиста, увидевшего мою улыбку в салонном зеркале, буквально перекосило.

С сумкой в одной руке и «дипломатом» в другой я вошёл в фойе и направился к столику, на котором стояла табличка: «Регистрация участников конференции». Представился сидевшей за столиком женщине, показал паспорт, после чего был проинформирован, что конференция будет проходить в здании областного Дома профсоюзов. Завтра, 17 мая, первый день конференции, выступают одиннадцать докладчиков, я со своим рефератом в списке пятый. До обеда должны отстреляться, после чего для участников намечена экскурсия по Львову. Но это по желанию. А на второй день с утра состоится своеобразное подведение итогов.

– Питание трёхразовое, бесплатное. Вот талоны, на два дня, не потеряйте. А сейчас подойдите к дежурной и зарегистрируйтесь, за вами забронирован номер.

Я так и сделал. Подошёл, протянул паспорт.

– Здравствуйте! Я на конференцию, за мной должен был быть забронирован номер.

– Покровский Евгений Платонович, – прочитала молодая женщина и глаза её под взметнувшимися вверх тонко выщипанными бровями округлились. – Ой, вы тот самый Покровский?

– Тот самый, – одарил я её улыбкой. – Так что насчёт номера?

– Ой, – снова ойкнула она, – извините… Одну секунду… Номер 123, это 3-й этаж. Вот ключи. Только номер двухместный, с вами будет жить командированный из Эстонии, тоже на конференцию, он пока не регистрировался.

Номер оказался так себе. Даже телевизора не имелось, он стоял в аппендиксе коридора, типа комнаты отдыха без двери, и так, как я понял, было на каждом из 9 этажей. В принципе руководство гостиницы можно понять – слишком уж затратно в каждый номер ставить по телевизору.

Зато санузел в номере имелся, и я первым делом с дороги принял душ, после чего переоделся в трико. Только сунул ноги в привезённые из дома тапки, как раздался стук в дверь. Оказалось, товарищ из Эстонии пожаловал.

– Добрый день! Иво Коппел, – произнёс он с характерным акцентом, протягивая руку. – Можно просто Иво.

Ага, была вроде бы такая фамилия среди докладчиков.

– Очень приятно, Евгений Покровский. Можно просто Евгений.

Мы рассмеялись. Эстонец, на вид будучи старше меня лет на десять, вызывал симпатию. Не все же они там националисты, ненавидящие русских. Всё-таки им с детства вдалбливали, что СССР – это из Родина, оплот мира во всём мире, страна равных возможностей, где каждый получает по труду, и так далее. Хотелось верить, что и Иво Коппел чужд националистическим убеждениям и верит в идеалы коммунизма.

– А вы ведь тот самый Покровский? Олимпийский чемпион, победитель Мухаммеда Али и автор песен, которые знает вся страна. А ваша пластинка с группой «Альфа», та, что в Америке вышла… Вы не представляете, чего мне стоило её достать.

На ужин мы отправились вместе. Те, кто предъявлял талоны участников конференции, получали ограниченный набор блюд, но с западноукраинским колоритом и в объёмах, достаточных для того, чтобы нормально наесться. В качестве основного блюда предлагались тушёная капуста с грибами и мясом, либо закарпатский бограч, представлявший собой по сути гуляш, приготовленный в казанке из нескольких видов мяса с карпатскими травами, кореньями и венгерской паприкой. Я выбрал бограч. Также на моём подносе оказались картофельные драники со сметаной (был вариант с варениками), львовский штрудель с яблоком, стакан компота и стакан ряженки.

Затем посидели в «красном уголке» перед телевизором. Вернее, постояли, так как сидячие места на двух обитых дерматином диванчиках, двух креслах и нескольких стульях были заняты. Шла как раз программа местного телевидения, показывали новости, причём на мове. В принципе, понять, о чём говорит диктор, было можно, но это нужно было напрягать мозг, и информация доходила с запозданием. Я то и дело ловил на себе любопытные взгляды. В общем-то давно успел привыкнуть к повышенному вниманию к своей персоне и перестал обращать на это внимание. Тем более никто пока не рвался за автографами.

После новостей поставили запись оперы Вериковского «Наймычка» Львовского театра оперы и балета. Я поглядел минут десять и шепнул Иво, что пойду в номер. Мол, устал после этих перелётов, глаза слипаются.

– Да и я, пожалуй, пойду, – он с трудом скрыл зевок.

На следующее утро после завтрака участники конференции собрались в фойе, были перечислены по списку и получили приглашение садиться в поджидавший нас автобус. Дом профсоюзов располагался на проспекте Шевченко, 7, ехать оказалось не так уж и далеко. Здесь нас снова зачем-то регистрировали, после чего мы проходили в довольно вместительный актовый зал. Докладчики занимали места в первом ряду, мы с Иво сели рядом. Здесь же по центру расположились сам первый секретарь ЦК ВЛКСМ Евгений Тяжельников, первый секретарь ЦК ЛКСМ Украины Андрей Гиренко, какой-то местный начальник и… исполняющий обязанности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Александр Яковлев. Тот самый, что стал одним из идеологов Перестройки и развала страны в моей прошлой жизни. О том, что будет Тяжельников, я знал заранее. А вот про остальных был не в курсе. Так что появление Яковлева для меня стало полной неожиданностью.

Выглядел он, конечно, моложе, нежели на известных мне по будущему фотографиях, но узнаваемо. Я на всякий случай решил подождать, когда его объявят, если объявят, конечно.

Наконец все расселись, вышел ведущий – лощёный тип в сером с отливом костюме – объявил конференцию открытой, и мы встали под звуки гимна СССР. Когда снова сели, ведущий перечислил почётных гостей (и да, среди них был Яковлев!), а затем пригласил на сцену для приветственного слова к участникам всесоюзной конференции Тяжельникова.

