Арина Бугровская

Не обожгись цветком папоротника

ЗАЧИН

Лёгкое, нежно-оранжевое солнце поднималось над горизонтом, неся в мир свет и краски. Первым делом оно щедро брызнуло на разоспавшиеся облака, и они, с обожжёнными розовыми боками нехотя поползли в сторону, открывая зелёные просторы.

Не счесть, сколько раз вставало оранжевое светило над этим местом и наблюдало, чаще, медленные, иногда стремительные, его изменения.

Оно помнило, как рождалась эта, сейчас уже многоводная, река. И теперь бросило в её прозрачную рябь щедрые горсти золотых искр. А этот бескрайний лес. Казалось, что он тут обосновался испокон веков, но было время, и здесь был совсем другой пейзаж. На этом месте, как и на любом другом, земной наряд менялся много раз. А сколько загадочных существ бродили по едва заметным тропам. Где они сейчас? Растаяли, как дым.

Пройдут тысячи и тысячи лет, и случайный наблюдатель, который может существовать только в теории, не узнает этого места, из-за преображений сотворённых временем. Но сила нашего воображения, пусть ненадолго, отнесёт нас в те края, почти на тысячелетие в прошлое, и познакомит нас с местными обитателями — нашими прапрапрародственниками…

ЧАСТЬ 1

1

Петух разорался как раз под окнами дочерей. Домна отодвигала одну за другой заслонки волоковых окон, стараясь делать это без лишнего шума, но с каждым открывшемся отверстием в горницу врывались вместе с солнечными лучами и вопли куриного предводителя. Дочкам, конечно, пора просыпаться, но не под такими пронзительными криками. Женщина выглянула в самый широкий проём и шикнула на петуха. Тот с неохотой отошёл. Замолчал. Домна тут же пожалела, что его прогнала. Всё-таки, он кричит не просто так, прогоняет нечистую силу, что подступила за ночь к дому со всех сторон. А окна — самоё уязвимое место в доме, тут необходима максимальная защита. Женщина поспешно стала шептать нужные слова.

Домна была уже в том возрасте, когда лицо отражало её внутреннюю сущность: мать и хозяйка, добрая, заботливая и серьёзная, а выражение глаз говорило о мягком, снисходительном нраве.

Яркие краски заоконной весны задержали взгляд женщины лишь на несколько мгновений. Вид из окна был потрясающий. Но Домна привыкла видеть широкую полноводную Русу и зелёные дали на другом её берегу. «Вот и Живин день подходит, — вспомнила она, — кажется совсем недавно завывали вьюги, а теперь лето на носу. Сегодня народ всю ночь будет прославлять дочь Лады. Вот только разрешит ли Ивар погулять с соседями? Птиц держит в клетке, наверное, для нынешнего праздника. Разрешит, небось. Что ж тут такого?» Она поискала в окне глазами мужа и сына. Нашла. Каждый занимается во дворе своим делом, как и положено.

Женщина отошла от оконного проёма, давая возможность солнцу заглянуть в их жилище, и вновь губы её прошептали заветные слова.

В последнее время муж стал с неодобрением относиться к её заговорам, которые сложились издревле и которым, как водится, научила её матушка и бабушка. Но прямого запрета не было. К тому же Домна и сама замечала, что муж не вовсе отказался от верований предков. Привычно вздохнула. Где ей, женщине во всём разобраться. Её удел — дети и хозяйство.

Взглянула на дочерей. Спят ещё, девичий сон крепок. Старшая Василиса хмурит тёмные брови. И во сне, видать, чем-то недовольна. И в кого такая уродилась? Ей вдоль, она — поперёк. Уж замуж давно пора, но после Еремея ни на кого не хочет смотреть. От таких пригожих парней нос воротит. А уж в том возрасте, когда пора задуматься, как бы не пришлось слёзы лить и жаловаться на недолю.

Подошла к пряслицам дочерей. Вот и работа Василисы не очень аккуратная. Такие нити годятся лишь для грубой ткани. Ох, по всему видно, что не лежит душа девки к женской долюшке. С детства такая. Дедова забава. Сыночки старшие не выжили, вот и прикипел дед к Василисе. Сызмальства к охоте приспособил. Годочков пять ей было, поди, как принесла из леса первого зайца.

А как дед погиб, с медведем не совладал, так девка и неласковая стала. Тогда многое переменилось. Свекровь на погребальном костре смерть добровольную приняла. Да не добровольной она оказалась. Кричала долго и протяжно, сына Ивара молила о помощи. Слышала её Домна, несмотря на громкие погребальные пения и веселье, слышал и муж, не смогли заглушить их удары палицами по щитам, которыми мужчины словно пытались укрыть проявление бесчестия их рода.

Тяжело переживал тогда Ивар, посидела головушка за ночь. А на утро пошёл к батюшке Прокопию, долго не возвращался. А когда вернулся, собрал всю семью и пошли они веру новую принимать. Был Ивар, стал — Иван. Хотя, все его продолжили звать прежним именем.

Робкий солнечный лучик всё же добрался до средней дочери — Ярины и сейчас щекотал её длинные тёмные ресницы. Ладная девка получилась. Брови тёмные как у сестры, а лицом тоньше, нежнее. Годочков восемь ей, кажись, было, как посватался первый жених. С тех пор нет покою ни отцу, ни матери, боятся одну за водой отпускать, как бы насильно какой жених не умыкнул. Рано ей ещё. Да и батюшка Прокопий против ранних браков. А Ивар к нему крепко прислушивается. Чай забыл, что сама же Домна на годок всего постарше была, когда выдали её замуж. А Ивару ещё меньше. Но ничего, не хуже других живут.

— Вставайте, донюшки, утро приспело.

На одном из сундуков шуба зашевелилась, и из неё выглянула белёсая головка меньшой дочери Тиши.

— Здравствуй, матушка!

— Здравствуй, милая. А ты никак опять здесь спала?

— Матушка, упроси батюшку, чтобы я здесь жила с сестрицами. Я уже большая.

Сонная Тиша подошла к Домне и по-детски прижалась к матери, обняв её зе шею.

— Ладно, поговорю.

Горница, которая раньше часто пустовала из-за ненадобности, полюбилась подрастающим дочерям, сюда перенесли они свои работы, здесь стали и ночевать. Ивар позаботился о том, чтобы в горнице было тепло, Домна с дочерьми побелили стены, вычистили, выскоблили пол. Три волоковых окна давали достаточное количество света, и горница стала самым уютным жилым помещением.

— Ну, будет, — Домна отстранила младшую дочь, — буди сестриц, солнце уж высоко.

И вышла за дверь.

2

ДЕВЯТНАДЦАТЬ ВЁСЕН НАЗАД

Через дебри и буреломы глухого леса пробиралась женщина. Возраст её трудно было определить, так как седые лохмы свисли неряшливо на лицо, частично скрывая его. Время от времени она одной рукой пыталась убрать непослушные пряди под видавший лучшие времена дырявый плат, но и тогда лицо не спешило сообщить о возрасте, так измазано оно было и темно от загара.

Многослойная одежда её была из грубой шерстяной ткани, войлока и кожи. Подолы рубахи и запоны изодрались и лоскуты волочились по земле, иногда вовсе отрываясь и повисая на колючих кустах. Ноги были обуты в такие рваные поршни, что было ясно, что прослужат они своей хозяйке лишь недолгое время.

Женщина очень устала. Она едва держалась на ногах, часто спотыкалась о перегораживающие путь стволы поваленных деревьев.

Одной рукой она прижимала к груди свёрнутую шкуру какого-то животного. Похоже, волка или собаки. Вдруг из свёртка послышался громкий плач младенца. Недовольный и требовательный. Женщина замедлила шаг. Время подумать о пропитании. И своём, и ребёнка. Она пошла дальше уже медленнее, внимательно выискивая в траве нужные ей приметы. Нашла заячью тропку, осмотрела изгрызанную кору деревьев, свежим помёт, выбрала подходящий участок, положила свёрток на муравчатый пригорок неподалёку, и быстро соорудила из тонких прутиков несколько силков для животных.

Стало смеркаться. Женщина пошла далее, теперь уже выбирая подходящее место для ночлега. Вот старый коренастый дуб с дуплистый стволом. Она накидала между его торчащих корней коры и еловых веток, легла на бок, головой у изъеденного временем и насекомыми ствола, прижала к себе ребёнка. Малыш вновь заплакал. Женщина стала что-то быстро нашёптывать и напевать. Ребёнок постепенно затих.

Наступила ночь, тихая и не слишком тёплая, но это не очень беспокоило уставшую путницу. Её худощавое, но крепкое тело не было избаловано комфортом и почти не реагировало на лесную сырость и прохладу.

Полная луна залила округу жёлто-голубым светом, создавая причудливые тени от веток и стволов деревьев. Лес наполнился особыми звуками. Но и они женщину не тревожили. Вскоре она уснула. Ветер шумел в кронах деревьев, ночные птицы оглашали окрестности своим пением, некрупные животные старались добыть себе пропитание — все эти еженочные хлопоты лесных обитателей не прерывали сна. Но время от времени она резко открывала глаза и внимательно вглядывалась в темноту. Вот спрыгнула совсем рядом на землю рысь. На секунду пересеклись взгляды — человеческий и кошачий. Рысь отвела свой, осторожно обошла лесных гостей и скрылась в кустах. Незадолго до полуночи пробегала волчица, остановилась в нескольких саженях от людей, понюхала тревожно воздух и прошмыгнула дальше. Женщина вновь закрыла глаза.

На рассвете стало понятно, что путница больна. Её глаза лихорадочно блестели, а без того загорелые и обветренные щеки пылали багровым румянцем. Она с видимым усилием встала, взяла ребёнка на руки. Малыш вяло захныкал. Женщина нахмурилась. Без сомнения, ребёнок погибал от голода и жажды. Она почистила тело малыша широкими листьями лопуха, затем направилась к вчерашним ловушкам. Одна из них сделала своё дело. Тушку зайца женщина почти равнодушно заткнула за пояс. Очевидно, не заяц был целью охоты.

Внезапно она остановилась, вытянулась, подняла голову, набрала полные лёгкие воздуха и завыла протяжным волчьим воем. Затем долго стояла, прислушиваясь. Через какое-то время ей ответил такой же протяжно-тоскливый, но далёкий вой. Женщина больше не выла. Ей нужно было знать местоположение логова ночной волчицы, и она его узнала. А теперь надо ждать. Ждать, когда волчица уйдёт на охоту. А волчат она постарается добыть для своих целей. Во всяком случае, один волчонок ей точно бы пригодился.

Когда солнце достигло нужной высоты, путница отправилась на поиски волчьего логова. И она его довольно быстро нашла. Взрослых волков не было видно, а волчата, как водится, попрятались. Но да ничего, свежая тушка зайца их быстро выманит из всех укрытий. Она знает, как всё надо сделать.

Действительно, вскоре двухмесячный щенок, визжа и кусаясь, норовил вырваться из её крепких рук, ну да она его быстро усмирила. Потом быстро пошла прочь.

Вскоре наткнулась на неширокий лесной ручей. Женщина жадно попила воды, умылась. Поколебалась немного, дать или нет этой же воды малышу. Сдержалась. Теперь есть лучший вариант для подкрепления его сил.

Женщина понимала, что волки возьмут её след и поэтому сняла поршни и онучи и долго шла по щиколотку в холодной воде ручья. Так на некоторое время можно сбить волков со следа.

Всё. Теперь пора ей исполнить свой долг. Женщина постаралась всё положенное сделать быстро. Вместо материнского сосца — мизинец, вместо молока — кровь волчонка. Малыш жадно сосал её мизинец, а она пускала тонкую струйку по своему пальцу ему в рот. Получилось! Женщина почти ликовала. Малыш жадно пил, кровь пузырилась у него на губах, а глазки блестели оживлённо и с интересом.

Наелся.

Женщина быстро соорудила из подручных материалов столбик, на него уложила голый череп волчонка по направлению к восточной стороне, завязала ему глазные впадины длинным куском его же шкуры, положила лапу под череп, при этом непрерывно что-то нашёптывая — это должно угасить желание волков мстить за своего детёныша.

Когда всё было готово, она услышала рвотные звуки. Перепуганно обернулась к ребёнку. Того рвало кровью. Она схватила его на руки, пытаясь изменением положения дитя остановить процесс. Но оказалось бесполезно. Маленького сотрясала одна судорога за другой, до тех пор, пока последняя капля крови не вышла из его организма. Потом он заплакал тихо и обижено.

Женщина впервые испугалась. Она поняла, что времени у неё почти не осталось. И побежала.

3

Вскоре вся семья из рода Видборичей собралась в избе за завтраком. Девушки спустились из своей горницы под неодобрительные взгляды отца.

— Спите долго, — буркнул он.

Ярина и Тиша виновато опустили головы, смирно прошли на свои места. После краткой молитвы все приступили к трапезе.

— Да они опять жгли лучины до поздней ночи, — чуть насмешливо продолжил прерванную было тему брат Лан.

— Мы пряли, — робко возразила Тиша, за что и получила несильный щелчок по лбу от матери.

— Ягода калина сама себя хвалила: я-де с мёдом хороша. Видела я вашу пряжу. У Ярины хоть что-то получается, а тебе, Василиса, должно быть совестно! — Домна возмущённо обернулась к старшей дочери. — Какова пряха, такова и рубаха. Ладно, что мать одевает, а если бы свои наряды носила, стыдно людям в глаза смотреть было бы.

— А пускай на свои рубахи смотрят!

Домна от таких дерзостей застыла с крынкой в руках, не дойдя до стола. Девочки ещё ниже склонили свои повинные головушки, и даже Лан опешил от нахальства сестры. И только старая баушка сосредоточенно катала в своём беззубом рту какой-то особо вкусный кусочек и никак не отреагировала на выходку Василисы.

— Цыц! — Ивар нахмурил брови. — Не доросла ещё, чтобы людям глаза завязывать.

Далее ели молча.

На широком деревянном столе, покрытом белой льняной скатертью с красными узорами по краям, стояла нехитрая, но вкусная и сытная еда: хлеб, как водится, в центре стола, поломанный на крупные куски — резать нельзя, лежал на хлебном полотенце, котелки с дымящимся вкусным паром, один с кашей и мясом, другой — с пареной репой, яйца варёные, да молоко топлёное — варенец.

Вокруг на лавках восседала немногочисленная семья: на хозяйском месте Ивар, рядом с ним его старший сын Лан, напротив отца старенькая баушка и три старшие дочери, а далее мал мала меньше — восьмилетний Малой, пятилетняя Забава и совсем маленький Айка.

Все усердно работали ложками. Малыши смачно кусали большие куски хлеба, с громким чмоканьем запивали молоком и тут же заедали ложкой каши. Мужчины, в лице отца и сына, ели медленно, основательно. С утра уже наработались. И впереди столько всего ещё надо переделать, некогда будет отвлекаться на перекусы. Так что надо набраться сил. А что силушки даст, как не родной хлебушко?

Тиша ковырялась. Домна сидела на приставной лавке, ела кашу из общего котла, не замечая вкуса, её главной задачей было не себя потешить едой, а проследить, чтобы все встали из-за стола сытыми. А вот Тиша ей всё настроение и портила. Мать еле сдерживалась, чтобы ещё раз не щёлкнуть по её бестолковому лбу, чтобы хоть какое-то усиление придать её аппетиту.

А баушка как залезла первой ложкой в кашу, да будто невзначай, подхватила крупный кусок мяса, так теперь не знала, что с ним и делать. Жёсткий оказался, так и катала во рту, глядя как другие едят. Хотела его проглотить, да чуть не подавилась, большой оказался, не лезет в глотку. Вот беда. Баушка чуть не плакала. Так и встанешь из-за стола голодная. Но ничо. Она выкрутится. Не первый раз.

4

— Нынче видел яблоня собирается цвесть, — после завтрака обратился Ивар к жене, — пора сеять просо. Завтра начнём.

— А как же Живин день? Завтра вроде как не полагается работать?

— А что Живин день? Христиане мы теперь.

Домна промолчала. Непривычно и боязно. С детства впитала обычаи и традиции предков, а теперь вона. Но Ивар — муж. Он хозяин и всему голова. Пусть будет так, как он сказал.

— Ну и хорошо. Погода стоит добрая. А я с огородом почти управилась. Там осталось немного, сегодня как раз и закончим.

— Заканчивайте. Я там грабли подправил, а то что-то расшатались, у сарая стоят.

— А я как раз хотела тебе сказать, а ты сам доглядел, — обрадовалась Домна.

— Ну что, сын, отдохнул немного? — обратился Ивар к Лану.

— А я и не заморился.

— Тогда пойдём дальше управляться, — с этими словами Ивар пошёл во двор. Следом разошлись все.

В избе осталась одна Василиса. Она неспеша вымыла ложки и чугунки, насухо протёрла их и поставила на полку. Поправила скатерть, а потом, словно силы враз оставили её, опустилась на лавку, закрыла глаза и медленно склонила голову на руки.

Наконец, она одна. Наконец, можно отпустить огромное напряжение, которое помогало ей держаться среди родных. Наконец, она может не притворяться спокойной и не скрывать своё горе.

«Еремей! Ох, сокол мой ясный! Где ты сейчас? Где склонилась твоя головушка? Где приют нашла? Ещё недавно так хорошо всё было, и не ведали, что беда рядом, что всё рухнет в одночасье. Жили-были лебедь и лебёдушка, да налетела туча чёрная, да закрыла от лебёдушки свет-зарю. А как ушла туча чёрная, обернулась белая лебёдушка, а где лебедь мой, друг подсолнечный. А нет лебедя, осталась лебёдушка одна».

Слёзы льются на скатерть белую. Плачет Василиса, не может утешиться. Долго вздрагивали от рыданий плечи девичьи. Но и слёзы заканчиваются. Подняла голову Василиса, задумалась. Смотрит в окно, но не небушко лазоревое видится, а серые глаза Еремея, в которых светилась нежность бесконечная, и вся до капельки ей предназначенная, видится его улыбка ясная, милее которой нет ничего на этом свете, его руки сильные, на которых он клялся всю жизнь её носить.

«Где ты, Еремей? Помнишь ты меня? Любишь по-прежнему?»

5

Тиша еле дождалась окончания утренней трапезы и босиком выскочила во двор. Столько дел кругом, только успевай поворачиваться. А замешкаешься, всё самое интересное сёстры разберут или маменька.

На ступеньках замерла, наслаждаясь встречей с новым днём. Почти лето. За высоким забором виднелись соседские крыши, там живут люди, её соседи, такие хорошие все и интересные. Огляделась — деревья одели новый зелёный наряд, нежный и блестящий на солнце. Жаль, что скоро он запылится. Но пока хочется прижаться губами к листикам и вдыхать их запах. Отовсюду доносятся привычные летние звуки: мужики что-то колотят, петухи перекликаются, ветер шумит в листве. Птицы…

Вот Домна мимо прошла. Направилась в сенник. Тиша кинулась к ней:

— Матушка, ты Ночку уже подоила?

Домна насмешливо посмотрела на дочь:

— Не, тебя ждала.

Ну да, глупый вопрос. Опять она проспала всё на свете. Тише стало досадно на себя ленивицу. Конечно, и подоила, и в стадо прогнала и Ночку, и Черныша, и овечек, и белого барашка с чёрненьким пятнышком, который ходил за Тишей, как за мамкой.

— А Хрюню? — спросила ревниво.

— Нет, с Хрюней сама справляйся.

— Ладно, — обрадовалась Тиша, — и Хрюню, и курочек ты, маменька, не трогай. Ты иди, иди, я сама.

Как только Домна скрылась за углом сарая, Тиша мгновенно почувствовала себя взрослой хозяйкой, занятой женщиной. Походка её стала более плавной, без подпрыгивания на каждом втором шаге, голос понизился, приобрёл властные, напевные нотки, которые Тиша подслушала у матери. Войдя в сарай, она всплеснула руками:

— Вот разлеглась, раскрылестилась, барыня — боярыня, голубь сизокрылая.

В загородке лежала большая розовая свинья. На приветливые речи меньшой хозяйки она, не поднимая головы, ответила мирным «хрю» и скосила в Тишину сторону глаз. Около её брюха копошились маленькие, такие же розовые поросята.

Тиша не удержалась и, на некоторое время оставив свою взрослость стала ласкать малышей. Те недовольно визжали и отбрыкивались.

— Дай, — послышался Айкин голосок.

У входа в свиной закуток стоял младший братишка. Ветер поднимал вверх его светлые волосы. Большие чистые глаза смотрели на сестру спокойно и внимательно.

— Айка… Ты один? А где баушка?

— Ба… ба…, - Айка оживлённо стал показывать пальцем куда-то в сторону и вверх, туда, где, по его мнению, находилась в данный момент или в недалёком прошлом баушка. Короткая рубашонка едва прикрывала пупок, далее всё было голо, а ниже — босо. Где находилась баушка, было непонятно, но Тишу это особо не интересовало. Найдётся, рано или поздно.

— Ой, Айка, гляди, порося. Иди погладь, — отвлекла внимание братца на более занимательный предмет.

Айка схватил поросёнка за ухо, и тот, истерично визжа, кинулся прочь. Айка удивлённо проводил его взглядом и больше уж к поросятам не лез.

Тиша, наконец, принялась за работу: схватила старую плетёную корзину, накидала на дно соломы, стала сгребать поросячьи кучи и кидать их в плетушку.

— Ты не смотри, что это противно, — поясняла Тиша братишке, — это нужно на огород отнести. А ты знаешь, что, где лишняя навоза колышка, там потом лишняя хлеба коврижка. Так бабушка говорила. Я, правда, не помню, маленькая ещё была. Но матушка рассказывала.

— Ба… ба, — Айка вновь стал указывать пальцем куда-то в неопределённом направлении.

— Нет, то другая бабушка, старенькая. А я про бабушку Репку. Она почти молодая была. Ну, не совсем, конечно, молодая. А умерла, когда тебя на свете не было. Ты её поэтому и не помнишь. Когда деда медведь убил, тогда и бабушка вместе с ним сожглась. Потому что так полагается.

Тиша задумалась. Смутно представилось морщинистое доброе лицо бабушки. Где она теперь?

— Маменька ещё сказывала, что бабушка сейчас живёт в Нави, что она снова может родиться или у меня, или у Лана. Может у Василисы или Ярины. А баушка рассказывала, — тут Тиша понизила голос и стала почти шептать брату, — что тятенька не помог бабушке Репке Калинов мост перейти, и что она свалилась в речку Смородину, это такая речка, где вместо воды огонь. И душа её теперь неприкаянная.

Тиша тут перепуганно оглянулась и замолчала. И чего вдруг она вспомнила? Неспроста всё это.

Мир в её воображении вдруг стал особенным, глухим и словно закрытым от всего. Люди, хоть и находились неподалёку, но где-то во внешней стороне, а внутри осталась Тиша и нечто потустороннее. Ветер потрепал рубаху на спине девочки, и она еле сдержалась от крика, ей показалось, что неприкаянная бабушка своими холодными неприкаянными пальцами её трогает, моля о помощи. И лишь на границе миров стоял маленький Айка, наблюдая за сестрой. И её страхи оказались заразными. Губы мальца скривились, и он готов был вот-вот разразиться мощным рёвом.

— Дочка, ты тут не заснула? — вдруг раздался удивлённый голос Домны, и Тиша подпрыгнула от неожиданности.

Наваждение рассеялось. Тиша виновато ойкнула, подхватила плетушку с навозом и побежала удобрять огород. Домна взяла на руки Айку, поглядела в его глаза, наполненные до краёв прозрачной влагой и готовой вот-вот двумя ручейками выплеснуться на щёки.

— Что тут у вас происходит? Айка, а где баушка?

— Ба… ба…

6

ДЕВЯТНАДЦАТЬ ВЁСЕН НАЗАД

— Весь наш мир — большооое яйцо. Его родила великая праматерь Живана в стародавние времена. Посерёдки куриного, к примеру, яйца — желток, а посередине того яйца — наша земля Явь. Мы живём на верхней стороне этого желтка. Звери, лес, трава тоже на этой стороне. Снизу, на исподней стороне живут души наших родичей, которые уже помёрли. Там Навь, ихний мир.

— А если вырыть большую-большую яму, можно дорыть до того мира?

— Если вырыть колодец до того мира, то его глубина будет такая, что бросишь в тот колодец камень, и будет он лететь двенадцать дней и двенадцать ночей. И только тогда попадёт в Навь. Вот такая глубокая глубина. Когда у нас день, в том мире ночь. Когда у нас ночь, у них день.

Свет от костра неровно освещал морщинистое лицо старого Добрыни. Белые волосы его мягкими волнами падали на плечи, простое берестяное очелье не давало прядям пасть на лоб. Речь его текла напевно и выразительно. Вокруг небольшого костра сидели и полулежали большие и маленькие, девицы и парни, бабы и мужики. Но, в основном, дети. Глаза их завороженно смотрели на старого Добрыню, но видели они не его, образные картины мироустройства представали их мысленным взорам.

— А где конец нашего мира? — снова раздался писклявый голос.

Сидящие у костра с неодобрением покосились на любопытствующую худющую востроносую девицу лет одиннадцати. Нехорошо перебивать рассказывающего, тем более таким противным голосом. Но сдержались. К тому же и самим интересно послушать о конце мира. А Лябзя так и не поняла, что своей несдержанностью вызвала осуждение остальных слушателей.

Старый Добрыня словно и не заметил нарушение порядка, мирно продолжил:

— За лесами и лугами, за реками и болотами, заканчивается земля, далее простирается море-океан. А за этим океаном и находится тот мир. Да только переплыть той океан не можно. Страшные воды затопят ладью, ай, скажем, чёлн. А, если посчастливится, то дальше новая преграда. На самом краю стоит остров, на нём стеклянные горы, а на горах дворец хрустальный, усыпанный драгоценными камнями. Сиянье от того дворца на полнеба. Там живёт Кощей Бессмертный. Были смельчаки, которые отправлялись в той путь, но здесь нужна помощь немалая, сила потусторонняя, а самим не справиться.

У многих мальцов загорелись глаза на этих словах. Можно и попробовать. А что? Может, у них как раз и получится.

— А посередь того океана стоит остров Буян. На нём дерево — дуб. На дубу том растут семена всех растений, что есть на земле. Ветки того дуба достают до девятого неба, а корни уходят в подземный мир.

Добрыня помолчал. Молчали и слушатели, глядя на языки пламени, на искры, уносящиеся в небо. К первому небу.

— Деда, а зачем девять нёб?

— Каждое небо для чего-нибудь предназначено. Одно — для туч и ветров, другое для солнца, месяц ходит по своему небу, а звёзды по своему. Каждое небо предназначено для своего дела. Седьмое небо — твердь, но прозрачная, на ней держится вся небесная вода. Небесный океан.

Лябзя с некоторым опасением посмотрела вверх. Там, выше месяца и звёзд седьмое небо удерживает целые океаны воды. Ух, страшно. Как бы не рухнуло всё на её бедную голову.

— А ещё что на небе есть?

— А ещё в том небесном океане тоже есть остров, Вирием называют. На нём живут старшие звери. От них пошла вся остальная животина. И туда же уходят души зверей, когда их убивают охотники. Там, на Вирии звери дают ответ своему старшому. Лось — старшому лосю, заяц — старшому зайцу, кабан — старшому кабану, каждый отвечает по своему роду, как он был убит. И ежели случится, что пожалуется кто на охотника, что помучил зазря, тогда беда будет. А коли охотник поблагодарил зверя за шкуру, за мясо, тогда старшой отпускает своего зверя снова на землю, чтобы опять, коли надо, охотились. Такой порядок.

Мальцы запоминали этот порядок. Нельзя зверей зазря мучить. Беда будет. Какая беда? А в прошлую зиму, вспомнилось, пошёл дядька Лобатый в лес — и не вернулся. Беда случилась, всяк знает, а ещё всяк знал, что дядька Лобатый зверей обижал, видели, как зайца кнутом побил запросто так. Вот и расплата.

Внезапно один из мужчин резко вскочил на ноги и повернулся к лесу. За ним все встали. Собаки, до этого мирно дремавшие позади человеческого круга, с лаем бросились в темноту. И лишь строгих окрик хозяев заставил их вернуться.

Все ждали. Вот неясно показалась одинокая фигура. Женщина приблизилась и остановилась не входя в освещённый огнём круг, поэтому рассмотреть её не представлялось возможным. Но было видно, что она шаталась и едва стояла на ногах.

— Помогите, — она протянула свёрток. — Он погибает.

Сердобольные женщины уже бросились к незнакомке на помощь, когда услышали:

— Стойте!

Волхв. Сам! И когда только подошёл, никто не увидел. Все замерли в нерешительности. С одной стороны одинокая путница, которой незамедлительно нужно оказать поддержку. А Видборичи, Святочи, Любимичи никогда не отказывали в помощи нуждающимся, но прямое предостережение волхва никто не посмел нарушить.

Волхв подошёл к женщине, взял свёрток. Что-то спросил, та что-то ответила. Тихие слова никто не расслышал.

— Пошли, — волхв повёл женщину за собой.

У костра наступила тишина. Не часто гости тревожат ночной покой таким странным появлением. Старый Добрыня, один оставшийся сидеть, теперь тоже поднялся.

— Вот и посланец к нам. Что-то он принёс? — помолчал. — Ну, доброй ночи, — Добрыня медленно пошёл к себе. Вскоре разошлись и остальные, чтобы рассказать своим домашним о сегодняшнем происшествии. «Вот и посланец к нам. Что-то он принёс?» — каждый задумчиво повторил за Добрыней эти слова.

У костра остался лишь смотрящий. Но и он с тревогой смотрел в лес, туда, куда ушли волхв и незваная гостья.

7

Домна сидела на завалинке, держа на коленях кувшин с квасом и наблюдала за мужем. Ивар с Ланом что-то ковали у плавильни. Так увлеклись, что и не оторвать. Вчера до позднего вечера всё жгли, стучали, шипели раскалённым металлом в воде, сегодня чуть свет опять к своем печи. Домне стало любопытно, но влезать женщине в мужские дела не пристало. Вот поэтому в разгар дня она и сидела тут праздно. Ивар её уж заметил, освободится маленько и к ней подойдёт кваску попить. Заодно и расскажет.

Домна перевела взгляд на младших детей. Под яблоней Забава и Айка что-то строили из дощечек. Похоже, хоромы.

— Смотри, Айка, тут у нас будут курочки. А тут Ночка. У Ночки телёночек родился.

Айку, конечно, рановато пока оставлять с Забавой, та сама ещё мала, но пусть помаленьку привыкает. И куда это запропастилась баушка? Обычно она доглядает за малыми ребятами, а тут нет её.

Наконец, Ивар потянулся, разминая затёкшую спину:

— Отдохнём малость, сыне, — сказал он Лану.

— Батя, я на речку скупнусь, — отозвался тот, скидывая кожаный фартук.

— А не рано ли, вода холодная.

— Да ну, бать, тёпло нынче как. А я вон чёрный какой от копоти.

— Ну, иди.

Лан снял с тына свою рубаху, не стал её надевать, так и пошёл босой, в одних портках, неся рубаху в руке. Сильное мускулистое тело его было уже загорело и блестело от пота. Ивар полюбовался крепкой ладной фигурой сына, и не скажешь, что ему пятнадцати ещё нет, крикнул вдогонку:

— Гнедка напои.

— Ладно.

Ивар повернулся к жене, взял предложенный ею квас, разом опорожнил полкувшина.

— Хорошо! — крякнул он. — И погода добрая. Коли завтра ветра не будет — посеем просо.

— Вдвоём пойдёте или Малого с собой возьмёте?

— Малого возьмём. Нехай привыкает.

— А, может, мы бы помогли?

— Не, сами управимся.

— А то б пособили? — всё же стала настаивать Домна.

— Нет. Свои дела делайте. С огородом управились?

— Да, всё поделали с Яриной. И Тиша помогала. То к нам бегала, то за скотиной смотрела.

— А Василиса?

— А Василиса по дому нынче. Хлеба наказала ей испечь. Да постирать надо.

— Как она?

— Да вроде ничего. Может, отойдёт со временем маленько.

Помолчали. Тяжело вспомнились Василисы слёзы сразу после случившегося.

— Да, нехорошо вышло.

Полюбовались играющими детками. Забавины хоромы были уже построены. Игра перешла в следующую стадию:

— Пошёл барашек за водой и встретил деда с бородой. Этот колодец с водою холодной, — щекотала Забава запястье Айки, — этот колодец с водою тёплой, — Забава продвинулась вверх по руке до локтя, — здесь вода горячая, — настала очередь плеча. Айка молча смотрел на сестру. Из полуоткрытого рта его стекала чистая слюнка, — а здесь кипяток, — наступила кульминация, Забава усердно щекотала брата под мышкой. Тот заливисто хохотал, уворачиваясь от проворных пальчиков сестры..

— Пестунья уж выросла? — усмехнулся Ивар.

— Да, почитай, выросла. А вы с Ланом нынче управитесь? — кивнула Домна на непонятную работу мужа.

— Нет, придётся пока отложить. Вот засеемся, тогда посмотрим.

— А что вы опять удумали?

— Да понимаешь, в городе видел штуковину такую на окна, из слюды сделана. Дюже красиво. А тут Малой нашёл хороший кусок слюды, да ещё у меня было немного. Хочу попробовать такое же окно сделать.

Домна ничего особо не поняла, но расспрашивать подробнее не стала. Увидит ещё, коли получится, а то расспросами спугнёт удачу.

— Ну, пойду робить, — Ивар встал, — рано ещё отдыхать.

Домна тоже пошла по делам. Надо было сходить за водой. Женщина взяла вёдра, коромысло и вышла за ворота. Почти сразу же наткнулась на Лябзю.

— Здравствуй, соседушка, — фальшивым голосом запела та, кланяясь в пояс, — давненько тебя не видела. Я уж спужалась, не захворала ль ты часом.

— И тебе доброго здоровья, — чуть сдержано ответила Домна. Лябзю она недолюбливала, — нет, не хвораю. А чего я стала незаметная, о том не ведаю. Тебя я видела недавно. Даже здоровалась с тобой.

— Да ты, никак, на колодезь идёшь? И я туда.

«Уж не караулила она меня? Ай, сказать что хочет? Не случилось бы чего», — Домне стало тревожно, но ответила то, что положено:

— Пошли вместе. С хорошим попутчиком и дорога короче.

Хотя дорога на колодец была не такой уж долгой. Находился он в центре селения, и сходились протоптанные тропинки к нему, как солнечные лучики со всех сторон, от всех дворов. А дворов в том селении было не так уж и мало. Три рода в давние времена нашли здесь, на крутом берегу Русы своё место, переплелись, перероднились так, что не сразу и разберёшь, кто есть чей. Да и пришлые люди притулились. Община и чужих не обижает, хотя и не встречает с распростёртыми объятьями. Но всяк понимает, что всем на этой земле места должно хватить.

— С тятенькой мы нынче из городу вернулись. Гостинцев привёзли невиданных, ткань заморская на сарафан, ажно горит. Народу в городе, Домнушка, тьма. Самого князя видала… И Еремея тама видала…, - Лябзя скосила глаз на свою спутницу, желая видеть её реакцию. А смотреть и вправду было на что. Домна резко остановилась, словно наткнулась на невидимую преграду, побледнела. Лябзя молчала, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Что… он…? Он в городе?

— Да, в городе. Видела его, как тебя вижу, лопни мои глаза, коли вру.

— Разговаривали? Как он?

— Ой, я ж забыла! Ой, побегу домой, кабы чего не случилось… забыла… поросят закрыть. А то на огород убегут, беды наделают, — Лябзя подхватила полы своей понёвы и понеслась назад, притворно охая и мотая головой.

Домна ошеломлённо смотрела вслед. Мысли вихрем проносились в голове. Еремей нашёлся. Это хорошо или плохо? Надо Василисе это знать или лучше нет? И что он делает в городе? Вот Лябзя, ну погоди у меня! Я у тебя всё выпытаю. Ишь, нашла потеху, людей дразнить. Как бы Василисе не ляпнула. Надо спешить.

8

Малой шёл на пастбище. Да плёлся еле-еле, а не шёл. Страшновато было встречаться один на один с дедом Яшмой, пастухом. Всем известно, что дед Яшма колдун, и водит дружбу с самим лешим. Да деваться некуда, сегодня их очередь кормить пастуха. Василиса что-то собрала в узелок, отдала Малому и наказала — иди. Легко сказать — иди. В прошлые разы они с баушкой ходили, с ней не страшно.

Проходя мимо кривого плетня Мамалыхи, он встал на цыпочки и постарался заглянуть через забор, не видать ли его дружка Ёры. Видать. Ёра щипал лучину.

— Ёра, — позвал Малой, — выдь-ка на улицу.

Ёра жил с матерью вдвоём. Отца у него не было совсем, дед с бабкой помёрли. И жилось им нелегко. Общество, конечно, помогало, но всё же вид что у Ёры, что у его матери был потрёпанный. Мать его нанималась на работы, с утра до ночи помогала по хозяйству людям, за что и получала кусочек от того хозяйства, которого едва хватало. Сына Мамалыха жалела. Соседи советовали Ёру приставить к какому-нибудь делу, но Мамалыхе, казалось, что он ещё мал. Поэтому большую часть дня он был предоставлен сам себе, пытаясь приспособиться к своему хозяйству самостоятельно, в виду отсутствия должного руководства. Отец Малого, Ивар, заботился по-соседски и по-родственному о Ёре, ребята — ровесники дружили.

— Ты что делаешь?

— Ничо. А ты куда направляешься?

Малой объяснил.

— Пойдёшь со мной?

— А чо не пойти, пойду.

Ёра не стал долго собираться, подтянул портки повыше и пошли.

По дороге разговорились о Яшме. Ёра знал многое из жизни своих соплеменников, Малому оставалось только слушать и мотать на ус.

— Дед Яшма, знамо дело, заключил договор с лешим. У пастухов завсегда так. И теперь леший за скотиной доглядает. А Яшма так, для виду. А леший сидит у него на посохе. Или на кнуте. А Яшма знай себе отдыхает. Видел сколько раз, как Яшма спит, а коровы сами по себе пасутся. Да только не сами по себе, их леший пасёт. А за это Яшма не должен ягоду лесную рвать, грибы ай орехи. И ещё не должен ни с кем за руку здороваться. Вот ты видел, чтобы Яшма с кем за руку здоровался? Вот то-то. А ещё, помнишь, у Кривого корова пропала? Так Яшма сказал, что он её лешему отдал. А что? Кажный год положены лешему подарки.

— Да, батька смеялся, что в эту весну уже был подарок. А у Кривого не в очередь отдали.

— Ну, не знаю. А ты видел, какой на нём пояс?

Малой смутно вспомнил и впрямь необычный пояс, со сложным непонятным рисунком.

— У-у-у, тот пояс заговорённый. Волк, ай медведь к примеру, выйдет из лесу, увидит стадо, а ему будут видеться не коровы и телята, а большие и малые камни. Он и повернёт назад в тёмный лес. Яшма ослабит свой пояс, и коровы разойдутся подале, затянет потуже, и они соберутся вокруг него.

Ребята вышли из ограды. Вниз к Русе бежали несколько тропинок.

— Скупнуться бы, — пробормотал Малой, глядя на сверкающую заманчивую ленту реки.

— Ага, скупнись, русалки тебя живо на дно утянут.

— Лана батька отпустил.

— Может, он какой особый заговор знает?

— Не знаю. Ладно, пошли.

Ребята свернули направо. Там начинались пашни. Кое-где ещё пахали, но большая часть полос и межей уже лежала серым покрывалом, готовая принять семя. Дети прошагали мимо полей. Мысли вновь вернулись к деду Яшме.

— А всё-таки хорошо, что он тогда нам указал, где слюда лежала. Ты свой кусок куда дел?

— Да ещё никуда. А ты куда?

— Я батьке отдал. Ох, он и обрадовался, говорит, что такой ему как раз и нужен был.

— Да? А зачем?

— Сказал, что окно красное в городе видел из слюды. Теперь попробует и в хате сделать.

— Может, и мой кусок твоему батьке отдать? Мне он кабыть без надобности. Я окна делать не умею.

— Хочешь — отдай.

Ребята замолчали. Вдалеке показалось стадо. Яшмы пока нигде не было видно. Но теперь лучше замолчать. Кто знает, какие у них уши, у этих колдунов. Они, небось, на много вёрст вокруг слышат.

9

«Хлеб — всему голова» — эту истину Василиса усвоила с раннего детства и никогда не задумывалась, почему именно хлеб. Ни мясо — в лесах полным полно зверя, ни рыба — реки ею так и кишат, а хлеб. И потому готовить его нужно было особенно. Прежде всего, в полной тишине, что соответствовало настроению девушки. Остальными деталями она преступно пренебрегла, благо, никто не видит. Привычно месила тесто, сажала хлебы в жаркую печь на предварительно выметенный и устланный прошлогодними дубовыми листьями под. В работе этой не видела сакрального смысла, но свои мысли держала при себе. По опыту знала, что так будет ей же лучше. Может поэтому, никогда у неё не получалось так, как у матери. Но и к этому прискорбному для неё факту относилась с полным равнодушием. У матери всегда всё вкуснее, и это правильно.

Проверяя готов ли хлеб, она вынула один каравай и постучала костяшками пальцев снизу, старательно прислушиваясь, но нужного звука не получилось. Опять Лан будет кривиться, что хлеб кисловат. Или сыроват? Пусть ещё немного посидит в печи, решила она.

А между тем ей давно уже чудились странные удары, или стук. Но они не сразу вошли в её сознание. Лишь, когда она в которой раз спустилась в подклеть, удары в дверь со стороны погреба словно разбудили её. Она вздрогнула и очнулась от своих мыслей. Прислушалась. Тишина. Может, показалось? Она тихонько подошла к двери погреба, осмотрела её. Дверь закрыта на вертушку, значит в погребе не должно быть никого. Домовой балует? Но тятенька сказал, что ей верить в домового и прочую нечисть не следует. Хотя, как не следует, если они существуют. Об этом все говорят. Не могут же все ошибаться? И тут она вновь услышала вкрадчивый негромкий стук. Василиса едва сдержала визг. Она почувствовала как по спине побежали мурашки, а это верный признак присутствия домового. Пятясь задом и стараясь делать это неслышно, выскользнула из подклети и рванула во двор к отцу, от возбуждения забыв все свои горести.

— Тятенька! — Василиса схватила за рубаху отца.

Недовольный Ивар повернулся к дочери, но, увидев её перепуганную и дрожащую, почувствовал, как раздражение тут же уступило место страху за дочь.

— Что? — Ивар был готов на этот раз защитить Василису от кого бы то не было.

— Домовой!

Теперь у Ивара глаза стали круглыми от изумления. Немного погодя изумление сменилось неприятным сомнением, уж не стала его дочь, от всех неприятностей последнего времени терять ум.

— В подклети. Стучится в погребе, — у Василисы стучали зубы, — и так чудно. Тук-тук, и перестанет. Пошли, тятя, — Василиса, как маленькая потянула отца за рукав.

Ивар пошёл было. Потом засомневался, уж больно девка напугана. Страх частично перекинулся и на него. Вернулся, взял топор. Кто там может стучаться в погребе?

Входящая в ворота Домна замерла. Новость о Еремее терзала её, а тут в собственном дворе творится что-то непонятное. Торопливо поставив вёдра на землю, не заметив, что расплескавшаяся вода залила ноги, она кинулась к мужу:

— Что стряслось?

— Вон, у дочери спроси.

— Василиса, да что случилось?

Та на этот раз замешкалась с ответом.

Ивар сказал:

— Сейчас узнаем, — и решительно пошёл в подклеть. За ним нерешительно потянулись Василиса, Домна и младшие дети.

— А вы куда? Тут будьте, — Ивар за раздражением прятал некоторую неуверенность.

— Тут будьте, — повторила Тиша Забаве и Айке, сделав вид, что это указание её не касается.

Вскоре во дворе остались лишь малыши, которые, раскрыв рот, растерянно смотрели вслед ушедшим родственникам.

А родственники столпились в подклети у двери погреба. Оттуда не доносилось ни звука. Василиса почувствовала неуверенность. А что, если домовой позабавился на её счёт и теперь оставил её одну расхлёбывать всё. А может, ей померещилось?

Ивар толкнул дверь. Она медленно проскрипела в сторону, открывая проём. На секунду все ахнули, увидев в темноте фигуру. Фигура зашевелилась. И вот из погреба навстречу изумлённым родственникам шагнула… баушка.

— Ты… ты что тут… Кто тебя запер здесь? — Ивар откинул в угол теперь уж ненужный топор.

Баушка вильнула глазами, зашамкала:

— Дык, пошла по делу. Норку мышиную видала, дык заткнуть её тряпкой, — стала рассказывать баушка, не замечая, как предательский сметанный полукруг под носом опровергает её историю о мышах. — А закрыла меня, видать, Василиса, — баушка зыркнула недобро на старшую правнучку, — она бегала туда-сюда.

Всё внимание вновь обратилось к Василисе. Под прицелом всеобщего осуждения она совсем поникла, повернулась и пошла. Мать догнала её уже у ворот:

— Ты куда?

— Бельё на речку полоскать.

— Не ходи пока, пусть Ярина сходит.

Домна оглянулась:

— Ярина! Где она?

— Маменька, она на огороде. Сейчас я её кликну, — Тиша побежала за сестрой.

— Ба… ба, — Айка увидев родную старушку, поплёлся к ней. Он очень был рад, что её вновь встретил. К тому же он единственный знал, как всё было.

А дело было так. Баушка изрядно помыкавшись на завтраке, вертелась у погреба, выжидая удобную минуту. Вместе с ней вертелся и Айка, не понимая, а чего они с баушкой тут вертятся. И вот удобная минутка, баушка отодвинула вертушку и нырнула в манящую темноту, не взяв с собой даже лучину. Где крынки со сметаной, она и так помнит. Дверь следом за ней со скрипом закрылась, а Айка заинтересовался вертушкой. Уж ловко её баушка вертела. Попробовал. О! Вертится и у него!

Потом он пробовал донести до окружающих сведения о застрявшей старушке, но окружающие малышей часто слушают невнимательно. Вот и у него не получилось организовать спасательную экспедицию.

А хлеб у Василисы на этот раз получился немного подгоревшим.

10

Отец Прокопий с сыном возвращались с поля. Надел их был самый крайний, общество так распределило, отец Прокопий не стал спорить. Оно и лучше. Нет, работать на крайней полосе приходилось больше. Близкий сосед — лесок так и норовил в гости зайти со своими саженцами, трава-мурава никак не хотела придерживаться собственных границ, а всё время нарушало границы участка отца Прокопия, но и этот же лесок доставлял столько удовольствий, а на травушке — муравушке так приятно лежать, глядя в голубое небо, что жаловаться на некоторые неудобства было бы грешно.

С сыном Глебом просо уже отсеяли. Чуть раньше, чем соседи. Чуть раньше, чем полагалось по приметам-подсказкам самой природы. Отец Прокопий не хотел работать с другими, намеренно держался особняком. Ему было неприятно наблюдать за многочисленными языческими обрядами, тьма-тьмущая которых сопровождала работу на пашне. А уж Глебу совсем ни к чему их видеть. Хотя, видят, конечно, и Глеб, и отец Прокопий. Тут закроешь глаза — не увидишь, так услышишь. И жалко иной раз становится своих земляков. Ведь понятно, что для семьи стараются, что не выжить в лихую годину без хорошего запаса урожая, вот и хлопочут, где хитростью и уловками, где намёками и подсказками задобрить своих богов. А когда становится совсем скверно, когда урожаю грозит гибель, от засухи или ещё какой напасти, то отчаяние может заставить общину пойти на страшные поступки.

Когда-то он и сам во многом участвовал. А потом случилось по молодости служить у князя, там и крестился, и принял новую веру. В этой вере и прожил большую часть сознательной жизни. А постарев, вернулся в свою родную землю в сане священника, с женой и сыном-отроком.

Община встретили Прокопия настороженно, но не враждебно. Живи, места всем хватит. Вот с тех пор и живут. Прошлым летом похоронил жену. Трудно им вдвоём с Глебом управляться без женских рук, да делать нечего.

— О чём, батька, задумался? Ай, устал? — вывел отца Прокопия из задумчивости весёлый голос сына.

— А и устал. Годков мне уж немало, поди — Прокопий ускорил шаг. Что-то он и вправду отстал, Глеб придержал Рыжика, поджидая отца.

— Что там дальше полагается сеять?

— А вот запоминай, сынок, заквакают лягушки — будем сеять овёс, услышишь кукушку, пойдём лён сеять.

— А зачем нам лён, кто им заниматься будет, не мы же с тобой?

— Это ты верно подметил, Глебушко, остались мы без матери твоей, как две сиротинушки. Но, что ж нам теперь без порток ходить?

— В городе купим. Зачем же без порток.

— Значит, не будем в нонешний год лён сеять?

— Не знаю, батя, как скажешь.

— Вот и я не знаю, сынок. Жениться тебе надо. Будет тогда и у нас кому лён прясть.

Отец Прокопий замолчал. Впереди на тропинке показалась стройная фигура молоденькой девицы. Отец Прокопий узнал дочку Ивара. Ярина шла с корзиной белья. Случайно взглянув на сына, отец Прокопий заметил его напряжение.

«Уж не невеста ли? А что? Хороша девка. И семья хорошая».

Ярина сошла с тропы, уступая дорогу мужчинам. Она тихо поздоровалась, не поднимая глаз. Поздоровался и отец Прокопий. Пошли дальше. Отец Прокопий вновь заговорил о посевах, но Глеб уже его не слушал.

— Бать, пойду я Рыжика напою, а то он весь день работал, должно быть, пить хочет.

«Ага, Рыжик пить захотел», — подумал с иронией отец Прокопий, но вслух сказал другое:

— А что, сынок, сходи, напои.

11

ДЕВЯТНАДЦАТЬ ВЁСЕН НАЗАД

Ночью к Пыре постучали. Женщина долго лежала, глядя в темноту и не решаясь встать. Кто к ней может прийти? Ерпыль вспомнил дорожку? А, заодно, решил полюбоваться на своё дитя? Стук повторился. Нет, не похоже на Ерпыля. Тот стучал бойко и весело кричал при этом всякие глупости, которые раньше казались забавными, но теперь стали раздражать.

Пыря встала, не зажигая света подошла к двери.

— Хто-то там стучит?

— Пыря, открой.

Этот голос женщина не часто слышала, но узнала мгновенно.

«Что ему понадобилось?» — перепуганно отодвинула задвижку.

В дверь вошёл высокий мужчина.

— Свет зажги, — приказал он.

Пыря торопливо бросилась к печи, нащупала руками лучину и зажгла её от тлеющих угольков, дрожащим рукам не сразу удалось вставить её в светец.

— Хватит, ай ещё? — пока выполняла привычные действия, немного успокоилась.

— Хватит, — волхв прошёл в красный угол, положил что-то на лавку. Пыря пыталась разглядеть.

— Иди сюда, — волхв развернул тряпки, и Пыря увидела младенца. Тот лежал без движения, раскинув ручки и ножки.

— Он жив? — засомневалась она.

— Жив, еле выходили. Теперь спит крепко. Пусть спит. Проснётся — покормишь. Молока хватает?

— Дык, хватает, чай грудная у меня.

— Вот и ладно. Двоих будешь ростить. На, на первое время пока, — волхв протянул ей какие-то камешки.

«Деньги» — поняла Пыря, несмело взяла их в руки. Так вот они какие, эти деньги. Тяжёленькие». Не посмела при волхве разглядывать их.

— Ежели что понадобиться, спросишь, — волхв направился к двери. На выходе остановился, обернулся, — и держи язык за зубами.

Пыря закрыла за волхвом дверь и торопливо вернулась к младенцу. Мальчик. Совсем маленький, такой же, как и её Млада. Развернула его полностью, стала осматривать тельце. Малыш по-прежнему крепко спал. Вдруг замерла. Нагнулась посмотреть внимательней, потом пошла за лучиной. При свете огня испуганно замерла.

«Что это?»

12

Ярина не пошла на общий мосток, там всегда хозяек полно — не протолкнуться, выбрала укромное местечко и занялась бельем. Мостик тут был узким, но ей этого было достаточно.

Сначала она полоскала детские вещи. Это самая лёгкая и приятная часть работы. Чистая, прозрачная, прохладная вода мягко разворачивала течением и надувала пузырём рубахи и платочки. Ярина полоскала не спеша, уж очень приятна была водица. Время от времени привлекали внимание тёмные фигурки рыб, снующих туда-сюда. Ярина пальцем иногда касалась их гладких спин, прежде, нежели они спохватывались и удирали подальше от её рук.

Потом всёрьез взялась за работу, когда мелкие вещи закончились. Тут уж не до наслаждений и рыб. Напоследок осталась тяжеленная отцовская свита. Ярина окунула её в воду, потом с усилием вытащила на мосток и изо всех сил стала колотить вальком. Мутная вода от ударов сочилась из ткани и стекала в реку и, когда свита становилась спрессованной от ударов, Ярина вновь опускала её в воду.

— Здравствуй, Ярина!

Ярина вздрогнула, и, ещё не оглянувшись, поняла, кто стоит за спиной. Вся зардевшись, она обернулась к Глебу почти сердито. Интересно, давно ли он здесь? И кто это ему дал право подсматривать?

— Здравствуй.

— Дозволь помочь тебе.

— Помочь? — Ярина от удивления перестала даже сердиться. О чём он? Это же женская работа. Мужчины не должны стирать.

— В этой мокрой свите, наверное, пуда три веса.

— Я сильная. Одна справлюсь.

— Вдвоём будет легче.

— Вот ещё. А как люди увидят?

— Не увидят. Тут ракиты кругом, нас от всего мира скрывают. А и увидят, что ж тут такого?

Ярина неуверенно отпустила валик и свиту на мостик и отошла. В сильных руках Глеба и свита казалось невесомой, и валик игрушечным.

— Дай, я буду валиком колотить, а ты свиту окунай и держи.

— На, — Глеб протянул Ярине колотушку, и работа закипела.

Но внимание обоих было направлено не на отцовскую старую свиту, они с любопытством вглядывались в черты друг друга, пользуясь тем, что находятся в такой непривычной близости друг к другу. Делали это поочерёдно, стараясь не встретиться взглядом, и перепуганно отводя свой за мгновение до встречи.

«Какие у Глеба брови — тёмные и точно очерченные. Как нарисованные. И сердитые, вон как нахмурился. Брызги светятся на них, как самоцветы драгоценные», — но тут Ярина перевела взгляд на отцовскую свиту, и настала очередь Глеба.

«Красавица! Что лебедь белая! Моя будет. Всё, что угодно сделаю, но никому её не отдам», — парень любовался милым личиком девушки, а любоваться и впрямь было чем. Большие зелёные глаза, обрамлённые густыми длинными ресницами, пухлые губы, светлые волосы выбились из-под очелья и красиво обрамляли лицо.

Отцовой свите грозила неминуемая гибель, потому что так её ещё не колотили. Молодые люди про неё, похоже, вообще забыли, хотя со стороны казалось, что занимались они только ею. Наконец Ярина опомнилась.

— Хватит, — она отложила валик в сторону, — пора домой.

Глеб сложил свиту в корзину. Ярина положила сверху остальное бельё.

— Придёшь сегодня на праздник?

— Не знаю. Приду, если отец отпустит.

— Я буду ждать.

Ярина подняла тяжёлую корзину.

— Давай я понесу.

— Что ты! Точно увидят.

— Я немного. Пока никого нет.

— Только немного.

По тропинке от реки шли молодые парень и девушка. Забытый, сам себя напоивший, Рыжик двинулся следом. А на берегу выпрямилась теперь уж в полный рост и смотрела тяжёлым взглядом на уходящих стройная молодая девушка. И в глазах её мелькали искры безумной ярости.

13

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

— Видела! Сама видела. Лопни моя глаза, коли вру. Не сойти живой мне с места. Пусть Перун…, - тут Лябзя осеклась и на несколько мгновений замолчала. Подумала, что Перуна привлекать, возможно, будет уже лишним. Оглядела слушательниц, проверяя реакцию. Нормальная. Глаза у баб горят живым любопытством. Теперь можно и в деталях продолжить рассказ, — припозднилась я вчера бабоньки в лесу, поплутала немного. Знать, леший поводил неспроста. Вышла я на поляночку незнакомую. Полнолуние было. Светло, как днём. Ну, вы сами знаете, какая нонешнюю ночь была луна. Остановилась и думаю, в какую сторону дале иттить. Вдруг о полночь выскочил на тую поляночку он.

— Кто?

— Сначала я не узнала его. Пригляделась — парень. Хотела окликнуть его, а потом думаю, неспроста он тут. Спряталась за куст, а сама наблюдаю. А он давай скидать с себя одёжу и разбрасывать по кустам. Всю до нитки поскидал. И вот, бабоньки, встал он посередь поляночки, луна его осветила крепко, он и давай кувыркаться назад через голову. Раз кувырнулся — потерял человечий облик, шерстью покрываться стал, одна шерстинка золотая, другая серебряная, другой раз кувырнулся — из пасти зубы заблистали, глаза волчьи красным огнём сверкают, третий раз кувырнулся — на четвереньки стал, только задние лапы вывернуты коленками вперёд, как у людей.

— Ну уж не настолько луна светила, небось, коленки не разглядишь ночью, — раздался чей-то недоверчивый голос.

— Да чтоб провалиться мне сквозь землю, коли вру, — Лябзя от негодования не знала, какое ещё на себя наложить проклятие для убедительности.

— Ну ладно, дальше-то что? — чувствовалось, что окружающие готовы поверить, вот только немного разочаровывал не совсем надёжный источник информации.

— Волколак у нас завёлся, вот что дальше, бабоньки. Самый настоящий. Видела его вот так, как я тебя сейчас вижу. И стал той оборотень бегать. Сначала по поляне, потом поднял голову и завыл страшным волчьим воем, а потом ускакал прочь. Я сижу за кустом — ни жива, ни мертва. Думаю, что ж дале будет.

— Так и осталась в кустах сидеть?

— Так и осталась, бабоньки, а что делать, с перепугу совсем не знаю, куда и иттить, как домой попасть.

— А волколака боле не видала?

— Видала. Набегался, знать, нагулялся, ближе к рассвету вернулся на поляночку. Упал на землю и лежит, не шелохнется, знать умаялся. Я насмелилась, подошла к нему и говорю по имени: «Еремей!»

— Это что ж за Еремей?

— Пыри пасынок! — Лябзя торжественно объявила самую шокирующую новость и оглядела поочерёдно слушающих.

Те молчали, оглянулись настороженно, нет ли где поблизости самой Пыри или Агнии. Не видать. Новость и впрямь была шокирующая. Хотя, не совсем. С самого появления этого парня в селении ещё младенцем все ожидали чего-то необычного, уж слишком много таинственного окружало его.

— Не зря, видать, молва ходила, что у него волчья лапа, — выдвинула Лябзя новый аргумент.

— Да какая же у него волчья лапа, вроде обычная нога.

— А ты его босиком видала?

Женщины промолчали. Лябзя продолжила:

— Где это видано, чтобы лето всё малец ходил то в сапогах, то в лаптях, то в поршнях, и ни разу босым не бывал. Не зря слух ходил, что лапа волчья.

— Дак волчью лапу одень хоть в сапог, хоть в лапоть, видно будет, что лапа не человечья, а волчья, а у Пыриного парня нога с виду, как нога.

— Видимость это, нет там человечьей ноги. Там волчья лапа.

— Ну, а дальше что? Окликнула его по имени и что? — вернули бабы Лябзю к первоначальной теме.

— Спит он или без чувств, не поняла, а только волчья личина стала рассеиваться, и показалось лицо парня. Еремей это был. Вернулся он вновь в своё обличье. Я потихоньку ушла.

— Как же ты дорогу нашла домой?

— Бабоньки, как ушла с той поляночки, так сразу на знакомую дорогу и вышла. Знать, леший помог.

14

Малой с Ёрой стояли возле деда Яшмы и не решались его окликнуть. Спал пастух под деревом самым сладким сном. Малой поискал глазами свою Ночку, цела хоть? Цела. Ходит с телёнком. Овец и коз не стал даже смотреть, кто их различит в стаде.

Отошли подальше от деда, сели под берёзкой, зашептались:

— Вот уж взаправду, леший пасёт стадо.

Стали ждать. Вскоре дед зашевелился, закряхтел, сел. Увидел ребят:

— А, дружки мои явились! Ну, здравы будьте. С чем пожаловали?

— Здравствуй, дедушка Яшма. Вот сестрица прислала подкрепить силы, — Малой протянул узелок с едой.

— Хвала тебе, Малой. Это кто ж из твоих сестёр проявил обо мне заботу?

Малой не сразу понял, что хотел узнать у него этот странный дед, поэтому промолчал.

Яшма догадался, в чём затруднение, упростил вопрос:

— Кто, спрашиваю, пищу приготовил?

— Ааа! Василиса!

— Василиса? Ну, хвала и Василисе за труд.

Дед Яшма развернул узелок, разложил прямо перед собой снедь.

— Садитесь со мной, ребятки, пообедаем вместе.

— Да не, не хочется.

— Как это не хочется? Разве не знаете, что колдунам отказывать нельзя? Хо-хо-хо, — засмеялся Яшма, показывая редкие полугнилые зубы.

«Слышал!» — переглянулись ребята. Несмело присели напротив деда.

— А что, мальцы, за грибами, за ягодами уже бегали в лес нонешней весной?

— Не ещё. Не поспели ягоды. Да и грибам тятька сказал, что ещё рано.

— Ну, рано, так рано. Только слушайте, ребятки мой, колдуна, наказ, как пойдёте в лес по какой надобности, в сторону колдыбани не ходите. А коли пойдёте, за саму колдыбань не сметь заходить. Поняли?

— Поняли. А почему, дедушка, нельзя за колдыбань заходить?

— А потому, что леший мне так велел вам передать, — глаза деда Яшмы сделались недобрыми. Седые брови сошлись у переносицы.

Ребятам стало неуютно.

— Дедушка, тятька наказал, чтоб быстрее домой вертались.

— Ну так ступайте домой.

Малой с Ёрой поднялись, неуверенно переминаясь с ноги на ногу:

— Прощай, дедушка!

— Идите, ребятки. Малой, отцу кланяйся. И помните, что вам сказал про колдыбань! А ну, коровушки, подруженьки, ворочайтесь от лесу, — дед направился к своему стаду.

Ребята повернули в обратный путь. Шли молча, как вдруг дед вновь позвал:

— Малой! Подь сюда.

Ёра остался ждать, пока Малой за какой-то надобностью побежал к пастуху.

— Дюже вкусно Василиса приготовила обед мне нынче. Передай ей поклон. Да добавь, слово в слово запоминай, дед Яшма, мол, сказал, что кривдой наполнились уши сельчан, напраслину возвели на Еремея. Нехай не верит, а слухает своё сердце. Оно ей верный путь укажет. Запомнил?

— Запомнил.

— Ну, бегите до хаты.

15

У Тиши были свои вёдра и своё коромысло. Правда, не совсем свои, достались от старших сестёр. Отец специально для дочек сделал, чтобы не надрывались, тяжести не таскали, вот и переходили эти предметы по мере взросления одних и подрастания других от одних к другим.

Тиша бежала вприпрыжку к колодцу. Ходить за водой — одно из самых любимых занятий. Там, у колодца, всегда многолюдно. Там собирались и взрослые женщины, и маленькие дети, и Тишины ровесницы. Женщины, обычно, набрав воды, не спешили расходиться по своим дворам, а рассказывали много чего интересного, дети играли тут же, поджидая задержавшихся матерей, а Тишины ровесницы занимали пока промежуточное положение: с детьми не поиграешь, люди засмеют, наигрались уже, а к взрослым встать в кружок, послушать их разговоры — стыдно и боязно, ещё прогонят. Но зато, если есть достаточное количество подружек, можно создать свой кружок, и подражая взрослым, обсудить свои дела.

Приближаясь ко двору дядьки Кисея, Тиша замедлила шаг и стала высматривать ту девочку. Матушка сказала, что её зовут Хылей.

В первый раз Тиша её увидела прошлым летом. Та девочка не умела ходить, хотя была большая. Может быть, такая же, как и Тиша. Она ползала у своих ворот.

Тиша в своей жизни не раз видела калек. Но эта девочка посмотрела в Тишины глаза, и жалостливое сердечко девочки дрогнуло.

Вечером Тиша плакала, уткнувшись в коленки матери.

— Почему она такая?

— Хыля? Да, говорят, родилась здоровенькой, до трёх лет бегала, а в три года пришла к ним соседка, посмотрела на Хылю, погладила по спине, сказала: «Шустра детонька», а детонька и упала на пол. Ноги перестали гнуться. Потом вроде отошла, потом снова перестали работать как надо, а теперь и вовсе отказали.

— А ножки её пойдут когда-нибудь?

— Да кто ж знает? Может, и пойдут, а может, и нет.

— Это соседка сделала?

— Кто ж знает? Тётка Кисеиха, Хылина мать, говорит, что соседка.

— А кто их соседка?

— Тётка Пыря.

— А ты как думаешь?

— Не знаю, Тиша, что и думать. Только с тёткой Пырей ты уж будь осторожней. Лучше старайся поменьше попадаться ей на глаза.

Разговор этот был ещё прошлым летом. За год Тиша видела несколько раз Хылю, даже поздоровалась с ней однажды, желая завязать знакомство. Но испугалась, подумав, что привычное «Здрава буди!» могло показаться девочке насмешкой. Знакомство так и не завязалось.

И сейчас, проходя мимо дома дядьки Кисея, Тиша замелила шаги, но Хыли не было видно. Тиша уже почти прошла, как вдруг раздалось тихое:

— Тиша!

Девочка остановилась… вроде никого; подумала, что послышалось, но в щели плетня увидела знакомые глаза.

— Хыля, ты меня зовёшь? — Тиша обрадованно бросилась к плетню.

— Да, можешь мне помочь?

— Могу. А что надо сделать?

— Зайди сюда.

Тиша направилась к воротам, но Хыля остановила её.

— Тиша, ворота батюшка всегда закрывает, когда все уходят. В ворота не пройти.

— А как пройти?

— Можешь перелезть через тын? Стань на лавку, а со своей стороны я подставлю скамью.

Тиша растерялась. Через чужие заборы она ещё не лазила. Но отказать Хыле, когда та, наконец-то, с ней заговорила было просто невозможно. Тиша спрятала вёдра в кусты и нехотя полезла через тын, стараясь не касаться предметов, охраняющих жилище. Это могло навлечь на неё большие неприятности. С Щуром из чужого рода шутки плохи. Но лучше об этом не думать.

На той стороне Тиша огляделась. Хыля сидела на земле.

— Ты одна?

— Да, никого нет.

— А откуда ты знаешь, что меня Тишей зовут?

— Мне Калина сказала.

— Калина?

— Да, жёнка моего старшего брата. Калиной зовут. Она добрая.

Тише смутно припомнилась хорошенькая хохотушка Калина.

— А что тебе помочь?

— Покуда кудель пряла, цыплята на огород выскочили. Я замучилась их выгонять. Да и грядки кое-где помяла. Матушка узнает — худо будет.

Тишино сердечко заныло от жалости. Глупых цыплят и на двух ногах нелегко из огорода выгнать, а тут ползком попробуй.

— Ничего Хыля, вдвоём мы с ними живо управимся.

Девочки посмотрели друг на друга и заулыбались.

16

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Пыря давно уже подозревала, что душа умершей почти двадцать лет назад прабабки вернулась и нашла новый приют в дочери. Не зря второе взрослое имя ей назначено Агния. Огонь и есть. С самого младенчества была своевольной и неуправляемой. На что уж Пыря свой характер считала сильным и упрямым, но с дочкиным не сравнить. Если что задумает, то хоть прибей её, будет стоять на своём. Одного Еремея хоть немного слушалась.

Пыря надеялась, что вырастет — поумнеет, но только хуже стало. Пыре иной раз страшно становилось. Если бы не Еремей, неизвестно, чем бы заканчивались дочкины проделки.

Прабабка ведьмой была, все знают, знает и Пыря. С малолетства видела и слышала многое. Может, оттого и осталась одинокой, что все сторонились их двора. Хоть сама Пыря с нечистой силой не зналась, и, когда прабабка умирала, мать её и близко к ней не допускала, опасаясь, что «передаст». И сама мать держалась подальше. Так прабабка и умерла, воды никто не подал. Боялись все. Видели, каково это — ведьмой быть. И ведьминой правнучкой тоже не лучше.

Сколько Пыря помнит, прабабка была старая. Сморщенная, скрюченная, горбатая. Жила она отдельно в курной полуземлянке у них во дворе, впритык к забору. Рядом, в том же заборе была и кособокая дряхлая калитка, не сразу заметная в зарослях. Тем ходом пользовались только прабабкины гости, и почти всегда — ночью.

В темноте скрипела калитка давно не смазанными петлями, и, крадучись, пробирались робкие тени. В основном, бабы. Прабабка впускала их к себе и хмуро выслушивала жалобы: на свекровь лютую, недобрую, на мужа, который решил, что жена для того и нужна, чтобы кулакам было на ком поиграть вволюшку, на разлучницу, из-за которой света белого не видать. Да мало ли у баб горестей? Вот и желали бы поправить судьбу. Бабка в помощи не отказывала. И для свекрови лютой, и для мужа непутёвого, и для разлучницы — змеи подколодной находила верные средства.

Маленькая Пыря, бывало, подходила к прабабкиной двери, приоткрывала её тихонько, и наблюдала одним глазом через щёлку. Видела многое, многое понимала, большая же часть была непонятной. А пока Пыря наблюдала, за ней тоже наблюдала… прабабка. И однажды поманила к себе.

Испугалась тогда Пыря, не послушалась старухи, бросилась прочь. А вечером, дрожа — не могла бабкин тёмный взгляд из памяти вытряхнуть, рассказала матери. И тогда случилось, наверное, ещё более страшное. Молча мать выслушала, молча встала, подошла к дочери, взяла за волосы и стала избивать. Била до тех пор, пока свет в глазах не померк, вытесняя образы тёмных глаз прабабки, и чужих, холодных матери. А когда очнулась, не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Всё болело. И, увидев приближающуюся мать, страшно замычала, мотая головой. Но мать сказала спокойно: «Выжила, донюшка? В следующий раз заглянешь к бабке — убью».

С тех пор, считай, бабку видела только мельком, старательно избегая встречи с ней. Это было не так уж и трудно. Во двор бабка почти не выходила. А если и выходила в лес или на луг за травами какими, то тихо шаркала в свою же калитку. Так и прожили рядом, словно на разных концах земли несколько лет.

А вот теперь с дочерью сладу нет.

17

После обеда Домна вошла в ворота Лябзиных хором. Огляделась, поклонилась хозяину, который неподалёку занимался своими делами. Во дворе много народа — семья большая. Взрослые поздоровались и продолжили свою работу, дети обступили гостью, рассматривают. Подошла большуха, Лябзина мать.

— Здрава буди, хозяюшка, — поклонилась Домна.

— Здравствуй и ты, гостья нежданная, но завсегда желанная, проходи, отведай наши хлеб-соль.

— Благодарю, не обидься, Дарка, только нет мне времени. А пришла поговорить с твоей старшей дочерью.

— С Лябзей? Никак натворила чего?

— Да нет, ничего.

— Тридцать лет девки, а ума как не было, так и нет. — Дарка обернулась к детворе, выбрала глазастого мальца, — а ну, Черняв, позови-ка тётку Лябзю.

Тот побежал.

— Двор метёт, к Живину дню, как полагается, — пока ждали, пояснила хозяйка.

Лябзя вышла с метлой, заметила гостю, вздрогнула, потом заулыбалась:

— Домнушка, рада тебя снова видеть. Ай, сказать что забыла?

— Да, сказать нам и правда много чего надо бы. Пожалуй, сейчас и начнём.

— Ох, некогда мне, милая. Дюже дел много. Праздник же…

Но хозяин грозно осадил дочь:

— Что ты ерепенишься? Неколи ей. Ай, опять своим языком что начесала?

Лябзя промолчала на этот раз. Хозяйка забрала метлу у дочери:

— Иди, — обернулся к Домне, — проходи, соседушка, хоть в горницу, там вам никто не помешает.

