Ганс Моргентау

Система международных отношений. Нации в борьбе за власть

Международная политика: двойной подход

Цель этой книги двоякая. Первая — выявить и понять те силы, которые определяют политические отношения между странами, и понять, как эти силы действуют друг на друга и на международные политические отношения и институты. В большинстве других отраслей общественных наук не было бы необходимости подчеркивать эту цель. Она была бы само собой разумеющейся, поскольку естественной целью всех научных начинаний является выявление сил, лежащих в основе социальных явлений, и способов их действия. Однако при подходе к изучению международной политики такой акцент не является неуместным. Как умело сказал профессор Грейсон Кирк:

До недавнего времени в изучении международных отношений в Соединенных Штатах в основном доминировали люди, которые придерживались одного из трех подходов. Сначала были историки, которые считали международные отношения.

Наконец, были и те, кто был менее обеспокоен тем, что международная система не является совершенной, чем «идеальная система», но они редко предпринимали серьезные усилия, чтобы исследовать фундаментальные причины продолжающейся неполноты и неадекватности этой правовой связи.

Профессор Чарльз Э. Мартин подхватил тему профессора Кирка, указав на «проблему, которая стоит перед студентами и преподавателями международных отношений больше, чем любая другая, а именно: дуализм, с которым нам приходится сталкиваться.

Я думаю, что, вероятно, одним из самых больших обвинений в адрес нашего отношения к преподаванию в последние двадцать лет было то, что мы легкомысленно списывали со счетов институт войны и списывали со счетов влияние силовой политики. Я думаю, что политологи совершают большую ошибку, поступая таким образом. Мы должны быть теми, кто изучает политику власти, ее последствия и ситуации, которые из нее вырастают, и мы должны быть теми, кто изучает институт войны».

Определяемая в таких терминах, международная политика охватывает больше, чем недавнюю историю и текущие события. Наблюдатель окружен современной сценой с ее постоянно смещающимися акцентами и меняющимися перспективами. Он не может найти ни твердой почвы, на которой можно стоять, ни объективных стандартов оценки, не обращаясь к основам, которые раскрываются только при соотнесении последних событий с более отдаленным прошлым.

Международную политику нельзя свести к правовым нормам и институтам. Международная политика действует в рамках таких правил и через инструменты таких институтов. Но она не более идентична с ними, чем американская политика на национальном уровне идентична с американской Конституцией, федеральными законами и органами федерального правительства.

Что касается попыток реформировать международную политику, не приложив усилий к тому, чтобы понять, что такое международная политика, мы разделяем мнение Уильяма Грэма Самнера:

Худшим пороком в политических дискуссиях является тот догматизм, который основывается на великих принципах или предположениях, вместо того чтобы основываться на точном изучении вещей как они есть и человеческой природы как она есть. Формируется идеал какого-то более высокого или лучшего состояния вещей, чем существующее сейчас, и почти бессознательно идеал принимается за уже существующий и становится основой для спекуляций, не имеющих под собой корней. Весь метод абстрактных спекуляций на политические темы порочен. Он популярен, потому что это легко: легче представить себе новый мир, чем научиться познавать этот.

Мы узнаем о принципах международной политики из сравнений между событиями. Определенная политическая ситуация вызывает формулирование и проведение определенной внешней политики. Имея дело с другой политической ситуацией, мы спрашиваем себя: Чем эта ситуация отличается от предыдущей и чем она похожа. Сочетание сходств и различий позволяет сохранить суть этой политики, хотя в некоторых аспектах она должна быть изменена? Или же различия полностью уничтожают аналогию и делают прежнюю политику неприменимой? Если мы хотим понять международную политику, уловить смысл современных событий, предвидеть будущее и влиять на него, мы должны уметь решать двойную интеллектуальную задачу, заложенную в этих вопросах.

Джордж Вашингтон выступил с речью, в которой прощался с нацией, изложив, в частности, принципы американской внешней политики.

Президент Монро обратился к Конгрессу с посланием, в котором также сформулировал принципы американской внешней политики.

В 1917 году Соединенные Штаты объединились с Францией и Великобританией против государства, которое угрожало независимости обеих стран. В 1941 году Соединенные Штаты последовали аналогичному курсу действий. 12 марта 1947 года президент Трумэн в послании Конгрессу переформулировал принципы американской внешней политики.

В 1512 году Генрих VIII заключил союз с Габсбургами против Франции. В 1515 году он заключил союз с Францией против Габсбургов. В 1522 и 1542 годах он присоединился к Габсбургам против Франции. В 1756 году Великобритания заключила союз с Пруссией против Габсбургов и Франции. В 1793 году Великобритания, Пруссия и Габсбурги заключили союз против Наполеона. В 1914 году Великобритания объединилась с Францией и Россией против Австрии и Германии, а в 1939 году — с Францией и Польшей против Германии.

Наполеон, Вильгельм II и Гитлер пытались завоевать европейский континент и потерпели неудачу.

Есть ли в каждой из этих трех серий событий сходство, позволяющее сформулировать принцип внешней политики для каждой серии? Или же каждое событие настолько отличается от других в серии, что каждое из них требует иной политики? Сложность принятия такого решения — это мера сложности в принятии правильных суждений в международных делах, в составлении разумной карты будущего и в совершении правильных поступков правильным образом и в правильное время.

Следует ли считать внешнюю политику «Прощального послания» Вашингтона общим принципом американской внешней политики, или она вытекала из временных условий и, следовательно, должна была исчезнуть вместе с ними?

Каковы сходства и различия в ситуации, с которой Европа столкнулась с Соединенными Штатами в 1917, 1941 и 1947 годах, и в какой степени они требуют сходной или различной внешней политики со стороны Соединенных Штатов?

Что означают эти изменения в британской внешней политике? Являются ли они результатом прихоти и коварства принцев и государственных деятелей? Или же они вдохновлены накопленной мудростью народа, осознающего постоянные силы, определяющие его отношения с европейским континентом?

Сходство в результатах указывает на сходство в общей политической ситуации, сходство, которое дает урок, над которым стоит задуматься тем, кто, возможно, захочет повторить попытку?

Иногда, как в случае с ретроспективным анализом британской внешней политики, ответ кажется очевидным. Об этом мы еще поговорим позже. Однако в большинстве случаев, особенно когда мы имеем дело с настоящим и будущим, ответ должен быть предварительным и допускать оговорки. Фаасы, из которых должен исходить ответ, по сути своей двусмысленны и подвержены постоянным изменениям. Тех людей, которые хотели бы, чтобы было иначе, история не научила ничему, кроме ложных аналогий. Когда они несли ответственность за внешнюю политику своих стран, они приводили только к катастрофе. Вильгельм II и Гитлер ничему не научились из судьбы Наполеона, так как считали, что она ничему не может их научить. Те, кто возвел советы Вашингтона в ранг догмы, которой нужно рабски следовать, ошибаются не меньше, чем те, кто вообще отвергает их.

Лучшее, что может сделать ученый, это проследить различные тенденции, которые, как потенции, присущи определенной международной ситуации; он может указать на различные условия и, наконец, оценить вероятность того, что различные условия и тенденции будут преобладать в реальности.

Поскольку факты международной политики подвержены постоянным изменениям, мировые дела таят в себе сюрпризы для того, кто пытается угадать будущее по знанию прошлого и по признакам настоящего. Возьмем пример одного из величайших британских государственных деятелей, молодого Питта. В феврале 1792 года в своей бюджетной речи в Палате общин Питт оправдал сокращение военных расходов (в частности, сокращение более чем на II процентов личного состава британского флота) и дал надежду на дальнейшие сокращения, заявив: «Несомненно, в истории нашей страны не было времени, когда, исходя из ситуации в Европе, мы могли бы более обоснованно ожидать пятнадцати лет мира, чем в настоящий момент». Всего два месяца спустя европейский континент был охвачен войной. Менее чем через год в войну была втянута Великобритания. Так начался период почти непрерывных военных действий, который продолжался почти четверть века.

В скольких книгах, написанных о международных делах до Первой мировой войны, когда, по общему мнению, большие войны были невозможны или, по крайней мере, непродолжительны, были хотя бы намеки на то, что должно произойти? Существует ли книга, написанная в период между двумя мировыми войнами, которая могла бы помочь предвидеть, какой будет международная политика в пятом десятилетии века? Кто мог предположить в начале Второй мировой войны, каким будет политический мир по ее окончании? Кто мог знать в 1945 году, каким он будет в 1948 году?

Понимание проблемы международного мира

Ни одно исследование политики и, конечно, ни одно исследование международной политики в середине двадцатого века не может быть бескорыстным в том смысле, что оно способно отделить знания от действий и преследовать знания ради них самих. Международная политика больше не является, как это было для Соединенных Штатов на протяжении большей части их истории, серией инцидентов, дорогостоящих или выгодных, но едва ли ставящих под вопрос само существование и судьбу нации. Существование и судьба Соединенных Штатов были более глубоко затронуты после событий Гражданской войны, а также политикой, развивавшейся в Мексике.

Неверность пророчеств в международных делах ярко демонстрируется фантастическими ошибками экспертов, пытавшихся предсказать характер следующей войны. История этих прогнозов, от Макиавелли до генерала Дж. Ф.К. Фуллера, — это история логических умозаключений, правдоподобных самих по себе, которые не имели никакой связи со случайностями фактического исторического развития. Генерал Фуллер, например, предвидел в 1923 году, что решающим оружием Второй мировой войны станет газ.

Два факта, характерные для нашего времени, полностью изменили относительную важность внутренней и международной политики для Соединенных Штатов. Один из них заключается в том, что в настоящее время Соединенные Штаты являются самой могущественной нацией на Земле. Однако, по сравнению со своими реальными и потенциальными конкурентами, они не настолько могущественны, чтобы позволить себе игнорировать влияние своей политики на их положение среди наций. С конца Гражданской войны до начала Второй мировой войны не имело большого значения, какую политику проводили Соединенные Штаты в отношении своих латиноамериканских соседей, Китая или Испании.

Желание рождается в результате успеха, а страх — в результате неудачи. Соединенные Штаты могли спокойно воспринимать успехи и неудачи, не испытывая излишнего искушения или страха. Теперь они стоят вне рамок своего континентального политического мира как друг или враг.

Риск быть очень сильным, но не всемогущим, усугубляется вторым фактом: двойной революцией в политической ситуации в мире. Многочисленная государственная система прошлого, которая в моральном смысле была одним миром, трансформировалась в два несгибаемых, враждебных блока, которые в моральном смысле являются двумя мирами. С другой стороны, современные технологии сделали возможной тотальную войну. Преобладание этих двух новых элементов в современной международной политике не только сделало сохранение мира во всем мире чрезвычайно трудным, но и чрезвычайно увеличило риски войны. Поскольку в этой мировой ситуации Соединенные Штаты занимают положение доминирующей державы и, следовательно, самой большой ответственности, понимание сил, которые формируют международную политику, и факторов, которые определяют ее ход, стало для США не просто интересным интеллектуальным занятием. Оно стало жизненной необходимостью.

Размышлять о международной политике в Соединенных Штатах, приближаясь к середине двадцатого века, значит размышлять о проблемах, которые стоят перед американской внешней политикой в наше время. В чем вообще заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов.

Именно по этой причине данная работа построена вокруг двух концепций — власти и мира. Эти два понятия являются центральными для обсуждения мировой политики в настоящее время, когда величайшее накопление силы, которое когда-либо было известно, придает проблеме мира актуальность, которой она никогда не имела прежде. В мире, движущей силой которого является стремление к власти.