К счастью, речь Евгения Михайловича была не слишком длинной, всего-то минут на пять, после чего наступило время докладчиков. Я немного волновался, когда выходил к трибуне с папкой в руке, но, едва начав доклад, тут же успокоился. Рассказал о наших инициативах не только с «Бессмертным полком», но и Днём города. Этот праздник, по моему глубокому убеждению, также способствует укреплению патриотизма к родному краю. Сильно мыслью по дереву не растекался, памятуя о том, что краткость – сестра того, чего у меня вроде бы в избытке. Получил свою порцию аплодисментов и вернулся на место, а меня за трибуной сменил Иво. Даже вопросов из зала не было, как-то всё слишком уж казённо проходит.

Закончилось всё около двух пополудни. Автобусом нас отвезли обратно в гостиницу, где мы успели переодеться, избавившись от костюмов с галстуками, пообедать, а затем предлагалось грузиться в тот же, приданный нам автобус, чтобы на нём совершить экскурсию по Львову.

– Поедем? – спросил меня Иво.

– Знаешь, я лучше, пожалуй, прогуляюсь дикарём. Не очень люблю все эти хождения строем.

– А можно я с тобой?

В его глазах было столько мольбы, что я не выдержал, улыбнулся:

– Да пошли, что мне, жалко, что ли… Я вон и фотокамеру прихватил, потом тебе фото по почте вышлю, только адрес свой оставь. Начнём с центра? Думаю, там находятся основные исторические достопримечательности.

Надо же такому случиться, что у городской ратуши мы наткнулись на экскурсию, от которой сбежали. Гид объясняла участникам конференции, что четвёртая по счёту ратуша построена в 1835 году, и вот этих двух львов, которые охраняют вход, жители Львова называют бургомистром и мэром.

Оттуда мы с Иво направились к дворцу Потоцких, посмотрели собор святого Юра и костёл Иоанна Крестителя XIII столетия. Вот же, лавки для прихожан, не нужно стоять всю службу, как в православном храме, что для пожилых и больных весьма затруднительно.

Не смогли пройти мимо Латинского собора и Доминиканского монастыря с собором, в котором сейчас располагался музей истории и религии, экспозицию которого мы по ходу дела осмотрели.

– Ну что, может, обратно двинем? – спросил явно подуставший Иво, глянув на часы.

– Согласен, тем более ужин скоро… А может, перекусим вон в той харчевне?

Я кивнул в сторону занимавшей первый этаж жилого дома постройки прошлого, а то и позапрошлого века харчевни под вывеской «Карпаты». Иво не имел ничего против.

Внутри харчевня была оформлена весьма живописно. Повсюду дерево, на стенах пейзажи Карпат, головы оленей и кабанов, чучела птиц… Обслуживали посетителей официантки в национальных нарядах. Мы нашли свободный столик, заказали борщ на свекольном квасе, львовские колбаски с гарниром из картофеля, запечённую с грибами под сметанным соусом форель, и местное пиво, на вкус оказавшееся весьма отменным. Недаром вывеска на стене гласила: «Кто львовское пиво пьет – сто лет проживет».

Из харчевни мы вышли наевшимися и разомлевшими.

– Лепота, – протянул я, вдыхая воздух полной грудью.

– И цены приемлемые, – поддакнул Иво.

Тут он был прав, каждый из нас раскошелился на три рубля с копейками. Причём порции были достойные, недаром так и тянуло сыто рыгнуть.

Не успел я додумать эту мысль, как левое плечо обожгло болью. Что за хрень?! Морщась и шипя сквозь зубы, я перевёл взгляд вниз, увидев, что на рукаве куртки, из которой был выдран кусок, расплывается тёмное пятно.

– Эй, что это? – услышал я голос Иво. – Ты что, ранен?

Вот именно, что ранен. Что это ещё могло быть, кроме выпущенной в моё плечо пули, причём выпущенной из оружия с глушителем? И следующая могла стать уже смертельной.

– Бежим! – крикнул я попутчику, хватая его за руку и увлекая за угол.

За углом, прижавшись к стене дома под удивлёнными взглядами прохожих я лихорадочно размышлял, откуда же всё-таки стреляли и кто стрелял? Кому я перешёл дорогу? Те же вопросы, похоже, донимали и Иво, обратившемуся ко мне:

– Женя, ты так кровью истечёшь. Нужно вызвать «скорую помощь». И милицию, тебя ведь чуть не убили.

– Чуть не считается, – криво усмехнулся я.

Я снял куртку, стянул рубашку и осмотрел рану. На самом деле всё оказалось не так страшно, как я мог предполагать. Пуля прошла навылет, через мышцу, но главное – кость была не задета.

Тут уже и народ вокруг стал собираться.

– Что случилось? Що сталося? – слышалось со всех сторон.

– Товарищи, здесь небезопасно, – громко предупредил я. – Какой-то псих стреляет по людям, расходитесь.

Повторять не пришлось, и уже несколько секунд спустя вокруг нас было пусто. Я же, действуя одной рукой, вытащил из джинсов ремень и попросил Иво перетянуть руку выше раны, практически подмышкой. Закончив, эстонец спросил у проходившей мимо и ничего ещё не подозревающей женщины:

– Не подскажете, где тут ближайший телефон-автомат?

– Так вот же, на следующем перекрёстке.

Туда мы и рванули. Телефон, к счастью, работал, Иво сначала вызвал «скорую», и тут же позвонил в милицию. Жовто-блакитных цветов «УАЗик» (жёлтый с синей полосой на боку) примчался минут через семь. Из него выскочили трое патрульных, один держал в руках АКМС.

– Что случилось? – спросил капитан, косясь на моё окровавленное плечо.

– Стреляли, – ответил я фразой Саида, после чего вкратце обрисовал ситуацию.

Капитан тут же по рации из машины доложил своему руководству. «ПАЗ-653» с целым, наверное, взводом милиционеров прибыл одновременно с чёрной «Волгой» чекистов, а буквально минуту спустя появилась и «скорая», и тоже на шасси «ПАЗ-653». К этому времени раненая рука почти полностью онемела, и врач слегка ослабил повязку.