Лябзя нехотя пошла, Домна за ней.

В хате сели на лавку в бабьей куте, помолчали.

— Рассказывай.

— Что тебе, Домнушка, рассказать?

Домна положила перед Лябзей тёмный предмет.

— Вот — коловрат. Будем с тобою говорить, будет он здесь же лежать. Смотри, Лябзя, беда будет, коли соврёшь. Поэтому, прежде чем ляпнуть, подумай.

Лябзя скосила глаза на предмет, сказала жалобно:

— А будточки не коловрат?

— Старинных времён вещь. От Пращура нашего рода, потому и необычный. Силу особую имеет.

— А чо говорить-то?

— Правду. Видала в городе Еремея?

— Видала.

— Вот и расскажи об этом.

— Дык, что рассказывать?

— Всё и рассказывай. Где видела, с кем, разговаривала ай нет. Мне что, тебя учить рассказывать?

Лябзя вздохнула и начала.

— Ну, были мы с батюшкой в городе. Он в посаде задержался, всё никак не мог дождаться нужного человека, а я отпросилась на торг сходить, посмотреть на товары — на наши да на заморские. Ну, хожу, дивуюсь. Вот уж впрямь, чего только нет. Когда слышу, шум, отряд верховой едет. Пригляделась, никак князь впереди. Я его не видала ни разу, а тут по обличью и по одёже догадалась. Выскочила вперёд, чтоб лучше поразглядеть. Князь впереди, а вокруг его и чуть сзади — дружина. Все нарядные, весёлые, красивые. Ну, я тех особо не разглядывала, всё старалась князя получше рассмотреть. А тут один из дружинников окликнул меня: «Что, тётка Лябзя, будет теперь о чём дома порассказать?» Испужалась сначала, что за добрый молодец со мной заговорил, откуда мы знакомы. А потом, батюшки, — Еремей. Красивый, улыбается, а глаза, я тебе, Домнушка, скажу, невесёлые. Постояли мы минутку, поговорили. Оказывается, у князя он теперь служит. Как к нему попал не ответил, засмеялся, мол, много будешь знать, мало будешь спать. А напоследок про Василису спросил. — Если бы в этот момент Домна внимательно посмотрела на Лябзю, то заметила бы её колебание и неуверенность. Но женщина была погружена в свои мысли, обдумывая услышанное. Лябзя покосилась на лежащий перед ней амулет. — Я сказала, что вроде как хорошо живёт девка, не жалуется. Он пришпорил коня и ускакал, ничего не сказал. Больше я уж ни князя не видела, ни Еремея. Вот, Домнушка, всё как есть тебе рассказала.

Помолчали. Домна вздохнула и тихо промолвила:

— Нет. Не всё. Годочков шесть тому назад ты рассказала бабам у колодца дюже занятную байку про волколака. Так теперь хочется послушать правду.

— А что? Правду всю до капельки рассказала. Видела Еремея в лесу.

— И что ты видела?

— Ну, може, что в потёмках не так разглядела. Но бегал он с волком. Точно волк, не собака.

Домна поразмышляла некоторое время, потом уточнила:

— Так ты видела, как он с волком бегал, или волком бегал?

— С волком, Домнушка, с волком. А сам был человеком. Но, Домна, сама посуди, кто с волками дружит? Разве человек с ними водит знакомство? И вспомни, как волки нас донимали, только он младенцем у нас появился. Всех коров, овец, весь скот порезали, житья от них не было, боязно ночью во двор было выйти. Неспроста это — всяк знает. Еремей в этих волчьих делах замешан. Только вот как — не знаю.

— Ну коли не знаешь, тогда и говорить нечего.

Домна встала. Взяла коловрат, засунула в пояс. Поколебалась, потом неуверенно спросила:

— А про то дело что-нибудь знаешь?

— Про какое? А-а-а. Нет, про то ничего не ведаю, — на этот раз Лябзя не стала призывать на свою голову кары, в случае своего вранья, но Домна ей поверила.

— Прощай, Лябзя.

Лябзя долго сидела съёжившись, вспоминая трудный разговор и переживая его заново. Вот только как же быть, солгала ведь Лябзя. Один раз солгала. Как на это посмотрит Пращур? Не одобрит, должно быть.

18

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Василиса сняла со стены налучье, вытащила лук, оглядела его. С того дня, как дед помер, она к нему не притрагивалась. Натянула тетиву. Ну, что ж, вполне пригоден. Столько времени провисел без дела, но не потерял гибкость. Напрасны были её опасения, что пропала вещь. Дед мастер был. И для внучки сделал много оружия, но этот лук особый, сложный, с изгибом в обратную сторону. Жаль только, что ей, двенадцатилетней девочке он скоро станет лёгок, а новый делать, по возрасту подходящий, будет уже не дед. Может, самой попробовать? Ну, пока рано об этом печалиться.

Почувствовала, как соскучилась по охотничьим тропам. Может, сегодня побродить по лесу? Взяла колчан — пять стрел, хватит.

Дорога в лес заняла немного времени, но с каждым шагом она чувствовала, как радость жизни возвращается к ней, веселя кровь. Когда поравнялась с первыми деревьями, вспомнила, что не взяла угощение лешему. Ну, да ладно, всё равно не знает, как с ним договор составлять, дед так её и не научил. Но объяснил, что если в лесу не шуметь, не свистеть, не разорять гнёзда и муравейники, то лешего можно не бояться. Да, и ещё, главное, не жадничать, брать только то, что нужно для пропитания, уважать убитого тобой зверя, не забыть поблагодарить его.

Василиса шла, всматриваясь и вслушиваясь, вспоминая дедову науку. Дед мог определить по множеству признаков след зверя, его возраст, в какую сторону шёл, давно ли. Многому он и внучку научил. И сейчас она легко читала эти знаки, и лес открывал ей свои истории.

Походив несколько часов, Василиса почувствовала усталость, легла на зелёный пригорок и закрыла глаза. Как хорошо! Как соскучилась она по лесу, по его запахам и краскам, по его звукам. Лес добрый и щедрый. Сегодня было бы много добычи, но она придёт домой с пустыми руками. В другой раз. Завтра будет охота. А сейчас хочется думать о дедушке. Конечно, Василиса понимает, что он теперь очень далеко, но, может быть, мысль её лёгкая долетит до него, с благодарностью за его доброту и любовь, за знания, что он ей дал и силу.

Василиса, убаюканная лесным шумом не заметила, как задремала, а когда открыла глаза, первое, что она увидела, — волчьи жёлтые глаза.

А в следующее мгновение, она уже нацелила в волчью морду стрелу. Вместе с тем сомнение окутало сознание, уж не продолжает ли она спать, потому что так небрежно себя волки не ведут. За всё то время, что она прицеливалась, волк показал вялую реакцию, и это было неестественно.

— Тише, не убей моего дружка, — и хоть голос был доброжелателен и чуть насмешлив, Василиса едва совладала с собственными реакциями. Теперь наконечник стрелы был направлен в другую цель.

Улыбающееся светлое лицо.

— Еремей? Ты что тут делаешь? — Василиса опустила оружие.

— Что можно делать в лесу? Гуляю.

— С волком?

— Да, с волком.

Василиса обдумала увиденное. Вспомнила слухи, что ходили среди сельчан. Но, насколько она разбирается в волколаках, здесь нечто другое.

— Не бойся, здесь нет оборотней, — Еремей, похоже легко прочёл её мысли, — он — волк, — кивнул в сторону зверя, — я — человек, а остальное — кривда тётки Лябзи.

— Ну, знаешь, волка дружком называть, тоже не каждый горазд.

— Это легко можно было бы объяснить, если бы нашлись желающие выслушать.

— Ну, одна желающая нашлась. Расскажи.

Еремей некоторое время задумчиво молчал.

Тем времени волк подошёл в девушке, Обнюхал её. Она напряглась, но не отшатнулась.

— Знакомится, — спокойно промолвил Еремей.

Василисе не очень понравилось это знакомство, но она потерпела. Вскоре волк вернулся к Еремею, лёг рядом с ним, положил голову на вытянутые передние лапы и замер, лишь глаза не мигая смотрели на человека, своего друга и хозяина, насколько волк позволял человеку быть хозяином.

— Помнишь, облавы на волков? Начались-то они, говорят, как я появился в селении, значит, четырнадцать лет назад, да только без какого-то результата. Только избавятся от одной стаи, на другой год — новая. Люди боялись в лес ходить. А вот два года назад взялись серьёзно. Все, кто мог держать в руках оружие, все участвовали, в том числе и я.

— Я помню. Только это было без меня. Как я деда ни уговаривала взять меня — не взял. Боялся. Да, и мать на пороге стала, сказала, не пущу, что хотите со мной делайте, — Василисе было неожиданно приятно рассказывать о себе.

— Вот тогда я и нашёл его, — Еремей кивнул головой в сторону волка. — Совсем маленьким щенком. Слепой ещё был. Всю волчью семью перебили, как его не заметили — непонятно, я за пазуху его засунул. Боялся, что заскулит, выдаст и себя, и меня. Нет, тихо сидел, словно почуял, что несдобровать, коли голос подаст. Я, получается, весь день провёл с охотниками, и никто даже не догадался, что под одеждой у меня волчонок. Рисковали мы оба. Но всё получилось, — Еремей провёл пальцами по гладкому серому затылку. Красивое лицо его озаряла лёгкая улыбка, навеянная приятными воспоминаниями. — От волков тогда получилось избавиться, до сих пор не слышно, и никто не знал, что остался один волчонок. Я его выкормил. Он и выжил.

— А где же он жил?

— Сначала у нас во дворе. Трудновато пришлось. На цепи он никак не хотел сидеть. Потом, когда чуть подрос, в лес его отвёл.

— Он в лесу остался?

— Не сразу. Пришлось повозиться. Он всё норовил со мной назад в деревню вернуться. А я опасался его грубо прогнать. Потому что этот зверь гордый и очень умный. Прогонишь — в другой раз он не подойдёт к тебе. С ним нужно быть терпеливым. Несколько раз даже пришлось с ним в лесу ночевать.

— Вот тут-то тебя, Лябзя, и видела.

— Ага, — легко согласился Еремей.

— А, как же вы с волком её не почуяли?

— Почему же не почуяли? Мы её очень даже почуяли. Она в лесу заплутала, мы её и пугали в нужную сторону, — засмеялся вдруг Еремей весело.

— Ну да, только она совсем не так вас поняла, — засмеялась и Василиса.

Этот парень ей всегда нравился. А сегодня она почувствовала в нём родственную душу. С ним было так легко и весело.

— И никто так и не узнал?

— Агния знала, конечно. Мать знала, — Еремей нахмурился. — А теперь вот увожу его.

— Почему уводишь? Куда?

— Да, волчица молодая появилась, нужно их подальше от людей увести.

— Волчица? А где она?

— Недалеко отсюда. За нами следует. А ты не слышишь, сойки как волнуются?

Василиса смутилась. Действительно, сойки кричат. Вот так охотница.

— Я думала, они о нас переполох устроили.

Еремей легко поднялся на ноги.

— Ну, нам пора. Прощай, Василиса, думаю, через пару недель вернуться.

— Прощай, скатертью дорога.

Еремей сказал тогда Василисе, что уводит он волка потому, что боится за него. Но не уточнил, что главная опасность исходит от Агнии.

19

Вечеряли молча, каждый был погружён в собственные думы.

Ивару не давало покоя крепление угла своего будущего красного окна. Эх, не догадался в городе внимательней поглядеть. Вот теперь никак не докумекает. Перед мысленным взором вставали один за другим хитрые способы. Ивар тряхнул головой, отгоняя навязчивые думки, завтра, коль пораньше отсеются, будет соображать, а теперь — хватит. Но эти мысли, повитав где-то в неопределённом месте, вновь возвращались к Ивару.

Тиша переживала радость от нового знакомства. Хыля оказалась такой хорошей. С ней страсть как интересно. Правда, её матушка, тётка Кисеиха, не жалует гостей. Она и Тишу не станет жаловать, больно сердитая. Поэтому девочки договорились, что могут встречаться, когда у Хыли никого нет дома. Правда, и у Тиши много дел, особо не находишься по гостям, но, если недолго, то можно. Ещё девочки договорились, что Хыля будет вешать синюю ленточку на угол забора, когда будет одна дома. И, если Тиша в этот момент окажется свободна, то тогда они снова увидятся. А перелезать через чужой забор не так уж и страшно. Если никто не видит.

Малой гадал, правильно ли он сделал, передав слова деда Яшмы старшей сестре. Незадолго до трапезы улучил минутку, когда Василиса одна накрывала на стол и всё рассказал. Мол, дед Яшма велел передать, что напраслина на Еремея то была. И вот теперь сидит за столом и всё поглядывает на сестру. И по её непроницаемому хмурому виду не поймёт, как надо было.

А Василисе казалось, что весь мир закружился, завертелся в каком-то безумном хороводе, и в центре этого вихря она, сама себе не хозяйка, её дёргают, толкают, вертят, крутят неведомые силы, не дают передохнуть, подумать. Дошло до того, что баушку с домовым перепутала. Так можно и остатки разума потерять. А то, что не виноват Еремей, она знала, сердцем чувствовала, хоть на время и закралось, было, сомнение. И в этом её вина, и потому она потеряла своего суженого, что неверной оказалась. Сомнение ведь — это тоже предательство?

Забава и Айка клевали носами, но ложки с кашей всё же до рта кое-как несли.

Баушка ела молча, время от времени бросая на старшую внучку недобрые взгляды. Всё ещё не простила своего плена в погребе.

Тут Домна вспомнила, вытащила из-за пояса предмет:

— Малой, твоя штуковина?

— Моя, где ты её взяла? — Малой хотел забрать у матери, но отец опередил, взял в руки, стал рассматривать.

— Что это? Где взял?

— На дороге нашли с Ёрой, когда от пастуха возвращались. Занятная штучка. Коловрат?

— Да не, тут другой узор. Интересный. Где-то, кажется, я его видел.

Тут все заинтересовались находкой, и стали передавать её друг другу. Но никто не мог объяснить значение узора.

— Возьми, — отец вернул предмет сыну. — Да не теряй боле. Раз выпала удача найти, так и береги. Может, сослужит службу.

«Сослужила уже» — усмехнулась про себя Домна, а вслух добавила:

— В одежде твоей была. Видать, бросил за пазуху и забыл, когда рубаху менял. Я и нашла.

Малой снова положил штуку за пазуху.

— Ну, а что молчите? — неожиданно глава семейства поменял тему беседы. — На берегу, да на полях уж костры развели. Пойдёт ли кто гулять нынче? То наперебой просятся, а то ни гу-гу.

— Я, бать, не пойду. Что я там не видел? — Лан зевнул равнодушно. — Спать пораньше лягу. Завтра хочу чуть свет на речке порыбачить.

— Я бы сходила с Тишей, — робко отозвалась Ярина. — Ты, Тиша, как?

— Ну да, там весело.

— Дозволишь, тятя? — вскинула Ярина большущие зелёные глаза.

— Дозволю, если с маткой.

— А что? Сходим ненадолго. На людей посмотрим. Василиса, пойдёшь с нами? — спросил Домна у старшей дочери.

— Нет, не хочу, матушка.

— Ну тогда втроём можно.

— Смотри там, мать.

Домна поняла, молча кивнула.

20

— Кто есть Жива? Великая матерь, прародительница неба и земли. В стародавние времена она произвела на свет бога неба — Сварога и землю-матушку Макошь. С тех пор и доныне Жива приходит к нам каждую весну и оживляет всё в природе. Деревья очнулись, почки дали листы. Зерно мёртвое легло в землю, родило стебель и опять живёт. Вся земля радуется жизни.

У Сварога же и Макоши родились три огненных сына — первый — Даждьбог — бог Солнца, другой — Перун — бог грозы, молнии и грома и третий сын — бог Огня, это тот огонь, что у нас тута, на земле…

У костра сидел всё тот же Добрыня, только изрядно постаревший, и вёл всё те же неспешные сказы. Волосы его лёгким белым облаком опускались на плечи, простое очелье всё так же защищало лицо от прядей.

— Даждьбог ездит по небу на колеснице, а колесницу тую везёт четвёрка коней. Кони белые-белые, а крылья золотые. Несутся по небу, что птицы. А Даждьбог сидит в колеснице и смотрит за порядком на земле, чтобы не было всякой неправды В руках у него огненный щит, который светит нам, то бишь солнце. Потому у нас день. И несут кони Даждьбога до края земли, до моря-океана. Далее он переправляется через океан в нижний мир — Навь. Теперь уже не на колеснице, а на ладье, и везут его птицы — лебеди, гуси, утки. Как доплывёт туда — там день. Днём он у нас, а ночью тама, на том свете.

— А вот коловрат, он от Даждьбога? — вокруг костра сидели старые и малые. Лябзя тоже тут была, как всегда любознательная. Но сейчас коловрат её интересовал не только из праздного любопытства.

— Если посмотришь, прищурившись на солнце, то ты его и увидишь. Поняла?

— Поняла, — с благодарностью сказала Лябзя. — Завтра посмотрю.

— Ишь ты, седая макушка интересуется, — раздался злобный шепоток. — Ей бы дома сидеть, а она тута ещё тарантит. Того и гляди в хоровод пустится. И куда это общество смотрит.

Но Лябзе не прожить было бы на белом свете, если б она на каждое мнение своё внимание обращала. И шепоток затих, не произведя никаких последствий, кроме краски досады на лице шептуньи.

После небольшой паузы Добрыня продолжил:

— Другой сын — Перун. Волосы его лохматые, чёрно-серебристые, в вот борода — золотая, кучерявая. И, когда тучи заполонят небо, он мчится на своей колеснице, запряжённой крылатыми вороными жеребцами; и гремит, и грохочет тая колесница на весь мир. А в руках у Перуна молнии, бросит «мёртвую», синюю, поразит она насмерть, бросит «живую», золотую, и земля освежеет, даст хороший плод.

Третий сын Огонь, он завсегда с нами, на земле.

Помолчали, глядя на костёр. Да, огонь всегда здесь, первый помощник и спаситель от холода и голода, от злых зверей и нечистой силы. И люди почитали его, как могли. Первый, самый вкусный кусок — ему, огню.

Домна сидела у костра, обняв за худенькие плечи прижавшуюся к ней Тишу. Время от времени она бросала взгляд на другой костёр, что на берегу Русы. Там гуляла молодёжь, там же Ярина. Домне казалось, что она различает фигурку дочери. И, если Домна не ошибается, Ярина сидит у костра и наблюдает за разыгравшимися парнями и девушками.

Молчание прервала Дарка:

— А ну-ка, бабоньки, возьмём в руки мётлы, да прогоним недобрую силу.

Женщины подхватились, начали обряд очищения. Домна не участвовала. Она отошла к немногочисленной группке христианских женщин, стоящих поодаль и стала беседовать с ними. Разговор крутился вокруг всё тех же тем: весна, посевы, скотина, дети. Но тут Домну тронули за локоть. Обернулась — Тиша:

— Матушка, глянь-посмотри, баушка наша…, - Тиша кивнула в сторону костра.

Домна посмотрела и ахнула: у костра лихо орудовала метлой, отгоняя нечистую силу, а заодно и свои грехи баушка, голос её дребезжал и вырывался из стройного многоголосья женщин.

Во, как умудрилась. Да, новую веру приняли, но от старых взглядов ведь сразу же не откажешься, тут Домна понимала. Но всё же участвовать в обрядах — это уж слишком. Но баушку увести сейчас было немыслимо. Когда ей было нужно, она становилась слепая и глухая. И упёртая, как баран.

— Пускай, что тут сделаешь! — махнула рукой Домна. Подумав, добавила: — Что только отец скажет?

21

Ярина сидела у костра и наблюдала за разыгравшимися парнями и девушками. Девушки пытались водить хоровод, но парни всё мешали им это делать, озорно ломали его, встраивались сами. Иногда какой-нибудь молодец ущипывал приглянувшуюся девицу, и та хохотала или преувеличенно-громко возмущалась. Было весело.

Ярина в таких забавах редко принимала участие, ей больше нравилось наблюдать, а уж если всё же приходилось бывать в гуще похожих игр, то с облегчением замечала, что чужие, иногда наглые руки парней, её сторонились. Но, бывало, смутная мысль сомнения закрадывалась в голову, неужели она настолько неприятная, что даже самые дерзкие парни уклоняются от подобных заигрываний с ней. Но, несмотря на сомнения, всё же лучше смотреть со стороны.

Среди девушек особо выделялась статностью и красотой Агния. Она хохотала, показывая ровные белые зубы, дразнила и парней, и девушек. Но и её парни не очень уж и касались. И в этом случае Ярина, кажется, понимала, в чём дело. Веяла от Агнии какая-то опасность, некое предчувствие, предостерегающее всех: с Агнией шутка может выйти боком.

Глеба нигде не было видно, и Ярина досадовала на себя за то, что мысли весь вечер возвращались к нему. Она тряхнула головой и снова стала смотреть на подруг.

— Ярина, айда с нами через костёр прыгать! — позвала её Бажена.

Ярина лишь улыбнулась и покачала головой. В прошлом году она обожглась, чуть не спалила сарафан, больше не полезет. Ярина физически была некрепкой. Бажена не стала настаивать, разогналась и первой прыгнула. Раздались одобрительные возгласы. Прыжок был хорош.

— Кто прыгнет высоко, у того смерть далёко, — торжествовала Бажена.

Тут же поднялась Агния. Глядя на её стан, Ярина невольно задержала взгляд в восхищении. Хороша девка! Агния же приготовилась тоже прыгать, она терпеть не могла превосходства другой в чём бы то не было. И удачный прыжок Бажены подзадорил её.

Но Ярина уже не смотрела на неё. Глеб… Подошёл тихо, сел рядом. И сразу весь мир стал уютным и волшебным. И хотелось петь и смеяться, но жаль было пошевелиться, разрушить волнующую близость.

Молодые люди не видели, как совсем неудачно прыгнула Агния, и теперь от досады кусала губы, поглядывая в их сторону. А уж то, что они были причиной этой неудачи, такое им и в голову не могло прийти. Не слышали, как насмешливо прокомментировал неудачный прыжок Лоб, огромный неуклюжий юноша, и Агния что-то прошептала побелевшими губами, а глаза её злобно сверкнули на неумного парня. И Лоб стушевался и пожалел, что не вовремя открыл рот.

— Пора. Пора, пора, Жива ждёт, — от костра к костру пронёсся слух и все посерьёзнели, стали сходиться к своим семьям, чтобы вместе идти на капище.

— Ярина, а нам домой пора, — спокойно произнесла подошедшая Домна, словно не замечая близости между дочерью и Глебом.

Ярина вскочила на ноги, смутилась:

— Конечно, матушка.

— Глеб, ты с нами?

— Да.

От берега реки потянулось два человеческих потока. Один, многочисленный и шумный, направился вдоль реки, где неподалёку от селения на высоком берегу Русы находилось капище, другой поток редкий, всего два десятка человек, повернули в сторону своих домов.

— Матушка, — зашептала матери Тиша, — баушка наша на капище пошла.

— Видела, — невесело усмехнулась Домна.

Видела она баушку, та помчалась в первых рядах, откуда только столько прыти?

22

Хоромы Видборичей погрузились в ночную тишину. Но тишина эта была неполной. В сарае время от времени вздыхала Ночка, пережёвывая свою вечную жвачку, и лёгким эхом ей отвечал телёнок; жвачку же он ещё не научился жевать, хотя иногда пробовал. В соседней клети посапывала Хрюня, подставляя жирное брюхо маленьким поросятам, и те, согретые материнским боком и близким соседством друг друга, похрюкивали от удовольствия. На насесте копошились куры, время от времени устраивая переполох и будили Гнедка. Его мать, серая кобыла Тучка, нервно дёргала ушами. В углу сарая прижались в плотную кучу козы и овцы, знакомые ночные звуки, напротив, успокаивали их.

Во дворе под яблоней уж давно спал Лан. Молодецкие гулянья до первых петухов его мало интересовали, к некоторому беспокойству матери. Пятнадцатый год идёт, пора бы невесту себе присмотреть. Но Лан не присматривал. Его сердце ещё не проснулось для любви. Видно, девичьи ресницы не пощекотали его. Хотя перед сном вспомнилась почему-то улыбка дочки мельника. Какие-то интересные ямочки у неё получаются на щеках, когда она улыбается. У других он таких не видел. Мелькнуло воспоминание и пропало. Здоровый сон прогнал и ямочки, и мельника с его дочерью, и даже красное окно, над которым батька ломал голову уже несколько дней.

Да что несколько дней, и ночей тоже. Вот и сегодня Ивар долго не спал. То ли жену дожидался, то ли крутил-вертел в голове хитрый крепёж. Эх, жаль, что темно, а то бы проверил. Пришла Домна. Качнула люльку, пощупала рукой, сухой ли Айка, легла к мужу.

— Ну, как там?

— Как и всегда. Добрыня постарел… Это сколько ему годков? Поди, век уж прожил.

— Не знаю. Я маленький ещё был, а он уже седой. Лет сто, должно быть есть. Что дочки?

— Да пошли в горенку. Тиша тоже с ними пошла спать. Хочется ей с сестрицами. Ты уж не запрещай. А Забава одна нынче на полатях, баушка загулялась.

— А я-то думаю, что её не слышно. Ушла, как тать, я и не знал. Значит, празднует?

— Празднует.

— Ну, пусть празднует.

Повернулся Ивар на бок, захрапел почти сразу. Ну его, этот крепёж, сделается, никуда не денется. Домна ещё поворочалась с боку на бок. Думки и переживания за детей не давали сразу уснуть…

В девичьей горенке слышны нежные тихие голоса.

— Ох, Василиса, напрасно ты с нами не пошла. Там так было весело! — посетовала Тиша.

— Верю, что было весело. Но мне лучше дома.

— Но ты должна перестать печалиться.

— Не получается, Тиша. Да ты на меня не обращай внимания. Расскажи, что было, а я послушаю.

— Мы через костёр прыгали. Страшно было, дух захватывает. А Ярина так и не решилась. Я даже испугалась, что про неё подумают, что она ведьма и отхлестают крапивой.

— Меня крапивой? — ужаснулась Ярина.

— Ну да. Так полагается. В прошлом году на купала отхлестали же Бажену, а сегодня она зато, как птица перелетела — выше всех.

— Ужас. А я что-то не помню.

— А, ну ты же тогда обожглась, рубаху сожгла, или сарафан. И ты пошла сразу домой. А это уже после было.

Наступившая тишина, казалось, уж больше не прервётся до рассвета, но Тише внезапно пришла в голову новая мысль:

— А ещё наша Ярина замуж скоро выйдет.

— Тиша, не знаешь, что болтает твой язык, — возмутилась Ярина.

— Нет, правда. Василиса, послушай: весь вечер она сидела с Глебом рядышком, а до других им и дела не было.

— Тиша, я сейчас рассержусь. Глупости говоришь.

— Ладно, не нравится слушать — не буду больше говорить. Но это правда. Вот только Агния на вас всё время недобро посматривала.

— А Агния по другому смотреть не может. Но, Ярина, тебе и правда нужно быть осторожней. Хотя какое ей дело до Глеба? — задумалась Василиса.

— Я слышала, что он её когда-то спас, когда её кобыла понесла, — предположила Тиша.

— И что? — возмутилась Ярина. — Ну, может, и помог ей когда-то. Но ведь это ничего не значит?.. Или значит? — Ярина встревожено села на своей лежанке. Сон как рукой сняло.

Но на это никто из сестёр не знал ответа.

— Ох, и красивая же эта Агния, — вздохнула Тиша чуть завистливо. — Вот бы мне такой стать… Хотя, нет, не совсем такой. Ну её. Странная она какая-то. Хотя и красивая. Но уже старая. Ей же девятнадцать лет. Вот и ты, Василиса, скоро станешь старой. Тебе надо срочно подумать, как поймать жениха. Я, если до семнадцати лет не выйду замуж, со стыда сгорю. Ещё не хватало, чтобы обзывались седой макушкой.

— Ну и пусть обзываются. Уж лучше одной быть, чем с кем попало, — Василиса в этом нисколько не сомневалась.

— Ты что? Одной быть — стыдобище какое. Вон тётка Лябзя бегает к бабке Власе до сих пор, женихов привораживает.

— Тиша, — тут уж обе сестры возмутились, — да откуда ты всё это знаешь?

— Знаю, — промолвила она загадочно. Не сдержалась и добавила хвастливо, — я много чего знаю. Вы бы удивились.

— Ага, как сорока на хвосте таскаешь сплетни, а правда это или кривда — и сама не ведаешь.

…В горенке ещё долго продолжались девичьи разговоры.

А перед рассветом, когда тьма особенно властвует над миром, вдоль тына медленно пробиралась баушка, пытаясь нащупать ворота. Ага, кажись они! Баушка поискала щеколду — не разобрать, вроде открылись. Раздался страшный, как ей показалось, предательский скрип. Баушка недовольно поморщилась. То не скрипели, а то во удумали. Теперь весь двор разбудят. Но, вроде, всё тихо. Где-то лениво гавкнула собака и замолчала. Баушка двинулась дальше. Ничего не видать. Но ведь она здесь ходила-выхаживала вдоль и поперёк целыми днями. Почему ж сейчас всё кажется непонятным и незнакомым? Знать, дворовой сердится, вот и водит её какими-то закоулками, не даёт найти вход в дом. Дворовой у них был со сложным характером, он шуток не любил. Баушка торопливо стала обещать ему чуть свет принести гостинец. Что дворовой любит? Ну, вкусное, само собой, кто ж от вкусного откажется? А ещё гребешок. У баушки есть один, жалко, что он от старости совсем беззубый стал. Но она у девок возьмёт. У тех много. Ага, вот и дверь. Правда в сарай, похоже. Но ничо, в сарае спать ещё и лучше. Баушка нащупала ногой солому. А ктой-то храпит тут? Неужто Хрюня? Баушка улеглась на солому, рядом лежал чей-то тёплый бок. Хотела пощупать основательно, но потом решила, что и так сойдёт. А то ещё переполох получится. Мало ли какое животное можно спугнуть в ночи. Уже засыпая лениво подумала, что очень уж храп громкий, не разгадаешь чей…

Это хорошо, что на рассвете молоденький солнечный луч заглянул в щель сарая, увидел баушку и засветил ей прямо в глаз. Баушка недовольно открыла глаза, а потом долго моргала, пытаясь понять, где она проснулась. В сарае. Но эта информация её никак не могла успокоить. Сарай-то не ихний. Что, она свой сарай от чужого не отличит? Рядом по-прежнему раздавался мощный храп, и ей на ногу закинулось что-то тяжёлое. Баушка замерла, но глазами закосила, разглядывая местность. Батюшки, дед Вихор! И эта его нога на ней. Да как же она так ошиблась? Не те ворота, не тот двор, и дед самый неподходящий.

Дед Вихор с молодости ей проходу не давал, нравилась она ему, а теперь люди засмеют, скажут, бабка на старости лет сама к мужику легла.

Баушка змеёй стала выбираться из-под деда…

Немного времени спустя, перепуганная старушка торопливо входила в свои нескрипучие ворота.

23

ГОД НАЗАД

С тех пор, как угасли последние надежды, что Хыля когда-нибудь снова станет на ноги, в доме к ней отношение изменилось. Она стала ненужной обузой. Какое-то время все надеялись, что девочка умрёт, но она жила.

Не раз слышала Хыля восклицания многочисленной родни, с недобрыми пожеланиями. Особенно тяжело было слушать проклятия матери. Хыля каждый раз сжималась от слов: «Чтоб тебя леший забрал». Но до поры до времени эти слова говорились невнятно. Нерешительность не давала им обрести страшную силу.

Хыля старалась как можно больше пользы приносить в работе по хозяйству. Она научилась прясть, ткать, шить одежду, ухаживать за скотом, но не всё получалось.

Однажды Кисеиха велела дочери поставить глиняный кувшин с молоком на стол. Стол был высок, а кувшин наполнен до краёв. Хыля сомневалась, что у неё получится это сделать, но возразить матери не смогла, боялась вновь услышать попрёки в дармоедстве.

Хыля подползла к столу с кувшином. Это у неё хорошо получалось. Надо только поочерёдно то самой передвигаться, то кувшин переносить. А вот дотянуться до высокой доски стола, держа кувшин обеими вытянутыми руками, опираясь на неработающие ноги, было страшно. Ведь, не получится же.

Кисеиха в это время с раздражением орудовала ухватом у печи, поглядывая на дочь. Хыля нерешительно покосилась на мать, может, попросить о помощи. Но нет, вон как хмурые брови сошлись к переносице. Лучше самой попробовать.

Хыля изо всех сил вытянулась, вот уж дно кувшина одной стороной зашло на стол, ещё бы немного. Но тут молоко выплеснулось прямо в глаза девочки, она резко дёрнулась, и кувшин полетел на пол.

С ужасом глядела Хыля на глиняные осколки и растекающуюся белую лужу. Она боялась поднять голову. Потом подошла кошка, стала лакать неожиданное угощение, а тягостная тишина всё длилась и длилась. Наконец, Хыля посмотрела на мать. Глаза Кисеихи казались белыми, столько в них была ярости. Чётко и медленно она произнесла страшные слова. На мгновение дрогнуло сомнение во взгляде. Дрогнуло и пропало. Кисеиха проговорила фразу до конца и вышла во двор. Хыля похолодела. Теперь ничего нельзя было изменить. Мать только что отдала её лешему.

24

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Вот уж прошло несколько дней, как вернулся Еремей. Василиса видела его пару раз, но всегда что-то мешало, а ей очень хотелось расспросить его о путешествие и о волке. Тогда в лесу ей понравилась его доброта и спокойствие. И после она думала о нём, даже немного волновалась.

Случай помог им поговорить в разгар сенокоса. Сено тогда косили на дальнем лугу, поэтому поехали всей семьёй на несколько недель с ночёвками. Случилась нужда в хлебе и белье, отец и послал её, как добрую наездницу, в селение. А по дороге её нагнал Еремей. Тоже в седле.

Оставшуюся часть пути ехали неспешно, рядом.

Еремей рассказал, что увёл волка далеко от людей, в глухие места. То, что свободная волчица выбрала его четвероногого товарища, хороший знак. Будет волчья стая, волчья семья, а рядом с селением его держать нельзя, худо будет и селению, и волку.

Еремей увлёкся, рассказывая о волчьих повадках, о том, какие они умные и отважные. Василиса только дивовалась, даже дед столько о волках не знал.

— Волки, если нашли друг друга, то это уже на всю их волчью жизнь. И главным в стае бывает не только вожак, но и волчица. Когда волчица спит, волк её охраняет, — закончил Еремей свой рассказ.

— Откуда ты столько знаешь?

— А ты не слышала разве мою историю?

— Я слышала про волчью лапу.

Еремей промолчал. Василиса смутилась, постаралась исправить положение.

— Но, наверное, это напрасные разговоры. Да и от кого пошли эти слухи — тоже неясно. Мать твоя, тётка Пыря молчит.

— Нет, не мать эти разговоры развела. Но слухи верные. Смотри.

Еремей слез с коня, сел на пригорок и стал разматывать онучу. Лошадка Василисы тоже остановилась, сама же девушка пребывала в нерешительности. Ей было страшно от неизвестности. Что она сейчас увидит? Волчью лапу?

Но нет, нога была обычной, только слишком белой, Незагорелой. Еремей, казалось, сам на мгновение замер в нерешительности, потом показал подошву. Василиса ахнула. На подошве ноги был чёткий рисунок волка. Голова зверя с оскаленной пастью.

— Что это?

— Сам не знаю, — Еремей стал обуваться. Василиса ждала. Через какое-то время они вновь продолжили путь.

— Что я про себя знаю? Да, почти ничего. Знаю, что четырнадцать лет назад меня, младенца, принесла на руках неизвестная женщина. Кто она? Моя мать? Её никто не видел, не говорил с ней. Она ушла с волхвом. И пропала. Может быть, она умерла? Волхв молчит. Но я слышал, что в той стороне, между востоком и севером, — Еремей махнул рукой, показывая направление, — живёт племя людей, и они называют себя волками. Когда-нибудь я дойду до них.

Василиса и Еремей посмотрели в ту сторону. Леса, леса, леса тянулись к горизонту. Там, в неведомой дали неведомые тайны. Может быть, одну из них им удастся узнать.

25

— Тять, а мы будет птичек выпускать? — первой не выдержала Тиша.

— Будем, сейчас и пойдём, зови всех, — Ивар взял клетки и пошёл во двор.

Птичек было немного, по количеству людей в доме, и ещё одна, случайно попалась, оставили про запас. Во дворе собралась вся семья. Ивар доставал по одной и передавал сначала в жадные и нетерпеливые ручонки младших детей, потом в не менее жадные и нетерпеливые, но скрюченные от старости ручонки баушки, затем — старшим. Напоследок, двух красавцев щеглов оставил себе и жене.

— Айка, смотри не прижми сильно, а то удушишь. Легонечко.

— Ти… ти, — лепетал Айка, и так сжимал жаворонка пальцами, что было ясно, если не поторопиться, птичке будет конец.

Василиса задумчиво смотрела на свою синичку. Маленькая головка с чёрной шапочкой и белыми щёчками нервно вертелась из стороны в сторону. Василиса поднесла её к своим губам, а потом подбросила вверх. Без слов.

Тиша звонко закричала:

— Жаворонушки, летите!

Нам зима-то надоела

Много хлебушка поела!

Вы летите и несите

Весну красную, лето жаркое!

Все подхватили весёлые слова и выпустили птиц. Миг, и унеслись они на вольную-волюшку, а люди с улыбками смотрели вслед.

— Тять, а ещё одна осталась. Кто её будет выпускать?

В маленькой клетке сидел чиж. Ивар озадачено поглядел на него, действительно, кому его отдать?

— Тятенька, а можно я Хыле птичку отнесу?

Ивар долго молчал, задумчиво глядя на Тишу. Дружба с несчастной девочкой оказалась для него неожиданной. Ничего доброго от неё он не ожидал. Но и запретить — тоже не по-христиански.

— Можно, — наконец неуверенно произнёс он.

Тиша подпрыгнула от радости и всплеснула руками.

— Только надо дождаться, когда на плетне появится синяя ленточка. Это значит, что Хыля дома одна. Тогда и можно.

Ивар нахмурился. Оказалось, что всё ещё хуже, чем он думал.

26

ГОД НАЗАД

Глухие удары била разносились над селением, порождая тревогу в сердцах. Только что все были заняты делом, начиналась страда, и, значит, каждая минута дорога. Но враз руки оставили занятия, и все, кто мог ходить, поспешили на площадь.

Впереди бежали ребятишки, за ними люди постарше, в конце еле плелись старики и старухи. Вскоре площадь была переполнена. Места едва хватало. Ещё не зная, в чём дело, люди оглядывались, нет ли где дыма, уж не пожар. Били тревогу.

У била стояла Кисеиха и Кисей. Головы их были опущены.

— Что случилось? Откель беда? — раздались вопрошающие голоса со всех сторон.

— Лю-у-уди, помоги-и-ите, — вдруг заголосила Кисеиха.

Кисей молчал.

— Не оставьте, родненькие нас в беде, — судя по протяжным воплям и причитаниям, Кисеиха не собиралась так скоро разъяснять свою беду, но не то время, чтобы его тратить попусту.

— Говори, не тяни, что случилось?

— Хыля, донюшка моя, пропала.

На какое-то время наступила тишина, нарушаемая лишь шмыганием носа Кисеихи.

— Когда пропала?

— С позавчора её не видно было. Думала, мож, забилась где на чердаке, ай в огороде. А вечор Лоб встренулся, сказал, мол, видел её, в лес ползла. Сама.

— Так, она позавчера в лес ушла? Или когда?

— Позавчера получается.

— Надоть искать.

— Да где её найдёшь?

— И-и-и, невелика потеря, ежели правду сказать. Девка-то порченная. Може, оно и к лучшему.

— А время-то какое срочное, пока вёдро, надо сено заготавливать. Неколи по лесу бегать. Во, нагонит Перун туч и молний с великим дождём, тады и пропадём с сеном.

— Кисеиха сама же и прогнала девку. Лешему отдала. Слыхали люди, как она её кляла. Теперя сопли распустила.

— Девка-то махонькая, а смышлёная — жалко.

— Негоже девку одну оставить. Надоть искать!

Такие настроения и разговоры сменили друг друга, и народ пошёл в лес.

До вечера аукались, ходили-бродили, но Хылю леший не отдал. День потеряли. Всё, девка пропала, пора из леса возвращаться по домам, завтра сенокос, самая страда.

И только Пыря с Агнией в тот вечер не дождались из леса Еремея. Не вернулся он. Беды не ждали, в лесу он человек бывалый, видать, всё же решил от лешего девку попробовать вызволить. Агния с досады кусала губы. Не любо ей было, когда брат о ком-то заботился.

27

ГОД НАЗАД

Сквозь лесные заросли пробирался человек. На руках он нёс ребёнка. Только нёсшим на этот раз был стройный красивый юноша, восемнадцати лет, а ребёнком — худенькая девочка. Этим юношей был Еремей. Нашёл всё-таки.

Когда он увидел Хылю, она была не в себе. Сидела на пне, смотрела в одну точку, на слова никак не отзывалась. Но леший, видать, отдал девчушку, и что будет дальше — неведомо. Бывали случаи, когда заполошные люди отходили, иногда они оставались такими навсегда, чаще же просто умирали через какое-то время.

Еремей взял Хылю на руки, постарался устроить её голову поудобней на плече, чтобы не болталась, как неживая, и пошёл. Девочка была такая невесомая, словно птичка, что сердце парня захлестнула жалость. И неожиданно для себя заговорил:

— Знаешь, Хыля, когда в семье волков рождается слабый детёныш, мать-волчица сама его отдаёт на съедение братьям и сёстрам. И, когда, по её знаку, маленькие волчата набрасываются на него, она спокойно наблюдает. И это правильно, всяк скажет. Все согласятся, что слабым не место среди здоровых, они своей слабостью всю стаю, или всё племя ослабят. Всяк скажет. А я не скажу. И, если выпадет мне случай помочь слабому, вырвать его из чьей-нибудь зубастой пасти, я вырву. Потому что, зачем тогда сила? Для чего нужна сила, как не для того, чтобы помогать слабым. В этом мире и сила нужна, и слабость для чего-нибудь пригодиться. А ты не горюй. Вон, колокольчик, слабый цветок, наступи на него, и нет. А без него земля станет пустой и скучной. Так и ты, Хыля. Не печалься. На что-нибудь и пригодишься, как тот колокольчик…

Зашёл Еремей в лес, когда сенокос только начинался, вышел, когда подходил к концу. Почти три недели прошло. За это время Перун дождей и грома с молниями не нагнал, и все запаслись вволюшку сеном, будут коровушки, а также меньшие их собратья, сыты и счастливы. Будет и хозяевам приятно.

Лишь Пыря с Агнией отстали от соседей. А оно и не удивительно, работали ведь без мужика. И досада на неразумного Еремея, что вот бросил их в горячую пору, часто раздражала Пырино сердце. Но после сменялась страхом. Что-то долго не возвращается. Не случилось бы чего. Агния же была просто зла.

На вечерней зорьке, когда уж и коров пригнали из стада, разнеслась молва, что нашлась Кисея дочка, Еремей вернул, почитай, с того света, и у дома Кисея вскоре собралась толпа. Всяк хотел сам лично убедиться, что это и вправду Хыля, а не подменыш лешего. А заодно и послушать, может, чего скажет. Но Кисеева хата, хоть и не маленькая, только вместила далеко не всех желающих, пришлось новости передавать из уст в уста от лавки, где лежала слабая Хыля до самого колодца.

…Хыля была в сознании, говорила тихим голосом, Кисеиха сидела рядом с дочерью, глотая слёзы, Кисей стоял молча, головы не поднимал. Слушал.

— Бабушка маленькая… ласковая меня позвала… я и пошла. Ножками своими… Так ловко получилось. Ходили мы с бабушкой, долго. Плохо помню… Туман… Потом хотела возвернуться. Видела, как меня искали, аукались. Ходила вместе с вами, но меня не замечали. Видела, как ты, тятенька, стоял под кустом рябины. Один стоял. Ветер трепал твои волосы, очелье твое порвалось и потерялось, когда за ветку зацепилось… Ты вытирал рукавом мокрые глаза.

— А что ж ты ела всё это время?

— Бабушка меня кормила. Давала мне белых крупитчатых калачиков. Много давала. Я всё не съела, за пазуху положила.

Хыля слабой рукой полезла за пазуху, достала, протянула матери:

— На, скушай.

Все застыли в ужасе. На протянутой ладони лежала сосновая шишка.

— Как же ты из леса вышла?

— Волк меня вынес. Я у него на спине лежала. Хороший волк, добрый, только несчастный. Когда он был маленьким, его мать — волчиха хотела отдать загрызть другим своим волчатам, за то, что он не такой. Не слабый… А другой…, - Хыля тут заплакала. — Спать хочу.

Спала Хыля тогда так долго, что тоже всех удивила. Без малого — трое суток. А когда проснулась — ничего не помнила. Последнее что осталось в памяти — это разбитый кувшин с молоком.

А пока Хыля спала, у Кисея с Кисеихой был серьёзный разговор:

— Узнаю, что клянёшь девку, ай гонишь — сама уйдёшь из хаты откель пришла!

А очелье своё Кисей и впрямь потерял тогда…

28

ОГЛЯДЫВАЯСЬ В ПРОШЛОЕ

Дорогу в бабкину полуземлянку Агния протопала ещё будучи маленькой. Мать заметила, ругала, даже побить пыталась, но Агния посмотрела на неё своим тяжёлым взглядом, сказала: «Стукнешь — бабка за меня отомстит». Для чего она бабку приплела, и сама не знает, само собой получилось. Мать тогда долго сердилась, но стукнуть не посмела. Агния поняла, что та испугалась.

Девушка давно научилась пугать людей, крутить-вертеть ими в своих интересах. Люди в большинстве своём трусливые создания. Трусливые и глупые. Они могут быть опасными только в толпе. Агния это поняла на примере брата. Да, Еремею тогда досталось, а на его месте должна была быть она. Еремей, как всегда, всю вину взял на себя. Дурак, конечно. Но она его за это и любила. По-своему.

Но ей надо быть осторожней.

Когда она впервые пробралась в бабкину хату, там было всё покрыто густым слоем пыли и заросло паутиной, но вещи остались нетронутыми. Мать за всё то время, что Агния помнит, не подошла и близко к покосившейся двери. Осталось всё так, как было, когда бабка в последний раз здесь спала, ела и колдовала. О том, что её бабка, а вернее прапрабабка ведьма, она знала с детства.

А вскоре стала догадываться, что и её саму не просто так тянет в тёмную полуземлянку.

Произошло это не сразу. Вначале она долго думала, что это у всех людей так: если кто-то обидит или разозлит, стоит лишь пожелать ему худого, да проводить вслед долгим взглядом, как обидчик заболеет или другая с ним беда случается. Но из разговоров с роднёй и сверстниками поняла, что другие даже не догадываются, что есть такой способ расквитаться с неугодившими. И стала Агния держать язык за зубами, а неприятности на головы обидчиков обрушивала часто и с удовольствием.

Другое дело сны. В них была особая атмосфера. И два существа. Вроде, как и люди, но что-то отличное в них было. И приходили они к ней во сне довольно часто. Иногда они Агнию пугали, она просыпалась, плакала, не хотела их больше видеть. Потом привыкла, стала ждать ночи. Те двое, Агния их называла про себя — тени, потому что никак не могла их рассмотреть подробнее, помогали девочке понять многие вещи. Правда, помогала не явно, а как-то тонко, намёками, и Агния не всегда догадывалась.

А тогда, в детстве, когда впервые ходила по бабкиной хате, с острым любопытством рассматривала, осторожно касалась тонкими пальчиками горшков, плошек и мисок, пыталась угадать назначение всех трав и порошков. А как тут угадаешь? Надо проверять.

И первое время немало соседских да своих собак и кошек нечаянно загубила. Но, не все бабкины снадобья действовали. Некоторые на животных никак не влияли.

На человеке попробовать Агния долго не решалась. Хотелось, конечно, испытать, но было боязно. Помогла злость. Мать прилюбила соседскую девчонку Хылю: ах, какие волосы; ох, какие глазки; ой, да до чего смышлёная. Вот и долюбилась. Агния решилась испытать Хылино счастье: повезёт ей или не повезёт. Как кошкам.

На одной из полок в самом углу стояла чарка, плотно прикрытая глиняной крышкой. В ней хранился порошок зеленовато-серого цвета. Агния долго задумчиво разглядывала его. Пока не проверишь на ком-нибудь, не поймёшь, на что он способен. Рискнула — понюхала. Ничем не пахнет. Вот только, руки и ноги словно маленькими иголками закололо. Случайно? Через какое-то время перестало колоть, вдохнула ещё, опять закололо. Уже ясно, что не случайно. Порошок действует. Надо попробовать угостить Хылю. Любопытно посмотреть, что получится.

И, когда Пыря в очередной раз вернулась от соседей с улыбкой на губах, до чего девчонка интересная эта Хыля, Агния и попотчевала девочку. Сделать это было нетрудно. Плетень между двумя хозяйствами — Пыриным и Кисея был общим, щели в нём не такие уж и маленькие, вот Агния и углядела, как трёхлетняя Хыля копалась неподалёку, а уж позвать и дать водицы вкусной попить — было делом несложным.

Результат тяжёлым ударом был не только для Хыли, но и для, тогда ещё, четырнадцатилетней Агнии. То, что дитя не встаёт на ноги, а причина этого — в том напитке, который она собственноручно протянула девочке, Агния не сомневалась. И совесть впервые вонзила острые шипы в сердце девушки. И лежала она несколько дней не вставая, отговариваясь хворобой.

Не хотела ни есть, ни пить и видеть никого не могла. Мать с братом уж и догадываться стали:

— Агния, доченька, слыхала ль, что с дочкой Кисея приключилось? Ноги отказали. Скажи правду, уж не ты ли что сделала?

Сжималась Агния от таких вопросов и молчала.

А потом во сне пришла прабабка. Впервые приснилась Агнии. Во сне она была высокой, красивой и язвительной. Зло смеялась над внучкой:

— Ты думала, ведьмой стать — лёгко? Здесь особое сердце нужно. И от слёз человечьих ему плесенью не годится покрываться.

Следующим утром Агния встала, хмурая, и с того дня искала случая испытать себя ещё раз. Вскоре он и представился. Играла Хыля у плетня с котёнком. Агния заметила. Подошла, стала наблюдать. Девочка слабая, котёнок маленький, полуслепой, мяукает. Хыля его гладит, пытается молоком напоить. Котёнок растопырил лапы в разные стороны, когти вытянутые, ещё втягивать не научился. Тьфу, смотреть не на то. А Хыля ласкает его, что-то нашёптывает, к щеке прижимает. Сама грязная, неухоженная. Посмотрела с презрением Агния: «и за кого я столько дней и ночей переживала». Потом воровато оглянулась — никого.

— Подай-ка мне котёнка, — приказала.

Хыля посмотрела на соседку долгим светлым взглядом.

«Глаза у неё и вправду красивые», — пришла в голову неприятная мысль.

— Ну, давай, что не слышишь?

Хыля ещё не знала, что людям можно отказывать в их просьбах, поэтому протянула котёнка. Не достать. Агния не шелохнулась навстречу. Ждала, когда девочка сама дотянется. Хыля подползла поближе, вытянула руку с котёнком изо всех сил. Агния взяла. Посмотрела на несчастное создание несколько мгновений и изо всех сил швырнула его в стену амбара.

Казалось, что в следующие мгновения мир застыл в неподвижности. Котёнок лежал у стены без движения, Хыля не совсем понимала, что произошло, но в глазах плескался ужас. Агния прислушалась к своему сердцу… Всё нормально. Она повернулась и пошла в бабкину хату.

29

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

С тех пор Агния уж не сомневалась в своём предназначении. Но сколько бы девушка не вынюхивала в бабкиной хате, этого было мало. Ей не хватало знаний, а знания ей кто-то должен передать. Размышляла недолго. Конечно, хорошо бы с волхвом связать своё обучение, но понимала, что не получится. Чувствовала, что разные у них пути, к тому же волхв с ней был холоден. Но однажды не выдержала, пошла к нему на поклон. Решила, что если и есть хоть какой-то шанс, она не должна его упустить.

Волхв жил недалеко от капища за густым еловым бором. Дорогу протопали к нему лишь до определённого места, где из одного корня росли две сосны. Далее редко кто проходил. Обычно здесь же у сосен ждали.

Агнии не пришлось ждать. Подходя, она издали заметила его фигуру в светлой одежде. По его виду поняла, что ничего у неё не получится. Не успела и слова молвить, как волхв указал пальцем вытянутой руки на дорогу назад и сказал лишь суровое: «Вон!».

Агния никогда не терпела к себе такого пренебрежительного отношения. Кому-либо другому пришлось бы несладко. Но не в случае с волхвом. Девушка понимала, что это практически единственный человек, который может её легко уничтожить. Поэтому, молча повернулась и ушла. Досада и гнев от унижения долго пылали в сердце, но тут уж она бессильна. Пока. Может, потом что-нибудь придумает.

Поэтому обратила свой взор немного в другую сторону, хотя направление было всё то же — лес. Туда, где жила бабка Власа.

Про эту бабку Агния слышала с самого раннего возраста. Неизвестно, что правда, а что ложь, но говорили, что бабка Власа поселилась в их лесу, в густой нехоженой его части, относительно недавно. Её якобы выгнали из далёкого селения за колдовство и вредительство. По другой версии — её хотели сжечь родные соплеменники, но она сумела отвести им глаза и сбежать. Разные слышала Агния про неё истории, и по дороге к ней вспоминала их, пытаясь понять, тот ли это человек, который ей нужен.

В селение Власа почти не заходила, но Агния её всё же видела однажды. Была она и впрямь страшная, лицо жёлтое, подбородок длинный, вытянутый вперёд, нос усыпан бородавками, тоже длинный и скрюченный. Агнии показалось, что нос и подбородок со временем встретятся, дорастут друг до друга. Брови густые, нависают над чёрными колючими глазами. Спина согнута, кисти рук коричневые, большие, достают чуть ли не до колен. Одета в чёрное.

Таким страшным пугалом зашла она в деревню, а впереди и вокруг неё бежал и распространялся тревожный шепот: «Власа идёт!» И, если её не всяк до этого момента видел, то имя знакомо было всем. Ребятишки, которыми только что полна была улица, торопливо укрывались за ближайшими заборами, и в данный момент было не важно, если забор оказывался чужой. И оттуда сквозь многочисленные щели сверкали живым интересом любопытные глаза. Несмышлёнышей торопливо уносили мамки или няньки, прятали надёжно в хате, чтобы недобрый взгляд не коснулся беззащитного дитя. Самые смекалистые и расторопные хозяйки успевали загнать в ворота жирных хрюшек, до этого беззаботно лежавших в грязных лужах или скликнуть кур во двор. Словом, ведьма шла, селение шуршало.

И лишь у Агнии сердце дрогнуло от предвкушения. Сейчас она увидит интереснейшего человека! Поэтому, вместо того, чтобы скрыться со всеми в ближайшую щель, Агния осталась одна у колодца, где в тот час находилась. Выпрямилась во весь свой, к тому времени уж немаленький, рост и стала ждать приближения чёрной фигуры.

Неприятный вид бабки Власы немного разочаровал Агнию. Все что ли ведьмы со временем становятся такими? Ну, ладно, ей-то рано об этом беспокоиться, отмахнула Агния неприятную мысль. Когда она ещё старой будет, а вот заглянуть по другую сторону мира, которая обычным людям закрыта, получить большую силу и власть было бы очень заманчиво.

Агния вздёрнула горделиво подбородок и прищурила глаза. Она ведь сама не лыком шита, многое умеет, что недоступно простым девкам. Среди прочего, она научилась мысленно отдавать приказы людям, и те их исправно выполняли. Смешно видеть было, когда, например, она пристально посмотрит по ноги любому, над кем ей придёт в голову сделать насмешку и сказать про себя: «Споткнись!», всё — тот спотыкался, бывало, падал. Или сказать кому-то: «Смотри!» и показать раскрытые пустые ладони или на пространство за спиной, и человеку несколько мгновений видится то, чего нет. Это и многое другое Агния сама научилась делать. И, глядя на приближающуюся Власу, оценивала её. А действительно ли она так могущественна, как говорят. Языки у людей без костей, всему верить глупо.

Власа поравнялась с Агнией и остановилась. Тёмные, почти чёрные, пронзительные и недобрые глаза с одной стороны, и тёмно-синие, с фиолетовым оттенком, вызывающе прищуренные — с другой, встретились. Несколько мгновений между ними, казалось, происходил немой диалог. Неизвестно, о чём там думала старая ведьма, но Агния через какое-то время вдруг почувствовала, как мир потерял свои привычные формы, и она поплыла. В ушах раздавались какие-то голоса, множество голосов, они разговаривали вроде на человеческой нормальной речи, но разобрать отдельные слова никак не получалось. Словно что-то мешало сосредоточиться. Перед глазами запрыгали красные шары, в каждом из которых затаилась неясная тень. Волна, захлестнувшая её была настолько мощной, что вернуть привычные рамки не было возможности. Она побарахталась какое-то время, потом сдалась. Когда мир вновь обрел привычный вид, Агния поняла, что, находясь в этом состоянии, ей казалось, что прошло значительное количество времени, на деле же — несколько мгновений. Петух, запев своё «кукареку» ещё до её помрачения, закончил его, когда она уже пришла в себя.

«Ах ты, старая карга! — с невольным восхищением подумала Агния, пытаясь вернуть сознание в привычное русло. — Как ты меня закрутила».

Власа усмехнулась, словно угадала мысли молодой красавицы, потом вытянула большую коричневую лапу и несколько раз согнула скрюченный указательный палец.

«К себе зовёт?» — удивилась Агния. Но бабка уже отвернулась и пошла далее. Агния в недоумении смотрела ей вслед. «Показалось? Или она меня позвала?»

И теперь, спустя некоторое время, получив от ворот поворот у волхва, она шла к Власе. Дорогу к ней выведала у наивной и говорливой Лябзи. Та побывала у Власы, и теперь то, что полагалось держать в секрете, знали все. А именно, Лябзя ходила жениха себе привораживать. Двадцать пять годочков, уж не раз слышала обидное «седая макушка», хоть и седых волос у неё ещё и не было, это просто белые такие, похожи на седые. Вот и отправилась Лябзя за счастьем в тёмный лес.

Агния сочувственно кивала, слушая Лябзины приключения вполуха, невзначай сворачивая речь куда следует, и, более-менее, выведала путь-дорогу.

Конечно, на деле оказалось не совсем так, как следовало из объяснений Лябзи, поплутать пришлось, но в конце концов вышла на поляночку. Под сосной, казалось, куча хвороста навалена. И не догадаться, что это и есть землянка Власы, если бы не четыре кола, увенчанные черепами каких-то непонятных животных, воткнутые в землю и образующие, по видимости, границы участка.

Агния толкнула скрипучую дверь и согнувшись в три погибели перешагнула через порог. Первое, что она услышала, были такие слова: «Долго же ты собиралась, красавица». Агния поняла, что на этот раз она не ошиблась дверью.

30

В ПРОШЕДШЕМ ГОДУ

Если бы не Калина, Хыля давно превратилась бы в самую последнюю замарашку.

— Какие у тебя красивые волосы, — услышала Хыля и сердечко радостно забилось: «Неужели, правда?»

Правда. Правда и то, что пришлось долго распутывать колтуны, вычёсывать вшей и отмывать Хылю в нескольких водах.

Семья Кисея большая, у каждого много забот, а на Хылю тратить время никому не хотелось. Что проку? Девка всё-равно пропащая. Только вот отец иногда усаживал дочь на колени, и сидели они, прижавшись друг к другу, не умея привязанность выразить по-другому. Но отец — самый занятой человек в семье, где дел невпроворот, там и он, поэтому такие минуты выпадали редко. Остальные Хылю предпочитали не замечать, раздражались, когда случалось натыкаться на неё. Вот и стала она держаться подальше от чужих ног. Хотя ноги эти всё же не чужих людей, а своих родственников, но всё равно, уж больно на пальцы наступают. А плакать нельзя, а то ругаться начнут.

Постепенно Хыля нашла себе место, где меньше всего мешала — под широкой лавкой в бабьем куте. Это место становилось её постоянным: там и спала, укрывшись тряпками, там и ела, что бросят со стола, а если забудут бросить, наловчилась у домового из миски таскать. Про домового мать не забывала.

Но на её счастье старший брат привёл в дом жену.

Была Калина из чужого селения, про Хылину историю ничего не знала, и в день свадьбы никто не удосужился их познакомить. И, когда на другой день молодая жена в одиночестве хозяйничала в бабьем куте, то не ведала, что под лавкой живёт её золовка. А золовке уж давно в туалет хотелось, а вылезти как — не знала, человек-то новый в доме, ещё пуще своих ругать начнёт, что под ногами мешается, вот и терпела, сколько могла, украдкой наблюдая за этим новым человеком.

Калине не впервой готовить на большую семью, сама из таковой, но в первый раз у чужой печи тревожно. Хочется себя показать свекрови, свёкру, мужу. Муж. Смешно. Ещё недавно не ведала, не знала, что долюшка её будет далеко от родимого дома. Да вот повадился к ним в село добрый молодец, и полюбилась ему девица Калина. Мать сначала заплакала, мол, как же тебе донюшка, вдали от отца-матери жить. Но отец посмотрел на дочь, усмехнулся и сказал: «Калина наша нигде не пропадёт».

А чего пропадать? Везде добрые люди найдутся. Свекровь, правда, неласковая, смотрит хмуро. Свёкр ничего, видать, не злой. А Тихомир глаз не отводит, всё норовит погладить ненароком. Вспомнила своего молодого ласкового мужа и покраснела.

Надо постараться нынче похозяйничать так, чтобы все были довольны.

Но новая обстановка отвлекала Калину. И в который раз она стала обводить взглядом избу: красный угол, стол, скатерть, вчера была другая, нарядная, сегодня повседневная; мужской кут; её сундук притулился в бабьем углу; лавка.

Тут внимание её привлекло неясное шуршание со стороны лавки. Нахмурившись, она посмотрела вниз. Вдруг глаза её страшно расширились: из-под лавки медленно выползла небольшая серая лапа, похожая на человеческую, следом показалось что-то волосатое рыже-серое. Калина истошно завизжала и запрыгнула на скамью. Лапа убралась назад под лавку вместе с рыжей башкой.

«Что тут у них?» — перепуганно думала Калина, чувствуя, что сердце её готово выпрыгнуть из груди. Чужая душа — потёмки, чужой дом — тем более.

Под лавкой было тихо. Калина оглянулась в поисках подходящего оружия. Спрыгнула со скамьи, бросилась к печному закутку, выбрала самый большой ухват и нерешительно подошла к лавке:

— Вылазь, хто там прячется, — девушка постаралась, чтобы голос звучал уверенно и грозно. Но в ответ — тишина. — Вылазь, а то рёбра пересчитаю, — Калина сунула ухват под лавку и пошебуршала там в тряпках.

— Не надо, тётенька, я сейчас вылезу…

Так и познакомились Хыля и Калина. Так и началась их дружба. Хыля напомнила Калине любимую младшую сестру, а для Хыли большим счастьем стало, что она теперь кому-то нужна.

Когда вечером семья Кисея собралась в хате, Калина всё наготовила, что полагалось, но пыл всем угодить подостыл. Всё оставшееся время она приводила в порядок Хылю. Сундук её стоял, разинув крышку, и Калина копалась в приданом, ища подходящие вещи, из которых она смогла бы сшить рубахи и сарафаны для своей маленькой золовки. Тихомир заикнулся было, что напрасно она тратит и приданое, и время на калеку, но в ответ увидел сквозь узкие щелочки глаз такие злющие искры, что встревоженно отошёл. Такой свою хохотушку Калину он ещё не видел. Кисеиха молча постояла, посмотрела, потом махнула рукой: «Делайте, что хотите!» и отошла. Многочисленные братья и сёстры с удивлением поглядывали на вымытую и расчёсанную Хылю, сидящую непривычно на лавке, они-то думали, что она полудурочка, а она вроде как и ничего. А Кисей промолвил тихо, обращаясь к новоиспечённой невестке:

— Дочка, что ж ты в потёмках шьёшь, сейчас я тебе лучину зажгу. А то и отдохнула бы. Чай, заморилась с непривычки.

— Что ты, отец, разве я непривыкшая? Нисколько не заморилась.

31

Увидев направляющуюся в сторону леса Агнию, Василиса проследила за девушкой взглядом. Интересно, надолго ли она? Ну, в лес, обычно, на короткое время не ходят, а значит, тётку Пырю можно застать дома одну. У Василисы давно появилось желание поговорить с матерью Еремея, наверное, пришло время это сделать немедля. И как только Агния скрылась за деревьями, Василиса решилась.

Когда-то на тётку Пырю Василиса смотрела как на свою будущую свекровь, и, в отличие от остальных членов семьи, испытывала к ней тёплые чувства. С Агнией же разговора не получалось, несмотря на то, что они почти ровесницы. И дружеские отношения не завязывались. Как ни старалась Василиса, была Агния к ней холодна и высокомерна. И Василиса отступила.

Пыря управлялась во дворе. Увидев входящую в ворота девушку, оставила дела. Некоторое время помолчали, глядя друг на друга. Наконец, Пыря обречённо вздохнула:

— Ну проходи, коль пришла. Усаживайся, в ногах правды нет.

Василиса прошла к широкой завалинке, села. Пыря некоторое время постояла перед девушкой, потом села рядом.

— Догадываюсь, зачем пришла. Да вот не знаю, могу ли я тебе всё рассказать.

Василиса взглянула таким ясным чистым взглядом, что Пыря сдалась.

— Ладно, что уж от тебя скрывать. Тебе расскажу. Но дальше твоих ушей не должен мой сказ пойти. Такова воля самого Еремея. Я и тебе не знаю, как сказать. Да, видно, как есть…

Было понятно, что Пыря тяжело колеблется, не зная, на что решиться, поэтому Василиса терпеливо ждала.

— Агния все эти дела вытворяла. С самого детства с ней сладу не было. То кошки, то собаки, то коровы. Всё ей мешало, всех извести, что ли хотела?.. Ох, Василиса, беда с девкой. Можа, она и сама не виновата, можа это прабабка верховодит. Слыхала небось, что моя бабка, а Агнии, получается, прабабка, ведьмой была? Вот и Агния всё норовит на тую дорожку вильнуть. Мы с Еремеем не знали, как и защитить её, чтобы люди не догадались, кто это чудит в деревне. Коль люди б узнали, они бы её… Даже и не знаю… Страшно подумать. Но, если кто и догадывался, мне об этом неизвестно. Знаю только, что Еремей многое мне не говорил, но сестру защищал. Сестру… Тут ещё беда. Агния не могла терпеть, если Еремею кто-то люб был. Всё он должон был её на первое место ставить. А тут ты встретилась. Еремей старался скрыть от Агнии, да разве скроешь? Как она догадываться стала, так сама измучилась и нас вымотала. Мы уж следили за ней, кабы чего не натворила. Боялись, что что-нибудь надумает. Вот и надумала. Опоила его каким-то зельем. Ведь Агния не считала Еремея своим братом… А, если б и считала, може, и это её не остановило. А бабка Косуха случайно увидала их тогда и раззвенела добрым людям, созвала всех, в било стала колотить. Только напрасно старая Косуха людей потревожила, потому как ничего у Агнии не получилось. То ли перестаралась с зельем своим… А, може, он выпил больше, чем полагалось, вот оно его и усыпило. Напрасно Агния перед ним изгалялась, не по её вышло. А народ возмутился. Негоже брату с сестрой в стогу сена кувыркаться. Еремей тогда на себя всё взял, Агнию снова от ответа отвёл. А сам пострадал. Выгнали его из селения. Такие дела не прощаются. А я промолчала, хоть и знаю как было, потому что тогда сразу прибежала на место. Не могла добудиться Еремея. А когда он очухался, ничего не помнил, не ведал, что Агния вытворяла. Я ему рассказала, он и повинился невиновный перед народом. И напраслину на себя возвёл, что над сестрой хотел ссильничать, а бабка Косуха, мол, сослепу не разглядела, и Агния ни в чём не виновата… Вот и остались мы без Еремея. Где он сейчас? Живой ли?.. А перед тем, как уйти, признался мне по тихому, от Агнии тайком, что боится за тебя. Что кому-то надо уходить. Не жить вам втроём. Агния не даст. А коли его рядом не будет, так и Агния от тебя отстанет. Вот так-то…

Пырю рассказ обессилел. Она сидела, согнувшись и опустив голову. Молчала и Василиса. Теперь и она знала правду. Хотя, тётка Пыря лишь подтвердила то, о чём Василиса давно уж догадывалась. Сердце подсказало.

Через какое-то время девушка встала и молча пошла к воротам. Пыря подняла голову. Она смотрела вслед уходящей Василисе и не видела её из-за слёз. Потом вскочила, побежала следом, но у ворот остановилась. «Сказать или нет про Ярину? Кабы с девкой беда не случилось…». Но бежать следом уж не было сил. «Потом скажу…»

…Ночью Тишу долго толкал в бок чей-то острый кулак. Девочка с трудом открыла глаза, стала всматриваться в темноту:

— Кто тут?

— Тиша, это я, Василиса. Не шуми, а то всех разбудишь. Тиша, слушай внимательно. Я ухожу. Я знаю, где может быть Еремей и пойду за ним. Ты должна успокоить мать и отца, когда они хватятся, что меня нет. Но не сразу им говори. Не раньше завтрашнего вечера. Поняла?

— Поняла. Василиса, а ты куда собралась? Ты уходишь? Сейчас? Одна? А вдруг с тобой что-нибудь случится?

— Не случится. Мне не впервой ночевать в лесу. С собой я взяла оружие. Не бойся, я вернусь. Так и скажи отцу и матери.

32

ГОДОМ РАНЕЕ

Провожали Еремея только Пыря и Агния. Но, когда шли по селению, многие вышли за ворота, чтобы взглянуть, может быть, в последний раз на бывшего односельчанина. Одни плевали вслед, гневно упрекая, что опозорил род. Но большинство молчали. Некоторые кланялись, просили не поминать лихом.

Еремей, как только дорога позволила, свернул на задние дворы, а потом и вовсе повернул за деревенскую ограду. Пыря и Агния не возражали. В такую минуту тяжело видеть земляков.

Еремей был на белом коне, с ним ему и предстояло разделить неведомые пути на чужбине. Агния тоже была верхом. Чёрненькая молодая кобылка её, лишь недавно объезженная, нервно дёргала головой, припадала на задние ноги.

— Справишься? — кивнул Еремей на лошадку, — что-то она сегодня не в настроении.

— Справлюсь, — хмуро ответила Агния. На самом деле не в настроении была она.

Пыря плакала. Она шла пешком. Еремей слез с коня, пошёл рядом с матерью.

— Не переживай. И не плачь. Может, оно и к лучшему?

— К лучшему? Что тут может быть к лучшему?

— Может, пришла пора узнать кто я и откуда? — Еремей задумчиво оглядел бескрайние просторы.

Дошли до капища. Остановились.

— Всё, матушка, дальше не ходи. Давай здесь прощаться.

Пыря зарыдала:

— Прости, сын.

— И ты прости. Но будем надеяться, что не на век прощаемся. Кто знает, может, ещё свидимся.

Юноша легко вскочил на коня, и направил его вдоль реки. Агния поехала рядом.

— Далеко не едь, — крикнула Пыря дочери, потом безнадёжно махнула рукой. Да разве она когда послушает мать? Всё по-своему, сама себе хозяйка. Вот и дохозяйничалась. Бить надо было, когда поперёк лавки лежала, может и был бы тогда прок. А теперь уж поздно.

— Сыночек, живой вернись, — изо всех сил крикнула вслед, когда два всадника были уже далеко.

«Не услышал!» — заплакала Пыря. Весь день она искала важные слова, которые должна была сказать Еремею, но не находила их. И вот сейчас вырвались, да видать, поздно.