Этот вывод можно найти в послании Теодора Рузвельта Конгрессу 6 октября 1904 года. В этом послании он провозгласил отказ Соединенных Штатов вмешиваться во внутренние дела латиноамериканских стран, а также в дела, связанные с латиноамериканским контингентом:

Международная политика как борьба за власть

Политическая власть

Международная политика, как и вся политика, — это борьба за власть. Каковы бы ни были конечные цели международной политики, непосредственной целью всегда является власть. Государственные деятели и народы могут в конечном итоге стремиться к свободе, безопасности, процветанию или самой власти. Они могут определять свои цели в терминах религиозного, философского, экономического или социального идеала. Они могут надеяться, что этот идеал материализуется благодаря собственной внутренней силе, божественному вмешательству или естественному развитию человеческих дел. Но всякий раз, когда они стремятся реализовать свою цель с помощью международной политики, они делают это, стремясь к власти. Крестоносцы хотели освободить святые места от господства неверных; Вудро Вильсон хотел сделать мир безопасным для демократии; национал-социалисты хотели открыть Восточную Европу для немецкой колонизации, доминировать в Европе и завоевать весь мир. Поскольку они выбрали власть для достижения этих целей, они были действующими лицами на сцене международной политики.

Когда мы говорим о власти в контексте этой книги, мы имеем в виду не власть человека над природой, или над художественными средствами, такими как язык, речь, звук или цвет, или над средствами производства или потребления, или над самим собой в смысле самоконтроля. Когда мы говорим о власти, мы подразумеваем контроль человека над умами и действиями других людей. Под политической властью мы подразумеваем амонф обладателей государственных полномочий.

Политическую власть, однако, следует отличать от силы в смысле фактического применения физического насилия. Угроза физического насилия в форме полицейских действий, тюремного заключения, смертной казни или войны является неотъемлемым элементом политики. Когда насилие становится реальностью, оно означает

Концепция политической власти представляет собой одну из наиболее сложных и противоречивых проблем политической науки. Ценность любой конкретной концепции будет определяться ее способностью охватить максимум явлений, которые условно считаются принадлежащими к сфере политической деятельности. Так, концепция политической власти, чтобы быть полезной для понимания международной политики, должна быть шире, чем та, которая принята для работы в международной политике. Фактическое применение физического насилия заменяет психологическую связь между двумя умами, которая составляет суть политической власти, физической связью между двумя телами, одно из которых достаточно сильно, чтобы доминировать над движениями другого. Именно по этой причине при применении физического насилия теряется психологический элемент политических отношений, и мы должны проводить различие между военной и политической властью.

Это влияние может осуществляться посредством приказов, угроз, убеждения или комбинации всего этого. Президент США, например, обладает политической властью над исполнительной ветвью власти до тех пор, пока его приказы выполняются членами этой ветви. Лидер партии обладает политической властью до тех пор, пока он может формировать действия членов партии в соответствии со своей волей. Мы говорим о политической власти промышленника, лидера рабочей партии или лоббиста в той мере, в какой его предпочтения влияют на действия других людей. Соединенные Штаты осуществляют политическую власть над Пуэрто-Рико до тех пор, пока граждане этого острова соблюдают законы Соединенных Штатов.

Каковы бы ни были материальные цели внешней политики, такие как приобретение источников сырья, контроль над морскими путями или территориальные изменения, они всегда подразумевают контроль над действиями других посредством влияния на их сознание. Рейнская граница как вековая цель французской внешней политики указывает на политическую цель уничтожить желание Германии напасть на Францию, сделав это физически трудным или невозможным для Германии. Своим доминирующим положением в мировой политике на протяжении XIX века Великобритания была обязана расчетливой политике, направленной на то, чтобы сделать ее слишком опасной (потому что Великобритания была слишком сильна) или непривлекательной (потому что ее сила использовалась с умеренностью) для других стран, чтобы противостоять е.

Политическая цель войны сама по себе заключается не в завоевании территории и уничтожении вражеских армий, а в изменении сознания противника, которое заставит его подчиниться воле победителя.

Поэтому, когда в международных отношениях обсуждается экономическая, финансовая, территориальная или военная политика, необходимо проводить различие между экономической политикой, которая проводится ради самой себя, и экономической политикой, которая является инструментом политической политики.

Экономические политики Советского Союза в отношении стран Восточной и Юго-Восточной Европы относятся к последней категории. Так же как и многие направления политики Соединенных Штатов в Латинской Америке и Европе. Это различие имеет большое практическое значение, и неспособность провести его привела к большой путанице в политике и общественном мнении.

Экономическая, финансовая, территориальная или военная политика, проводимая ради нее самой, подлежит оценке в собственных терминах. Является ли она экономически или финансово выгодной? Как влияет приобретение территории на население и экономику того государства, которое ее приобрело? Каковы последствия изменения в образовании, населении и экономике страны? Решения в отношении этой политики принимаются исключительно с точки зрения таких внутренних соображений. Однако если цели этой политики служат увеличению могущества государства, проводящего ее, по отношению к другим государствам, то эта политика и ее цели должны оцениваться, прежде всего, с точки зрения их вклада в национальное могущество. Экономическая политика, которая не может быть оправдана с чисто экономической точки зрения, тем не менее, может быть предпринята с учетом проводимой политической политики. Ненадежный и убыточный характер займа иностранному государству может быть важным аргументом против него на чисто финансовых основаниях. Но этот аргумент не имеет значения, если кредит, каким бы неразумным он ни был с точки зрения банкира, служит политической политике страны. Конечно, может оказаться, что экономические или финансовые потери, связанные с такой политикой, ослабят международное положение страны настолько, что перевесят ожидаемые политические преимущества. На этих основаниях такая политика может быть отвергнута. Однако в таком случае вопрос решается не чисто экономическими и финансовыми соображениями, а сравнением политических изменений и рисков, то есть вероятным влиянием этой политики на международную мощь страны.

Стремление к власти является определяющим элементом международной политики, как и всякой политики, международная политика — это обязательно власть, политика. В то время как это стремление обычно признается в интеметиотайские дела, она часто отрицается в высказываниях ученых, публицистов и даже государственных деятелей. Со времени окончания наполеоновских войн все большие группы в западном мире были убеждены, что борьба за власть на международной арене — это временное явление, историческая случайность, которая обязательно исчезнет, как только будут устранены специфические исторические условия, породившие ее. Так, Джереми Бентам считал, что в основе всех международных конфликтов лежит борьба за колонии. «Эмансипируйте свои колонии!» — советовал он правительствам, и тогда международные конфликты и войны обязательно исчезнут.

«На некоторых „будущих выборах“, — сказал Кобден, — мы, вероятно, увидим, как к тем, кто предлагает стать представителями свободных избирательных округов, применяется критерий „никакой внешней политики“». Они утверждают, что международный социализм устранит борьбу за власть на международной арене. Либералы повсюду считали, что политика власти и война являются остатками устаревшей системы правления и что с победой демократии и конституционного правления над абсолютизмом и самодержавием международная гармония и постоянный мир победят политику власти и войну. Вудро Вильсон был самым красноречивым и самым влиятельным представителем этой либеральной школы мысли.

В последнее время убежденность в том, что борьба за власть может быть устранена с международной арены, была связана с большими попытками организации мира, такими как Лига Наций и Организация Объединенных Наций. Так, Корделл Халл, тогдашний государственный секретарь, заявил в 1943 году по возвращении с Московской конференции, заложившей основу для создания Организации Объединенных Наций, что новая международная организация будет означать конец политики власти и откроет новую эру международного сотрудничества.

Хотя антропологи показали, что некоторые примитивные народы, похоже, свободны от стремления к власти, никто еще не показал, как их умонастроение и условия, в которых они живут, могут быть воссозданы в мировом масштабе, чтобы устранить борьбу за власть с международной сцены. Было бы бесполезно и даже саморазрушительно освобождать один или другой народ Земли от стремления к власти, оставляя его в других. Если стремление к власти не будет искоренено повсюду в мире, те, кто имглтбе ciimi, просто станут жертвами власти других.

Позиция, занятая здесь, может быть подвергнута критике на том основании, что выводы, сделанные из прошлого, неубедительны, и что делать такие выводы всегда было главным ремеслом врагов прогресса и реформ. Хотя верно, что определенные социальные механизмы и институты всегда существовали в прошлом, из этого не следует, что они обязательно будут существовать в будущем. Однако ситуация меняется, когда мы имеем дело не с социальными механизмами и институтами, созданными человеком, а с теми элементарными биопсихологическими драйвами, которые в свою очередь создают общество.

Так, если брать примеры только из сферы власти, то большинство обществ осуждают убийство как средство достижения власти в обществе, но все общества поощряют убийство врагов в той борьбе за власть, которая называется войной. Диадоры с опаской смотрят на стремление к политической власти среди своих сограждан, но демократические общества считают активное участие в борьбе за политическую власть гражданским долгом.

Независимо от конкретных социальных условий, решающий аргумент против мнения, что борьба за власть на международной арене является простой исторической случайностью, может быть, однако, выведен из природы внутренней политики. Сущность национальной политики заключается в том, что ее внутренняя политика — это борьба за власть на международной арене.

Желание доминировать, в частности, является конституирующим элементом всех человеческих объединений, начиная от семьи и заканчивая братскими и профессиональными ассоциациями.

На семейном уровне типичный конфликт между свекровью и супругом ее ребенка по своей сути является борьбой за власть, защитой устоявшихся властных позиций от попыток установить новые. Как таковой он предвещает конфликт на международной арене между политикой статус-кво и политикой империализма. Социальные клубы, братства, факультеты и деловые организации являются ареной непрерывной борьбы за власть между группами, которые либо хотят сохранить уже имеющуюся власть, либо стремятся к достижению большей власти. Конкурентная борьба между предприятиями, а также трудовые споры между работодателями и работниками часто ведутся не только, а иногда даже не столько за экономические преимущества, сколько за влияние друг на друга и на других, то есть за власть. Наконец, вся политическая жизнь нации, особенно демократической, от местного до национального уровня — это непрерывная борьба за власть. На периодических выборах, при голосовании в законодательных собраниях, в судебных исках, в административных решениях и исполнительных мерах — во всех этих действиях люди пытаются сохранить или установить свою власть над другими людьми. Процессы, посредством которых принимаются законодательные, судебные, исполнительные и административные решения, подвергаются давлению и контрдавлению. Ввиду этой вездесущности борьбы за власть во всех общественных отношениях и на всех уровнях социальной организации, удивительно ли, что международная политика — это обязательно политика власти? И разве не удивительно было бы, если бы борьба за власть была лишь случайным и случайным атрибутом международной политики, когда она является постоянным и необходимым элементом всех отраслей внутренней политики?

Девятнадцатый век был не в состоянии увидеть политическую природу этих узаконенных отношений. Они казались принципиально отличными от того, что до сих пор проходило под именем политики. Поэтому политика в ее аристократической, то есть открытой и насильственной форме отождествлялась с политикой как таковой. Борьба за политическую власть — как внутри страны, так и в международных делах — представлялась лишь исторической случайностью, совпадающей с самодержавным правлением и неизбежно исчезающей с исчезновением самодержавного правления.

Это отождествление политики власти с аристократическим правлением нашло поддержку в амиериканском опыте.

То, что разрыв конституционных связей с британской короной должен был означать начало американской внешней политики, отличной от той, которая проводилась под названием внешней политики в Европе, ясно сказано в Прощальном обращении Дж. «Европа имеет ряд первостепенных интересов, которые к нам не имеют никакого отношения или имеют очень отдаленное отношение. Поэтому она должна быть вовлечена в частые споры, причины которых по существу чужды нашим интересам. Поэтому, следовательно, с нашей стороны было бы неразумно вовлекать себя искусственными связями в обычные превратности ее политики или в обычные комбинации и столкновения ее дружбы или вражды». В 1796 году европейская политика и политика власти были идентичны; не существовало никакой другой политики власти, кроме той, которой занимались принцы Европы. «Толки европейских амбиций, соперничества, интересов, юмора или капризов» были единственными проявлениями борьбы за международную власть перед глазами американцев. Отступление от европейской политики, провозглашенное Вашингтоном, могло, следовательно, означать отступление от политики власти как таковой.