– Мы у вас его забираем, – сказал он общавшемуся со мной чекисту. – Нужно срочно почистить раневой канал, в нём могут застрять ворсинки одежды, и делать это лучше не в полевых условиях.

– Хорошо, мы вас сопроводим, – сказал чекист, и они сели в «Волгу», готовясь следовать за нами.

Да-а, думал я, трясясь в салоне санитарной машины, теперь весь Львов не один день на ушах будет стоять. Слухи разлетятся вообще по всему Союзу. Как же, на известного спортсмена и композитора совершено покушение. Да ещё не с ножом или кастетом в подворотне, и из снайперской винтовки, ну или на крайний случай пистолета с глушителем. Прямо как в голливудских боевиках, мать его! Кому же я дорогу-то перешёл?

Ответа на этот вопрос у меня не было.

После того, как мне оказали всю необходимую помощь, под местной анестезией прочистив, заштопав и перевязав рану, я оказался в руках сотрудников регионального Управления госбезопасности. Допрос (по-другому это трудно было назвать) длился почти час, всё допытывались, кто мог испытывать ко мне неприязненные чувства.

– Что, так и не удалось никого задержать? – спросил я, улучив момент.

– Пока нет, мы работаем в этом направлении, – уклончиво ответил собеседник.

Закончилось всё тем, что с меня взяли расписку о неразглашении. Мол, языком насчёт покушения не надо трепаться, ссылайтесь якобы на бытовую травму. После чего ко мне приставили охрану вплоть до посадки на самолёт. В Москве меня должны были встретить также сотрудники столичного КГБ, там мне скажут, что дальше делать.

Ну хоть удалось с Иво попрощаться, когда заехал в гостиницу за вещами. Ещё раз поблагодарил эстонца за помощь и всё-таки записал его адрес, на который обещал выслать фото.

Больше на мою жизнь никто не покушался. Ни во Львове, ни в самолёте, ни в «Шереметьево», где приземлился наш борт. А из аэропорта меня повезли на такой же чёрной «Волге» сотрудники госбезопасности, вот только куда – не сказали. Оказалось, на какую-то явочную квартиру в центре Москвы, недалеко от Арбата. В сопровождении двух чекистов мы поднялись на второй этаж, один из них позвонил в дверь, кто-то с стой стороны посмотрел в глазок, щёлкнул замок, и на пороге я увидел…

– Здравствуйте, Павел Анатольевич!

– Здравствуй, Женя! Проходи.

Он отступил назад, давай мне войти. Мы обменялись рукопожатием. Интересно, зачем я ему понадобился… Неужто появилась какая-то информация по покушению?

– А вы пока свободны, ребята, спасибо за работу, – кивнул он чекистам, и те тут же испарились.

– Проходи, Женя, присаживайся. Сильно проголодался?

– Да не так чтобы уж очень…

– У тебя самолёт на Свердловск только завтра утром, торопиться всё равно некуда. Давай я сейчас яичницу с колбасой сделаю.

Пока он возился на кухне, я, принюхиваясь к вызывавшим повышенное слюноотделение запахам, рассматривал нехитрое убранство комнаты. Квартира была типа такой же, на которой мы с Хомяковым встречались в Свердловске. Наверное, все явочные квартиры одинаковые. В СССР, во всяком случае.

– А вот и яичница!

Судоплатов держал в каждой руке по тарелке. Ту, на которой порция была побольше, поставил передо мной.

– Я недавно перекусывал, пока тебя ждал, а ты ешь, не стесняйся.

Я взял из корзиночки ломоть «Бородинского» и принялся за еду. Потом был чай (из пачки со слоном, как сказал Судоплатов), вприкуску с пряниками, а после уже Павел Анатольевич с серьёзным видом произнёс.

– Наверное, гадаешь, зачем тебя сюда привезли? Просто мне нужно было тебе кое-что объяснить, а здесь нам никто не помешает поговорить. Прежде всего прими мои извинения.

– За что?

– Да вот за это, – он кивнул на висевшую на перевязи руку. – Мой человек стрелял.

– В смысле?!

– Это была спланированная при моём непосредственном участии акция, в которой тебе отводилась центральная роль. Ты – фигура в стране известная, тебя любят… даже боготворят миллионы, и резонанс будет соответствующий. Ты там давал подписку о неразглашении, но это для проформы. На самом деле история с покушением на Евгения Покровского станет достоянием всей советской, и даже мировой общественности. Нам же нужен был повод, чтобы начать большую чистку.

– И что вашему человеку стоило меня пристрелить? Эффект был бы ещё больше, – криво усмехнулся я.

– Ну, Женя, не передёргивай, ты уж нас совсем за зверей держишь, – поморщился собеседник. – Мы такими людьми не разбрасываемся, которые нашей стране могут принести столько пользы. Ты так вообще личность уникальная. И стрелял настоящий профессионал, сказал, что даже кость не заденет – так и вышло. Через месячишко снова сможешь тренироваться, и к осеннему чемпионату страны будешь в норме.

– Ну, дай-то бог… А что за чистка?

– Будем прореживать чиновничий аппарат Украинской ССР. И особенно Западной Украины. Слишком уж много националистического отребья проникло во властные структуры, умело маскируясь под советских граждан. Я-то не понаслышке знаю, что такое националисты, приходилось, скажем так, сталкиваться, – немного грустно улыбнулся он. – Начнём с Украины, а после и за остальные республики примемся. Этих националистов хватает и в Прибалтике, и в Средней Азии. Поэтому будет якобы пойман стрелявший, который сознается, что стрелял в тебя из-за того, что ты москаль, да не простой, а знаменитый, тем самым желая вызвать серьёзный резонанс, в том числе на Западе. Вот и вызовет, только такой, что нужен нам. Ну что, прощаешь?

Я вздохнул.