Но нет, оглянулся Еремей, что-то закричал в ответ — не разобрать, помахал рукой. Пыря помахала в ответ и повернула домой.

…Долго ехали молча. Еремей, казалось, то ли ждал каких-то слов от сестры, то ли сам готовился что-то сказать. Агния всё недовольно хмурила брови, кусала губы.

— А помнишь, как в детстве, — задумчиво произнёс Еремей, — мы с тобой также шли вдоль Русы. Только тогда мы кобылку нашу — Летку, кажется, искали?

— Ага, помню. Мать тогда нас самих еле отыскала.

— А Летка дома была.

— А помнишь, ты чуть не утонул в Русе?

— А ты тогда стояла на берегу и на русалок орала, что, если они ещё раз до меня дотронуться, то ты им все хвосты повыдираешь?

— Помню. А помнишь…

Воспоминания нахлынули на некоторое время, потом оставили. После них ещё тоскливей казалась предстоящая разлука.

— Вот и надо тебе уезжать! Подумаешь, выгнали. Плевать. Да, если хочешь знать, я одна могла бы по клочкам половину селения разнести. А вдвоём с тобой — тем более. Что нам люди?

Еремей долго молчал.

— Агния, напрасно ты так думаешь. С обществом ежели будешь враждовать — может закончиться для тебя всё плохо. Вот ты нашла себе подругу — бабку Власу, знаю, что к ней ходишь часто. А спроси у неё, пусть тебе расскажет, как в своей деревне едва живой осталась… тоже видать по клочкам разносила… да не разнесла. Да что ты нашла доброго у неё в чащобе? Неужели тебе нравится такая жизнь? Как два сыча сидите, ты да старая ведьма в глухомани, что-то всё нашёптываете, ворожите.

Агния тяжело задышала от оскорбления.

— Ладно, прощевай!

Повернула кобылку и изо всех сил ударила прутом.

Еремей посмотрел вслед сестре с сожалением. Эх, так и не задал ей вопрос: зачем? Зачем она тогда так сделала? Ну да ладно. Ясно, что не от большого ума.

Потом повернул в неведомое:

— Ну, Орлик, поехали!

…Агния злобно хлестала кобылу. К волхву! — решила она. Пусть ответит ей. Почему она должна смиряться с чужими решениями? Какое людям дело до них с Еремеем? Сами, что ли, невинны? О, Агния много чего знает, она многое могла бы рассказать! Кругом одни подлецы и трусы, а тут вдруг забеспокоились о чести рода. Но главный виноватый — волхв. Он мог бы легко успокоить народ. Но нет. Не пожелал. Даже пальцем не шевельнул. И сейчас она его спросит…

Но, когда двойная сосна показалась за изгибом дороги, её кобылка прибавила темп, хотя скорость была и так велика. Агния понимала, что это опасный знак, лошадь хочет вырваться из-под контроля, но мысль, что и животное перечит ей и не хочет подчиняться, взбесила девушку ещё сильнее. Агния в ярости стала дергать за уздцы. И кобылка приняла решения убежать. Убежать от боли, от агрессивной всадницы, от плохого дня. Теперь уж Агнии её не за что не остановить…

33

— Ёра, помнишь мы на дороге нашли штуку железную? — ребята в сарае у Мамалыхи только что обновили насест для кур, теперь сидели, не зная, чем дальше заняться.

— Коловрат, что ли?

— Да нет, то не коловрат был, то ещё что-то. Даже батька не знает что. Я тут придумал, пошли поищем на том месте, может, ещё что-нибудь найдём.

— Пошли. Только дверь в хату прикрою. А, может, хлеба краюху с собой возьмём?.

— Ага, бери, путь-то неблизкий.

Ёра вынес из хаты добрую ковригу хлеба, разломал её пополам, оба мальчика сунули каждый свою половину за пазуху, попили про запас воды, «а то вдруг там захотим» и пошли.

Чтобы не показываться деду Яшме на глаза, решили сделать неблизкий крюк, но дело того стоило, потому что идти предстояло на колдыбань, а дед запретил им это. Учует — ругаться ещё начнёт.

Поздняя весна медленно, но верно уступала свою власть лету. Лес утопал в яркой свежей зелени, которая сохранит свою сочность ещё несколько дней, потом постепенно начнёт терять краски. Хоры птиц гремели победный гимн, они выжили в морозную вьюжную зиму, дождались самой приятной поры и теперь праздновали жизнь.

Мальчики шли по дороге, каждый по своей неглубокой колее, и посматривали под ноги. В прошлый раз Малой ковырнул прохладную пыль пальцами ног и выковырнул ту штуку. Так просто. Но повторить это просто не получалось. Тогда наковыряли рядом в пыли много бугров и ямок — бесполезно. Зато дома одолели сомнения, что недостаточно старались и что напрасно не попробовали в других местах. Лёгкость, с которой была найдена первая штука, казалось, указывала, что таких ещё много.

— А как думаешь, что это такое?

— Не знаю. Но, похоже, что-то серьёзное.

— Может, волхву покажем? Он должен знать.

— Мы с тобой?

— Ну да. А что?

— Давай. Скажем, что нашли, никто не знает что, решили вот спросить.

— А не потурит?

— Может, и потурит. Но попробовать надо. Ай, забоялся?

— Забоялся! Скажешь тоже! Хотя, конечно, страшновато.

— Ладно, посмотрим. Может, ещё что найдём.

Показался леший колодец. Значит, колдыбань уже неподалёку.

— Пошли, в колодец заглянем, — предложил Ёра.

— Ты что! Мало ли кто на нас из колодца глянет. Ещё утащит.

— Да мы чуть-чуть, если что, сразу тикать.

— Ага, кудай-то мы будем тикать, если кругом лес. Леший тут везде хозяин. Будем тикать, а притечём туда, куда он захочет.

— А мы ему хлеба оставим.

— Ну, если хлеба, тогда, наверное, можно. Хорошо ты придумал про хлеб.

— Ну да. А колодец нам может нашу жизнь покажет.

— Как это?

— Да сам не знаю. Только слыхал, как дед Горбыль рассказывал, что, когда он был молодым, колодец показал ему всю жизнь.

— Прям-таки всю?

— Ну, может, и не всю. А я откуда знаю? Он говорил, что видел в колодце, как его хата горела. А ведь у него когда-то и правда хата сгорела. Ещё что-то рассказывал про бабку свою, но я не понял.

— Ладно, давай посмотрим. Только не долго. И, смотри, не наклоняйся сильно, а то упадёшь. Баушка рассказывала, одна девка уронила в леший колодец веретено, прыгнула за ним, думала достать, а там «тот» мир. Там и солнце светит, и месяц со звёздами, прямо днём, и деревья, как и у нас, она пошла по тропке, видит, дед с бабкой сидят на лавочке, а перед ними два мальца яблочками играются. Глянула девка, а это её дед и бабка, а два мальца, это её два братика, и все они помёрли уже. Понял? Там ход в «тот» мир.

Ребята несмело подошли к колодцу, открыли крышку и заглянули в тёмную сырость. Вода плескалась неожиданно недалеко от поверхности. При желании, можно было бы дотянуться рукой, если бы кто за ноги подержал. Этот факт ребята отметили мгновенно и стали с жадностью и молча вглядываться в глубину. Вскоре Ёра дёрнул Малого за рубаху:

— Всё, хватит.

Также молча шли некоторое время дальше, торопясь увеличить расстояние между собой и проходом в мир предков. Наконец, по мнению Малого, стало более-менее безопасно, и можно было обсудить:

— Видал?

— Видал. Непонятное что-то темнеет.

— Ага, непонятное. Лежит, кажется, на дне.

— Ну да, неглубоко там, похоже.

— А хода на тот свет я не видел.

— И я. Может, он где-то сбоку?

— Наверное сбоку.

— А может ход маленький, вот и не разглядели.

— Да как же он маленький будет, если они, предки эти наши, тогда не вылезут. Да и девка за веретеном в маленький ход не пролезла бы.

— И правда. Значит, сбоку.

— Интересно, а что там лежит?

— Не знаю, может камень?

— Может, и камень.

— А зачем в колодце камень?

— И правда, зачем?

За разговором не заметили, как подошли к колдыбани. Здесь лес менялся. Из светлого, весёлого и доброжелательного он становился тёмным, сырым, страшным и уходил вниз. Именно здесь, по всеобщему рассуждению, и скопились полчища нечистой силы. Идти дальше не хотелось. В памяти тут же возникли разные истории и слухи, занятные и будоражащие воображение в другое время, но в данный момент совсем неподходящие. Ребята изо всех сил постарались вытряхнуть их из головы. В трусости не хотелось сознаваться, и чтобы собраться хоть немного с духом, они сняли висящие на шее на шнурках, и до этого момента ненужные, лапти и стали обуваться. Вроде даже и спокойней после этого стало. Мальчики разом шагнули в тёмные дебри.

Сразу стало тише, исчезли звуки, которыми только что был наполнен лес. Птичьи трели остались там, на светлой стороне, а сюда они едва доносились. Казалось, наступили сумерки, настолько густые ветки елей закрывали дневной свет. Ребята медленно и молча пошли вглубь. Забылась цель, которая привела их сюда. Они не смотрели под ноги и уже не искали железные штуки. Надо было просто пройти немного вперёд, потом с чистой совестью повернуть домой. Таким образом показать себя не трусом в глазах товарища. Всё.

В какой-то момент затеплилась надежда, но ничего страшного и нет. Что это вполне возможно — идти в самом центре колдыбани так, без всякой защиты, как вдруг неожиданно и отчётливо послышался детский плач. Ребята замерли, схватили друг друга за руки. Плач на некоторое время прекратился, а потом невидимый ребёнок вновь заплакал. Громко и недовольно. Постояли, не веря своим ушам. Но сомнений нет. Плач раздавался несколько приглушённо и снизу. Как будто из-под земли.

Дальше уж показывать свою отвагу было бы бессмысленно, потому что нужно было спасать свои молодые и хрупкие, а в данный момент, и очень дорогие жизни. Ребята разом повернули в обратную сторону и рванули из тёмной колдыбани, не надеясь выбраться, но, к счастью, и некоторому удивлению, выбрались быстро, а потом по лесной дороге мимо лешего колодца бежали не оглядываясь. Временами казалось, что кто-то сопит сзади, но проверить нельзя никак. Всякому известно, что единственный шанс уцелеть — молча и максимально быстро улепётывать, не проявляя излишнего любопытства. Оглянешься — пропал, лесная нечисть только этого и ждёт, ничто уже не поможет.

Вскоре пришлось переходить временами на шаг, так как лес всё не заканчивался, в отличие от сил и дыхания. На выходе вспомнили про непредсказуемого пастуха и вильнули в сторону, чтобы не встретиться с ним. И лишь, когда последние дубы и сосны остались позади, они упали на мягкий цветущий ковёр луга. Впереди виднелось селение. Всё, можно отдышаться и обсудить.

— Что думаешь? — спросил Малой. В вопросах нечистой силы Ёра разбирался лучше.

— Не знаю.

Помолчали. Каждый вспоминал плач, пытаясь определить его характеристики.

— Ну, это как ребёнок. У нас Айка недавно так плакал. Точь-в-точь. Сейчас он подрос, почти не плачет. А раньше вот так же ревел.

— Как-будто это игоша.

— Что за игоша?

— Ну, это если матка какая-нибудь погубила своё дитё, вот оно и стало игошей. Оно живёт там, где матка его закопала, или утопила. Если в лесу, там он и будет плакать, просить, чтобы его домой отвели. У них, у этих игош нет рук и ног, вот и просят людей.

— А тот не просил.

— Ну да, не просил… Тогда может, это подменыш.

— Это, к примеру, когда леший подбросит лешёнка какой-нибудь бабе, а её ребёнка себе забирает? — всё же уточнил Малой.

— Ну, по-разному бывает. Бывает и не лешёнка даже подбросит, а деревянную колоду. А родители и не видят, что это колода, им чудится дитёнок живой. Они его кормят, ростят, пока кто не подскажет. А бывает, матка сама дитё лешему отдаёт. Слыхал, что с дочкой Кисея было?

— Слыхал. Но это ведь давно…

— Надо бы узнать, не пропадал у кого-нибудь недавно ребятёнок. Ты, если что услышишь, скажи мне. И я порасспрашиваю… Глянь-ка, а про хлеб мы забыли.

— Правда. Хорошо… хлебушек, я как раз проголодался.

— И я.

34

С самого утра Тиша ходила сама не своя, стараясь держаться подальше от матери. У неё даже разболелась голова от тревожных мыслей. Матушке Тиша привыкла рассказывать всё. Сама бежала навстречу со всеми своими новостями. А тут не только надо скрыть до вечера о том, что Василиса ушла, но и обмануть мать, если придётся.

Но обмануть — это уж слишком. Тиша боялась, что её язык тут же отнимется. И потом, обманешь, а мать вечером узнает, что обманула. Что она ей скажет, когда всё раскроется? Как в глаза посмотрит? Вот поэтому весь день держалась от Домны на приличном расстоянии, стараясь, чтобы оно не сокращалось.

С утра, правда, ей повезло. Когда к завтраку Василиса не вышла, Домна сходила в горенку, и там не обнаружив старшей дочери, вернулась ворча. Тиша уже голову ниже плеч опустила, ожидая неприятностей, но мать сама себе нашла причину Василисиного отсутствия:

— Во девка даёт, уж спозаранку ушла, ничего не сказала. Это, конечно, хорошо, что она у нас такая охотница, без мяса нас не оставляет, но мать ведь надо предупредить! Ай, ладно! Садитесь… Трапезничать нынче опять без Василисы будем.

Тиша тут только и выдохнула. А уж после девочке пришла в голову удачная мысль: наносить целую кадку воды. Так она будет в безопасности довольно продолжительное время, заодно и к подруге заглянет по дороге, если на заборе будет висеть синяя ленточка.

— Баушка, передай матери, что я за водой.

— Передам. Иди.

Баушка нынче весь день провела у ворот, то разглядывая что-то в щель, то освобождая из плата ухо и прикладываясь им к той же щели.

— Тиша, — остановила баушка внучку. — Ты там на колодце послухай, о чём бабы бают. Нет ли каких новостей нехороших.

— Ла-адно, — нерешительно протянула Тиша. Какие ещё новости ожидает баушка? А потом глаза её расширились в нехорошей догадке: «Про Василису узнали? — но тут же засомневалась. — Да нет, вряд ли. Об этом пока только я, наверное, знаю».

Не тратя больше время на раздумья и разговоры с баушкой, девочка схватила вёдра, коромысло и побежала подальше от родных.

Когда Тиша проходила мимо Хылиных ворот, её глаза уже привычно поискали на оговоренном месте синий лоскуток. «Вот радость — болтается на ветру». Тиша оглянулась и, не обнаружив ничьих любопытных глаз, забросила вёдра и коромысло в знакомые кусты, залезла на лавку и через плетень тихонько позвала подружку. Та сидела неподалёку, пряла. Увидев гостью, радостно заулыбалась.

— Ой, а я только что про тебя думала.

Тиша перелезла к ней.

— А я из дома почти сбежала. Сейчас расскажу… Как же ловко у тебя получается, — не в первый раз удивилась Тиша, оценивая работу Хыли. Нити были тонкими и ровными. Тиша даже попробовала на прочность. — Как это у тебя так выходит? — в голосе девочки не было зависти. То, что у подруги получается пряжа намного лучше, чем у неё, только порадовало Тишу. Это умение словно немного компенсировало безножье Хыли. Хоть немного.

— А это меня Калина научила. Хочешь, я и тебе объясню, как я делаю?

Хыля стала показывать. Тиша кивала головой, вроде всё так делаю, а получается не так.

— Ай, ладно. И так сойдёт. Ты лучше послушай, какая у меня история случилась…

Но тут от соседей донёсся дребезжащий голос Лябзи.

— С новостью я к тебе пришла, Пыря. Встречай.

Тиша сразу же вспомнила просьбу баушки узнать новости, она прижала пальцы к губам, призывая Хылю к молчанию. Та посмотрела на подружку огромными, чуть перепуганными глазами и закивала головой. Девочки прижались к плетню и стали слушать разговор у соседей.

После приветствий тётка Лябзя перешла к делу, и рассказала, что видела Еремея в городе, в дружине у князя. Услышав имя суженного сестры, Тиша вся обратилась в слух. Стараясь не пропустить даже слова, она отыскала подходящую щель, и стала наблюдать за говорившими, насколько позволяло расстояние и ветки какого-то куста с той стороны.

Лябзя, как всегда, громко говорила, размахивая руками и мастерски описывая разговор то за себя, то за Еремея. Пыря сначала слушала молча, потом заплакала. Растроганные девочки тоже засопели носами, и на глазах у них навернулись слёзы. Но Пыря вскоре успокоилась и за радостные вести стала уговаривать дорогую гостю пройти в хату, чтобы угостить там её по достоинству. Лябзя не стала отказываться, и вскоре во дворе у соседей наступила тишина.

Хыля посмотрела на подругу, ожидая разъяснений. Она пока ничего не понимала.

Тиша полушёпотом рассказала подружке, какая на неё сегодня возложена неприятная миссия, заодно и всё, что знала про отношения сестры и Еремея. Но Хыля немного иначе отнеслась ко всей этой истории. Глаза её наполнились неземным романтическим светом, и с ясной улыбкой она задумчиво произнесла:

— Какая любовь!.. Ты подумай только, Тиша, пойти за своим суженым на край света. Чтобы сказать ему, что верит… Ой, а я же знаю, что Еремей не виновен. Я слышала, не помню когда, но давно уже, как тётка Пыря ругалась на Агнию, что та подвела брата, что из-за её дури Еремею пришлось уйти, чтобы «спасти тебя, дуру». Она так и сказала. Что она навлекла позор на весь их род… и что-то там ещё.

— Так, получается, Василиса узнала, что Еремей у князя и пошла за ним в город. Так что ли?..

Но тут ворота заскрипели. Девочки замолчали и перепуганно стали смотреть. Вот показалась Кисеиха, следом за ней Кисей. Они что-то обсуждали и ворчали друг на друга. Тиша задрожала от волнения. Она чувствовала себя почти воровкой и готова была провалиться сквозь землю. Залезть в чужой дом через плетень. Это, наверное, страшное преступление.

Кисеиха первая увидела нежданную гостью и остановилась, разинув рот. Кисей, наткнувшись на жену, поднял привычно опущенную голову и тоже застыл в изумлении. Воцарилось неловкое молчание. Первым его нарушил Кисей удивительно ровным и доброжелательным голосом:

— Ты, девонька, не дочка ли Ивара Видборича?

— Да, — еле выдавила из себя Тиша. Уж не нажалуются ли отцу? Это было бы совсем скверно.

— Как же ты попала в наш двор? Ведь ворота мы запираем.

Тиша рассказала.

— Ну что ж, дочке Ивара завсегда рады в этом доме. И не нужно ей следующий раз перелезать через плетень. Больше мы запирать двор не будем, Хыля уже большая, думаю, в лес не убежит.

Хылины прозразно-голубые глаза наполнились тревогой:

— Нет, тятенька, я не пойду больше в лес.

О том, что она провела несколько дней в лесу, Хыля знала, но ничего не помнила. И лес боялась больше всего на свете.

— Да, дочка, не будем, значит, ворота запирать. Поэтому, следующий раз, детонька, — обратился Кисей теперь уже к Тише, — проходи через ворота. Мы завсегда будем рада, — вновь повторил Кисей неловкое приглашение.

Кисеиха молча кивала головой, кривя рот в подобии улыбке.

…Через несколько минут Тиша вприпрыжку бежала к колодцу. Какой сегодня хороший день! Первое, это нашёлся Еремей, значит Василиса больше горевать не будет; второе — Василиса пошла в город. Это не так уж и страшно. А то Тиша ломала голову, где она. И, напоследок познакомилась с Тишиными родителями, и теперь им можно дружить не скрываясь. Ура!

35

Ярине не терпелось выйти на улицу. Засиделась дома, хочется на волюшку. Но праздно ходить днём, когда все должны работать, было стыдно. Поэтому она огляделась в поисках подходящего занятия там, за забором. В хорошем хозяйстве, обычно, дел хватает на любой вкус, и Ярина быстро нашла, что искала. Крапивкой поросят неплохо бы побаловать.

Девушка взяла плетушку, серп, специальную руковицу для работы — накулачник и шагнула за ворота.

Обычно Тиша ревностно следила, чтобы вся посильная работа, связанная с животными ей доставалась, но сегодня её почти и не видать. Так увлеклась водоношением, что уж вторая кадка наполнена до половины. Так что Ярина здраво рассудила, что, когда Тиша вспомнит про Хрюню, то будет уставшая, и на этот раз посмотрит более благосклонно на помощь сестры.

Выйдя на улицу, Ярина вдохнула полной грудью воздух начинающего лета, окинула взглядом родные просторы, и почувствовала, как безграничная радость наполняет душу. Какая она счастливица, что живёт на свете. Как ей повезло, что вокруг такие добрые люди. Сколько радости вокруг — черпай, не вычерпаешь!

Зарослями крапивы родные просторы не изобиловали, там-сям кустики не считались за порядочные угодья, но на краю леса, по соседству с кустами малины, было местечко, где это добро водилось, туда, обычно, и ходили сельчане, если случалась нужда поросят подкормить. Туда и Ярина направилась, не спеша, наслаждаясь каждой минуточкой молодости, здоровья и лета, делая крюк, чтобы пройтись по селению, повстречаться-поздороваться с людьми. Издали увидела Тишу. Та шла, согнувшись под тяжестью коромысла с вёдрами, и выглядела уставшей. «Вот всегда так Тиша, увлечётся чем-нибудь, и все силы отдаёт, не посидит, не отдохнёт» — пожалела Ярина младшую сестру. Но, когда встретились, Тиша наотрез отказалась от помощи.

— Вёдра сама донесу, а ты, так и быть, сходи за крапивой для Хрюни… У меня больше нету сил.

Придя на нужное место, полюбовалась тёмно-зелёными зарослями, и вновь жалость тронула её сердце, на этот раз по отношению к растениям. Им тоже жить хочется. Но с этой жалостью она научилась справляться, иначе никак. Так устроен этот мир. И об этом лучше не думать. Иначе кому-то другому придётся делать всю неприятную работу, а это уже нечестно.

Крапива же её не жалела, и сразу обожгла все незащищённые участки рук и ног. «Ого, — почесалась Ярина, — что это я так неосторожно!» Девушка старалась выбирать нежные молоденькие ростки, они, на её взгляд, были самыми вкусными.

Плетушка была уж почти наполнена, когда Ярина услышала чьи-то лёгкие шаги. Оглянулась — Агния. Конечно, Агния не самый дружелюбный человек на свете, а после происшествия с Еремеем, Агния ей была немного неприятна. Правда, Ярина так и не захотела вникать толком в ту историю, поняла только, что бабка Косуха со слепу не разобралась, подняла напрасную тревогу, в результате пострадал невинный Еремей. Другое Ярина решительно отвергала. А вот насчёт Агнии она не была уже столь уверена. Но та не должна об этом догадаться, это было бы несправедливо, и поэтому Ярина успела преодолеть первое чувство неприязни и принять приветливый вид.

— Ой, а я думаю, кто это здесь кустами шевелит, а это ты. Здрава буди, Ярина!

От Агнии приветливые речи Ярина почти никогда не слыхала, поэтому удивилась, обычно та смотрела мимо неё и здоровалась сухо. В ответ тоже пожелала здоровья.

Агния не пошла далее.

— Я тоже тут около тебя остановлюсь. Матушка послала за крапивой, вот и будет рядышком рвать. Как твои родители, в добром они здравии? Как сёстры?

Агния задавала вопросы, внимательно и с сочувствием слушала ответы, оказалась такой приятной собеседницей, что спустя некоторое время, вспоминая весь этот разговор, Ярина никак не могла понять, почему раньше девушка ей не нравилась.

Агния была приветливой и весёлой, рвала крапиву с задором и прибаутками, и Ярина сначала с некоторым удивлением поглядывала на неё, а потом расслабилась и стала смеяться шуткам. Чтобы про Агнию не говорили, но её красота и остроумие были необычны. В какой-то момент Ярина так развеселилась, что сделала неосторожное движение и поранила руку о серп. Агния тут же стала серьёзной, ловко и быстро вытянула из своей косы ленту и обмотала рану. Ярина пыталась протестовать, в конце концов, и у неё лента есть, зачем же чужую вещь портить, но Агния не приняла возражения. Она посчитала себя виноватой — сама забыла про дела и подругу отвлекла.

В селение возвращались с полными плетушками крапивы. Агния и тут хотела помочь Ярине донести и её плетушку, но девушка запротестовала.

— Что ты, Агния, не так уж сильно я поранилась. Теперь совсем прошло.

Агния заинтересовалась «насколько прошло», осторожно размотали ленту. Рана действительно перестала кровоточить.

— Ну, тогда я ленту заберу. Хорошо?

— Ой, Агния, давай я её постираю и верну потом. Нехорошо, она вся в красных пятнах.

— Что ты. Сама постираю. Разве это труд?

Домой Ярина шла домой с улыбкой на губах. До чего же приятная эта девица-красавица Агния!

36

Расставшись с Яриной, Агния чуть ускорив шаг, завернула за первую же изгородь. Огляделась — никого. Скинула с плеча плетушку, задрала сарафан и безжалостно оторвала широкий лоскут нарядно вышитой рубахи. Затем аккуратно завернула ленту в лоскут и заколебалась, куда сунуть сверток. За пазуху класть было противно, всё в душе сопротивлялось этому, но Агния пересилила себя. Почувствовав, как ткань касается её кожи, она напомнила себе, что между пятнами крови этой дурочки и её телом — кусок рубахи, до дома можно и потерпеть. Пошла дальше.

Увидела впереди Глеба. Тот верхом направлялся навстречу, её пока не заметил. Агния торопливо закинула свою плетуху в кусты бузины. Ещё не хватало, чтобы Глеб увидел её перекошенной от тяжёлого груза. Нет уж, пусть увидит её во всей красе. Девушка выпрямила тонкий стан, подняла немного голову, откинула плечи назад, почувствовала, что походка стала лёгкой, ноги, казалось, лишь слегка касаются земли. «Словно лебёдушка плыву!», сама себя оценила.

Тут и Глеб её заметил, приблизившись, спешился, заулыбался.

Глебу Агния была симпатична. Немного путанная, конечно, но — распутается, так добродушно считал он. А после того, как он, получается, спас её год назад, симпатия только возросла. Агния проявила тогда незаурядное мужество, а это достойно уважения.

Он помнил безумный бег её неуправляемой кобылы, и свою отчаянную гонку наперерез; тяжелый удар коней по касательной, когда девушка едва удержалась верхом. Он помнил, как всю дрожащую снял её, с полубезумной, но уже немного успокоившейся лошади, а Агния не заплакала, как на её месте сделала бы любая девица, а попросила лишь, чтобы он сам повёл дальше её кобылу, а она рядом пойдёт. Он тогда и повёл в одной руке за уздцы своего коня, в другой — её. А она шла нетвёрдой походкой, спотыкалась, едва не падала. Он предложил ей сесть на его спокойного Рыжика. Агния тогда невесело усмехнулась и возразила, что на сегодняшний день никаких больше коней.

С тех пор, случайно встречаясь на улице, они непременно останавливались, чтобы перекинуться несколькими приветливыми словами, и настроение Глеба после таких встреч неизменно поднималось.

Отец недавно подметил эти нечаянные встречи и не одобрил их. «Путанная девка, негоже с нею заигрыши вести». Глеб тогда долго возмущался, мол, какие заигрыши. Просто приятно поговорить с весёлой девушкой. Нет здесь никаких игр. Но отец недовольно покачал головой.

Вот так батя! То всё соображает, а то никак не может понять, что два человека могут спокойно поговорить, без всяких там непонятно чего. Но батю так и не удалось убедить.

Вот и теперь, поздоровавшись, они остановились на несколько минут, и минуты эти Глебу были, как всегда, приятны, а дурного ничего в этой встрече не было. Не прав батя.

…Вечером Пыре в ворота долго стучали чьи-то настойчивые кулачки. Встревоженная, она выбежала из хлева, где в этот час управлялась со скотиной, открыла ворота. Двое мальцов, улыбаясь щербатыми ртами, держали с двух сторон за верёвку плетушку полную увядшей крапивы. Пыря узнала внуков бабки Крыпочки.

— Тётка Пыря, вот ваша Агня потеряла…

Мальцы кинули под ноги Пыре плетушку, и побежали по дороге, поднимая босыми ногами пыль до небес.

Пыря в недоумении подняла плетушку. Вроде их. Да, верёвку она узнала, точно их. Агния её где-то потеряла? Пыря долго стояла, перебирая пальцами верёвку, и смотрела невидящим взглядом прямо перед собой. Потом со вздохом села на лавку, которая стояла тут же, у ворот.

— Ох, чует моё сердце, что снова ты что-то задумала, доченька.

37

Хмурая Домна ходила взад-вперёд по двору, и всё валилось у неё из рук. То что Василисы так долго нет, заставляло её холодеть от дурных мыслей. Временами её охватывал гнев, как дочь могла так забыть о матери. Не предупредила, ничего не сказала накануне. Потом она себя успокаивала тем, что девка выросла, что управляет оружием почище иных мужиков, что не раз ночевала в лесу. Но предупредить мать надо же! И вновь мысли бежали по тому же кругу, не давая рукам работать.

Тиша весь вечер ходила за матерью по пятам, не решаясь сказать правду. Несколько раз она уже открывала рот для признания, но слова застревали где-то там и не хотели выходить наружу. А мать в волнении не обращала на Тишу никакого внимания.

Наконец, Домна резко остановилась перед мужем:

— Ивар, да делать что будем?

И Тиша, не рассчитав свои и действия матери, ткнулась ей в спину. Домна в раздражении уже хотела накинуться на неё за то, что та спит на ходу, но Ивар удержал жену.

— А ну, дочка, глянь-ка на отца.

Тиша не смогла поднять взгляд выше отцова подбородка, как ни старалась.

— Давай-ка, милая, расскажи, что знаешь.

Тиша почувствовала, как из глубины её тела вместо слов вырываются рыдания, и теперь уж молчала, чтобы удержать их внутри. Но рыдания — не слова, и они прорвали Тишины преграды и вырвались на свободу.

Домна охнула, увидев реакцию дочери, схватилась за грудь и села на подвернувшееся кстати полено. А Тиша поняла, что она ещё хуже сделала, напугав мать до полусмерти, тут уж стала поспешно рассказывать:

— Матушка, не волнуйся только. Василиса пошла к Еремею в город. Он там у князя служит. Она пошла к нему, потому что она без него всё время печалится и не может утешиться. Они помирятся, и всё будет хорошо. А Еремей ни в чём не виноват, это всё Агния дура, так тётка Пыря сказала.

— Куда она пошла?

…Долго ещё Ивар и Домна выясняли у дочери все подробности и их источник. Тиша рассказала всё.

— А откуда Василиса могла узнать, что Еремей в городе? — задумчиво произнёс отец.

— Да как же теперь узнаешь? Мне об этом ещё позавчера Лябзя сказала.

— И ты знала?

— Знала, тебе всё хотела сказать.

— Вот и сказала.

— Что ж теперь делать, Ивар?

— Так. Прежде выяснить, по какой дороге она путешествует. Лан!

Баушка и дети потихоньку уж собрались вокруг, пока длилось дознание. Кто раньше, кто позже подошёл, но суть проблемы уловили все, даже маленький Айка понял, что сейчас не время шуметь, и стоял тихо, ковыряясь в носу.

— Что, бать, — тут же отозвался старший сын.

— Сбегай, посмотри, чёлн на месте.

— Сейчас.

Пока Лан проверял, Ивар рассуждал вслух.

— Дорога до города через лес малохожена, но есть. Сейчас сухо, пройти можно. Думаю, если она лесом пошла, дня три ей пути.

Вскоре вернулся Лан:

— На месте.

— Ну, значит, она пешком ушла. Кони тоже все на месте. Завтра, Лан, выезжаем и мы с тобой. Давай рассудим: по реке нам удобнее или на лошадях вслед за Василисой. Догнать я её не рассчитываю, она, коли нас учует, уйдёт с дороги, а в городе мы её уж попробуем поискать. Что думаешь, сын?

— Давай по реке. Этак мы через два дня там будем?

— Ну, давай по реке. Мать, подготовь нам что надо. Завтра тогда отправляемся. А ты, Тиша, перестань шмыгать носом. Похвалить тебя — не похвалю, но и ругать не буду. Всё, пошли в хату. И, да, Малой, дай-ка свою штуку.

— Какую, тять?

— Ну, что вы с Ёрой нашли на дороге. Или ты её опять потерял?

— Не, у меня она.

— В городе спрошу у знающих людей, что это за цацка такая.

— Сейчас, тять.

38

На лесной небольшой полянке неярко светился костерок. Дрова в нём уже догорали, теперь будут тлеть долго, но пару раз за ночь нужно будет подбросить ещё.

Василиса лежала неподалёку, чувствуя жар одним боком, но отодвигаться было лень. Устала, шла большую часть светлого времени суток. То, что загадывалось на этот день — сделала: добралась до невидимой границы знакомого участка леса. До этих мест они с дедом хаживали, завтра пойдёт дальше и уже по неизвестным тропам.

Постаралась прогнать навязчивую тревогу. Напомнила себе, что сейчас лето, звери лесные наименее опасны в это время, у неё хорошее оружие, меткий глаз, твёрдая рука. Запасы хлеба ещё есть, еды кругом в изобилии, чистые ручьи попадаются часто — нечего страшиться.

Конечно, родным она доставит неприятных переживаний. Но другого выхода не видела. Надо надеяться, что она ещё попросит у них прощения, и они её простят.

Одиночество? Но, наверное, ей полезно побыть со своими мыслями наедине.

Весь день, шагая, думала о своём ближайшем будущем. Перво-наперво надо поговорить с Еремеем, распутать все клубки, что намотылялись от их глупостей, а потом она твёрдо рассматривает для себя путь поленицы. Может, она, конечно, будет не самой сильной богатыршей, но всё же чувствует, что это ей близко. С тех пор, как в раннем возрасте от перехожего калики услышала сказ о Настасье Микулишне, запал в её душу этот образ, и время от времени возвращалась мыслями к нему. Свободная, сильная, смелая. Равная среди самых мужественных воинов. Настасья никого и ничего не страшилась, и победила самого Добрыню Никитича. А когда он понравился ей, то и стал её мужем.

Последнее было уже лишним. Сама Василиса кроме Еремея никого мужем для себя никогда не видела. А к Еремею её чувства изменились за последнее время. Появилась какая-то обида. Что ж ты, ясный сокол, не дал ни одного шанса их любви. Просто взял — и ушёл. Вот об этом она у него и хотела спросить. А потом будет думать, что дальше ей делать.

Закрыла глаза. И поплыли картины увиденного за день: деревья, деревья, трава, трава… Вспомнила, вытащила из-за пазухи стебелёк ландыша — ооо, совсем завял. А каким ароматным и свежим был, когда она его только сорвала. Выбросила в сторону — теперь он ни на что не годится.

Посмотрела в небо. Сколько звёздочек. Яркие и едва уловимые взгляду, разные. Луна с откушенным боком смотрит на неё. Вспомнила сказку про колобка.

Покатился колобок по древнему пути: вепрь кусочек откусил, лебедь кусочек отщипнул, ворон отклевал, медведь бок примял, волк часть съел, лиса до конца доела.

А сейчас луна в чертоге у медведя. Вот и примял он ей бок. Проследила глазами весь путь небесного колобка. Через несколько дней в чертоге волка будет, ночи станут темнее. Ну, к тому времени, надо думать, она дойдёт. Хотя, кто знает? Путь неизведан, расстояние неизвестно и ориентиры приблизительны. Как тут знать наверняка?

Василиса закрыла глаза. Вскоре она уже спала.

39

Во дворе у Видборичей непривычно тихо и сиротливо. Ещё и солнце не встало, как уехали Ивар с сыном. Домна проводила их до реки, смотрела вслед, пока те не скрылись в предрассветном тумане, потом долго слушала, как затихает плеск воды.

Вернулась, стала корову доить. Молча подошла Тиша, прижалась к спине, обняла сзади. Так неудобно было работать, но Домна не прогнала дочь. Ей приятны были её ласки. К тому же, она понимала, что дочери необходимо вновь обрести частично утраченное чувство единства со своей семьёй.

Подоили почти не разговаривая. Лишь единожды Тиша спросила у матери:

— Василиса будет с Еремеем?

— Не знаю, — вздохнула в ответ мать. Потом добавила решительно, больше даже для себя: — Если любят, то будут.

Когда вышли из хлева, испугались. На ступеньках дома, освещённая первыми солнечными лучами сидела Ярина, опустив голову. Что-то в её позе насторожило и Домну, и младшую сестру. Обе они замерли, не решаясь окликнуть девушку. Ярина сама подняла лицо, непривычно ярко-розовое, залитое слезами:

— У меня внутри растёт маленькая крапивка. Вот такая, — Ярина показала между двумя пальцами узкую щель. — Она меня жжёт. Матушка, мне больно.

Домна побледнела, сказала неуверенно:

— Доченька, тебе, видать, сон плохой приснился.

— Да, маменька, сон плохой был, но не ушёл. Он стоит сзади тебя.

Домна еле сдержалась, чтобы не оглянуться. Почему-то казалось важным не идти на поводу у дочери, а саму её вытянуть в свою реальность.

— Сейчас водички холодненькой принесу, ты умоешься, и сон уйдёт.

Домна зачерпнула ковш воды, стала сама умывать Ярину, почувствовала, какое у неё горячее лицо.

— Ты заболела, милая, вот тебе и чудится. Пойдём в горенку, тебе надо лежать. Я тебе сейчас травки заварю, с тебя живо вся хвороба уйдёт.

Ярину повели под руки, она плакала, повторяя про жгучую крапиву внутри. Уложили на лавку, мать захлопотала у постели дочери. Потом вспомнила:

— Тиша, ты беги по хозяйству. Да баушке передай, пусть сама заутрок сготовит.

— Хорошо, матушка.

Тиша побежала. Но хозяйские хлопоты не приносили сегодня никакого удовольствия. Ей было страшно.

40

ПРЕДШЕСТВУЮЩЕЙ НОЧЬЮ

Хыля ночью проснулась от боли в животе. Полежала, глядя в темноту, потом поняла, что лучше ползти во двор. И ещё лучше — поторопиться, а то худо будет. И поползла.

Но скоро сказывается, а не скоро делается. Как не старалась поспеть, поняла, что не в этот раз. Поэтому, из двух зол решила выбрать наименьшее. Между их двором и двором соседей был высокий плетень. В одном месте он прерывался, там была стена старой хаты тётки Пыри. Вот и у этой стены Хыле пришлось остановиться. И, судя по буре в животе, надолго.

Вот так и оказалась девочка ночью в своём дворе, а не в постели.

Между приступами боли Хыля с интересом оглядывала знакомую обстановку в новом свете. Вот телега стоит посреди двора. В лунном сиянии она больше похожа на корову. А горка дров, тятька рубил весь день, заготавливал на зиму, похожа на берлогу медведя. Но тут сознание подсказало, что от темы медведя нужно отходить, и Хыля поспешила поискать глазами другие предметы, чтобы дать возможность воображению нарисовать иные, желательно не страшные, картины. Вот печь, например, в которой матушка сегодня выпекала хлеб, самая мирная и уютная вещь во дворе…

А медведь — это почти лес, а лес Хыля боялась больше всего на свете. Говорят, что она там заблудилась и несколько дней пробыла одна. Даже недель! Хыля слушает и не может в это поверить. И совсем ничего не помнит. Матушка и батюшка запирали ворота, когда уходили из дома, чтобы она не уползла в лес. А Хыля совсем не собирается туда ползти. Да никогда в жизни!

Тут ночную тишину нарушил голос. Девочка от неожиданности вздрогнула. Она узнала голос Агнии. Та, похоже, разговаривала с кем-то совсем рядом, за стеной, в старой хате. С кем она так поздно? Собеседника не слышно. Но не будет же Агния разговаривать сама с собой? То быстро, то медленно, то тише, то громче. Хыля стала торопливо приводить себя в порядок, невольно прислушиваясь, и, когда голос повышался, девочка стала разбирать странные слова. Хыля нахмурилась. Это не похоже на разговор. «Чёрная тоска… сердце… иссушить… огонь… кровь…». Это похоже… на заговор, на колдовство.

Колдовство или заговор, в представлении Хыли, означали, что над кем-то нависла беда, что кто-то, как и она, может лишиться ног. Потому что единственным объяснением своей болезни, которое оно слышала много-много раз, было колдовство. Правда, винили в этом тётку Пырю, а Хыля в это не верила. Тётка Пыря всегда была к ней добра. Не могла она наколдовать такую беду на неё. Хыля не верила и всё. А тут, вот прямо сейчас, опять колдовство происходит.

Хыля беспомощно посмотрела по сторонам. Что ж делать? Что она может сделать? Надо как-то остановить. Но как?

Торопливо поползла по двору, пытаясь найти что-нибудь… Кочерга. Схватила. Тяжеловатая, но что дальше? А, вот, нащупала рукой что-то отцово железное. С размаху ударила кочергой. В ночной тишине звук оказался громкий. Хыля изо всех сил заколотила, попадая и промахиваясь. Вскоре ей на помощь пришли собаки, лай подняли, кажется, во всём селении. Послышались чьи-то крики, голоса.

Тут Хыля поняла, что будет лучше, если никто не узнает, что это она устроила тарарам. Она бросила кочергу в сторону печи и полезла прятаться под телегу.

Едва успела. Выскочили из дома отец и мать, следом остальные домочадцы, стали перекликаться с соседями, мол, кто поднял в ночи шум, что он значит и нет ли где пожара. Ходили, светили и осматривали дворы. Не скоро всё утихло. Но Тиша терпеливо ждала.

41

Глеб заскучал. Вот уже несколько дней он не видел Ярину. Придумывал и не находил предлога, чтобы зайти к ней во двор. На реке, в поле её тоже что-то не видать. По вечерам не гуляет с подругами. Уж не захворала ли она?

— А что, бать, не пора ль мне жениться?

— А кого на примете имеешь?

— А ты сам не догадываешься?

— Уж не Пырину Агнию приглядел? Девка видная.

— Да ну, бать, скажешь тоже. Сколько раз тебе говорил, что напрасно ты про неё речи толкуешь. Нет, конечно.

— По мне, сынок, так лучше Иваровой дочери мне невестки не надо.

— Так у Ивара дочерей много… три. А, нет, четыре. Какая ж тебе в невестках видится?

— Да любую выбирай — все хороши, — хитро усмехнулся отец Прокопий.

— А мне лучше всех — Ярина.

— Значит, надумал, сынок?

— Надумал, батя.

— Ну так дойду я вечерком до Ивара, разведаю что к чему, а там посватаемся, и к осени уж и свадьбу сыграем, ежели всё получится. Так годится, Глебушка?

— Батя, ну ты у меня и голова!

Глеб повеселел и весь день был в приподнятом настроении. Но вечером отец пришёл сильно не в духе. Встревоженный Глеб еле дождался, пока отец сядет на лавку.

— Что, отец, неужто от ворот поворот? Говорил с дядькой Иваром?

— Нет, сынок. Дядька Ивар в город поехал за дочерью, — увидев ошеломлённый взгляд сына, поспешно добавил, — за Василисой.

И Прокопий рассказал, что Василиса узнала, что Еремей у князя, пошла с ним увидеться. А Ивар с сыном за ней поспешили.

— Ну, Василиса отчаянная девица, — с невольным восхищением воскликнул Глеб. — А молодец она. Правда, батя? Надо иметь мужество в некоторых случаях брать быка за рога, и Василиса его имеет. Да ничего с ней не случится. Я не завидую тому недругу, который станет у неё на пути. И потом, город-то находится не за тридевять земель. На худой конец, я мог бы подсобнуть, чай, не чужие люди. Чего ты невесел? Или ещё что?

— И ещё что, — Прокопий так долго молчал, что Глебу стало нехорошо.

— Ну, говори, тять, не томи.

— Ярина шибко заболела. Кабы не померла…

Глеб не помнил, как выбежал во двор, как вскочил на Рыжика, как мчался по улице, как бросил коня у чужой калитки. Опомнился он, когда на крыльце его за руку схватила Домна.

— Стой. Стой, Глеб.

— Где Ярина?

— Не годится тебе заходить в горницу к девице. Горячка у неё, никого не узнаёт. Не в себе она.

— А как мне пройти к ней?

Домна заколебалась.

— Ладно, пошли. Только ненадолго.

…Минута, когда Глеб припал губами к горячей девичьей ладони казалась самой горькой от осознания опасности, но и самой сладкой. Он лишь хотел, чтобы это мгновение никогда не кончалось…

Домой он вернулся в тяжёлом состоянии. Где тот враг, с которым он мог бы сразиться? Где тот подвиг, который он желал бы совершить ради спасения любимой? Кому нужна его кровь? Он мог бы по капле с радостью отдать её, лишь бы Ярине стало хоть немного легче. Он стонал от бессилия. И, как всегда, в трудные моменты своей жизни, он обратился к отцу:

— Бать, что делать?

Прокопий спокойно ответил:

— Пусть каждый делает то, что может. Домна разумная женщина, знает чем лечить дочь. А мы с тобой станем перед образом и помолимся. Господь единственный, кто держит в своей деснице все жизни человеческие. К нему и обратимся.

42

ЭТИМ ЖЕ ДНЁМ, ЧУТЬ РАНЕЕ

— Дочка, сбегай на колодец за водой посвежее. Ярину оботру, может, ей легче станет. Одно ведро принеси, так скорее будет. Можешь даже неполное, но побыстрее.

Тиша подхватила ведро и побежала. Мимо Хылиного двора пролетела не глядя по сторонам. На обратном пути волей-неволей пришлось идти шагом. Тут Хыля её и окликнула.

— Хыля, я не приду сегодня, мне совсем недосуг, — торопливой скороговоркой произнесла Тиша, но увидела кроткий взгляд Хыли, привыкшей уступать, подвинуться, готовой подождать, пока другим некогда, когда окружающим нет до неё никакого дела, чуть замедлила шаг. Хыля промолчит, потерпит, подождёт, даже если её причина очень важна.

— Я скоро! — пообещала Тиша и ускорила шаг, расплёскивая воду себе на босые ноги…

— Матушка, я тебе сейчас ещё нужна? — торопливо зашептала Тиша.

— Нет, нет, иди, не шуми, — отмахнулась Домна. И Тиша побежала к своей подружке.

— Ты сегодня ночью не слышала шум? — начала Хыля свой рассказ.

— Нет. А что за шум?

Хыля всё и рассказала. То, что Агния завела дела с нечистой силой, было не самое удивительное. В селении многие бабы могли что-то там «нашептать». Правда, до уровня бабки Власы не поднимались, а так… Молодые девки тоже иногда пробовали себя на этом поприще. Но слова «огонь», «кровь» заставили Тишу призадуматься.

— Они дома? — кивнула Тиша в сторону соседей.

— Нет. Я сегодня за ними целый день пытаюсь следить и подслушивать. — Хыля промолчала, наблюдая за реакцией подружки. Всё же подслушивать — не самое почётное занятие. Но Тиша тут твёрдо сказала:

— Правильно! Где они?

— На поле пошли лён сажать. Они же без мужика остались.

— Ага, сами виноваты, — Тиша сама себе удивлялась, как она так резко рассуждает. И поддавшись своему настроению, сказала: — Пойдём!

— Куда?

— К ним, — Тиша кивнула головой опять в сторону соседей, — в их старую хату.

— Ты что? Это ведь чужая хата.

Тиша посмотрела на удивлённо-перепуганное лицо Хыли, и вновь почувствовала укол совести: «Раскомандовалась! — упрекнула она себя, — «пойдём!», а куда пойдём? Не объяснила толком».

— Ярина без памяти. Заговаривается. С ночи это у неё. Твердит, что огонь у неё в крови.

Хыля поняла. Но идти в чужой дом… За это, если узнают, наказание страшное. Как и за воровство, наверное. Но, с другой стороны, колдовство она ненавидела, а теперь досталось красавице Ярине. Хыля решилась:

— Пойдём!

Идти далеко не пришлось. Плетень у стены старой хаты отходил немного, девочки потянули его, образуя небольшая щель, в которую они успешно пролезли. Направились к двери. Поковырялись с хитрой задвижкой, с какими-то завязками и узелками. Но тонкие девичьи пальчики справились. Дверь со скрипом раскрылась. Она была такой низкой, что даже Тише пришлось поклониться при входе. Хыля заползла следом без поклона.

Глаза долго привыкали к тёмному помещению. Низкий потолок. В стене сбоку небольшое волоковое окно закрыто, свет только от открытых дверей. Стали осматриваться. Тиша нахмурилась, подошла к столу. И ахнула. Множество предметов, И почти все Яринины: её гребень с отколотым уголком (как он здесь оказался?), лента, вроде у неё такая была, жёлтый браслет, который купили у перехожего торговца. Тогда отец купил всем старшим дочерям по браслету. Тиша свой сохранила в сундуке, иногда надевала, Василиса свой поносила, пожаловалась, что мешает и отдала его Тише, а Ярина потеряла где-то на реке, так и не нашли. А вот он где. Височные кольца. Да откуда здесь всё это?

— Что там, Тиша? — Хыля наблюдала за подругой, но сама до стола не дотягивалась.

— Да тут много чего. И всё Яринино. — Тиша стала торопливо собирать знакомые предметы.

— Подержи-ка, Хыля. А давай-ка мы здесь всё понамешаем, чтобы неповадно было на честных людей колдовские заговоры насылать.

— Что понамешаем?

Тиша окинула взглядом стол и полки. Теперь, когда все вещи сестры она забрала, обратила внимание и на другое. Всякие коробочки, горшочки, ковшики с разными порошками и травами.

— Всё! На пол валим, в кучу!

Девочки действовали торопливо и слажено, словно всю жизнь этим занимались. Тиша подавала подружке всё, до чего дотягивались руки, а Хыля ссыпала на пол, перемешивая палочкой, которую она нашла у двери.

Когда всё было сделано, Тиша скомандовала:

— Всё, пошли.

Но, выходя, она заметила у стола на полу синюю ленту в грязных пятнах. Задержала на ней взгляд. Вроде не Яринина. Хотела идти дальше, но в последнюю минуту вернулась, забрала на всякий случай и её.

— Хыля, сможешь завязать дверь так, как было?

— Смогу. Но не дотянуться.

— Я тебя буду держать.

В вопросах плетения Хыле не было равных. Это Тиша уже поняла. Поэтому, кряхтя, держала подругу частично на весу, частично прислонив к косяку, пока та приделывала всё как было.

…Когда Тиша вернулась домой, мать осыпала её упрёками, мол, где тебя носит, когда мы тут с ног сбились. Тиша хотела рассказать о своём приключении, но испугалась, что может ещё сильнее рассердить мать и промолчала. Стала помогать. Яринины предметы пока спрятала под порогом крыльца. Потом подумает, что с ними делать.

43

ДЕНЬ КАК ДЕНЬ

На рассвете Домна вышла из хаты. Остановилась на высоких ступеньках крыльца, потянулась. Две ночи без сна вымотали, но теперь можно немного отдохнуть. Домна опустила взгляд и вздрогнула от неожиданности. В первое мгновение не узнала сидящего сбоку Глеба. Парень молча наблюдал за женщиной.

— Глеб, ты? Напугал. А ты здесь как… Впрочем, неважно. Пришла в себя Ярина. Недавно открыла глаза, узнала меня. Пока слабая. Теперь, должно, всё будет хорошо.

Глеб молча встал и, шатаясь, пошёл в ворота.

Домна устроилась на место, где только что сидел парень и опустила голову на колени. Закрыла глаза. О, хорошо как. Не хочется двигаться.

Когда солнце поднялось над горизонтом, Домна безмятежно спала.

Тиша первая выскочила управляться. Заметив мать, осторожно обошла её стороной. Хорошо бы принести шубу, постелить, чтобы она нормально поспала, но девочка боялась, что потревожив сон, мать примется хлопотать, а не досыпать.

Вышел заспанный Малой, почёсывая взлохмаченную голову. Тиша успела знаками призвать его к молчанию, указав на спящую мать. Тот хмуро кивнул головой, мол, понял, не дурней тебя.

Пока Тиша доила корову, брат стреножил коней, прогнал их на пойму. Вернулся, направил скотину на улицу, пастух уже собирал своих подопечных.

Словом, день начался…

… - Лопни мои глаза, коли вру. Чтоб мне провалиться сквозь землю. Видела. Своими глазами видела и разговаривала, вот как сейчас с тобой. Красивый, на коне. У князя служит.

— А как же он у князя очутился? — бабы на колодце собрались в кружок. В центре снова Лябзя со своей новостью. Бабы слушают, верят и не верят.

— Чего не знаю, того не знаю, брехать не буду. Не сказал мне. Но только кого попало князь к себе не возьмёт, вот что я вам, бабоньки, скажу. Знать, правда на его стороне.

— Да ну, слушайте её больше.

Бабы стали расходиться. Лябзе в этот раз не поверили…

… - Мать, ты заходила в бабкину хату? — брови Агнии сдвинулись к переносице, глаза метали молнии.

Пыре стало не по себе.

«Уж не боишься ты собственную дочь?» — упрекнула она себя.

— Нет. Я туда никогда не хожу. Считай, уж годков двадцать, а то и боле не была. Нечего мне там делать. И ты, была бы поумней, тоже туда не ходила.

Агния молча повернулась и вышла во двор. Постояла в задумчивости. Нет, вряд ли это материных рук дело. Тут кто-то другой шутки вздумал шутить. Но кто? Кто-то из парней, женихов неудачливых? Или баба нос свой всунула? Но это какую дерзость нужно иметь!

Мысленно перебрала знакомых одного за другим. Да кто же осмелился на такое?

Агния раздражённо тряхнула головой. Нечего тут гадать. Есть проверенный способ точно узнать. И она узнает!..

…Дед Вихор увидел свою лебедь белую, милушку ясноокую, зазнобушку сердечную, издалека.

И, хотя баушка давно стала старой, ссохшейся, морщинистой и согбенной, но только не в подслеповатых и чуть слезящихся глазах деда Вихора. Для него она почти не изменилась с того дня, когда он увидел её молоденькой девушкой в хороводе подруг. И с тех пор сердце его оказалось навсегда занятым.

Баушка заметила деда лишь минуту спустя. Воспоминание о ночи на праздник Живы, проведённой с дедом в сарае, как молния, ослепило сознание. Остановилась на мгновение, неуверенно перемялась с ноги на ногу и… метнулась в ближайшие кусты. Айка, только теперь замеченный дедом Вихором, не сразу осознал, что его престарелая подруга пропала, некоторое время он продолжал топать, думая, что не один, но потом оглянулся, остановился и растерялся. По улице самостоятельно он ещё не умел передвигаться, поэтому сердечко его страшно заколотилось, и он готов уже был зареветь во весь голос, авось, кто-нибудь услышит и поможет, как вдруг из куста высунулась родная морщинистая рука, схватила его за шкибот и утянула за собой.

Дед Вихор в восхищении зачмокал языком. Ну что за баба! И не девица вроде, а всё ещё прыткая, как лань. И такая же застенчивая…

…Ёра с полудня бегал искал свою старенькую Лыску. Вчера весь день бродила непонятно где, хоть и стреноженная, сегодня пошёл на пойму проверить, а её опять нет. Побежал искать по кустам и опушкам. Далеко в лес она зайти не должна бы, но кто её знает. А без лошадки, даже без такой старенькой, как их Лыска — беда. Даже дров из лесу не на чем будет привезти. Вот и носился как угорелый.

Выскочив из очередных кустов, он чуть не налетел на незнакомых всадников. Успел остановиться и потихоньку отступил назад. Притаился и прислушался.

Три незнакомца верхом и их пастух, дед Яшма, о чём-то разговаривали. Как Ёра не прислушивался, разобрать ничего нельзя было. Дед Яшма стоял, опираясь на посох, спокойно кивал головой, те, похоже, давали какие-то распоряжения. Вскоре всадники дёрнули поводья, попрощались, отъехали. Один повернулся и спросил чуть громче:

— В селе тихо?

— Тихо, — ответил Яшма. — Всё спокойно.

Ёра подождал, пока и всадники скроются за поворотом лесной дороги, и пастух уйдёт к своему стаду, потом настороженно оглядываясь по сторонам, побежал домой. Лыска стояла у ворот…

…Ярина открыла глаза. Страшная слабость наполнила всё тело. Сильно болела голова. Хотелось пить. В открытое окно заглядывала луна. Ярина увидела её лицо. Луна улыбнулась и что-то сказала. Ярина не поняла. Луна нахмурилась и повторила. Опять непонятно.

— Матушка, — прошептала Ярина.

— Что, милая, я здесь.

— Что луна говорит? Я никак не пойму.

— Опять заговаривается, — сокрушённо сказала Домна кому-то в глубине горенки.

Не дождавшись ответа от матери, Ярина опять посмотрела на луну. Луна как луна, обычная, немного ущербная. И как это ей показалось, что она с ней разговаривает?

— Матушка, пить хочу.

— Сейчас, донюшка, сейчас.

44

Василиса уже несколько дней шла по чужим землям, по незнакомым лесам. Едва проходимые заросли и дремучие буреломы сменялись светлыми берёзовыми рощами. Но вот закончились и они, начался сосновый бор. Идти по такому лесу — одно удовольствие. Высокие стройные сосны устремились к небу, кустарника почти нет, хвойная подстилка пружинила под ногами.

Добравшись до ручья, девушка остановилась, вымылась, пообедала остатками вчерашнего глухаря, решила поспать немного. Ночи сейчас короткие, можно пройти за день значительное расстояние, если в середине дня сделать остановку, подкрепить силы.

Разбудили её человеческие голоса. Две женщины средних лет, шли с той стороны, в которую Василисе предстояло ещё шагнуть. Одеты были в тёмные суконные свитки, плечи оттягивали массивные кошели, в руках у обеих были посохи. По всему видать, путь держали дальний. Одна из женщин всё прыскала от смеха, вторая отмахивалась:

— Адарка, да хватит тебе, ну заплутали, подумаешь. Лучше посмотри, какая красотища вокруг. Вот так лес!

Василиса поднялась, и женщины её заметили. Замолчали настороженно, но, разглядев, что перед ними девица, расслабились.

— Милая, а ты откуда здесь? — спросила та, что успокаивала подругу.

Василиса поздоровалась, сказала, что путница, отдыхает.

— А звать-то тебя как?

— Василиса.

— Это хорошо, Василиса, что ты путница, может, ты нам укажешь путь. А то мы заплутали немного. А зовут нас: меня тётка Груня, её Адарка.

Тётка Груня рассказала, что они паломницы, направляются в дальнюю заморскую страну на святую землю. Да вот сглупили, думали немного дорогу сократить, крюк отрезать, да не могут теперь вернуться на свой путь.

Адарка снова фыркнула:

— Собрались чуть ли не на край света, а никак не может из своего околотка выйти.

Василиса подивилась такой смешливости на серьёзном маршруте, ответила:

— Верстах в семи в той стороне, — махнула рукой туда, откуда пришла, — есть проезжая дорога.

— Ну, вот, значит правильно мы отрезаем крюк. Просто не дошли до нужного места.

— Ну, это последний крюк, который мы с тобой отрезаем. Разреши, дочка, с тобой посидеть. Тут и водица течёт, и прохлада. Мы с Адаркой уже упарились в свитках.

— А долго ль идти в святую землю? — заинтересовалась Василиса.

— А и сами не знаем. Очень долго, поди. Но ничо, не мы первые, не мы последние.

Адарка продолжила:

— Знающие люди нам подсказали, что сначала надо до Киева дойти. Там найдутся попутчики, и вместе мы и дойдём.

— А как же отпустили вас?

— Родственники-то? Ох, дочка, лучше не спрашивай. Года два, почитай, битвы вели. Были из нашего села ходоки, и их рассказ крепко за душу задел. Мы сначала не признавались никому, сами думали, что не для нас эта дорожка. Где нам? Но засела думка в голове или в сердце и никак не выходила. Потом уж признались. Сначала ни в какую не отпускали. Но помаленьку и родня сдалася. А как не сдаться? Вон у Адарки деток нет. Она и поклонится святой земле, попросит милости. А я уж этой земли возьму горсточку, да на грудь мужу положу, он и выздоровеет. Хворает уже третий год, лежит, не встаёт, сил у него нет… Земля святая ему силу и даст. А под лежачий камень вода не течёт. Так?

— А как родня отпустила, так вся деревня… Мы из Семи Ручьёв, можа, слышала? Нет? Ну это вёрст двадцать отсюда. Собрали нам денег, много денег, да благословение у батюшки взяли, да наказы со всех домов. Вот так нас проводили, и мы пошли.

— А ты какой веры будешь?

— Я? — Василиса растерялась. Она никогда не задумывалась о своей вере и, тем более, никогда об этом не говорила. — Наша семья приняла христианство… Но в нашем селении всё больше придерживаются старой веры предков. Нас, христиан, несколько человек.

— Не враждуете?

— Нет. Чего нам враждовать? Мирно живём.

— Но это хорошо, что мирно. Не все так умудряются. Вот и мы с Адаркой уж чуть не поругались по дороге из-за вопросов веры.

— Ну так ты невесть что городишь, — завелась с пол оборота Адарка.

— Не, милая, давай-ка мы этот вопрос пока оставим, дойдём до святой земли и спросим учёного человека.

— А какой вопрос вас так расстроил?

— Вот рассуди, Василиса, — начала Адарка, несмотря на нежелание своей спутницы говорить об этом, — был праздник Купалы по старому, стал праздник Ивана Крестителя, по новому. Народ путается. Все ж привыкли отмечать как раньше, как праотцы веселились. Ну и я так, а Груня, — Адарка кивнула на вторую женщину, — на дыбки. Нельзя, говорит, в этот день через костры прыгать и Купалу чествовать. Вот и скажи, почему нельзя людям повеселиться? Что в этом плохого?

Василиса промолчала, потому что совсем не знала, что в этом плохого. И что хорошего тоже.

— Ага, и там, и там хотим успеть, — не утерпела тётка Груня, — одной ногой в старой вере, другой в новой. Раскорячимся, авось, и так сойдёт. Утром лоб перекрестим, вечером домового молочком угостим.

Женщины покраснели и тяжело задышали. Василиса с тревогой смотрела на них. Подумала, что не дойдут. Такой путь трудный, а у них согласья нет. Но Адарка тут неожиданно прыснула от смеха.

— Я седмицы две назад молочком домового угощала, да поскользнулась, так упала… Даже и сама не поняла, как получилось. Я сначала вверх подлетела, а потом со всей силы об ступеньки. А потом с одной ступеньки на другую, пока все с верху до низу не пересчитала своей задницей, не успокоилась. Лежу под крыльцом, шевельнуться боюсь. Думала, вся переломалась. Ан, нет. Не поверите, даже синяка не было. Чудно!

И опять Василиса подивилась смешливой Адарке. Сама она не видела ничего забавного в этом происшествии. Но Груня заулыбалась, слушая подругу.

— А сама ты, Василиса, куда путь держишь?

Василиса не привыкла откровенничать. И свои мысли открывать посторонним тоже не привыкла. Но эти две тётки вызывали какие-то добрые чувства, что неожиданно для себя всё и выложила:

— Мой путь не такой долгий, как ваш. Наверное, не такой трудный. И не совсем понятный для меня даже. А уж понять его другим, ещё сложнее. Боюсь, моя родня не отпустила бы меня, поэтому я ушла тайком, ночью, как тать. А иду искать своего жениха. Откуда он, какого роду-племени, он и сам не ведал. Известно только, что где-то между севером и востоком живёт народ, они называют себя волками. Может быть, это его род, туда я и иду.

Женщины переглянулись.

— Слышала ты что-нибудь про племя волков?

— Что-то слышала. Говорят, нехорошие они. Ходить в ту сторону мы не ходим. Там нет ни дорог, ни рек, туда трудно добраться. Да и надобности нет. Охотники, может, и захаживали, не знаю.

— Ну, дочка, засиделись мы тут с тобой. Пора и путь продолжить. И, раз мы тут встретились, наказ, ежели хочешь, можешь передать. Как будем в святой земле, выполним, если силы будут.

Василиса задумалась, потом произнесла тихо и печально:

— Коли встретите мудрого человека, спросите у него, как научиться радоваться и благодарить жизнь даже за печали и невзгоды.

— Мудрён твой наказ. Ну, коли будет случай, спросим.

— А как же мы передадим тебе ответ?

— Коли будет случай, тогда и передадите, — впервые за долгое время улыбнулась и Василиса.

Женщины пошли. Василиса долго смотрела им вслед. Дойдут? Вернутся ли?

45

Вскоре зашумели верхушки сосен, загрохотало вдали. Поняла Василиса, что надо искать пристанище. Дошла до подходящей ели, не слишком высокой, но с густыми тяжёлыми лапами, собрала ещё веток, соорудила под елью шалаш на скорую руку, отыскала подходящие для костра поленья и укрыла их, огонь разжигать пока не стала из-за резких порывов ветра.

Вскоре засверкало и загрохотало уже над головой. Первые тяжёлые капли дождя брызнули на лесную зелень. Василиса к этому времени была в надёжном убежище.

«Как там Адарка и тётка Груня?» — запереживала девушка. Женщины были старше её, к тому же вдвоём, но Василисе казалось, что они меньше приспособлены к лесным трудностям.

Дождь лил как из ведра. Сверкало, грохотало, шумело. Василиса сидела, прижав колени к подбородку, и мысли вновь вернулись к недавним знакомым.

«Где они укрылись? Небось, промокли до нитки. Эх, догадались снять свитки и укрыть их от дождя, чтобы после непогоды надеть сухими? Адарка, наверное, и в этом грохоте видит смешное. Хотя, нет, не в грохоте. Она смеётся над собой. Над своими неудачами… А, может, успели дойти до какой-нибудь деревни? В любой хате принять путника — долг и честь. А, если дом христианский, то всё равно, как самому немного стать паломником. Всяк рад и угостить, и дать отдохнуть, и на дорогу запасы пропитания восполнить, и попросить о своём, чтоб передали там, на святой земле».

Ближе к ночи ветер утих, на смену грозе пришёл мелкий заунывный дождь. Василиса развела костёр, согрелась, обсохла. Мысли вновь устремились вперёд, к своей цели. Завтра надо пораньше выйти, раз нынешний день оказался праздным…

Утром Василиса открыла глаза и мир брызнул чем-то нежно-лазоревым. Не шевелясь, она внимательно стала рассматривать цветок, что оказался у её глаз. Какая нежность и красота. Столько силы цвета и аромата в этом слабом цветке. Капля росы или вчерашнего дождя сияла ярче камня самоцветного. Василиса потянулась к цветку и капля перешла на её губы, охлаждая их своей свежестью.

«Чтобы научиться радоваться и благодарить жизнь за трудности и невзгоды, нужно, наверное, сначала научиться благодарить за маленькие радости. А я этого не умею».

Василиса заплакала.

46

Поздно вечером во дворе раздался топот копыт. Домна и дети уже легли спать, теперь же сон как рукой сняло. Вскоре дверь в хату отворилась, послышались тяжёлые мужские шаги. Все домочадцы поспешили навстречу. Наконец, вернулись! Ивар, Лан, следом вошёл…, не разобрать в потёмках, засветили огонь… Еремей. Сердце Домны дрогнуло, она стала высматривать старшую дочь, но больше никого не было. Не выдержала, не поздоровавшись спросила:

— Нет Василисы?

— Нет, — ответил Ивар также вместо приветствия.

Домна опомнилась:

— Проходите, садитесь. Сейчас вечерять будем. Ай, кваску с дороги попить?

— Давай квас и всё, что есть. Без остановки ехали со вчерашнего дня.

Домна поспешно стала накрывать на стол.

Малой успел уже сбегать во двор, проверить, что за лошадиный топот, ведь отец с братом отправились в город на лодке.

— Тять, а что за кони во дворе?

— Белый — Еремея, остальные наши. Но потом про это. Малой, иди их напои, сена дай. Осторожней с гнедым, горяч. Что с Яриной? — повернулся Ивар к жене.

Ярина с трудом сидела на лавке бледная, кутаясь в бекешу.

— Болела. Да так тяжело, что и сказать страшно. Потом расскажу. Кушайте. Кушай, Еремей. Рада тебя видеть. Кушай, сынок. Кушайте, да рассказывайте, как съездили. Извелись мы за эти дни. Не знали, за кого больше переживать, — горестно всхлипнула Домна.

— Не было Василисы в городе. И вряд ли она туда пошла. Вон Еремей, кажется, другое знает. Но я, на всякий случай, попросил знакомого человека, чтобы дал мне знать, коли появится. И Ермей вот… — Ивар кивнул в сторону парня приглашая его продолжить разговор.

— Да, тётка Домна, и я своим знакомым наказал. Только, думаю, не в город она направилась. Иначе она там уже была бы. А есть ещё одно место. Вот я сейчас туда и поеду. Сюда заехал узнать, нет ли новостей.

— Куда сейчас поедешь? Что ты? С утра и едь. Отдохнуть надо, нечего горячку пороть, — возразила Домна.

— Ты, Еремей, не глупи, мать правильно говорит. Коня загонишь, сам надорвёшься. Переночуй. Хочешь, с Ланом во дворе, а то, может, к матери пойдёшь?

— Нет, тогда с Ланом.

— Ну вот и договорились… Ну, Малой, занятную вы, оказывается, штуку с Ёрой нашли. И занятную, и дорогую. Что это, знающий человек и сам не определил. Что-то из девичьего украшения. Оторвался кусок. Чистое золото с каменьями. Вот мы с Ланом на этот кусок, правда, ещё чёлн продали — добавили, обменяли двух коней. Вот так, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Завтра одного коня Мамалыхе поведём… Всё, глаза закрываются. Пойдёмте отдыхать…

— Как там в городе? — не удержала любопытства Домна, когда уже лежали на лежанке, поторопилась спросить у мужа, пока он ещё не захрапел.

— В городе? — сонным голосом переспросил Ивар. — Переполох в городе. У князя сын пропал. Махонький совсем. Кто-то предателем оказался. Нянька, должно быть. Но толком ничего не знаю. Держат в тайне, боятся. Вроде князь ищет. Не хотел отпускать Еремея, ему сейчас дружина верная нужна. Да Еремей сказал, что, может, что узнает. Может, больше пользы принесёт, коли по дорогам поездит, да повыведает…

Ещё до свету Домна встала, собрала Еремею кошель, вышла во двор его проводить, а его уж и след простыл. Уехал, видать.

— Лан, — толкнула сына в плечо, — а Еремей где?

Лан сел, поглядел по сторонам, заморгал непонимающе:

— Не знаю. Тут был.

— Был, да сплыл. Ладно, сынок, спи. Рано ещё.

Домна вышла за ворота, поглядела на пыльную дорогу, на спящее в такую рань селение.

— Эх, Еремей, ну что ж ты? Хоть бы хлеба краюху взял, — помолчав, добавила, — удачи тебе.

47

Когда первый раз Лябзя тихонько толкнула покосившуюся дверь не менее покосившейся лачуги бабки Власы, её колени дрожали. И руки тоже. Она делала большие усилия, чтобы не развернуться и не убежать что есть духу подальше от старой ведьмы. Страшные думки вьюжили в голове, и самые зловредные по каким-то каналам проникали в сердце и больно жалили его. Что, если вместо помощи, Власа наведёт на неё порчу? А как быть, если у неё в гостях собралась нечистая сила и ринется на гостю? Вернётся ли она вообще домой?

Ни за что бы не пошла к колдунье, если б не великая нужда. Тридцать лет ей уже, а всё в девках. Родители давно рукой махнули, ребятишки дразнятся, с гулянок общество гонит. Разве это жизнь? А стоит чуть разобидеться, тут же смеются, мол, нет никого злее осенней мухи и бабы-вековухи. И что? Ей до смерти это терпеть? И раз не нашёлся жених до сих пор, значит, она его сама будет искать. Большую надежду положила на Власу. Всем известно, что ворожба в этом деле — первая помощница. Так, вроде, думать полагается?