Однако американская отстраненность от европейской традиции силовой политики была не просто политической программой. Несмотря на некоторые спорадические исключения, до конца девятнадцатого века это был установленный политический факт. Актуальность этого факта была результатом сознательного выбора, а также объективных условий географии. Популярные писатели могли видеть в уникальности географического положения Америки руку Бога, которая неизменно предписывала курс американской экспансии, а также изоляции. Но более ответственные наблюдатели, начиная с Вашингтона, тщательно подчеркивали взаимосвязь географических условий и внешней политики, выбирающей свои цели в свете географии, используя географические условия для достижения этих целей. Вашингтон говорил о «нашем обособленном и отдаленном положении» и спрашивал: «Зачем отказываться от преимуществ столь необычного положения?». Когда этот период американской внешней политики подошел к концу, Джон Брайт писал Альфреду Лаву: «На вашем континенте мы можем надеяться, что ваши растущие миллионы отныне не будут знать войны. Никто не может напасть на вас; и вы стремитесь воздержаться от участия в ссорах других народов».

С берегов североамериканского континента граждане нового мира наблюдали за странным зрелищем борьбы за международную власть, разворачивавшейся на далеких сценах Европы, Африки и Азии. Поскольку на протяжении большей части девятнадцатого века их внешняя политика позволяла им сохранять роль зрителей, то, что на самом деле было результатом преходящего исторического созвездия, представлялось американцам постоянным состоянием, выбранным самостоятельно, а также предначертанным природой. В худшем случае они продолжали бы наблюдать за игрой других в политику власти. В лучшем случае приближалось время, когда с установлением повсюду демократии опустится последний занавес и игра в политику власти больше не будет вестись.

Помощь в достижении этой цели была задумана как часть миссии Америки. На протяжении всей истории страны национальное предназначение Соединенных Штатов понималось в антимилитаристских, либертарианских терминах. Там, где эта национальная миссия находит неагрессивную, воздерживающуюся формулировку, как в политической философии Джона К. Кэлхуна, она понимается как продвижение внутренней свободы. Сравнивая тенденции европейской силовой политики с идеалами американской традиции, Самнер вместе с Вашингтоном считал, что они несовместимы. Однако, как пророк грядущих потрясений, он видел, что с окончанием испано-американской войны Америка бесповоротно взяла на себя обязательства следовать тем же курсом, который поглотил Европу в революции и войне.

Таким образом, общая концепция, сформировавшаяся в XIX веке о природе внешней политики, в сочетании с конкретными элементами американского опыта породила убеждение, что участие в политике власти не является неизбежным, а лишь исторической случайностью, и что у наций есть выбор между политикой власти и другими видами внешней политики, не запятнанными стремлением к власти.

Борьба за власть: Политика статус-кво

Внутренняя и международная политика — это два разных проявления одного и того же явления: борьбы за власть. Проявления различаются в двух разных сферах, потому что в каждой из них преобладают разные моральные, политические и общие социальные условия. Национальные общества демонстрируют гораздо большую степень социальной сплоченности внутри себя, чем между собой. Культурное единообразие, технологическая унификация, внешнее давление и, прежде всего, иерархическая политическая организация — все это приводит к тому, что национальное общество становится интегрированным целым, обособленным от других национальных обществ. Вследствие этого внутренний политический порядок, например, более стабилен и в меньшей степени подвержен насильственным изменениям, чем международный порядок.

История стран, активно участвующих в международной политике, показывает, что они постоянно готовятся к организованному насилию в форме войны, активно участвуют в нем или восстанавливаются после него. Во внутренней политике, с другой стороны, организованное насилие как инструмент политического действия в широких масштабах стало редким исключением. Тем не менее, как потенциальная возможность оно существует и здесь, и временами страх перед ним в форме революции оказывал важное влияние на политическую мысль и действия. Следовательно, дифпренерская и международная политика — в одной и той же степени.

Вся политика, как внутренняя, так и международная, обнаруживает три основные закономерности, то есть все политические явления можно свести к одному из трех основных типов. Политическая политика направлена либо на удержание власти, либо на сохранение власти в руках.

Этим трем типичным моделям политики соответствуют три типичные международные политики. Нация, чья внешняя политика направлена на сохранение власти, а не на изменение ее распределения.

Нация, чья внешняя политика направлена на приобретение большей власти, чем она имеет на самом деле, путем расширения своей власти за пределы своих фроилтеров, чья внешняя политика, другими словами, стремится к благоприятному изменению статуса, проводит политику империализма. Понятие «статус кво» происходит от status quo ante helium, дипломатического термина, обозначающего обычные положения мирных договоров, которые предусматривают эвакуацию территории вражеских войск и ее восстановление под суверенитетом. Так, мирные договоры с Италией и Болгарией, завершившие Вторую мировую войну, предусматривают, что «все вооруженные силы Союзных и Соединенных Держав будут выведены» с территории конкретного государства «как можно скорее и в любом случае не позднее девяноста дней со дня вступления в силу настоящего договора». То есть, в течение этого срока в отношении данной территории будет восстановлен прежний статус кво.

Политика статус-кво направлена на поддержание того распределения власти, которое существует в конкретный момент истории. Можно сказать, что политика статус-кво выполняет ту же функцию для международной политики, которую консервативная политика проводит в отношении внутренних дел. Моментом в истории, который служит точкой отсчета для политики статус-кво, часто является распределение власти, как оно существует на момент войны и как оно кодифицировано в договоре о мире. Типично, что политика статус-кво проявляется как защита мирного урегулирования, завершившего последнюю всеобщую войну. Европейское правительство.

Не является отклонением от этой тройственной модели международной политики, когда иногда нация отказывается от власти без физического принуждения, как это сделала Великобритания в отношении Индии в 1947 году и как это неоднократно делали Соединенные Штаты в отношении латиноамериканских стран. В таких случаях нация действует как военачальник, который может отступить при определенных обстоятельствах, либо потому, что его фронт перенапряжен, либо его линии связи находятся под угрозой, либо потому, что он хочет сконцентрировать свои силы для нападения. Аналогичным образом, нация может отступить с открытой позиции силы, которую она не может надеяться удерживать долго. Или она может поменять один вид контроля на другой, например, военный контроль на политический, политический на экономический или наоборот (в качестве примера можно привести замену политики «добрососедства» на политику «большой дубинки»). Или изменение целей внешней политики может потребовать концентрации усилий в другой точке. В любом случае, тот факт, что она добровольно отказывается от власти, не может означать, что она не заинтересована во власти, так же как отступление полководца доказывает, что он не заинтересован в военной победе.

Основной целью Священного Аль-Ханса было поддержание статус-кво, существовавшего на момент завершения наполеоновских войн; в результате он функционировал главным образом как гарант Парижского договора 1815 года, который прекратил наполеоновские войны.

В этом отношении связь между политикой в защиту статус-кво 1815 года, Парижским договором и Священным союзом аналогична связи между политикой в пользу статус-кво 1918 года, мирными договорами 1919 года и Лигой Наций. Распределение сил, существовавшее в конце Первой мировой войны, нашло свое юридическое выражение в мирных договорах 1919 года.

Статья 10 Пакта Лиги, обязывающая ее членов «уважать и сохранять против внешней агрессии территориальную целостность и существующую политическую независимость всех членов Лиги», признает одной из целей Лиги поддержание территориального статус-кво, установленного мирными договорами 1919 года. Следовательно, в период между двумя мировыми войнами борьба за и против статус-кво велась в основном либо путем защиты или противодействия территориальным положениям Версальского договора и их гарантии в статье 10 Пакта Лиги. Поэтому, с их точки зрения, было вполне логично, что страны, выступавшие в основном против статус-кво, установленного в 1919 году, должны были разорвать свои связи с Лигой Наций — в 1932 году Германия, в 1937 году Италия.

Однако политика статус-кво проявляется не только в мирных договорах и поддерживающих их международных организациях. Нации, желающие сохранить определенное распределение сил, могут использовать в качестве инструмента специальные договоры, такие как «Девять держав».

Договор девяти держав трансформировал американскую политику «открытых дверей» в Китае в многостороннюю политику, которую обязались поддерживать страны, в основном заинтересованные в торговле с Китаем, а также сам Китай. Его основной целью было стабилизировать распределение сил, существовавшее в то время между договаривающимися странами в отношении Китая. Это означало, что особые права, которые некоторые страны, особенно Великобритания и Япония, приобрели на определенные части китайской территории, такие как Маньчжурия и различные порты, должны были не только остаться нетронутыми, но и не должны были быть уступлены Китаем ни одной из договаривающихся сторон.

Генри Киссинджер в 1972 году

Локарнский договор о взаимных гарантиях стремился дополнить общую гарантию территориального статус-кво 1918 года, содержащуюся в статье 10 Ковианта Лиги, специальной гарантией в отношении.

Политика между народами

Договоры о союзах, в частности, часто выполняют функцию сохранения статус-кво в определенных отношениях. Так, после победоносного завершения войны с Францией и создания Германской империи в 1871 году Бисмарк пытался защитить вновь завоеванное доминирующее положение Германии в Европе с помощью союзов, которые должны были предотвратить реваншистскую войну со стороны Франции. В 1879 году Германия и Австрия заключили союз для взаимной обороны против России, а в 1894 году Франция и Россия заключили оборонительный союз против германо-австрийской комбинации. Взаимный страх перед тем, что другой альянс будет стремиться к изменению статус-кво, хотя и заявлял о его сохранении, был одним из главных факторов, приведших к всеобщему пожару Первой мировой войны. Союзные договоры, которые Франция заключила с Советским Союзом, Польшей, Чехословакией, Югославией и Румынией в период между двумя мировыми войнами, были направлены на сохранение статус-кво, главным образом, в связи с возможными попытками Германии изменить его. Аналогичные договоры между Чехословакией, Югославией и Румынией, а также договор между Чехословакией и Советским Союзом имели ту же цель. Неэффективность этой системы союзничества, когда она была испытана на прочность в период с 1935 по 1939 год, стала одной из причин нападения Германии на Польшу. Британо-польский союз от 5 апреля 1939 года был последней попыткой перед началом военных действий сохранить хотя бы территориальный статус-кво на восточной границе Германии. Сегодня союзы, которые Советский Союз заключил со странами Восточной Европы и которые страны Западной Европы заключили между собой, направлены на сохранение статус-кво в этих соответствующих европейских регионах в том виде, в котором он был установлен в результате распределения власти в конце Второй мировой войны.

Проявлением политики статус-кво, которая имела наибольшее значение для Соединенных Штатов и была краеугольным камнем их внешних отношений, является доктрина Монро. Имиджевая декларация, сделанная президентом Монро в его ежегодном послании Конгрессу 2 декабря 1823 года, Доктрина устанавливает два основных принципа любой политики статус-кво.

Мы уже говорили, что политика Se status quo направлена на сохранение распределения власти в том виде, в котором оно существует в конкретный момент истории. Это не означает, что политика статус-кво обязательно выступает против любых изменений. Хотя она не выступает против изменений как таковых, она выступает против любых изменений, которые могут привести к изменению соотношения сил между двумя или более нациями, например, к тому, что А превратится из первоклассной державы во второсортную, а Б поднимется до выдающегося положения, которое раньше занимал А. Однако незначительные корректировки в распределении власти, оставляющие нетронутыми относительные позиции соответствующих государств, вполне совместимы с политикой статус-кво. Например, покупка Соединенными Штатами территории Аэ на Аляске в 1867 году не нарушила статус-кво в отношениях между США и Россией, так как, учитывая технологию.

Точно так же, приобретая Виргинские острова у Дании в 1917 году, Соединенные Штаты не начинали политику, направленную на изменение статус-кво в отношении центральноамериканских республик. Хотя приобретение Виргинских островов уже улучшило стратегическую позицию США в плане защиты подходов к Панамскому каналу, оно не изменило относительные позиции Соединенных Штатов и центральноамериканских республик. Приобретение Виргинских островов могло укрепить и без того доминирующее положение США в Карибском бассейне, но не создало его и, следовательно, было совместимо с политикой статус-кво. Можно даже сказать, что, усиливая преобладание Соединенных Штатов над центральноамериканскими республиками, оно фактически укрепило существующее распределение власти.

Борьба за власть. Империализм

Объективный анализ приобретения Соединенными Штатами Виргинских островов может показать, что оно было частью политики сохранения статус-кво в этом регионе. Тем не менее, эти и подобные шаги по укреплению позиций США в Карибском бассейне были названы многими наблюдателями империалистическими. Такие наблюдатели использовали термин «империалистический» не для объективной характеристики конкретного типа внешней политики, а в качестве термина осуждения, с помощью которого можно дискредитировать политику, против которой выступает наблюдатель.