– Ну что уж теперь, что сделано – то сделано. Надеюсь, эта операция действительно окажется полезной, пойдёт на благо нашему обществу. И спасибо, что раскрыли карты, ведь могли и ничего мне не говорить. Значит – доверяете, а доверие дорогого стоит. Так что обиды я не держу, тем более что ваш снайпер в самом деле профи высочайшего класса. За это отдельное спасибо!

Судоплатов расплылся в улыбке.

– Дилетантов не держим. Ладно, у меня дела ещё, – он посмотрел ан часы, – нужно ехать. Эта квартира в твоём распоряжении. В холодильнике еды достаточно: яйца, колбаса, курица варёная, консервы, даже фрукты есть. Хлеб в хлебнице. Пресса свежая в комнате на столе. Кстати, почитай, в той же «Комсомолке» сегодня уже вышла небольшая заметка. Ну и книги какие-то на полке стоят. Постельное бельё тоже свежее. И в ванной есть горячая вода. В 5 утра за тобой заедет мой человек, отвезёт в аэропорт. Билет уже взяли, спишешь в счёт выданных тебе командировочных.

Он встал, протянул, прощаясь, руку.

– Только я тебя на всякий случай запру снаружи. Мало ли… Мне так самому спокойнее будет.

Он ушёл, снаружи в дверном замке провернулся ключ, и я остался один. Включил чёрно-белую «Чайку-2», уселся в кресло, взял со стола свежий номер «Комсомолки», кое-как развернул с помощью висевшей на перевязи руки…

«Кто стрелял в Евгения Покровского?» Хм, нормальный такой заголовок. Заметка была на несколько абзацев, автор больше перечислял мои заслуги, нежели выдвигал какие-то версии покушения. И фото моё парадное, из Кремля. Блин, а ведь теперь Полина тоже прочитает, мы ведь выписываем газеты, или уж по-любому кто-то ей перескажет. А жене моей волноваться нельзя. Хорошо, что в конце заметки автор указывает, что сейчас здоровью отделавшегося ранением средней тяжести Евгения Покровского ничего не угрожает. Вот же Судоплатов, не мог подождать, когда Полинка родит…

И даже телефона нет, чтобы домой позвонить, сказать, что я живой и почти здоровый. Надо же, в прошлой жизни хромым стал, и больше ничего со мной не случалось. В этой же ногу спас, зато за пару лет получил несколько шрамов и даже откушенное ухо. Причём вроде бы как никаких усилия для этого не прикладывая. Не иначе карма, всё в этой Вселенной имеет свойства уравновешиваться.

Я отложил газету, закрыл глаза и под бубнёж телевизора вскоре задремал.

Эпилог

Сегодняшнее утро пришло без боли. Три дня назад он отказался от приёма обезболивающих, после которых сознание словно бы погружалось в туман. Чувствовал, что финал близок, и решил свои последние дни провести, что называется, в ясном уме и твёрдой памяти.

Ирония судьбы, но и в этой реальности Евгений Покровский умирал от рака. Но не от рака лёгких, а поджелудочной. Первые признаки болезни появились полгода назад. Слабость, отсутствие аппетита, рвота, снижение веса… Полина чуть ли не силком отправила мужа на обследование, но было уже поздно. Онкология в неоперабельной стадии. Оставалась слабая надежда на химиотерапию, на которую он согласился лишь потому, что на этом настаивали Полина и их дети.

Что ж, в глубине души Покровский был готов к тому, что за шанс начать жизнь если не с нуля, то с точки бифуркации, когда он спас свою ногу, придётся рано или поздно расплачиваться. Получилось в общем-то поздно, всё-таки 75 лет – вполне достойный возраст.

Он приподнялся, насколько хватило сил, протянул исхудавшую, костлявую руку к палочке регулировки жалюзи, привёл створки в горизонтальное положение, давая проникнуть внутрь солнечному свету. За окном начинался очередной сентябрьский день 2024 года.

Сколько же всего случилось за эти полвека с небольшим, что прошло с момента переноса его сознания в самого же себя, 21-летнего… Одни успехи на ринге чего только стоят! Семикратный чемпион СССР, трёхкратный чемпион Европы, двукратный чемпион мира и также двукратный олимпийский чемпион. Победитель самого Мухаммеда Али, который впоследствии вновь стал чемпионом мира среди профи и несколько лет удерживал этот титул.

На музыкальном поприще Евгений Покровский так же снискал немалых успехов, хоть в глубине души каждый раз и корил себя за то, что приходится «заимствовать» у других авторов ещё не сочинённые ими произведения. Его песни пели и на правительственных концертах, и в телепрограмме «Утренняя почта», выпускались на дисках и множились на магнитофонных лентах. Отдельная история – творчество группы «Альфа», выпустившей один альбом для внутреннего, так сказать, пользования, и восемь на международный рынок. Каждый из этих восьми стал платиновым, плюс пять статуэток «Грэмми» от американской Национальной академии искусства и науки звукозаписи.

Для Полины он тоже расстарался, даже выведя её в итоге на международную орбиту с несколькими беспроигрышными хитами. Она до сих пор вела активную творческую и гастрольную деятельность, правда, в последние полгода из-за болезни почти сошедшую на нет. Полина хотела забрать мужа в их загородный дом, где могла бы обеспечить ему уход с нанятой сиделкой, но Покровский наотрез отказался. Мол, не хочу близким создавать неудобств. Тем более у меня тут персональная палата, и сервис вполне на уровне.

– Ничего, Полька, скоро отмучаюсь, хоть вздохнёте.

Она ругала его за такие слова, но сама с трудом сдерживалась, чтобы не пустить слезу. Не любил он, когда женщины плачут. Навещала его в последний месяц, как он лёг в клинику, почти ежедневно, иногда часами просиживая у его постели. Особенно когда начались сильные боли, и ему стали колоть наркотические анальгетики. Иногда его сознание прояснялось, и он корил жену, что она столько времени тратит на него, есть же кому за ним ухаживать. Но Полина оставалась непреклонна.