Годочков пять назад приходила уже сюда. И не раз. Топталась часами перед лачугой, но зайти так и не решилась. Но теперь… надо.

Власа встретила неприветливо, но не прокляла с порога, что уже хорошо, а даже неохотно согласилась помочь. Долго шептала, ворожила, плевала да капала, поднесла Лябзе, наказала долить в питие нужному человеку.

Несла Лябзя кухлю в вытянутой руке, боясь споткнуться и выронить ведьмин гостинец. А куда его спрятать — об этом не подумала. Домой страшно идти, там любопытных глаз много — заметят, решила до времени укрыть его в роще. Выбрала берёзку поприметнее, вырыла у ствола ямку, туда и схоронила кухлю с ведьминым средством.

Дома задумалась, кого себе в суженые выбрать. Перебрала всех окрестных мужиков — не выбрала. Решила и тут положиться на удачу. Вот на следующий день оделась понаряднее, села на лавке у колодца, загадала, кто третий из холостых мужиков, старше тридцати годов пройдёт мимо, тот её суженый. Народ в будний день на колодец ходит часто, но в основном бабы. Останавливаются, заговаривают с Лябзей, та молчит. Не разговорчивая нынче. Не до баб, мужиков высматривает.

Первым прошёл дед Вихор. Испугалась, что не продумала другую деталь: жених должен быть моложе пятидесяти годов. Скорректировала условия. Вторым прошёл Михей. Долго задумчиво смотрела вслед, впервые оглядывала его с точки зрения потенциального, хоть и не состоявшегося жениха. Михей — мужик серьёзный, вдовый. Живёт со стариками родителями и тремя детьми. Работящий. Может, и жаль, что третьим не прошёл. Ладно, подождёт следующего.

Сердце тут от волнения заколотилось где-то в глотке, глаза зыркают по сторонам, аж заслезились. Идёт кто-то. Торопливо протёрла кулаком мешающие обзору слёзы, присмотрелась — Ерпыль. Вот так суженый. Такого добра задарма не надо. Да холостой, зато детей развёл по селению, никто и не разберёт, сколько их у него. Говорят, что и Пыря свою Агнию от него нагуляла. Да из него муж, как из блохи шуба… Но, с другой стороны, получается судьба?

Стала торопливо рассуждать, что первого деда Вихора можно было не считать — стар. Убрала со счетов деда, получилось, что Ерпыль второй. Вздохнула облегчённо, стала вновь третьего ждать.

Что-то долго никого нет. Ребятишки гоняют туда-сюда, да бабы лезут с разговорами. О, появился кто-то. Тьфу ты, Ерпыль возвращается. Да что ж ему дома не сидится! Что ж делать?

— Ерпыль! Ну-ка, остановись на минутку.

— Чаво? — отозвался Ерпыль не поворачивая головы.

— А сколько ж тебе годков будет? — спросила Лябзя, надеясь, что верхний предел он возможно уже преодолел.

Ерпыль остановился. Медленно повернулся к Лябзе и внимательно посмотрел на неё. Та тревожно заёрзала. У Ерпыля поползли брови кверху, и образовалась кривая улыбка.

— Ты чего это, Ерпыль?

— Голубка, моя. Да чего ж ты тут одна сидишь, скучаешь? Что ж я раньше не замечал твоей красоты неотразимой? — и он направился к престарелой девицы таким нахрапом, что Лябзя поняла, что она его ни за что не остановит. Сердце её ещё разок ёкнуло, и она дробной рысью побежала домой, время от времени оглядываясь. Суженый стоял — руки в боки и смотрел вслед. Только этого и не хватало!

Лябзя была девицей целомудренной, и, в некотором смысле, это было одной из причин, по котором она засиделась в девках. В молодости парни не раз сетовали, что к ней «на хромой козе не подъедешь», все заигрывания она встречала, как атаку врага, и ухажёров не раз отталкивала своей непримиримой строгостью. Бабка, бывало, у виска пальцем крутила, «дура, поддайся, вековухой останешься». Но тут, как говорится, против своей природы не попрёшь.

Расстроенная, добежала до ворот, передумала заходить домой, пошла в рощу за снадобьем. А тут ещё беда, берёз-красавиц целая роща, а под какой она свой клад зарыла — не вспомнить. Туда-сюда тыкалась, рылась у стволов — нет нигде. Никак, леший смеётся. Не было печали, так ещё и дед Яшма подошёл, заинтересовался, что де она потеряла. Пришлось ни с чем возвращаться домой.

Так и закончилось первая попытка приворожить жениха.

48

Утром вся семья Видборичей столпилась во дворе полукругом полюбоваться на новых коней, да одного себе оставить, другого к Мамалыхе вести. Малой уж сбегал за Ёрой, и тот тоже участвовал в этой процедуре, только несколько с противоположной стороны.

Два коняшки были хороши. Молодые, поджарые, тонконогие. Один гнедой, второй вороной. Вот и вся разница. Вот и выбери, как хочешь.

— Ёра, Малой, а вам какой глянется?

Те уже давно выбрали, только молчат из скромности.

— Мне гнедой, — сказал Малой.

— Мне вороной, — тут же отозвался Ёра.

— Ну, идите, напоите каждый своего. А потом по домам доставьте.

Ребята на радостях птицами взлетели на коней и поскакали к Русе.

Там на вольной волюшке коней своих выкупали, сами накупались, рыбу распугали, воду замутили. Но на то она и радость, чтобы поделиться ею со всем миром.

Возвращались домой мокрые и уже немного привыкшие к своему счастью.

— Надо, всё-таки, ещё в лес наведаться. Такое добро пропадает. Подумать только, за одну какую-то дребедень двух коней таких красивых выгадали.

— Да, надо бы. Только вот как быть с игошей?

— И игоша, и другая нечисть. Там всего столько, что и не перечесть… Но я знаешь что подумал? Может, тогда нас Кладовик пугал.

— Тот, что клад охраняет?

— Ну да. Он может прикинуться кем-нибудь… Красной девкой, к примеру, или стариком. А то и животным каким. Одна бабка пошла в лес, глядь, кошка. Она её прогнала. Глядь, опять эта кошка, она опять её прогнала. Дома деду рассказала, а тот давай ругаться, мол, эх ты, старая баламошка, это клад тебе в руки давался. Надо было по кошке ударить, она бы пропала, а клад бы открылся.

— Ты думаешь, то клад там спрятан, а Кладовик младенцем прикинулся?

— Может и клад, может и другое что.

— Нужна защита.

— Да как же защитишься, это ведь нечисть. Тут как повезёт.

— Можно вокруг себя круг начертить ножом.

— Да, я тоже слышал. Это ты хорошо вспомнил.

— А баушка ещё полынь в хате вешает, говорит, что помогает. А раз в хате помогает, то и в лесу поможет.

— Не, дуб лучше, чем полынь. Можно с собой взять ветки или листья дуба.

— Я вспомнил! Дед, когда жив был, на охоту брал обструганную ветку рябины. Она хорошо защищала.

— А… И берёза помогает, вроде.

— Берёза от русалок помогает. А в лесу они не водятся.

— Но лучше всего — это соль.

— Ну да, только можно по шеям получить, если соль утянуть.

— А мы щепоточку, самую чуть. Только чтобы она была. А там можно её бросить хоть в игошу, хоть ещё в кого — ууу, они её знаешь, как боятся.

— Ну что, сходим?

— Пойдём.

— Когда?

— Когда отпустят. Но пока готовь всё.

— Ага.

49

Вот уже пару дней Василиса шла по труднопроходимому лесу. Ни дорог, ни поселений. Девушка устала преодолевать дремучие дебри, но чувствовала — цель недалеко.

Впереди между деревьями показался просвет. Чтобы он не означал, но, если лесные заросли сменятся чем угодно — уже хорошо, так казалось уставшей Василисе, и вскоре она поняла, что ошиблась. Впереди раскинулось болото. Василиса остановилась, окинула взглядом новое препятствие, пытаясь оценить его опасность.

Неширокое. До соседнего берега рукой подать. Темные оконца воды гладкие и неподвижные. Часто зеленеют островки болотной ряски. Сухой рогоз шуршит своими длинными листьями. Кое-где растут деревья. Деревья, это хорошо, это добрый признак. Но между деревьями значительное расстояние, это уже настораживает.

Василиса посмотрела по сторонам: в обход далеко, не видать края. Рискнуть? Кое-какие навыки в преодолении болот имелись. Надо найти толстую надёжную палку. Нашла. Этого добра в лесу много. Посидела на краю, отдохнула и зрительно определила маршрут. Конечно, в болоте сюрприз можно ждать под каждой кочкой. Но, если не спешить, проверять предварительно палкой дно, не делать резких движений, то вскоре она будет на том берегу, а лес с той сторону попривлекательнее. Интересно, тем же путём шёл Еремей? И останавливался ли в раздумье перед этим болотом?

Василиса устало поднялась, разделась до нижней рубахи. Все вещи положила в кошель, благо он был полупустым, подтянула его повыше, чуть ли не на шею. Лук и колчан со стрелами привязала сверху на кошель. Так, руки свободны. Взяла палку. Прежде, чем сделать первый шаг, прощупала дно. Медленно шагнула. Вода тут же поднялась до колен. Глубоко. Вдохнула, сделала второй шаг.

Донный ил медленно принимал в себя ступни, мягко выдавливаясь между пальцами. Что-то нежное коснулось щиколотки, и Василиса едва сдержала нервный импульс. Пиявки. Она терпеть их не могла. Однажды в детстве она плескалась на мелководье Русы, что-то неясное стало беспокоить ногу, она хотела её почесать, но под пальцами обнаружила присосавшегося червяка. В ужасе она завизжала и выскочила на берег, поближе к людям. Тут же на берегу ей и расширили представление о водных животных их края. По словам взрослых, в пиявках нет ничего вредного и опасного. Но брезгливое отвращение у девушки сохранилось.

И теперь она заставила себя отключить воображение, сосредоточиться на дороге, а не на возможных обитателей этого болота.

Но страх, найдя дорожку к её сердцу, не думал сдаваться. Стало неуютно от того, что она практически безоружна. А к такому положению в лесу она не привыкла. Василиса стала озираться настороженно по сторонам, ускорила шаг.

Вода дошла до пояса, подол рубахи надулся пузырём и плавал вокруг груди. Но середина болота уже пройдена.

Василиса вновь остро ощутила чей-то взгляд. За последние два дня это чувство покидало её лишь на непродолжительное время. Но в лесу это не диво. Зверь может смотреть на человека, и в этом нет ничего плохого. Но теперь Василиса занервничала и сделала первую ошибку. Озираясь кругом, она оступилась и автоматически всей весом оперлась о палку. Раздался предательский треск, и в руке у неё остался короткий обломок, более длинная часть нырнула под воду. Василиса попыталась её поймать, пока она ещё не утонула, и совершила вторую ошибку. Непростительную для неё. Она шагнула в непроверенное место и тут же потеряла дно. В панике, она попыталась выбраться, но оказалась по шею в вязкой жиже. Она замерла.

Всё. Не двигаться.

Вот он берег, сажень косая всего лишь. Но эту сажень самой не преодолеть. Кто поможет? Сдаваться нельзя. Василиса смотрела вокруг насколько это возможно, старась не двигать даже головой. Вот и берёзка на берегу. Тонкая, гибкая. Если бы… Из глаз потекли слёзы. Страх и воображение объединились. Василисе стало казаться, что болотник уже вцепился в её ноги своими лягушачьими лапами и медленно тянет к себе. Похоже, что скоро они встретятся лицом к лицу. Погружаясь медленно, но неотвратимо, Василиса старалась держать на поверхности руки и не двигаться. Вот и всё, что теперь имелось в её арсенале.

…Девушка была права, когда считала, что за ней кто-то наблюдает, и не права, когда приписывала эти взгляды диким зверям. Хотя, как сказать. Может, и в обоих случаях права.

С тех пор, как перешла она невидимую границу и ступила на территорию хортов, её сопровождали два волка, или хорта, как они сами себя называли. Да, Василиса почти дошла до своей цели.

Это было племя, жившее далеко от более цивилизованных братьев, связь с которыми они свели к минимуму.

Женщину, ступившую на их территорию, они могли бы уничтожить. Но убийство просто ради убийства не находит поддержки со стороны вожака. Поэтому её сопровождали, время от времени передавая следующей паре хортов. В их племени всегда был порядок, и каждый сторожевой хорт контролировал свой участок до тех пор, пока не получал другое указание от вожака.

Вторжение путницы было малоприятным, но незначительным явлением.

Эта женщина могла просто идти мимо, и тогда её, незаметно для неё самой, выведут со своей территории, и она никогда не узнает, что некоторое время в лесу провела в компании.

Эта женщина могла целенаправленно искать их племя, тогда дальнейшие действия зависели бы от новых обстоятельств.

Но эта женщина предпочла потонуть. Что ж, они подождут. И, когда её голова полностью погрузиться в воду, они вернуться выполнять свою службу. Осталось недолго.

50

Василиса закрыла глаза. Было невыносимо смотреть на такую близкую берёзу, на такой близкий твёрдый берег и осознавать, что они недоступны. В голове не укладывалось, что уже конец.

Но она не готова. Не так и не сейчас. Тело её никогда не найдут, никто не узнает, где её головушка нашла приют.

Матушка. Сколько времени она напрасно будет ждать, выглядывать на дорогу и надеяться.

Еремей. Может, и его уже нет в живых. Может, и он на дне этого болота.

У болота есть дно? Или сразу выход на тот свет? Или она застрянет на перепутье у болотника и его мерзкой жены. Сама кикиморой станет? Василиса попыталась вспомнить, что говорила по этому поводу баушка. Но мысли путались.

Как страшно. Как хочется ещё жить. Какая она глупая была, что проревела столько времени. Ведь мир такой чудесный, а она ничего не видела из-за своей печали.

Василисе вспомнились случаи, когда её ровесницы добровольно всходили на погребальный костёр. Её бабушке тоже досталась эта страшная доля. Но бабушка уже была старая, ей лет сорок было. В этом возрасте всё, наверное, видится по-другому. А каково молоденьким девицам, как и она.

Вспомнила, как у совсем юной Анки умер муж, как несколько дней она веселилась, готовясь пойти вслед за ним. Но в день погребения, когда пила пьяный напиток и песней прощалась с подругами, всё неувереннее и нерешительнее становилась. И только сейчас Василиса вдруг ясно поняла, что и Анка тогда жить хотела, что обстоятельства подвели её к последней черте и не оставили выбора. Бедная Анка.

«Всё это время я обманывала себя. Думала, что не хочу жить без Еремея. А я на самом деле хочу жить. Очень хочу…»

Василиса открыла глаза и увидела стоящего на берегу маленького человека. Она и не поняла даже девочка это или мальчик. Ровесник Малого. Он стоял на берегу, смотрел на неё и улыбался. Длинные волосы, полуголое тела, на поясе накидка из шкуры волка. Василиса моргала, не понимая смысла увиденного, потом встрепенулась:

— Помоги…

Человечек словно ждал этих слов, тут же подбежал к берёзе, на которую Василиса столько времени смотрела с вожделением, вцепился в тонкие сучья и нагнул к болоту, это оказалось нетрудно, так как дерево и без того росло под сильным наклонном на юг. Вскоре мелкие ветки шмякнулись около головы девушки, чуть не потопив её окончательно, но Василиса уж схватилась за них, судорожно сгребая жадными пальцами всё новые листья и ветки. «Только бы и она не сломалась!»

Но молоденькая берёзка и сама, видать, хотела жить, выдержала и вытянула Василису.

Вскоре грязная, обессиленная девушка, вытянувшись, лежала на твёрдой поверхности и не было сил поправить задравшуюся рубаху.

«Больше никогда не скажу, что жить не хочу… Потому что это будет ложь».

Не сразу, ох, как не сразу подняла Василиса голову и поискала взглядом своего спасителя. Но того и след простыл.

«Похоже, я дошла…».

Через какое-то время девушка дрожащими руками сняла с себя рубаху, надела сарафан прямо на тело, нашла удобный спуск к воде, выстирала рубаху в этом же болоте и повесила её сушить. Потом выбрала муравчатый пригорок, легла и заснула крепким сном, успев подумать, что теперь, что бы не случилось, это уже не будет таким страшным, как только что пережитое.

51

— Опять свои зенки куда-то вылупила, а куры всю репку разгребли, — завопила Кисеиха, и Хыля испуганно вздрогнула. — А ну, иди сюда.

Хыля подползла.

— Смотри, что ты наделала, — Кисеиха указала пальцем.

Ростки репки нежные и зелёные в середине грядки были безжалостно раскиданы, и на пыльной земле предательски круглела ямка. Очевидно, птицы не только рылись в репке, но и устроили здесь место для отдыха, успели покупаться в пыли и понежиться на солнышке.

Хыля поползла, чтобы поправить несколько ростков, которые ещё можно было спасти.

— Куда? Раскарака, уходи, чтоб глаза мои не видели. Одни убытки, кругом одни убытки. — Кисеиха полезла сама поправлять, — и за что мне такое наказание?

Хыля вернулась к своей пряже. Из глаз потекли слёзы, она их торопливо вытирала рукавом, чтобы не заметила мать.

— Что случилось? — выскочила Калина с ложкой в руках. Она терпеть не могла, когда на Хылю ругались.

— Я сама виновата, Калина, поделом мне.

Калина подошла к свекрови, быстро поняла суть проблемы, заворчала сердито в сторону её затылка:

— Так, может, они тут с утра нарыли. Чего сразу Хыля виновата? Ей что — и день, и ночь караулить?

— Иди, заступница, — махнула Кисеиха рукой, — смотри, чтобы каша не сгорела.

Калина поджала губы и ушла в хату.

«Бедная Калина, заступается за меня, а не знает, что я и правда не доглядела».

Хылино внимание всё свободное и несвободное время сосредоточено на соседских делах. Слышала она, как Агния с матерью ругалась, выясняла, кто заходил в бабкину землянку. Хыле казалось, что Агния вмиг обо всём догадается. А потом в клочья разорвёт и её, и Тишу. Неужели Агния не поняла? Вроде, пока нет.

Ворота тягуче заскрипели, зашла незнакомая женщина. Хыля с интересом стала рассматривать её. В селении даже она знала почти всех. А вот перехожие не часто заходили в их дом.

Женщина была не сильно старая, такая же, как и матушка. Длинные тёмные одежды запылились. Глаза добрые и мудрые. Хыле она сразу понравилась.

— Здравия и добра в хату. Найдётся ли у вас воды попить перехожему человеку? — спросила она.

Кисеиха выглянула из-за ограды:

— Колодец недалеко, — буркнула.

— Что, милая, не расслышала? — переспросила женщина.

— Проходи, сядь отдохни, — громче сказала Кисеиха. Обидеть путника было плохим знаком.

— А и сяду. Рядом с девонькой. А ты, бабонька, работай, не отвлекайся, мне водицы принесут.

Выглянула Калина, вскоре принесла ковш воды и краюху хлеба.

— Спасибо тебе, милая. И ты иди, занимайся делами. Я тут в холодочке посижу и пойду дале.

И Калина ушла. Во дворе под яблоней остались двое: Хыля, прислонившись спиной к стволу, сидела на невысокой лавке, пряла свою пряжу и женщина рядом.

— На, детонька, отнеси ковшик в хату.

Хыля послушно поползла. Женщина молча смотрела. Когда Хыля вернулась и вновь залезла на своё место, женщина осторожно спросила:

— А как звать тебя, голубушка?

Та назвалась.

— А что ж ты, Хыля, ползком передвигаешься?

— У меня ножки не слушаются.

— И давно они тебя не слушаются?

— Уже, наверное, пять лет.

— А ты, должно быть, упала и зашиблась?

— Нет, я не падала.

— А что же случилось?

Тиша наклонилась в сторону женщины и зашептала:

— Матушка говорит, что меня соседка заколдовала, тётка Пыря.

— Соседка, говоришь. Ох, и злющая, наверное, соседка.

— Да нет, она хорошая. — Хыля вновь наклонилась к женщине и понизила голос. — Это дочка её злющая.

— Так получается, дочка тётки Пыри тебя обижает?

— Нет, она не обижает, но я её всё равно боюсь. Я раньше только одну вещь боялась — лес, а теперь — две вещи: лес и Агнию.

— А лес ты чего боялась? Ай, напугал кто?

— Я в лесу раз заблудилась и ничего не помню.

— Ну раз ничего не помнишь, зачем же бояться?

Хыля задумалась: а почему она лес боится? Не хотелось выглядеть глупой в глазах этой женщины.

— Ну, я немного помню, как я была в лесу с матушкой. Не тогда, когда заблудилась, а ещё раньше. У меня тогда ножки ещё ходили, потому что я ножками шла.

— По лесу?

— Да. С матушкой. Матушка торопилась, сердилась, я за ней еле успевала.

— По ягоды или по грибы? Или ещё за каким делом?

— Не помню. Помню только, что мы к бабушке заходили.

— Бабушка в лесу жила?

— Не помню. Наверное, да. Потому что мы, кажется, к ней торопились, — воспоминания, цепляясь одно за другое всплывали в памяти. — А она тоже сердитая была.

— А чего же бабушка сердилась?

Хыля задумалась. Смутно припомнилась полутёмная землянка, старая горбатая старуха со сморщенным некрасивым лицом, её злобные глаза и недоброжелательность по отношению к матери, а та суетливо пыталась угодить. Хыле было обидно за мать. На маленькую девочку бабка почти не обращала внимания. Что-то недобро шипела матери. Хыля попыталась вспомнить.

— Она говорила, что поздно, я большая, раньше надо было думать.

— А мать что?

— Мать её просила что-то… говорила, что не поздно.

— А потом что было? Вспоминай.

— А потом?.. Я лежала… Бабушка что-то шептала мне на ухо, но я не могла понять что… И она уколола мне головку.

— Уколола говоришь?

Хыля кивнула.

— А ну, милая, дай-ка я посмотрю твою головку.

Женщина поближе передвинулась к Хыле и стала пальцами копошиться у Хыли в волосах.

— Вот здесь какой-то бугорок у меня всё время, — указала девочка.

— Вот, вижу… вижу, — женщина замолчала, сосредоточилась на Хылиной голове. Осторожно щупала что-то пальцами, смотрела, разворошила всю Хылину косу. — Наконец, вздохнула, — дай-ка я косу переплету, а то разлохматила тебя всю.

Женщина ловко и быстро заплела новую косу и села на прежнее место. Помолчала немного, потом со вздохом сказала:

— Иголочка у тебя, детонька, в головке.

— Иголочка? — Хыля испугалась, попыталась понять, как она к ней попала в голову, и, как часто бывает, почувствовала себя виноватой, стала оправдываться: — Но я не знаю, как она туда попала.

— А ты и не будешь знать. Да… иголочка не пошла вглубь, что-то её не пустило… На твоё счастье… Очень может быть, что эта иголочка не даёт тебе ходить.

Хыля недоверчиво посмотрела на женщину. Как иголочка в голове может ножками командовать, уж не шутит ли над ней тётенька. Но женщина оставалась серьёзной.

— А её можно вытащить?

— Не знаю… Можно попробовать.

— А кто может вытащить?

— Я попробую. Скоро я буду назад проходить вашими местами, подгадаю, когда ты дома одна будешь. Тогда и попробую. А ты смотри никому не говори.

— А Тише можно?

— Эта та, что воду выносила?

— Не, то Калина. Калина тоже хорошая. А Тиша моя подружка. У нас с ней много секретов. Она никому не скажет.

— Ну, Тише скажи. Больше никому, если хочешь от иголочки избавиться.

— Ладно, больше никому. А когда ты придёшь?

— А сенокос начнётся, тогда и приду. Тебя на сенокос, поди, не возьмут?

— Нет, я дома завсегда в сенокос одна. Да бабушка старенькая на полатях.

— Вот я и приду, — женщина встала. — Ну, мне пора. А ты, Хыля, береги головку, особенно, где бугорок.

Женщина подошла к воротам, повернулась, встала к ним спиной, поклонилась всему двору:

— Благодарствую за приют, за хлеб и воду. Прощевайте.

Ушла. Хыля долго смотрела в закрытые ворота, потом дёрнулась, поползла на улицу, увидела вдалеке уходящую женщину, хотела крикнуть, но постеснялась людей, поэтому попросила тихо:

— Приди. Не забудь, — и радость тихой гостьей вошла в её сердце, принося с собой надежду на то, что когда-нибудь она будет ходить по земле, как человеки.

52

Ярина и Глеб сидели на высоком берегу Русы.

Очередной летний день заканчивался. Солнце готовилось уйти на целую ночь из этого мира и, прощаясь, посылала свои оранжевые приветы.

Руса мирно несла тяжёлые воды, петляя между зелёными холмистыми берегами.

Ярина задумчиво смотрела на реку. Её лицо, освещённое закатными красками, было особенно прекрасным. Глеб с грустью смотрел на свою любимую, и печаль, вызванная недавними переживаниями никак не хотела уходить из груди.

— Свататься придём. Жди.

— Нет, Глеб. Повременим пока, — ответила девушка. — Надо дождаться Василису. И Еремея.

— Со свадьбой повременим. А сватов жди. И сегодня.

Помолчали.

— А как отец твой?

— Отец? Да он в тебе души не чает. Тем более, лён посеяли, а что дальше с ним делать — не знаем. Без тебя не разобраться.

Ярина засмеялась, и мир Глеба вспыхнул радостными искрами, прогоняя печаль.

— Знаешь, есть одно дорогое для меня воспоминание, самая прекрасная минута, которую я пережил, и которую мне хочется повторить. И только ты мне можешь помочь.

— Дорогое воспоминание? Попробую. Говори.

— Нет, тут нужно молчать.

Глеб взял ладонь Ярины и прижал к своим губам…

Последние лучи солнца запутались в берёзе. Ярина закрыла глаза, потом вновь посмотрела на склонённую голову Глеба, скользнула пальцами по его волосам, подумала, что эту минуту нужно запомнить, до мельчайших подробностей. Потому что в жизни будет много дней, прекрасных и печальных, но эти мгновения не повторятся. Их нужно хранить в сердце, как драгоценность. И они будут согревать её всю жизнь.

Но потом она задумалась над его последними словами. Разве нечто подобное уже было? Он никогда не целовал её ладонь. Но… не стала спрашивать. Пусть это останется для неё загадкой, о которой она иногда будет думать.

Ярина повернулась к своему возлюбленному и потянулась лицом к его лицу. Их губы встретились…

53

Весь день Агния провела в лесу и на лугах, нужно было собрать много трав. Дни стояли самые подходящие, упускать время никак нельзя. Поэтому решила повременить с визитом к Власе. И, хотя ей не терпелось узнать, кто рылся в её вещах, да ещё устроил погром, но всему своё время. Травка ждать не будет, и соки её потеряют силу, если вовремя не собрать.

Возвращалась уже в сумерках с полной корзиной. Каждое растение заботливо лежало в отдельном мешочке, смешивать их не нужно. Теперь просушить, но этим она займётся уже завтра.

Впереди показался Глеб. Давненько она его не видела. Слыхала, что от Яринина двора метлой не прогнать. Агния вновь почувствовала досаду. И что он в ней нашёл? Какая-то рохля полуживая. Но, полуживая или не полуживая, а вот выкарабкалась. Говорят, на том свете одной ногой побывала. Но ничего, и вторую ногу можно в ту сторону направить. И тогда ей уж не так-то просто будет оттуда вернуться.

Так или примерно так думала Агния, а сама приветливой улыбкой и лёгким взглядом готовилась к встрече. Но напрасны оказались и улыбка, и взгляды. И дело не в сумерках, а в том, что Глеб на неё взглянул мельком и равнодушно. Кивнул головой в знак приветствия и прошёл мимо.

Волна ненависти захлестнула девушку. И куда только привязанность и симпатия подевались. Она повернулась и долго смотрела в спину уходящего парня. И взгляд метал молнии. Это уж слишком!

«Ладно! Ты меня, дружочек, ещё вспомнишь добрым словом! Ох, и вспомнишь».

Придя домой, Агния стала рассуждать уже спокойней. Теперь, пожалуй, окончательно определилась её дальнейшая жизнь. Никаких парней, никаких мужей. Будет одна. Так проще. Никто ей не нужен. Попробовала раз, попробовала другой, но видать повелительница судьбы богиня Мокошь ей другую долюшку уготовила.

Но и жить Ярине и Глебу она не даст. Она не позволит никому смеяться над собой. А уж Ярине — подавно. Пусть ей будет больно. Так же, как и Агнии. Пусть и она почувствует потерю. Ярина, возможно, думает, что у них какая-то особая любовь. Вот Агния ей и покажет, что ничего в их любви особого нет. Потому что нет никакой любви вообще, а есть притворство. И Агния ей откроет глаза. Как — ещё не знает. Но когда — знает. Скоро.

54

В печи на угольках уж вдоволь натомился судак. Баушка полезла в устье за сковородой — далеко посажена, с трудом ухватилась за длинную ручку. Жар от угольков обжигал лицо, но ничего, вытащила. Дома никого нет, и это хорошо, ни с кем делиться не надо, весь судак — её. Она смотрит на его золотистый толстый бок — крупная рыбка попалась. Один хвост, наверное, с её полруки, а ежели всего мерить, то и вся рука выйдет, и где только такую большую сковородку для него нашли, у них, вроде, поменьше были. Баушка минуту полюбовалась, как аппетитно судак шкворчит и дымится. Попыталась пальцами оторвать горячий кусок и… проснулась.

В животе урчит, слюной залиты тряпки под щекой. А где судак? Полезла с палатей.

Домна управляется у печи. Баушка хмуро заглянула ей через плечо — опять каша. И даже без мяса. Как ушла Василиса, так и забыли, когда мясо ели.

Что там мужики делают? Вышла во двор. Опять со своим окном возятся. Баушка решила послушать, о чём они разговаривают. Может, повозятся, повозятся и на охоту соберутся? Но в мужской кут ей нельзя. Стала по стеночке сарая тихонько и незаметно подбираться. Прислушалась:

— Сегодня уже и поставим.

— У девок?

— Ну, конечно, у девок. Они зимой работают, прядут там, шьют, им нужнее.

— Да уж, не сколько прядут, сколько языками чешут.

— Ну, Лан, а как ты хотел, чтобы совсем молчком? Вот и мы с тобой же разговариваем, да работаем.

— И вправду, бать.

— Ну, вот. Давай ещё и здесь такой же узор пустим. Тут, видишь, место немного осталось.

— Давай. Давай, я.

И тут раздалось чуть ли не над самыми ушами у мужиков: «Ба!».

Это проснувшийся Айка пошёл искать свою баушку и нашёл. Испугал её и, заодно, отвлёк отца со старшим братом от работы. Баушка чуть подскочила от неожиданности, и под недовольным взглядом Ивара пошла с правнуком прочь.

«Как же! На охоту они собираются! Добытчики! Тут совсем скоро отощаешь на одном молоке и каше. Надо Малого на рыбалку послать».

Вернулась в хату, спросила у Домны про Малого.

— Отец велел ему дрова перенести в поленницу. А что ты хотела?

— Ничо, — хмуро промолвила баушка. Поди, скажи им, что хотела бы рыбы, так разбегутся, прямо, ловить. Наперегонки, должно, поскачут. И надо же было ей проснуться не вовремя. Ещё немного, и хоть во сне судака бы поела.

Вышли с Айкой вновь во двор. Взгляд случайно упал на сачок. Правда, им всё больше кур ловили, но и рыбка в случае чего не ускользнёт. Чего ждать? Что, она сама рыбу не поймает? В Русе её столько, что хоть руками лови. А она и ловила: и руками, и корзиной, даже рубахой. Правда, давненько уж это было. Но пора вспомнить былое, пока Забава не проснулась, а то прицепится — не отвяжешься.

Баушка прошлась по двору, словно невзначай захватила сачок и ловко выскользнула в калитку. Айка едва успел прощемиться следом.

Долго шли по берегу, баушка выбирала местечко подальше от людских глаз. Ей и в молодости не шибко нужны были подружки-собеседницы, а в старости и подавно. Айке же везде было интересно, но всё же иногда чужие люди его пугали, поэтому бабушка и правнук мыслили почти одинаково. И когда за плакучими ивами обнаружили пустынное местечко, сразу поняли, что пришли куда надо. Тут же на воде плавал чей-то привязанный плот.

Баушка сразу сообразила, что с плота рыбу будет ловить удобнее, поэтому, нимало не стесняясь, закинула на него Айку и следом полезла сама.

— Глянькось, хто ж свои снасти тут бросил? — обратилась она в пространство.

На плоту лежала берестяная труба, щипцы на длинной палке, нож. В центре плота зияла дыра.

— Это хто-то жемчугом промышлял, да и побросал всё без присмотра. Нехорошо, — промолвила баушка и стала сносить чужие вещи на берег. — Нам они без надобности, — объяснила она Айке.

Айка молча согласился. На берегу баушка призадумалась, решила посмотреть длину верёвки, на которой держался плот. Раз уж придётся ловить рыбу, значит, не мешало бы поймать много, чтобы всем хватило. Дома ведь не удастся тайком от других съесть, как во сне чуть не случилось. Дома ртов много, с каждым надо поделиться. И, чтобы ей много досталось, надо, чтобы и другим много досталось. Поэтому верёвку она перевязала, выпустив плот сажени на две в Русу. Хватит, наверное.

Теперь не мешало бы поинтересоваться, что за рыбу судьба нагнала ей под плот. Легла, стала смотреть в дырку в центре плота, так охотники за жемчугом рассматривают подходящие раковины. Айка улёгся рядом. С ним вместе и по очереди стали изучать речное нутро.

Батюшки родимые, видно-то как! Всё будто на ладони. Вода почти прозрачная, слегка лишь зеленоватая, потому, что так положено быть речной воде. И песочек жёлтый на дне неспокойно лежит, иногда и он водичку желтит.

Рыбы, рыбы-то сколько! И знакомая, и незнакомая. Плавает туда-сюда. Осталось её поймать. Баушка вооружилась сачком, размахнулась и ударила изо всей силы наудачу, авось что-нибудь зацепится. Но размах в воздухе силён и устрашающ, в воде потерял всю свою энергию. Было много шума и мало толку. Рыба хвостом махнула и отплыла. Эх, баушка с досады заскрипела кой-какими оставшимися зубами.

Снова залегли с Айкой у дыры. Подождали, пока песок уляжется. Рыбы пока не видать. Но от удара то ли плот отошёл на другое место, то ли баушка сачком нагнала то, чего и сама не ожидала — раковины. Те самые, в которых жемчуг вполне может быть. Правда, в их Русе не сказать, чтобы жемчуг был на каждом шагу, в северных реках намного больше, но и к ним царь-рыба добиралась, раскладывала по раковинам свою драгоценную икру.

Девки в красный день, бывало, идут, перлами увешаны: и на голове, и на поясе, и на шее. У баушки тоже в сундуке припрятано кое-что. Своим девкам передаст, когда время придёт. А тут вона — под носом. Мимо такого случая пройти — дураком остаться. Баушка слезла с плота и по пояс в воде пошла на берег за снастями. Трубка? Трубка без надобности, ею ещё надо уметь пользоваться, а баушке не приходилось, тогда нечего и начинать. Щипцы и нож пригодятся.

Вернулась к плоту с полными руками чужого добра. Айка с интересом наблюдал.

Залезть на плот оказалось не так-то просто. Как баушка не пыхтела, не получилось.

— Ладно, отсюда, можа, ещё и лучше.

Попробовала щипцами поработать — не получилось, забросила их на плот. Стала окружать раковины с одной стороны сачком, с другой — ногой. Загнала одну в ловушку. Шустро вытащила и, стоя по пояс в воде, на плоту, как на столе, стала ножом ковырять между створок. Долго копалась, но вот поддела, дальше всё пошло, как по маслу. Раскрыла, ахнула, жемчужины. Мелкие, правда, но много. Стала лихорадочно считать. То ли девятнадцать, то ли восемнадцать, то ли двадцать один. Сколько не пересчитывала, каждый раз по-новому получалось.

Ладно, теперь в рот, чтобы они домариновались. Так положено.

Полезла за другой раковиной. Но на радостях так натопталась, что совсем замутила воду. Ничего не видать. Ходит, щупает босыми ногами, да куда ж они подевались, вроде здесь были.

— Ба!

Молчит баушка, не отзывается, рот полон жемчуга.

— Ба!

Махнула не глядя рукой, мол, не до тебя сейчас.

— Ба!

Взглянула мельком хмуро, стараясь мимикой показать, что неурочное время малец выбрал для разговоров, но тут же и застыла от ужаса…

55

Айкина жизнь рядом с бабушкой была полна событий. Рядом с ней он познавал мир несколько с другого ракурса, с другими домочадцами не так.

С матерью рядом он видел, как рождается хлеб из белой пыли, как тугими струйками бьётся в ведро молоко, образуя вкусную шапку, и мать разрешала её лизать. Как из прохладных на ощупь поленьев, после их попадания в печь, вдруг начинали вырываться красные длинные языки. С виду такие красивые, но злые и острые. Они запросто могли обидеть Айку ни за что.

Когда он был с отцом и старшим братом, его сажали верхом на коня, и это было и страшно, и весело. В своей печи они готовили не хлеб, а железяки. И когда железяки эти, бывало, сготовятся до красноты, их бьют молотком, а потом бросают в воду, и они недовольно шипят. А ещё он помогал отцу кидать на землю зёрнышки. Птички тут же слетались и весело их клевали. Но отцу вдруг жалко становилось зернышки птичкам отдавать, и он прятал их в землю такой сукастой штукой, которую тягала по всему полю их старая кобыла Тучка.

С Забавой интересно играть. Она добрая. Но лучше держаться от неё подальше, когда она вдруг начинает его кормить из ложки, а он и сам умеет. Но она не даёт и так торопится, что суёт и суёт ему ложку за ложкой, он едва успевает глотать. Или начинает его мыть, и больно трёт берёзовыми ветками. Или спать вдруг заставляет, закрывай, да закрывай глаза. И обидно Айке становится. Вокруг столько интересного, а ему и посмотреть нельзя. Но он терпит — не плачет и закрывает глаза.

Малому всё некогда с Айкой играть. Тот так и норовит убежать в большой мир, а на Айку и не посмотрит на прощанье. И стоит Айка, глядит ему вслед и вздыхает.

Тиша торопливо потреплет по головке, расскажет что-то непонятное и страшное и побежит дальше. Ей тоже некогда с ним поиграть.

А вот баушка специально создана для него. Это он сам понял. А ещё понял, что он может остаться без баушки. В любой момент она так и норовит исчезнуть. Только пока Айка не понял из-за чего получаются эти исчезновения. Поэтому старался всегда за ней следить в оба.

Вот и стоя на деревянном плоту посреди реки, ощущая неустойчивость опоры и оглядывая окрестные волнистые воды, он чувствовал беспокойство. Но терпел. А вот за баушкой наблюдать было очень любопытно.

Сначала она носилась взад-вперёд с какими-то палками. И никак не могла понять, нужны они ей или их лучше выкинуть. Потом они вдвоём долго лежали на животах и смотрели рыбок. Потом баушка вытащила из воды камушек, а он оказался плошкой с крышкой. Она долго отковыривала тугую крышку, пыхтя от усилий. Он тоже пыхтел, глядя на её труды. Внутри же оказались красивые зёрнышки. Их баушка стала быстро есть. Он тоже потянулся за одним, самым маленьким. Но баушка не дала, сердито что-то замычала. Всё сама съела. Он не обиделся даже, только слёзы сами навернулись на глаза и в носу больно защипало. А баушка совсем перестала на него внимания обращать, всё что-то мычала и ковыряла в воде, игралась, наверное, с рыбками. А потом стала удаляться. Всё дальше и дальше от него. Вот между брёвнами, на которых он стоял, и баушкой образовалась полоска воды. Вот она стала расширяться, а баушка наоборот, уменьшаться. Айка не сразу понял, что баушка опять сейчас будет исчезать, но когда об этом догадался, сразу стал беспокоиться и её звать. Но баушка не смотрела в его сторону, она продолжала играться с рыбками и мычать. А он всё звал и звал её.

Наконец, баушка подняла голову и посмотрела на него. Глаза её стали широкими и она закричала страшно:

— Айка!

Но Айке понравилось, потому что ещё никогда его имя не вырывалось из баушкиных уст так красиво. В его зрительной памяти надолго, может быть, на всю жизнь осталась картина: летний солнечный день, река, он посреди воды, баушка вдалеке с выпученными глазами и раскрытым ртом, и множество блестящих искр, летящих у неё изо рта вместе с его именем.

56

Баушка лишь на каком-то низком уровне внимания заметила, что только что у неё изо рта вылетело целое состояние. Нет, может быть, два десятка жемчужин для кого-то и мелочь, но не для неё. Обычно такими вещами она не разбрасывается. Но в тот момент это было не важно. Потому что в тот момент Айка уплывал на плоту в дальнюю даль.

«Верёвка развязалась» — догадалась она, но хвалить себя за догадливость было недосуг. Она помчалась по реке вслед за внуком. Ну, как помчалась? Мысленно, может быть, она и мчалась, а на деле получалось как во сне: делаешь невероятные усилия, а с места едва сдвигаешься.

— Айка, держись! — крикнула она вслед ободряюще. И Айка оглянулся. За что держаться? Вокруг ничего подходящего нет. Он вопросительно посмотрел на уже далёкую баушку и заплакал.

Когда Айка вместе с плотом скрылся за зелёным изгибом Русы, баушка почувствовала, что ей стало дурно. Это ж куда его унесёт? Затеплилась надежда, что плыть ребятёнку предстояло мимо селения, может, кто увидит и спасёт. Баушка широкими шагами направилась к берегу, рассудив, что по воде ей далеко не уйти.

Через несколько минут мокрая старушка дробной рысью бежала по дороге, что тянулась вдоль берега. Не всегда рядом. Дорога не так петляла, как шустрая Руса, поэтому блестящая на солнце лента реки то появлялась перед круглыми от ужаса глазами баушки, то исчезала за плакучими ивами. Ни плот, ни Айка перед глазами баушки не появлялись.

Впереди показались мужики. Они тянули плот из воды к берегу. «Ихний?» Мужики чужие. Айки не видать. Пока дошла до мужиков, пока дрожащими руками щупала брёвна на глазах у изумлённых мужиков, ещё надеялась, что внук где-то здесь, просто глаза от ужаса не видят. Но мужики опомнились, спросили:

— Ты чего, старая?

— Мальчонки не было туточки?

— Никаких мальчат не видали. Иди себе отседа.

И баушка отошла. После небольшой паузы, в которой незнакомые мужики, скорее всего, крутили пальцами у виска, оценивая её состояние, до неё донеслись слова, которые она машинально приняла к сведению.

— Говорил тебе, Рябуха, лучше привязывай. Вот и остались без снаряжения. Вечно ты всё наспех и как зря. Хорошо, что хоть плот выловили.

«Наш плот, — подумала баушка. — Тоже плохо привязали, оказывается» — не совсем логично решила она, но в таком стрессе — бывает.

Пошатываясь, баушка побрела назад. Теперь уж не по дороге, а вдоль берега.

Но не пройдя и версты, увидела, как в ивовых ветках, склонённых к самой воде, белеет рубаха. Сердце дрогнуло, наполняясь надеждой, уж не Айка ли сидит, что яблочко наливное на ветке. Второй раз за день побежала дробной рысью.

Айка! Да, милый внучок! Уцепился, всё-таки.

Айка смирно сидел на почти горизонтальном стволе дерева, обхватив его крепко руками и, по всей вероятности, ждал баушку. Дождался!

Потом долго сидели рядышком на берегу. Баушка пыталась прийти в себя, Айка от себя не отлучался. Поэтому просто сидел.

Домой вернулись уставшие и без улова. Мужики по-прежнему возились с окном. Заканчивали. Красили охрой. Теперь высохнет, можно будет вставить, и — готово.

Домна позвала гулён обедать, все, мол, уже поели, одних вас где-то носит. Баушка отказалась, села на лавку. Так набегалась сегодня, что не до еды, ешься сами свою кашу. Домна подхватила на руки младшего сына и пошла его кормить.

Ивар прибирал во дворе за собой, сам с тревогой посматривал на баушку. Что-то выглядит та неважно. То ли заболела, то ли постарела. Та сидела сгорбившись, задумчиво уставившись в одну точку. Жалость кольнула в Иварово сердце. Что старуха от него слышала доброго? Только попрёки: не так говоришь, да не то делаешь. А сколько ей осталось этой жизни? Надо бы подобрее быть. Ивар направился к лавке посидеть рядом со старушкой.

Баушка в это время осознала, что уже давно языком выковыривает что-то мешающее во рту, в гнилом зубе застряло. «И не ела ничего вроде. С утра маковой росинки не было» — расстроилась от жалости к себе. И полезла длинным ногтём помогать языку. Помогла.

Когда Ивар приблизился к старушке, изо рта той вылетело нечто белое и сверкающее и упало на землю.

«Зуб?» — опешил тот.

«Жемчужина!» — догадалась баушка.

Оба нагнулись, чтобы найти ответы на свои сомнения, но не успели. Проворная курочка была быстрее. «Зёрнышко» — подумала она и склевала его.

57

Василиса проснулась, когда солнце уже скрылось за деревьями, готовясь отойти в мир пращуров. Хотя батька не велел так думать. А по-другому не объяснил. Вот Василисе по-другому и не получалось думать. К пращурам, конечно, а куда же ещё? Ведь где-то оно должно находиться всю ночь.

Посмотрела на болото долгим взглядом. Подумать страшно, если бы не тот пострелёнок в волчьей шкуре, любовалась бы сейчас солнцем совсем в другом мире. Вот бы заодно и узнала, прав отец или нет, невесело усмехнулась девушка и встала.

Так, что же дальше? Где же искать волчье племя? Они-то её, конечно, давно заметили. Стерегут, должно быть.

Пощупала рубаху — высохла давно, быстренько переоделась, всё, теперь — готова.

— Эй! Здравы будьте, волки. Или люди. Не ведаю, как обратиться — не обидьтесь на моё невежество. Пришла я к вам с просьбой. Ищу человека. Прошу вас встретить незванную гостю миром.

Хорты переглянулись. Да, пора выходить.

Василиса с интересом оглядела возникших словно из ниоткуда двух представителей волчьего племени, стараясь делать это осторожно, мельком, не глядя в глаза. Всё же положение её уязвимое. И жизнь, по-прежнему, висит на волоске.

С виду мужики. На голые тела сверху накинуты волчьи шкуры. На головах оскалились клыкастые пасти. Успела разглядеть тёмные рисунки на груди, но такие же были у Еремея или нет — не поняла. Люди как люди. Даже в обычных штанах. Неласковые вот только.

— Пошли, — кивнули в сторону, и Василиса молча пошла туда, куда её направили.

Вскоре один оказался у неё впереди, показывал, видимо, дорогу, второй был сзади. Василисе было неуютно от такого близкого соседства с незнакомыми мужиками. Но тут уж ничего не поделаешь. Надо терпеть.

Шли долго. Завернули в такие дебри, что девушка засомневалась, смогла бы самостоятельно найти их пристанище, даже если бы знала приблизительное местонахождение.

Наконец, вышли на лесную опушку, где раскинуты были несколько полуземлянок, позади виднелись хозяйские постройки.

Василиса несколько воспряла духом. Да люди это всё же. Волки живут в логовах. А здесь и дымок вьётся под одной из крыш.

Но, когда вошли в низкую дверь, в неярком свете лучин увидела сидящее посреди избы существо, ей стало не по себе. Прямо перед ней был волколак. Не человек. И не волк. Именно таким она представляла волколаков по рассказам очевидцев. Девушка несколько мгновений смотрела на существо, потом отвела взгляд. Лучше смотреть в сторону.

Позади него стояла женщина. Василиса почувствовала некоторое облегчение. Наконец-то с виду обычный человек в обычной одежде. Эта женщина и прервала молчание:

— Рассказывай, красна девица, как тебя зовут и зачем к нам пожаловала?

— Здравы будьте, хозяин с хозяюшкой, — поклонилась Василиса по всем правилам, старательно отводя глаза от «хозяина», — не прогневайтесь за беспокойство. Зовут меня Василиса. Я из рода Видборичей и пришла из села Берёзовый Кут, что на берегу Русы, в сотне вёрст отсюда. Ищу жениха своего Еремея.

— Ну и ищи своего жениха. К нам зачем забрела?

— Потому что думаю, что мой жених здесь.

Василиса замолчала, ожидая следующих вопросов. Но наступила тишина. Девушка поняла, что между присутствующими происходит неуловимый для неё обмен информацией. Ну что ж, она подождёт.

— Здесь нет никого, чьё имя Еремей.

— У него здесь, — Василиса подняла ногу и постучала пальцами по подошве, — рисунок волка.

И снова молчание. Долго. Наконец, женщина взглянула на тех, кто привёл сюда Василису и теперь неподвижно стоял у дверей. Едва уловимое движение головой — и один из них вышел.

Опять молчание, кого-то ждут, видимо. Василиса смотрела в пол. Обычный земляной, утрамбованный сотнями ног, слегка припорошенный сухой травой.

Сбоку послышался шорох. Василиса, не поворачивая головы, скосила глаза. Не поняла. Кто-то небольшой возится на полу. Волк? Повернула немного всё же голову. И тёплая волна наполнила сердце. Тот самый пострелёнок, что спас её, сейчас сидел на полу и улыбался щербатым ртом. Первым было желание броситься к нему. Сдержалась. Даже не улыбнулась. Хотя глазами постаралась показать, что узнала.

Сзади вошли. Девушка машинально отступила в сторону, освобождая проход входящим и обернулась.

— Еремей!

58

— Что ж ты не приходишь на игрища? — блеснула белозубой улыбкой Маниша, та самая дочь мельника, чьи ямочки на щеках не давали иной раз уснуть Лану.

— Что я там не видал? — грубовато ответил Лан и смутился, ответ показался ему глупым.

— Смотри, на Купалу приходи, я буду ждать, — скороговоркой выпалила Маниша и убежала.

«Смеётся что ли?» — рассердился Лан, но вечером безразлично-равнодушно, как ему показалось, заявил родителям, что сходит на гулянку.

Мать с отцом насторожились, но перечить не стали.

— Ты смотри, Лан, недолго. Праздник такой, что иной раз заносит куда не след, — сказал отец и смутил сына окончательно.

Ещё было светло, но на берегу Русы горело множество огней, Лан медленно шёл, пытаясь решить, к какой группе повернуть. У главного костра, с высоким шестом и колесом вверху, пока не горящем, — самая разновозрастная компания, туда с криками и смехом продолжали тащить хворост со всех концов селения.

Со стороны Русы было тише. Но и там полно народа. В розовато-серой воде, отражающей такое же небо, виднелись тёмные в опускающихся сумерках фигурки людей. То купались те, кто не захотел это сделать в бане. Девицы, как водится, старались укрыться от посторонних глаз за прибрежными кустами, парни, как это тоже водится, не столько купались, сколько подглядывали из-за тех же прибрежных кустов за девицами.

Солнце в ближайшие минуты собиралось скрыться за дальним лесом, и надо было успеть получить свою долю живительных сил от воды. Теперь уже можно, сегодня вся нечисть ушла, оставила водоёмы. Лан, не соблюдая строго обычаев предков, купался с Живина дня, поэтому в воду лезть сегодня считал для себя не обязательным.

Немного подальше от берега на живописном цветущем лужку девушки водили хоровод вокруг «купайлы». Украшенное цветами и лентами дерево торчало в непривычном месте. Его чуть раньше здесь просто воткнули в землю. Скоро вокруг него начнётся настоящая борьба: парни поведут наступление, стараясь умыкнуть его у девушек, а те отчаянно будут его защищать. Но закончится всё как всегда, объединёнными усилиями они потащут его топить в Русу.

— Лан, — окликнул парня нежный девичий голосок.

В цветущей траве сидела Маниша. На её голове был пышный венок. И в розоватом закатном свете, девушка была невероятно красивой. Лан молча смотрел на неё.

— Я тебе венок сплела, — указала Маниша на второй, такой же пышный венок, что был у неё в руках. С таким объёмным украшением на голове ходить Лан сегодня точно не планировал, но невероятная по мощности сила увлекла его к девушке. Он сел рядом. Маниша медленно, наслаждаясь каждым мгновением, надела венок на голову Лана. Тот непроизвольно поднял руки, желая то ли его поправить, то ли снять совсем, но пальцы парня и девушки встретились. Замерли, оценивая новые ощущения.

Лан подивился, какие они у Маниши тонкие, хрупкие, слегка шершавые на ощупь. Взгляды их встретились. Лан впервые видел так близко лицо другого человека. Во всяком случае, так он не смотрел никогда. Глаза голубые-голубые, словно брызги самого небушка, такие незнакомые, но родные, словно он их уже видел когда-то давным-давно и забыл об этом, а сейчас вспомнил. Может, во сне?

Щёки Маниши вспыхнули розовой краской, она опустила ресницы, а потом не выдержала смущения, вскочила на ноги.

— Пойдём. Там дед Добрыня что-то интересное рассказывает.

Лану совсем не хотелось куда-то идти, но возражать не посмел. Молча пошли, не думая куда, ноги сами выбирали путь…

— … Такую силу трава вбирает в нонешную ночь, что может с одного места на другое передвинуться. Но особая сила у цвет-огня, у папоротника. Распускается лишь один раз в году. О самую полночь. Вдруг проснётся, засветится почка папоротника красной искоркой, а потом с громом-молнией раскроется в цветок-пламень. Ярко задрожит, зальёт всё вокруг. И увидеть-то не всякому дано, а уж сорвать его, дотронуться, на то удача большая нужна. Но не спеши рвать тот цвет. А накройся платом и замри. И скоро будет всякая травка — растеньице мимо того папоротника пробегать. Пробегать и шептать — нашёптывать как её зовут и для чего предназначена. Надо слушать, да запоминать, большую власть то знание даёт человеку. А потом не тяни, сорви цветок пламенный, коли сможешь. А то пропадёт, долго не светит — закрывается. Но всякой нечисти не любо то. Она и старается погубить — отнять цветок заветный. Страшно закричит, загрохочет, тут нужно в ладонь его спрятать, да бежать, не оглядываться. Коль оглянешься — погибнешь. Коли донесёшь — все клады, камни самоцветные земля откроет. Над всею животиной будешь власть иметь, потому как понимать язык зверей станешь…

И вновь, как и в другие вечера, самые любознательные во все глаза смотрят на старого Добрыню, слушают его неторопливые сказы.

Малой с Ёрой рядышком, как и всегда, глаз не сводят со старца.

— Эх, — шепнул Малой, — вот бы нам поискать.

— Может, сходим?

— Батька наказал, чтоб домой рано возвращался.

— Ну да, мне мать тоже. Нынче никак нельзя.

— А завтра поздно будет.

Тут Малой заметил подходивших к их компании брата: с девицей — раз, с венком на голове — два. В первое мгновение он оторопел: от кого, от кого, а от Лана такого не ожидал, а потом не выдержал, толкнул локтем друга, указывая на брата, и оба прыснули со смеху. Но тут же получили откуда-то сзади крепкие подзатыльники: «Цыц! Марш туда баловать!».

Туда, это к главному костру. Там всё громче и громче раздавались крики, песни, хохот.

Добрыня замолчал, поднялся, поклонился слушателям, попрощался и медленно побрёл в сторону селения. Вместе с ним засобирались старые и малые. Оставшаяся молодёжь будет всю ночь куролесить. Сегодня можно.

Маниша забеспокоилась:

— Пора домой. Тятька велел раньше возвращаться.

Лан наслышан был о суровой нраве старого мельника, который, говорят, водил дружбу с водяным, и сам не гнушался колдовства, а единственную дочь держал в строгости, поэтому сказал просто:

— Пойдём, я тебя провожу.

Маниша оглянулась:

— Мы с Баженой обычно ходим. Что-то её не видать. Предупредить хоть надо.

Лан промолчал, не зная, как сказать. Видел он Бажену чуть ранее. Её добрый молодец Ярослав увлекал в лес, якобы искать заветный цветок папоротника. Видел он растерянные глаза девушки и немного глуповатую улыбку. Теперь ищут, небось…

Маниша тревожно оглянулась. Ей стало не по себе. Уж очень непохожие, крикливые и шумные, стали её знакомые подружки и дружки. Вот у костра поставили обнажённую, укутанную цветами и ветками растений, Досаду. Считалась она одной из красавиц в селении. Одной, но не первой. Всё же первыми были Ярина и Агния. Но Агнии нигде не видать. А Ярина была особой девицей, поэтому сегодня ворожеей выбрали Досаду.

Вокруг девушки собрались гадающие, завязали ей глаза. Она стояла прямо, исполненная важности возложенной миссии и не поправляла временами спадающие живые гирлянды. Огни пламени ярко освещали обнажённые участки её красивого тела. И, если у молодых людей появлялся соблазн, они его сдерживали до поры до времени, так как теперь Досада в роли предсказательницы…

Лан оглянулся в поисках родных. Ярина с Глебом ушли куда-то. Тиша сегодня не выходила вечером, а Малой с Ёрой пошли домой следом за Добрыней.

— Пойдём, я тебя провожу, — повторил Лан, и Маниша на этот раз не стала возражать.

Шли, оставляя за собой шумный праздник, и летняя тёплая ночь дарила своё очарование. Разговаривать не хотелось, хотелось идти и идти так рядом, долго-долго. Но вот зажурчала вода, показался дом мельника. Остановились на мостку, стали смотреть в искристый ручей.

— Я здесь всегда ночью боюсь, — тихонько засмеялась Маниша, — а с тобой не страшно.

Лан не слушал. Он наклонился к лицу Маниши и губами коснулся её губ.

59

Второй раз Лябзя ходила за приворотным снадобьем уже несколько уверенней, но не сказать, чтобы смелее. Уверенность заключалась лишь в том, что дорога была более-менее знакомой, не пришлось долго петлять по колдыбани. А от предстоящей встречи с ведьмой всё так же дрожали руки и колени. К прежним страхом добавился ещё один: ну, как придётся давать ответ, почему потеряла первое зелье. Ведьмы, наверное, чуют такие вещи.

Но Власа про это не спросила. Молча кивнула в сторону лавки, Лябзя догадалась, что её приглашают сесть. Торопливо засеменила на указанное место, но сесть не решилась. Стояла, теребя в руках узелок. Опомнилась.

— Вот, Власа, гостинец тебе, — чуть дёрнула узелок, не зная куда его деть.

— Положь на стол, да садись. В ногах правды нет.

Лябзя выполнила всё, что велела старуха.

— А на что тебе мужик? — совсем неожиданно спросила ведьма.

— Дык, как на что? — Лябзя захлопала круглыми от удивления глазами. — Кажной девице положен муж.

— Ну, ты за кажную девицу не отвечай. Ты за себя говори. Зачем тебе мужик?

— Деток хочу.

— Так… Дале, — приказала Власа.

— Чтобы добрый был… Меня не обижал.

— Нуу, где это ты видывала мужика, чтоб не обижал. Тогда лучше одной. Никто не обидит.

— Не, ну, конечно, ежели за дело. Но… чтоб без всякого мордобоя.

— Ещё.

— Что? Аааа. Ну, вместе чтоб работали. Вдвоём веселее.

— Значит, понимаешь, кто тебе нужен. Что ж тогда у колодца сидела, мужиков считала?

— А? Аааа. Дак… Дык… А как же?

— А так. Глаза тебе на что? Смотри — и увидишь кого следует.

Лябзя попыталась переварить информацию, но от волнения никак не могла понять, что ей толкует эта старуха.

— А ты ему какого лешего сдалась?

Новый вопрос завёл Лябзю в новый тупик, а она из предыдущего ещё не выбралась, перепуганно вылупилась на Власу.

— Ты что дашь мужику?

— Дык…

Повисло тягостное молчание. Чёрные пронзительные глаза ведьмы, казалось, проникали в самое нутро гостьи и видели ответы, которые сама Лябзя никак не могла отыскать.

— Ладно. Дам тебе средство, — старуха полезла куда-то в тёмный угол, вернулась, неся в руках небольшую кубышку, горлышко которой было заткнуто деревянной пробкой. — На, да не проворонь эту.

Лябзя неуверенно взяла. А как же пошептать? Что ж это получается? Так же вроде не положено. Но перечить бабке не рискнула.

— Благодарствую, Власа! — поклонилась в пояс и медленно пошла к выходу.

— Стой! Слова заветные скажу.

Лябзя радостная вернулась, протянула кубышку. Подождала, пока старуха делала всё как надо, ревниво следя, чтобы малопонятная ворожба была, по крайней мере, не короткой. Власа шептала долго. Снова протянула:

— Иди, всё!

Лябзя радостная заспешила к выходу. Бабка посмотрела вслед, усмехнулась:

— Ишь ты, обрадовалась…

60

Малому пришлось долго ждать подходящего денька, когда его могли бы отпустить из дома чуть ли не на целый день. Невольно пришлось ждать и Ёре. Хотя тот свободен был почти всегда. А многочисленные дела по хозяйству, которых у него не меньше, чем у любого хозяина, могли и подвинуться. Потому, что он сам себе хозяин. Хотел — дрова рубил, хотел — плетень поправлял, а хотел — в лес за сокровищами ходил.

Матери его днями не бывало дома, сыну она полностью доверяла, а после того, как он привёл во двор коня (не без помощи Видборичей, конечно), поняла, что из Ёры выйдет толк, не хуже других будет.

Но к походу всё это время готовились, и, когда долгожданный день настал, шли в сторону леса с полным боевым комплектом. Каждый запасся для себя и с товарищем поделился.

Ну, вышивка — само собой разумеется. Какая же рубаха без положенных узоров? Правда, ребята в них не очень разбирались, но знали, что это оберег. Об этом матери в своё время позаботились. А вот остальное — было целиком и полностью их рук дело.

Перво-наперво, на поясе места свободного не осталось от обилия защиты. Тут и ветки рябины красовались, и пучок крапивы болтался, лучше бы веник, конечно, но пучок ведь тоже маленький веник, и дубовый листок скромно выглядывал на всякий случай. На шее у каждого на верёвочке висел камень «кошачий глаз», говорят, он отгоняет не только нечисть, но и страх из сердца, а это ребятам как раз очень бы пригодилось. Но главное — соль. Маленькие узелки с сероватыми крупными кристаллами ребята решили привязать к запястьям левой руки, чтобы в случае опасности легко и быстро сорвать правой и дальше действовать по обстоятельствам.

Малой захватил ещё и сито, ведь ведьму просто глазами не всегда рассмотришь. Иногда они такой морок наведут, что показаться может всё что угодно. А вот через сито или другой дырявый предмет всё будет отчётливо видно. Но нести его в руке было неудобно, поэтому решили, что ведьму, если она, конечно, встретится, будут рассматривать через камышовые трубочки, а сито закинули в кусты малины, чтобы на обратном пути забрать.

Обратный путь… Эх, заглянуть бы одним глазком, что ж будет на обратном пути. То ли с руками, полными сокровищ вернутся, то ли улепётывать будут, как в прошлый раз, то ли ещё что похуже.

Ребята дошли до первых деревьев, Остановились.

Сколько раз Малой и Ёра ходили по лесной дороге и вдвоём, и с другими ребятами, но страха не чувствовали. Лес, конечно, не хата родная, но если вести себя прилично: не шуметь, не ругаться, про драки и говорить нечего, встречных малых и больших животных не обижать, гнёзда не разорять, то бояться нечего. Вот и не боялись. И ничего страшного никогда не происходило. Ну, заблудились пару раз, видать леший пошутил. Пошутил и отпустил. Но сам на глаза не являлся и голоса не подавал.

И другое дело, если нечисть явно стала показываться. С нею вступить в противоборство — дело почти безвыигрышное. Потому как сила её поТУсторонняя. И чего от неё ожидать — неизвестно. Были случаи, когда обычные люди справлялись, но чаще случалось пропадать безвозвратно.

— Я вот как вспомню тот плач, так не по себе становится.

— Ага, да ещё как из-под земли.

— Пошли что ли?

— Пошли. Семь смертей не бывать, а одной — не миновать, — заявил Ёра решительно.

— Семь смертей не бывать, а одной не миновать — не менее решительно повторил Малой. И ребята отважно шагнули под сень первых дубов и осин.

61

— Ты не бойся, Малой, не пропадём.

— Да, и главное друг друга из виду не терять… Если что…

— И если хочешь знать, если бы у нас в прошлый раз была бы соль, мы бы ещё подумали, убегать или нет.

— А если б когда убегали, бросили соль назад через плечо, они бы сразу от нас отстали… Эти… Ну кто там был… Потому как соли они жуть как боятся.

— Точно. Она их обжигает. Или ещё что. Они даже от вида её исчезнуть могут.

— И запаха.

— У тебя сколько соли?

— Да немного. Мать прибьёт, если заметит.

— Это точно.

Ребята шли и тихо переговаривались. А между тем лес, яркий, солнечный, шумный, рассеивал страхи. И мысли потекли по новому руслу.

— Мать знаешь как обрадовалась, что теперь у нас молодой конь. А то Лыска совсем старая стала. Она и плуг еле тянула уже. А как по дрова на ней ехать, так хоть самому впрягайся — не одолевает и всё тут. Хоть и немного накладываю. Ну, ты и сам видел, вместе ездили. — Ёра размечтался: — Вот бы теперь корову. Мать ещё больше обрадовалась бы. А то козы — это не то. Мать корову хочет.

Малой с сочувствием посмотрел на дружка. Да, трудно жить без отца. Ему такие мысли в голову не лезут, и корова, и телёнок у них всегда в хозяйстве имелись. Его забота о них касалась только в случае покормить и постеречь время от времени.

— А я бы в город хотел бы сходить. А что, Ёра? По реке ежели? Вот раздобудем богатство и на торг. Там, говорят, чего только не продают. Со всего света купцы диковины везут.

— Ага, в город! А кто тебя отпустит?

Малой замолчал. И вправду, что-то он размечтался. Эх, жалко, что они с Ёрой ещё отроки. Это года три, наверное, ждать, пока вырастут. Целых три года. Вечность целая. Но потом новая мысль немного утешила:

— Да если мы найдём что-то путное, тогда упросим батьку нас тоже в город взять. А то он всё обещает. А тогда уж точно возьмёт… Наверное…

— И меня надо упросить, чтобы взял. Мать с дядькой Иваром отпустила бы.

Ребята почувствовали прилив жизненной энергии и более решительно направились в глубь леса.

62

— Иголка в голове? — Тиша с ужасом смотрела на подружку. — Самая настоящая?

Хыля кивнула.

— А как она туда попала?

Как она туда попала? Об этом Хыля думала и день, и ночь. Были у неё какие-то смутные подозрения. Но они настолько неприятные, что она трясла головой в попытке заставить свои дурные, недобрые мысли исчезнуть. А потом виновато посматривала на мать. Если бы матушка только знала, о чём иногда думает её дочь, она бы её никогда не простила. Наверное, Хыля и вправду какая-то нехорошая, раз такие плохие мысли живут в её голове.

— Не знаю, Тиша, — наконец вздохнула Хыля.

Девочки встретились в последний раз перед долгой разлукой. И вот такая страшная новость.

— А та тётка сможет её вытащить?

— Ой, Тишенька, она попробует. Может, и получится. Ты представить не можешь, как я этого хочу.

— Да мне кажется, что я могу представить, — пробормотала Тиша. Но ей не очень верилось, что эта злополучная иголка не давала Хыле ходить. Где голова, а где ноги? Совсем в разных местах. Но свои сомнения она оставила при себе.

Наконец, мысли вернулись к насущным делам.

— А как же ты одна останешься? — новая забота обеспокоила верную Тишу. — Мы, поди, месяц целый будем далеко.

Следующим утром селение в полном рабочем составе выезжало на покос. Исключение составляла лишь самая старая да некоторая малая его часть.

— Ну, я не одна. Бабушка ещё, — Тиша кивнула в сторону палатей. Там лежала старая бабушка. Она уже не могла ходить и не вставала.

— А как же ты туда поднимаешься? — палати были довольно высоко.

— Ловко, — ответила Хыля. — Смотри, видишь мне тятенька ручки сделал? Я за них руками держусь и поднимаюсь. А горшок, или ещё что, я ставлю сначала на одну подставочку, потом на другую. Это тоже тятенька придумал.

Но Тише не казалось, что остаться с глухой, слепой и совсем старенькой бабушкой так уж и ловко. Хыля заметила печальный взгляд подружки и постаралась её утешить:

— Тиша, ты подумай, я же буду ждать ту тётеньку. Не печалься из-за меня. Наоборот, хорошо, что я буду почти одна.

— Ладно, — смирилась Тиша. — А, может, случай подвернётся, и я смогу вырваться хоть на денёк.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Хыля, — я и тебя буду ждать.

63

Еремей погладил коня, тот толкнул ладонь, играясь. Но не до игр было обоим.

— Смотри, дядька, за ним хорошо. Это друг мой, понимать должен.

— Отчего ж не понимать. Всю жизнь с лошадьми. Это такая животина, что дороже жёнки может быть.

— Ну, с жёнкой не сравню, не женат пока. А с Орликом не за что бы не расстался, если б не нужда.

— Да не переживай, парень, вылечим твоего Орлика. Ему сейчас покой нужен, нога и заживёт. Думаю, седмицы две сроку.

— Благодарствую, дядька. Ну, прощай, друг мой верный.

Еремей обнял коня за шею и не оглядываясь пошёл по дороге, прислушиваясь к беспокойному ржанию за спиной. «Не рви ты мне сердце. И себе не рви. Что ж делать, коли так случилось. Значит, потерпеть надо. А я вернусь за тобой. Вдвоём с Василисой придём. И больше уж не расстанемся» — мысленно разговаривал он со своим другом. Но долго ещё тревога не отпускала. «Понял ли? А то затоскует один. Эх, жизнь…»

Но по мере удаления от села, в котором оставил он своего захромавшего коня, и приближении к намеченной цели, мысли вслед за ногами устремились вперёд.

Давно пора уже побывать там, где, скорее всего, жизнь его началась. Давно пора, а всё что-то мешало. Вот и год назад, когда пришлось уходить с родного Берёзового Кута, совсем было туда направился, да судьба повернула его в другую сторону. Пересеклась его дорога с княжеским путём.

Возвращалась княгиня молодая с сыночком своим малым от своих отца и матери, соскучилось её сердце нежное о родителях. Да напали лихие разбойники, стражу стали бить. Еремей и оказался невольным свидетелем, а потом и сам стал биться, себя не жалеючи. Тут и подмога пришла вскорости — князь, как чуял, решил молодой супруге навстречу выехать. Разбойников перебили, не всех, правда, некоторым удалось сбежать. А Еремей тут и познакомился с князем. По нраву ему пришёлся. Позвал князь Еремея к себе на службу. Еремей честно предупредил князя, что слава нехорошая его из дома выгнала. Но князь вгляделся в его глаза и сказал, и слова эти запали в душу Еремея, вытесняя его боль:

— Худая слава далеко ходит, а добрая дальше. Ничего, добрый молодец, коль оступился и упал — поднимайся, а коль люди толкнули — вот тебе моя рука.

И Еремей протянул свою в ответ, показывая тем князю, что невиновен.

Служба у князя была добрая и весёлая. Друзья появились. Вместе в походы ходили, вместе к соседям-князьям в гости жаловали, вместе с недругом сражались, если случалась нужда. А уж так пировали да веселились, как могут только молодые, здоровые парни, чья забота и есть воля.

Не забывал Еремей о Василисе, но думаться стало, что жизнь возле князя в холостяках как раз по нему. Возвращения в Берёзовый Кут он не представлял. И, если даже Василиса ему бы поверила, есть ещё её родители, есть ещё земляки, которым правду сказать он не может. Это бы погубило сестру.

Вот и жил — не тужил, пока не повстречал Лябзю.

Ох, и обрадовался он сперва, увидев востроносое лицо забавной тётки. Поговорил, вспомнил земляков. Так бы и расстались, чтобы больше, возможно, никогда не встретиться, если б не последние слова Лябзи. Острыми иглами впились они в сердце, прогоняя улыбку даже при виде хорошеньких девок, заглушая смех в минуты, когда в гриднице пировали и веселились, прогоняя сон, когда товарищи безмятежно спали рядом.