Англофобы будут называть британский империализм актуальным в 1948 году, как они делали это в 1940 или в 1914 году. Русофобы будут называть империализмом все, что русские делают в иностранных делах. Вторая мировая война считалась империалистической по мотивам Советского Союза, пока он не подвергся нападению в 1941 году. В глазах русских война стала антиимпериалистической. Для врагов и критиков Соединенных Штатов повсеместно «американский империализм» является стандартным термином. Чтобы добавить путаницы, экономические системы, политические системы и экономические группы, такие как банкиры и промышленники, без разбора отождествляются с империалистической внешней политикой.

В этом процессе огульного использования термин «империализм» потерял всякий конкретный смысл. В таких обстоятельствах задачей научного исследования становится разрыв с популярным употреблением, чтобы придать термину этически нейтральное, объективное и определяемое значение, которое в то же время будет полезным для теории и практики международных отношений.

Прежде чем мы спросим, чем на самом деле является империализм, давайте сначала спросим, что такое империализм.

Термин используется как синоним любого вида колониальной экспансии. С научной точки зрения такое употребление не имеет смысла, пока оно не подразумевает общей теории о природе экспансионистской политики как таковой. Поскольку в данном тексте мы рассматриваем общие характеристики международной политики экспансии, очевидно, что концепция, ограниченная явлениями колониальной экспансии, слишком узка для наших целей.

Три наиболее популярных заблуждения требуют нашего внимания.

1. Не всякая внешняя политика обязательно является проявлением империализма. Политика, направленная только на корректировку, оставляя суть этих властных отношений нетронутой, все равно действует в общих рамках политики статус-кво.

Мнения о том, что империализм и любое целенаправленное увеличение дуги власти идентичны, придерживаются в основном две разные группы. Те, кто принципиально выступает против конкретной страны и ее политики, такие как англофобы, русофобы и антиамериканцы, рассматривают само существование объекта своей фобии как угрозу всему миру. Всякий раз, когда страна, которую боятся, стремится увеличить свою мощь, те, кто ее боится, должны рассматривать увеличение мощи как ступеньку к завоеванию мира, то есть как проявление империалистической политики. С другой стороны, те, кто, будучи наследниками политической философии XIX века, считают любую активную внешнюю политику злом, которое должно исчезнуть в обозримом будущем, будут осуждать внешнюю политику, направленную на увеличение мощи. Они будут отождествлять эту внешнюю политику с тем, что для них является парадигмой зла — империализмом.

2. Не всякая политика, направленная на сохранение уже существующей империи, является империализмом. Таким образом, империализм отождествляется с поддержанием, защитой и стабилизацией уже существующей империи, а не с динамичным процессом ее приобретения. Однако, если термин «империализм» имеет смысл применять к внутренней политике существующей империи, то применение этого термина к международной политике, по сути, статичной и консервативной, сбивает с толку и вводит в заблуждение; ведь в международной сфере империализм противопоставляется политике статус-кво и, следовательно, имеет динамичный оттенок. История того, что принято называть «британским империализмом», поучительна в этом отношении.

Идея британского империализма зародилась в Великобритании и впервые была использована консерваторами при Дизраэли и развита позже Джозефом Чемберленом и Уинстоном Черчиллем, была противопоставлена тому, что они называли космополитизмом и интернационализмом либералов. Она нашла свое конкретное выражение в политической программе «имперской федерации». Когда эта «империалистическая» программа была постулирована и приведена в действие, территориальная экспансия Великобритании в основном завершилась. С 1870‑х годов британский «империализм», то есть внешняя политика Великобритании в отношении ее заокеанских владений, был в основном политикой статус-кво и вовсе не был империализмом в точном значении этого термина. Тем не менее, антиимпериалисты в Великобритании и других странах, принимая империалистические лозунги Дизраэли и Чемберлена за чистую монету и принимая последствия империализма за сам империализм, выступали против британской политики эксплуатации и консолидации, особенно в Африке и Индии, как «империалистической». На самом деле, когда Черчилль отказался «председательствовать при ликвидации Британской империи», он выступал не как империалист, а как консерватор во внешней политике, защитник статус-кво империи.

Британский «империализм» и его противники являются яркими примерами путаницы между укреплением и защитой империи, с одной стороны, и империализмом, с другой. Но это не единственные примеры. Когда мы говорим о Римской империи и римском империализме, мы, естественно, думаем о периоде римской истории, который начинается с Августа, первого императора, управляющего тем, что тогда впервые было названо imperium Romanum, Однако, когда Август дал Риму и его владениям конституцию империи, экспансия Рима, по сути, подошла к концу. Внешняя политика Республики, начиная с Пунических войн и до ее свержения Юлием Цезарем, действительно была империалистической в точном значении этого термина. В этот период политический облик земли изменился и стал римским. Внешняя политика императоров и их вечные войны служили главной цели — обезопасить и защитить то, что было завоевано ранее. В отличие от «империалистической» политики Великобритании времен Дизраэли и Черчилля, римская внешняя политика была направлена на сохранение статус-кво. Когда происходили завоевания, как, например, при Траяне, эта политика служила для обеспечения безопасности империи и римского господства.

Это в основном верно в отношении территориальных аспектов американского «империализма» с начала двадцатого века до Второй мировой войны.

Когда сенатор Дж. Беверидж заявил, что Бог сделал нас адептами в управлении, чтобы мы могли управлять государством среди диких и дряхлых народов, он стремился оправдать уже установленное господство, а не поддержать экспансию, запланированную на будущее.

Таким образом, как в Великобритании, так и в США, большая часть современных дебатов об империализме следует за процессом империалистической экспансии, осуждая или оправдывая его в ретроспективе. Что касается реальной политики, которая будет проводиться в будущем, то дебаты в основном касаются результата империалистической политики, то есть управления и сохранения империи. Объяснение этому найти несложно. Великие дебаты начались в Великобритании с консервативного превознесения Британской империи, своего рода британского аналога национализма континента. Британская империя была колониальной империей и, как таковая, стала прототипом современной империи. Вследствие этого приобретение и эксплуатация колоний стали синонимом империи, которая, таким образом, приобрела преимущественно, если не исключительно, экономический оттенок. Эта экономическая коннотация породила наиболее обширную, наиболее систематизированную, а также наиболее популярную совокупность мыслей, которые пытались объяснить империализм в современную эпоху: экономические теории империализма. Здесь мы находим третье из заблуждений, которые скрывают истинную природу империализма.

Экономические теории империализма были разработаны в трех различных школах мысли: либеральной и той, которую метко назвали «теорией дьявола» империализма.

Марксистская теория империализма основывается на убеждении, которое является фундаментом всей марксистской мысли, что все политические явления являются отражением экономических условий. Следовательно, политический феномен империализма является продуктом экономической системы, в которой он зародился, то есть капитаклизма. Капиталистические общества, согласно марксистской теории, не в состоянии найти внутри себя достаточные рынки для своей продукции и достаточные инвестиции для своего капитала. Поэтому они склонны подчинять себе все более крупные некапиталистические и, в конечном счете, даже капиталистические регионы, чтобы превратить их в рынки сбыта своей прибавочной продукции и дать возможность инвестировать свой прибавочный капитал.

Умеренные марксисты, такие как Каутский и Хильфердинг, считали, что империализм — это политика капитализма и что, следовательно, империалистическая политика — это вопрос выбора, к которому капитализм может быть более или менее склонен в зависимости от обстоятельств.

Бухарин, напротив, прямо отождествлял империализм и капитализм. Империализм тождественен капитализму в его последней, то есть монопольной стадии развития. По словам Ленина, «Империализм есть та фаза его развития, в которой утвердилось господство монополий и финансового капитала; в которой вывоз капитала приобрел очень большое значение; в которой начался раздел мира между крупными международными трестами; в которой завершился раздел всей территории земли между великими капиталистическими державами».

В глазах марксистов капитализм является главным злом, а империализм — лишь его необходимым или вероятным проявлением. Либеральная школа, главным представителем которой является Джон А. Хобсон, в основном занимается империализмом, который она считает результатом не капитализма как такового, а определенных нарушений в капиталистической системе. В соответствии с марксизмом, либеральная школа диагностирует как корень империализма избыток товаров и капитала, которые ищут сбыта на иностранных рынках. Однако, по мнению Хобсона и его школы, империалистическая экспансия не является неизбежным и даже не самым рациональным методом избавления от этих излишков. Поскольку излишки являются результатом неправильного распределения потребительской способности, то решение проблемы заключается в расширении внутреннего рынка посредством экономических реформ, таких как повышение заработной платы и ликвидация излишней экономии. Именно эта убежденность во внутренней альтернативе империализму в основном отличает либеральную школу от марксизма.

«Теория дьявола» империализма действует на более низком уровне, чем две другие теории. Она широко распространена среди пацифистов, и можно сказать, что она была официальной философией Комитета Ная, который в 1934—6 годах от имени Сената США исследовал влияние финансовых и промышленных интересов на участие Соединенных Штатов в мировой войне. Публичность, которую получили материалы этого комитета, сделала «теорию дьявола» империализма на некоторое время самой популярной теорией внешней политики в Соединенных Штатах. Простота теории во многом способствовала ее популярности. Она определила определенные группы, которые явно наживались на войне, такие как производители военных материалов. Таким образом, наживающиеся на войне превращаются в «разжигателей войны».

Если крайние марксисты отождествляют капитализм и империализм, а умеренные марксисты и ученики Хобсона видят в империализме результат неправильного функционирования капиталистической системы, то для приверженцев «теории кквилла» империализм и война в целом представляют собой не что иное, как заговор.

Критика этих теорий

Все экономические объяснения империализма, как утонченные, так и примитивные, не в состоянии преодолеть аргументы, вытекающие из свидетельств истории. Экономическая интерпретация империализма возводит ограниченный исторический опыт, основанный на некоторых единичных случаях, в универсальный закон истории. Действительно, в конце девятнадцатого и в двадцатом веке небольшое количество войн велось в основном, если не исключительно, ради экономических целей. Классическими примерами являются Бурская война и война в Чако между Боливией и Парагваем. Основная ответственность британских золотодобывающих интересов за бурскую войну вряд ли может вызывать сомнения. Война в Чако, как считают некоторые, была в первую очередь войной между двумя нефтяными компаниями за контроль над желаемыми нефтяными месторождениями.

Однако за весь период зрелого капитализма ни одна война, за исключением Бурской войны, не велась крупными державами исключительно или даже преимущественно с экономическими целями. Австро-прусская война 1866 года и франко-германская война 1870 года, например, не имели никаких важных экономических целей. Это были политические войны, фактически империалистические войны, которые велись с целью установления нового распределения власти, сначала в пользу Пруссии внутри Германии, а затем в пользу Германии в рамках европейской государственной системы. Крымская война 1854—56 годов, испано-американская война 1848 года, турецко-итальянская война 1911 года и несколько балканских войн показывают экономические цели только в подчиненной роли, если они вообще их показывают. Две мировые войны были, безусловно, политическими войнами, целью которых было господство в Европе, если не в мире. Естественно, победа в этих войнах принесла экономические преимущества, и, в особенности, поражение принесло экономические потери. Но эти последствия не были реальной проблемой; они были лишь побочными продуктами политических последствий победы и поражения. Тем более эти экономические последствия не были теми мотивами, которые определяли в сознании ответственных государственных деятелей вопрос о войне и мире.

Таким образом, экономические теории империализма не подтверждаются опытом того исторического периода, который, по их мнению, тесно связан, если не идентичен, с империализмом, то есть периода капитализма. Более того, основной период колониальной экспансии, который экономические теории склонны отождествлять с империализмом, предшествует эпохе зрелого капитализма и не может быть объяснен внутренними противоречиями разлагающейся капиталистической системы. По сравнению с шестнадцатым, семнадцатым и восемнадцатым веками колониальные приобретения девятнадцатого и двадцатого веков незначительны. Последняя фаза капитализма даже приводит к ликвидации империи в больших масштабах в виде отступления из Азии Великобритании, Франции и Нидерландов.