Он взял с тумбочки смартфон «Автора» производства питерского объединения «ЛОМО», на экране загорелись цифры 07.23. Подключился к отечественному браузеру «Синтаксис». Пролистал сводку новостей. Надо же, и советские, и мировые СМИ всё ещё держат в топе новость о его болезни. Впрочем, это уже не новость. Информация о том, что знаменитый в прошлом спортсмен и до сих пор выдающий изредка на гора классные песни композитор Покровский тяжело болен, стала достоянием общественности, едва он лёг в диспансер.

Он не стал закрывать аккаунты в соцсетях, в том числе в самой популярной соцсети СССР «Земляки», просто везде опубликовал один и тот же пост, где всем желал счастья и здоровья, отключив комментарии. Да, а ведь социальные сети – это было его изобретение, не говоря уже о том, что он приложил руку к развитию в Советском Союзе интернета. Первая соцсеть, появившаяся в 2002 году, и была «Земляки». Не прошло и года, как в Штатах появилась своя соцсеть «Америка». А вот с приложением для смартфона Евгений не стал ничего выдумывать, взял хорошо известное ему название «Instagram» с прицелом на международный уровень. Ожидания оправдались, на сегодняшний день насчитывалось более 600 миллионов пользователей приложения. «Instagram» приносил очень приличный доход, правда, бо́льшая его часть шла в казну государства. Но и Покровскому оставалось немало, достаточно сказать, что процентов за месяц ему хватило бы на покупку «Москвича». В этой реальности советский автопром входил в пятёрку лучших в мире, и тот же «Москвич» легко мог поспорить с каким-нибудь «Рено», а в топовой комплектации, пожалуй, и с не совсем топовой «Тойотой».

Многие бренды повторились и в этой реальности, но многие появились заново, чего, впрочем, вполне можно было ожидать. И Покровского радовало, что немало российских производителей сумели выйти на серьёзный международный уровень. Особенно приятно было сознавать, что в этом и его немалая заслуга.

Как и в том, получается, что в 75-м Брежнев по состоянию здоровья покинул пост Генерального секретаря, а его место занял бывший теперь уже первый секретарь ЦК КП Белоруссии Петр Машеров. Именно его кандидатуру Покровский советовал Судоплатову в числе немногих, кто мог бы встать у руля такой огромной страны.

Одним из первых решений внеочередного съезда партии стало принятие новой экономической и политической программы. Мы на несколько лет опередили китайцев, также взяв курс на социалистическую рыночную экономику, в которой сочетались две экономические системы: планово-распределительная и рыночная. Реформы Машерова основывались на постепенном переходе экономических структур на рыночные рельсы и сохранении коммунистического строя. Экономика СССР оказалась ориентирована на экспортное производство и массовое привлечение инвестиций. С этого момента Советский Союз провозгласил себя страной, открытой для расширения связей с другими государствами, что привлекло иностранных инвесторов. А либерализация внешней торговли и создание территорий особых экономических зон для иностранных предпринимателей привели к невиданному росту экспортных показателей.

Был снижен государственный контроль над многими секторами экономики и расширены управленческие функции руководителей предприятий. Всячески поощрялось развитие частного сектора, появились фондовые рынки. Серьезные преобразования коснулись аграрного сектора и промышленности.

В то же время была прекращена поддержка наших африканских «друзей» и прочих стран, присосавшихся к нашей экономике, словно пиявки. В общем, понемногу дело пошло на лад, и сегодня советская экономика стояла на ногах весьма крепко, находясь в тройке ведущих экономик мира. Первой всё ещё с небольшим отрывом оставалась американская, а второе и третье места, идя практически ноздря в ноздрю, делили после СССР и КНР. Китайцы во второй половине 70-х так же резво взяли с места в карьер, как и в прошлой истории Покровского. Но это была здоровая конкуренция, тем более что Поднебесная и Советы неплохо взаимодействовали между собой в плане экономики, поддерживая друг друга. Вернее, дружили против общего геополитического противника – Соединённых Штатов Америки.

Одно время, правда, отношения между СССР, КНР и США в плане политики обходились без серьёзной конфронтации, когда в 1979 году Джимми Картер, Хуа Гофэн и Пётр Машеров подписали на встрече в Токио «Договор о сотрудничестве». Однако к середине 80-х новая администрация США вновь стала обкладывать страны соцлагеря военными базами, пришлось нарастить количество ракет с ядерными боеголовками на Кубе и в некоторых странах Латинской Америки, где не без помощи СССР к власти пришли социалисты и коммунисты.

Обошлось и без военного конфликта Афганистана. Там наши специалисты заранее подсуетились, не позволив свергнуть Тараки, который не без помощи опять же советских специалистов ввёл диктатуру, калёным железом выжигая радикальный ислам и буржуазию. Сейчас это была вполне светская страна с памятниками тому самому Тараки чуть ли не в каждом городе.

Он свернул ленту новостей, открыл галерею с фотографиями. На душе сразу же потеплело, и в то же время сердце предательски сжалось. С экрана на него смотрели немолодые он сам с Полиной, снятые на 50-летнем юбилее их свадьбы в ресторане «Прага». Да, в Москву они перебрались в 1974-м, когда их сыну Даниилу исполнился годик. Ещё три года спустя на свет появилась дочка, назвали Варей. В 1988-м решили переехать за город, купив в Подмосковье симпатичный домик в два этажа с верандой. Сын к тому времени поступил на 1-й курс МГУ, дочь училась в школе, в город родители их возили по очереди. Сын сам заработал себе на машину на последнем курсе, с парой сокурсников написав программу, которая несколько лет впоследствии устанавливалась на второе поколение советских персональных компьютеров. Он так и пошёл по этой части, сейчас заведовал кафедрой информатики в альма-матер, был профессором и доктором технических наук. И старший внук пошёл по его стопам. А вот младший увлёкся боксом, в свои 19 лет уже стал победителем молодёжного первенства страны и молодёжного чемпионата Европы. Мечтал, как и дед, выиграть олимпийское «золото», а заодно поколотить какого-нибудь чемпиона среди профи.