Нет, не так дела сердечные решаются. И не ушёл он из Берёзового Кута, а сбежал как тать. Защищая сестру, совсем не подумал о своей любимой. И не будет покоя ему, если не разрешит вопросы, как мужчине следует.

Совсем уж было собрался он в родное селение, как беда у князя случилась, сынок маленький пропал. Как? Куда? Кто похитник? Княгиня от горя слегла, не ест, не пьёт. Князь с дружиной верной с ног сбились. Стали соображать, что те разбойнички неспроста напали тогда на княжескую супругу. Знать не драгоценности они хотели себе добыть, а маленькое дитя похитить.

А тут ещё неожиданно дядька Ивар с Ланом в город прибыли. Новое огорчение обрушилось на Еремея. Ночью обдумал молодец, как быть. И порешил.

Утром пришёл к князю, поклонился, и отпросился в дальнюю, неведомую дорогу. И обещание дал, что, где бы он не оказался, узнавать в пути, разведывать, нет ли слухов о княжеском дитяти. Долго раздумывал князь. Но отпустил. «Кто знает пути-дороги человеческие? Может, и пересекутся ещё раз твоя, добрый молодец Еремей, и сыночка моего ненаглядного свет-Илюшеньки».

Закрутилось — завертелось, и вот уж Еремей шагал по тропе, где недавно проходила его суженая. Следы Василисы то терялись, то вновь представали его зорким глазам.

Для ночёвок останавливался в тех же местах, что и Василиса. И Василисин двухдневный переход он преодолевал за день. Для этого ему приходилось изрядно потрудиться — прошагать, но усталость растворялась в сладком чувстве, что несколько ранее на этом же самодельном лесном ложе спала его милая.

Синюю ленту, которую он нашёл на лесной тропе во второй день перехода, он каждую ночь клал под щёку, и ночи его были полны уюта и нежности, которые он не испытывал ранее никогда.

64

На этот раз, откинув крышку лешего колодца, ребята ожидали более интересное зрелище, но увидели себя. Своё отражение, и ничего похожего на предвидение. Хоть прямо поглядеть, хоть через левое плечо, хоть через правое, на всякий случай, — ничего. Две белобрысые, чуть взлохмаченные головы и блеск листьев сверху. Устав от созерцания собственных отражений, они вспомнили про выход на «тот» свет и перефокусировали взгляд к другой цели. И тут кое-что оказалось поинтересней.

— Глянь-ка, вроде на другом месте.

— Да это не тот камень. Тот был чёрный, а этот какой-то белый.

— Ага. Пошли, а то и так долго уже здесь торчим.

Некоторое время шагали молча, пытаясь понять, что же находится на дне.

— Может, леший что положил?

— Ты что, дурак? Будет леший в колодец что прятать. У него, небось, целый лес — прячь, где хочешь.

— Ага, в лесу спрячешь, а потом сам забудешь. Вон тут сколько всего.

— Леший не забудет.

— А зачем ему колодец?

— Пить, знамо дело. Зачем же ещё?

— А-а-а.

— Тише! Слышишь?

— Кто-то скачет.

— Прячемся!

Едва ребята успели нырнуть в кусты, как на дороге показались всадники. Они быстро проскакали мимо.

— Чужие!

— Я видал их уже раньше, Малой. Они разговаривали с пастухом.

— Айда за ними!

Ребята выскочили на пустую уже часть петляющей дороги и бросились бегом, чтобы не отстать от незнакомцев. За поворотом вновь увидели их.

— Смотри, спешились. Без коней в колдыбань направляются.

— Ну да, там густые деревья, там лошади не пройдут.

— Один с лошадьми остался. Пойдём в обход, а то заметит.

— Побежали.

На этот раз ребята не стали тратить время на то, чтобы обуться, они забыли о своих страхах перед нечистой силой, страх за своё селение, настороженное отношение к чужакам — эти чувства заставляли сломя голову нестись сквозь дремучие дебри, впрочем, стараясь делать это максимально бесшумно.

Малой схватил приятеля за руку:

— Стой! Вон они.

Ребята теперь пробирались медленно, пытаясь нормализовать дыхание. Чужаки остановились, стали непонятно копаться в лесной подстилке. Вдруг подняли целый буро-зелёный пласт.

— Тайник?

— Глянь, полезли. Там землянка.

— Пошли поближе.

— Нет, опасно. Заметят. Давай здесь подождём.

Ждать пришлось долго. На этот раз вылезли трое. Третий, видать, в землянке был. Стали негромко переговариваться. Ребята старались не пропустить ни единого звука. К сожалению, до их ушей доносилось не всё.

— … приказал… тут опасно… близко… пойдём дальше… вёрст на пять… уже всё готово… как змеёныш?

Вылезший третий мужик стал что-то рассказывать, но его глухой голос показался ребятам совсем неразборчивым.

Тут один из приехавших нагнулся в землянку, закричал:

— Скоро? Давай шевелись.

— Иду!

Теперь из землянки вылезла баба со свёртком на руках.

— Давай подержу, — протянул руки один и взял ношу, помогая бабе выбраться наружу. Тут же послышался плач.

Ребята даже присели от неожиданности. Так вот кто оказывается ревел! Детёнок! А они напридумывали всего! Но не время отвлекаться. Стали вновь наблюдать.

Баба вылезла.

— На, угомони змеёныша, — мужик грубо выругался и передал детёнка бабе. Та молча взяла.

— Пошли.

— Куда? — спросила баба.

— Куда надо.

Мужики и баба пошли в глубь колдыбани.

Ребята подождали, пока те скрылись за ближайшими зарослями и переглянулись.

— Надо идти за ними.

— Да, пошли.

Следующие два часа ребята следовали за чужаками, пытаясь сохранять оптимальное расстояние. Те шли небыстро. Ребята обулись. Когда поняли, что могут не найти обратный путь, стали примечать дорогу. Солнце уж клонилось к западу, когда те, наконец, остановились. Разговоров уже не было слышно, но ребята видели, как провожатые вдруг беспокойно стали озираться по сторонам, даже поспорили о чём-то, размахивая руками. А потом вышли на небольшую поляну, и под старой высокой сосной подняли ещё одну крышку — вход в землянку. Ребята подождали, пока они все в ней не скрылись.

— Всё. Айда домой. А то уже поздно.

— Айда. Только дорогу запоминай, на всякий случай.

— Понял. Погнали.

65

— Куда ты, доченька, на ночь глядючи? — выскочила за калитку Пыря, хватая Агнию за руку.

— Скоро буду, — отмахнулась та.

— Да завтра ведь рано вставать, — не унималась мать.

— Ну и что? Встану.

Пыря отстала, посмотрела вслед дочери, потом повернула к себе во двор. Лучше даже не знать, куда та направляется, в какой раз сказала она себе, но мысли, как птахи пугливые, тревожили материнское сердце. Пока управлялась с хозяйством, ещё терпимо было, насущные дела отвлекали от невесёлых мыслей.

Но хозяйские хлопоты приносили сегодня тоже много неприятных забот. Всё, хоть и небольшое, хозяйство остаётся под присмотром соседки. Как она справится? Коровушка много молока даёт, да такое вкусное, не сглазила бы. Пыря погладила рогатую любимицу, и та полезла вынюхивать — искать спрятанную в складках одежды краюху хлеба.

Куры хоть бы грядки не раскопали. А! — махнула рукой Пыря, когда это бывало, чтобы куры на грядках не поковырялись. До грядок тут!

Вынула из печи хлеба, долго смотрела на угасающие угольки. Теперь пусть догорают до конца. Целый месяц не будет в печи огня. Страшно!

Думки перекинулись в завтрашний день. Покос. Самая весёлая пора. Девки наряжаются в красны платья. Работают быстро, старательно, но и по сторонам не забывают зыркать. Самое время показать себя и молодцам, и их придирчивым матерям.

Не знают пока девки, как быстро проходит эта весёлая пора. И наступающий сенокос со временем становится всего лишь ещё одной работой, которой и так переполнена человеческая жизнь.

Жизнь… Всё неправильно, всё кувырком. И кого теперь в этом винить? Бабку — ведьму, которая тяжёлое клеймо наложила на весь дом? Мать свою нелюдимую и жестокую ко своей дочери? Или себя глупую, за то, что в шестнадцать лет, услышав ласковые слова проходимца, поверила им? Вини — не вини, легче не станет.

Легла. Сна нет. Вздохнула тяжело: где же дети? Вспомнила их маленьких.

Может, оттого, что ровесники, крепко привязаны были друг к другу. Хоть и разные. Еремей жалостливый. Всех раненых птиц, котят в хату тащил. Агния лечила. Но без сердца. Просто силу и возможности свои испытывала.

И мать свою Еремей жалел. Знал, что не родная, а всё равно любил и жалел. Помогал. С детства самое тяжёлое на себя старался взять. Но и Агния не отставала. Брата она любила, тут уж нет сомнений.

Завтра без Еремея начнём. Год прошёл, а как вчера. На сенокосе всё это случилось. И что в голову Агнии стукнуло? Сейчас бы жили, да горя не знали. Эх! Чужая душа потёмки. Даже, если это душа дочери.

66

Уж поздно ночью Агния возвращалась от Власы. Торопилась по знакомой лесной дороге, а ущербная луна не старалась осветить ей путь.

Встреча с бабкой дала девушке меньше, чем она рассчитывала.

— А у самой есть думки, кто мог к тебе в хату залезть? — хмуро спросила та, после того, как Агния в подробностях рассказала о происшествии.

— Нет! — тут девушка была в тупике. Хотела мать упомянуть, только лишь потому, что у той, единственной, возможность была. Но передумала. Мать не скрывает своего отвращения к ведьминому логову и вряд ли туда пойдёт. — Нас не было. Ворота были закрыты. Кто среди бела дня полезет? Это, конечно, может быть кто угодно. Но и рисковать так глупо.

— Нет, — при тусклом мерцающем свете лучины Власа выглядела огромной чёрной вороной. Но Агния привыкла, Она с нетерпением ждала, пока бабка пристально вглядывалась в чашу, выискивая в тёмной жидкости одни лишь ей понятные знаки. К большому сожалению, Агния совершенно не могла «видеть» то, что касалось лично её. — Нет, милка, ни через забор, ни через ворота никто не лазил. Здесь нет пути… Но лазейку вижу. Небольшого размера, но две голубки проскользнули. Одна, как будто ранена. — Бабка замолчала и ещё ниже склонилась над чашей. Наступившую тишину нарушало лишь потрескивание лучины. Агния ждала. Вдруг Власа резко ударила рукой по поверхности жидкости и вскочила.

— Вот что, девка, — злобно зашипела она, — домой пора тебе. Больше нечего мне сказать.

Вот и закончилась встреча. А про другое дело Агния не стала даже и заикаться. Когда бабка в таком состоянии, к ней лучше и близко не подходить.

Что она там увидела? Две голубки… Девки что ли? Так этих девок полным-полно. Думай на какую хочешь. Одна ранена… Ранена. Больная? Ну, больных, конечно, поменьше, но тоже есть. Вот, хоть соседская Хыля…

Эх, не вовремя этот сенокос. Или вовремя? Там возможностей будет больше понаблюдать за Яриной и Глебом. Может, какой случай и подвернётся. Жаль, что бабка забесилась. Могла бы помочь…

67

— Ну вот, вечер уже, а Малого всё нет, — возмутилась Домна. — Вот так и отпускай его.

— Придёт — получит, — хмуро ответил Ивар. Упрёк в свою сторону он уловил. Но кто ж знал, что Малой так загуляется. Не маленький ведь, поди.

Семья Видборичей собиралась на покос. Столько нужно взять, о стольки подумать, что голова идёт кругом. А тут ещё не могут решить, брать с собой Забаву или дома с баушкой и Айкой оставить. Забава сидит на лавке вся зарёванная, боится, что оставят.

— Ивар, ну так что с Забавой будем делать? — с раздражением воскликнула мать.

— Я уже больша-а-ая. Я травку буду собирать гра-а-абельками, — воспользовалась подходящим моментом Забава.

— Спроси у баушки, как ей легче: с Забавой или без.

— И, правда, — спохватилась Домна, — баушка, ты как считаешь?.

Баушка в сборах не принимала никакого участия. Даже наблюдала без интереса, с толикой снисхождения. Подумаешь, невидаль — сенокос. Его в жизни столько было, столько будет, если повезёт, конечно, и чего так будоражиться?

Даже не пообедали толком, ложки побросали, стали носиться взад-вперёд. Эта ревёт, того с утра дома нет, Ярина в горнице красны ленты из сундука достаёт. Ну да, кому сенокос, а кому самая развесёлая пора.

Один Айка молодец, уплетает за обе щеки. Ну и баушка уже по дну котелка скребётся.

Вопрос застал баушку с ложкой во рту и врасплох. Она так и повернулась с выпученными глазами к Домне. Когда ж это было, чтобы спрашивали её мнение? Повернулась к Забаве. Та сидит, на баушку смотрит с надеждой, но рот скривила, приготовила к рёву. Баушка задумалась: с одной стороны Забава может за Айкой присмотреть, с другой стороны — за Забавой самой нужно смотреть. Да и кормить.

— Пущай с вами едет. Нам с Айкой и вдвоём не будет скучно.

Айка, услышав своё имя, посмотрел доверчивыми синими, как два василька, глазами на баушку, поморгал, потом снова переключил внимание на кашу. Забава с возросшей надеждой взглянула на родителей, мол, ну всё вроде понятно, что тут уж колебаться, выносите свой вердикт, а то сил уже нет оставаться в неизвестности.

— Собирай Забаву с нами. Баушке и с хозяйством управляться будет трудно, куда ей ещё и Забава, — решил Ивар, и счастливая Забава, с непросохшими ещё ресницами, побежала собирать свои игрушки.

В сенях послышался топот быстрых ног.

— Ну, наконец, — догадалась Домна, и в хату вошёл Малой.

Вид его всех немного смутил: красное лицо, весь потрёпанный и запыхавшийся, и, если бы не суета со сборами, все бы поинтересовались, где его целый день носило, но Ивар пресёк подобный интерес:

— Быстро за лошадьми!

— Отец, — взмолилась Домна, — да пусть хоть поест что-нибудь, — словно и не раздражалась на гуляку только что.

— По дороге поест, — не внял жалобному материнскому чувству Ивар, — хватай краюху хлеба и — мигом.

Через несколько мгновений Малого вновь как ветром сдуло. Все перевели дыхание и уже чуть спокойнее продолжили собираться.

68

В первое мгновение Василисе показалось, что она узнала Еремея. Во второе — она уже не была в этом так уверена.

— Еремей?

Вошедший высокий парень с лицом Еремея: глаза, губы, всё знакомое и до боли родное, но вот выражение, с каким он посмотрел на неё: холодное и равнодушное, совсем чужое, заставило сердце Василисы болезненно сжаться. Он? Или нет? Но как может человек в этом племени быть таким похожим? Или он настолько переменился, что совсем не хочет её узнавать? Василиса с некоторым раздражением повторила:

— Еремей!

Парень больше уже ею не интересовался. Он смотрел на волколака.

Женщина едва заметно кивнула головой, и сопровождающая Василису пара вышла.

— Иди и ты из избы, — обратилась женщина к пострелёнку.

Тот нехотя встал, направился к выходу, по пути состроил Василисе такую забавную рожицу, что она почувствовала, что в этом суровом месте, где даже жених не хочет её узнать, а может быть это и не жених вовсе, есть близкий человек, хотя пока даже непонятно, мальчик это или девочка.

В помещении остались молчаливый волколак, женщина за его спиной и, стоящие недалеко друг от друга Василиса и вошедший человек, которого она уже немного ненавидела. Вот так шла-шла, и — пришла! И стоило оно таких трудов?

Первой нарушила молчание женщина:

— Кого ты называешь Еремеем?

— Его, — кивнула Василиса в сторону парня. Она за этот короткий промежуток времени успела перебрать несколько объяснений увиденному. Одно показалось более-менее правдоподобным — он околдован и её не узнаёт. Еремей не в себе. Вот поэтому его лицо кажется немножко другим.

— Почему ты зовёшь его этим именем?

Внезапно Василису осенило:

— А пусть разуется!

Снова молчание. Наконец подал голос волколак, причём человеческий:

— Что ты надеешься увидеть?

Да он в маске. Тьфу ты, выругалась Василиса про себя, а я-то думала…

— Вот здесь, — Василиса второй раз указала на свою стопу, — рисунок волка.

— Опиши, что нарисовано.

Василиса как можно чётко и в подробностях постаралась передать то, что сохранилось в её памяти. Но воспоминание о той минуте: ясный солнечный день, весёлый парень, лёгкий, добрый; нежной грустью легла на сердце. Девушка взглянула снова на вошедшего и похолодела от ужаса: «Это не Еремей!».

69

По дороге вдоль Русы потянулись возы. На телегах сидели женщины с младенцами и старики, молодёжь и мужчины шагали рядом, дети носились взад-вперёд. Путь был неблизкий, но пройтись по пыльной дороге, мимо цветущий лугов — одно удовольствие. А возы нагружены под завязку, лошадкам и так тяжело. Почти на месяц население переезжает на дальние заливные луга, поэтому везли всё: и чугунки, и одежду, и инструменты. Девки в укромный уголок задвинули коробы нескромных размеров с нарядами. На общем покосе каждая девица, что спелая яблонька с наливными яблочками, должна себя показать и постараться жениха приманить.

…Видборичи на двух возах. Там, на дальних покосах, лошадкам вольная волюшка, наедятся, нагуляются, поэтому взяли всех, ещё и жеребёнок следом бежит, задравши хвост. Ивар окидывает взглядом родные бескрайние просторы. Благодать! Эх, сейчас бы эге-гейкнуть во весь голос, да неловко, народ не поймёт. Мысленно уносится в завтрашний день — поскорей бы, не терпится взять в руки косу и пойти-погулять по травке высокой. Оглядывается на старшего сына. Тот управляет вторым конём и вторым возом. Хочется увидеть на его лице отражение своих желаний. Но — нетушки! Спит, похоже, на ходу. Загулял парень в последнее время, напрасно мать беспокоилась, что всех невест разберут — Лану не достанется…

…Домна сидит на возу задумчивая, гладит головку младшей дочери, та и уснула, убаюканная тряской телегой, вместо подушки — колени матери. Наревела, помощница, себе первый покос. Спит довольная, за ручку грабелек держится. Маленькие, лёгонькие, словно игрушечные. Ивар с утра соорудил. Все дела отодвинул, а про меньшую дочку подумал. А Домна всё о старшей печалиться. Лёгко ли? С Живиного дня ни слуху, ни духу. Ох!..

…Малой отпросился к другу, идёт с Ёрой. Ребята коня молодого запрягли, а старая лошадка топает порожняя. Отработала своё — пора на покой. Мамалыха на возу сидит тоже без дела. Непривычно ей без работы. Руки так и зудят за что-нибудь взяться, хоть за вожжи. Но сын не даёт. Ладно, наработается ещё. Легла головой на какой-то узелок с тряпками. Перед глазами закачались лёгкие облака и бездонное небо в такт упругим шагам вороного коня. Прислушалась к приглушённому разговору сына и Малого… Что-то о кладах и сокровищах. Усмехнулась. Наслушались на Купалу, должно быть, рассказов Добрыни. Ну, пусть мечтают. Не знают, что сами они дороже всех сокровищ мира…

…Ярина отстала. Идут позади с Глебом — жених с невестой наречённые, ничего не видят, ничем не интересуются, что глухари во время тока…

…Тиша тоже задумалась. Шагает — держится за край телеги, а мысли где-то далеко. Далеко, с подружкой любимой. Подумать только — иголка в голове. Так рождаются, что ли? Или она к ней потом туда попала? А как её оттуда вытащить? Это больно. Как Хыля будет терпеть? О, она вытерпит! Она страх, какая отважная!

Тиша встаёт на цыпочки и оглядывается, ищет глазами Хылину родню. Нашла, недалеко так идут, тоже на двух возах. Ну, у них народу побольше будет. Ещё и корову с собой взяли, привязанная следом идёт за возом. Как Хыля будет без молока? К тому же и бабушку старенькую кормить надо. Но, с другой стороны, ежели посмотреть, без коровы ей легче будет.

— Матушка, а бывает, что иголки в голову попадают?

Домна с удивлением посмотрела на Тишу.

— Какие иголки?

— Не знаю. Бывает?

Домна замешкалась с ответом, не знает, как сказать. Потом промолвила нехотя:

— Бывает. Слыхала про такое.

— И что?

— Да не знаю что. Умирает ребёнок, что ещё?

Тиша почувствовала, что ноги у неё чуть замлели и подкосились. Больше не стала спрашивать. Лучше надеяться на чудо и на тётку перехожую. Мать посмотрела на Тишу, хотела всё же спросить у той, что ей сорока на хвосте принесла и откуда, но передумала. Слишком много любопытных ушей…

…Лябзя сидит на возу угрюмая. Вчера полезла под крыльцо за заветным напитком, решила на покос взять, наверняка пригодится, а его и нету. Кобель, паршивец, выкопал и уволок куда-то. Это она определила по ямке и следов от когтистой лапы. Ещё когда прятала, закралось было сомнение, что собака может вырыть, но потом себя успокоила, мол, не косточка, не будет пёс интересоваться всякими неинтересными для себя кубышками. А вот и заинтересовался, гад. Ну, погоди, я тебя покормлю теперь! И куда он мог её подевать? Лябзя весь двор облазила, пока отец не наорал, — не нашла. Вот тебе и приворожила жениха. Что ж, неужто судьба её такая — вековухой быть?..

…За могучей батькиной спиной шагает Маниша. Глаза опустила долу, смотрит на отцовы пятки, а на губах играет улыбка. Потому что видятся ей золотистые кудри Лана и его ласковая улыбка. А батькины пятки, так… Какая разница на что смотреть, если милый друг далеко впереди. И даже, если бы не застила отцова спина, всё равно не разглядишь. Но ничего, день длинный, ещё пересекутся дорожки. А на покосе целый месяц почти вместе. Как тут не играть улыбке на губах, вырисовывая ямочки на щёчках. Жаль, что Лан не видит их сейчас…

Высокое — высокое голубое небо. Солнечные тёплые просторы. Бескрайняя благодать. И люди… У каждого своя боль, у каждого своя надежда, у каждого своё представление о счастье. Только как найти его? Как до него добраться? Эх, жизнь…

ЧАСТЬ 2

70

Еремей почти догнал Василису, и к болоту подошёл спустя лишь сутки. И тут дурное предчувствие заставило сердце похолодеть.

— Нет, Василиса не должна была здесь переходить вброд, — произнёс он побелевшими губами, но скользящие следы по крутому глинистому берегу, Василисины следы, говорили об обратном.

Еремей оглядел тёмную мрачную воду, задержался на одинокой палке, лежащей на её неподвижной поверхности. Тоска, такая же тягучая и беспросветная, как и это гиблое место наполнила его сердце.

«Она устала, — догадался он. — Так устала, что не было сил обойти, поэтому забыла об осторожности».

Стал всматриваться в противоположный берег, надеясь увидеть следы девушки там, но было слишком далеко. Он оглянулся, хотел было окликнуть своих провожатых, в отчаянном желании расспросить их о Василисе, но тут же понял, что это бесполезно. У них своя служба, а ко всему прочему они равнодушны, как камни.

Еремей стал быстро раздеваться. Он пойдёт тем же путём.

— Стой, человек, — окликнул его голос.

Еремей выпрямился. Сзади стоял мужчина. Лицо его частично скрывал волчий скальп, низко надвинутый на глаза, ниже была маска. Крепкое стройное тело покрывали волчьи шкуры.

«Ну вот, показались», — Еремей уже несколько часов знал, что у него появилось сопровождение. Но этот не был похож на рядового члена племени. Этот был, скорее, вожак. Только вот с чего бы вожаку оказывать такую честь пришлому человеку?

Еремей молча ждал. Тот тоже долго смотрел на парня.

— Здесь не пройдёшь. Ступай за мной.

— А девушка? Здесь недавно была девушка. Она где? Она прошла?

— Идём, — повторил «вожак», не обращая внимания на вопросы Еремея. И тому осталось только повиноваться.

Шли молча. Впереди «вожак», далее Еремей любовался гладкой волчьей шерстью: волосок к волоску, сзади приблизились сопровождающие. Еремей мельком оглядел их. Ну, как он и предполагал: лица неприветливые, спокойно-равнодушные, глаза холодные, волчьи. Вот в этом сходство было явным.

Еремей отвернулся, стал смотреть по сторонам, пытаясь обнаружить следы Василисы, но впервые за эти недели не увидел ничего.

71

— Всё, больше не могу, — Ёра упал на траву под какой-то зелёный куст рядом со своим другом.

Малой лишь промычал в ответ что-то невнятное. Впрочем, Ёра не стал переспрашивать. И так всё ясно. Сил нет отвечать, вот и мычит его друг.

С раннего утра, едва показывалось солнце, начинался покос. «Коси, коса, пока роса!» — приговаривали довольные мужики и приступали к работе. Ёре и Малому в этот год впервые довелось выполнять мужские обязанности: косить. На радостях накануне не могли уснуть, всё представляли, как у них ловко будет получается, на деле получалось лишь несколько часов. Потом просто терпели. И вот — долгожданный отдых. Сил нет идти к шалашам, упали под ближайшие кусты.

— Это ещё хорошо, что Полудница не разрешает работать, — наконец промолвил Малой.

— Ну да, — подхватил верный друг, — а то мужики до ночи бы косили.

Малой сел и оглядел бескрайний луг. Всюду копны и стога. Свежескошенная трава сохнет на знойном солнце, людей не видать — попрятались.

— А ты видал её?

— Кого? — сел и Ёра. — Полудницу? Что ты! Задаром не нужно мне её видать.

Малой задумчиво посмотрел вдаль. Легко представилась огромная женщина в белой рубахе, с длинными распущенными золотыми волосами. Вот идёт она между валами, и, вроде, не видно, как шагает, словно плывёт. В руках серп. Только он вовсе не для работы предназначен.

— Если хочешь знать, — продолжил Ёра после раздумья, — с ней повстречаться — гиблое дело. Ещё, если у неё доброе настроение будет, может отпустить, а то загадки начнёт загадывать. Только те загадки нельзя и разгадать, больно мудрёные. А, если разозлится, всё, голову отдерёт мигом. Так что её видать у меня нет никакого желания.

— Попить бы.

— Пойдём к нашим.

Ребята встали, побрели под знойным беспощадным солнцем. В глазах рябило.

— Глянь-ка, никак кто-то скачет?

— Да не один. Либо, что случилось?

По дороге, поднимая пыль, неслись быстрые всадники.

— Побежали!

И куда только усталость подевалась! Понеслись между валами и стогами, не уступая в прыти лошадям. Вот только пыль не поднимали, за отсутствием таковой. Но всё же немного опоздали.

Народ собрался, все забыли про полуденный отдых, обступили приезжих, слушали, раскрыв рты.

Малой с Ёрой, красные, потные, согнулись в три погибели, пытаясь прийти в себя, но уши навострили.

— …того наградит богато, княжескую казну не пожалеет.

— Слыхали давно уж, что дитё князя похитили. Невжель ещё не нашли? — спросил старый дед Кочерыжка.

— Не нашли. Но найдём. Всю землю-матушку обыщем, а найдём.

— Да земля-то, поди, большая, а дитё… А сколь ему годочков-то?

— Годок только исполнился.

— Батюшки, — всхлипнул жалостливый бабий голос, — махонький какой. И какой же супостат на княжескую кровинушку позарился!

— Ну, прощевайте. А коли что услышите, сразу дайте знать.

— Да как же, как же. Сразу ходоков в город пошлём. Только вот услышим ли? Злодеи, поди, не дураки, чтобы показываться добрым людям.

— Милаи, погодите, кваску холодненького отпейте! — бабы стали совать верховым кувшины и узелки со съестным. И когда только успели подсуетиться-приготовить!

— За это благодарствуйте, бабоньки, — повеселели верховые и стали угощаться, не слезая с седла.

— На здоровьица, — обрадовались и бабы, что угодили.

— А вот, скажите, добры молодцы, — вновь раздался чуть дребезжащий от старости голос Кочерыжки, — а служил ли у князя, с вами, или, можа, так слыхали про такого — Еремей!

— Еремей? — переглянулись добры молодцы, — какой Еремей? Еремеев, наверное, много на свете белом. Какой вам надо?

— Наш сельчанин, с Берёзового Кута. Ну, отца его мы не знаем, мать его зовут Пырей, а самого кликали Волчья Лапа.

Молодцы вновь переглянулись, посерьёзнели.

— Товарищ это наш, друг верный! Служил у князя, да и сейчас служит. Прощевайте, земляки нашего друга Еремея! Авось, увидимся…

Поздно вечером в небольшом, неказистом и чуть косоватом шалаше, стоящем немного в стороне от остальных, происходил тихий разговор:

— Что думаешь?

— Не знаю. А ты?

— Я думаю, что это всё странно.

— Ещё бы! Детёнок у князя пропал, а в лесу как раз детёнка прячут.

— Надо сказать кому-нибудь.

— Надо, только ты запомнил дорогу?

— Как будто.

— И я как будто. А если не найдём? Или они уже на другое место перешли?

— Тогда по шеям можем получить. Скажут, что брехуны.

— И делать нечего.

— Надо проверить.

— Точно! Дорогу поищем, посмотрим, что там делается, а потом и скажем.

— А то и сами можем детёнка украсть.

— У них? Ты что?

— А что?

— Ну, можем, наверное. А куда его денем?

— А в город к князю отвезём.

— Мы?

— А что?

— А как мы с ним сладим?

— С детёнком?..

В наступившей молчании стали отчётливо слышны уютные летние ночные звуки: стрекотание насекомых на разные лады, шелест листвы, отдалённые песни и визг молодёжи, у которых после трудного дня неизменно открывалось второе дыхание.

— Ну, их кормить надо.

— Ну, это понятно.

— Ходят они медленно.

— Да. Если добираться до города, тогда надо по реке.

— А когда?

— Может, когда сенокос закончится?

— Так это ещё долго. А детёнок в лесу с разбойниками будет?

— Ну что, тогда убегаем?

— Убегаем. Завтра ночью. Надо на дорогу что собрать.

— А что скажем? Когда нас не найдут, подумают, что утонули.

— Завтра что-нибудь придумаем.

— Понял…

72

Жгучая невыносимая боль терзала ноги и день, и ночь. Вот так вытащили иголку! Хыля была в растерянности. Это теперь всё время так будет? Тогда уж лучше бы как раньше.

Тётушка Лука её предупреждала, что такое может быть. Даже дала травку заваривать и пить, чтобы легче стало. Но легче становилось лишь на короткое время.

Хыля лежала на боку на траве под яблоней. Слёзы ручьями стекали под щёку, но она даже не замечала этого. Лежала и мысленно наблюдала за зверем, который грызёт её ноги. Нет, не один зверь. Это множество мелких зубастых козявок, прожорливых и наглых. Они поселились в верхней части её ног и всё никак не могут наесться. Грызут… грызут… грызут…

Мысли иногда путались. Ей временами казалось, что от этой боли можно уползти. Она открывала глаза, даже приподнималась на руках, начиная бегство, но тут голова немного прояснялась, и она понимала, что куда бы она не направилась, как бы не спешила, от этой боли никуда не деться, она останется с ней. Потому что теперь они живут вместе. Она и маленькие прожорливые козявки.

А, может, это не козявки? Кто-то всунул ей в ноги горячую сковороду? И она жжёт… жжёт.

Хылю затошнило. Но она сегодня ничего не ела. Почему её тошнит? Вместо ответа её согнуло пополам в приступе рвоты. Ого, сколько накопилось жидкости внутри. Откуда столько? Она же вроде и не пила…

Но после рвоты боль внезапно оставила её. И силы тоже оставили. Хыля лежала и наслаждалась такой дорогой, самой лучшей на свете безболью. О! Какое блаженство! Такого счастья она не припомнит. Оказывается, самое лучшее и приятное в мире, когда ничего не болит.

— Девки! Девки! — донёсся из хаты бабушкин голос.

Давно она кричит? Хыля смутно припомнила, что вроде слышала эти «девки» раньше. Наверное, давно. Бабушка проголодалась, не понимает, куда все делись, почему ей никто не приносит еду.

Хыля тяжело приподнялась, села в раздумье. Хорошо, что корову забрали, ей в таком состоянии ни за что бы её не подоить. Только чем же бабушку покормить? Надо лезть в погребицу, там осталось немного простокваши. Хыля экономила её и растягивала как могла, поэтому сама не ела, двоим надолго не хватит. Сама она ест зелёные яблоки. Сухари тоже остались. Бабушке она размачивает в воде или в простокваше. Сама же грызёт так. Вкусно! Особенно с зелёным луком.

Сухарей ещё много осталось. Тётушка Лука уходя напекла хлеба, насушила ароматных скибок вдоволь. Тётушка Лука…

Пришла она под вечер, когда Хыля уже укладывалась спать. Пришла не одна.

— Вот, Хыля, это дядька Гора, — кивнула она на могучего хмурого человека.

Гора остановился в дверях.

— Ну, что же ты? Приглашай гостя.

Хыля неловкой скороговоркой пробормотала положенные в таких случаях слова. Сердечко забилось от радости — наконец!

Гора прошёл к лавке, уселся, широко расставив босые ноги.

— Ты одна? — спросила перехожая.

— Нет, тётя, бабушка старенькая ещё на печке лежит.

— Зови меня тётя Лука. А остальные на покосе?

— Да, тётя Лука. Уже пять дней. А я всё тебя ждала.

— Да вот, задержалась немного. Зато не одна пришла. Ну, Хыля, давай накрывать на стол, повечеряем. Мы с Горой притомились, да ляжем спать. А утром посмотрим, что у тебя в головке делается.

Всё это время Гора молчал, почти равнодушно наблюдая за девочкой. Хыля поползла к печи вытаскивать котелки, тётка Лука развязала свой узелок и стала выкладывать оттуда припасы…

Почти всю ночь Хыля не спала, прислушиваясь к могучему храпу Горы, что доносился с батькиной лавки. Лука легла на пол рядом с девочкой. Перед сном тётка ей негромким голосом рассказала:

— Ты, Хыля, не смотри, что дядька такой хмурый и неприбранный, большая сила в нём живёт. И сила его в том, что он может людей исцелять. Видит он то, чего другим не дано. Вот я, например, могу людям помочь, полечить, если что у кого заболит. Но до Горы мне далеко. Специально за ним ходила. Он всё молчит, вроде как не от мира сего, а то бормочет что-то непонятное. Но лучшего лекаря я не знаю. И тебе помочь только он сможет. А теперь, давай спать.

Но Хыля так и не смогла заснуть. И храп дядьки Горы теперь казался ей особенным, очень умным и важным. Ей думалось, что так могут храпеть только хорошие люди.

А утром она заснула. Но не сразу. Сначала Гора уложил её на стол. На стол! Разве можно? Взял на руки и, словно пёрышко, перенёс на стол. Подсунул под бока всяких тряпок так, что она лежала, плотно прижатая со всех сторон. Лука вытащила из своей котомки несколько настоящих свечей и все их разом зажгла. Подумать только, это какие ж расходы! Дядька остриг ей чуть сбоку и сзади волосы.

— Не печалься шибко, Хыля, о волосах. Сейчас новые начнут отрастать. А это никто не заметит, ежели косу заплести. А то и платочек поносишь.

Но Хыля не печалилась. Подумаешь, волосы.

— А спросят, ты скажи, что зацепилась за колодезное ведро и вырвался клок, — нахмурив брови придумывала на ходу Лука.

— А правда, что я смогу ходить?

Лука на этот раз промолчала. Хыля поняла, что она ждёт, что скажет Гора. Тот тоже молчал, щупал голову, мычал и бормотал что-то непонятное. Хыля тревожно прислушалась. Слов не разобрать, но тон не внушал радужных надежд. Услышала что-то вроде:

— Вот где ты прячешься… затаилась… не ворчи, не ворчи… ишь, сердитая какая…

Вот и пойми! А потом она заснула.

А когда проснулась, лежала уже на матушкиной лавке, укутанная шубой, Лука сидела рядом.

— Проснулась? Ну и молодец! Да не трогай голову, не трогай. Обвязана она, пусть пока так.

— Вытащили?

— Вытащили. — Лука заколебалась. — Показать?

Хыля расширила глаза. Посмотреть? Или не надо? Страшно!

— Не надо пока. Может, потом.

— Ты, деточка, не волнуйся, тебе лежать надо. Я тую иголку между бревен сунула. Вот сюда, — Лука показала место, — захочешь — посмотришь, а нет, так нет. А я пока у вас поживу. За тобой посмотрю, бабушку твою кормить буду. Уже кормила недавно. Она и не поняла кто, думает, что я Воля. Меня всё Волей звала.

— Воля — это бабушкина дочка. Она умерла уже давно.

— А, ну ладно, пусть думает, что я Воля.

— А может ты и правда Воля? — вдруг напряглась Хыля.

— Нет, милая, я перехожая. Без роду, без племени. Когда-то была у меня дочка, вот как ты. Такая же хорошая. Но теперь нет. И хожу я по вольной-волюшке, ищу сама не знаю чего. Вот, встретила тебя, с тобой побуду. Потом дальше пойду.

— А дядька Гора?

— То великий человек! Жила я рядом с ним, обучалась лекарнему делу. Годов пять обучалась. А всё лишь крохи со стола собрала. Не каждому дано.

— А дядька Гора ушёл?

— Ушёл, милая, он сделал всё. И ушёл.

— А я смогу ходить?

— Не ведаю. И Гора ничего мне на это не сказал. Как я его ни пытала…

…Недавние события в который раз пронеслись в памяти. Хыля вздохнула, почувствовала, что проголодалась. Эйфория от отсутствия боли стала проходить. Хыля с трудом поползла заниматься хозяйством.

73

Агния вышла из шалаша в дурном настроении. Раннее утро, спать хочется, а тут вставай чуть ли не раньше птиц, заготавливай сено.

Опротивели люди. Суетятся, то хохочут, то вопят, то округлив глаза от притворного ужаса с едва скрываемым удовольствием шепчут в ухо всякую гадость о своих же подружках. И она вынуждена всё это терпеть.

Последний раз. Всё, решено, после сенокоса уходит из селения. Она бы и сейчас ушла, да надо напоследок памятку о себе оставить. А потом уйдёт в колдыбань. Может даже вообще в чужие земли, посмотрит, что в мире делается. Отыщет уголок подальше от дураков.

— Агна, доченька, иди поешь, да пора уж идти.

Раздражение Агнии только возросло. Ну почему её мать всегда выглядит такой несчастной? Всем пытается угодить и трясётся, как мокрая курица, лишь только Агния посмотрит на неё недовольно.

Агния посмотрела на мать тяжёлым взглядом. И усмехнулась про себя. Так и есть, глаза опечалились, тяжёлый вздох, плечи ссутулила, голову опустила.

— Кушай, дочка, а я пойду. Все уж начали.

— Иди, сейчас и я приду, — сжалилась Агния над матерью.

Как только Пыря пошла в сторону покосов, Агния вернулась в шалаш. Приподняла дальний угол своей постели, вытащила деревянную, грубо обработанную, шкатулку. Открыла её. Две небольшие кубышки стояли рядышком, ждали своего часа. Одна для Ярины, другая для Глеба. О, Агния хорошо подготовилась, осталось выбрать, кому подарочек преподнести. Задумалась, прикусив губу. Вчера вечером была возможность угостить Глеба, да ничего не взяла с собой. Больше уж такой глупости она не повторит. Поколебалась, взяла одну кубышку, сунула за пояс. Шкатулку положила на место, старательно укрывая её тряпками. Но, бояться особо нечего, мать к её вещам не касается — приучена. Агния приучила.

Когда Агния пришла на покос, солнце ещё было невысоко, но работа вовсю кипела. Вытянувшись в косую линию, уходили вдаль мужики, оставляя после себя ровные ряды только что скошенной травы, на них тут же, как куры на зерно, накидывались бабы, раскидывая траву тонким слоем для просушки.

Агния пристроилась в конце, стараясь не привлекать к себе особого внимания и украдкой огляделась.

Мать приметила её. Обрадовалась, наверное, что дочка пришла. Старается, размахивает граблями, словно пытается работать за двоих. Боится, что при разделе готового сена вспомнят, что дочка не шибко старалась. Ну пусть пыхтит, раз такая трусливая.

Тиша нервно огляделась, заметила её, отошла на дальний край. В её взгляде Агния уловила неприязнь. Что-то бегает от неё эта девчонка. Не то, чтобы Агнию это задевало, но непонятно. А раз непонятно, значит, подозрительно.

Издалека доносятся голосистые вопли Лябзи. Агния усмехнулась, интересно, угостила она уже кого-нибудь бабкиным зельем? Лябзя, конечно, не догадывается, но Агния знает о её терзаниях без мужика. И ещё заметила Агния, что крутится она в последнее время около дядьки Михея. Неужто выбрала себе суженого?

Поискала глазами Ярину и Глеба. Нашла, и вновь на сердце опустилась чёрная туча. Даже, когда у каждого есть определённое дело в разных концах луга, они умудряются быть рядом. И не стесняются своего счастья, не боятся за него, не прячут от завистливых глаз.

Вчера ставили скирды, эта парочка была как всегда вместе, Глеб старался всю тяжёлую работу взять себе, даже бабы неодобрительно зацокали языками, всё же не следует так баловать девку. А они и не замечали неодобрения.

…Не замечают, какая чёрная тяжесть лежит на сердце Агнии.

74

Но какой бы невнимательной к окружению не казалась Ярина, она первой заметила красные заплаканные глаза Бажены.

— Что с тобой? Случилось что?

— Случилось, — не слишком приветливо отозвалась Бажена и отвернулась, Ярина не решилась больше расспрашивать.

Но жалость уже нашла дорожку к отзывчивому сердцу Ярины, и она весь день, то издали, то вблизи, наблюдала за девушкой, пытаясь определить, разрешилась её печаль, в чём бы она не заключалась. Но, похоже, нет. Бажена держалась в стороне от всех.

Вечером она видела, как Бажена подошла к Ярославу, пригожему, чуть насмешливому парню и, опустив голову, пыталась ему что-то сказать, но тот в ответ расхохотался, махнул рукой, отгоняя её, как назойливую муху.

Сердечко Ярины болезненно сжалось, она не выносила, когда унижали девушек. Но ничего не могла сделать.

Вернувшись вечером в шалаш, который Ярина делила с Тишей, она удивилась, не найдя ту на месте. Обычно Тиша ложилась чуть ли не с петухами, уставшая после трудового дня.

«Где она так загулялась?» — удивилась Ярина, но серьёзно не забеспокоилась. Было ещё не слишком поздно, со стороны реки доносилось множество голосов.

Ярина решила немного пройтись навстречу сестре. Стоял прекрасный июльский вечер. Сумерки ещё вели борьбу с ночной темнотой, и, хоть не проиграли окончательно, но уже заметно уступали. Ярина остановилась под берёзой, прислонилась к её светлому стволу и закрыла глаза. После знойного дня ночная прохлада была безмерно приятна. Ветер шуршал тысячами листьев, создавая уютный свежий шум. Ярина почувствовала, что так простоять она может очень долго, но сторонний шорох заставил её оглянуться.

Мимо проходила русалка. Так испуганной Ярине показалось в первые мгновения, она не сразу узнала Бажену. Та была в одной белой рубахе, с распущенными волосами. Почувствовав неладное, Ярина пошла следом, не решаясь окликнуть девушку.

На какое-то время кусты скрыли Бажену, и Ярина беспокойно заметалась, боясь, что она упустила и уже не найдёт Бажену. Но, выбравшись из зарослей, вновь заметила светлую фигуру. Та стояла на краю высокого берега.

«Сейчас прыгнет!» — то ли подумала Ярина, то ли сердце так простучало в груди, и она бросилась к девушке.

«Успела!» — облегчённо подумала Ярина, крепко хватая Бажену за руку.

— Стой! — рука была неприятно холодной и безвольной. Но в следующее мгновение Бажена вырвала руку и с неприкрытой яростью набросилась на Ярину:

— Чего тебе надо от меня? Пошла прочь отсюда. И чего ты нос свой всё суёшь?

Ярина опешила. Так её ещё в жизни никто не ругал. Но вместо того, чтобы обидеться, она крепче ухватилась за руку.

— Бажена, милая, что ты задумала? Остановись. Что за беда у тебя, что не можешь найти пути из неё?

— Пути? Есть один путь…

— Ой, не путь это. Это погибель.

— Почему не путь? — ярость Бажены сменилась апатией. — Путь. Стану русалкой, как Светозара, как другие.

— Посмотри, какая тёмная холодная вода. Нет в ней жизни для людей.

— Ну и пусть. Пусть…

— Пошли сядем на травку. Ты мне всё расскажешь.

Ярина увлекала девушка от берега, обнимая за плечи и стараясь передать ей частицу своего тепла. Она почувствовала, что Бажену пробивает крупная дрожь. Это показалось ей добрым знаком. Возможно, та приходит в себя.

Вскоре девушки сидели на берегу. Ярина всё ещё крепко держала Бажену за руку, словно опасаясь, что та может вырваться и побежать к воде. Долго молчали.

— Ребёночек у меня будет, — наконец тихо произнесла Бажена.

Ярина молчала. Что тут скажешь? Умолкли голоса на дальнем берегу, где обычно гуляла молодёжь. Ночь была ясной, луна ярко освещала округу, попутно наблюдая за девушками. Что с ними дальше будет? Какой путь себе изберут? Каждый выбирает сам. А луне и не интересно особо, так, мимоходом полюбопытствовала.

Ярина тряхнула головой, что за дурь в голову лезет.

— На Купалу нагулялась. А мать проведала… видела, как меня с утра выворачивает… За волосы оттаскала. Я ей и призналась…

Ярина не стала спрашивать с кем нагулялась Бажена, и будет ли свадьба. Видела чуть ранее, как отмахивался Ярослав от девушки. Всё там ясно.

— Вот мать с отцом и надумали меня отдать Асипе. Второй женой.

У Асипы недавно умерла Голуба. Недолго та продержалась у него в жёнах. До Голубы тоже жёны были. И тоже не долго. Там не сколько сам Асипа пугал девушек, сколько большуха Асипиха. Высокая, здоровая и злющая, хуже собаки. Жён выбирала она. Ну как жён, ей нужна была холопка, чтобы выполняла всю грязную работу и, чтобы было кого за волосы таскать, душу отводить. Жизнь — страшная штука, если её проводить в хоромах Асипы и его лютой первой жены Асипихи.

Не одна мать с измальства страшила нерадивую дочь, мол, будешь так хату мести, не видать тебе женихов, придётся к Асипихе идти.

Многие родители возмущались, когда в очередной раз провожали свою дочь в дальний путь на тот свет, но дальше селения эти жалобы не шли. А что Асипихе недовольство родни? Вы дочь сами отдали? Сами. Вот и не виноватая я, что она такая хилая оказалась.

И, хоть Асипиха старалась выбрать девку подебёлей, спустя некоторое время с ней случалась неизменная метаморфоза: молодая жёнка чахла, худела, даже становилась как-то ниже ростом, словно с первых дней готовилась пойти по дорожке предшественниц.

— А, может, мать тебя просто пугает? Со злости так говорит?

— Да нет. Уж сговорились с Асипом и Асипихой, что после покоса к ним пойду. Асипиха уже и со старшим договорилась, что сено, которое мне полагается, при разделе им засчитали.

Замолчали. Ярина в раздумье глядела в тёмные воды. Да уж… и не сразу угадаешь, что хуже: к Асипихе попасть или к русалкам.

— Надо ещё что-нибудь придумать, — предложила она.

— А что тут придумаешь. Я, почитай, какую ночь не сплю — думаю, думалку уж сломала.

Но Ярине казалось, что есть ещё путь. Только не могла сообразить какой.

К шалашам возвращались вместе, немного успокоенные, но печальные. Попрощались.

В шалаше Ярина прислушивалась, стараясь уловить сонное дыхание младшей сестры. Тихо. Неужели, не вернулась ещё? Стала наощупь искать. Нашла. Потревоженная Тиша повернулась на другой бок. Вскоре улеглась и Ярина.

…Когда следующий раз копнили сено, Ярина удивилась, потом испугалась, глядя какие огромные охапки таскает Бажена.

— Что ж ты надрываешься? — улучив минутку, шепнула она.

Бажена промолчала.

— Подумай о ребёнке.

— О нём и думаю, — со злостью ответила Бажена.

«Нашла выход!» — напуганная Ярина не знала, что ей предпринять.

А пока она занималась подругой, не видела того, что, вроде как и никто не заметил, кроме Пыри, которая украдкой не выпускала свою дочь из вида.

…Мужская косьба со стороны кому-то может показаться нетрудным делом — маши и маши себе косой. Особенно рано утром, когда трава, упругая от росы, стоит, вытянув стебелёк. Но такие часы особенно дороги мужикам, поэтому работают без перерыва. Заботливая жена или мать подойдёт к своему работнику, принесёт кваску попить, вот и весь отдых.

Глеб уже давно озирался, ища глазами свою невесту, пить хотел. Но та была далеко. Уйти нельзя, за тобой след в след идут другие мужики, ты задержишься — задержатся все.

Пить хотелось — мочи нет.

Мимо шла улыбающаяся Агния с кувшином в руке. Остановилась.

— Глеб, вижу тебе жарко. Испей холодненького, — протянула она кувшин.

— Вовремя ты, Агния, — обрадовался Глеб и одним махом отполовинил кувшин.

— На здоровьица, — порадовалась и Агния.

75

Тиша тогда в шалаше не спала. Но постаралась, чтобы старшая сестра не догадалась. Трудные вопросы не давали бедной головушке ночного покоя.

Сначала уговаривала отца с собой взять в Берёзовый Кут. Надо было ему домой срочно, вот и решил отлучиться на пару дней. Тиша как прознала — занервничала, а вдруг её не возьмёт с собой? Уж и слёзы от волнения готовы были брызнуть двумя ручьями.

— Матушка, — горячо обратилась Тиша за поддержкой к той, которая всегда её поддерживала в трудную минуту, — страх, как я переживаю за Хылю. Как она одна? Мне бы одним глазком посмотреть — успокоиться.

Молчали и отец, и мать. С одной стороны, сенокос — это не баловство, туда-сюда не бегают. Тут каждый день на счету, домой общество отпускает только по нужде. Ивару надо было срочно коня перековать. Это причина уважительная. Попутно сельчане надавали всяких поручений, там уж придётся задержаться. Но с другой стороны — дружбу тоже надо уважить. Нет друга — ищи, а нашёл — береги.

— Собирайся. Ночью выезжаем.

Тиша молча повернулась и пошла к себе в шалаш, по пути проливая уже напрасные слёзы. Но что тут поделаешь, коли они сердце переполнили.

Но до шалаша не дошла.

— Тиша, постой, — закричал Малой.

Девочка оглянулась. Через валы сена чуть ли не галопом неслись брат и Ёра. Тиша остановилась, поджидая их.

— Тиша, пошли-ка отойдём, разговор есть.

— Куда отойдём? Тут же нет никого, — удивилась Тиша.

— Туда, туда, — ребята увлекли девочку подальше от шалашей.

Под берёзками Тиша резко затормозила, заговорила сердито:

— Куда вы меня тащите, дураки какие-то?

Ребята послушно остановились. Долго молчали, не решаясь на серьёзный разговор. Сейчас от Тиши зависело многое, лучше бы её не сердить.

— Дай, Тиша, слово, что никому не скажешь.

— Вот ещё выдумали, — нахмурилась девочка. — Когда это я кого выдавала?

— Поэтому мы тебя и выбрали. Дело есть — княжеское!

— Уж прям княжеское, — в голосе слышалась насмешка, но Хыля поверила. Глаза её заблестели от любопытства.

— Смотри, только — молчок, — ребята понизили голос, хотя в округе никого не было видно. — Мы, вроде, как знаем, где княжеский детёнок.

Хыля ахнула. Глаза её стали круглыми, словно блюдца, и в них плескался тихий ужас и восхищение. Всё-таки ребята шустры, тут ничего не скажешь!

Такая реакция подбодрила ребят, и они уж без утайки, торопливо, зашептали:

— Мы точно не знаем, княжеский он или нет.

— А прячут его далеко.

— И надо спешить, а то могут в другое место перепрятать.

— Или убьют ещё.

Тиша ахнула.

— А что ты думаешь? Это ж разбойники.

Но тут выражение глаз Тиши снова изменилось. Она зло зашептала:

— А если вас разбойники убьют? Тогда что?

— А мы не дураки, чтобы на глаза разбойникам попадаться!

— У нас знаешь как? Семь раз отмерь, один — отрежь.

— А, если надо, мы дадим такого стрекача, только пятки будут сверкать.

— Где там разбойнику догнать.

— А на коне тоже не догонит. Там лес, на коне не шибко разъездишься. Нее, за нас не думай.

— Мы — бедовые.

— Ну, смотрите, — погрозила Тиша кулаком. Ребята, глядя на кулак, послушно закивали головами.

— Только надо, чтобы за нас не волновались.

— А то подумают, что мы потонули.

— Ты вот что. Сначала молчи, а как опомнятся, что нас нету, ты и скажи, что ушли по княжескому делу.

— Нее, лучше не надо говорить, что княжеское дело. Вдруг это не тот детёнок. Ещё проверить надо. А то потом люди будут смеяться.

— Да…

Замолчали, задумались.

— Скажи… скажи…, - но в голову ничего не приходило.

— Стойте, — вспомнила Тиша, — я же завтра с отцом домой уезжаю!

Ребята захлопали глазами от нового осложнения.

— А когда назад?

— Через два дня.

— Вот тогда через два дня и скажешь про нас.

— А если завтра будут вас искать?

— А мы скажем, что пойдём к мужикам на зауключный луг. Там и останемся ночевать в скирде.

— Точно. С собой возьмём припасы, не надо будет тайком их умыкать.

Ребята повеселели от удачного разрешения сложной ситуации.

— Ладно, — сказала Тиша, — но смотрите, — и на всякий случай она ещё раз показала кулак.

76

Василиса приуныла. Несколько часов просидеть в бревенчатой клетке с закрытой дверью — это обстоятельство кого угодно в тоску вгонит. Малюсенькое окно едва пропускало дневной свет. Глаза Василисы вскоре привыкли к темноте, но смотреть было не на что. В одном углу солома, в другом — ведро.

— Побудь пока здесь, — сказала та тётка, что стояла около вожака. Жена его, должно быть. Вот и всё. Нет, ещё кувшин воды принесли да хлеба кусок, положили, хоть и на скатерть, но на пол, за неимением стола. Теперь всё.

Василиса сначала терпеливо ждала, пока они, кто-то там, решал, что дальше. Но дальше почему-то ничего не было, поэтому она решила поспать, но и сон не шёл к ней. Шли мысли.

Почему тот парень так похож на Еремея? Явное сходство указывало на то, что её жених действительно с этих мест. Вряд ли совершенно похожие люди жили бы в разных местах не будучи родственниками. Они братья? Так похожи бывают близнецы. У них в селении случались такие неприятности. Считалось, что рождение близнецов сулит какие-то несчастья. Родители тогда сильно переживают.

Поэтому девушкам нельзя было есть что-либо сдвоенное, чтобы в будущем у них не рождались сдвоенные дети.

Но Василису всегда привлекали такие случаи. Она вспомнила двух девочек со светлыми, почти белыми волосами, которые жили на другом конце селения. Вспомнила, как они держались всё время за руки и жить не могли друг без друга. Никогда не верила она, что такие чудесные дети могли принести в свои семьи невзгоды. Поэтому в детстве, налюбовавшись на одинаковых сестёр, выпила яйцо с двумя желтками в надежде, что у неё родится такая же девочка, как и она. И они вместе будут ходить за ручки. Близняшка тогда у неё так и не родилась, несмотря на то, что выпить яйцо с двойным желтком считалось верным средством…

Но этот парень Василисе не понравился. Слишком холодное, неприступное лицо. Недоброе. Еремей совсем не такой.

Стало темнеть. Василиса перевернула ведро, встала на него, чтобы достать до окна, посмотреть что во дворе делается. Но так ничего толком не увидела. Лишь верхушки деревьев шумят о чём-то своём. Окно было высоковато. А приподнять свою подставку было совсем нечем.

Опять уселась на солому.

Внезапно в окно влетело зелёное яблоко. Василиса нахмурилась. Первая мысль, что ветром занесло, спустя мгновение показалась глупой. Ветром яблоки в окна не заносит. Это весточка с той стороны. Девушка немного приободрилась, стала поглядывать в окно.

Через какое-то время послышалось негромкое пыхтение, показались лохматые волосы цвета чуть подгнившей соломы, потом круглый любопытный глаз и, наконец, всё улыбающееся лицо знакомого пострелёнка.

Василиса почувствовала, как дорог ей этот человечек.

— Эй, здравствуй… — начала девушка. Пострелёнок молчал. — Скажи мне, как тебя зовут, чтобы я могла выразить тебе свою благодарность.

— Ачима.

«Ачима? Пострелёнок оказался всё же девочкой» — мысленно усмехнулась Василиса, но вслух произнесла:

— Благодарствуй, Ачима, за то, что вытащила меня из болота, спасла меня, — и низко в пояс поклонилась.

Ачима заулыбалась ещё шире и доверительно продолжила:

— Но скоро я стану Хортом. А Ачима — это так, детское имя. Мне уже семь лет. И скоро меня будут звать Хорт. А когда я вырасту, я сам стану вожаком.

Василиса смутилась. «Или всё же мальчик?».

— Ачима, не знаешь, почему меня держат здесь?

— Потому что… наверное, Валк сердится.

— Валк — это тот, кто сидел, когда меня допрашивали? Такой важный и…, - Василиса не могла подобрать слово из-за опасения оскорбить чужие нравы.

— Ага, Валк — это наш вожак. Это мой отец, — похвастался Ачима.

— А почему Валк сердится? Он сердится на меня?

— Не знаю, — Ачима оглянулся. С той стороны что-то его напугало. — Я потом ещё приду, — пообещал он и скрылся из виду.

Василиса некоторое время смотрела в окно. Скоро наступит ночь. Первая ночь за долгое время, которую она проведёт под крышей. Но удовольствия от этого было маловато.

Когда потемнело настолько, что ничего не стало видно, так и не дождавшись Ачимы, Василиса задремала. Но чуткий сон её прервался непонятными звуками. Девушка села и прислушалась. Там, извне, что-то происходило. До Василисы доносился неясный шум, изредка крики.

«Что они делают?» — тревожно подумала она. Шум нарастал. Казалось, снаружи происходит какая-то борьба. «Чужие нравы — потёмки. Чем по ночам могут заниматься эти люди, притворяющиеся волками?» Девушка попыталась успокоиться, но не получалось. Шум продолжался.

По Василисиным представлениям, было уже далеко за полночь, когда засов загремел, дверь отворилась. В более светлом проёме едва угадывалась маленькая фигура.

— Эй, выходи. Быстрее.

Василиса не заставила себя просить дважды. Она поспешила к выходу. Ачима схватил её за руку:

— Бежим!

Крепко держась за маленькую ладонь, Василиса скорым шагом, почти бегом, спешила за тянущим её пострелёнком. То, что происходило у неё за спиной, не могло быть еженочным времяпрепровождением даже для непонятного племени волков. Это был погром.

Но Василисе главным сейчас было не оступиться. Потому что она совершенно не видела пути. Сучья хрустели под ногами, ветки хлестали в лицо.

Вдруг лес осветился алым. Ачима остановился. Остановилась и Василиса. Там сзади пылала одна из полуземлянок. В свете огня бегали человеческие фигуры. Василиса сквозь деревья так и не смогла разглядеть что происходит. Посмотрела на Ачиму. У того по щекам текли слёзы. Он плакал. Василиса впервые увидела его не улыбающимся. Ей стало ужасно жаль мальчика. Но она по-прежнему ничего не понимала. Лишь надеялась, что не она причина этому светопреставлению.

— Пошли, — сказал Ачима и повернул в лес.

Василисе не осталось ничего, как следовать за ним.

77

Баушка уставилась на Рябуху. Во, нахалюга! И как ей не стыдно орать на весь двор?

Но Рябухе было не стыдно. Она сидела на верхней перекладине лестницы и кудахтала изо всех сил, хвастаясь честно выполненной куриной работой. Да только разве это честно? Баушка так не считала.

— Ты, глянь-ка, Айка, что делается.

Айка глядел, но не понимал. Каждое утро баушка ругалась на эту курицу. Он тоже время от времени грозил ей пальчиком, мол, ай-я-яй. И, хотя, баушка ему ещё не объяснила в чём дело, он всё равно разделял её чувства.

— Каждый день! Каждый день одно и то же. Вот гнездо, там другое, — баушка махнула рукой в сторону курятника, — выбирай себе какое хочешь, да неси яички, как положено. Нет же, залетит неизвестно куда и несётся там. И как, скажи на милость, мне эти яйца достать?

Баушка поразмышляла про себя, потом вслух продолжила:

— Был бы Малой, он бы мигом залез, посмотрел, что там делается. А без Малого кто ж полезет?

Старушка в сомнениях посмотрела на Айку. Тот переводил взгляд то на курицу, то на баушку, привычно ковыряясь в носу.

Так ничего не решив, баушка прищурила глаза мстительно:

— Ну, погоди, милая, крылья я тебе мигом пообрезаю.

И схватив миску с зерном, тут же запела фальшиво-приветливо:

— Цып-цып-цып, — щедро рассыпая зерно и поглядывая на Рябуху хищным взглядом.

Та поперхнулась очередным приступом кудахтанья, слетела к хозяйке под ноги и тут же была схвачена коварными старческими руками.

Не успела Рябуха перепуганно ойкнуть по-куриному, как бисерные пёрышки посыпались на землю, безжалостно срезанный ножом под самый корень.

— Беги теперича, — довольная баушка бросила курицу на землю, и та побежала, пока ещё не совсем понимая, что произошло. До конца, насколько это возможно для курицы, она осознает случившееся на следующее утро, когда по привычке махнёт крыльями, пытаясь взлететь, а махать толком и нечем. Повернёт озадаченная в курятник на гнездо.

— То-то же! — промолвила победно баушка и пошла привычно кружить по своему немаленькому хозяйству. Айка привычно кружился следом.

Но пока занимались повседневными делами: подоили корову Ночку, отправили многочисленную рогатую и безрогую скотину на пастбище, поели сами, покормили свинью с поросятами, повозились на грядках, мысли обоих текли по разным руслам. Айка познавал мир. Всё вокруг его удивляло и радовало. Всё казалось ярким и вкусным. Баушка думала про кладку яиц наверху. Интересно, много их там? Пропадают же! А не попробовать ли ей самом слазить?

Но пока думала, наступило обеденное время. Скотина вернулась из стада, чтобы дома переждать жару. Коровушке-кормилице — особое почтение: напоить, подоить, дать вкусную краюшку хлеба. Баушка почти так и сделала: напоила, подоила, а про вкусную краюшку забыла. За пазухой та так и осталась.

— Айка, я полезу наверх, а ты тут будь. Понял?

Айка понял и послушно кивнул. Корова не поняла, почему ей не дали положенное. Она ясно слышала ароматный запах хлеба, даже попробовала сама отобрать, но баушка сердито махнула рукой, накинула на плечо корзинку и полезла по, казавшейся ненадёжной, лестнице вверх, на крышу. Грустная корова осталась стоять. Айка тоже остался, снизу наблюдая за баушкой, открыв рот.

Баушка довольно-таки ловко преодолевала ступеньку за ступенькой. Если не смотреть вниз, то ничего страшного. Тем более, что крыша не так уж и высоко. Вскоре баушкина голова возвысилась над верхним бревном стены и осмотрелась. А потом и ахнула. Подлая птица столько нанесла, что им с Айкой хватило бы надолго. Осталось только достать.

Яички мило лежали в том месте, где доски ската упирались в водотечник. Баушка задумалась, как тут лучше поступить. Самым разумным было бы слезть вниз, немного передвинуть лестницу и не торопясь собрать куриный продукт. Но баушка была уже в том возрасте, когда лишние движения не приветствуются, поэтому решила дотянуться так. И ведь дотянулась.

Ближайшие яички ловко ложились в ладонь и перекочёвывали в корзину. За дальними пришлось потянуться. Одно, последнее, не удержалось в подрагивающих пальцах и укатилось чуть далее. Уйти? Оставить его? Баушка колебалась.

Нет, надо попробовать достать. Оно, это яичко, небось, тоже на дороге не валяется. И хорошая хозяйка яйцами разбрасываться не будет. Баушка вытянулась в ниточку, так ей во всяком случае казалось. Но нет, пальцы едва касаются кругляша. Она поднапряглась ещё, растянув одни ей известные резервы, почувствовала, как лестница накренилась в противоположную сторону от её напряжённых усилий, поняла, что ногами лучше не давить, а кончиками пальцев потихоньку толкать яичко в нужном направлении.

У баушки всё бы получилось. Но… корова, будь она неладна. А, может быть, тут краюшка хлеба виновата? Или судьба уж такая?

Из-за пазухи выскочил кусок хлеба, тот самый, который предназначался изначально корове, но забытый баушкой в виду расстройства чувств, и упал недалеко от объекта своего назначения под лестницу.

Ночка, всё ещё задумчивая, стояла там же, смотрела на высокий плетень и уже стала забывать, что её недавно так расстроило. И тут — на тебе, аппетитная краюшка свалилась, словно снег на голову. Не совсем, правда, на голову, но достать её не стоило никаких усилий. И Ночка ломанулась напрямик, мощным округлым боком сворачивая лестницу в сторону и оставляя баушку на крыше без опоры и связи с землёй.

К счастья, опора была не единственной, в отличии от связи. Баушка к этому времени почти лежала животом на водотечнике. А теперь лежала без почти. Просто лежала. В ужасе. А ноги болтались в воздухе, что в её почтенном возрасте выглядело совсем уж несолидно. Айка это сразу уяснил. В носу его больно защипало и глаза наполнились слезами. Видя баушкины болтающиеся ноги, он чувствовал, что так не должно быть и готов был зареветь.

— О-о-х! И что ж это такое? Да как же мне теперича? — перепуганно причитала баушка, расстраивая Айку ещё сильнее. Она слегка скосила глазом, пытаясь оценить высоту с учётом новых обстоятельств. Высота была такая, что все её кости рассыпятся в прах, если что. Тут уж без вариантов. Баушка пыталась вспомнить, нет ли какой кучи под ней. Пригодился бы любой материал, будь то трава или навоз. Но нет, память ей подсказывала, что подходящие кучи навалены в других местах.

— Соломки б, Айка! — да, это тот самый случай, когда утопающий хватается за соломинку. Баушка с горечью осознала, что в их дворе всегда бывает народ, а тут вот, как назло, кроме Айки — никого. Да и соседей тоже. В Берёзовом Куте остались лишь старые и малые. Даже, если кричать, времени ждать подмоги уже совсем маловато.

Баушка почувствовала, что соскальзывает. Медленно, но верно.

Стала хвататься старческими руками за всё, за что можно ухватиться, а тем временем водотечник стал подозрительно потрескивать. Теперь стало ясно, что времени в обрез, и рано или поздно что-то произойдёт: то ли баушкины силы иссякнут, то ли силы водотечника.

Баушка сдалась первой. Уползая вниз, она на мгновение задержалась на вытянутых руках, корзинка болталась у плеча. Потом пальцы разжались, и, как в страшном сне, открылась бездна…

К счастью, ненадолго. Совсем скоро баушкины ноги встретились с Ночкиной спиной, не задержались на хребте, а скользнули по широкому боку и уткнулись в телёнка. Тот как раз интересовался, где это его мамаша находит вкусные коврижки. Под тяжестью неожиданного груза ноги его подогнулись, он упал. Правда, через мгновение телёнок вскочил и, задравши хвост, перепуганно ускакал прочь, но баушке он всё же помог опуститься на землю. Приземление было отнюдь не мягким. Баушка лежала под коровой. Та, хоть и дёрнулась, но зрелая солидность и дородность не позволили слишком резких движений. Она лишь торопливо отошла в сторону, инстинктивно перешагивая через хозяйку.

Хозяйка лежала в позе звезды и смотрела в голубое-голубое небо. Сначала просто смотрела. Потом сознание стало немного возвращаться. То, что у неё ничего не болит — это только видимость. Стоит ей шелохнуться, и тысячи переломанных косточек вонзятся в плоть. Поэтому она лежала и не шевелилась.

Потом небо загородила Айкина белокурая голова. Он с тревогой смотрел на свою старенькую подружку. Рот его был полуоткрыт и чистая слюнька, накопившись на нижней губе, сорвалась и полетела баушке в глаз. Но и это не сподвигло её начать движение. А… запах. Вдруг ясно и невыносимо завоняло. Баушка решила, что это её организм выкинул из себя всё то, что не захотел забирать на тот свет. Она немного поёрзала, проверяя свою догадку. Неясно. Потом пощупала рукой. С невероятным облегчением поняла, что всё, вроде, чисто. И зашевелилась уже посмелее.

Это были долгие охи и ахи. Но баушка всё же поднялась. Более-менее невредимая. Рядом валялась корзинка. Так вот откуда шёл запах. Протухшие на жаре яйца переколотились, смешались со свежими и издавали такую вонь, что баушка поспешила в огород закопать всю свою добычу. Следом за ней поспешил Айка. В кулачке он зажимал пучок соломы.

78

— Нет, милая, сначала домой, проведать баушку, поздороваться с братиком, а потом уж гуляй!

Тиша не посмела возразить, что не гулянье её влечёт, а тревога за подружку. Да и тон отца был непреклонен. Поэтому она набралась ещё немного терпения и приготовилась к встрече с баушкой и Айкой. Тем более, что она и по ним тоже очень соскучилась.

Во двор въехали, когда жаркое солнце повернуло к закату. Ворота открылись со страшным скрипом, заставляя Ивара поморщиться. Надо первым делом их смазать. Три недели его не было дома, и уже непорядок. Но страшный скрип не потревожил обитателей. Ивар и Тиша осмотрели двор.

Баушка и Айка лежали под яблоней на старой медвежьей шубе, памятка о деде охотнике осталась, и спали самым безмятежным образом. Тёмные тени от листьев трепетали на лицах, ветерок вытеснял летний зной из-под яблони, словом, глядя на них, Ивар подумал, что старым не так уж и тяжело живётся на белом свете. Пока более молодые спину не разгибают на знойном лугу, эти вон как приспособились. Но сердце его не потяжелело от зависти, наоборот, он был доволен, что наработавшись вволюшку на своём веку, баушка теперь, как сыр в масле катается. Он тоже будет стариком.

— Добрый день в хату. Встречайте нежданных-негаданных гостей, — весело прервал тишину Ивар.

Баушка открыла глаза, долго непонимающе лупала ими. Потом суетливо поднялась.

— Как же, как же, нежданных-негаданных. Очень даже рады мы с Айкой вам. Чичас на стол соберу, — и баушка торопливо пошла выполнять обязанности хозяйки.

Ивар внимательно посмотрел вслед. Что-то баушка вроде как прихрамывает. Не заболела ли часом?

— Эй, Айка, ну как дела? — подхватил он на руки проснувшегося сына.

— Ба… ба… — Айка показывал пальцем вверх, в сторону крыши и что-то старался рассказать.

— Что баба? Вон твоя баба, — Ивар указал в нужном направлении. Но Айка по-прежнему что-то рассказывал своё.

— У-у-у баба… бух, — круглые глаза его выражали эмоции, которые не могла выразить речь.

— Баушка, что это Айка рассказывает?

— Да приснилось, небось, что, — донёсся равнодушный голос от стола.

— Приснилось, сынок? А я тебе занятную игрушку привёз. Ну-ка погляди, — Ивар поискал за поясом выструганного из дерева конька, протянул сыну. — Мы его покрасим, будет рыжий конь…

Тиша уже облазила сараи, проведала их обитателей, побежала помогать баушке. И, только тогда, когда стол был заставлен котелками и кувшинами, когда все не торопясь поели, делясь новостями с разных сторон разобщённого семейства, когда вновь со стола всё прибрали и перемытые ложки опять лежали на своём месте, Тиша рванула за ворота.

79

Хыля лежала на полу и тихо стонала. Тиша оторопела. Такого ужаса она не ожидала. Бросилась к подруге.