Исторические факты еще более неблагоприятны для утверждений экономических теорий, если проверить их на доказательства, представленные докапиталистическими процессами строительства империй. Политика, которая в древние времена привела к созданию Египетской, Ассирийской и Персидской империй, была империалистической в политическом смысле. Такими же были завоевания Александра Македонского и политика Рима в последнем столетии до христианства. Арабская экспансия в седьмом и восьмом веках имела все признаки империализма. Папа Урбан II использовал типичные идеологические аргументы в поддержку империалистической политики, когда в 1095 году он изложил Совету Клермонта причины Первого крестового похода в таких словах: «Ибо эта земля, которую вы населяете, закрытая со всех сторон морями и окруженная горными вершинами, слишком тесна для вашего многочисленного населения; она также не изобилует богатствами; и она не дает достаточно пищи для своих земледельцев. Поэтому вы убиваете и пожираете друг друга, ведете войны, и очень многие среди вас гибнут в гражданских распрях». Людовик XIY и Наполеон I были решительными империалистами.

Все эти империализмы докапиталистического периода разделяют с империализмами капиталистического периода тенденцию к свержению сложившихся властных отношений и установлению на их месте господства империалистической державы. Однако эти два периода империализма объединяет также подчинение экономических целей политическим соображениям.

Александр Македонский и Наполеон I, не в меньшей степени, чем Адольф Гитлер, начинали империалистическую политику с целью личной выгоды или для того, чтобы избежать неправильного функционирования своих экономических систем. Они стремились к тому же, к чему стремится промышленник, когда пытается создать промышленную «империю», присоединяя предприятие за предприятием, пока не станет монопольно или квазимонопольно доминировать в своей отрасли. И докапиталистический империалист, и капиталистический империалист, и «империалистический» капиталист хотят власти, а не экономической выгоды. Капитан промышленности движим к своей «империалистической цели» экономической необходимостью или личной жадностью не больше, чем Наполеон I. Личная выгода и решение экономических проблем путем империалистической экспансии для всех них — это приятное послесловие, желанный побочный продукт, а не цель, к которой влечет империалистический порыв.

Мы видели, что империализм не определяется экономикой, капиталистической или иной. Теперь мы увидим, что капиталисты как таковые не являются империалистами. Согласно экономическим теориям и, в частности, «теории дьявола», капиталисты используют правительства в качестве своих инструментов для проведения империалистической политики. Однако исследование исторических примеров, приводимых в поддержку экономической интерпретации, показывает, что в большинстве случаев между государственными деятелями и капиталистами существовали обратные отношения. Империалистическая политика обычно задумывалась правительствами, которые призывали капиталистов поддержать эту политику. Таким образом, исторические свидетельства указывают на примат политики над экономикой, а «господство финансиста… над международной политикой» не подлежит сомнению.

Капиталисты как группа, то есть за исключением некоторых отдельных капиталистов, далеко не всегда были зачинщиками империалистической политики и даже не были ее горячими сторонниками.

Как заявил профессор Винер:

В большинстве своем именно средние классы были сторонниками пацифизма, интернационализма, международного примирения и компромисса в спорах, разоружения — в той мере, в какой они имели сторонников. Экспансионистами, империалистами, джинго были в основном аристократы, аграрии, часто городские рабочие классы. В британском парламенте именно представители «денежных интересов», зарождающегося среднего класса в северных промышленных районах и лондонского «Сити» были умиротворителями во время наполеоновских войн, во время Крымской войны, во время бурской войны и в период от возвышения Хайдера до немецкого вторжения в Польшу. В нашей стране именно из деловых кругов в значительной степени исходила важная оппозиция Американской революции, войне 1812 года, империализму 1898 года и антинацистской политике администрации Рузвельта до Перл-Харбора.

Начиная с сэра Эндрю Фрипорта в газете Spectator в начале восемнадцатого века и заканчивая Норманном Энджелпом «Великая иллюзия» в наше время, капиталисты как класс и большинство капиталистов как индивидуумы были убеждены, что «война не оплачивается», что война несовместима с индустриальным обществом, что интересы капитализма требуют мира, а не войны. Ибо только мир допускает рациональные расчеты, на которых основаны капиталистические действия. Война несет в себе элемент иррациональности и хаоса, который чужд самому духу капитализма. Империализм же, как попытка свержения существующих властных отношений, несет в себе неизбежный риск войны. Поэтому капиталисты как группа выступали против войны; они не инициировали, а лишь с опаской и под давлением поддерживали империалистическую политику, которая могла привести, а во многих случаях и приводила, к войне.

Как стало возможным, что такая доктрина, как экономические теории империализма, которая в такой степени расходится с фактами опыта, смогла завладеть общественным сознанием? Есть два ответа. Мы уже указывали на общую тенденцию эпохи сводить политические проблемы к экономическим. В этой фундаментальной ошибке одинаково виновны и капиталисты, и их критики. Первые ожидали от развития капитализма, освобожденного от атавистических оков докапиталистической эпохи и следующего только ему присущим законам, всеобщего процветания и мира. Вторые были убеждены, что эти цели могут быть достигнуты только путем реформирования или отмены капиталистической системы. Бентам выступал за эмансипацию колоний как средство избавления от империалистических конфликтов, ведущих к войне. Прудон, Кобден и их ученики видели в тарифах единственный источник международных конфликтов и утверждали, что мир заключается в расширении свободной торговли.

В наше время мы слышали, как говорят, что поскольку немецкий, итальянский и японский империализм был порожден экономическими потребностями, эти страны воздержались бы от империалистической политики, если бы получили кредиты, колонии и доступ к сырью. Бедные страны вступают в войну, говорится в аргументе, чтобы избежать экономических трудностей; если богатые страны облегчат их экономические проблемы, у них не будет причин для войны. В классическую эпоху капитализма и приверженцы, и противники капиталистической системы считали, что экономические мотивы, которые, казалось, определяют действия бизнесменов, руководят действиями всех людей.

Другая причина готовности принять экономическую интерпретацию империализма заключается в ее правдоподобности. То, что профессор Шумпетер сказал о марксистской теории империализма, в целом верно: «Ряд жизненно важных фактов нашего времени, кажется, прекрасно объяснен. Весь лабиринт международной политики, кажется, проясняется одним мощным ударом анализа». Тайна такой угрожающей, бесчеловечной и часто убийственной исторической силы, как империализм, теоретическая проблема определения его как отличительного типа международной политики, практическая трудность, прежде всего, распознать его в конкретной ситуации и противостоять ему адекватными средствами — все это сводится либо к присущим капиталистической системе тенденциям, либо к злоупотреблениям. Всякий раз, когда феномен империализма представляется для теоретического понимания или практического действия, простая схема дает почти автоматический ответ, который ставит ум в тупик.

Различные типы империализма

Истинная природа империализма как политики, разработанной для свержения статус-кво, может быть лучше всего объяснена путем рассмотрения некоторых типичных ситуаций, которые благоприятствуют империалистической политике и которые, учитывая субъективные и объективные условия, необходимые для активной внешней политики, почти неизбежно приведут к политике империализма.

Три побуждения к империализму

Когда нация вовлечена в войну с другой нацией, весьма вероятно, что нация, предвкушающая победу, будет проводить политику, направленную на постоянное изменение отношений власти с побежденным врагом. Эта политика будет проводиться независимо от того, какие цели преследовались в начале войны. Цель такой политики изменений — преобразовать отношения между победителем и побежденным, существующие в конце войны, в новый статус-кво мирного урегулирования. Таким образом, война, которая была начата победителем как оборонительная, то есть для сохранения довоенного статус-кво, трансформируется с приближением победы в империалистическую войну, то есть за постоянное изменение статус-кво.

Карфагенский мир, по которому римляне навсегда изменили в свою пользу отношения власти с карфагенянами, стал нарицательным словом для обозначения такого вида мирного урегулирования, которое стремится увековечить отношения между победителем и побежденным в том виде, в котором они существуют по окончании военных действий. Версальский договор и сопутствующие ему договоры, завершившие Первую мировую войну, в глазах многих наблюдателей имели аналогичный характер. Политика, направленная на установление мира такого рода, должна, согласно нашему определению, называться империалистической. Она является империалистической, потому что пытается заменить довоенный статус-кво, когда примерно равные или, по крайней мере, не совсем неравные державы противостоят друг другу, на послевоенный статус-кво, где победитель становится постоянным хозяином побежденных.

Однако сам этот статус подчинения, рассчитанный на постоянство, может легко породить у побежденного желание перевесить чашу весов на сторону победителя, свергнуть статус-кво, созданный его победой, и поменяться с ним местами в иерархии власти. Другими словами, политика империализма, проводимая победителем в ожидании своей победы, скорее всего, вызовет политику империализма со стороны побежденного. Если он не будет навсегда уничтожен или не перейдет на сторону победителя, побежденный захочет вернуть утраченное и, по возможности, получить больше.

Типичным примером империализма, задуманного как реакция против успешного империализма других, является германский империализм с 1935 года до конца Второй мировой войны. Европейский статус-кво 1914 года характеризовался объединением великих держав в составе Австрии, Франции, Германии, Великобритании, Италии и России. Победа союзников и мирные договоры создали новый статус-кво, который стал завершением империалистической политики Франции. Этот новый статус-кво устанавливал гегемонию Франции, осуществляемую в союзе с большинством новообразованных государств Восточной и Центральной Европы.

Германская внешняя политика с 1919 по 1935 год молниеносно действовала в рамках этого статус-кво, втайне готовясь к его свержению. Она пыталась добиться уступок для Германии, но все же приняла, по крайней мере на время и с мысленными оговорками, властные отношения, установленные Версальским договором. Она не оспаривала открыто властные отношения, установленные Версальским договором; скорее, она стремилась к корректировке, которая оставляла суть этих властных отношений нетронутой. Таков был, в частности, характер «политики выполнения», то есть выполнения Версальского договора, которую проводила Веймарская республика. Именно эта попытка улучшить международное положение Германии при хотя бы временном сохранении версальского статус-кво вызвала яростное сопротивление националистов и нацистов. Придя к власти в 1933 году и стабилизировав свой режим внутри страны, нацисты отменили в 1935 году положения Версальского договора о разоружении. В 1936 году, в нарушение того же договора, они оккупировали Рейнскую область и объявили недействительной демилитаризацию немецкой территории, прилегающей к германо-французской границе. С этих актов началась открытая империалистическая политика нацистской Германии; ибо эти акты были первыми в серии, выражавшей решимость Германии больше не принимать версальский статус-кво в качестве основы своей внешней политики, а работать над свержением этого статус-кво.

Другой типичной ситуацией, благоприятствующей империалистической политике, является существование слабых государств или политически пустых пространств, которые привлекательны и доступны для сильного государства. Это ситуация, из которой вырос колониальный империализм. Это также ситуация, которая сделала возможным превращение первоначальной федерации тринадцати американских штатов в континентальную державу. Империализм Наполеона и Гитлера отчасти имел такой характер, особенно в период «блицкрига» 1940 г. После окончания периода колониализма и противостояния двух великих держав, империализм, вырастающий из отношений между сильными и слабыми нациями и из привлекательности вакуумов власти, кажется менее вероятным в будущем, чем в прошлом.

Три цели империализма

Как империализм вырастает из трех типичных ситуаций, так и империализм движется к трем типичным целям. Целью империализма может быть господство на всем поэтически организованном земном шаре, то есть мировая империя. Или это может быть империя или гегемония приблизительно континентальных размеров. Или это может быть строго локализованный перевес сил. Другими словами, империалистическая власть может не иметь никаких границ, кроме тех, которые устанавливаются силой сопротивления потенциальных жертв. Или она может иметь географически определенные пределы, например, географические границы континента. Или же она может быть ограничена локализованными целями самой империалистической державы.