А вот Варвара обошлась только дочкой, решив, что им с мужем (владельцем собственного автосервиса) одного ребёнка будет достаточно. Назвали Светланой. Сейчас Света заканчивала пятый курс МГИМО, готовилась стать переводчицей. Что интересно, за ней ухаживал парень из Львова. Причём вроде неплохой парнишка, без националистических замашек. С националистами покончили ещё в 70-е, а сигналом к началу большой чистки послужило «покушение» как раз на Покровского.

Он с трудом поднялся, принял сидячее положение, с полминуты посидел, унимая лёгкое головокружение, затем встал на ноги и нетвёрдой походкой направился в санузел, дверь в который находилась справа от входной. Здесь на полочке перед зеркалом в стаканчике стояли тюбик зубной пасты и щётка. Из зеркала на него посмотрело осунувшееся лицо с обострившимися скулами и мешками под глазами. От некогда шикарной шевелюры после нескольких курсов химиотерапии почти ничего не осталось, и теперь был заметен некогда прикрытый волосами край откусанного когда-то Мухаммедом Али уха.

Он вздохнул, принявшись за гигиенические процедуры. Даже нашёл в себе силы постоять под душем, впервые за последние пару недель. Наверное, надо было раньше отказываться обезболивающих, думал он, ощущая истончившейся кожей тёплые струи воды. Обтёршись махровым полотенцем, снова завернулся в халат и, наблюдая от слабости мельтешащих перед глазами «мух», кое-как доковылял до постели.

Несколько минут просто лежал, приходя в себя. Деликатный стук в дверь нарушил его одиночество. Секунду спустя в проёме приоткрывшейся двери показалась медсестра Тонечка.

– Евгений Платонович, доброе утро! Вы как себя чувствуете?

– На удивление неплохо. Даже душ принял.

– Ничего себе, да вы молодец! Давайте-ка выпьем таблеточки, а после завтрака поставим капельницу. Хуже точно не будет.

С завтраком он справился, и не вырвало, как нередко случалось. Потом сестричка ставила ему капельницу. Пока лежал – появился заведующий отделением Виктор Васильевич, проводивший утренний обход. Улыбчивый, в очках с тонкой золотой оправой, он производил на больных этого скорбного заведения обычно тонизирующее действие.

– Говорят, вы сегодня хорошо позавтракали, – продолжая улыбаться, сказал Виктор Васильевич. – Как самочувствие? Более-менее? Давайте-ка сегодня МРТ сделаем. Не думаю, что обнаружим какое-то улучшение, но, может быть, и ухудшения не заметим. А пока возьмём кровь на онкомаркеры, посчитаем их, безобразников.

И он снова улыбнулся, демонстрируя белоснежные вставные зубы, потому что свои в таком состоянии вряд ли бы дожили до пятидесяти с лишним лет.

А ближе к обеду пришла Полина. В накинутой на плечи белой накидке она показалась ему спустившимся с небес ангелом.

– Привет! – улыбнулась она ему.

– Привет! – улыбнулся он в ответ, приподнимаясь на подушках.

– Мне сказали, ты сегодня молодцом, даже душ сам принял. Да я и сама вижу, что выглядишь неплохо. Я тебе тут фруктов принесла, сок апельсиновый, как ты любишь…

Она положила на тумбочку пакет с принтом группы «Альфа», что вызвало у него лёгкую улыбку. А насчёт «выглядишь неплохо»… Ну, не так давно он имел возможность наблюдать себя в зеркале.

– Скоро обед принесут, ничего, если я в это время побуду с тобой? – спросила она.

– Мне будет только приятно, – улыбнулся он.

На обед принесли тарелку куриного супа с вермишелью, который он с удовольствием выхлебал, а гречку с приготовленной на пару котлетой не доел. Наверное, и желудок отвык от такого объёма пищи, думал он, запивая обед налитым из коробки женой в стакан апельсиновым соком.

– Женька, у тебя хоть аппетит появился, может, дело на поправку пошло? – осторожно предположила Полина. – Я правда, с результатами последних анализов ещё не знакомилась, надо будет с завотделением поговорить.

– Он на МРТ меня сегодня отправляет, – сказал Покровский. – На улучшение не надеется, но предполагает, что и ухудшения не обнаружат.

Она посмотрела на смарт-часы.

– Ой, на репетицию уже бежать надо. Семён, кстати, привет тебе передавал.

Семён Константинович был художественным руководителем коллектива, в котором работала его жена.

– И ему передавай.

– А попозже Варя обещала заехать, проведать тебя. Спрашивала, может, что-то привезти? И правда, может, купить ей что-то?

– Знаешь, пусть кефиру, что ли, привезёт… Что-то такого кисленького захотелось.

На прощание она чмокнула его в щёку, в дверях обернулась и одарила улыбкой, а в глазах таилась грустинка. Он улыбнулся в ответ и поднял руку, мол, пока. Почему-то ему казалось, что он видит жену в последний раз.

Покровский откинулся на подушки, прикрыл веки. С закрытыми глазами прошлое вспоминалось лучше, картинки были более яркими. Он видел, как принимает запеленатого сына на руки в роддоме, видел первые шаги Данилки, как принимает на руки уже в московском роддоме Варвару… Как с ребятами из «Альфы» гастролировал по Штатам, зарабатывая валюту для родной страны, и как в Лас-Вегасе на концертной площадке отеля «Caesars Palace» у них вдруг вырубилось электричество. Когда же это было… Точно, в 2008-м. Он тогда в турне, уже будучи немолодым, поехал в качестве лидера и вокалиста группы, хотя старался приучить поклонников, что парни прекрасно справляются и без него, тем более имелся штатный вокалист Толя Рыков. Он и по сей день неплохо справлялся с этой ролью. Но нужно было заработать для СССР валюту, так что в тот раз его согласия не спрашивали. Да и он не особенно сопротивлялся. В Норильск летал с гастролями, когда по его инициативе выступали перед шахтёрами, а уж в тёплую Америку чего бы не слетать… И когда в половине Вегаса на десять минут вдруг вырубился свет, в зале загорелись экраны кнопочных телефонов и смартфонов, и он начал петь а капелла, а зал подхватил. Зрелище, конечно, было грандиозное…

Из первоначального состава лишь один ушёл по своей воле – в 75-группу из-за разногласий покинул гитарист Женя Писак. На его место из «ЭВИА-66» переманили Георгия Ковина. В 2012-м от острой сердечной недостаточности скончался барабанщик Костя Осьмушкин, тоже нашли замену, претендентов было хоть отбавляй. Так что, несмотря на солидный возраст, «Альфа» цвела, как говорится, и пахла.