— Хыля! Хылечка, — заплакала Тиша, — что с тобой? Вставай! — затрясла она подружку, пытаясь привести её в чувство.

— Тиша! Не трогай меня. Сейчас пройдёт. Не тряси, — попросила Хыля.

Услышав этот голос, пусть слабый, но вполне разумный, Тише стало легче. Она села рядом на пол и стала ждать.

— Не бойся, — в голосе Хыли не было сил, она говорила, не отрывая щеки от пола. — У меня так бывает. Это всё козявки, — Хыля усмехнулась.

— Какие козявки?

— Козявки? Хорошие козявки. Я думала, что они грызут мои ноги. А, оказывается, они грызут дорожки в ногах.

Тиша ничего не понимала.

— Дорожки в ногах?

— Да, дорожки… по которым силы приходят.

Не скоро Хыля пришла в себя настолько, что смогла сесть, прислонившись спиной к стене. Глядя на подружку, Тиша почувствовала, что в её сердце словно улёгся тяжёлый камень. Ох, не зря она места себе не находила. Хыля выглядела грязной, волосы спутались, одежда не стирана.

— Хорошо, что ты пришла. Помоги мне. Бабушка голодная. А я с утра с козявками воюю.

— Да с какими козявками?

— Потом расскажу. Бабушку надо покормить. Скотина голодная. Сейчас и я соберусь с силами, начну управляться.

— Сиди, — почти зло сказала Тиша. Сама никакая, а думает о бабушке и скотине. Но тут же упрекнула себя за такую несправедливость. А кто, кроме Хыли, о них подумает? Они сами зависят от неё.

Она схватила вёдра и побежала на колодец. По дороге слёзы ручьями текли из глаз. Она так надеялась неизвестно на что. А тут полная катастрофа. Хыля умрёт. Не живут люди на свете с такими болезнями. Ничего у них не получится.

Вернувшись с водой, Тиша принялась за работу: растопила печь, сварила кашу, покормила бабушку. Хыля тоже кое-как возилась по хозяйству.

— Пошли на речку, — позвала Тиша. — Ты вымоешься. Мы постираем одежду.

Хыля вздохнула. Сил не было. Хотелось лечь и лежать. Но она видела, насколько расстроена Тиша, и пересилила себя.

На реке чистая Хыля в одной рубахе лежала на траве. Тиша сидела рядом и слушала. Мокрое, выстиранное бельё висело на ветках ближайших кустов, сохло.

— …Я не знаю, козявки это или нет. Я их не видела. Мне просто так представляется. Я сначала их ненавидела, а потом поняла, что они мои друзья.

Тиша хмуро смотрела на подружку и молчала. Хылино лицо вдруг расцвело в лучезарной улыбке. Бледная, худая, но глаз не оторвать, до чего же хороша.

— Потому что… — Хыля сделала паузу, — вот где они были, — она указала ладонью на верхнюю часть бедра, — а теперь они здесь, — ладонь опустилась чуть ниже.

Тиша по-прежнему ничего не понимала.

— И вот отсюда и досюда они прогрызли дорожки. Там, внутри ноги. И по этим дорожкам пришла жизненная сила. Я здесь чувствую ноги, — торжественно закончила она.

Тиша тут только поняла. Она смотрела на Хылю и верила, и не верила.

— Чувствуешь?

— Да, здесь они стали живыми! — Хыля рассмеялась счастливым смехом.

— Так вытащила тётка иголку?

— Вытащила. Правда, не тётка, а дядька. Она привела дядьку. Ой, ты не представляешь, какой он лекарь! Свет ещё не видел такого лекаря! А сам будто хмурый, неласковый. Но это не так. Такой хороший человек! И с тех пор козявки, если это, конечно, козявки, взялись за дело. Почти каждый день грызут. Иногда ночью. Я страх, как боюсь, что когда-нибудь они не появятся. Сначала думала, что терпеть невозможно, а теперь как их долго нет, сама уж не своя. Тётенька оставила травку, чтобы я заваривала, когда больно будет. А я что-то боюсь пить заварку, вдруг травка их прогонит?

…Поздно вечером встревоженная Тиша встала перед отцом.

— Тятенька, мы завтра когда едем назад?

— Вечером. А что?

— Тятенька, — Тиша кусала губы от волнения. Ей страшно было ставить условия отцу. — Я завтра целый день буду у Хыли. Она совсем одна. Грязная. Она никак не справляется.

Ивар внимательно посмотрел на дочь и, неожиданно для Тиши, легко согласился:

— Ладно!

80

У Лябзи так и чесались руки заплести косичку как следует у Милани. Так ей нравилась старшая девчушка Михея. Такая серьёзная, несмотря на возраст. А как за братьями ухаживает, словно мать родная, а те её слушаются. Матери-то у них второй год как нет.

Лябзя сама с малолетства нянчилась со своими сёстрами и братьями, но всё у неё с криком, с воплями получалось. А эта Миланя не такая. Вот и любуется Лябзя. А вот косицу себе заплести не получается у девчушки.

Михей — мужик одинокий. Похоронил жену, совсем недавно похоронил отца с матерью. Детей дома оставить не с кем, вот и придумал взять с собой на покос. Им работать пока рано, сидят целыми днями у своего шалаша, играют, а Миланя приспособилась похлёбку варить. Отец, уходя на покос, разжигал небольшой костерок, просил соседей, чтоб присматривали. Вот Лябзя и присматривает, а Миланя кашеварит.

— Миланя, добавь вот этой травки, вкуснее будет. Вот столько, много не надо.

Лябзя с девочкой разговаривает непривычно тихо, даже робость какая-то проскальзывает. Та послушно добавляет траву.

— Чуешь, запах пошёл? А то давай ещё рыбки добавим. Оно, когда рыбки много, вкуснее получится.

— У нас рыбка больше нету.

— А вчера вечером твои братики помогали нашему Хомке ловить. Вот Хомка и поделится.

— А, можно?

— Конечно, можно. Один Хомка столько бы не наловил. А нынче вечером ещё наловят.

Лябзя — баба работящая, везде успевает. Про неё, другой раз скажут, мол, дураков работа любит, а дурак работе рад. Не умеет хитрить, не ищет своей выгоды. Где трудно, там и она. То сама побежит, а коль не доглядит, люди направят. Вот и старается, машет граблями, чтобы быстро всё получалось, вёртко. А как только перерыв, бабам детёнка покормить, или за старшими посмотреть, а то и на траве поваляться, Лябзя всё к Милане бегает. Михею ведь некогда, у мужиков особая работа, им нельзя отвлекаться. А Миланя, хоть и серьёзная девчушка, а всё ж дитё ещё. А Лябзе что? Разве трудно? Ей даже лестно, когда люди её просят о чём-либо.

И на покосе стала к Михею присматриваться. Спокойный мужик. Дочка в него, наверное. Бабу-то Михеиху, покойницу, Лябзя знала. Как же, в одном селе жили, как не знать. Даже родственницы дальние были, одного рода-племени. Хорошая женщина, весёлая, всё смешком да шутками, только пожила мало, хворь непонятная утянула на тот свет. Трое детёнков остались — мал мала меньше. Сначала бабка с дедом помогали, за детьми присматривали, а потом и тех не стало. Тоже, небось, лихо пришлось мужику-то одному с детьми.

И чего он сразу не оженился? Нестарый ещё. Конечно, к троим детям не каждая бы пошла. Девкам нынче подавай что полегче. А вот вдовица, или, скажем, если в девках кто засиделся, те бы с радостью пошли.

Лябзя незаметно для себя стала держаться недалеко от Михея. До чего ж ладный мужик. И сильный. И уже не хочется в его присутствии горлопанить. Стыдно как-то делается. Иногда забудется, начнёт кому-нибудь что рассказывать, а как взглянет на Михея, так и осечётся. Михей не смотрит в её сторону, а ей кажется, что ему неприятно. Она и замолчит.

А тут как-то спросил у неё водицы испить. Так она теперь про запас всегда держит. Вдруг ещё попросит. Сама она боится предложить, а то подумает ещё что. А вода хоть и тёплая, да всё же лучше, чем никакая. Где ж холодной напастись. Она б, конечно, не поленилась на родник сбегать, да опять неловко. Кто их знает, мужиков. Ещё смеяться будет над её попытками угодить.

Как-то утром, когда мужики уже косили, не выдержала:

— Миланя, дай-ка тебе коску переплету. А то нехорошо, что растрепалась. В кашу ещё попадёт волос — непорядок будет. Нам за собой надо строго следить.

Девочка посмотрела на тётку Лябзю, сняла платочек и молча повернулась к ней спиной.

81

— Как ушли? Куда ушли? Они же на зауключном лугу.

— Это они так сказали, чтобы их не искали.

— А теперь можно правду говорить? — Домна была так рассержена, что еле сдерживалась, чтобы не потрепать Тишу. — Признавайся сразу же, куда они пошли.

— Не знаю. Сказали, детёнка какого-то спасать. Может, даже сынка князя. Но сами точно не знают. Только это никому не надо говорить, так они сказали.

— Это не говорить? А что можно говорить? — Домна повернулась к мужу. — Слыхано ли дело? Одна ушла, второй ушёл. Это что же с семьёй делается? Это куда ж все разбегаются? За какой такой надобностью они по свету шатаются?

Ивар молчал. Домна редко когда выходила из себя. Но если это случалось, тут он терялся. Некстати вспомнилось, как и он в детстве с дружком хотели на купеческий корабль прокрасться, чтобы поплавать, повидать дальние страны. Правда, их быстро обнаружили, вернули родителям, те, как водится, полечили берёзовой кашей, чтобы впредь неповадно было. А он, уже потом, иной раз мечтал поглядеть одним глазком, как жизнь повернула бы, кабы получилось тогда у них.

Поэтому к таким поступкам относился с пониманием. Не одобрял, понятное дело. Мир большой, и пропасть в нём можно легко. Да только вот, с другой стороны, пропасть можно и в огороде. А смелые и сильные, да везучие, дома на полатях, небось, не шибко сидят.

Такое шатание в своих мыслях Ивар, понятное дело, держал при себе. Домна, если бы прознала, упрекать начала бы, что дети в его породу пошли, с неспокойной душой живут. Он бы и виноватый вышел.

— Ивар, что делать будем?

— В какую, хоть, сторону отправились? — вместо ответа спросил он у дочери.

— Не знаю.

— Значит, это княжеские дружинники навели их на мысль про детёнка. Значит, где-то они, ребята наши, что-то видели или слышали. Тут можно гадать до вечера, ничего не нагадаешь. Будем ждать. Скоро покос закончится, к тому времени что-нибудь прояснится.

— Что они ещё сказали? — мать попыталась вытрясти из Тиши ещё какие-нибудь детали.

— Сказали, что вёрткие, — Тиша уже хлюпала носом. — С ними ничего не случится. Они ловко убегут, если что.

— Ага, вот возвернутся, от моей хворостины небось не убегут. Я не посмотрю, что ловкие, сидеть они у меня долго не смогут. Хватит реветь, пошли тётку Мамалыху обрадуем. Она-то ещё не знает, какой её сынок вёрткий.

82

У Бажены с утра заболел живот. Вместе с болью пришла надежда, что всё ещё можно поправить. Поэтому продолжала неистово таскать пуды сена. Мать искоса поглядывала за неуёмной работоспособностью дочери, понимала, чем она вызвана и помалкивала.

Ярина тоже наблюдала. Но подойти к девушке боялась. Последний раз она от неё чуть граблями не получила.

— Ты что ко мне привязалась, как банный лист? Иди отсюда, пока не огрела.

И Ярина отошла.

Вечером началось кровотечение. Бажена ушла подальше от шалашей, от людей, к дальней скирде. Пока шла по полю, ещё держалась — боялась привлечь ненужное внимание, у самой скирды заревела в голос, согнувшись в три погибели, кое-как доковыляла, упала в сено. Боль разрывала внутренности, заставляла кататься по сухой траве, выть диким зверем.

Ночью боль прекратилась. Бажена лежала, смотрела на великое множество звёзд и чувствовала, как жизнь медленно, но неуклонно уходит из неё. И чужая жизнь, если так можно сказать о жизни ребёнка, и своя.

Страшно не было. Было какое-то облегчение, что скоро всё закончится. И ещё неясное желание, чтобы никто не потревожил.

А перед глазами простиралось звёздное небо. Далёкое и холодное. Равнодушное, но не жестокое.

И Бажена почувствовала, как и сама наполняется холодом. Но не тем, от которого пробивает дрожь и слезятся глаза. А другим: вечным, недоступным, бесчувственным. Этот холод прогонял стыд и боль.

Говорят, что звёзды — души умерших людей. Они наблюдают за живущими. Правда ли это?

Бажена попробовала поискать свою бабушку. Может быть, эта? Мигает, не слишком яркая, но взгляд почему-то за неё зацепился. Бабушка. Любимая. Как там тебе на небе? Смотришь ли ты сейчас на свою непутёвую внучку? Не такой судьбы мы с тобой ждали. А пришла вот такая. И никто в этом не виноват, только твоя дурная девка. Прости меня.

Когда Стожары продвинулись далеко на запад, свидетельствуя о позднем часе, зашуршало сено. Кто-то лез к ней. Замер.

— Кто там? — Бажена удивилась, насколько слаб её голос. «Не услышали» — подумала она, но повторить громче не было сил.

Несколько мгновений стояла тишина, потом голос, который не уступал в неуверенности голосу Бажены, произнёс:

— Это я.

Ярина. Замерла, боясь, что Бажена её вновь прогонит. Но та произнесла:

— Иди ко мне.

Ярина поползла на голос. Легла рядом с Баженой.

— Возьми меня за руку.

Ярина нащупала в темноте руку девушки, и уже не удивилась её вялости и холодности. По примеру Бажены легла на спину и стала смотреть в всё то же небо.

— Знаешь, я благодарна тебе, что ты не дала мне прыгнуть в реку, — чтобы разобрать тихие слова, Ярине пришлось замереть. — Не хочу быть русалкой. Лучше уж на небе звёздочкой. Рядом с бабушкой. Наверное, я буду маленькой и тусклой звёздочкой. Буду смотреть, как вы дальше будете здесь… Без меня…

Тишину больше не нарушали ничьи слова. Медленно или быстро уходило время. Навсегда.

Когда на востоке зародился новый солнечный день, Ярина спала, держась за руку уже мёртвой подруги.

83

На берегу Русы горел одинокий костёр. А вот народ собрался вокруг него весьма многочисленный. Но только молодёжь. Старые мужики и бабы спят, утомившись после покоса. Оно и не удивительно, почти месяц жили в шалашах, работали не жалея себя. Но всё, закончили. Не сегодня — завтра домой. Ну может, дня через два. Обычно оставались на пару дней, пока общество поделит заготовленное сено по дворам, по работникам, позаботится-распределит сиротам и вдовым, тогда уж и со спокойной душой в Берёзовый Кут.

Погода в этот покос была как никогда, самая что надо. Ни одного ливня, всё высушили на славу. Но суставы стариков стали подсказывать, что скоро Перун нагонит туч. А, пусть гонит, теперь не страшно.

Словом, всё бы хорошо, если бы не гибель Бажены. Все последние дни Ярина сильно горевала по подруге. А то, что Бажена стала «заложенной», только усиливало её печаль. Но вместе с печалью было и другое чувство, близкое к недоумению. О чём они с Баженой думали? О каких звёздах? Как они могли забыть, что заложенных покойников не принимает мать-земля, что бродят они неприкаянные и злобные среди живых людей, в услужении нечистой силы.

Вот молодые парни и девки и стараются сбиться в кучи с наступлением темноты. Страшно стало на покосе.

Днём о Бажене почти не говорят, по вечерам тем более, но думки вертятся тревожные.

Накануне днём вылили в овраг, где она теперь лежала, заложенная брёвнами и ветками, несколько бочек воды из Русы. Потому как если её начнёт мучить жажда, не видать им в следующем году высокой травы на лугах, всё иссушит.

И страх вытеснял из памяти добродушную, весёлую девушку. А на её смену приходила другая Бажена, злобная и мстительная, такая, какой она никогда не была.

Ярина никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой среди множества односельчан. Их страхи она не разделяла. Чуть ли не всеобщий гнев на девушку усиливал её жалость к ней. Да, в последнее время с ней было сложно. Но ведь она в отчаянии была. Да, чуть не огрела Ярину граблями. Но ведь не огрела же. Это всё её беда творила, а не Бажена. А общество? Сколько людей, сколько умных голов, вон как сено справедливо делят, не забывают ни вдов, ни сирот, а Бажена на их глазах пропадала. И что? Пропала.

И Глеб её не понимал. Молча выслушивал, но той поддержки, которую она всегда ощущала, теперь не было.

Сегодня они с Глебом тоже пришли к костру. Ноги сами привели. Сели у огня. Но спустя несколько минут Ярина об этом пожалела.

Ярослав. Хохочет, девок задирает. Особенно прицепился к красавице Досаде. Та хоть и смеётся, принимает заигрыши, но как-то с опаской. Ярина с возмущением повернулась к Глебу, ну как так можно? И осеклась. Да что это с ним? Вот уж дня два молчит, слова не вытянешь, думает о чём-то. И сейчас смотрит в огонь не мигая. И нет ему дела ни до Бажены, ни до Ярослава с Досадой, ни до Ярины.

Девушка почувствовала, как тяжёлая тоска нашла лазейку в её сердце, и теперь тёмной струйкой заполняет его.

— Глеб, — окликнула она.

Услышав своё имя, он обернулся, несколько мгновений смотрел на неё равнодушно, словно не узнавая, потом вновь повернулся к огню.

В это время разыгравшийся Ярослав случайно задел Ярину, пребольно ударил её сзади в спину. И, вместо того, чтобы хоть как-то загладить свою оплошность, продолжил веселиться с Досадой.

Ярина на какой-то волне гнева вскочила на ноги, повернулась к Ярославу и яростно, чётко разделяя слова, не думая, словно кто-то говорил за неё, произнесла:

— Веселишься? Забыл уже Бажену? И ребёнка своего нерождённого забыл?

На минуту парень растерялся, но потом безумная ярость охватила и его. Все последние дни он старался вернуть себе былое расположение духа, смерть девушки, в которой была и его огромная вина, терзала его. Но ведь как-то надо продолжать жить. И лучше сделать вид, что ничего не произошло. Лучше сказать во всеуслышание, мол, дура эта Бажена и жить дальше. Но эта тихоня при всём честном народе посмела обвинить его. Ярослав сжал кулаки, но сдерживал себя. Желание ударить в лицо этой блаженной было очень велико, казалось, что так он избавится от боли. Ярость затмевала разум.

И Ярину продолжала нести какая-то неведомая сила, не давала остановиться. Слова словно сами складывались в невидимый огромный кулак и ударяли в самое болезненное место:

— Правильно, веселись, пока время есть. Потому что Бажена к тебе первому придёт за ответом. Не спи, жди.

Где-то на задворках сознания Ярина ощущала всеобщее оцепенение и звенящую тишину. И удивилась, что у неё вырвались такие слова. Она же так не думает на самом деле. Или думает? От злости совсем ничего не соображает. Потом поняла, что Ярослав уже не может сдержать свой гнев и сейчас её ударит. Но Глеб в последнюю секунду закрыл собой свою невесту. Хмурый, он стал между двумя противниками и мрачно посмотрел на Ярослава. Ярины никто не посмеет коснуться, пока он жив. В напряжённом долгом молчании все ждали… Наконец, Ярослав опустил кулаки, отошёл в сторону.

— Пойдём, — тихо сказал Глеб, взял Ярину за руку. Девушка молча повиновалась.

Как только позади остались освещённые огнём участки, Ярина почувствовала, что напряжение сменяется рыданиями. Она горько-горько заплакала. А Глеб, словно не слышал, всю дорогу шёл молча. И Ярине, на смену горю о погибшей подруге, пришёл страх за себя и своего жениха. Что с Глебом? Почему она его не чувствует? Почему он стал чужой?

…А у костра сидел Ярослав, обхватив голову руками.

— Не-е, так говорила, словно ведьма. Словно порчу насылала, — раздался чей-то перепуганный голос, — у меня прям волосы дыбом.

— А ведь на прошлую Купалу, как-будто Ярина не смогла прыгнуть через костёр? Обожглась вся? — голос Агнии был тих и полон раздумья, но его услышали все.

— Ведьма, — кто-то тихо ахнул.

Ведьма. Как это раньше никто не догадался?

И никому в голову не пришло, что в этом году через костёр выше всех прыгнула как раз Бажена. А это сулило долгую жизнь.

84

О том, как печально и страшно, что Бажена уже не вернётся домой в родной Берёзовый Кут, как удивительно, что не знала она, не догадывалась, о своей дороге в один лишь конец — на покос, об этом с горечью рассуждали Лан и Маниша, когда лунная дорожка привела их к обрыву над рекой. Здесь и просидели весь вечер, пролетевший так быстро, что долго грустить было никак нельзя. Поэтому о погибшей девушке вскоре забыли, наслаждаясь летней светлой ночью, которая была такой стремительной, что едва успели вглядеться в любимое лицо, запутаться нежно в пальцах друг друга и слегка коснуться сухими, чуть шершавыми губами, как пора по домам. По шалашам, вернее сказать. Отец Маниши сердитый, хоть и спит непробудно с раннего вечера, а ну как узнает, что дочь в поздний час ещё не вернулась — худо будет.

Пошли по той же тропинке обратно. И вновь не заметили, как дошли, словно их дороги стали удивительно короткими. От шалаша выскочила сердитая Манишина мать, зашептала, озираясь назад:

— Где вы так бродите долго? Уж отец просыпался, спрашивал про тебя, гулёну. Я сказала, что на двор вышла. Бегом спать.

Так и пришлось расстаться, даже не прощаясь. Даже не успели напоследок что-то важное сказать, в глаза как следует не заглянули, лишь руками встретились жадно. Как же это так?

Хорошо, что завтра можно постараться успеть всё, на что сегодня времени не хватило. Эх, скорей бы завтра.

Лан ночевал в стогу недалеко от шалашей. Там, на волюшке, под открытым небом, в ароматном сене благодать. Скорым шагом направился к своей копне, и дорога вновь обрела свои длинные сажени, как ей и полагается.

Луг, залитый голубоватым лунным светом, был весь словно на ладони, если постараться, можно разглядеть каждую торчащую былину. А человека он и не заметил поначалу. Уже и прошёл мимо, но что-то насторожило, заставило голову повернуть в сторону.

И сердце Лана перепуганно дрогнуло. От неожиданности, или от неестественности. Потому как человек неподвижно сидел в ночи, опираясь руками на торчащие колени и смотрел вдаль. На проходящего мимо Лана он даже не посмотрел.

— Эй, ты чего тут расселся? — Лан постарался, чтобы его голос прозвучал по-мужски грубо, но получилось не очень. Скорее по-детски перепуганно.

Человек медленно обернулся и удивлённый Лан узнал Глеба.

— Ты что тут сидишь? — в голосе Лана звучало облегчение.

— Вот, сижу, — после паузы неохотно ответил Глеб.

— А где Ярина?

Глеб невесело усмехнулся.

— Надеюсь, спит у себя.

— Ну, если она не с тобой, значит — спит, — в отличие от уверенных слов, в голосе слышалась растерянность.

Глеб на это промолчал. Лан потоптался на месте, потом решительно направился к сидящему парню.

— Рассказывай! Что случилось?

— Лан, иди себе.

— Никуда я не пойду, — сказал Лан и сел рядом.

— Ладно, тогда я уйду.

Но Глеб замешкался на какое-то время, а потом почувствовал, что сил подняться и куда-то идти не было. Ноги налились тяжестью.

— Ай, ладно, может, и хорошо, что ты мимо шёл. Может, и надо кому-то сказать… — Глеб замолчал.

Лан от такого начала не ждал доброго продолжения. Мысленно он перебирал причины по которым могла на Глеба напасть непонятная беда, но толком ничего в голову не приходило.

— Сегодня ходил к бабке Лещихе…

— Заболел никак? Или по какой-нибудь другой надобности?

Бабка Лещиха была захудалой лекаршей, знала кое-какие травы, могла полечить нехитрые болезни, что-то отшептать и нашептать.

— По какой ещё другой надобности я пойду к Лещихе? Нет у меня другой надобности.

Лан ничего не понимал. Глеб не выглядел больным. Но и здоровым его никак не назовёшь. Такой тяжёлый и неповоротливый разговор выматывал. Но Лан понимал, что лучше набраться терпения. Поэтому молча ждал.

— Да, заболел получается. Сначала по ногам пошли. Я особого внимания не обратил, думаю, мало ли что, само пройдёт. А теперь и везде. Вот посмотри, если увидишь, конечно.

Глеб задрал рубаху и Лан увидел чёрные пятна на животе и груди Глеба.

— На лице пока нет.

Лан промолчал. Потому что только сейчас понял, что на лице Глеба не ночные непонятные тени, а такие же пятна, как и на теле. Тот ещё об этом не знал. Лан едва сдержал себя, чтобы не отодвинуться подальше от больного парня.

— А Лещиха что сказала?

— Не знает она что это. Что-то там пошептала, какую-то гадость дала выпить, вот и всё лечение. Сказала, что кабы беды я не принёс всем.

— Какой беды? — но Лан и сам догадался. Мор.

— Ну, Лан, мне, значит, пора.

— Что пора? — голос Лана дрогнул.

— Надо уходить.

— Куда?

— Куда подальше. В лес, куда же ещё?

— А Ярина знает?

— Не смог ей сказать. Она и так горюет по Бажене. Да и не знал я ещё тогда, что новая беда приключилась. К бабке Лещихе я уж потом ходил, как Ярину проводил. И теперь уж не скажу. Ты, получается, последний, с кем я говорю. И с тобой пора прощаться. Да сил нет…

Глеб с трудом поднялся, постоял немного, посмотрел на Лана.

— Прощай, брат. Думал, ты мне братом будешь, так позволь мне сейчас тебя так назвать. И просьба у меня к тебе будет… Дойди до отца моего, расскажи ему всё, что слышал сейчас от меня. Да передай, что если я жив буду, весточку пришлю. Ну, а если от меня не будет никаких вестей, значит меня уже нет в живых. Пусть шибко не печалится.

85

При дележе сена обычно весёлый шум и гам, но только не сегодня. Сегодня общество напугано и не громогласно. От кучки к кучке народа распространяются тревожные слухи.

— Слыхали про Глеба?

— Да, Лещиха сказала. Непонятно пока что.

— Это, по всему видать, Бажена злобствует, попомните моё слово, ещё не то будет.

— А сказали, что вроде Ярина…

— Что Ярина? Да ты что!?

— Вот уж правда, в тихом омуте…

— Гляньте, гляньте, Прокопий идёт…

— Лица на нём нет. Во, жену год назад схоронил, а теперь и сын пропадает.

С приближением отца Прокопия все замолчали, посторонились, ждут, что он скажет. Такие вещи от общества скрывать не следует.

— Вот такие дела, значит, — казалось, отец Прокопий постарел за одну ночь. Покрасневшие глаза от вытирал рукавом. Глядя на его горе, многие бабы прослезились. — Не знаю, не ведаю, что случилось, какая такая внезапная хвороба напала на сына. Бабка Лещиха видела, сказала, что ничего хорошего… Ушёл, значит, он куда подальше, чтобы на общество не перекинулась эта зараза. Не поминайте лихом моего сына, люди добрые, — Прокопий поклонился в пояс и повернул назад. Тут уж сердца и у многих мужиков защемили, а про баб и говорить нечего. Вслед сутулой спине Прокопия понеслись причитания самых голосистых. Как водится, стали ещё тщательнее искать виновных. По всему выходило: либо Бажена, либо Ярина. Больше, вроде, некому.

— А, може, надо было к волхву? Тот бы разобрался, что за хворь…

…Возле шалашей тихо, людей нет, одна семья Видборичей в полном составе. Не пошли на всеобщий делёж сена, не до того. Пока переживают одну беду, не ведают, что другая притаилась у порога. Тревожно поглядывают на бледную Ярину. Та сидит оглушённая новостью. Глаза огромные.

— Куда он ушёл? — спрашивает в который раз у Лана. — Он ведь должен был хоть что-то сказать.

— Сказал, в лес. Если жив будет, даст весточку отцу, — послушно повторяет не в первый раз Лан.

— А про меня? Про меня что-нибудь сказал?

— Сказал, что надеется, что ты у себя в шалаше спишь, — наконец выдавил из себя Лан фразу, которая смутила его ещё ночью.

Ярина замерла, в лице ни кровинки. Домна с тревогой поглядывает на дочь, боится. Наконец, не выдерживает:

— Ну давай, теперь и ты беги из дома! В тёмный лес. Только вот что, доченька. На этот раз я поумнее буду. Хватит! Крепко много воли вам отец дал. И вот чем эта воля кончается — побегами. Только, милая, у тебя это не получится. Глаз с тебя не спущу. Под замок сама посажу, спать со мной будешь, но ты-то уж не убегишь.

Ярина с недоумением поглядела на мать. Казалось, она не понимает, о чём та толкует. Домна сама побледнела, вспомнив недавнюю болезнь Ярины, когда мысленно уже навек прощалась с ней.

— Яринушка, доченька, да не переживай ты так. Всё наладится. Выздоровеет, вернётся.

— Выздоровеет, вернётся? — Ярина покачала головой. — Ты не понимаешь.

— Что? Чего я не понимаю?

Но Ярина на это ничего не ответила. Да и как матери объяснить, что оставила она в последнее время Глеба, совсем забросила. Думала, что беда с Баженой, а беда и за её женихом ходила по пятам.

Ещё вчера на Глеба обижалась, что он её мало замечает, а оказалось, что его она не видела совсем.

…Пыря наблюдала за дочерью. Агния не торопясь ходила от одной кучки народа к другой. Там скажет что-то, словно невзначай, там кивнёт головой. После повернула к шалашу. Пыря поколебалась: то ли подождать делёж, какое ей сено выделят, в какой скирде, то ли идти за дочерью. Не выдержала, пошла к шалашу. Агнию застала, когда та заканчивала седлать коня. Свою чёрную кобылку Агния поменяла у односельчанина.

— Ты куда это собралась?

— Домой. Тут уж делать нечего, — Агния легко вскочила в седло и поскакала.

— Постой, — закричала Пыря, но дочка словно не слышала.

Пыря почувствовала, как её наполняет гнев. «Да сколько ж можно? Да я тебе совсем пустое место? Ну нет, доченька, на этот раз по-моему будет. Хватит, кончилось моё терпение!»… Ещё долго Пыря мысленно разговаривала с дочерью, а сама нервно запрягала старенькую кобылу и бросала в телегу свои немногочисленные вещи.

— Но-о, — вскоре ударила прутом по костлявому крупу лошади и тронулась в путь.

— Куда ты, Пыря? — удивилась шедшая мимо Лябзя.

— Домой, — сухо ответила Пыря.

— А сено?

— Лябзя, не в службу, а в дружбу, догляди, какое мне сено дадут. И где.

— Ладно.

И Пыря махнула рукой, прощаясь.

86

— Теперь самая черничная пора, — задумчиво поделилась баушка своими мыслями.

Айка, раскрыв рот, внимательно посмотрел на старушку.

— Так, можа, сходим в лес? — предложила она Айке. — А то так и останемся без черники. А мы ба и так поели, и насушили ба, потом пироги с ягодами спекли, знаешь, как вкусно?

— Дя, — согласно кивнул Айка. Он всегда был согласен с баушкой.

— Ну, тогда завтра с утра, как управимся, так пойдём.

На следующее утро, когда ещё роса не сошла, по пыльной дороге шагали в сторону леса худенькая шустрая старушка и маленький беленький малец. В руке у старушки была довольно объёмная корзина, у мальчугана лёгонькое берестяное лукошко.

Впереди показалось деревенское стадо во главе с пастухом.

— Ишь, смотрит, — пожаловалась баушка Айке. — Кабы лешему чего не нашептал, старый пень.

Но проходя мимо не забыла ласково пропеть:

— Доброго здоровьичка вам и нашему стаду.

— Ай, по грибы собрались?

— По грибы, да по ягоды. Что найдём, от того не откажемся.

— Далеко не ходите, медведи балуют. Тут вот от краюшку много и грибов, и ягод.

— Благодарствуйте на добром слове, — опять пропела баушка, не замечая, что обращение на «вы» выдаёт её недоверие и неприязнь.

— Ишь ты, медведем пугает старый хрыч. Ясно, что жадобится. И ведь самому-то нельзя есть ни грибов, ни ягод. Сам не ам, и другому не дам. Не боись, Айка, брешит дед Яшма… Хотя, с другой стороны, какой лес без медведя? — баушка чуть замедлила шаги. Ну, как говорится, волка бояться — в лес не ходить. А что волк, что медведь, для баушки одинаково приятны. И в лес она ходила всю жизнь — ничего, обходилось.

Подойдя к первым деревьям, отыскали подходящий пень, положили угощение для лешего.

— Знаешь, куда пойдём? — спросила баушка. — Помню по молодости бегали с девками в одно место. Далековато, правда, зато ягод — силушка невиданная. И все крупные. Теперь всё больше в ту сторону ходят, — баушка махнула рукой, указывая направление, — к старому болоту. Там тоже черничные места. Но наши бабки, которые на сенокос не попали, там уже всё, небось, облазили. Одна Крыпочка чего стоит. Надысь видала, как плетушку тащила. По всему видать — тяжёлая была. Прикрыла сверху травкой, чтобы кто не сглазил. Ну, меня-то не проведёшь. Ягод набрала — чего ещё? Эта Крыпочка и по молодости была страсть кака шустра до ягод. Видать, слово заветное знает. Ну, а мы пойдём в моё место. Туда мало кто дорогу помнит.

Айка не возразил. Пошли.

— А то садись ко мне на горб, — предложила баушка. — А то заморишься. Туда неблизко иттить. Давай, лукошко своё ко мне в корзину кидай, а сам лезь.

Баушка согнулась в три погибели, Айка привычно залез к ней чуть ли не на шею, обхватил двумя руками голову.

— Во, так-то быстрее дойдём. Ты лёгонький, словно пёрышко. Вроде и ешь хорошо, а всё уходит куда-то. Вот назад — не взыщи, сам пойдёшь. Назад мы ягоды несть будем.

Поляночку своей молодости баушка нашла, на её же удивление, быстро, хоть и пришлось протопать несколько вёрст. Крупная черника, словно на ладони, лежала никем не тронутая, и баушка тут же, двумя руками одновременно, стало её собирать. Айка некоторое время стоял рядом и наблюдал. Баушка забыла про всё. Теперь её зови — не дозовёшься, тереби — не обратит внимания. Села на колени и так продвигается по поляночке. Одной рукой срывает с одного кустика, норовя захватить ловким движением полную жменю тёмных ягод, вторая рука действует на другом кустике точно также, глаза устремлены вперёд, примечают новые цели, корзина как-то незаметно для Айки, продвигается следом за баушкой, наполняясь и тяжелея.

Айка вздохнул и посмотрел по сторонам.

Сосны, берёзки и какие-то ещё деревья расступились, давая место зелёным кудрявым травкам. Солнечные лучики, пробиваясь сквозь кроны деревьев, разбивались на множество тёплых жёлтых пятнышек и качались на листиках. Один из них уселся прямо на нос Айки и пощекотал его. Айка чихнул.

— Будь доров, большой расти, — машинальной скороговоркой пробурчала баушка, не поднимая голову от зелёного ковра.

Айка, словно кто-то подтолкнул его, шагнул вперёд. Он присел на корточки и внимательно посмотрел на кустик. У-у-у, сколько их тут! Толстенькие, гладкие, прохладные на ощупь. Айка сорвал одну ягодку и положил в своё лукошко. Посмотрел на результат. Красиво! Ягодка весело каталась по дну.

Айка пошёл посмотреть, что делают ягодки у баушки в корзинке. Нет, не катаются, плотно лежат друг на друге и не шелохнутся.

Вдруг неподалеку зашуршали кусты. Айка сначала испугался, но не заплакал, а выпрямился в полный рост и стал смотреть. В кустах, густо рыча, показалась бурая здоровая голова с круглыми ушами, потом и вся бурая фигура вышла.

«Собака, — подумал Айка. — Только большая очень». Собак он не сильно боялся, тем более, эта не гавкала. Она встала на задние лапы и стала смотреть на мальчика.

«Ух ты!», — подумал Айка, такого он ещё не видел.

Собаку Айка, по всей видимости, не очень заинтересовал, потому что она опять стала на четвереньки, повернула и, по-прежнему густо рыча, скрылась в тех же кустах.

— Ба… ба! У! У! — опомнился Айка и захотел поделиться своей радостью.

Но баушке это было не интересно. Она даже головы не повернула.

Айка вздохнул и вновь присел над кустиком…

Лишь когда у баушки ягоды стали скатываться с горки своих собратьев, что уже возвысились на верхним ободком корзины, она оглянулась. Довольно живо и перепуганно. Но увидев неподалёку Айку, облегчённо перевела дыхание.

— Ну, что, набрали, вроде.

Айка стал рассказывать баушке про большую собаку, но она перебила:

— Пойдём домой, поздно уже. Туда-сюда, и коров на обед пригонят. А наша под воротами что будет делать? Пошли.

Айка послушно поковылял следом.

87

Совсем немного прошли они от черничной полянки, как вдруг баушка резко затормозила. Не ожидавший этого Айка врезался в родную старушку и тоже затормозил. Баушка прижала пальцы к губам:

— Ш-ш-ш!

Молчавший до этого Айка лишь захлопал глазами.

Баушка поставила корзину на землю и, поднявшись на цыпочки, стала что-то рассматривать сквозь кусты. Нижние ветки были более густые и не давали Айке посмотреть. Он потихоньку отодвинулся чуть в сторону.

Какой-то скрюченный дядька… Тащит хворост… Шатается… Падает, встаёт, наклоняется за рассыпанными ветками, собирает их и опять тащит волоком по земле… Ему, кажется, тяжело… А-а-а, он строит шалаш. Кособокий, неаккуратный, больше похож на наваленную как попало кучу, Забава и то лучше умеет. Сел, обхватил руками голову и закачался из стороны в сторону, до Айки донеслись неясные звуки, похожие на стон.

Баушка долго смотрела, потом, пятясь задом и увлекая за собой Айку, стала отходить назад. Не забыла и про корзину с ягодами.

Только отойдя на значительное расстояние осторожно произнесла:

— Это неспроста.

Айка не понял. Но баушка и сама не очень понимала.

— Ты видел его рожу?

Айке смутно представилось что-то тёмное. Он было подумал, что это грязь.

— Это — пифик, — заявила вдруг баушка после некоторого размышления. — Живут такие дикие люди на краю света. А этот на наш край пробрался. Наши-то купцы бывали в чужедальних землях, рассказывали про пификов. Ликом чёрные, а сами покрыты шерстью. У этого на голове шерсть рыжая. На руках тоже, вроде. Ты не рассмотрел? У тебя глазки зрячие.

Айка не рассмотрел, но на всякий случай сказал:

— Дя…

— А одет в нашу одёжу. Неспроста всё это… Ты видел, как он кувыркался? Пифики и ходить толком не умеют. По деревьям всё больше лазят. На деревьях и строят себе гнёзда. Это мы одного видели, а сколько их там? Невиданно и неслыханно, небось. Во, придут в Берёзовый Кут, пока наши на покосе и…

Баушка взглянула на перепуганного Айку.

— Надо иттить к волхву. Прямо сейчас. Ягоды мы пока спрячем, чтобы с ними не таскаться, и пойдём. Надо рассказать.

На повороте лесной дороги в сторону Берёзового Кута баушка спрятала корзину в кусты, накрыла ягоды зелёными ветками. Айка рядышком поставил своё лукошко. Тоже сверху положил листик.

— Пошли.

Сказать по правде, Айка устал, но глядя на встревоженную баушку, не стал жаловаться.

Без корзины баушка шла быстро, подгоняемая беспокойством. Вот и двойная сосна. Баушка, не тратя даром время, с ходу ударила в небольшое било, подавая знак волхву и уселась на пригорок. Айка уселся рядом и прислонился к её костлявому боку, головой выбирая место помягче.

— Давненько нам рассказывал Ямолка про этих пификов. Я тогда ещё маленькой была, а помню. Ямолка ездил с купцами в дальние земли, где живут другие люди. Всякие разные… Есть и с виду нормальные — богатые. Дворцы построили невиданные… А есть и дикие, пифики эти. Как вроде и не люди вовсе… Кто их знает? Там и речь другая, и звери у них другие в лесах живут. А то, вроде, у них и нет лесов. А голая земля… Камил есть такой. Это здоровая лошадь с горбами на спине. И до того он страшный, что, даже придя на речку испить водицы, сначала эту водицу копытом взбаламутит, чтоб не видеть своей рожи. Во как…

Но Айка уже спал и не слушал баушкин задумчивый рассказ о пификах и камилах, о чужих дальних странах и их обитателях, которые, кажется, проникли и на их территорию. Не слышал он, как подошёл волхв. А жаль. Его-то и хотелось увидеть. Сколько раз слышал, но встретиться ещё не довелось…

— Вставай, Айка! Вставай, говорю. Во, разоспался, И не добудишься.

Айка открыл сонные глаза, оглянулся, вспомнил где он и послушно встал.

— Пойдём, солнце уже скроется скоро. Пойдём, корова не доена.

Баушка схватила внука за руку и потащила в обратном направлении.

— Где тут наши ягоды? — дойдя до придорожных кустов, в которые они спрятали корзины, баушка сразу полезла туда, но вскоре перепуганно ахнула. Корзина, пустая корзина, стояла на месте, даже ветки, чуть увядшие, покрывали дно, а ягод — как не бывало.

— Да какой же обдувало тут похозяйничал?

Кинулась баушка туда-сюда, а нет никого. Лесная дорога, насколько её возможно просмотреть, пуста.

Айка присел на корточки перед своим лукошком: листик лежит. Поднял он его, а под листиком ягодка — цела-целёхонька, по прежнему весело перекатывается по дну.

88

После обеда в соседнем дворе послышался шум. Хылино сердечко болезненно сжалось. Только сейчас она осознала, как спокойно ей было без соседей, и как неприятно будет опять увидеть Агнию.

Заглянула в щель. Так и есть — Агния.

Ближе к вечеру вернулась и тётка Пыря. Как только въехала в ворота, бросила не распрягая лошадь посреди двора, ринулась в бабкину землянку. У двери остановилась на мгновение. Сколько лет не касалась её рука старой с многочисленными трещинами щеколды. Ей даже показалось, что она забыла, как та выглядит. Но как только взглянула, поняла, что всё осталось в памяти, никуда не делось. Столько лет, а будто вчера. Тёмный бабкин взгляд, её детское острое любопытство и материнская жестокость…

Пыря решительно толкнула дверь.

Агния вздрогнула от неожиданности. А увидев мать, даже немного растерялась.

— Ты чего?

Но Пыря молчала. Она с каким-то сожалением переводила взгляд с одного тёмного угла на другой, потом посмотрела на дочь.

— Ведьмин закуток, — усмехнулась горько она. — Что паучихи в потёмках липкую паутину ткут, так и вы с бабкой.

— Чего ты сюда пришла? — опомнилась Агния. — Уходи.

— А и уйду, тошновато здесь находиться. Поэтому — уйду, не тревожься, но не раньше, чем ты расскажешь, милая доченька, змея подколодная, что с Глебом натворила. Можешь не торопиться. Я подожду. — Пыря решительно прошла к столу и уселась на лавку.

Агния усмехнулась:

— А тебе что за беда? Вечно тебе чужие люди дороже своих.

— Дороже своих у меня никого не было и нет. За тебя сердце на полосочки изорвалось. За Еремея… Но и чужие люди, как ты говоришь, не звери лютые. У них тоже душа, тоже боль, им тоже счастья хочется. И не нам его отымать.

— А почему не нам? Ну, ты, коли не нравится, не отымай. А мне так очень по сердцу отнимать чужое счастье.

— И что выгадала на этом? Агния! Какую корысть получила? Пока чужое счастье рушишь, где твоё блудит? Почему же оно дорожку к тебе никак не найдёт? Может, поэтому? Может, не приходит оно к таким, как ты?

Агния злобно захохотала:

— Ага, к таким, как ты оно приходит. Много ты его видала? Счастья-то? Так что лучше помолчи, о чём не знаешь. Не тебе меня учить.

— Может, ты и права, доченька. Может, я всё своё счастье, как песок между пальцами просыпала. А, может, не пустила я то счастье к себе. Потому, что считала себя недостойной того счастья. Так и жила всю жизнь, собственной тени остерегаясь. А счастье такими трусливыми, может, брезгует. Кто ж знает? Теперь остаётся только гадать: может — не может. Только я, доченька, пришла не про счастье толковать, а узнать про Глеба.

— А про Глеба ты уже и опоздала узнавать. Ну, может, два-три дня ему осталось. Потом — всё.

— Так и всё? Неужто, нет средства?

— Средства от всего есть, только кому ж по силам эти средства понять? Слыхала, небось, старый Добрыня рассказывал: «Не спеши срывать огонь-цветок папоротника, а накройся платом и жди. И мимо того места будет пробегать всякое растеньице и шептать про свою силу…».

Агния довольно похоже изобразила неспешный голос старика. Потом зло засмеялась:

— Вот всю ночь на Купалу я и слушала лесные тайны. А если и тебе стало интересно — иди тоже послушай.

Пыря поняла, что дочка над ней издевается. И вновь в душе почувствовала двоякое: с одной стороны — ответный гнев на бесконечные оскорбления, с другой стороны — боль и страх за дочь.

— Чем же опоила ты его?

— Откуда знаешь, что опоила?

— Знаю, доченька, а вот чем — не знаю и хочу узнать.

— А ты никак в зелье разбираться стала?

— Да не, не боле, чем другие. Тут ты у нас первая ведунья. Поэтому и интересуюсь у тебя.

— Ну, раз тебе так интересно, есть такая редкая травка, ягодки у неё больно занятные. Как раз созрели недавно. Но ты эту травку и в глаза не видела, потому как под каждым плетнём она не растёт. Так что говорить дале нет никакого толку. Уходи.

Пыря вышла.

Минуту спустя перепуганная Хыля наблюдала, как к ним во двор вошла хмурая тётка Пыря. А сама Хыля так и не успела отползти от стены той самой землянки, в которой мать с дочерью только что так и не нашли общий язык, чей разговор от слова до слова Хыля подслушала.

Но Пыря, похоже, не обратила внимания на смущение и перепуг девочки, хотя обратилась прямо к ней:

— Прошу по соседски огня. Только с покоса вернулась, печь зажечь нечем.

То, что Пыря не поздоровалась, не поговорила на посторонние темы, а сразу перешла к делу, было, конечно, необычно, но после услышанного за стеной, Хыле тоже было не до того.

— В хату иди, тётя Пыря, там в печи.

И Пыря — неслыханное дело, сама прошла в хату, без хозяйки, пусть даже такой искалеченной, как Хыля. Вскоре, не поблагодарив и не взглянув на Хылю, пошла к себе. В руке держала зажжённую лучину.

89

После обеда зашумели верхушки деревьев, наклонились травы к земле, поползли по небу фиолетовые тучи, засверкали в них молнии, загрохотали громы.

Поэтому, как не желалось с покоса поскорее домой, в путь пустились самые отважные и нетерпеливые, в надежде, что где-нибудь по пути удастся спрятаться от ливня и молний. Большая же часть, поглядывая на потемневшее небо, решила повременить.

Первая новость, с которой вернувшихся встретил родной Берёзовый Кут, была страшная. Только что случился пожар. Сгорела старая полуземлянка тётки Пыри. Скорее всего, по общему рассуждению, молния ударила. Но сильный дождь не дал пожару силу, огонь, к счастью, не перекинулся на соседние соломенные крыши. И никто не засомневался, что не молнии с громом тому виной, а сама Пыря так похозяйничала в своём дворе.

Одна лишь Хыля знала, что произошло на самом деле, но у неё никто не удосужился спросить.

С тех пор, как Агния произнесла страшные признания, они застряли у Хыли в голове, и всё время стучали: «Осталось два-три дня! Осталось два-три дня!..»

Агния, наверное, совсем с ума сошла, раз всё колдует и колдует, и своим колдовством пытается убивать людей. Хыля теперь догадывается, что напрасно тётку Пырю мать обвиняла, что та её ног лишила, а то не тётка Пыря была виноватой, а её дочка. Потом чуть Ярину не загубила, а вот теперь Глеб.

Глеб добрый. Хыля вспомнила, как он помог ей однажды гусей домой пригнать. Лиса их напугала, разлетелись по всему полю, а мать приказала их собрать. А как их собрать? Поле большое, а она маленькая. Были бы ножки здоровы, побежала бы, а ползком — попробуй собери. Вот и сидела на дороге, не понимая, с какой стороны ей начать. Но мимо проезжал на коне Глеб, остановился. Расспросил, разузнал про её беду. И перед молодым, здоровым парнем эта беда развеялась, как дым. Не успели слёзы высохнуть на щеках у Хыли, как гуси гогоча дружно топали в деревню.

Глеб слез с коня, посадил Хылю верхом и так они поехали. Хыле было немного страшно, но и страшно интересно. А Глеб поддерживал её за локоть.

«Осталось два-три дня! Осталось два-три дня!..»

А потом при каждой редкой встрече он подмигивал ей весело, как подружке. И Хыле было лестно, что такой пригожий взрослый парень её замечает.

Как же он теперь?

«Осталось два-три дня! Осталось два-три дня!..»

А как же Ярина? И подружка любимая Тиша? Все заболеют от горя и больше никогда не будут смеяться.

От этих горьких мыслей, от страшного стучания своего сердца в груди, от дрожи, которая сотрясала всё Хылино тело, она почувствовала себя словно во сне. Словно всё происходящее вокруг не по-настоящему, или не с ней.

Она видела, как прошла тётка Пыря, бледная, с поджатыми губами, с глазами, словно у слепцов, когда они смотрят и не видят.

Потом Хыля прижалась лицом к плетню и стала наблюдать за тем, что делается у соседей.

Видела, как тётка Пыря воткнула горящие лучины прямо в землю, а сама стала носить солому и складывать её вдоль стен покосившейся полуземлянки. Около двери солому не положила. Потом подожгла её, а сама с лучинами шагнула за порог.

Вскоре из лачуги раздались крики Агнии, а потом через порог повалил дым. Пыря вышла. Следом выскочила и Агния. Сначала кинулась за вёдрами, но увидев пылающие с трёх сторон стены, остановилась. Так и стояла всё то время, пока первые капли дождя не зашипели, обжегшись, а потом ливень начал борьбу с огнём.

Агния стояла неподвижно, и странная улыбка играла на её губах.

Хыля дождалась когда огонь потерял силу, потом поползла в свою хату переодеваться. У порога она прислонилась к стене и задумалась.

«Осталось два-три дня! Осталось два-три дня!..»

Надо что-то делать. Есть же ещё два-три дня.

Надо ползти к Видборичам. Они что-нибудь придумают. Если, конечно, вернулись с покоса.

Переоделась, и как только гроза стала утихать, поползла. Долго стучала в ворота, понимая, что были бы дома, уже бы открыли. Так и есть. Выглянула хмурая баушка и глазастый Айка.

— Чего тебе? — не слишком вежливо спросила старушка.

— Мне бы дядьку Ивара.

— Нет никого. Все на покосе.

— А когда вернуться? — Хыля понимала, что вопрос глупый. Ну, откуда баушке знать, когда вернётся семья. Сорока что ли на хвосте весточку принесла?

— Не знаю. Можа, завтра, можа, послезавтра.

«Осталось два-три дня! Осталось два-три дня!..»

Хыля попрощалась. Что дальше? Идти к отцу Прокопию? Но и его, скорее всего, ещё нет. А надо беречь силы…

Есть один выход. И есть человек, который, может быть, поможет. Если не он, тогда просто не к кому больше обратиться.

Хыля поползла домой. Надо покормить свою бабушку. Кто знает, когда её следующий раз покормят. И кто. Самой ей, может, уже не придётся. Потому, что она поползёт в лес.

Смеркалось. Скоро станет темно. Надо спешить. Кругом лужи и ручьи. Но это не страшно, они не такие уж и холодные. Лес страшен.

Когда Хыля подползла к первым деревьям, на землю опустились сумерки. Это они здесь, на лугу сумерки. А там, в лесу, уже ночь.

Хыля остановилась. Говорят, год назад она провела в лесу почти целый месяц. И вот опять. Из того происшествия она ничего не помнит. И стоит ей сейчас переступить невидимую черту, что отделяет луг и лес, что-то начнётся. Будет ли она помнить? Вернётся ли?

«Осталось два-три дня! Осталось два-три дня!..»

Наверное, тогда что-то ужасное произошло, раз она забыла. Хыля поползла. Главное, не сбиться с дороги. Конечно, ночью найти пристанище волхва труднее. Тем более, что Хыля за давностью времени, плохо помнила в каком месте поворот к двум соснам. Мелькнула трусливая мысль вернуться домой, а с рассветом искать путь. Но Хыля отсекла её. Надо идти сейчас. Темно. Но луна угадывалась за завесой облаков. Может, скоро выглянет? Тогда будет легче.

Хыля ползла, напряжённо вглядываясь вперёд. По сторонам и назад лучше не смотреть. К шороху и лесному шуму тоже лучше не вслушиваться. Шумит лес и пусть шумит. Не надо ни о чём думать. Вот и всё. Крупные холодные капли падали на спину, тяжёлые, словно чьи-то ледяные пальца. Оставалось только надеяться, что это капли, а не пальцы. Не думать… Не думать… Надо что-то произносить. Что угодно. Что-то хорошее. Но в голову долго ничего не приходило. Потом вспомнила, как вместе с Тишей выпускала птичку на Живин день.

— Жаворонушки, летите!

Нам зима-то надоела

Много хлебушка поела!

Вы летите и несите

Весну красную, лето жаркое!

Твердила и твердила упрямо закличку, пыталась в памяти вызвать тёплый майский день, подружку, что передала ей маленькую птичку. Крохотный чёрный глазок, такой живой. Вспомнила, как подержала минутку у себя беспокойный тёплый комочек, а потом раскрыла ладони…

Внезапно впереди показалась белая фигура. Хыля замерла, а сердце так страшно забилось, что казалось, вот-вот вырвется из груди, как та самая птичка.

Фигура неподалёку от девочки, похоже, тоже остановилась. И донеслись спокойные тихие слова:

— Что ж ты, Хыля, ножками не идёшь? Ты уже можешь.

90

С возвращением селян жизнь не вернулась в привычную колею. Тревога поселилась в сердцах. Слишком много неприятных событий навалилось в последнее время, все боялись, что это только начало.

Продолжение не заставило себя ждать. Хыля пропала. Опять. Кто-то видел её последний раз у ворот Видборичей. Кисей с женой пошли допытываться, но толком ничего не узнали. Да, приходила, вернее, приползала, хотела видеть самого Ивара. Всё. Так ни с чем вернулись Кисей с женой.

Калина плакала. Ходила на Русу. Искала по берегу, сама не зная что, и боялась найти.

— Может, она опять в лес пошла? — высказал догадку Тихомир.

— Нет, — горячо возразила Калина, — не пошла бы она в лес, ни за что. Она его страх, как боялась. Даже не говорила о нём. Нет, тут что-то иное. Будем ждать.

— Будем ждать — эхом повторил Кисей.

Вечером молодёжь не водила хороводы, не устраивала игрища. Немногочисленная группа сидела у костра, обсуждала последние события.

— Всему есть причина, — задумчиво произнесла Агния.

— Не иначе, Бажена балует, — отозвалась Досада.

— Или завёлся чёрный человек, — вновь послышался голос Агнии. — Когда наша хата пылала, я вроде слышала что-то.

— Что? — все с живым интересом обратились к девушке. Но девушка колебалась:

— Может, мне и послышалось.

— Да говори, что?

— Как шёпот… Бажены… «Напрасно на меня думают. То всё…» — Агния замолчала.

— Ярина? — догадался здоровый рыжий парень.

— Да, вроде так, — с неохотой согласилась Агния и взглянула на Рыжего ласково.

Тот порадовался, что угадал. От Агнии нечасто похвалы дождёшься.

— Может, и Ярина. Всё вокруг неё крутится.

— И девка малая, дочка Кисея к дядьке Ивару неспроста приходила. Пришла — и нет её теперь. Может, что хотела рассказать ему, или пожаловаться на Ярину.

— И от Бажены она последние дни не отходила. Та её гонит, а она повернётся, вроде, как отойдёт малость, и опять к ней.

— Надо бы Ярину проверить.

— Как?

— А как чёрного человека проверяют?

— У ведьмы маленький хвостик всегда.

— Нет, не всегда. Это, если она ведьмой родилась, тогда — да, хвостик. Или какое-то пятно на теле. А если ей «передали», тогда может и не быть.

— И как тогда узнать?

— Ведьма не тонет. Топи её баграми, она всё равно выскользнет из воды, как кошка.

— Надо Ярину проверить.

Повисло долгое молчание. Всем стало не по себе. Такого ещё на памяти у молодых парней и девок не было. Слыхали — да, но то когда-то давно или где-то. А чтобы им самим за это дело взяться… Страшно. Да и не сирота она безродная. Как на это посмотрят Видборичи. Дядьку Ивара все уважают, не последний человек.

— Надо, чтобы никто не знал.

— В лес её заманить.

— А кто заманит?

— Ну, я могу позвать её завтра к лесному болоту, — тихо промолвила Агния.

— Да, а мы будем вас уже ждать. В полдень.

— Только — молчок. Чтобы не знала ни одна живая душа.

— Нас четверо. Справимся мы с ведьмой? Может, ещё Ярослава позвать? — предложил Лоб.

— Не надо больше никого звать. Мы же ничего такого делать не будем. Просто проверим, — рассудила Агния.

— Тогда, ладно.

91

Но, несмотря на неодобрение Агнии, Лоб с утра пошёл к Ярославу. Того последнее время не видно, всё больше дома сидит, ни с кем не хочет общаться. Вот и Лоба встретил неприветливо:

— Чего тебе?

— Дело есть. Надо проверить твою новую подругу, — Лоб усмехнулся.

Но Ярослав нахмурился ещё больше:

— Что за подруга у меня объявилась, что я не знаю?

— Ярина.

— Ясно… И на какой предмет ты её собираешься проверять?

— Да, не я один. Подозреваем, уж не ведьма ли она.

Ярослав промолчал. Лоб тоже задумался. Вчерашние аргументы перестали казаться такими убедительными при свете дня. Он решил напомнить их себе, заодно и Ярослава вразумить.

— Вот, сам посуди. Кто возле Бажены крутился в последнее время? И чем это закончилось? А после на тебя всё захотела спихнуть, мол, ты виноват. Потом — Глеб. Отчего эта неведомая болезнь на него напала ни с того, ни с сего?

Помолчали. Лоб почувствовал, что маловато привёл доказательств. Добавил неуверенно:

— Там ещё и малая девка Кисея замешана. И пожар…

— Ясно. И как же вы собираетесь проверять?

Эх, пожалел Лоб, что Ярослава вчера вечером в их компании не было. Тогда всё звучало по-другому и серьёзно. А сейчас он не может приятелю ничего втолковать. Не напрасно, видать, люди про него говорят, что он королобый.

— В полдень сегодня у лесного болота… Агния знает как.

— Нет, я не участвую. Дурная затея. Топай давай, мне работать надо, — Ярослав отвернулся.

Лоб потоптался неуверенно:

— Как знаешь, — повернул к воротам.

На улице остановился. Куда дальше? Побрёл домой.

У самого дома увидел Рыжего. Тот направлялся к нему. Рыжий, в отличии от Лоба, был полон энтузиазма.

— Ты чего расклеился? Ведьму пожалел? Она это всё вытворяла, не сомневайся. Но мы, конечно, ещё проверим.

— И что? — вяло спросил Лоб.

— А то! Агния рассказала, знаешь, сколько в этом году скота погибло? А урожай? Надо деревню спасать. Пошли!

— А Досада?

— А что Досада? Не нужна нам девка. Да, и Агния сегодня была у неё. Отказалась она. Забоялась. А ты чего, тоже боишься?

— Я? Не было ещё такой ведьмы, чтобы я испугался.

— Значит, пошли.

— Прямо сейчас?

— Сейчас.

Парни повернули в сторону леса, и Агния издали проводила их взглядом. Лоб, конечно, еле плетётся. С ним много мороки будет, а вот Рыжий — молодец. Кидается на её улыбки и посулы, как голодная рыба на крючок. Досаду напрасно она с самого начала привлекла. Ну, да ничего. Если всё пойдёт как надо, больше уж в деревню она не вернётся. Поэтому, большого значения не имеет, если Досада проболтается. Но и в недавнем разговоре с ней Агния сделал всё, чтобы внушить девушке, что это её неосторожные речи подтолкнули парней на сегодняшние подвиги. Страх за себя должен крепко запечатать ей рот.

92

Домна старалась держать Ярину в поле своего зрения. Но та не делала никаких попыток куда-то уйти. Да и куда уйдёшь, разве угадаешь, где Глеб. Иди, хоть на все четыре стороны, всё равно промахнёшься.

Но постепенно новая печаль стала одолевать Домну. Уж больно девка тоскует. Как бы недавняя горячка не вернулась.

— Дочь, сходи хоть за водой, — не выдержала Домна. Может, с людьми повидается, развеется.

Ярина послушно взяла вёдра, коромысло, вышла за ворота.

— Ярина, постой!

Ярина оглянулась — Агния. Та симпатия, которую она испытала к девушке, когда они вместе собирали крапиву, давным-давно испарилась, потому что Агния вновь стала холодна и неприступна. И вот опять она чего-то хочет. Ярина досадливо нахмурила брови, но остановилась.

— А я стою и не знаю, как тебя увидеть.

— Чего ты хочешь? — сухо спросила Ярина.

— Знаю, где Глеб.

Ярина вспыхнула, глаза её стали огромными от нетерпения.

— Где он?

— В лесу. Только он просил никому не говорить, только тебе весточку передать.

— Как он?

— Жив и невредим. Только слаб ещё.

— Можешь показать дорогу?

— Могу. Буду ждать тебя на лесной опушке.

Агния повернулась и быстро пошла по улице. Волна счастья и благодарности переполнили Ярину. Жив. Вспомнил о ней. Скоро увидятся!!! Ах, напрасно она так с Агнией. Просто характер у неё сложный. Бегом за водой!

Дома постаралась скрыть свою радость от матери. Лучше тайком сходить к Глебу. Жаль, не спросила, далеко ли он. А вернуться постарается ещё до вечера. Расскажет матери, отцу Прокопию, вместе тогда что-нибудь решат. А пока лучше молчать. Тем более, что Глеб просил.

— Матушка, пойду похожу вдоль леса, малину посмотрю.

Домна пристально посмотрела на дочь.

— Может, с Тишей сходишь?

— Можно и с Тишей, — равнодушно произнесла Ярина. Только Тиши и не хватало.

Но у Тиши своя печаль.

— Не пойду.

— Сходи, доченька, погуляй.

— Не хочу.

Домна устало покачала головой.

— Иди, — кивнула Ярине.

— Только, матушка, ты не волнуйся, я, может, не скоро вернусь.

— Как, не скоро?

— Ну, погуляю, хочу побыть одна. Но я буду ходить с краю.

Домна вновь посмотрела на дочь.

— Иди!

93

Две высокие, стройные, словно берёзки, молодые девушки шли по лесной дороге. Каждая по своей, пробитой множеством телег и саней, колее. Шли скоро.

— Возле лесного болота он. Там небольшое озерце есть.

— Знаю это озерце.

— Там он и живёт пока. Выздоравливает.

— Как он?

— Ну, выздоравливает, говорю. Болезнь отошла. Теперь слаб очень. Всё больше лежит.

— Где лежит? — Ярина ускорила шаг.

— Да ты не тревожься. Сейчас лето, даже ночи жаркие. Шалаш у него. А зверь летом смирный.

— Как ты узнала?

— Совсем случайно. Я там бруснику собирала, вот и наткнулась.

Дальше шли молча. Ярина обдумывала что-то своё. Агния ей не мешала.

Девушки вышли на участок, где лесная дорога была прямой, поэтому приближающуюся фигуру заметили издали. Невысокая девочка была одета в белую длинную рубаху. И исподняя одежда, в которой девки не гуляют по улице или лесу, распущенные волосы — тоже не к месту, странная медленная походка чуть вперевалку. Всё это насторожило девушек. Они замедлили шаги, и с приближением к странной путнице, шли всё медленнее.

Вглядывались в лицо, и оно издали казалось смутно знакомым, когда же поняли, что это лицо пропавшей калеки Хыли, остановились в растерянности и ужасе. Теперь девица шла одна.

«Призрак» — одновременно мелькнула догадка у девушек. Так просто и неожиданно на лесной дороге встретить дух девочки, которая на их памяти передвигалась только ползком, было настолько страшно, что это парализовало волю. Ту же вспомнились события годичной давности, когда её в лесу едва отыскали. Она тогда говорила, что ходила по лесу ножками, а потом угостила мать сосновой шишкой.

Не дойдя нескольких шагов, Хыля тоже остановилась и молча переводила взгляд с Агнии на Ярину, пытаясь понять, что же вдвоём они здесь делают.

Ясно, что ничего хорошего. Опять Агния какую-то гадость задумала. Испугались… Хыле стало немного смешно. Особенно приятно было видеть почти круглые от ужаса глаза Агнии. Внезапно, она ощутила в душе небывалый подъём и уверенность, ей захотелось проучить Агнию, посмеяться над её коварством и чуть больше разыграть ту непонятную роль, в которой неожиданно оказалась.

Хыля медленно подошла к Ярине (ходить быстро она ещё не научилась) и хотела взять её за руку. Та вздрогнула и отдёрнула кисть. Хыля посмотрела в её перепуганные глаза, стараясь взглядом успокоить девушку. Получилось, вроде. Ярина опустила руку. Хыля её взяла. Теплая ладонь ещё больше успокоила Ярину.

— Не ходи с ней, — сказала она девушке.

Потом повернулась к Агнии:

— Уходи, — Хыля постаралась произнести это слово как можно уверенней. Для пущего эффекта, она протянула руку с вытянутым указательным пальцем. Совершенно случайно палец направление выбрал в колдыбань.

Агнии этот жест был знаком. Когда-то волхв её вот также прогнал. Она почувствовала, что рядом с этой девочкой находиться в данный момент совсем невозможно. Дух она или не дух, но её пронзительные глаза прожигают насквозь. Силы стали куда-то стремительно уходить. На их смену пришли слабость и дурнота. Надо уйти отсюда. Надо подумать, что происходит.

Агния повернулась и быстро зашагала прочь, а потом и побежала, невольно повинуясь указанию вытянутой руки. Ну, конечно, надо к бабке Власе. Она поможет. Или объяснит, что происходит.

Ярина перевела взгляд с кустов, в которых скрылась Агния, на девочку и вновь отдёрнула руку.

— Хыля?

— Ну да, — Хыля заулыбалась во весь рот. Её переполняла радость. Как же хорошо на свете жить! Ходить по земле ногами!

— Ты умеешь ходить?

— Да только недавно научилась. Вот пробую домой дойти.

— А в селе тебя опять потеряли. Тиша ревёт целыми днями. А где ты была? — Ярина медленно приходила в себя. — Как же ты пошла? И почему ты в одной рубахе?

— Как пошла?… Долго рассказывать… Да и сама толком не знаю. А была у волхва. Это он мне рубаху дал. Видишь, она мне большая, пришлось обрезать снизу и рукава. Ой, мне надо идти, там, наверное, все переживают. Пошли домой?

— Нет, я к Глебу.

— Ты знаешь, где Глеб?

— Да, на лесном озере у болота. Мы с Агнией как раз туда направлялись.

— Нет там Глеба. Агния тебя обманула.

— Нет? — Ярина едва сдерживала слёзы разочарования.

— Ну да, он у волхва. Я только что оттуда.

— Так он жив? Как он?

— Нормально, вроде. Скоро выздоровеет, наверное.

— Ой, Хыля, побегу я. Ладно? Ты без меня дойдёшь?

— Дойду потихоньку. Беги.

Хыля медленно продолжила путь. Каждый шаг доставался ей нелегко, но приносил такое удовольствие, что ей казалось, она не идёт, а летит. Время от времени она делала остановки, садилась в придорожную траву на пригорках и отдыхала. Непривычно идти.

Во время одного такого отдыха мимо проскакал всадник. Она только мельком увидела его, так он спешил. Ей показалось, что это Ярослав. Всадник её не заметил.

Когда солнце перевалило за полдень, Хыля, наконец, вышла из леса. Остановилась. Вот он, родной Берёзовый Кут. Ещё немного — и она войдёт. Войдёт! Удивительно!!! Такие чудеса случились с ней! Войдёт, как человек! Сколько радости она принесёт с собою! Отец! Как он будет счастлив. А Калина как удивится! А братья и сёстры! А Тиша не удивится! Она, наверное, знает. Ой, все же думают, что я пропала. Может даже, погибла. Нет! Не хочу! Хочу жить!

Хыля пошла. Справа паслись коровы и прочая скотина. Хыля краем глаза наблюдала за пастухом. Дед Яшма смотрел на неё, прижав ладонь ко лбу. Не выдержала:

— Доброго здоровья, — поклонилась.

— Доброго здоровья, — услышала в ответ.

Не узнал.

Загадала: кого первого увижу в Берёзовом Куте, у того скоро тоже будет радость. Первой навстречу Хыле бежала Лябзя.

94

Вернувшись домой после долгого отсутствия, первое, что увидела Лябзя в своём дворе — это та самая злополучная кубышка, которую она когда-то спрятала под крыльцом, а потом её утянула собака. А теперь она, эта кубышка, лежит на самом виду, и только каким-то чудом глаза многочисленной родни, которая вместе с ней радостно протискивалась с улицы в родной двор, были устремлены куда угодно, но не на кубышку. Но Лябзя понимала, что это ненадолго, поэтому надо было срочно что-то предпринимать.

Но не такой она человек, чтобы растеряться в момент, когда теряться никак нельзя.

— Гляньте-ка, крыша-то, крыша, — удивлённая Лябзя указывала рукой вверх, в сторону крыши. И пока родня остановилась и пыталась что-то там, на крыше, рассмотреть, Лябзя ловко нагнулась, подхватила кубышку и спрятала её за пазуху.

— Да что на крыше? — наконец, не выдержал отец. — Что ты там увидела?

— Показалось мне, — смиренно произнесла Лябзя.

— Тьфу ты, забубённая. Следующий раз покажется — молча любуйся.

Остальные члены семьи с неодобрением посмотрели на свою непутёвую родственницу. Да… похоже, дуреет с каждым днём. И так с большим прибабахом была, а на покосе, стыдно людям в глаза смотреть, связалась с дитём малым, подружку себе нашла, Миланю, Михея дочку. И кашу с ней варит, и по ягоды бегает, и косички плетёт. Лучше бы за своими так смотрела. Нет, не дождёшься. Наоборот, у Хомки так и норовила рыбу утянуть и «подружке» отнести, чтобы та в уху погуще добавляла.

Были подозрения, что Лябзя хочет через малую к Михею подобраться, понравиться ему, чтобы он её взял, но, сказать по правде, на кой она ему нужна. Он мужик уважаемый, работящий, за него любая, ну, или почти любая, пойдёт. А Лябзя что? Ни рожи, ни кожи, ни приданного особого. Что было — мыши сгрызли, да моль поела. А то и Лябзя пораздавала немало. С дурью девка! Так что, если на Михея Лябзя рассчитывает — напрасен её расчёт.

Но, может, и нет у неё в голове таких мыслей. Потому как, с другой стороны если посмотреть, боится она, вроде, его. Он мужик добрый, иной раз и обратится к ней, а тут она, словно язык проглотила, стоит, ни мычит, ни телется. А потом и вовсе норовит улизнуть куда-нибудь подальше. Разве порядочные бабы себя так ведут? Тьфу.

Словом, Лябзя привыкла, что в её сторону родня слишком часто плевалась, поэтому к отцовскому неодобрению отнеслась с привычным спокойствием.

По приезду взялись за многочисленные хлопоты. Легко сказать, месяц почти дома не были. Тут только успевай поворачиваться, пока всё не утрясётся в привычный вид. Вот Лябзя и поворачивалась, а кубышка за пазухой поворачивалась вместе с ней, обжигая грудь. Зелье, всё-таки, приворотное.