Выдающимися историческими примерами неограниченного империализма являются экспансионистская политика Александра Македонского, Рима, арабов в седьмом и восьмом веках, Наполеона I и Гитлера. Всех их объединяет стремление к экспансии, которое не знает рациональных границ, питается собственными успехами и, если его не остановит превосходящая сила, пойдет дальше, до границ поэтического мира. Это стремление не будет удовлетворено до тех пор, пока где-либо остается возможный объект господства, то есть политически организованная группа людей, которая самой своей независимостью бросает вызов жажде власти завоевателя. Как мы увидим, именно отсутствие сдержанности, стремление завоевать все, что поддается завоеванию, характерное для беспринципного империализма, в прошлом было губительным для империалистической политики такого рода. Единственным исключением является Рим, по причинам, которые будут рассмотрены позже.

Вудро Вильсон — один из основателей американской школы международных отношений

Тип географически обусловленного империализма наиболее ярко представлен в политике европейских держав, направленной на завоевание доминирующего положения на европейском континенте. Людовик XIV, Наполеон III и Вильгельм II являются тому примером. Пьемонтское королевство при Кавуре стремилось к господству на итальянском полуострове, различные участники Балканских войн 1912 и 1913 годов стремились к гегемонии на Балканском полуострове, Муссолини пытался превратить Средиземное море в итальянское озеро — это примеры географически обусловленного империализма на менее чем континентальной основе. Американская политика XIX века, заключающаяся в постепенном распространении американского господства на большую часть североамериканского континента, в первую очередь, но не исключительно, определяется географическими границами континента; ведь Соединенные Штаты не пытались подчинить своему господству Канаду и Мексику, хотя, безусловно, могли бы это сделать. Континентальный империализм здесь модифицируется ограничением его локализованным участком континента.

Такой же смешанный тип империализма составляет суть американской внешней политики в отношении географической единицы Западного полушария. Доктрина Монро, постулируя для Западного полушария политику статус-кво в отношении неамериканских держав, воздвигла защитный щит, за которым Соединенные Штаты могли установить свое господство в этом географическом регионе. Однако в этих географических пределах американская политика не всегда была единообразно империалистической. По отношению к республикам Центральной Америки и некоторым странам Южной Америки она была откровенно империалистической. Но по отношению к другим странам, таким как Аргентина и Бразилия, она стремилась скорее сохранить превосходство Соединенных Штатов, которое было результатом естественного процесса, а не целенаправленной американской политики. Даже если Соединенные Штаты имели возможность навязать свое превосходство этим странам в форме фактической гегемонии, они предпочли этого не делать. Здесь мы снова находим в общих рамках географически ограниченной политики локализованный империализм.

Прототип локализованного империализма можно найти в монархической политике восемнадцатого и девятнадцатого веков. В восемнадцатом веке Фридрих Великий, Людовик XV, Мария Тереза, Петр Великий и Екатерина II были движущими силами такой внешней политики. В девятнадцатом веке Бисмарк был хозяином этой империалистической политики, направленной на свержение статус-кво и установление политического преобладания в самостоятельно выбранных пределах. Разница между такой локализованной империалистической политикой, континентальным империализмом и неограниченным империализмом — это разница между внешней политикой Бисмарка, Вильгельма II и Гитлера. Бисмарк хотел установить преобладание Германии в Центральной Европе, Вильгельм II — во всей Европе, Гитлер — во всем мире. Традиционные цели российского империализма, такие как контроль над Финляндией, Восточной Европой, Балканами, ДарАмеллами и Ираном, также носят локализованный характер.

Пределы империализма этого типа не являются, как в случае с геограплнческим империализмом, продуктом объективных фактов природы, поскольку их изменение было бы технически сложным или политически неразумным. Напротив, тибеи являются результатом свободного выбора между несколькими вариантами, один из которых может быть политикой статус-кво, другой — консенсусом. В восемнадцатом веке третья альтернатива была рекомендована, поскольку существующее соглашение держав, каждая из которых была примерно одинаково сильна, препятствовало любой попытке континентального империализма. Опыт Людовика XIV показал, насколько опасной может быть такая попытка. Кроме того, империализм XVIII века был мотивирован в основном соображениями монархической власти и славы, а не массовыми эмоциями современного национализма. Эти соображения действовали в общих рамках монархических традиций и европейской цивилизации, которые налагали на участников политической сцены моральную сдержанность, отсутствующую в периоды религиозных или националистических крестовых походов.

В XIX веке элемент выбора, характерный для политики локализованного империализма, играет первостепенную роль в истории внешней политики Бисмарка. Во-первых, ему пришлось преодолеть сопротивление прусских консерваторов, которые выступали за политику статус-кво для Пруссии в противовес политике локализованного империализма Бисмарка, направленной на гегемонию внутри Германии. Когда победоносные войны сделали политику Бисмарка осуществимой, ее пришлось защищать от тех, кто теперь хотел выйти за пределы, установленные Бисмарком для гегемонии Пруссии, а затем и Германии. Отстранение Бисмарка Вильгельмом II ознаменовало конец локализованной и начало, по крайней мере, тенденции к континентальному империализму в качестве внешней политики Германии.

Три метода империализма

Подобно тому, как существуют три типа империализма в отношении ситуаций, из которых обычно возникает империализм, и три типа империализма с точки зрения его целей, необходимо провести тройное различие в отношении типичных средств, используемых в империалистической политике. Соответственно, мы должны различать военный, экономический и культурный империализм. Широко распространенное в обществе заблуждение связывает эти три понятия с целями империализма. Это заблуждение берет свое начало в экономических теориях империализма, а также в пренебрежении силовым элементом в международных отношениях, о котором говорилось выше. Военный империализм стремится к военному завоеванию; экономический империализм — к экономической эксплуатации других народов; культурный империализм — к вытеснению одной культуры другой. Империализм, однако, всегда стремится к свержению статус-кво, то есть к изменению соотношения сил между империалистической нацией и ее потенциальными жертвами. Для достижения этой неизменной цели используются военные, экономические и культурные средства, по отдельности или в сочетании друг с другом. Именно с этими средствами мы имеем дело.

Военный империализм. Самой очевидной, самой древней, а также самой грубой формой империализма является военное завоевание. Великие завоеватели всех времен были также и великими империалистами. Огромное преимущество этого метода с точки зрения империалистической нации заключается в том, что новые отношения власти, возникшие в результате военного завоевания, как правило, могут быть изменены только путем новой войны, подстрекаемой побежденной нацией.

Наполеон I мог положиться только на силу идей Французской революции для установления гегемонии Франции в Европе и в мире, то есть он мог выбрать культурный империализм вместо военных завоеваний. С другой стороны, если бы он мог совершать и удерживать военные завоевания, он бы быстрее достиг своей империалистической цели и получил бы от процесса завоевания тот максимум личного удовлетворения, который дает победителю победа в бою. Однако само условие, при котором это утверждение является единственно верным, указывает на большой недостаток военного завоевания как метода империализма — война является азартной игрой; ее можно как проиграть, так и выиграть. Нация, которая начинает войну ради империалистических целей, может получить империю и сохранить ее, как это сделал Рим. Или она может получить ее и, пытаясь получить еще больше, потерять ее, как в случае с Наполеоном. Или она может получить ее, потерять и стать жертвой империализма других, как в случае с нацистской Германией и Японией. Военный империализм — это азартная игра с самыми высокими ставками.

Экономический империализм. Экономический империализм менее навязчив и, как правило, менее эффективен, чем военный, и как рациональный метод завоевания власти является продуктом современности. Как таковой, он сопутствует эпохе меркантилистской и капиталистической экспансии. Его ярким современным примером является так называемый «долларовый империализм». Однако он также сыграл свою роль в истории британского и французского империализма. В британском господстве над Португалией с начала XVIII века экономический контроль сыграл важную роль. Британское господство в арабском мире — результат экономической политики, для которой не зря используется термин «нефтяная дипломатия». Преобладающее влияние, которое Франция оказывала в период между двумя мировыми войнами в таких странах, как Румыния, было в значительной степени основано на экономических факторах.

Общей характеристикой политики, которую мы называем экономическим империализмом, является ее тенденция, с одной стороны, к свержению статус-кво путем изменения отношений власти между империалистическими нациями и другими, а с другой стороны, к тому, чтобы сделать это не путем завоевания территории, а путем экономического контроля. Если нация не может или не хочет завоевывать территорию для установления своего господства над другими нациями, она может попытаться достичь той же цели путем установления своего контроля над теми, кто контролирует ничью территорию. Например, республики Центральной Америки являются суверенными государствами; они обладают всеми атрибутами суверенитета и демонстрируют атрибутику суверенитета. Их экономическая жизнь практически полностью зависит от экспорта в Соединенные Штаты, поэтому эти страны не могут в течение длительного времени заниматься какой-либо поэзией, внутренней или внешней, против которой возражали бы Соединенные Штаты.

Природа экономического империализма как ненавязчивого, косвенного, но достаточно эффективного метода завоевания и поддержания господства над другими странами особенно ярко проявляется, когда два соперничающих империализма конкурируют экономическими средствами за контроль над одним и тем же правительством. Примером может служить столетнее соперничество между Великобританией и Россией за контроль над Ираном, хотя долгое время оно велось преимущественно военными средствами. Профессор П.Е. Робертс описывает эту ситуацию в Иране, который тогда назывался Персией, перед Первой мировой войной: Россия давит на нее с севера, Великобритания — с юга, хотя влияние этих двух держав очень различно. Великобритания держит в своих руках большую часть внешней торговли южной Персии и претендует на общий контроль над всем азиатским побережьем от Адена на восток до Белуджистана…. Великобритания никогда не жаждала территориальных владений…. Развитие судоходства на Волге и строительство Закаспийской железной дороги отдали России основную часть торговли с северной Персией. Но торговое оружие России — это монополия и запрет. Она наложила запрет на строительство железных дорог на территории Персии и часто противодействовала мерам, которые могли бы возродить страну.

Только «коммерческое и политическое соперничество Великобритании» казалось тогда, как и сейчас соперничество Соединенных Штатов, преграждает путь к полному поглощению Ирана в российскую орбиту.

К факторам, преобладавшим до Первой мировой войны, следует добавить конкурентную эксплуатацию нефтяных концессий и борьбу за новые концессии в Северном и Южном Иране, которые существуют сегодня. В период экономического и политического соперничества между Великобританией и Россией в этом регионе внешняя, а зачастую и внутренняя политика иранских правительств точно отражала интенсивность экономического, а иногда и военного давления, которое оказывали соперничающие державы. Когда Россия обещала или предоставляла экономические преимущества, которые Великобритания не могла компенсировать, или когда Россия угрожала отменить предоставленные ею преимущества, российское влияние усиливалось, и наоборот. Россия не смеет реализовывать свои территориальные амбиции в отношении Ирана. У Великобритании их нет. Но обе страны пытаются контролировать иранское правительство, которое, в свою очередь, контролирует нефтяные месторождения, а также дорогу в Индию.

Культурный империализм. То, что мы предлагаем называть культурным империализмом, является самой тонкой и, если бы она когда-либо преуспела сама по себе, самой успешной из империалистических политик. Она направлена не на завоевание территории или контроль над экономической жизнью, а на завоевание и контроль над умами людей как инструмент изменения отношений власти между двумя нациями. Если представить, что культура и, в особенности, политическая идеология со всеми ее конкретными империалистическими целями государства А завоевывает умы всех граждан, определяющих политику государства Б, то государство А одерживает более полную победу и основывает свое господство на более стабильных основаниях, чем любой военный завоеватель или экономический хозяин. Государству А не нужно было бы угрожать, применять военную силу или использовать экономическое давление для достижения своих целей; ведь эта цель, подчинение государства Б своей воле, уже была бы достигнута благодаря убедительности более высокой культуры и более привлекательной политической идеологии.

Типичная роль, которую культурный империализм играет в наше время, является вспомогательной по отношению к другим методам. Он смягчает врага, подготавливает почву для военного завоевания или экономического проникновения. Его типичным современным проявлением является пятая колонна, и один из двух выдающихся успехов современности можно найти в операциях нацистских пятых колонн в Европе перед началом и в начале Второй мировой войны. Ее успех был наиболее впечатляющим в Австрии, где в 1938 году нацистски настроенное правительство пригласило немецкие войска оккупировать их страну. Его успех был еще более значительным во Франции и Норвегии, где ряд влиятельных граждан, как в правительстве, так и без него, стали «квислингами», то есть были обращены в нацистскую идеологию и ее международные цели. Вряд ли будет преувеличением сказать, что эти страны уже были частично завоеваны с помощью культурного империализма, прежде чем военное завоевание завершило эту задачу. Великобритания, интернировав в начале Второй мировой войны всех известных нацистов и сочувствующих нацистам в пределах своих границ, отдала должное опасности, которую нацистские методы культурного проникновения представляли для потенциальных жертв германского империализма.