Вспомнилось, как по телевизору в 86-м объявляли об отставке Машерова по состоянию здоровья. У него действительно были проблемы с почками, Покровскому об этом рассказал Судоплатов, сам к тому времени по причине преклонного возраста отошедший от дел, но остававшийся в курсе происходящего в высших эшелонах власти. Среди претендентов на пост генсека выделяли Романова, Гришина, Долгих и Тихонова. К удивлению многих, страну возглавил не кто иной, как Борис Ельцин. До этого он шесть лет возглавлял Свердловскую область, затем в 79-м стал членом ЦК, ещё три года спустя оказался в числе самых молодых членов Политбюро за всю его историю. И на посту генсека Ельцин вполне неплохо, по мнению Покровского, «отсидел» два срока. Во всяком случае, это был совершенно не тот Ельцин, при котором в его прошлой жизни страна окончательно полетела под откос.

Покровский не заметил, как провалился в сон. Снилось ему, будто бежит он, мелкий совсем пацан, босиком по высокой траве, а над ним бездонное, преходящее в глубокую синеву, небо с редкими, лёгкими облачками. И вдруг ноги его отрываются от травы, и он, взмахивая руками, как крыльями, набирает высоту, и вскоре, словно птица, парит над бесконечным зелёным морем. И он кричит от переполняющего его счастья, потому что откуда-то знает, что жизнь прожил не зря, и что на этом ничего не заканчивается. Всё только начинается!

Примечания

1

Вероника Полонская была любовницей Маяковского и стала последней, кто не только видел его живым, но и первым, кто видел его умирающим – звук выстрела застал её у парадной двери. Было обнаружено и заготовленное двумя днями ранее предсмертное письмо.

2

Любопытно, что поэт свёл счёты с жизнью по адресу: Лубянский проезд, д. 3/6 стр. 4.

3

Считается, что фраза: «Если бы молодость знала, если бы старость могла» принадлежит перу французского писателя и гуманиста Анри Этьену Второму (1528 или 1531 – 18 марта 1598).

4

«Армия Андерса» – условное название формирований вооружённых сил Польской Республики, созданных в 1941 году на территории СССР по соглашению между советским правительством и польским правительством в изгнании, из польских граждан, находившихся на территории СССР. 6 августа 1941 года командующим польской армией был назначен генерал Владислав Андерс, в тот же день освобожденный из Лубянской тюрьмы.

5

Премия Дарвина – виртуальная антипремия, ежегодно присуждаемая лицам, которые наиболее глупым способом умерли или потеряли способность иметь детей и в результате лишили себя возможности внести вклад в генофонд человечества, тем самым потенциально улучшив его.

6

Маяковский – «Нате!»

7

Песня «Жена французского посла» к тому времени действительно уже была написана Александром Городницким. Он сочинил её 18 мая 1970 года на борту научно-исследовательского судна «Дмитрий Менделеев».

8

Валентина Гаганова – бригадир прядильной фабрики Вышневолоцкого хлопчатобумажного комбината. Член ЦК КПСС (1961–1971). Герой Социалистического Труда (1959). В 1958 году, выполняя решения парткома, перешла в отстающую бригаду. Используя свой опыт, авторитет и умение работать с людьми, грамотно и по-новому организовала работу в бригаде и в короткие сроки вывела её в передовые.

9

Алия девяностых, Большая алия, Русская алия – массовая репатриация евреев в Израиль из СССР и стран СНГ, которая началась в 1989 г. с приходом к власти в СССР Горбачёва

10

Аутфайтер (out-fighter – англ) – стиль боксирования, при котором боксёр предпочитает ведение боя на дальней дистанции.

Инфайтер (in-fighter – англ) – стиль боксирования, при котором боксёр предпочитает ведение боя на близкой дистанции, нанося подряд несколько комбинаций ударов, состоящих из хуков и апперкотов.

11

Николино Лоче – знаменитый аргентинский боксёр 60-70-х годов. Славился совей непревзойдённой защитой, за которую получил прозвище «Неприкасаемый». Использовал уклоны и нырки с таким мастерством, что соперник просто не мог в него попасть.

12

Майор Звягин – главный герой книги Михаила Веллера «Приключения майора Звягина».

13

«До свиданья, друг мой, до свиданья…» – последнее стихотворение Сергея Есенина, которое он написал кровью на клочке бумаги незадолго до самоубийства в декабре 1925 года. Листок со стихами он передал Вольфу Эрлиху, и тот впервые прочитал написанное лишь после того, как Есенин погиб.

14

Элайджа Мухаммад – американский общественный и религиозный деятель. Лидер расистской организации афроамериканцев «Нация ислама» в 1934–1975 годах. Под влиянием его проповедей боксёр Кассиус Клей принял ислам и взял имя Мохаммед Али.

15

Боро – единица административного деления города Нью-Йорк.

16

Владимир Федорович Промыслов – председатель исполнительного комитета Моссовета в 1963–1986 гг.

17

ГУИТУ – Главное управление исправительно-трудовых учреждений МВД СССР.

18

ИВС – изолятор временного содержания.

19

«Канарейка» – на блатном жаргоне милицейская машина.

20

Оперсос – на блатном жаргоне оперативный сотрудник.