— Беги, хоть корову в стадо отгони. Слышь, Лябзя, — донёсся голос матери.

— Что, матушка? Звала?

— Да говорю, сходи корову отгони на пастбище, пусть попасётся. Что она во дворе стоит, мычит. Солнце ещё высоко.

Лябзе только это и надо. Не успела мать оглянуться, как ворота закрылись за коровьим хвостом.

Выходя из села, Лябзя всё больше по сторонам смотрела, лихорадочно раздумывая, куда на этот раз кубышку припрятать, корова же увидела родное стадо, по которому за месяц разлуки соскучилась изрядно, ускорила шаг, поэтому на идущую навстречу девочку обе обратили внимание не сразу.

А когда почти поравнялись, от коровы внимания не прибавилось, а вот Лябзя застыла с разинутым ртом и прижатыми к груди руками.

— Не бойся, тётка Лябзя, это я, а не мой неуспокоенный дух, — засмеялась Хыля.

Но Лябзю это не особо взбодрило.

Хыля остановилась. Происходящее перестало её забавлять. Если дела так и дальше пойдут, можно и домой не попасть. Каждому встречному и поперечному придётся доказывать, что она не призрак.

Впервые подумала, что, может, было бы лучше вечером домой вернуться, в сумерках, но вспомнила, что сам волхв так распорядился. И время выбрал, и одежду, и научил, что сказать, когда чужие спрашивать начнут. Одной Тише разрешил рассказать всё, как было. Вот только Ярине едва не проговорилась, от радости.

— Да не бойся ты, тётка Лябзя, это я.

— А как же ты…, - Лябзя не смогла высказать свою мысль до конца и молча указала на ноги.

— Колдовство было. Но теперь всё прошло. Вот от волхва иду, он мне помог, пока все были на покосе. Теперь и я могу ходить.

Колдовство! Не, ну это понятно с самого начала было. И Кисеиха то же говорила. Вот только чудно, что Хыля смогла от него избавиться. Нечасто так случается. Лябзя почувствовала, что рада. Так рада, что глаза защипали и горло сжалось.

Девочка улыбнулась тётке и побрела дальше. Но не таковская эта тётка, чтобы пропустить самое интересное. Даже не оглянулась на свою корову, хотя, правду сказать, никуда она не денется эта корова, до стада дойдёт, цела будет, повернулась и вместе с Хылей пошла в село.

А в селе Хыля поняла, насколько полезной оказалась эта неожиданная попутчица. Потому что все многочисленные объяснения добровольно на себя взяла тётка Лябзя.

Шли они вдвоём по селу: медленно и чуть вперевалочку Хыля, а рядом также медленно и тоже, почему-то немного вперевалочку тётка Лябзя, переживая, как бы девочка не споткнулась и готовая тут же кинуться ей на помощь. А на улицах народу не сказать, что полно, это потом уже ребятишки помчались по всем дворам оповещать население, а сначала было не очень много. И сперва Лябзя успевала втолковать ошеломлённым односельчанам каждому в отдельности, что произошло. Но на подходе к Хылиному дому толпа стала такой, что Лябзя решилась прокричать сразу всем:

— Радость у нас в селе. Великая радость. Такого не помнят, наверное, даже старики. Девочка пошла. Сколько лет ползала, а нынче пошла, — Лябзя остановилась на несколько минут, пытаясь точнее посчитать, сколько лет прошло, но народ зашумел. Поэтому она решила не отвлекаться пока на второстепенное.

— Эта какая же паскуда такое сделала с девочкой? Ведьма! Но теперь колдовство ушло от Хыли. Но оно вернётся. Уж я-то знаю!! Худо будет той, кто навёл тогда порчу. Потому как вернётся оно к хозяйке и ударит её! — Пыря почувствовала, что разошлась, но остановиться уже не могла. А народ замер, слушает. И непонятно, почему в такой жаркий день многих стала пробирать дрожь.

Выскочил Кисей, Кисеиха, Калина и остальная многочисленная родня. Кто плачет, кто обнимается, кто в ноги к Хыле упал и встать не может. Потом опомнились, раскрыли настежь ворота, расступились. И впервые за долгие годы Хыля медленно вошла в них. Домой.

Долго народ ещё не расходился, стоял, дивовался.

А Лябзя пошла к Русе. Медленно шла по её высокому берегу, вниз по реке, любуясь солнечными зелёными далями, слушая радостные песни птиц. Когда остался далеко позади Берёзовый Кут, остановилась, вытащила из-за пазухи кубышку, положила её на толстый ивовый ствол, что клонился горизонтально к самой воде и ахнула по кубышке камнем изо всей моченьки. Брызнули осколки кубышки, брызнуло зелье в разные стороны. Смахнула Лябзя в воду всё, что осталось на стволе и пошла домой.

95

Еремей молчал всю дорогу. Не гадал о том, куда ведут его эти люди, не думал, что ждёт его впереди. Сейчас не это его интересовало. Перед мысленным взором стояли скользящие с глинистого берега Василисины следы, чёрная неподвижная вода и палка, лежащая на её поверхности. Жуткий лесной рассказ, финал которого неизвестен. Но то, что случилось, уже произошло, и он ничего не сможет поправить. Оставалось ждать. Скоро он узнает. Вот только хочет ли он знать?

С надеждой смотрел на дорогу. Может, увидит какой-нибудь знак? Не увидел.

Неприятно потянуло гарью. Вскоре открылась неприглядная картина. На поляне несколько мужчин разбирали остатки сгоревших полуземлянок. Над руинами ещё вился дымок.

«Ночью случилось, — подумал Еремей. — Сразу несколько хат. Но это неудивительно, сейчас жара. Удивительно, как ещё лес не загорелся!».

Но далее, за одной из хат, прямо на земле лежали тела. Много, может, десяток. Женщины плакали над ними, выполняя печальный ритуал. Цепким взглядом поискал тело той, которую ни за что не хотел бы тут обнаружить. Нет, всё мужики.

«Неужели сгорели? Как же так, ведь не дети малые».

Мельком увидел раны.

«Или тут битва была?»

Вожак не стал останавливаться, сразу направился в добротную высокую полуземлянку, огонь которой не коснулся. Так же, как и нескольких других.

— Иди, — толкнул замешкавшегося Еремея сопровождающий. Но толкнул не злобно, скорее добродушно, пытаясь вывести его из замешательства. Еремей уловил внимательный взгляд, который хорт задержал на его лице чуть дольше, чем следовало. Тут только и осознал, что всю дорогу сопровождающие на него поглядывали с непонятным любопытством.

«Что они так смотрят?» — мелькнуло лёгкое удивление, но послушно пошёл в указанную землянку следом за вожаком. То, что всю дорогу он шёл за самым главным, было ясно по одежде, по особой осанке, по твёрдости в движениях и во взгляде. Но было неясно, почему ему оказана такая честь, почему к нему навстречу вышел вожак. Еремея довели бы и обычные хорты.

В помещении стояла высокая красивая женщина. Увидев его, она побледнела, продолжила стоять некоторое время, но силы, казалось, оставили её, и она резко села, почти упала, на стоящую позади лавку.

— Зови меня Валк, — произнёс, наконец, вожак и кивнул хортам. Те вышли.

Наступило долгое молчание. Еремей огляделся. Обычная хата. Василисы не видать. Валк тоже сел.

— Куда путь держишь? — спросил он.

— Послушайте, хозяин с хозяюшкой. Я иду по следу своей невесты. Почти догнал. У болота видел её следы. Недавние. Всего лишь день назад она подошла к болоту.

— Василиса? — спросила женщина.

Еремей пристально взглянул на женщину. Надежда на благополучный исход вновь зажглась в его сердце. Вряд ли бы имя его невесты было бы известно, если бы она не перешла то болото.

— Она жива? — и не дожидаясь ответа, не осознавая что делает, бросился к женщине, но коснуться не посмел. — Жива?

Женщина не шелохнулась, лишь глаза расширились, словно от страха и побледнела ещё больше.

— Сядь на лавку, не прыгай, словно заяц, — Валк махнул рукой, но увидев, что Еремей напряжённо ждёт ответа, добавил, — не знаем.

Еремей сел у порога.

— Не знаем. Но, прежде, чем начинать отвечать на твои вопросы, нам надо понять, кто ты. Разуйся.

Еремей понял, чего от него хотят, стал снимать обувь с той ноги, на которой у него рисунок.

— Закинь ногу на лавку, я посмотрю, — Валк подошёл и несколько мгновений изучал ступню Еремея. Женщина неподвижно ждала. — Да… Ты нашёлся.

Женщина вдруг вскрикнула, вскочила со стула, в большом волнении, быстро прошла по горнице, потом вновь села на лавку, обхватила голову руками и закачалась из стороны в сторону. Такой реакцией Еремей невольно заинтересовался, но не настолько, чтобы забыть о главном.

— Так, Василиса пришла к вам?

— Да, пришла. Вчера стояла вот здесь, — Валк указал рукой. — Где сейчас — не знаю. И никто не знает. Но, чтобы тебе всё объяснить, надо начать с начала.

96

— Наше племя — племя хортов, проживает на этой земле уже много лет. Это сильные, храбрые, справедливые волки, готовые жизнь отдать за свою стаю. Так было испокон веков, так — правильно. И в стае должен быть строгий порядок — один вожак. Он в ответе за всех. Вожаком может быть не каждый, и волки это понимают. Сильный волк, не желающий подчиняться вожаку, должен уйти, создать свою стаю. Так правильно.

Валк помолчал. Еремей о волчьих порядках знал немало. Эти звери привлекали его своей строгостью, храбростью и благородством.

— Когда-то у совсем молодой пары, у вожака и его жены Валки, родились два сына. С самого начала было опасение, что между ними в будущем начнётся вражда за власть. И поэтому, решили пометить первенца. Так, чтобы памятка осталась на всю жизнь. Но с первых дней дети показали разные характеры. Первый — спокойный, улыбался. Не волк, а телёнок. Второй больше походил на сына вожака. Характер был видел с самого начала жизни. И закралось сомнение, не ошиблись, помечая первенца. Так и начались споры о детях. И с каждым днём они усиливались, и со временем не утихали. Стало ясно, что раз отец с матерью не могут найти общий взгляд, но, подрастая, сыновья внесут раздор в племя. Одного надо было убрать.

Валк говорил это спокойным ровным голосом, но женщина всхлипнула при этих словах. Всё же она не волчица.

Еремей знал, как волки могут пожертвовать собой ради стаи. Раненый зверь уводит охотников за собой, чтобы другие волки смогли уйти. Щенком, ради интересов стаи, волки тоже жертвуют легко. А люди? Еремей с любопытством ждал продолжения рассказа.

— Но мать пошла наперекор воле вожака. Тайно передала младенца няньке и наказала ей спасти его. Та и ушла. Девятнадцать лет назад. Больше её не видели. Ни её, ни ребёнка, который так и не стал волком, — Валк замолчал, и Еремей понял, что настала его очередь продолжить рассказ.

— Тот ребёнок вырос, но волком действительно не стал. Остался, думаю, человеком. Лишь рисунок на ноге указывает на ту жизнь, для которой он был предназначен своим рождением. А нянька проделала тогда большой путь. Если по прямой считать, наверное, сотню вёрст, да только где же они, эти прямые дороги? Две-три сотни, думаю. Чуть жива была она, когда поздним вечером пришла в Берёзовый Кут. Младенца донесла. Правда, к этому времени он едва дышал… Передала его волхву, а тот женщине, которую я называю своей матерью. Вот и конец истории. Могу ещё добавить, что не знаю, куда после подевалась нянька, жива ли. Больше её никто не видел, а волхв молчит.

Еремей по-новому взглянул на собеседников. Ведь, насколько он только что понял, перед ним его настоящие родители. Отец, который пожертвовал им, ради спокойствия в племени, и мать, которая сделала всё, чтобы сохранить ему жизнь. Посмотрел, прислушался к своим ощущениям. Не было обиды на так называемого отца, не было благодарности к той, что произвела его на свет. Его по-прежнему больше интересовала Василиса. Но Валк продолжил своё:

— Это была ошибка. Молодой вожак не смог предвидеть всё. Когда пришло время второму сыну умереть, чтобы переродиться в волка, было ясно, что вожак стаи из него не выйдет. Слишком часто выбирает своё, когда нужно своим жертвовать и думать о стае. Но Вулкаш о стае никогда не думал.

Валк некоторое время колебался, решая, насколько он может быть откровенным. Еремей понял это, но ему излишняя откровенность сейчас была не нужна. Не время. Основную мысль он уловил, хотя сочувствием не проникся, и этого было достаточно. Валк продолжил:

— Казалось бы, это не беда. Не всякий волк может стать вожаком, это я говорил, и это правильно. Но у вожака больше не было детей. Кто бы мог подумать! Некому передать стаю, никто не может занять его место. И, хотя он ещё не старый, но пришло время задуматься о будущем. И будущее тревожило стаю. Лишь спустя годы родилась у вожака девочка Ачима. Храбрая и ловкая. Ей всё казалось, и до сих пор кажется, что в момент перерождения она сможет стать хортом. Но это не так. И ей придётся смириться с этим. Из неё выйдет хорошая жена вожака, но не вожак.

Еремей мысленно стонал. Ну зачем ему это всё знать? Это их дела, дела стаи и вожака. Его другое интересует. И лишь осознание того, что он гость и должен уважить хозяев, сдерживало его.

— Но Вулкаш видел себя только главным среди хортов. И рассчитывал занять место, которого он не достоин. А вожак совершил вторую ошибку. Вулкаша нужно было изгнать. Пусть ищет себе новое место и новую стаю. Я всё тянул, не решался, — Валк задумчиво посмотрел на жену. — Лишиться и второго сына было тяжело. А вчера всё и закрутилось. Пришла Василиса, рассказала, что ищет тебя, перепутала Вулкаша со своим женихом, тобой, получается, в точности описала рисунок на ноге. Поняли мы, что ты жив, но каждый расценил это по-своему. Вулкаш же решил, что ты по праву первородства захочешь претендовать на место, которое он облюбовал для себя и задумал переворот. Всё, что ты увидел: сожжённые хаты, погибшие хорты, всё случилось по недоброй воле Вулкаша. Мать, — Валк кивнул на женщину, — опасалась за жизнь твоей невесты, кто знает, на что решился бы Вулкаш ради своих интересов, поэтому наказала Ачиме увести Василису в надёжное место.

А вот это — другое дело! Еремей впервые почувствовал тёплую волну благодарности.

— Где же они?

— Они должны были уйти в тёмное логово, есть такое местечко, о котором почти никто не знал. Ачима знала.

— Они там?

— Нет. Я там уже побывал. Их там нет.

— Может, ночью заблудились, ещё не дошли?

— Они дошли. И были там. Но потом их куда-то увели. Хорты пытаются взять след. Но смогут они это сделать? Тот, кто их увёл, слишком хитёр.

— Вулкаш? Он остался жив?

— Да.

97

В провожатые Еремею дали того самого хорта, который у входа в землянку к Валку дружески толкнул его в плечо. Это был молодой крепкий парень по имени Серый. Еремею он понравился за чуть насмешливые искорки в глазах. А что может быть лучше весёлого да надёжного товарища в пути?

— Что это за место — тёмное логово?

— Ну, на нашей территории хватает тайных пристанищ. Если случится хорту заночевать далеко от дома, он ночует в таких местах. Но о тёмном логове знала только Ачима.

— И Вулкаш?

— Нет. Только Ачима. Вулкаш, видать, пошёл по их следам. Девчонки и твоей невесты. А, может, и раньше как-то разведал. Могла ли ему Ачима проболтаться? Девочка она, конечно, душа нараспашку. Но и секреты хранить умеет.

— Но ты же ведь тоже знаешь дорогу к тёмному логову?

— Так нам только сегодня утром Валк показал это место. Да бестолку. Когда мы с Валком и хортами туда пришли, в логове никого уже не было. Валк тут же и послал хортов разыскивать Вулкаша.

— Найдут?

Серый замялся.

— Вулкаш хитёр. Не волк, а лис. Его найти будет нелегко. Но хорты разозлились.

— Что же так разозлило хортов?

— Да ты видел, что Вулкаш натворил?

— Ну, наверное же, не один?

— Не один. С дружками, да с дураками. Все дружки его и дураки лежат. Готовятся к путешествию в Навь.

— Как же Вулкаш уцелел?

— Я же говорю, хитрый, как лис. И всегда такой был. Мы с ним вместе росли. С ним лучше не связываться, ежели не желаешь неприятностей на свою голову. Ты на него похож.

Еремей промолчал.

— Лицом — точный Вулкаш. Так это правда, что ты старший сын вожака?

— Получается, да.

— Ты хорт?

— Нет. Я не стал хортом. Я вырос в селе, где рождаются людьми и перерождаются в мужчин в своё время.

Серый с сочувствием и некоторым пренебрежением посмотрел на спутника.

— Да, не повезло тебе.

Еремей с этим утверждением был совсем не согласен, но спорить не стал.

— А с чего все решили, что Ачима и моя невеста с Вулкашем.

— Ачима отцу знак оставила, что уходит не по своей воле из логова. А кто ещё волю Ачимы мог сломить? Чужих на нашей территории нет. Твоя невеста? Ты, конечно, не серчай, но твоя невеста и версты бы не прошла незамеченной. Это только Вулкаш мог знать, где расставлены сторожевые хорты, чтобы незаметно увести девчонок.

Еремей непроизвольно сжал кулаки. Если только волос упадёт…

— Зачем ему брать с собой Ачиму и Василису? Не проще ли самому уйти?

— Проще. Но что-то он, видать, задумал.

— Не к лицу мужчине или хорту прятаться за девичьими спинами.

Серый долго не отвечал на эти, обидные для его племени речи, затем со вздохом стал рассказывать:

— Правда твоя. Потому-то и ослабилось племя, что на такие вот проделки Вулкаша смотрели сквозь пальцы. Потому-то и переживают старые хорты, что не видят будущего вожака. Валк стар стал.

— Какой же он старый? Он с виду не уступит нам с тобой в крепости.

— Старики говорят, что его ослабили ошибки и промахи. А вожак, если он не может верное решение принять, должен уйти.

— Почему же не уходит?

— Нет нового вожака на смену, я же тебе про это в который раз говорю.

— Неужто среди хортов нет достойных?

Серый остановился. Еремей прошёл несколько шагов по инерции, потом тоже остановился, посмотрел на своего спутника. Серый тихо сказал:

— Запомни, Еремей, вряд ли среди людей ты найдёшь столько храбрости и преданности.

Еремей почувствовал холодок:

— Откуда ты можешь знать про людей? — произнеся эти слова, он и сам удивился, что непроизвольно выказал неприязнь. Видно, его всё же задел за живое рассказ Валка о первенце — телёнке, которого легко можно убрать. И забыть.

— Может, и могу знать. Были и у нас хорты, которые уходили из племени к людям. Потом возвращались. Рассказывали. Но сейчас не будет об этом спорить. Время покажет, прав я или нет. А вожаком надо родиться. Тут одной силы и храбрости мало.

— Понял, — Еремей пожалел, что не сдержался.

— Вот наши хорты сомневаются, не ты ли был предназначен для этого. Слухи такие давно ходят. Всё же, первенец. Пометили тебя не зря же. А вчера, как узнали, что ты жив и к нам возвращаешься, так все и взбудоражились. А Вулкаш и решил с ходу власть поменять. Да не получилось.

— Куда он мог направиться?

— Не знаю. Совсем никаких догадок. На месте будем думать.

Долго шли молча. Серый время от времени подавал почти незаметные сигналы.

— Ваши? — догадался Еремей.

— Да. И пока никаких новостей. Как сквозь землю провалились. Даже удивительно. Скорее всего они ушли из наших мест.

98

Агния бежала сквозь заросли не разбирая дороги, не замечая, как ветки больно стегают её по лицу и рукам. Ей казалось, что стоит скрыться от пронзительных глаз этой девчонки, ей станет легче. Не становилось. Ужас, охвативший её, бежал вместе с ней. Липкий и леденящий кровь, он проникал в самое сердце, заставляя его замирать, чтобы в следующее мгновение вместе с сильным ударом наполниться горячей тоской. Ужас проникал в горло, и Агния задыхалась от его удушливой горечи.

Споткнувшись о поваленный ствол какого-то дерева, Агния упала животом и грудью, не успев защититься руками. Боль от падения на время заслонила Агнию от ужаса. Девушка сгоряча хотела встать, чтобы продолжить своё безумное бегство, но сил не было. Она заплакала. Плакала и удивлялась своим слезам. Когда это было с ней? В детстве? Может быть, но она не помнит. Плачут слабые. Такие, как её мать. А она сильная. Она твёрдая, как дуб. Её не сломить. Но слёзы не останавливались, они словно жили своей жизнью и не знали про силу и твёрдость Агнии. А потом рыдания сотрясли всё её тело, и она впервые почувствовала некоторое облегчение.

Много позже она сидела, прислонившись спиной к клёну, и пыталась понять что произошло. Почему её так напугала эта девка. Она не могла произнести её имя даже про себя. Голова плохо соображала, мысли разлетались как перепуганные курицы, и не в Агниной власти было их уловить.

Так получается, что Хыля всё это время притворялась, что не может ходить? Разыграла её? Но как? И всё село участвовало в этом заговоре? Все смеялись на Агнией? Все притворялись? А мать знала? Ужас вновь наполнил всё пространство сердца, которое только что очистили слёзы. И мать знала. Она же первая ей сказала. Мать — предательница. Она всё смотрела тоскливыми глазами, а сама смеялась в душе.

А Еремей?

Голова, казалось, лопнет от натуги. Столько лет она была посмешищем в глазах всего села.

А Ярина тоже смеялась? Получается, что не Агния вела её в лес, это они всё подстроили. И Глеб не умирает, а сейчас хохочет над ней. Как же она раньше не замечала?

Теперь все улыбки, разговоры, взгляды предстали перед Агнией в новом свете. И единственная облегчение — это понимание того, что в село она больше не вернётся.

Агния тяжело встала и пошла. У бабки Власы поживёт некоторое время, а потом подумает, куда дальше.

К убогой землянке Агния подошла, когда солнечные лучи бросали последние оранжево-розовыми приветы в этот мир. Но, готовясь толкнуть низкую дверь, замерла. И тут что-то неладное творится. Из землянки доносились приглушённые неприятные звуки. Агния прислушалась. Рычание, рыдание, стоны… Кто там у бабки? Вот кто-то закричал истошным голосом. Агния попыталась разобрать слова. Уходи, уходи… Остальное непонятно. Крик сменился глухим бормотанием.

Агния немного отошла от двери. У бабки всегда нескучно, но сейчас что-то чересчур. А состояние Агнии такое, что новые потрясения ей не нужны.

Девушка отошла на несколько шагов, села за скрывающими её густыми кустами и оттуда стала наблюдать за входом в бабкино логово. Она подождёт.

Но время шло, а из землянки никто не выходил. Крики изредка доносились до того места, где сидела девушка. Стало темнеть. И что делать?

Агния вновь подошла к двери. Какое-то бу-бу-бу, снова крики, грохот чего-то тяжёлого.

Но больше томиться в неизвестности девушка не могла. Она толкнула дверь. Низкая мрачная горница была освещена довольно ярко несколькими лучинами. Агния со страхом оглядела страшный беспорядок. Казалось, кто-то специально разбил горшки и перевернул лавки. Власы нигде не было видно.

— Уходи-и-и!

Агния оторопела. Это ей? Пошла на голос. В углу за печкой съёжившись сидела прямо на полу старая ведьма. Чёрно-седые волосы дыбом торчали в разные стороны. Увидев Агнию, она завизжала.

— Уходи-и-и!

— Власа, это я, ты не узнаёшь меня?

— Вон пошла.

— Да что с тобой?

— Не могу больше видеть никого.

— Ты заболела?

Но Власа в ответ на эти слова так мрачно захохотала, что Агнии невольно пришло сравнение с уханьем филина.

— Всё, отболелась я. Смерть свою чую. Вон, она стоит у двери. Уходи-и-и! Не хочу-у-у!

«Так это она не мне?» — Агния ничего не понимала.

Тут Власа пошуршала сбоку от себя, и через мгновение в голову девушки полетело полено. Агния едва успела увернуться. Она изумлённо посмотрела, как чурка с грохотом влетела на полку, круша вдребезги кувшины. А в Агнию уже летело следующее полено и пребольно ударило в живот.

— Уходи-и-и!

Агния, согнувшись от боли, выскочила из землянки, захлопнула за собой дверь. Крики стали глуше, но всё же девушка уловила в них ликующие ноты.

«Во как обрадовалась, что выгнала меня, старая карга. Правда что ли умирает? Или окончательно сбрендила?»

Агния несколько мгновений постояла в растерянности, не понимая, как же ей дальше быть. Потом медленно побрела. Потревоженные её шагами, лесные обитатели просыпались, поднимали головы, некоторое время смотрели вслед, потом вновь успокаивались. Хорошо и уютно каждому на своём месте, в своей норе.

И лишь Агния не знала, где же теперь её место.

99

— А я знала! А я знала, что Хыля будет ходить! — распевала Тиша, кружась по двору. Домна с усмешкой поглядывала на дочь.

В последнее время она не на шутку тревожилась о своих пропавших детях. Ивар с Ланом как приехали с покоса, побросали все дела, ездят по окрестностям, по соседним сёлам, ищут Малого и Ёру, но пока всё без результата. Никто не видел, не слышал. По дорогам ходят перехожие, среди них немало детей, но за кем не кидались следом — всё не те. А сегодня у Тиши радость, и Домна старалась не омрачить её своими тревогами.

Тиша уже виделась с Хылей, прибегала к ней в гости. Правда, народу у Кисея не протолкнуться, каждый желал лично убедиться в произошедшем чуде и порадоваться за девочку, поэтому подружки почти не поговорили.

— У тебя получилось?! — то ли спрашивала Тиша, то ли утверждала, удивляясь мужеству своей подруги.

— Что ты? Я тут совсем не при чём. Потом расскажу.

Договорились встретиться вечером на берегу.

И вот Тиша в предвкушении желанной встречи весь день пританцовывает и напевает.

— Матушка, а Хыля оказывается ростом с меня, может, даже немного повыше.

— Ну вот, выросли невесты.

— Ага, а знаешь, какая Хыля красивая. Я в жизнь не видела таких красивых глаз.

— Да ладно, не видела. А на Ярину нашу не смотрела? Приглядись при случае, — смеётся Домна.

А потом задумчиво посмотрела на дочь и добавила:

— Следующий раз и в зерцало посмотри внимательней. Там тоже увидишь красивые глаза.

Вспомнили про Ярину, а тут и она сама в калитку вбежала, и тоже чуть ли не вприпрыжку. Улыбка до ушей, глаза светятся от счастья:

— Матушка, радость какая! — и кинулась на шею матери.

— И тебя Хыля так осчастливила? — удивилась Домна.

— Хыля? — Ярина на мгновение растерялась, а потом вспомнила, — ну да, Хыля ведь научилась ходить. Но я не об этом. Глеб нашёлся.

Домна изумлённо чуть отстранилась от дочери, посмотрела на неё:

— Нашёлся? Где же он? Как?

— У волхва. Ему уже лучше. Побегу я к отцу Прокопию. Может, сегодня уже и перевезём домой.

— Да?.. Ну, беги…

Ярина повернулась и поспешила вновь на улицу.

— Поела бы чего? — опомнилась Домна, но Ярина, похоже, не расслышала.

Домна покачала вслед дочери головой, голодная целый день бегает. Вспомнила про мужа, тоже голодный, наверное. Но хоть будет чем порадовать, когда вернётся.

Женщина вздохнула и пошла чистить сарай. Семья большая, а работников который день раз, два и обчёлся. Ивар с Ланом с коней не слезают, от Ярины в последнее время толку тоже немного было. Сядет, и сидит, в одну точку смотрит. Но хоть тут повезло, нашёлся Глеб, живой. Теперь Ярина отойдёт. Вон как поскакала. Забыла, что девушке полагается ходить степенно, как лебёдушке, а не прыгать воробьём.

От Тиши сегодня тоже мало проку, кружится, распевает, а дело стоит. Но как тут её упрекать? Пусть. Баушку поставили у печки кашеварить. Горелым несёт на всю улицу. Кажется, готово уже. Домна вздохнула, убирая навоз.

…Вечером на высоком берегу Русы сидели две подруги. Острое чувство эйфории прошло, как ему и полагается быстро уступать место тихой радости и благодарности за счастье, подаренное просто так.

Девочки не спешили начинать разговор. Они молча оглядывали родную прекрасную сторонку, где столько возможностей для доброй жизни и чувствовали эту жизнь здесь и сейчас.

— Ноги болят вот здесь, — улыбнулась Хыля указывая на тонкие икры.

— Это с непривычки. Пройдёт через денёк. Ты сегодня столько находилась. У меня так тоже бывает.

— Да я знаю. Мне и отец, и Калина говорили. Всё уговаривали, чтобы я посидела. А я уж насиделась. На ногах интересней.

Тиша посмотрела на подругу. Как она изменилась. Страшно вспомнить, какой она была всего лишь несколько дней назад, когда Тиша вырвалась с сенокоса. Грязная, больная. Казалось, что лучше уж ей не мучиться, а умереть. И вот…

— Как же ты у волхва оказалась?

— Тиша, всего лишь несколько дней прошло, а мир, словно, перевернулся каким-то кувырком. Пошла, потому что погнала меня страшная нужда.

Хыля рассказала, как подслушала разговор Агнии с матерью, как стучали в голове её слова: «Осталось два-три дня!», как не могла найти того, кто сделал бы за неё ночной путь в лес.

Тиша заплакала. Слёзы текли и текли двумя горькими ручейками, и она, устав вытирать, дала им волю.

Мимо проходила Асипиха с молодой новой второй женой Асипы. Та шла, согнувшись под тяжестью корзины с мокрыми тряпками. Асипиха вперевалочку ковыляла следом налегке.

— Ай, да невесты, красавицы. Смотрю, глаз не оторвать. Глядите, кабы женихи не умыкнули, — фальшиво запела Асипиха.

И мир утратил своё волшебство. И вновь на ум пришли трудности, невзгоды и печали.

Вспомнила Тиша про свою старшую сестру, которая должна была бы вернуться. А её всё нет и нет. И Еремей пропал.

Вспомнила своего братика, который бродит тоже неизвестно где с Ёрой, детёнка спасают какого-то. Тоже, спасатели! Лучше бы дома помогали бы. Лучше?

Хыле вспомнилась неласковая мать, которая никак не могла порадоваться за дочь, хоть и делала вид. Но Хыля чувствовала, как та фальшивит. И не могла понять, что с ней не так, в чём её вина, почему её не может полюбить самый родной человек.

100

Как страшно смотреть в лицо, которое тебе так долго было дорого, те же глаза, те же губы, но за ним другой человек, жестокий и непробиваемый.

Василиса пыталась понять и узнать, куда он ведёт её и пострелёнка, зачем она ему понадобилась, ведь ни пользы, ни вреда от своего присутствия не видела. Но теперь смирилась. Ведь, если бы он её отпустил на все четыре стороны, как бы она оставила Ачиму? Вот и брела молча, связанная рука к руке, нога к ноге с пострелёнком. Идти было неудобно, вначале казалось, что вообще невозможно, но потом привыкли.

Деревья, деревья, трава, кусты, поваленные стволы, ягоды, грибы… Всё это примелькалось в глазах до тошноты. Василиса устала. Но пострелёнку сложнее. Помимо трудностей дороги, страшно осознавать, что брат — предатель.

Вдруг Ачима резко встал, как вкопанный, больно натянув верёвку.

— В нужник надо, — грубо сказал в спину впереди идущему хорту.

Вулкаш остановился. Молча смотрел на Ачиму, решая, как поступить. Наконец, промолвил:

— Идите туда, — кивнул он в сторону кустов. — Я здесь постою.

Василиса не успела возмутиться, Ачима опередил:

— Нет, — сказал твёрдо. — Так не пойдёт.

К удивлению Василисы, хорт послушался. Развязал на Ачиме верёвки:

— Иди.

Освободившись на время от своего слишком близкого попутчика, Василиса опустилась на траву. Надо хоть немного отдохнуть. Вулкаш стоял, прислонившись к сосне, на неё не глядел. Василиса украдкой пригляделась к его профилю. Красивый, высокий. По-прежнему одет в волчью шкуру, хотя, по её мнению, своё звание волка, готового ради своего племени пожертвовать собой, он утратил. Наоборот, пожертвовал своими соплеменниками ради своих целей. Не по-волчьи, получается.

Тогда, ночью, по дороге в тайное убежище, которое, как впоследствии оказалось, было для Вулкаша вовсе не тайное, Ачима рассказал, что произошло. Всё-таки, Василисин внезапный приход оказался тем толчком, после которого всё и завертелось. Но Василиса не собиралась испытывать сожаления по этому поводу. Это их дела. А её дело безнадёжно, Еремея здесь не было. Может, его и в живых уже нет. Может, утонул в том болоте. Если выберется из этой заварухи, домой пойдёт, попрощается с родными и — в поленицы.

Ачима вернулся.

— Теперь ты, — кивнул Вулкаш.

Василиса пошла в ту же сторону, откуда только что вернулся Ачима. Зашла за кусты и поняла, что малец задумал. Знак. На земле он оставил знак для тех, кто, может быть, набредёт на это место.

Сама Василиса по дороге тоже успела кое-что сделать: потеряла ленту из косы. Причём, теряла её несколькими частями. Неизвестно, поможет или нет, но лучше что-то, чем ничего.

101

Домна и не догадывалась, насколько близко от дома всё это время был Малой. Был и часто тревожился, что столько переживаний доставляет семье. Но дело зашло слишком далеко и его надо было закончить. А с матерью и отцом после объяснится. Может, те ещё и гордится сыном будут.

Тогда на покосе, дней двадцать уже, должно быть, прошло, Малой и Ёра всеми правдами и неправдами добыли себе сухарей и отправились в сторону Берёзового Кута. К вечеру дошли. Заночевали у Ёры в хате, стараясь не попасться на глаза досужим соседским бабкам. Вроде, получилось.

На следующий день пошли искать то место, куда разбойники унесли детёнка. А тут вот и не всё удачно складывалось. Не находился путь, не попадались приметы, которыми они тот путь помечали. Сунулись туда-сюда, везде лес одинаков, боялись сами заблудиться. Уж и отчаялись. К старой землянки подходили, даже поднимали муравчатую крышку и заглядывали внутрь, долго не решаясь забраться туда. Там будут в ловушке. Но потом рискнули. Малой остался на страже, Ёра полез.

Глаза долго привыкали к темноте. Но вот стали проявляться предметы: лежанка, покрытая тряпками, грубый стол. Скорее, не стол, а пара досок на кривых ножках, ведро в углу. Вот и всё.

Заглянул Ёра под стол — что-то лежит, схватил и полез на свет.

Малой тревожно смотрел по сторонам. Увидев друга, облегчённо выдохнул:

— Нет, Ёра, это опасно. Если кто придёт, ты не успеешь вылезти, и тогда нам хана.

Пока закрывали крышку, стараясь сделать всё в точности так, как и было, Ёра, пыхтя, произнёс:

— А там больше делать нечего. Ничего нет. Вот только что и нашёл.

Отошли в кусты, чтобы там, в относительной безопасности, рассмотреть находку.

Тряпкой это, конечно, не очень и назовёшь. Лоскут был из тонкой мягкой ткани.

— В эту штуку детёнка, наверное, заворачивали.

— Наверное. Глянь, а тут что-то вышито.

— Это похоже на буквы.

— Да? И что написано?

— А я почём знаю?

— С собой возьмём?

— Да. Она нам, может, пригодится. Давай пока мне за пазуху.

Ребята оглянулись.

— А теперь, давай думать, куда мы тогда пошли. Мы уходили с этого места.

— Вот к тем соснам, я это точно помню.

— Пошли.

И вот тут-то у них и получилось. Сначала вспомнили приблизительное направление, потом стали попадаться их приметы, каждую из которых они радостно встречали словно чуть подзабытого друга, дальше зашагали уверенней.

На поляну, где в прошлый раз разбойники вертелись, озираясь кругом, ребята вообще побоялись зайти. Залегли в кустах и стали ждать.

Ждать пришлось долго, но другого выхода не было.

Когда уж стали сомневаться, а здесь ли они ждут, сбоку послышался треск сучьев под ногами. Показался мужик с луком и дичью на поясе, уверенно прошёл к старой сосне, ребята только тут её и узнали, и поднял крышку.

Разговора слышно не было. Ребята видели, как мужик не стал залезать внутрь, а, наоборот, сначала вытянул на свет ребёнка, следом та же баба вылезла сама.

Детёнка на этот раз поставили на землю, и он неуверенно затоптался на месте. Мужик чуть в стороне раскидал ветки. Показалось тёмное место старого кострища, здесь он развёл огонь, баба принялась щипать птицу. Малец топтался рядом.

— Пошли домой, сегодня здесь мы ничего уже не сделаем, — прошептал Малой.

— Пошли.

Через пару часов ребята были у Ёры.

— Будем ходить каждый день.

— Да, надо ждать случай.

— А пока всё приготовим, чтобы сразу бежать.

— По воде?

— По воде. А как ещё?

— Надо добыть пропитание.

— Надо. Нам с тобой и сухарей хватит. А детёнка чем кормить будем?

— Так, давай сообразим, до города дня два или три пути. Значит, на два-три дня нужна еда.

— Молоко какое-нибудь. И каша.

— А где взять?

— У нас дома. У нас и корова дома, и куры. Баушка доглядает, пока все на покосе. Надо только тайком, чтобы незаметно.

— Ладно, а пока давай себе какой-нибудь каши сварим, есть страшно хочется.

— Давай.

102

Пока хата Ёры была свободна и село малолюдно, ребята жили припеваючи. С утра до вечера — в лесу, пытаются понять, как у похитников похитить ими же награбленное, вечером готовились к отплытию, которое, надеялись, случиться внезапно и в любой день.

Но вот заскрипели колёса первых возвращающихся телег, значит пора искать другое пристанище.

Хорошо, что хоть Мамалыха вернулась не в первых рядах, и ливень пересидели с комфортом, под крышей.

Но на следующий день строили в лесу шалаш. Неизвестно, сколько ещё ждать придётся, а жить где-то надо.

Самое сложное, что та баба одна не выбиралась из подземелья. Только мужик её и ребятёнка выпускал наружу. А когда мужик отправлялся на охоту или, может, по другим делам, баба сидела взаперти.

На той же поляне была с виду наваленная здоровенная куча хвороста, которая впоследствии оказалась загоном для, судя по редкому беканью, козы. Баба регулярно наведывалась в загон с крынкой. Значит, детёнка кормили молоком. И пока баба доила козу, детёнок был с мужиком. Головы сломали, пытаясь придумать хитрый способ, но всё как-то не придумывалось. И подходящий момент всё не подворачивался.

А между тем, чёлн была готов, надёжно спрятанный в кустах ниже по течению. Неподалёку в ледяной воде родника охлаждалась большая кубышка молока. Малой повадился тягать из собственного подвала, пока баушка с Айкой гоняли корову в стадо. С утра утянет, вечером с Ёрой расстроенные выпьют. Но молоко должно быть готово. Мало ли что?

Из старого холста соорудили носилки для детёнка, сами придумали приспособление: в середине сделали что-то, похожее на мешочек, оставалось посадить туда детёнка, завязать с боков верёвками, чтобы не вывалился, а самим держать с двух сторон. Так и нести.

На дне челна уже стоял короб с сухарями, солью, крупой. Там же припрятаны кресало, кремень, трут. Лук и колчан со стрелами, нож и сковорода. Последнюю Ёра утянул у матери.

Осталось дело за малым.

Как только народ массово стал возвращаться с сенокоса, перебрались в шалаш. И приуныли. Где теперь возьмут молоко? С одной задачей не справились, а уже вторая навалилась.

Но неожиданно одна задача поспособствовала решению второй.

103

В тот полдень ничто не предвещало, что момент наступил, а между тем он наступил.

Баба пошла в загон, мужик лежал возле костра, малец стоял, смотрел на мужика, ребята лежали в своих кустах.

И тут раздалось бабье:

— Стой, окаянная!

И из кучи хвороста, которая была на самом деле загоном, выскочила небольшая беленькая козочка с обрывком верёвки на шее.

— Стой, падлюка, — лучше бы баба не орала так, потому что козочка перепуганно рванула от голоса.

Мужик поднял голову, оценил обстановку и нехотя встал, козочка нервно дёрнула дальше. И тут баба, вопя и размахивая руками, побежала за перепуганной животиной, норовя ногой наступить на верёвку. Козочка окончательно убедилась, что здесь её не любят и потрусила в лес. Казалось, что догнать её не стоит особых усилий, и мужик с бабой решили это проверить.

Как только все трое скрылись за деревьями, Ёра с Малым, не сговариваясь, только переглянулись мельком, вскочили на ноги, бросились к ребятёнку и через несколько мгновений скрылись за другими деревьями в противоположной стороне.

Когда через пару минут опомнившийся мужик вернулся на поляночку, детёнка он не увидел. Обеспокоенный, он пошёл искать его в ближайших кустах.

Баба вернулась нескоро. И тоже с пустыми руками. Узнав, что ребёнок пропал, она забыла про козу. Стали искать вдвоём. Ребёнок как сквозь землю провалился.

А Ёра с Малым бежали, ног под собой не чуя. Детёнка держал Ёра. Было неловко.

— Стой, — остановил бег Малой и мигом развернул холст. Ёра сунул ребёнка в предназначенное для него отверстие, оба разом затянули верёвки каждый со своей стороны, схватили за противоположные концы и побежали дальше почти со всеми удобствами. Ребёнок всё это время перепуганно молчал.

Через какое-то время стало казаться, что сзади кто-то бежит. Оглядывались несколько раз, но не успевали заметить преследователей. То, что это может быть нечистая сила — в голову не приходила. Разбойничья сила вытеснила излишние страхи почище «кошачьего глаза».

Когда лес поредел и впереди показались просветы, ребята повернули в сторону. Где-то в том направлении прибрежные кусты Русы скрывают их чёлн.

Сзади всё явственней затрещали сучья. Мелькнула мысль, что теперь, когда Берёзовый Кут близок, детёнка просто так не отдадут. Если нужно, будут сражаться и орать на весь лес, авось, на голоса кто-нибудь прибежит.

Ёра оглянулся и удивлённо ойкнул. Малой замедлил шаг, приготовившись к бою, посмотрел назад и совсем остановился. За ними бежала маленькая белая козочка.

104

Когда Ярослав примчался на лесное болото, там были тишь да гладь и никаких признаков человеческого присутствия. Ярослав свистнул. Кусты зашевелились, из них выбрались Рыжий и Лоб.

— Решил всё-таки с нами? — спросил Рыжий.

— Нет, ребята, я не с вами, и вам не дам творить самосуд. Возвращайтесь домой.

Рыжий что-то было завозмущался, но Лоб крепко приложил свою ладонь ему на плечо.

— Угомонись, Рыжий. Ну какая Ярина ведьма? Она и мухи не обидит. Мы вчера словно белены объелись. Не знаю, что на нас нашло.

Рыжий опустил голову. Он-то знал, что на него нашло. Чтобы подобраться к Агнии, ему было не жалко и расправиться с Яриной. Только вот правильно это? Теперь он уж так не думал.

— Идите домой, — сказал Ярослав, видя настроение своих приятелей.

— А ты?

— Я подожду. Вдруг девки какой другой дорогой сюда придут.

Парни пошли.

Ярослав долго ждал — никто не появился, но, прежде чем ехать домой, решил всё же покружить по лесным дорогам. Душа была неспокойна.

Душа Ярослава уже давно неспокойна. Смерть Бажены словно обожгла её. И на гулянках смеясь громче всех, он удивлялся тому, что никто не замечает, как он пропадает.

Он, может, и пропадает, но другим пропасть больше не даст. Ежели, конечно, в его власти будет что-то изменить.

На лесных дорогах было тихо и безлюдно. И, когда в наступающих сумерках всё сложнее стало разглядеть что-либо, он повернул домой. И сразу увидел Агнию. Та шла навстречу. Увидев всадника, остановилась. Узнала.

— Ты одна?

— А кто тебе нужен?

— Где Ярина?

— Неужто ты не знаешь, что с девицей сначала поздороваться надо?

— Агния, давай не будет друг другу желать здоровья, наши с тобой дела такие, что не о здоровье время думать, а о том, как жить дальше.

— И ты туда же. Мать не научила, так ты теперь решил попробовать.

— Ответь, где Ярина и иди на все четыре стороны. Я тебя ничему учить не буду.

— Вот девка даёт! Всё прикидывается невинной овечкой. Её жених, может, ещё жив, а уже новые ухажёры по лесам её ищут.

Обстановка всё накалялась. Казалось, в воздухе должны сверкать молнии и греметь гром, настолько он был пропитан ненавистью и злобой. И, если молнии и громы запаздывали, Ярослав и Агния не прочь были уже пустить в ход ногти и кулаки. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, но тут послышался скрип телеги и тихий разговор.

Агния и Ярослав отступили в сторону, давая дорогу. В наступившей темноте не сразу узнали сидящих на возу, а, когда поняли кто это, едва сдержали возглас изумления.

Ярина. Девушка держала за руку лежащего на соломе парня. Ярослав узнал своего друга. Сзади, после уж заметили, сидел отец Прокопий.

— Глеб! — Ярослав соскочил с коня и бросился к парню. — Живой!

— Живой, — тихо засмеялся Глеб. — Да, тише ты, а то дух вытрясешь, он у меня и так едва держится.

— Живой! — радовался и удивлялся Ярослав.

Ярина улыбалась, наблюдая за ними.

— Ярослав, приходи завтра к нам. Мы тебя ждать будем. А теперь поздно, пора ехать, — подал тихий голос отец Прокопий.

Ярослав оставил Глеба и отошёл в сторону. Телега вновь заскрипела своими колёсами.

Ярослав оглянулся: где Агния? Её и след простыл. Он вгляделся в тёмные кусты — никого. И когда она успела сбежать? Вдруг послышался девичий крик. Ярослав прислушался — тишина, крик больше не повторялся. Постоял, потом плюнул и поехал догонять телегу, чтобы ещё раз пожать слабую руку своего вернувшегося чуть ли не с того света друга. Заодно, посмотреть в глаза Ярины. Простила она его, он это понял по её лёгкой улыбке.

105

Сколько звёзд… Говорят, есть мудрые люди, которые их все посчитали. Врут, должно быть. Как же их сосчитать? Может, только самые яркие?

Звёзды были и внизу. Тёмная лента реки была вся усыпана ими. Они качались на волнах и перемигивались со своими верхними сёстрами.

Чёлн медленно плыл по течению, почти не нарушая тишины. Мимо скользили тёмные волнистые берега. Малой сидел на корме и смотрел на мир. Таким он его ещё не видел.

В середине чёлна, согнувшись крючком спал Ёра, телом огибая прижавшегося к нему детёнка. Ребята так его и звали: «Детёнок». Настоящее имя-то неизвестно. Они пробовали у него дознаться, но детёнок в ответ на их расспросы только глазами хлопал.

На носу лежала коза. Это было безобидное и пугливое создание, но дело своё она знала. Они сначала пытались её прогнать, боялись, что она выдаст каким-нибудь способом их присутствие. Думали, будет правильно, если коза сама по себе, они сами по себе. Но коза не хотела быть сама по себе, и всё бежала за ними, не обращая внимание на их угрожающий топот ногами, размахивание руками и возмущённое «Пошла отсюда».

Потом Ёру осенило: молоко! И Малой сразу уловил его мысль.

После этого ребята уже хотели, чтобы коза не отставала. Самим ловить её было недосуг, поэтому перестали гнать, а наоборот, доброжелательно призывали. Коза бежала до самых прибрежных кустов, укрывающих снаряжение. Зато в чёлн забираться ни за что не хотела, пришлось тянуть её спереди за верёвку и сзади подталкивать. Когда чёлн оказался в пути, коза долго тревожно смотрела на близкий, проплывающий мимо берег и явно обдумывала какой-то план, так что Малой первое время не мог расслабиться и держал в руке верёвку, чтобы в случае чего не дать плану осуществиться. Но коза смирилась, возможно она решила, что сама виновата, не надо было бежать за первыми встречными, а поискать более подходящих хозяев, но теперь передумывать поздно. Нашла!

Детёнок оказался смирным и толковым. Он по каким-то, одному ему ведомым, причинам выбрал в качестве няньки Ёру и всё время прижимался к его боку. Ёра не отталкивал мальца, и так, бедный, повидал лиха на своём веку.

Первые часы выглядывали погоню. Но всё было тихо. Немного расслабились.

Решили за ребятёнком смотреть в оба и по очереди. Он маленький и может запросто перевалиться за борт. Воображение нарисовало страшную картину и заставило побледнеть. Этого допустить никак нельзя. Вот и смотрели по очереди.

На несколько минут пристали к берегу, нарвали ивовых прутьев козе и напоили её речной водой из котелка. Коза не привередничала, попила и поела.

Решили её подоить. Детёнку молоко нужно. Подходящей посуды не было, стали доить в тот же котелок. Ну, как доить? Доить раньше не приходилось ни одному, ни другому, поэтому — было непросто, но молоко набрызгали немного. Дали детёнку пить, прямо из котелка, больше не из чего. И малец, к огромному удовольствию нянек, с громким чмоканьем выпил, щедро проливая себе на грудь. Сами погрызли сухарей. Детёнок тоже грыз. Так и провели день.

Ночью спать решили по очереди. Мало ли, детёнок проснётся и шагнёт за борт. Вот Малой и дежурил. Чтобы случайно не заснуть, сидел — сидя не уснёшь, а звёзды навевали какие-то песни. Эти песни были незнакомые, во всяком случае, он их раньше точно не слышал. Они сами приходили в его голову и тихо там звучали.

106

Сон не шёл к Ярославу. Сначала он вертелся на соломе, вспоминал радостную встречу в лесу. Он-то думал, что Глеба уже и не увидит. Приятно было вспомнить и добрую улыбку Ярины. После того, как она на него наорала, эта перемена согревала душу.

Но всё же какой-то червь тревоги угнездился в сердце, не давал радости полную силу. Бажена? — попытал он червя. Но привычная тоска при воспоминании имени девушки на этот раз не затопила сердце. И это было большим облегчением.

Ярослав уже повернулся в свою любимую позу — на живот и приготовился под дружный храп старших братьев и отца, что лежали рядом на чердаке, отдаться во власть хозяина сонного царства Сна или, на худой конец, его жены Дрёмы, как вдруг невовремя активизировавшаяся память мигом заставила вынырнуть из блаженного состояния.

Агния! Вот что его неясно тревожило всё это время. Её крик в лесных сумерках.

Сон как рукой сняло. Ярослав сел. Нехорошо, что он её там оставил.

Другой голос, привычный, с которым он легко собеседовал многие годы, пытался возразить: Агния? Та самая, которая в лесу, как в собственной хате провела столько времени? Которая не боится людей, и, скорее всего, в приятельских отношениях со всей лесной нечистью, а теперь она нуждается в чьей-то помощи?

Но этот голос утратил большую часть своего авторитета и вскоре замолчал. А ночное воображение рисовало нехорошие картины, пытаясь объяснить крик девушки.

Вскоре Ярослав понял, что уже не уснёт. Он смотрел в чердачные щели и ждал. Как только они стали сереть, полез с чердака…

Мир только лишь просыпался. Первый в это лето туман потянулся от реки к селу, заполнил улицы и дворы, напоминая о том, что середина лета позади. Ярослав поёжился — прохладно, но ничего, скоро солнышко покажет, кто здесь главный, а пока его предвестница — заря прогнала ночные тревоги.

Ярослав почувствовал себя неуверенно. Помчится сейчас в лес, на посмешище… Кому? Никто ведь не узнает, что ночь провёл без сна, тревожась за взрослую беспутную девку. А проверить надо. Чтобы, по крайней мере, самому успокоиться.

Бурка в сарае встретил хозяина негромким ржанием, рассчитывая на раннее угощение, но не обиделся, когда ничего не получил. Бывает…

Место, где накануне состоялась неожиданная встреча с девушкой, он хорошо помнил и через несколько минут был на месте. Остановился, прислушался — тишина. Ладно, пройдётся немного в том направлении, куда убежала Агния и домой. Ярослав слез с коня, пошёл пешком, Бурка сквозь заросли пробирался следом за хозяином, как и положено хорошему коню. Вдвоём немного расшумелись, треща сухими сучьями под ногами, но вскоре Ярослав услышал негромкий стон. В груди что-то ёкнуло. Значит, не зря ему страхи мерещились. Пошёл на звук.

Неожиданно чуть не упал в яму. Глубокая, косая сажень, должно быть. И кто её тут вырыл, недалеко от дороги? В яме была Агния. Обе ноги её неприятно вывернулись. Она лежала с закрытыми глазами и стонала.

Ярослав прыгнул в яму.

— Агния!

Девушка открыла мутные глаза.

— Убей меня, — попросила она. Казалось, она не удивилось, увидев Ярослава. — Сил нет больше терпеть.

— Ничего, потерпишь, — без особого сочувствия возразил парень. — Другие же терпели. И по твоем милости, между прочим. Так что — терпи. Я сейчас в село за подмогой.

— Нет! — твёрдо сказала Агния. — Никого не зови. Тогда сам.

Ярослав обдумал слова девушки.

— Ладно. Сам так сам. Но в село всё же надо. За телегой. Ты ноги, похоже, переломала. Я тебя в телеге и довезу до волхва. Он быстро вправит.

— Нет, — опять заявила девушка.

— Что значит нет? Ты не в том положении, чтобы командовать.

— Волхв меня терпеть не может. Вези к Власе.

— А Власа, значит, любит, — усмехнулся Ярослав. — Впрочем, как скажешь. К Власе так к Власе.

Ярослав с трудом выбрался из ямы, в раздумье посмотрел вокруг.

— Как тебя отсюда ещё вытащить? Вот загадка.

— Только никому не говори. Слышишь?

— Да слышу.

— Ярослав!

— Да не скажу никому. Вот заладила.

— Я не о том. Воды. Пить.

— Понял. Жди.

107

Так… коня в телегу впряг, воду взял, остаётся понять, как вытаскивать Агнию и что для этого нужно. Верёвка. Лучше, вожжи. Может, её посадить в большую корзину и вытаскивать с корзиной? Можно попробовать. Что ещё? Шкуру взять? Ладно, место много не займёт. Больше в голову ничего не приходило. Да, еды какой-нибудь. Всё. Нет, ещё пару досок. Теперь, вроде, всё.

Телегу оставил на дороге, привязав лошадь к молоденькой берёзке.

Агния встретила неприветливо:

— Я уж думала, ты бросил меня. Что так долго?

Ярослав сдержал раздражение. Даже попытался понять. Может, ноги так болят, что любая минутка часом кажется. Спрыгнул в яму, дал девушке воды.

— Ну и как тебя вытаскивать? Вдвоём, или втроём, сподручней было бы.

— Я же сказала — нет.

— Нет! Кобель тебе дед, — огрызнулся Ярослав. С Агнией связываться не самое приятное занятие. Всё не так, всё по её чтобы было. Ишь, гордая, не хочет, чтобы люди её видели такую. А ему что прикажете делать?

Взялся приспосабливать корзину. Привязал вожжи к ручкам, затем выбрался из ямы, перекинул другие концы через крепкий сук ближайшего дерева, предварительно повисев на нём. Должен выдержать! Снова запрыгнул в яму, приставил доски под наклоном, на них — корзину.

Снова вылез, попробовал вытянуть пустую корзину — хорошо идёт по доскам. А как с Агнией пойдёт — неизвестно. Покрыл корзину шкурой, приступил к самому трудному.

— Сейчас тебя посажу вот в это приспособление, — указал рукой, — ты уж держись руками за корзину, чтобы не вывалилась. Готова?

— Готова.

— Будет, наверное, больно.

Но было невыносимо больно. Агния мычала, едва сдерживая крик.

Положил её кое-как. Хотел было упрекнуть, что, если бы подмога была, может, легче в первую очередь ей было бы. Но сдержался. Она и сама понимает. Раз не хочет, значит, хватит об этом.

— Буду тянуть, ты руками, главное, держись. Поняла? Буду тянуть медленно. Если что — кричи. Особенно, если корзина наклонится.

— Поняла.

— Погнали.

Ярослав старался тянуть вожжи медленно и плавно, без рывков. Получалось. Агния всё же лёгкая.

— Ты как? — крикнул, когда по его расчётам половина пути была преодолена.

— Лучше не бывает — со злостью ответила Агния. И Ярослав едва сдержал усмешку. Всё же она храбрый человек.

Вот и показалась из ямы сначала голова девушки, потом и всё остальное. Когда он понял, что ещё немного, и корзина, выскочив из ямы, повиснет на суку и будет раскачиваться, остановил движение. Теперь всё зафиксировать. Обмотал крепко-накрепко верёвки вокруг ствола того самого дерева, чей сук оказал добрую услугу, и уже вручную вытащил корзину на землю.

— Получилось.

Агния стонала, скрипя зубами. Но Ярослав на это внимания старался не обращать. Теперь надо быстрее доставить Агнию к той, которая может оказать помощь, а болеть, понятное дело, будет, и тут он бессилен что-либо изменить.

На руках понёс к дороге. Лошадка смирно стояла на своём месте. Уложил Агнию на солому, хорошо, что соломы много в телеге, про это дома не подумал. Не стал возвращаться за вожжами, потом заберёт, сейчас не время. Поехали.

— Как до Власы добраться?

— Не знаешь, что ли?

— Я у неё в гостях не бывал. Знаю, что в колдыбани.

— Придётся тебе меня нести опять. Дороги туда нет.

— Не велика тяжесть, дотащу, — успокоил он девушку на случай, если она о нём переживает.

Нести пришлось долго. Тут уж Ярослав всерьёз забеспокоился о лошади. Хорошо, что не Бурку взял. А, впрочем, Бурку одного в лесу привязанным не оставил бы. Но и лошадь оставить надолго нехорошо. Но что делать, другого выхода не видел.

— Пришли, — тихо сказала Агния, и Ярослав огляделся.

— Ну и хоромы! Столько лет колдует, могла бы себе что-нибудь получше наколдовать.

— Тише ты! Услышит — она тебе поумничает, навек запомнишь.

— Не пугай! Небось не пужливые.

Но замолчал.

— Побудь пока здесь, — положил девушку на траву, — пойду проведаю, что там к чему.

Агния не возражала, казалось, она его перестала слушать. Внезапно она сама побледнела.

— Пошли отсюда.

— Ты чего? Столько прошагали. С чего бы уходить.

— Пошли! Быстро! — яростно зашептала Агния.

Ярославу стало не по себе. В растерянности переводил взгляд с Агнии на несчастную лачугу.

— Быстро, ты что, не понимаешь? — Агния казалось, готова побежать отсюда на своих культяпках.

Внезапно раздался жуткий душераздирающий визг. Больше Ярославу не нужно было повторять. Схватив Агнию в охапку, он, чуть ли не бегом, поспешил в обратный путь.

«Ну, и вопль! Не ходил никогда, и это — первый и последний раз», — размышлял Ярослав, боясь оглянуться. Руки покрылись мурашками. Хотел было спросить у Агнии, что этот крик означает, и человеческий он вообще, но подумал, что, меньше знаешь — целее будешь, особенно в колдыбани. Тут хозяйничают другие силы.

Лошадь была на месте. Ярослав уж и не ожидал такого подарка от судьба. Уложил Агнию, тронулись.

— Куда правишь? — спросила девушка сонным голосом. Похоже, она была без сил.

— К волхву! Больше некуда. Можно, конечно, к Лещихе, но думаю, ни припадка она не соображает. Глеба уже налечила.

Агния на этот раз промолчала. И Ярослав вздохнул с облегчением.

108

Ярослав ждал у двух сосен. Волхв не пригласил его к себе, а сам взял Агнию на руки и унёс. Ждать пришлось долго. Парень подкрепился едой, которую захватил для девушки, но в этой суматохе даже не предложил ей. Допил воду.

Но вода — не проблема, сбегал к ручью, набрал ещё.

Потом лежал, обдумывал варианты: что дальше.

Наконец, показался волхв. Он опять нёс Агнию, только на этот раз она не подавала признаков жизни, а ноги её были так обмотаны не пойми чем, что напоминали две колоды.

— Теперь пусть так будут долго, — пояснил волхв, указывая на ноги. — Ко дню Сварога можно снять. Снимешь сам. Разрежешь, если надо ножом всё, что здесь есть. Раньше нельзя.

Пока Ярослав укладывал Агнию на телегу, волхва и след простыл. Ярослав, получается, и не поблагодарил его. А, впрочем, не очень он и благодарен был. Волхв, как и предсказывала Агния, был холоден и неприветлив. Ладно, что хоть не прогнал восвояси.

Ярослав потрепал девушку за руку. Та с трудом открыла глаза, огляделась, вспомнила.

— Ну, и куда теперь? — спросил парень.

— Не знаю.

— К матери?

— Нет! В Берёзовый Кут я не вернусь.

— Тогда направляйся на все четыре стороны, — не выдержал Ярослав.

— Тогда вывали меня под ближайший куст, только подальше от дороги, — не осталась в долгу Агния.

Во упёртая!

Но Ярослав такой вариант развития событий предусмотрел, пока сидел у сосен. Раздражало его сейчас только то, что из всех возможных решений проблемы Агния выбрала самый сложный. В чём он, положа руку на сердце, и не сомневался.

— Но, — повернул он лошадку.

Далеко в лесу была их сторожка. Когда зимой ходили на охоту, в ней иногда оставались ночевать, если не успевали засветло домой. Летом день длинный, ею не пользовались, тем более, охотиться с размахом некогда, вот она и стояла без дела.

Приехали нескоро. Ярослав внёс девушку, осмотрел помещение. Конечно, условия неприхотливые, но жить можно.

В дальнем углу лежанка, покрытая старой шкурой, Агнию он положил туда.

Кресало, кремень — всё на месте. Огонь он развёл привычно быстро. Зажёг самую длинную лучину.

Поставил у изголовья воду.

— Ну, всё. Пора мне домой… Оставайся. Завтра приеду, будем обустраивать тебя. А пока так переночуешь.

У Агнии закрывались глаза.

— Ты это… — Ярослав помялся, — на двор… хочешь?

— Куда? — Агния нахмурилась, не понимая.

— Ну, в уборную…

109

— Хыля, иди в сарае почисти, на свинью уже страшно глянуть, — приказала Кисеиха.

— Так, я у неё только вчера убиралась, — тут же вмешалась Калина.

— Ну, значит, плохо убралась, — Кисеиха так просто не сдавалась. — А хорошая хозяйка и два раза в день должна за всеми убрать.

Хыля послушно вышла во двор. На грудь словно лёг тяжёлый камушек.

И совсем не в том дело, что не хочется или другим она была занята. Нет. И работать на ногах весело, и дела по дому все интересные. А причина в том, что мать не любит, когда она рядом. Как только хозяйские дорожки пересекаются, матушка тут же находит для дочери дела подальше от своих глаз. И это каждый раз больно.

Это Хыля поняла и, часто, сама стала опережать желания матери. Так легче.

Калина осталась в хате наедине со свекровью. Подышала тяжело, глядя на Кисеиху, но на этот раз промолчала. Что толку-то? Отвернулась к печке.

Кисеиха разошлась. Схватила мокрую тряпку, стала стены от копоти чистить, бурча что-то про нерях и дармоедок.

Калина вздохнула, хоть следом за Хылей беги в сарай. Ох, и склочная же баба, её свекровь.

Вдруг Кисеиха охнула, словно от боли. Ещё не зная, что случилось, Калина мысленно позлорадствовала, мол, так тебе и надо.

— Калина, а что здесь за иголка воткнута?

— Где?

— Да вот. — Кисеиха показала довольно длинную иглу. — Между брёвен была.

— Не знаю.

— А кто будет знать? Кто её сюда засунул?

Кисеиха задумчиво вертела в руке иглу.

— Ай, подбросил кто? Да у нас, вроде, такие.

Переключила внимание на уколотый палец.

— Глубоко воткнулась, зараза, — покачала головой, пососала палец.

Стены мыть перехотелось. Бросила тряпку.

— Как Хыля вернётся, скажешь, чтобы вычистила всё тут.

Сама вышла на улицу — посидеть на лавке, посмотреть, что народ делает. Может, кто мимо пройдёт, поделится новостями.

К вечеру палец опух, покраснел, стал болеть сильнее. Кисеиха не спала, держала его в холодной воде — так более-менее терпимо.

Но утром на него было страшно смотреть. Отыскала иголку, вновь задумчиво рассматривала её.

Спросила у мужу:

— Не знаешь, что здесь за иголка торчала?

Тот пожал плечами.

Потом спрашивала у всех домочадцев, и все ответили приблизительно одинаково. У Хыли не спросила. Почему-то язык не повернулся.

На следующий день поняла, что дело серьёзное. Пошла к Лещихе, что она посоветует.

— Как бы не антонов огонь у тебя разгорался, милая, — страшные слова ударили наотмашь.

Лещиха стала готовить какие-то снадобья, но Кисеиха не стала даже и слушать, побежала в лес. Не для Лещихиного ума такие серьёзные вещи.

Дорога в колдыбань Кисеихой не раз была топтана, а вот далее, к старой лачуге и ещё более старой её хозяйке, не ходила уже несколько лет. Поплутала немного, но дошла.

— Пришлёпала! Тебя тут только и не хватало! — Кисеиха едва открыла дребезжащую дверь, как услышала слова приветствия. Но от них охоты встречаться с Власой не прибавилось. Да делать нечего, и Кисеиха, дрожа и согнувшись в три погибели, вошла и закрыла за собой дверь.

110

НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЗАД

Баушка злилась. Но вид подавать было никак нельзя. Поэтому она держала всё в себе. Одному лишь Айке рассказала. И то шёпотом, и когда они были далеко от дома.

Злилась же она на домового.

Сколько она живёт в этой хате, столько она его и знает. Лично не видела, тут уж не довелось, но беседы односторонние с ним вела и каждый день, втайне от Ивара, собственноручно прикармливала. Но теперь его, похоже, не прокормить. Никогда такого не было.

— Кажный день по кринке молока утягивает, — жаловалась она Айке, когда шли с ним к Русе.

Айка посмотрел на баушкино расстроенное лицо и сам расстроился.

— Не, мне не жалко, — выдавила из себя старушка, и Айка догадался, что жалко.

— Я же не для себя стараюсь! — посмотрела на проблему баушка с другой стороны. — Пока все на покосе, испокон веков уже заведено готовить масло. Молока-то много остаётся, так самое время. А нам что готовить?

Айка вздохнул, понял, что, действительно, баушка оказалось в трудном положении.

— Давеча специально пометила — берёт от краю. Там самое свежее. Тогда я свежее в серёдку поставила, а от краюшку вечорашнее, так забрал всё равно свежее — разобрался. Хотя, что там разбираться. Не дурак, поди.

Дальше шли молча. Баушка обдумывала возникшую проблему и способы её решения, Айка, честно говоря, отвлёкся на бабочек и забыл на время о баушкиных печалях.

Коров в последнее время на обед не пригоняли в село, а гнали к Русе. Там, в пологом месте они спускались к воде и пили, а хозяйки сами приходили с ведром доить. Место было недалеко от села. Трава здесь стояла всё ещё сочная, жаль было не воспользоваться — не подкормить скотину впрок.

Впереди показалась Крыпочка. Та шла уже от стада, согнувшись в сторону от тяжёсти ведра в одной руке. Но увидев баушку, постаралась выпрямиться. От зорких, когда надо, баушкиных глаз не укрылся этот манёвр, и его причину старушка мгновенно отгадала.

— У-у-у, подлая Крыпочка! — с тех пор, как пропали ягоды, баушка Крыпочку непременно называла не просто по имени, а с добавком. Баушка чуяла, где угнездились ягоды, а доказать не могла. — Глянь-ка, цельное здоровое ведро надоила. У нас таких-то и вёдер нет. Это сколько же в ём молока-то?

— Здорово, соседушка, — ласково пропела Крыпочка.

— И тебе здоровьица, — не менее ласково отозвалась баушка.

Разминулись.

— Змеища… Небось трескает наши ягоды… — тут баушка внезапно замолчала, остановилась и стала задумчиво смотреть вслед соседке. Какая-то мысль витала неподалёку, осталось дождаться, когда она залетит в голову.

— Можно кое-что попробовать, — наконец, медленно и задумчиво произнесла она в пространство. Потом обернулась к Айке и сказала ему, чуть прищурив глаза, — конечно, так, наверное, никто ещё не делал. Не знаю, что и получится…

Вечером баушка притащила в подклеть увесистую корзину с горохом, уселась его перебирать. Айка уселся рядом на маленькую скамейку с другой стороны корзины, тоже перебирать.

— Знаешь, Айка, — громко и выразительно начала баушка.

Настолько выразительно, что Айка обернулся — с кем это она? С ним баушка так не разговаривала. Но вокруг никого не было. Тогда он вгляделся в морщинистые лицо и понял, что баушка разговаривает с печкой. Именно туда поглядывала старушка, хотя обращалась почему-то к его имени.

Но Айка не стал возражать.

— … Из всех хозяек нашего Берёзового Кута, я бы на первое место поставила Крыпочку. Во повезло всем, кто с ней живёт. Бабка она ещё не старая, а до чего шустрая. Никакой молодки за ней не угнаться. И всё в хату, и всё на стол. До того работящая, любит, чтобы везде порядок был… И двор подметён, и в хате углы вымыты… И корова под стать хозяйке. Говорят, такого вкусного молока нет ни в одном хозяйстве…

Вечер длился долго. А вот, что раньше закончилось: баушкино восхваление хозяйских качеств своей заклятой подруги или горох, Айка не узнал, потому что вскоре стал клевать носом, а потом и вовсе заснул, удобно расположившись на скамеечке и зажав в кулачке маленький жёлто-зелёный шарик. Лишь изредка его будили особенно восторженные восклицания баушки или её хихиканье, когда она «ему» рассказывала случаи из славного хозяйствования необычной женщины Крыпочки.

С тех пор так и повелось, как вечер, так баушка начинала свою речь. И всё выходило, что такой старухи, как Крыпочка по всему белу свету ищи — не сыщешь. И повезёт тому, кто с ней будет жить, потому, что будет как сыр в масле кататься. А вот баушка стара стала, и хозяйка из неё становится всё никудышней с каждым днём. И что дальше из неё получится, страшно подумать. «Любой уважающий себя, например, человек, ай кто, бежал бы отсель куда глаза глядят».

Когда Ивар, Домна и дети вернулись с покоса, дело было сделано — перестало молоко пропадать. Отвадила-таки дармоеда.

111

— Куда он нас ведёт? — не выдержала, наконец, Василиса.

— Не знаю. Места чужие, я здесь не был, — вяло ответил Ачима.

Ноги уже становились деревянными и каждая сажень давалась с трудом. Ачима едва тянулся следом, натягивая верёвку. Шаги всё чаще теряли синхронность и бесконечное дёргание верёвки на ногах приводило к тому, что то Василиса, то Ачима спотыкались и едва не падали.

Вулкаш же шёл медленно и не оглядывался.

Иногда Василисе казалось, что они могли бы попровать сбежать, настолько он не интересуется ими. И потом, если попытка окажется неудачной, не убьёт же он своего младшего брата за это. Но она настолько устала, что убегать не было сил. Поэтому молча шла, боясь упасть. Потому что была уверена, что упав, она уже не поднимется, а останется лежать на земле, как загнанная лошадь.

— Остановись, Вулкаш, — слова прозвучали неожиданно и спокойно.

Василиса вздрогнула. Оглянулась, и сердце её куда-то словно провалилось, а в следующее мгновение часто забилось в груди.

Еремей. Родное спокойное лицо. Откуда он? Уж не чудится ли ей? Взглянул на неё, встретились глазами, и мир, словно перевернулся, чуть задержал взгляд и вновь перевёл его на Вулкаша.

Сходство между ними особенно бросалось в глаза. Но родственные чувства не отразились во взгляде ни того, ни другого.