Другим ярким примером культурного империализма в наше время, предшествующим нацистской пятой колонне и пережившим ее, является Коммунистический интернационал. Руководимый официально из Москвы, он направляет и контролирует коммунистические партии во всех странах и следит за тем, чтобы политика, проводимая национальными коммунистическими партиями, соответствовала внешней политике Советского Союза. В той мере, в какой коммунистические партии приобретают влияние в отдельных странах, усиливается влияние Советского Союза на эти страны, а там, где коммунистические партии получают контроль над национальными правительствами, российское правительство, контролируя коммунистические партии, контролирует эти национальные правительства.

В этом отношении поучительна борьба за контроль над Германией. Главным инструментом Советского Союза в этой борьбе была коммунистическая партия, называемая в российской зоне оккупации партией социалистического единства. Благодаря победе на выборах партия «Аис» должна была превратить временную военную власть Советского Союза в своей зоне в постоянную гегемонию. С поражением коммунистической партии на ряде выборов культурная фаза российского империализма в Германии подошла, по крайней мере, к временному концу. Советский Союз должен был разработать другие методы для достижения империалистической цели — господства над Германией, или же, в связи с неудачей используемых средств, изменить саму цель.

Культурный империализм тоталитарных правительств хорошо дисциплинирован и высоко организован; ведь эти правительства способны, в силу своего тоталитарного характера, осуществлять строгий контроль и направляющее влияние на мысли и действия своих граждан и иностранных единомышленников. В современную эпоху религиозные организации, связанные или отождествленные с правительствами, играли важную роль в империалистической политике культурного характера, Типичной в этом отношении является империалистическая политика царской России, которая использовала двойное положение царя как главы российского правительства и православной церкви для распространения власти России на последователей православной веры в зарубежных странах. То, что Россия смогла в XIX веке сменить Турцию в качестве доминирующей державы на Балканах, во многом объясняется культурным империализмом, который использовал православную церковь в качестве оружия российской внешней политики.

В светской сфере la mission civilisatrice Франции была мощным оружием французского империализма. Сознательное использование привлекательных качеств французской цивилизации в целях французской внешней политики было до Первой мировой войны одним из краеугольных камней французского империализма в странах Восточного Средиземноморья. Волна общественного сочувствия во всем мире, пришедшая на помощь Франции в обеих мировых войнах, была плодом культурного империализма, который, в свою очередь, укрепил французский михтарный империализм более поздних, победоносных лет обеих мировых войн. Культурный империализм в форме распространения национальной культуры несравненно менее механистичен и дисциплинирован, но не обязательно менее эффективен, чем тоталитарный.

Мы уже отмечали, что культурный империализм обычно играет вспомогательную роль по отношению к военному и экономическому. Точно так же, хотя экономический империализм иногда стоит особняком, он часто поддерживает военную политику. С другой стороны, хотя военный империализм способен завоевывать без поддержки невоенных методов, никакое господство, основанное только на военной силе, не может длиться долго. Поэтому завоеватель не только подготовится к военным завоеваниям путем экономического и культурного проникновения. Он также будет основывать свою империю не только на военной силе, но в первую очередь на контроле над средствами к существованию завоеванных и на господстве над их умами. И именно в этой самой тонкой, но самой важной задаче потерпели неудачу все великие империалисты, за исключением Рима, от Александра до Наполеона и Гитлера. Их неспособность завоевать умы тех, кого они завоевывали, в противном случае оказывалась гибелью их империй. Постоянно возобновляющиеся коалиции против Наполеона, восстания поляков против русских на протяжении XIX века, борьба подпольщиков против Хидера, борьба Ирландии и Индии за освобождение от британского господства — это классические примеры в современную эпоху той конечной проблемы, которую лишь немногие империалистические политики смогли решить.

Как обнаружить империалистическую политику и противостоять ей

Предыдущие соображения приводят к фундаментальному вопросу, который стоит перед государственными чиновниками, ответственными за проведение зарубежных ярмарок, а также перед гражданами, пытающимися сформировать разумное мнение по международным вопросам. Этот вопрос касается характера внешней политики, проводимой другим государством, и, следовательно, вида внешней политики, которую следует проводить по отношению к нему. Является ли внешняя политика другого государства империалистической или нет? Другими словами, стремится ли она к свержению существующего распределения власти или же она предполагает лишь корректировку в общих рамках существующего статус-кво? Ответ на этот вопрос определил судьбу наций, и неправильный ответ часто означал смертельную опасность или фактическое уничтожение; ведь от правильности этого ответа зависит успех внешней политики, вытекающей из него. Если противостоять империалистическим замыслам мерами, соответствующими политике статус-кво, было бы смертельно опасно, то с политикой, стремящейся к корректировке статус-кво, придется иметь дело лишь немногим менее рискованно, чем с империалистической. Классическим примером первой ошибки является умиротворение Германии в конце тридцатых годов. Другая ошибка оказала влияние на формирование внешней политики великих европейских держав в десятилетия, предшествовавшие началу Первой мировой войны.

Умиротворение

Умиротворение — это внешняя политика, которая пытается сделать по отношению к империализму то, что компромисс делает по отношению к политике статус-кво. Это перенос политики компромисса из политической среды, благоприятной для сохранения статус-кво, где ей самое место, в среду, подверженную империалистическому нападению, где ей не место. Можно сказать, что умиротворение — это испорченная политика компромисса, ставшая ошибочной в результате принятия политики империализма за политику статус-кво. Важно отметить, учитывая современную тенденцию огульно использовать термин «умиротворение» в качестве термина порицания, что умиротворение и империализм логически взаимосвязаны. Другими словами, политика умиротворения с одной стороны предполагает политику империализма с другой стороны. Если мы говорим, что государство А проводит по отношению к государству Б политику умиротворения, мы одновременно говорим, что государство Б проводит по отношению к государству А политику империализма. Если второе утверждение неверно, то первое не имеет смысла.

Умиротворитель видит в последовательных требованиях империалистической державы рационально ограниченные цели, которые сами по себе совместимы с сохранением статус-кво и должны быть решены либо по их внутренним достоинствам, либо путем компромисса. Его ошибка заключается в том, что он не видит, что последовательные требования, далекие от того, чтобы быть удовлетворенными получением провозглашенных ими целей, являются лишь звеньями цепи, в конце которой стоит свержение статус-кво.

Дипломатия, которая действует с обеих сторон в рамках признанных границ статус-кво, действительно является великой задачей. Поскольку обе стороны принимают существующее распределение власти, обе стороны могут позволить себе урегулировать свои разногласия либо на основе принципа, либо путем компромисса; ведь каким бы ни было урегулирование, оно не повлияет на основное распределение власти между ними.

Однако ситуация меняется, когда одна или обе стороны преследуют империалистические цели, то есть хотят внести фундаментальные изменения в существующее распределение власти. Тогда урегулирование соответствующих требований на основе правовых или моральных принципов или с помощью методов торга, без учета влияния, которое это урегулирование может оказать на распределение власти, равносильно частичному изменению отношений власти в пользу империалистической нации. Ибо последней всегда будет выгоден компромисс, и она будет тщательно выбирать основания для своих требований, чтобы принцип также был ей выгоден. В конечном итоге, эти частичные изменения приведут к изменению соотношения сил в пользу империалистической нации. Империалистическая нация одержит бескровную, но решительную победу над противником, который не знал разницы между компромиссом и умиротворением.

Политика большой дубинки (карикатура)

Германия открыто начала свою империалистическую политику в 1935 году с отказа от положений Версальского договора о разоружении, ссылаясь на неспособность других стран разоружиться и на увеличение вооружений Франции и России. Взятый сам по себе и без учета скрытой цели, этот аргумент был небезоснователен в свете правового принципа равенства. Помимо бумажных протестов и бумажных союзов, единственной ощутимой реакцией на этот первый шаг Германии на пути к империи стало заключение три месяца спустя англо-германского военно-морского соглашения, по которому Великобритания уступила Германии военно-морские силы, не превышающие 35 % британских. Как повторная оккупация Германией Рейнской области в 1936 году, так и денонсация ею международного контроля над своими водными путями позднее в том же году нашли поддержку в юридическом принципе равенства, если принять провозглашенные рациональные пределы требований за фактические. Аннексия Австрии в 1938 году могла быть легко защищена принципом национального самоопределения, который также был одной из провозглашенных военных целей союзных держав в Первой мировой войне.

Позже в 1938 году Германия потребовала немецкие части Чехословакии. Мюнхенское урегулирование удовлетворило требования Германии. Когда Хайдер незадолго до Мюнхенского соглашения заявил, что немецкие части Чехословакии были последними территориальными требованиями Германии в Европе, он на самом деле имел в виду, что аннексия этих территорий была самоцелью, самодостаточной в своих собственных рациональных пределах. Он делал вид, что германская политика вписывается в георациональные рамки европейского статус-кво и не ставит своей целью переделать его, и что другие европейские державы должны рассматривать политику в этом свете и вести себя с ней соответствующим образом.

В тот момент распределение сил в Европе уже было изменено в пользу Германии. Оно изменилось настолько, что дальнейшее усиление германской мощи невозможно было предотвратить без войны. Германия стала достаточно сильной, чтобы открыто бросить вызов версальскому статус-кво, а престиж, то есть репутация силы, наций, отождествлявших себя с версальским порядком, упал так низко, что они были не в состоянии защитить то, что осталось от статус-кво, простыми дипломатическими средствами. Они могли либо капитулировать, либо вступить в войну. Таким образом, умиротворители 1938 года стали либо квислингами (если они считали сопротивление германскому империализму безнадежным), либо героями 1939—45 годов (если они считали, что сопротивление морально необходимо независимо от исхода или что оно имеет хоть какой-то шанс на успех). Окончательная катастрофа и трагический выбор, с которым эта катастрофа столкнула действующих лиц на международной арене, были предопределены той первоначальной ошибкой, которая приняла империалистическую политику за политику статус-кво.

Страх

Другая фундаментальная ошибка, в которую чаще всего впадают те, кто отвечает за ведение иностранных дел, является обратной той, о которой говорилось выше. Они принимают политику статус-кво за политику империализма. Поступая таким образом. Государство А прибегает к мерам, таким как вооружение, укрепление, союзы, по отношению к государству Б. Последнее, в свою очередь, прибегает к контрмерам, поскольку теперь оно видит, что государство А начинает проводить политику империализма. Эти контрмеры усиливают первоначальное заблуждение государства А относительно политики государства Б, и так далее. В конце концов, либо обе страны исправляют свои ошибки в отношении своей политики, либо постоянно растущие взаимные подозрения, подпитывая друг друга, заканчиваются войной. Из первоначальной ошибки развивается порочный круг, в котором две или более наций, каждая из которых стремится сохранить статус-кво Ae, но каждая убеждена в империалистических замыслах других, находят поддержку своим ошибкам в суждениях и действиях в ошибках других. В такой ситуации ничто, кроме почти сверхчеловеческих усилий, не сможет отклонить ход событий от катастрофической развязки.