21

Майдан – на блатном жаргоне вокзал, площадь.

22

Из песни Михаила Круга «Не спалила, любила».

23

Первой исполнительницей песни была Екатерина Шаврина, но наибольшую известность композиция получила в исполнении Ольги Воронец.

24

Катрен – четверостишие, рифмованная строфа в четыре стиха, имеющая завершенный смысл.

25

Первым исполнителем песни «Журавли» был Марк Бернес в 1969 году.

26

Передача «Очевидное-невероятное» выходила с 1973 по 2012 годы.

27

В калошах Суслов ходил по улице, а в помещении их снимал.

28

В прежней реальности Евгения Покровского на чемпионате Европы 1971 года первыми в неофициальном командном зачетестали румыны, не выиграв ни одной золотой медали.

29

Родной отец поэта (к тому времени юный Роберт уже вовсю публиковался в газетах) погиб в 1945 году. Мать вышла за офицера Ивана Рождественского, от которого Роберт получил отчество и фамилию.

30

Василий Павлович Мишин – конструктор ракетно-космической техники. один из разработчиков «Салюта» и «Союза».

31

Максим Каммерер – персонаж цикла романов, посвящённых миру Полудня братьев Стругацких.

32

Об этом Высоцкий писал в письме своей будущей жене – актрисе Людмиле Абрамовой.

33

Стихотворение «Не возгордись».

34

7 марта 1963 года на встрече Хрущёва с интеллигенцией поэт подвергается разносу за стихотворение «Да, мальчики». После этого Рождественского не издавали, не приглашали на встречи. Затем секретарю ЦК КПСС Капитонову по неизвестной причине не понравилось стихотворение «Утро», в результате Роберт вынужден был вообще уехать из Москвы в Киргизию. Подрабатывал там, переводя стихи местных поэтов на русский язык.

35

Имеется в виду название операции по устранению Льва Троцкого. Было и второе название – «Утка», но Судоплатов предпочитал называть её «Охота на Льва».

36

В реальной истории Бобик победил советского боксёра Юрия Нестерова и в четвертьфинале встречался с Теофило Стивенсоном, которому уступил нокаутом. Но в этой реальности появляется небольшое расхождение.

37

Я русский спортсмен. Мне не спалось, я решил немного побегать, и тут на меня выскочил этот неизвестный с автоматом. Я с испугу и ударил его. Надеюсь, он живой? Кто это мог быть? Я слышал в той стороне звуки, похожие на стрельбу из автомата…

38

Я вас знаю, вы боксёр. Я видел по телевизору, как вы уложили того здоровенного американца. А теперь помогли задержать преступника, незаконно проникнувшего на охраняемую территорию. Я вынужден попросить вас подождать здесь.

39

Я в порядке. Можно продолжать бой (англ).

40

13 октября у Нерского озера в Подмосковье потерпел катастрофу самолёт Ил-62, погибли 174 человека. На тот момент это была крупнейшая авиакатастрофа в мире.

41

Коновалец Евгений Михайлович – деятель украинского националистического движения 1920–1938 годов, соучредитель и руководитель Организации украинских националистов.

42

Я отбыл наказание, но преступления не совершал (англ).

43

Всемирная конвенция об авторском праве (ВКАП) (иногда Женевская или Парижская конвенция, в зависимости от редакции документа) – международное соглашение по охране авторского права, действует под патронажем ЮНЕСКО. Принята на Межправительственной конференции по авторскому праву в Женеве 6 сентября 1952 года. Задача конвенции состояла в том, чтобы ни одна страна не оставалась вне рамок международной системы охраны авторского права.

44

Советский историк, помощник Генерального секретаря ЦК КПСС А. С. Черняев в своих дневниках называл Подгорного «ничтожным» и «случайным» человеком, отмечал его честолюбивый характер.

45

«Большое яблоко» – народное название Нью-Йорка.

46

Сегодня мы с тобой напьёмся в хлам (англ).

47

О, да, я хочу напиться!

48

Клош – крышка для подачи блюд в ресторанах.

49

Sparrow с английского переводится как воробей.

50

Маленькая Одесса – так принято называть район Брайтон-Бич.

51

Роберт Эдвард Ли (19 января 1807 – 12 октября 1870) – американский военный, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки, командующий Северовирджинской армией и главнокомандующий армией Конфедерации (31 января – 9 апреля 1865). Один из самых известных американских военачальников XIX века.

52

Аутлет – это торговый центр либо несколько магазинов, объединенных одной общей идеей – вещи продаются там со скидками 30–80 % круглый год.

53

Сэр Генри Уильям Купер – английский боксёр-супертяжеловес. Дважды удостаивался звания «Спортсмен года» по версии BBC. Известен тем, что послал в нокдаун Мохаммеда Али, который еще носил имя Кассиус Клей, в июне 1963 года.

54

Сокращённое название «Мэдисон-сквер-гарден».

55

Знаменитый ринг-анонсер, известный своей коронной фразой «Let’s get ready to rumble!».

56

Имеется в виду Президент ЦАР Жан Бедель Бокасса, посещавший СССР с официальным визитом в 1970 году.

57

Имя любимой женщины Брежневу всегда казалось мужским и каким-то неестественным. Пытаясь называть жену ласково, он называл ее Витей. Как вспоминала сама Виктория Петровна, он так стал называть с первого дня их знакомства. Потом жену Брежнева так называли не только муж, но и его мать, и другие близкие родственники.

58

Леонид Ильич из спиртных напитков любил настойку «Зубровка», а из прохладительных почему-то предпочитал «Колокольчик» эстонского производства.

59

Монолог мистера Фикса из австралийского мультфильма «80 дней вокруг света».

60

Ринг имеет форму квадрата со стороной минимум 4,90 м (16 футов) и максимум 6,10 м (20 футов) внутри канатов. При проведении международных соревнований должен использоваться ринг со стороной 6,10 м.

Content

Геннадий Марченко
Мой адрес – Советский Союз!

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Примечания