Рядом с Еремеем стоял незнакомый молодой парень и целился из лука. Вот он-то и обратился к Вулкашу.

Но Василисе было не до посторонних. Она с жадностью смотрела на Еремея, пользуясь тем, что на неё не особо обращают внимания. Больше года не видела.

Изменился…

Следующие события пронеслись так быстро, что она едва успевала их осознать.

Её схватили сзади сильные руки и крепко прижали. Вулкаш, догадалась она, не видя его лица. Но и видеть не было никакого желания. К её шее был прижат нож. Поэтому она замерла и постаралась не шевелиться.

— Серый, брось оружие, — заявил Вулкаш, и парень нехотя повиновался, бросил лук в сторону.

Внезапно Ачима напрыгнул на брата, и в ярости вцепился зубами в его лицо.

Вулкаш свободной рукой пытался отбросить его, другая рука непроизвольно нажимала на нож, и Василиса почувствовала, что вот-вот брызнет кровь. Она изо всех сил прогнулась назад.

— Ачима, пошла отсюда! — Вулкаш чуть ли не с мясом оторвал от себя пострелёнка и отшвырнул в сторону.

«Так он девочка?» — сквозь бурелом эмоций прорвалась новая, и Василиса полетела вслед за Ачимой, так как они были накрепко связаны верёвками, Вулкаш едва успел убрать нож от шеи и этим спас ей жизнь.

В следующее мгновение парень, стоящий рядом с Еремеем, вздрогнул. Василисе показалось, что в его плечо ударила птица. И вот уже кровь залила голую грудь. Он упал на колени.

Вулкаш бросился снова к Василисе, но Еремей напрыгнул на него чуть раньше. Они сшиблись в полёте почти над ней и Ачимой, она едва успела отползти сама и пострелёнка подвинуть.

Внезапно серая тень с жёстким рыком набросилась сверху в эту кучу.

«Волк?» — Василиса почувствовала, что ей стала дурно. Мир поплыл куда-то в сторону, и она не успевала за ним.

112

Василиса медленно открыла глаза. Серая морда с жёлтыми жёсткими глазами. Где-то она это уже видела…

Затошнило.

Повернула голову чуть в сторону. Еремей. Сидит, смотрит на неё и улыбается, как в старые добрые времена. Будто и не было всего кошмара по его милости. Но сердце не обманешь. Как не хмурила брови, но радость распускалась внутри, словно цветок. Жив. Рядом.

Кто-то плачет. Повернула голову. Ачима сидит на траве перед парнем. Тем самым, что целился из лука, держит какую-то тряпку на его плече, зажимает рану, а ткань всё равно уже пропиталась кровью.

Поискала глазами Вулкаша. Тут же, лежит на животе, руки связаны за спиной, ноги тоже.

— Нашими верёвками связал? — первое, что спросила Василиса у своего жениха после долгой разлуки.

Еремей не понял сперва, но проследил за её взглядом, заулыбался.

— Вашими.

И Василиса вспомнила, что усмешка Еремея всегда вызывала отклик в её сердце. И вот снова оно уж не подвластно ей. Так нечестно.

— Как ты? — спросил Еремей.

Василиса почувствовала, что сейчас не время говорить о себе.

— Что с парнем? — девушка с трудом поднялась. Всё болит, но хватит лежать.

— Это Серый. Ранен в плечо.

Василиса пошла к парню. Проходя мимо волка, остановилась. Тот лежал, по-собачьи положив морду на передние лапы и смотрел на Еремея.

— Это твой?

— Мой.

— Ты с ним всё это время был? — удивилась девушка.

— Да нет. Сам не знаю откуда он взялся. Да ещё в самый подходящий момент.

Василисе хотелось погладить серую морду, но сдержалась. Всё же волк — не собака, вряд ли ему понравится.

— А волчица? Ты же говорил, что он был с волчицей.

— Волчица рядом. Слышишь, сойки беспокоятся?

— Ничего не изменилось, — усмехнулась Василиса.

— Ничего, — эхом отозвался Еремей.

Подошла к раненому. Тот был бледный и без сознания.

— Не плачь, Ачима, дай-ка посмотрю.

Ачима послушно отодвинулась, убрала руку с повязки. И тут же кровь тонкой струйкой потекла из-под тряпки. Василиса посмотрела.

— Крови много потерял. И продолжает терять. К счастью, травка, которая нам поможет растёт везде и в изобилии. Ачима, подорожник знаешь?

— Знаю.

— Беги за ним.

Ачима вскочила на ноги.

— Много?

— Очень. Но приноси небольшими частями. Будем из него сок выцеживать. Еремей, вода нужна. Чистая, родниковая.

Еремей шепнул на ухо что-то волку и ушёл. Василиса покосилась на зверя. Тот подошёл к Вулкашу, уселся прямо перед ним. Вулкаш поднял голову, посмотрел на волка, тот не шелохнулся. Вулкаш вновь опустил лицо на траву.

Сердце Василисы болезненно дрогнуло. Что с его лицом? Оно всё израненное клыками. Волчьими клыками.

113

Кровь Серому остановили. Ночью он пришёл в себя. И в свете костра лицо его уж не казалось таким страшно-белым.

К этому времени измученная переживаниями Ачима давно уже спала на лесной подстилке, пригретая жаром пламени.

— Иди и ты поспи, — Еремей всё время, пока Василиса ухаживала за раненым сидел рядом и наблюдал, что девушку не смущало, а успокаивало. — Иди, а я сам посмотрю за Серым.

— Не надо за ним смотреть. Его жизнь вне опасности. Лучше тоже поспи. Завтра будет снова тяжёлый день.

— Завтра будет снова чудесный день. Потому что мы теперь вместе…

Перед тем, как пуститься в обратный путь решали сообща, что делать с Вулкашем.

Конечно, глядя на его лицо всем становилось не по себе. Ещё вчера красавец, сегодня рваная незажившая рана пугала.

Особенно переживала Ачима. Василиса шепнула девочке, что со временем, когда следы от зубов затянутся, всё будет не так страшно. Но Ачима плакала. Ей было невыносимо думать, что на щёке брата среди волчьих, остался след и от её зубов.

Вулкаш сидел поодаль, прислонившись спиной к какому-то дереву и в размышлениях о своей дальнейшей судьбе не принимал никакого участия. Верёвки ему развязали. Присутствие волка связывало покрепче верёвок.

Рассматривали два варианта: вернуть Вулкаша в племя, и пусть там решают, что дальше. Или отпустить на все четыре стороны.

— Давайте скажем по очереди, кто как считает, — предложил Еремей.

— Пусть уходит, — Василиса своё мнение значимым в этом вопросе не считала, поэтому и ответила первой. И ещё, она никому не признавалась, но ей было ужасно жаль этого запутавшегося парня, который до недавнего времени был так похож на её жениха. Теперь нет… Не похож.

— Пусть уходит, — эхом повторил Серый. Он был в сознании, но лежал пластом. Не было сил поднять голову. — Пусть создаёт свою стаю. В нашей ему делать нечего.

— Ну, мне всё равно, — сказал и Еремей своё слово.

Все посмотрели на Ачиму. Она опустила голову, изо всех сил сдерживая рыдания. Но не выдержала, всхлипнула, вскочила и бросилась к Вулкашу. Тот тоже рванул ей навстречу, подхватил на руки и прижался израненным лицом к её худенькой шее. Так они стояли замерев, долго. Прощались.

Наконец, Вулкаш опустил сестру на землю.

— Иди, — сказала тихо Ачима.

Вулкаш в последний раз посмотрел в её лицо, повернулся и пошёл.

Все молча смотрели вслед, пока он не скрылся за деревьями…

Назад пробирались медленно. Дорогу Василиса почти не помнила, Ачима тоже, но Еремей шёл уверенно, хотя и не быстро. Тяжёлая ноша замедляла шаг.

Серый вначале ни в какую не хотел допустить, чтобы Еремей нёс его на спине. Но ходок из него никак не получался, слишком много сил ушло вместе с кровью, ноги не держали.

Волка не было видно. Лишь по подсказкам лесных дозорных можно было догадаться, что он следует за ними.

А Василиса и Ачима на обратном пути снова были замыкающими. И опять больше молчали. Василиса размышляла о том, как быстро исчезла радость от неожиданной встречи с Еремеем. Была жалко Вулкаша. Было жалко Ачиму. Почему чужие несчастья омрачали её душу? Она совсем не умеет быть счастливой, потому что всегда рядом есть тот, кому плохо. И так со всеми по очереди она и печалится.

Ачима, теперь не связанная верёвками с Василисой, но, то ли привычка образовалась, то ли по какой-то другой причине, шла совсем рядом с девушкой, временами прижимаясь к ней, отчего скорость отнюдь не увеличивалась.

— Он мне сказал, — тихо промолвила она, — что вёл нас с собой, чтобы создать новую стаю. С нами. Хотел уйти далеко и начать всё сначала.

— Он и начнёт всё с начала, но без вас, — вдруг обернулся Еремей. Он всё услышал и говорил спокойно. — Потому что у вас своя жизнь. Она ваша. И только вам решать, какой она будет. С кем вы станете создавать свою стаю или свою семью.

Ачима молчала, обдумывая слова Еремея. Потом догнала его:

— Но ведь одному плохо?

— Иногда полезно побыть одному.

— Я не хочу, чтобы он страдал.

— Но он будет страдать. И это правильно… Слышите? Ручей! Давайте сделаем недолгий отдых.

Серому было нехорошо. Даже путь на спине забирал у него остатки сил. Еремей положил его на траву, где он и затих с закрытыми глазами. Казалось, он заснул. Что и не удивительно. Мирные лесные звуки, журчание ручья, птичьи песни, шум ветра в листве убаюкивали.

Еремей и Ачима сели рядом на ствол поваленного дерева. Василиса немного отошла. Прислонившись спиной к стволу старой берёзы, она прислушивалась к голосам. Еремей и Ачима говорили так тихо, что приходилось напрягаться. Василиса закрыла глаза и сосредоточилась на словах. Ей почему-то казалось важным уловить их суть.

— Почему правильно, если он будет страдать? — продолжила прерванный разговор девочка.

— Он много бед натворил, ты же знаешь.

— А что потом?

— А потом он поймёт, что не должен решать за других. Поймёт, что другие люди или волки имеют право не соглашаться с ним.

— Но я укусила его, — Ачима еле слышно произнесла эти слова, так, что Василиса скорее догадалась, чем расслышала.

— Ты как могла, так и защищала и себя, и Василису. У тебя не было на тот момент другого оружия, кроме своих собственных зубов. И, кстати, прими мою благодарность за то, что ты спасла мою невесту.

«И она меня спасла уже не в первый раз!» — подумала Василиса, но не сказала вслух.

— А ты тоже страдал?

— Да. Только недолго. Я быстро понял, что натворил, и кинулся исправлять свои ошибки.

— И исправил?

— Ещё нет. Это ошибки совершаются быстро, а исправлять их трудно.

— А ты тоже мой брат?

— Да.

Василиса слушала. И, как всегда бывало, после слов Еремея на душе наступал мир. И она внезапно поняла, что с ним все невзгоды можно преодолеть. Потому что он, похоже, знает как.

114

— Наши идут, — тихо произнёс Серый.

Бредит, подумали остальные и ошиблись.

Через некоторое время из-за деревьев и кустов показались одновременно около десятка фигур в волчьих шкурах.

— Отец, — закричала Ачима и сорвалась с места.

Шедший чуть впереди мужчина раскрыл свои объятия. На этот раз он был без маски.

Еремей подошёл к Василисе, сел рядом.

— Вот теперь пора нам возвращаться домой.

— Пора, — согласилась девушка.

Но домой отправились только на следующий день.

С Серый попрощались в его землянке. Он уже кое-как сидел, но не больше.

— Теперь и среди людей у меня есть друг, который не уступит храбрости и верности волкам.

— Теперь и среди волков у меня есть друг, который не уступит храбрости и верности людям.

— Брат?

— Брат!

Вот такие слова вырвались у Серого и Еремея на прощание.

Валк с женой и Ачимой провожали до болота. До того самого берега, с которого Василиса так легкомысленно шагнула в воду.

Василиса поискала глазами берёзу. Та стояла на противоположной берегу, склонившись к своему отражению и ничем не напоминала о страшном происшествии. Её ветви распрямились и очистились от болотной грязи.

Палка тоже куда-то исчезла. Но скользящие следы Василисы ещё угадывались на глинистом бережку. Хотя ближайший дождь смоет их окончательно.

Валк опять был сдержан и немногословен. Накануне вечером он предложил Еремею остаться в племени.

— Я давно хотел отыскать место, где началась моя жизнь. Теперь я здесь побывал. Но понял, что дороже своей Русы, берега, на котором раскинулся Берёзовый Кут, у меня ничего нет. Туда я возвращаюсь.

Валк принял его слова. Его женщина чуть всхлипнула на это, да и только. И вот теперь пришла пора расставаться.

— Мы ещё увидимся? — спросила Ачима.

— Я думаю, что в жизни всё возможно, — ответил Еремей.

— А ты как думаешь? — обратилась Ачима к Василисе.

— Я думаю, что тебе обязательно надо побывать у нас в гостях.

Ачима улыбнулась своей широкой щербатой улыбкой, совсем как в начале их знакомства.

— Может, и побываем, — неожиданно приняла приглашение Валка. И все замолчали, почувствовав её сдержанную материнскую тоску по сыновьям.

Еремей протянул ей руки:

— Прощай, мать! Благодарствую за то, что подарила мне жизнь. И сохранила её.

Валка не сдержалась, обхватила руками лицо Еремея и прижалась губами к его лбу.

— Прощайте!

Василиса и Еремей пошли.

Когда кусты и деревья скрыли их от глаз провожающих, руки, наконец, нашли друг друга.

— Мы одни? — спросила Василиса.

— Нет. Думаю, пару дней нас будут провожать невидимые хорты. Да и волк всё ещё с нами.

— Понятно. Тогда давай поторопимся.

115

Третий день пути заканчивался.

— Смотри, он остановился.

Волк неподвижно замер на опушке леса, выбрал, значит, место, где дальше их дороги разойдутся.

Василиса и Еремей тоже остановились и смотрели на зверя, который стал на некоторое время другом.

— Подойдёшь к нему? — спросила девушка.

— Нет, не стоит. Мы с ним уже попрощались.

— До свидания, серый, — громко сказала Василиса.

Когда следующий раз она оглянулась, его уже не было видно. То ли высокая трава скрыла, то ли он повернул к своей волчице.

— Что думаешь о своём племени?

Еремей усмехнулся:

— Я думаю, что это не моё племя… И ещё думаю… если оно и было племенем волков, то Ачима легко и быстро изменяет его в племя людей. Вот этого, наверное, и не выдержал Вулкаш.

Теперь Василиса усмехнулась:

— А сама мечтает стать вожаком.

— А она и будет вожаком. Только вожаком людей.

Впереди простирался цветущий луг. Широкий и благоухающий.

— Смотри, какая красота!

— И никого! Ни одного человека.

Василиса покосилась на Еремея. Красивый, сильный. И такой родной.

— Словно на всей земле мы остались одни. Страшно? — Василиса повернула смеющее лицо к парню.

— Нисколько!

— Но я не помню этого места, — девушка задумчиво осмотрелась. — Здесь я не проходила.

— Да, ты много напрасных кругов намотала, — засмеялся Еремей.

— Ах, ты! — Василиса шутливо толкнула его в плечо и, раскинув руки в стороны, побежала по цветущему ковру.

Но ноги тут же запутались в траве, и она споткнулась. Еремей хотел её удержать, но не успел, и со смехом они упали вместе.

Смех замер. Глаза, губы оказались так близко, что захотелось ещё увеличить эту близость. Но Еремей ждал. Василиса почувствовала, как жар внутри её устремился ему навстречу. Еремей медленно наклонил лицо, и Василиса закрыла глаза…

116

— Едут! Едут! — вопили бегущие и скачущие верхом на конях мальчишки, спеша распространить новости.

И пока хозяйки выскакивали из калиток, торопясь разузнать детали, узнавать уже было не у кого, от мальчишек лишь пыль столбом оставалась.

У Домны сердце забилось, не её ли это касается. Столько времени от детей весточки нет. Уж пора бы. Оказалось, что её. Только вот не совсем так, как она надеялась.

Вскоре стали бить в било, созывая народ. Но народ и сам потянулся к площади, пока от мальчишек след не простыл.

На площади конники. Батюшки, уж не князь ли это. Со своею дружиною. Кольчуга — так и горит. На конях и сбруя-то не простая, а со каменьями. Народ заробел.

Но и князь не спешил сообщать сельчанам цель своего визита, хмуро ждал, пока все соберутся.

— Все, что ли?

— Кабутто все, — отозвался старый Кочерыжка, протискиваясь в первые ряды. — Лишь бабки да деды неходячие на полатях остались, да детишки несмышлённые. Говори, княже, отчего такой хмурый. Не томи сердце. Ай прогневали чем?

Но князь вместо ответа сделал кому-то знак, и тотчас вывели коня с седоком. Только вот руки у того были связаны.

Народ ахнул, за что такая немилость. Да, как же он бедный в седле держится. Без рук неловко, поди.

Но Ивар дважды про себя ахнул. Потому что в связанном узнал своего знакомца из города.

Связанный неловко сполз с коня и стал ходить среди толпы, отыскивая кого-то. Ещё он не дошёл до Видборичей, как Ивар понял, что ищут его.

Правильно понял.

— Этот, — хмуро указал знакомец на Ивара.

Толпа опять ахнула.

— Пошли, — сказал князь.

— Куда, княже? — Ивар изо всех сил старался держаться твёрдо и с достоинством.

— К тебе, в твои хоромы.

— Милости прошу, — поклонился Ивар и первым пошёл к своему двору.

— А что случилось? — раздались крики из толпы.

Но князь не стал даже озираться. Дружина поехала следом.

117

— Узнаёшь? — князь со стуком положил на стол «штуковину».

— Узнаю.

Князь уселся на лавку, Ивару сесть не предложил.

А Ивар тут только и догадался, почему эта штуковина была ему с самого начала смутно знакомая. Узор-то был не простой, а княжий знак. У князя в городе на воротах такой видел.

— Рассказывай.

— Сынок мой с дружком своим нашли в лесу.

— Где, показать сможешь?

— Нет. Знаю, что возле колдыбани. Место глухое у нас так называется. Точно не скажу.

— Зови сынка.

Ивар замялся.

— Ну…, - князь сдвинул густые брови.

— Не знаю, как и сказать-то.

— Говори как есть.

— Уже месяц почти, как сбежал сынок вместе со своим дружком. Мать извелась вся.

— Куда ж это он у тебя сбежал?

— Не прогневайся, княже, а как услыхали они от твоей дружины… Были они летом у нас… Как услыхали мальцы, что княжич малый, сынок твой, пропал, так и убегли его искать. Теперь самих не можем найти.

— Так… — князь надолго задумался. — Ну, садись. В ногах правды нет. Стало быть, убежали мне на подмогу.

— Получается так, — Ивар сел. — Мы уж со старшим сыном где только их не искали, а всё напрасно. Не знаем, что и думать.

— Ну, найдёте, угостите берёзовой кашей. Потому не порядок — убегать от отца с маткой.

— А позволь, княже, спросить, что это за штука? И почему ты за неё с меня спрос учиняешь? Я не пойму.

— Ишь ты, расскажи ему! А, может, это княжеская тайна.

— Не прогневайся, княже, не знал, что это тайна.

— Да… Ну да ладно, тебе расскажу. Про эту тайну уж весь мой двор знает. Большого убытку не будет, коли и ты проведаешь. Сестрицы моей эта вещь. На княжеский престол задумала своего сынка посадить. А моего сгубить. Перевернуть по-своему захотела. Только ничего у неё не получилось. И сестрицу, и сынка её, и подельников — всех угомонили. А где мой сынок — молчит подлюка. Те не знают. А она молчит. И никакая силы её не ломит.

— Стало быть, она бывала в наших местах? Тут-то и потеряла вещь? — Ивар кивнул на штуковину.

— Может, и бывала… Ты вот что, собирайся, поедем сейчас до вашей колдыбани. Посмотрим, что там и к чему.

Во дворе раздался шум, застучали двери. Князь хмуро повернулся во входу, ожидая разъяснения. И дверь, немного погодя, действительно открылась. Вбежал запыхавшийся пыльный дружинник.

— Здравия, княже! Срочное донесение из столицы, — покосился на Ивара, замолчал.

— Выйди! — приказал князь Ивару.

Тот вышел.

Дружинники тихо переговаривались между собой. Ивар постарался понять о чём. Несколько фраз разобрал: «Нашёлся… Ребята какие-то… Жив…».

Вскоре из избы вышел князь с приезжим:

— По коням, ребятушки.

Взгляд его упал на невесёлого знакомца, который был всё ещё связанный по рукам:

— Этого отпустить.

Повернулся к Ивару:

— Ну, пока прощевай. Думаю, что ещё увидимся.

Ивар не знал, что бы это значило. Радоваться таким словам или печалиться. Поэтому молча поклонился.

Через минуту от недавнего присутствия княжеской дружины остались лишь следы на изрядно вытоптанном дворе. Знакомец потихоньку ускользнул в калитку.

Ивар оглянулся. Все домочадцы собрались около него, прижав руки к груди, молча смотрят, ждут объяснений.

— Лан, запрягай коней. В город поедем.

— Понял, батя.

Домна едва успела сунуть узелок с первым что попалось в печи, как муж с сыном уж выезжали в ворота.

— Ивар, что происходит? — жалобно спросила Домна, не надеясь на вразумительный ответ.

Правильно, что не надеялась:

— А я почём знаю? Жди.

118

Котелок загремел и покатился под лавку.

— Ах, чтоб тебя, — заругался мельник.

Жена подхватилась, ловко подняла не вовремя подвернувшийся чугунок, убрала подальше на полку.

— В хату зайти нельзя, всё валяется, порядку никакого. Две лахудры толкутся, за целый день кашу никак не сварят.

Когда отец не в духе, лучше уползти из хаты куда подальше и не показываться ему на глаза. Да только вот два обстоятельства не дают этому сбыться. Первое — это то, что пришло время обеда, а второе — дочка — человек самый подневольный. А единственная дочка — тем более. Никуда не уползти, негде укрыться.

Мельник сел на лавку, женщины, жена и дочь, торопливо стали накрывать на стол.

— Чтоб я ещё когда бабу послушался! Тьфу!

Мельничиха покосилась на разгневанного мужа. Её, что ли когда послушал? Что-то не припоминается.

— Нет! Подавай им жениха, да молодого, да пригожего. Тьфу!

Маниша почувствовала, как сердечко её ухнула куда-то под тяжестью несчастья. Какая беда пришла — пока неизвестно, но таким гнусавым тоном отец говорил только о Лане.

— Вона, как получилось. Забрали твоего голубя сизокрылого. Под белы рученьки и в город, на расправу. Вместе с отцом.

Горшок выскользнул из внезапно ослабевших рук Маниши и рухнул на пол, забрызгивая подол её сарафана горячей юшкой.

— Ах, ты паскуда косорукая, — мельник проворно метнулся к дочери и она в ужасе сжалась.

— Отец, отец, — бросилась наперерез Мельничиха, и, как всегда, весь удар взяла на себя. Разъярённый мельник швырнул её в стену, постоял над побледневшей дочерью несколько страшных мгновений, повернул к столу.

— Задушить паскуду мало.

Мать, пошатываясь, вновь полезла в печь.

— Я что, день целый буду тут на вас любоваться?

Маниша, опомнившись, стала помогать матери.

Лишь когда значительно опорожнился горшок с пареной репой и мясом, хорошо, что Манише в дырявые руки попалось не главное блюдо, мельник соизволил просветить своих баб.

— Я даже специально поспрашивал народ, что да как. Забрали обоих. Говорят, украли в городе у самой княжны какую-то вещицу драгоценную. Вот вам и жених.

— Да невжель Ивар красть будет? — робко возразила Мельничиха.

— А ты сбегай, спытай в городе. Можа, князь тебе расскажет, — захохотал мельник.

Манишу трясло. Боялась что-нибудь в руки взять. Если ещё что опрокинем, мать уже не поможет.

— Говорил я, что за Бурого из Быстрого Ручья надо выдавать девку. А они голосить: старый, обрыдлый. С лица воды не пить!

Внезапно Маниша обернулась к отцу и, сузив синие глаза, сказала, и в словах слышалась несокрушимая твёрдость:

— Ищите тогда меня на другой день после свадьбы в Русе.

— Цыц! — страшно вытаращил глаза мельник.

Но Маниша продолжила, хотя сердце её трепетало, как перепуганная птица:

— Одну уже отдали за Асипу?

И тут третий котелок полетел. Не выдержал мельник, схватил громадной рукой своё любимое блюдо и запустил в дочь. Только остатки репы шмякнулись о печь. И на этот раз котелок разбился вдребезги. Маниша страшно раскрыла глаза и не шелохнулась, даже когда глиняная посудина пролетела рядом с её лицом.

119

Тиша и Хыля встретились у колодца. Отошли в сторонку, подальше от баб, сели на бревно. Кто-то когда-то его специально кинул заместо лавки. Обе были печальны.

— Как у вас? — первой предложила поделиться невесёлыми событиями Хыля.

— Никаких вестей от отца. Седмица уже другая пошла. Ну, хоть Глеб выкарабкался. Ярина перешла жить к нему… Пока Глеб не выздоровел окончательно, будет у них. Надо ещё и отцу Прокопию помогать. Думали, свадьбу справим, когда Василиса вернётся, а теперь уж и не знаем, вернётся ли она… Тут ещё слухи кто-то распустил, что отец украл украшение в городе…

Тиша опустила голову под тяжестью бесконечных неприятностей, что обрушились на неё в это лето.

— Ах, зачем я только Малого послушала. Надо было матери и отцу сказать, чтобы не пустили их… А у вас?

— С матерью совсем плохо, — вздохнула Хыля. — Горит, мечется, криком кричит и днём, и ночью. То чудится ей что-то. Подумать только, из-за какой-то иголки. Я сколько раз кололась — и ничего.

Тише пришла в голову какая-то мысль. Она с сомнением посмотрела на подружку, решая, задать ли ей вопрос… Нет, не стоит.

Попрощались.

А Хыля и не заметила тот взгляд подруги, полный сомнений и невысказанных вопросов. Ей и на ум не пришло, что иголка, которой мать укололась, могла иметь к ней отношение. Разговор с Лукой, когда та сначала предложила посмотреть на иголку — виновницу Хылиных несчастий, а потом воткнула её между брёвен, начисто стёрся в её памяти. Хыле со временем стало казаться, что иголку ту злополучную Гора и унёс с собой. Если ещё была иголка. Как иголка может в голове быть? Она глупенькая, может, что и не так поняла. Вылечили её, а как — ей неведомо.

Зато Кисеихе было ведомо. Власа всё объяснила.

Голубка раненая силу обрела. И теперь им держать ответ. Всем троим. Кто третий, Кисеихе не пояснила.

— Ты за своё сначала ответь, а за чужих — не твоего ума дело.

— Есть ли какое спасение? — перепуганно шептала Кисеиха, выпытывая у полоумной старухи надежду.

— Спасение у голубки ищи. Может, простит тебя. Я тебе тут не помощница.

У-у-у-у, выла и металась Кисеиха. И не сколько от больной руки, антонов огонь уже пылал до локтя, сколько от того, что спасение — вот оно, рядом, но просить прощения, рассказать о своей подлости — язык не поворачивался. Всё откладывала со дня на день.

— Где Хыля? Позовите Хылю! — кричала Кисеиха, когда дочь долго не появлялась перед её глазами.

Калина бросалась искать девочку. Вся тяжесть заботы о больной женщине легла на плечи Калины. Кисеиха вымотала свою невестку. Но Калина терпела, страшная болезнь вызывала жалость.

— Хыля, ты? — вглядывалась Кисеиха, не узнавая дочь.

— Я, матушка, сейчас лучину зажгу.

— Зажги.

Но как только свет освещал тонкую фигуру девочки, как только Кисеиха смотрела в широко раскрытые светлые глаза, начинала страшно кричать:

— Уйди! Уйди! Потом!

Завтра, решала она. И дни шли за днями.

— Сказать я должна, — горячо шептала она мужу.

— Что сказать?

— Ничего. Потом… Завтра…

Не раскрывалось что-то внутреннее, непонятное. Не поворачивался язык.

— Ненавижу…

Прощение просить не получалось.

120

Глеб впервые после болезни преодолел дорогу, длиной в половину села, и теперь сидел перед Домной. Головки младших детей, как это водится, торчали с полатей. Самое любимое место для малышни. Так они и под ногами не болтались, и обзор сверху был удобнее. Баушка сидела в женском куте. Тиша рядом с баушкой.

— Не переживай, мать, — Глеб стал Домну так называть. Сказанное нечаянно слово оказалось самым правильным. — Я, может, через денёк-другой оклемаюсь, съезжу.

— И я с тобой, — тут же продолжила Ярина. — А что? — обернулась она к матери, — на лодке, потихоньку.

— Может, отца с собой возьмём, или приятеля. Да, хоть, Ярослава.

— Ярослав сейчас другим занят.

— Чем же? — удивился Глеб. Что-то и вправду Ярослав не заходит в последнее время.

— Да люди сказывали, не знаю, правда это или нет, что в сторожке в лесу ухаживает за Агнией. Та ноги сломала. Мать, Пыря, ходила туда, хотела её домой забрать, так Агния ни в какую.

Глеб обдумывал новость. Вот так Ярослав, девичий любимец. Кто бы мог подумать?

— Ну, одни съездим. Или с отцом.

Тут шум во дворе, топот копыт и лошадиное ржание заставило всех замереть. Домна побледнела, медленно поднялась с лавки, потом вновь села. Ноги не держали. Все молча повернулись к двери и стали ждать. Вот сейчас…

Дверь открылась. Ивар. Остановился в проёме, пропустил впёред себя сначала одну невысокую фигуру, у Домны заслезились глаза, не видит ничего, смотрит сквозь пелену, боится обознаться, потом вторую. Следом заходит Лан. Нашлись. Дома.

…До поздней ночи не могли наговориться. Столько всего произошло.

— Приезжаем в город, а там веселье! Там праздник! Маленький княжич нашёлся. Два каких-то неизвестных мальца выкрали его у разбойников. Мы с Ланом ушам не верим. Неужто, наши? Быть такого не может.

Мамалыха тут же. Сбегали, позвали. Вцепилась в рубаху сыночка — не оторвать.

— Не верим, а узнать-то как-то надо. Мы во двор ко князю. Нас и пропускать сначала не желали, мол, не до вас сейчас, приходите потом, но нашёлся добрый человек, вошёл в положение. И что вы думаете? Правда, наши. Ох, и оказал князь им честь! И нам уж потом, как узнал. Не хотел так сразу домой отпускать. Поэтому и задержались. А княгиня ласковая такая.

Малой с Ёрой сидят скромно так. Тюрю кушают, молоком запивают. Помалкивают.

— А потом князь и спрашивает, что, мол, ребятки, за подвиг свой желаете? Просите, отблагодарю, в долгу не останусь. Те помялись сначала, мол, ничего не надо. Князь даже поднахмурился, что же, мол, за жизнь разлюбезного сыночка я казну пожалею, по-вашему? Вот Ёра и говорит, что желал бы своей матери подарить корову-ведёрницу.

Мамылыха всхлипнула. Попыталась сдержать слёзы, да где их удержишь? Заревела в голос.

Все прослезились. Лишь виновники торжества посопели носами, потом продолжили тюрю есть, молоком запивать.

— Князь и отвечает: «Будет твоей матери корова-ведёрница. Самую лучшую прикажу отыскать. Ну, а ты чего попросишь?», спрашивает князь у нашего.

Тут все с живым интересом обернулись к Малому. Ивар сделал паузу, подогревая любопытство.

— Тож корову попросил? — подала голос баушка со своего угла.

— Нет. Говорит наш князю: «Тогда надоумьте нас, как сделать в горнице у девок красные окна. А то батька уже себе голову всю сломал, никак не выходит. Одно, вроде, получилось, а надо три».

Все прыснули со смеху.

— А князь? — удивилась такому желанию Домна.

— Князь пообещал мастера прислать вместе со всем материалом, какой полагается. И на дорожку дал два кошеля с деньками.

Ивар вытащил и-за пазухи одинаковые мешочки, потряс ими, побренчал, один передал Мамалыхе.

— Батюшки, — испугалась она. — Да зачем они нам?

— Спрячь куда-нибудь, — посоветовал Ивар. — Потом, может, пригодятся.

— Во дают, — Тиша с нескрываемым восхищением смотрела на ребят. Подумать только! Самому князю угодили. У разбойников дитя украли! Ещё и денег раздобыли.

— А как же вы княжича маленького вызволили? — спросила Домна.

И в наступившей тишине ребята очень коротко, пропуская детали, с явной неохотой, рассказали о своё подвиге. И про молоко, украденное из своего же погреба, Малой не забыл добавить. И никто не обратил внимание на странное поведение баушки во время этого повествования. Она ёрзала на лавке, то открывая, то закрывая рот, хваталась руками за грудь, временами подпрыгивая от волнения. Нет, потом уже обратили внимание, но подумали, что она так переживала за ребят. Или за молоко. Но никому в голову не пришло, что за домового.

121

Рано поутру, когда малые ребятишки ещё спали, петухи вовсю кричали, а хозяйки переделали кучу дел, Лябзя гнала корову на пастбище. Вместе с другими сельчанами.

— Что такое? — тревожно переговаривался народ. — Ай, Яшма проспал? Или что с ним случилось?

Не дождались сегодня коровушки своего пастуха.

Пригнали на поле — нет Яшмы на том месте, где он всегда был. Кто-то из самых расторопных уже сбегал к нему домой — там тоже нет его.

Стали решать, кого оставить со стадом.

— Давайте, хочь мы с дедом Вихором, — задребезжал голос старого Кочерыжки.

Ладно, общество согласилось, обещало прислать ребятишек, какие пошустрей, на помощь.

— Гляньте-кось, — вдруг раздался Крыпочкин изумлённый голос.

Все обернулись на говорившую, проследили за её взглядом, и разговоры разом смолкли. Из леса на опушку выезжал всадник.

— Двое… Кабутто, парень и девка…

У баб уже и языки зачесались. Во, молодые пошли, ни стыда, ни совести, среди бела дня, да при всём честном народе…

— Еремей! — ахнул самый глазастый. — И Василиса? Глянете-кось, кабутто, Василиса.

Стали озираться, а где Видборичи? Нет их. Проспали, что ли?

— Вчерась ихний Малой только от князя вернулся с Мамалыхиным сыном. Полны карманы золота привезли. Княжеского сынка, говорят, с того света вытащили. А теперь другая радость пожаловала.

Когда подъехали Еремей с Василисой, народ молча расступился, пропуская их в круг. Еремей остановил Орлика.

— Здравы будьте, добры люди, — весело поздоровался Еремей. Василиса улыбнулась.

— И вам здоровьица, — раздались нестройные пожелания.

— Вернулись, стало быть? — опять не остался в стороне Кочерыжка.

— Вернулись, — согласился Еремей.

— Ну, милости просим.

Еремей тронул коня.

Лябзя задумчиво смотрела вслед… Долго… Какая-то неясная картинка складывалась в голове.

Еремей, словно почувствовал это, обернулся:

— Тётка Лябзя, — крикнул он.

Лябзя, опомнилась, кивнула:

— Что?

— Благодарствуй за те слова, которыми ты меня тогда, в городе, надоумила.

Лябзя лишь глазами поморгала. Слова? Какие такие слова?

Народ обернулся к Лябзе:

— Что за слова? О чём он?

— Не помню…

— Во, седая макушка, — с досадой бормотали расходившиеся по домам. — Когда не надо — рот не закрывается, когда надо — «не помню…». Тьфу.

— А что за слова такие? — спросила Василиса, когда уже подъезжали к селу.

— Да я уже так красиво не повторю. Хотя, первое время они у меня звучали в голове без перерыва. Но попробую. «На чужой сторонке и веселье чужое, а у нас и горе, да своё». И добавила, что «твоя Василиса одна своё горе переносит, а ты — веселись, коль весело». Тут-то мне и стало совсем печально…

Вечером слух по селу прошёл, что понаехала княжеская дружина, прошерстила лес, нашли логово разбойничье, мужика какого-то, обличьем страшного, видать, самого заглавного разбойника, бабу его. Ещё искали Яшму, но тот, как сквозь землю провалился.

122

Лябзины ворота скрипнули, и вошёл нежданный гость.

— Здравы будьте, хозяин с хозяюшкой, — начал он совсем официально.

Хозяин с хозяюшкой поторопились выйти каждый из своего угла, заодно и ребятишки высыпали под ноги, словно горох. Одна лишь Лябзя, как увидела вошедшего, перепугалась, покраснела, затряслась и шмыгнула в дверь амбара. Но недалеко так, а чтобы, хоть услышать, зачем пожаловал гость нежданный.

— Доброго здоровьица и тебе, Михей, — ответил на приветствие хозяин. — Проходи, хоть в горницу, а то сюда под яблоньку. Тут хорошо. Садись, рассказывай, зачем пожаловал. Мать, — обратился теперь старый отец Лябзи к не менее старой жене, — сходи, хоть кваску нам принеси.

— Благодарствую, — не стал отказываться Михей ни от приглашения сесть, ни от угощения.

Сели. Замолчали. Казалось, что Михей то ли хозяйку замешкавшуюся ждёт, то ли обдумывает какие-то важные слова.

— Присядь и ты, хозяюшка, — попросил Михей, когда мать Лябзи принесла угощение и собралась уже уходить.

Та села. Посерьёзнели хозяева. Почувствовали важность момента, но к чему торжественность гостя, пока невдомёк.

— Я — человек уж немолодой, ходить вокруг да около не буду, а скажу прямо: пришёл за вашей дочерью. Собирайте, да и дело с концом. Нынче же уведу её от вас.

Старые родители раскрыли рот. За дочерью?

— За Лябзей? — спросил ошеломлённый отец.

— А на какой предмет она тебе понадобилась? — мать была более догадлива, поэтому быстренько пришла в себя, в голове расставила всё по полочкам, хоть и немного наспех, и решила помочь мужику с его неловким сватовством.

— А на тот предмет, что жить мы будем вместе. Свадьбу играть не будем. А перед людьми мы отныне муж и жена.

Жена! Лябзя слушала и не верила! Да как же тут так сразу понять. Ещё только вот недавно корову скребком чистила и не знала, ни ведала, что счастье и её горемычную нашло.

— Лябзя! — позвал не менее ошарашенный отец.

Но мать поднялась, сказала торжественно:

— Придёт она скоро. Ждите!

И пошла снаряжать дочь. Вся многочисленная родня побежала искать Лябзю. Ведь только что здесь была! Куда она подевалась? А то ещё мужик опомнится и передумает.

Но Михей не передумал и через непродолжительное время вёл свою немолодую супругу в её новую жизнь.

123

Войдя в чужую избу, Лябзя нерешительно остановилась у порога, осмотрелась. А что невестам полагается делать в первый замужний день?

Михей не стал ей подсказывать:

— Я скоро буду, — и ушёл по своим мужицким делам.

В избе наступила тишина. Но вот на полатях что-то зашуршало. Дети. Выглядывают глазастики из-под грязной занавески.

— А правда, что ты теперь наша мамка? — спросила Миланя.

— Правда, — ответила Лябзя. И внезапно поняла что ей делать.

Когда Михей вернулся от своих мужицких дел, по двору он едва пробрался от множества детских одежонок, что сохли на верёвке, на столе дымились вкусным паром чугунки, а в хате царил порядок.

Дети ходили следом за Лябзей как привязанные, грызя сладкие смоквы.

— Ну, ты даёшь! — удивился Михей. — Когда только и успела?

Лябзе, не привычной к похвалам, было немного неловко это слушать, поэтому промолчала, но про себя подумала: «Разве ж это трудно? Я бы столько ещё переделала, да день закончился».

Вечером дети вновь залезли на полати, давай Лябзю просить:

— Расскажи сказку.

— Да какую сказку, — покосилась смущённо на мужа, — не знаю я сказок.

— Знаешь, — не поверили дети, — помнишь, на покосе рассказывала.

— Да то разве сказка? Так, баловство одно.

Но отказывать не стала, залезла к детям и начала. А как начала, так, пока не закончила, словно и не она рассказывала. Или, по другому сказать, словно и не на полатях лежала, а побывала в далёкой стороне, где:

— Жил, значит, был мужик. И было у него три сына. И был у него сад. А в том саду росли яблони. А яблоки на них не простые, а золотые. Сладкие-пресладкие. И повадился по ночам в тот сад вор, стали яблоки пропадать…

Мальчики уже спали, Миланя терпела, хотелось сказку дослушать. Но всё же дрёма стала глаза смежить. И было непонятно, то ли это воображение рисовало засыпающей девочки такие яркие картины, то ли уже сон пришёл.

…Как отправился младший сын на своём могучем коне за тридевять земель добывать отцу жар-птицу, по лесам, по полям, по дорогам и глухому бездорожью пробирался он, отыскивая путь, а нашёл себе невесту, да такую, что красотою с зорькой спорит, и помогал ему серый волк…

— И стал младший сын со своей женой жить и поживать. И старого отца не обижать, — закончила Лябзя.

В наступившей тишине было слышно громкое сопение детей.

— Ну, ты и сказочница. Не хуже нашего Добрыни рассказала. Даже я заслушался.

— Да… Так…

— Что-то я раньше такую сказку не слыхал. Сама, что ли, сочинила?

— Вот, скажешь тоже. Небось, не сама, — постеснялась признаться Лябзя.

— Иди сюда.

Лябзя несмело легла к мужу. Тот обнял её за плечи, и поняла она, что теперь у неё будет не так как раньше, а хорошо! А мужиков она тогда боялась потому, что то были чужие мужики… а сейчас свой…

Часть 3. Прощальная

124

— Тебе надо сейчас решать, как дальше жить, — поставил вопрос ребром Ярослав.

Агния хмуро посмотрела на парня и задумалась.

Наступила осень. Золотая и на редкость тёплая. Но так будет не всегда, это ясно. Зимой сторожка понадобиться охотникам. Значит, пора решать, исходя из того, что имеется. А в наличии дела неважные.

Обмотки с ног Агния сняла сама, не дожидаясь назначенного дня, ну и получила. Хромала так, припадая то на одну ногу, то на другую, что непонятно, то ли идёт, то ли кланяется на все стороны и на каждом шагу.

Красота её стала спадать, как чужая личина. К ворожбе утратила интерес. Да и кому ворожить? Дорогу к сторожке желающим заглянуть по ту грань мира Ярослав перекрыл. Сразу и бесповоротно. А дело было так…

Когда очередная востроносая баба заглянула к Власе, то ни с чем и едва живой вернулась из лесу, потому что увидела небывало страшную картину. Слух пошёл от одних торопливых уст к другим любопытным ушам и облетел почти всё село. Что случилось, было не разобрать, ясно только одно — Власы больше нет.

Были смельчаки, которые сами решили удостовериться, правдивы ли слухи, но чем у них там дело закончилось, они никому не рассказывали. Так Власа и осталась в своей землянке непохороненной. Потом, конечно, общество спохватилось, отправилась в колдыбань многочисленная толпа, да поздно. Дверь землянки настежь — видать смельчаки второпях забыли за собой закрыть, а самого тела уже не было, видать, звери лесные растащили.

Востроносые бабы потоптались, потоптались в нерешительности и самые нетерпеливые отправились к Агнии. Авось, она чем-нибудь поможет. Не зря же столько лет крутилась там, где крутиться ох, как рискованно. Пошли. Но наткнулись не на того, на кого рассчитывали. Разъяренный Ярослав гонял этих баб, чуть ли не кнутом, и по всему лесу. Домой опять чуть живы вернулись. А дома уже новая напасть дожидается. Ярослав и тут успел побывать, всё домочадцам выложил. Пришлось юлить, сочинять и на ходу выкручиваться. Зареклись востроносые к ворожеям ходить. Так и жила Агния почти в полном одиночестве. Думала всё о чём-то. И вот уже Ярослав требует решить, как дальше.

— Построй землянку.

— Где? — вздохнул Ярослав.

Ох, и трудно с девкой. Но раз взялся за гуж, надо тянуть до конца.

— В колдыбани.

— Где Власа, что ли жила?

— Нет. Колдыбань большая. Построй подальше от Власы, подальше от людей.

— Ладно, что с тобой делать?

За осень построил невысокую курную полуземлянку. Агния ушла в колдыбань.

Ярослав к ней стал редко заезжать.

А вот бабки востроносые недолго свои зароки помнили. Вскоре протоптали новую тропинку в колдыбани, стали ходить к Агнии, правда, оглядываясь, нет ли Ярослава поблизости.

Но толку от Агнии было немного. Утратила она свою силу. Или вовсе её не было, кто знает? Не чета молодка Власе. Во, у кого силушки немеренной было! Со временем на языках у востроносых сила эта обрастала новыми подробностями, как снежный ком с горы.

А Агния — так. Но на безрыбье и рак рыба.

125

Еремей возвращался из леса: заготовил дровишек на зиму, вот и перевозил. По дороге нагнал двух, и не скажешь, что мужиков — мужей.

Один в чёрном кафтане, старом и потёртом, но благообразная внешность указывала на внутреннее богатство, другой в длинной белой рубахе, несмотря на осеннюю прохладу. Отец Прокопий и волхв. Идут, размахивают руками, о чём-то оживлённо беседуют.

Ну, отец Прокопий, понятно, всегда был душа нараспашку, а таким волхва Еремей ещё не видел. Зато слышал, что сдружились эти два разных человека, после того, как Глеба выходили от хворобы.

Услышали звуки телеги, оглянулись, замолчали. Но, заметив Еремея, не стали скрытничать и продолжили спор, сойдя на обочину, давая телеге дорогу. Еремей невольно услышал часть разговора, хотя толком ничего не понял.

— …подвижные небесные круги.

— …неподвижные звёзды и пять блуждающий.

— Сам наблюдал, пока двигаются с запада на восток, такие петли и зигзаги проделывают, что диву даюсь. Денница кружит, будто девка красная танцует.

— Но шар… Это трудно представить…

— Описано в трудах Иоанна Болгарского. Шестиднев. Довелось почитать…

Еремей уже давно остановился и ждал, не решаясь прервать этот разговор. Наконец, собеседники замолчали, опомнившись и уставясь на него.

— Я подвезти могу, — неловко предложил Еремей.

— А, нет, езжай, мы не торопимся, — отказался отец Прокопий.

Еремей помедлив, обратился к волхву:

— Давно хочу спросить, позволь сейчас это сделать.

Волхв тут же принял свой мрачновато-неприступный вид, но кивнул головой.

— Женщина, что меня принесла младенцем в Берёзовый Кут. Теперь я знаю, что не мать она мне, но всё же хотел бы знать, что с ней стало.

— Приходи завтра. Отвечу на твои вопросы, скажу всё, что знаю сам.

На следующий день Еремей рано утром подходил к сдвоенной сосне. Волхв уже ждал его. Молча пошли дальше в лес. Вскоре на лесной полянке, на широком столбе, Еремей увидел домовину. Понял, что здесь и покоится тело той, что когда-то принесла его в эти края.

— Скажу всё, что знаю, — повторил волхв вчерашние слова.

Еремей сел на ствол поваленного дерева. Волхв остался стоять.

— Звали её Жата. И унесла тебя по приказу вожака племени волков, твоего отца.

Еремей вскинул удивлённый взгляд на волхва, хотел возразить, но нахмурившись, сдержался. Послушает сначала, что тот дальше скажет.

— Знаю, этим летом ты побывал в том племени. Судя по тому, что ты вернулся цел и невредим, и Василиса тоже, многое изменилось с тех времён, как ты там родился. Знать, твои родители переменили те нравы к доброму. Тогда же было по-другому. Ты появился на свет слабым. И для чистоты племени, о которой пеклись старые хорты, тебя нужно было убрать. Твоя мать передала тебя своей сестре, отец позаботился, чтобы на её пути не было сторожевых хортов. Жата всё сделала, чтобы сохранить твою жизнь. Но слабость твоя оказалась ложной. Ты очень сильный. Я понял это тогда, когда впервые накормил тебя и ты крепко уснул. Жата не выдержала. Она прожила несколько дней, переживая за твоё будущее. Она хотела, чтобы ты стал волком, когда-нибудь вернулся в племя. Я пообещал ей, что своё будущее ты будешь выбирать сам. Всё.

Волхв замолчал, постоял ещё несколько мгновений и ушёл.

Еремей остался.

Ну, теперь понятно, как удалось Жате уйти с территории хортов — отец помог. Но не сказал об этом.

Сложно представить все трудности, которые преодолела его родная тётка.

Еремей встал и низко поклонился домовине. Памяти той неведомой женщине, которая сделала всё, что могла.

Младенец. Казалось, его жизнь висит на какой-то тоненькой ниточке, ветер колыхнёт и оборвётся. Но добрые человеческие руки подхватили, не дали пропасть.

А он жил, знал же, и принимал всё как должное.

«Волхв молчит», а он спросил у волхва?

Вспомнил задумчивый взгляд отца, вспомнил тоску матери… Эх, слова доброго не сказал. Одним словом, дурак.

126

Последними осенними днями, когда уже и не чаяли гостей по реке, ввиду опасности полной остановки Русы, по ней всё же прибыли гости.

Княжеская ладья причалила к берегу.

Ну, народ собрался. Не часто такая милость. Обычно такие гости мимо проплывают.

Из ладьи вышли две перехожие бабы в дорожных одеждах. Их добродушные дружинники подвезли попутно. Бабам дальше добираться до своих сёл, а добрые княжеские молодцы уже добрались. Теперь надо поспешить выполнить княжеский приказ — и назад в город, пока Руса не стала. Мороз по ночам крепчал.

— С добрыми ли вестями пожаловали, ай опять что стряслось? — не сдержал любопытства Кочерыжка, который оказался тут же на берегу.

Остальные собравшиеся одобрительно зашумели, вынуждая приехавших приоткрыть причину визита.

— С добром! С добром! — заулыбались молодцы.

Народ приободрился, каждому хотелось, чтобы добро не прошло мимо их двора.

— Ай собрать народ? — предложил помощь чей-то тонкий бабий голос.

— Не, не надо.

Народ слега разочаровался. Добро, похоже, не ко всем заглянет.

Два молодца легко перепрыгнули на берег. Один обратился к собравшимся:

— А проводите-ка нас к Ивару Видборичу. Были мы у вас тут летом, но уже и не вспомним, где его хоромы.

— А вона, красными окнами на Русу смотрят. У одного его такие только.

— Благодарствуйте, добрые люди, — смеясь ответили молодцы и направились в указанном направлении. Народ повалил следом.

— А вон и сын Ивара, — указал Кочерыжка на Малого. Тот с Ёрой скромненько шли с толпой к себе домой.

Молодцы живо обернулись к паренькам.

— А ты, никак, Ёра? — поинтересовался один.

— Ну да.

— Вот что, Ёра, беги за матерью, пусть приходит сейчас к твоему приятелю домой, — кивнули на Малого. — Она нам тоже нужна.

Ёра рванул.

— Никак опять сынок князя пропал? — зашептались в толпе, не решаясь спросить громко. За излишнее любопытство можно и по шапке получить.

— Да нет же, сказали с добрыми вестями.

Когда княжеские дружинники зашли во двор к Видборичам, народ и не подумал расходиться. В хоромы не лезли, все люди с понятием, нахальства не терпели, а перед воротами собрались. А как иначе? Каждый имеет полное право поинтересоваться, что за добро проплыло на княжеской ладье прямо мимо их носа.

… - Задумал князь-батюшка своему младому сыночку Илюшеньке, наследнику княжескому, собирать малую дружину. Вот и зовёт ваших детей, — молодец указал рукой на Малого и Ёру. — Такая честь оказана вашим ребятам за их подвиг. Верные друзья нужны маленькому княжичу. Так, что, думайте до лета. А там, собирайте ребят, мы за ними приедет. Князь-батюшка не обидит. Будут мальцы при княжеском тереме служить. Им слава, вам почёт и уважение…

Чуть позже от толпы отделилась овальная фигура мельника и укатила на телеге. Думал он предложить заезжим молодцам муки несколько мешочков, но те не взяли:

— Что мы с ней делать будем? — засмеялись они.

«Во дурни, — не оценил бесшабашную легкомысленность весёлых молодцев. — Здесь бы купили, в городе продали бы подороже. И им, и мне выгода была бы». Но, на нет, как говорится, и суда нет. Вернулся домой ни с чем. Но настроение было приподнятым.

— Что нос повесила? — обратился к дочери.

Маниша сидя за прялкой, взглянула на отца хмуро, не зная, что на это ответить.

— Что-то твоего женишка недожениного не видать. То крутился, теперь провалился, — шутка показалась смешной, и мельник захохотал, хлопая себя по круглым бокам.

Маниша замерла, как всегда бывало, когда отец упоминал Лана.

— А ты, дочка, оказывается, не такая уж баламошка, как я про тебя сначала подумал. Это я, получается, немного королобый.

Маниша согнулась над пряжей. Внимание отца было тягостно.

— Ну, чего молчишь? Будет твой жених свататься? А то я и передумать могу…

127

Две увешанные котомками бабы плутали по узким улочкам Берёзового Кута, ища встречного, чтобы спросить дорогу. Но все, кто оказывался на улице в этот час, бежали на берег речки, поглазеть на княжескую ладью, а на перехожих, покрытых густым слоем дорожной пыли, внимания почти не обращали. В другой раз. Всё же перехожие не редкость, а вот княжеских посланцев не каждый день видишь.

Но бабы не приуныли.

— Адарка, нет у нас тут никаких знакомцев?

— Кто знает? Сколько сёл мы с тобой обошли. Где тут всё упомнить.

— Нет, кажется мы здесь ещё не были.

Наконец, над чьим-то невысоким плетнём, между крынками и горшками, висящими вверх дном на кольях, показалась укутанная платом голова.

— Милая, здрава буди, помоги путницам.

— Что, бабоньки? — отозвалась та.

— Укажи нам хату, где христиане живут. Мы слыхали, что здесь есть такие. Может, они примут паломниц.

— Дак, и мы бы приняли. Ну, если хотите непременно христианский двор… — баба задумчиво вертела головой в разные стороны. — А лучше двора отца Прокопия не найти. Он самый и есть христианин.

— Благодарствуем за твою доброту. Укажи, где он живёт.

— Да я вас, бабоньки, доведу. А то у нас не разобраться не знаючи.

Вскоре путницы входили в невысокие тесовые ворота.

Отец Прокопий, узнав, кто к нему пожаловал, обрадовался.

— К нам, к нам. Заходите. Мы вам завсегда рады.

Ярина хозяйничала у печки. Гостей усадила на лавку за стол.

— А не растопить вам, бабоньки, баньку, оно бы попарились с дороги? — отец Прокопий не знал, куда дорогих гостей усадить, чем угодить. — Подумать страшно! Сколько вёрст ногами перемерили.

— Да мы, батюшка, всё больше сидючи эти вёрсты одолевали. Где на подводе, где на челне, а то во на княжеской ладье. Но от баньки не откажемся. Дюже замёрзли, пока доплыли.

Отец Прокопий поспешил во двор.

Ярина посмотрела на женщин. Чуть живы на лавке сидят, пожалела про себя.

«Не устали, как же. И как такой путь выдержать можно?» Но стойкость вызвала ещё большее уважение.

— Горяченького молочка попейте пока. Согреетесь.

Ярине было тяжеловато управляться. Паломницы заметили это:

— Да ты не суетись. Сядь, посиди, целы будем. Вы уж нас и так, что детей малых балуете.

Ярина села.

— Моя сестрица этим летом встречалась тоже с паломницами. Из Семи Ручьёв. Может, слыхали.

Бабы переглянулись.

— Мы и есть с Семи Ручьёв.

Ярина озадаченно посмотрела на женщин.

— А не вы ли это были?

— Да кто ж знает? Мы много людей встречали.

— В лесу. Она шла в дальнюю сторону на север за женихом.

— В волчье племя? — вспомнили путницы. — Василиса?

— Да, — обрадовалась Ярина.

— Василису помним. Так вернулась она?

— Вернулась. С женихом. Муж он ей теперь. Бабоньки, не обидьтесь, что оставлю вас одних, сбегаю за сестрой, надо позвать, раз такое дело.

— Ничего, ничего. Не обидимся.

Ярина схватила широкий плат, выскочила во двор.

— Ты куда? — тут как тут Глеб.

— Да эти перехожие оказались знакомыми Василисы. Пойду её кликну.

Глеб посмотрел на свою беременную жену. И, как всегда, нежность затопила сердце. Какая она хрупкая. Как защитить её от бед, которых полно в этом мире? А теперь особенно тревожно.

— Глебушек, — Ярина после свадьбы стала называть мужа таким ласковым именем. — Я сбегаю быстро.

— Нет, милая, уже темнеет. Я сам. Ты отдохни лучше, возвращайся в хату. А гостьям скажи, пусть в баню идут.

…Когда перехожие вернулись из бани, хата отца Прокопия была переполнена. Слух о паломницах, вернувшихся с самой Палестины, облетел все христианские дворы, и каждый хотел своими глазами увидеть этих женщин. Настоящие ли они? И чем отличаются от обычных людей?

Оказалось, настоящие. И с виду обычные. И посыпались вопросы.

Рассказчицы из них были неплохие. А по пути домой, им столько раз пришлось повторять истории своих похождений, что речь текла по проторённому руслу, бабы ловко чередовались, давая друг другу передых.

К позднему вечеру глаза их стали закрываться, и народ понял, что пора по домам. Стали расходиться. Глеб с отцом Прокопием вышли провожать. В избе остались лишь женщины.

Василиса с Яриной стали стелить на лавках постель.

— А, что же, Василиса, помнишь ли ты свой наказ? — спросила тётка Груня.

— Помню. И вы не забыли?

— Нет, не забыли. Наказала ты, чтобы спросить у мудрого человека, как жить и радоваться. И быть благодарной даже за невзгоды.

— Спросили? — Василиса оставила приготовления, села на лавку и выжидательно посмотрела на женщин.

Ярина тоже заинтересовалась, села рядом с сестрой.

Адарка прыснула смехом:

— Ну и как ты теперь будешь выкручиваться? — спросила она у товарки.

— А как есть, так и скажем, — спокойно ответила тётка Груня. — Казалось, вроде такой простой вопрос, а вот ответ на него и не сыщешь. Много мудрых людей встретили. И по дороге, и на Святой Земле, и не каждый скоро отвечал. Да и ответы были разные.

— По мне, так, чтобы всегда радоваться, надо с песней в душе жить. Ну, не прямо, с песней. Можно, с шуткой. Весело. Других не огорчать и самой нос не вешать.

— Ишь, ты — проснулась, — усмехнулась тётка Груня, глядя на оживившуюся Адарку. — Только что носом клевала, а тут радость разбудила.

— А ты, тётка Груня как думаешь?

— Думала уже, — женщина задумалась, затрудняясь с объяснением. — Надо быть благодарной. За всё. Бывают люди, им даёшь, а они в ответ — мало. Им ещё даёшь, а они — не так. Следующий раз им и не хочется давать. Потому что — неблагодарные. А которые благодарствуют, да поклонятся на твоё добро, тем и ещё не жалко добавить. Вот таким-то радость и сыплется на их благодарные головушки. Это я так думаю.

— И, опять же, бывает радость, когда другим что-то хорошее делаешь. Специально. Не замечали? — Адарка оглядела присутствующих. — Да замечали, — засмеялась, — по глазам вижу.

— А мне ещё кажется, — медленно произнесла Ярина, — что радость робкое и уступчивое чувство. Только что она была в душе, но тут кого-то обидел или подумал плохо — и ушла сразу радость. И нет её. Поэтому её надо беречь… Не гнать…

— Наверное, каждый радость находит сам, своим путём, — подумала вслух Василиса.

— Ох, девки, хорошо с вами. Радостно!

128

— Айка, сынок, где ты это взял? — Домна забрала у малыша из рук грязный браслет.

— Та… — добросовестно показал Айка под ступеньки крыльца.

А потом полез туда и вытащил ещё много всего.

— Малой! — крикнула Домна.

— Что? — отозвался тот от поленницы.

— Твоих рук дело? Почему Яринины вещи тут валяются?

— А я почём знаю? — возмутился Малой.

Домна пошла в дом, задумчиво рассматривая ленты, гребень, височные кольца.

— Тиша, ты…, - и тут Домна поняла, что Тиша сможет всё объяснить. Потому что Тишин взгляд перепуганно метнулся от рук матери к её лицу и опустился долу виновато. Она так и не придумала, куда деть то, что тогда преступно добыли с Хылей в старой Пыриной хате. Так с лета и лежало всё под крыльцом.

— А ну-ка, дочка, пойдём поговорим.

Домна, чтобы никто не побеспокоил, повела Тишу в девичью горницу, которая в последнее время всё чаще пустовала.

— Рассказывай, — приказала мать, когда уселись на лавки.

— Откуда начинать? — вздохнула Тиша, затрудняясь с началом.

— Откуда захочешь, я пойму.

…Разговор получился долгий. Ничего не забыла Тиша. Рассказала про услышанный Хылей ночной заговор Агнии в старой хате, и про то, как на следующий день они вдвоём разгромили ведьмино логово, про странную перехожую тётку Луку и иголку в голове, про то, как Хылю вылечил неведомый Гора, но потом она едва выдержала невыносимые боли в горящий ногах, про то, что, узнав об оставшихся двух днях жизни Глеба, она ползала по селу, пытаясь найти помощь и, не найдя никого, сама поползла в лес помогать…

Домна слушала молча, но в конце не выдержала, опустила лицо в Яринины ленты и горько-горько заплакала.

— Матушка, родная, не плачь, — испугалась Тиша, бросаясь к матери. Она и не помнила плачущую мать.

— Ничего, ничего, доченька, я уже успокоилась.

Они прижались друг к другу и замерли…

— Только знаешь, что удивительно, — немного погодя медленно произнесла Тиша.

— Что? — чуть отстранилась Домна и посмотрела в глаза дочери.

— Мне кажется, что Хыля забывает про иголку.

— Как это?

— Ну, летом, например, она в подробностях всё рассказывала. Потом как будто смутно вспоминала. Когда тётка Кисеиха укололась иголкой, которая торчала между брёвен, я сразу подумала, не Хылина она? А Хыля забыла про неё, думала, что дядька Гора унёс её с собой. А я точно помню, что иголка в стене осталась. А теперь Хыля думает, что вовсе не было иголки. Просто она болела, а перехожие её вылечили. Как так, мамочка? Я боюсь Хыле напоминать.

— Не напоминай. Забывает, значит так надо, значит для неё это правильно. Эта девочка столько пережила, что просто в голове не укладывается. Мы тоже никому не скажем, кроме отца. Пусть эта будет наша тайна.

Вечером Домна всё пересказала Ивару.

На следующий день они вдвоём пошли к Кисею.

После смерти Кисеихи неожиданно для себя большухой в доме стала Калина. И теперь здесь многое по-другому. Но Кисей остался прежним: добрым, спокойным, молчаливым.

Когда Видборичи вошли в хату, он сидел в мужском куте, при свече лучины поправлял лошадиную упряжь.

Калина нянчилась с младенцем. Недавно у неё и Тихомира родился первенец. Хыли нигде не было видно, также, как и других членов семьи.

Поздоровались.

Домна и Ивар в пояс поклонились Кисею.

— Чтобы не случилось далее, никогда не сможем отблагодарить твою дочку. Много добра принесла она в нашу семью, от многого зла защитила. В нашем доме она самая желанная гостья. Даже не гостья, у нас она будет своя.

Кисей хотел было расспросить подробности.

— Зайди к нам когда сможешь, мы тебе расскажем.

Но Кисей так и не зашёл, не расспросил.

Горница с красными окнами на некоторое время опустела. Старшие дочки ушли к мужьям, а Тише одной было скучно там бывать. Но в последнее время в горенке опять допоздна стала гореть лучина. То Хыля по вечерам приходила. Девочки вдвоём пряли.

Зимний день короткий, а три больших красных окна давали много света.

И вновь, как и в прежние времена Тиша удивлялась ровным и прочным нитям, что словно тонкие струйки вытекали из рук подружки.

— Давай, я тебе ещё покажу, — не сдавалась Хыля.

— Да я, вроде, всё так же делаю! — удивлялась Тиша своей неудаче.

Тут же часто крутилась Забава, смотрела, училась, подрастала, но потом неизменно уходила в общую горницу.

Вечером баушка с внуками лезла на полати. Баушке всё тяжелее была взбираться, но полати она любила — самая тёплая часть хаты.

Ивар пообещал летом переделать ступеньки по-другому.

— Как боярыня будешь забираться.

И баушка ждала лета.

Айка уже был большой, но и он временами лез к баушке на руки, и она его укачивала:

— Бау, бау, баушка, — немного коверкала общепринятые слова. Но всё равно, у неё это приятно получалось. Так приятно, что послужило в дальнейшем к искажению слова бабушка, когда дети обращались к ней.

Потом дети вырастали, но привычное слово оставалось и уходило вместе с ними во взрослую жизнь.

129

Зима наступила в свой срок. Снежная, временами с крепкими морозами. Замело, завьюжило, нередко по утрам из хаты нельзя было выйти, снегом дверку замуровывало. Соседи помогали, откапывали друг друга…

— Ты глянь-ка, опять прётся, — сказала сама себе Крыпочка, после того, как в окне увидела двигающуюся над плетнём баушкину голову. И двигалась она, судя по всему, опять к ней.

Крыпочка ловко задвинула заслонку волокового окна и взгляд её заметался по хате. Чтоб придумать?

Крыпочка ещё даже и не придумала толком, а руки уже действовали. Схватили вёдра, опорожнили их, вылив в лоханки и корыта воду, а тут и уже сама Крыпочка догадалась, для чего это делает.

Схватила коромысло и в дверь.

Чуть-чуть не успела. В дверях столкнулась с баушкой, пришлось отступать.

— Здоров буди, подруженька разлюбезная, — фальшиво запела баушка.

Запыхавшаяся Крыпочка не успела нацепить любезную личину и недовольно скривилась.

Но понять Крыпочку можно. Зачастила подружка подколодная. Всю осень ходила, а теперь и в сугробах дорожку протоптала. И что ей надо? Крыпочка никак понять не могла. Сядет, и давай расписывать, какое хорошее молоко её корова даёт.

И ведь не принято расхваливать скотину перед знакомыми, а ну, как сглазят? Но баушка не заморачивается над приметами, знай себе хвастается. Да ещё добавляет, какое хозяйство у них хорошее, да и хозяйки одна лучше другой.

Заметила Крыпочка, что при этом всё в печку норовит заглянуть. Уж не колдует? Нехорошее подозрение заползло змеёй в сердце. Стала за баушкой следить в оба.

Но и баушку можно понять. Ну-ка, отдала домового ни за грош. Да ещё кому? А сами с чем остались? Вот и ходит, как на подённую работу, пытается уговорить вернуться.

Но не возвращается пока. Баушка после каждого визита к Крыпочке проверяла: ставила в погребе плошку молока и наблюдала, не уменьшается ли. Нет, не уменьшается.

То крынками таскал, а то глоточка не сделает. Был бы на месте, небось, сделал бы. Да и не один глоток.

Правда, баушка как-то запуталась, забыла, что крынки таскал всё же не домовой, а Малой. Ей бы подсказал кто-нибудь, но она свои мысли держала при себе.

Вот в таком неприглядном положении оказались две старушки. Неизвестно, чем бы на этот раз встреча закончилась, но тут до их старческих ушей донеслись какие-то крики с улицы. А уж, когда стали бить в било, поняли, что что-то случилось. Выскочили на улицу.

А на улице светопредставление. Народ кричал и бежал к реке.

— Никак, утоп кто-то? — страшная догадка осенила обеих одновременно, и старушки, подхватив длинные полы, как две курочки, засеменили к Русе, стараясь часто передвигать ногами, временами переходя на дробную рысь.

У проруби стояла, опустив голову вторая жена Асипы. Она только недавно родила девку. Асипиха её не крепко жалела, не дала толком оклематься. Вот и заставила в ледяной воде бельё полоскать. А кто же его ещё полоскать будет? Ну и что, что только родила?

Корзина с бельём валялась тут же.

Народ баграми и палками шарил в проруби. Да разве нашаришь?

— Как так случилось? — допытывались у молодой бабы.

Та ещё ниже опустила голову и молчала.

— Они вместе шли. Я видел, — закричал тут щуплый мужичок, вертясь во все стороны и знакомя общество с обстоятельствами дела. — Эта впереди шла с корзиной, Асипиха сзади. Боле никого с ними не было.

— Видела! Всё видела, как дело было, — вдруг раздался писклявый голос Лябзи.

Все поморщились, для чего так кричать? Одна, а всем пришлось замолчать, всех переорала.

— Я тама, на берегу стояла, всё видела, как на ладони. — Лябзя указала на высокий берег. — Асипиха поскользнулась сама, не удержалась на ногах и в прорубь свалилась. Эта хотела её поймать, да не успела. Асипиха боле и не вынырнула.

— Правда, что ли? — спросили у бабы.

Но та по-прежнему молчала.

— Да так, — закричал один, потом другой голос из толпы. — Видите, на ней лица нет. Небось, тоже испугалась. Пусть охолонет немного, домой идёт. Несчастный случай то, что тут рассуждать. Вон какая скользота около полыньи. Тут надо, хоть песочком посыпать.

Народ стал расходиться, охая и качая головой.

Баушка тоже пошаркала.

Дед Вихор проводил взглядом, поцокал языком. «Все старухи, как старухи, а эта же — лебёдушка, только что летать не умеет».

…Ещё один зимний день заканчивался. Солнышко готовилось скрыться за далёким лесом.

Последний луч упал во двор Мамалыхина двора. Там Ёра и Малой пилили брёвна. Устали, сели передохнуть.

— Я вот всё думаю, что там в лешем колодце может быть? — поделился своими думками Ёра.

— Пока не проверим, не узнаем, — подхватил Малой.

— Ты думаешь, надо посмотреть?

— Надо. Только летом.

— Так летом нам в город ехать.

— Не, сначала надо проверить, а потом тогда и в город.

— Ага.

Луч поднялся чуть выше и заглянул в красное окно девичьей горницы Видборичей. В оконном проёме виднелась белёсая головка Айки. Тот смотрел на красивых птичек, что прыгали по заснеженным веткам старой яблони. Луч позолотил густые длинные реснички и погас…

Ночью Ярина долго не могла уснуть. Ребёночек беспокоился. Но вот затихло всё. Уже проваливаясь в сон, внутри, непонятно где, раздались неожиданные слова:

«Нашла выход!»

Два слова, а Ярина вздрогнула и раскрыла глаза. Сон, как рукой сняло. Что это? Это её мысли? О чём? О том, что случилось на реке?

Нашарила в темноте руку Глеба. Тот принял её в свою ладонь. Успокоилась. Немного погодя заснула.

Полная луна осветила бескрайние заснеженные дали, спящие дремучие леса и маленькое затерянное село.

КОНЦОВКА

Через несколько месяцев счастливый Еремей передал на руки свой матери двух младенцев.

— Держи, бабушка.

Пыря ловко подхватила обоих. Всё-таки, навыки никуда не делись, руки всё помнят.

— Гляди, как ручками сцепились! — любовалась не менее счастливая Пыря. — Мальчик и девочка. Надо же.

Обессиленная Василиса с лёгкой улыбкой смотрела на драгоценные комочки в руках свекрови:

— Всё-таки, не зря я тогда яйцо с двойными желтками съела, — пробормотала она.

— Что? — не расслышал Еремей, наклонился к жене, чтобы понять её.

— Говорят, что примета не очень хорошая, коль рождаются сразу двое, — чуть помедлив, сказала другое.

— Чушь! — засмеялся Еремей. — Эта самая лучшая примета, какая существует на земле!

Ну, что тут скажешь? Даже самые умные мужчины иногда утверждают непроверенную информацию. Но… кто знает?

Content

Арина Бугровская
Не обожгись цветком папоротника

ЗАЧИН

ЧАСТЬ 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

ЧАСТЬ 2

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

КОНЦОВКА