История европейской дипломатии в период между франко-германской войной 1870 года и началом Первой мировой войны в 1914 году иллюстрирует эту ситуацию. После победоносного завершения войны 1870 года и создания Германской империи внешняя политика Германии носила в основном оборонительный характер. Она была направлена на сохранение завоеванного Германией положения в Европе и на борьбу с опасностью, знаменитым бисмарковским chauchemar des coalitions, что враждебная коалиция, особенно между Францией и Россией, может бросить вызов этому положению. Тройственный союз между Германией, Австрией и Италией был инструментом этой оборонительной политики. Этому также способствовал договор о перестраховании с Россией, по которому Россия и Германия обязались соблюдать нейтралитет в случае, если одна из них будет вовлечена в войну с третьей державой. Тогда Россия (в 1891 и 1894 годах) заключила с Францией соглашения, которые носили оборонительный характер и явно были продиктованы страхом перед намерениями Тройственного союза. Положения Военной конвенции 1894 года, в частности, предвосхищали возможное превращение Тройственного союза из оборонительного в империалистический инструмент. Таким образом, Конвенция должна была оставаться в силе до тех пор, пока существует Тройственный союз. Основные положения Конвенции предусматривали следующее: Если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или Италии, поддерживаемой Германией, Россия окажет военную помощь Франции. Франция сделает то же самое в отношении России, если последняя подвергнется нападению Германии или Австрии, поддерживаемой Германией. В случае мобилизации сил Тройственного союза, Франция и Россия мобилизуют свои силы без промедления.

Сначала страх перед враждебными союзами привел к созданию Тройственного союза. Затем страх перед его распадом привел к разрыву дружественных отношений с Россией со стороны Германии. Наконец, страх перед намерениями Тройственного союза привел к созданию франко-русского союза. Именно взаимные опасения этих двух оборонительных союзов и общая неуверенность, вызванная непостоянным характером империалистических высказываний Вильгельма II, вдохновляли дипломатические маневры в течение двух десятилетий перед Первой мировой войной. Эти маневры были направлены либо на создание новых комбинаций, разрушающих существующие союзы, либо на поддержку существующих союзов со стороны держав, которые до сих пор держались в стороне. В конце концов, всеобщее возгорание в 1914 году стало неизбежным из-за страха, что другая сторона решительно изменит соотношение сил в свою пользу, если не предотвратит подобное изменение в свою пользу. В двух антагонистических блоках Россия и Австрия были особенно воодушевлены этим страхом. Страх перед подозреваемым империализмом другой стороны породил империализм в реакции, который, в свою очередь, наполнил содержанием первоначальный страх.

Пять трудностей проблемы

Умиротворение, попытка компромисса с империализмом, не признанным таковым, и страх, создающий империализм там, где его нет, — вот два неправильных ответа, две фатальные ошибки, которых разумная внешняя политика должна стараться избежать. Такая разумная внешняя политика, которая признает империализм там, где он существует, и определяет его специфическую природу, сталкивается с пятью трудностями, и все они грозного характера.

Первая и наиболее фундаментальная трудность была отмечена Бухариным, главным выразителем коммунистической доктрины со смерти Ленина до великих чисток середины тридцатых годов. Он пытался доказать абсурдность неэкономического объяснения империализма, резюмируя его следующим образом: «Империализм — это политика завоевания. Но не всякая политика завоевания является империализмом».

Как можно было с какой-либо степенью уверенности определить конечные цели Гитлера? С 1935 года он выдвигал требование за требованием, каждое из которых само по себе могло быть полностью согласовано с политикой статус-кво, но каждое из которых могло быть ступенькой на пути к империи. Природа отдельных шагов сама по себе была неоднозначной и, следовательно, не раскрывала действительного характера политики, элементами которой они являлись. Где же можно было найти ответ на наш вопрос?

В двух из трех типичных ситуаций, которые, как мы уже говорили, благоприятствовали империалистической политике, ее можно было бы найти, хотя и условно и с большими сомнениями. Желание свергнуть статус-кво Версальского договора с самого начала было одним из основных пунктов нацистской программы, которая в 1933 году стала официальной программой германского правительства. Исходя из этой цели, можно было предвидеть, что германское правительство будет проводить внешнюю политику, направленную на ее реализацию, как только у него появится такая возможность, то есть как только страны, отождествлявшие себя со статус-кво Версальского договора, больше не смогут или не захотят эффективно защищать этот статус-кво.

Эта изначальная и фундаментальная трудность усугубляется тем, что политика, которая начинается с поиска корректировок в рамках существующего распределения власти, может изменить свой характер либо в процессе успеха, либо в процессе разочарования. Другими словами, легкость, с которой первоначальные цели достигаются в рамках сложившегося распределения власти, может навести расширяющуюся нацию на мысль, что она имеет дело со слабыми или нерешительными антагонистами и что изменение существующих отношений власти может быть достигнуто без больших усилий или риска. Таким образом, аппетит может прийти вместе с едой, и успешная политика экспансии в рамках статус-кво может в одночасье превратиться в политику империализма. То же самое можно сказать и о неудачной политике экспансии «в рамках статус-кво». Нация, разочаровавшаяся в своих ограниченных целях, которые не кажутся достижимыми в рамках существующих властных отношений, приходит к выводу, что она должна изменить эти властные отношения, если хочет быть уверенной в том, что получит желаемое.

Если политика формулируется в чисто территориальных терминах, характер территориальных целей иногда указывает на характер проводимой политики. Например, целью может быть стратегический пункт, приобретение которого может само по себе изменить соотношение сил в данном конкретном регионе. На такую помощь рассчитывать не приходится, поэтому возникает дополнительная трудность, когда внешняя политика использует в основном средства экономического или культурного проникновения. Эти методы тоже неоднозначны с точки зрения характера политики, которой они служат, но их неоднозначность гораздо больше, чем у военного метода, который имеет определенные территориальные цели. Экономическая и культурная экспансия, как правило, не имеют четко определенного места. Они обращены к широкому кругу неопределенных лиц. И, кроме того, они практикуются в широком масштабе безразличным числом государств.

Политика между народами

Противопоставление идентичным политикам, которые преследуют свои цели, является еще одной трудной задачей. Здесь опять же поможет обращение к типичным ситуациям, благоприятствующим империалистической политике.

Активная экономическая политика, которую Швейцария проводит в международной сфере, никогда не имела империалистического оттенка. Британская внешнеторговая политика временами имела империалистический характер по отношению к некоторым странам. Сегодня их цель в основном чисто экономическая, то есть они пытаются обеспечить жителей Британских островов всем необходимым для жизни. Их цель — экономическое выживание за счет благоприятного торгового баланса, а не поддержание или приобретение политической власти над иностранными государствами. Только в отношении Ближнего Востока, некоторых регионов Западной Европы и Германии британская экономическая политика подчинена политическим соображениям. Некоторые из этих политических соображений могут иметь или при определенных условиях приобретут империалистический характер.

Культурное проникновение Испании в Испано-Америку в целом не имело империалистического значения, поскольку военная слабость Испании по отношению к Соединенным Штатам не позволяла думать об изменении соотношения сил в Латинской Америке в пользу Испании. Культурная миссия Франции в определенных странах и в определенное время была самоцелью. При других обстоятельствах и в других странах она была подчинена империалистическим целям. И здесь характер экономической и культурной экспансии может меняться в зависимости от изменения политической ситуации. Когда появляется возможность, «резервуар доброй воли» или преобладающее положение во внешней торговле другой страны, которые нация приобрела как самоцель, могут внезапно стать источниками политической силы и мощными инструментами в борьбе за власть. Но при изменении обстоятельств они могут так же внезапно утратить это качество.

Когда все эти трудности преодолены, и внешняя политика правильно определена как империалистическая, возникает еще одна трудность. Она касается вида империализма, с которым приходится иметь дело. Успешный локализованный империализм может найти в своем успехе стимул распространяться все шире и шире, пока он не станет континентальным или мировым. В частности, страна может счесть необходимым, чтобы стабилизировать и закрепить местное преобладание, приобретать преобладание власти во все больших масштабах, и она может чувствовать себя в полной безопасности только во всемирной империи. В империализме часто наблюдается динамизм, рационализированный в агрессивных или оборонительных терминах, который переходит от ограниченного региона к континенту, а от него к миру. Македонская империя при Филиппе и Александре и наполеоновский империализм были именно такого рода. С другой стороны, политика всемирного империализма Против превосходящей силы может отступить к географически определенному региону или удовлетвориться местным преобладанием. Или же она может полностью утратить свои империалистические тенденции и превратиться в политику статус-кво. Развитие от географически определенного к локализованному империализму и к постоянной потере империалистических тенденций вообще можно проследить на примере шведского империализма за семь лет.

Империализм

Однако разработчики внешней политики всегда подвержены искушению принять определенную модель империалистической экспансии или любого другого типа внешней политики за постоянную и проводить внешнюю политику, адаптированную к этой модели, даже когда эта модель изменилась. Однако империализм мирового масштаба требует иных мер противодействия, чем те, которые адекватны для империализма локализованного и нация, которая противопоставляет последнему меры, соответствующие первому, навлекает на себя те самые опасности, которых она пытается избежать. В этой необходимости быстро распознать изменения в империалистической политике другой нации кроется еще одна трудность, а в неспособности быстро адаптировать собственную внешнюю политику к таким изменениям — еще один источник ошибок.

Наконец, империализм ставит проблему, общую для всей внешней политики, представляя ее, однако, в особенно острой форме, а именно: выявление истинной природы внешней политики за ее идеологическими маскировками. Трудности распознавания, присущие самому империализму, усугубляются тем, что внешняя политика редко предстает такой, какая она есть, и политика империализма почти никогда не показывает своего истинного лица в заявлениях своих представителей. Причины, по которым это так, и типичные формы, которые принимают эти идеологии, будут рассмотрены в главе V данной книги. Насколько трудно отличить внешний вид внешней политики от ее сути, станет ясно в ходе этого обсуждения.

Политика престижа

Политика престижа редко признается в современной политической литературе тем, чем она является: третьим из основных проявлений борьбы за власть на международной арене. Причины такого пренебрежения двояки. Политика престижа использовала в качестве одного из своих основных средств аристократические формы социального общения, практикуемые в дипломатическом мире. Дипломатический мир с его церемониальными правилами, спорами о рангах и старшинстве, пустым формализмом является полной противоположностью демократическому образу жизни. Даже те, кто не был полностью убежден в том, что политика власти есть не что иное, как аристократический атавизм, были склонны видеть в политике престижа, практикуемой дипломатами, анахроничную игру, легкомысленную и фарсовую, лишенную какой-либо органической связи с делами международной политики.

Престиж, в отличие от поддержания и приобретения власти, редко является самоцелью. Чаще политика престижа является одним из инструментов, с помощью которых политика статус-кво и империализма пытается достичь своих целей. Таким образом, подчинение последней как средства достижения цели может легко привести к выводу, что она не важна и не заслуживает систематического обсуждения.

На самом деле, политика престижа, какими бы преувеличенными и абсурдными ни были временами ее применения, является таким же неотъемлемым элементом отношений между нациями, как и стремление к престижу в отношениях между отдельными людьми. Здесь снова становится очевидным, что международная и внутренняя политика являются лишь различными проявлениями одного и того же. В обеих сферах стремление к общественному признанию является мощной динамической силой, определяющей социальные отношения и создающей социальные институты. Индивид ищет подтверждения со стороны своих собратьев той оценки, которую он сам себе дает. Только в том случае, если другие отдают должное его доброте, уму и силе, он полностью осознает и может в полной мере насладиться тем, что он считает своими превосходными качествами. Только благодаря своей репутации превосходного человека он может обрести ту меру безопасности, богатства и власти, которую он считает своей заслугой. Таким образом, в борьбе за существование и власть, которая является, так сказать, сырьем.

В социальном мире то, что другие думают о нас, так же важно, как и то, что мы есть на самом деле. Образ в зеркале сознания наших товарищей, то есть наш престиж, а не оригинал, который может быть лишь искаженным отражением образа в зеркале, определяет, кем мы являемся как члены общества.

Таким образом, необходимой и важной задачей является обеспечение того, чтобы мысленная картина, которую другие члены общества формируют о своем положении в обществе, если не превосходила его, то, по крайней мере, точно отражала реальную ситуацию. Именно в этом и заключается смысл престижа. Его цель — внушить другим нациям ту силу, которой на самом деле обладает собственная нация или в которую она верит, или хочет, чтобы другие нации верили, что она обладает. Этой цели служат два основных инструмента: дипломатические церемонии в самом широком значении этого термина и демонстрация военной силы.

Дипломатический церемониал

Два эпизода из жизни Наполеона ясно показывают символы, с помощью которых властная позиция правителя, представляющего нацию, выражается в церемониальных формах. Один из них показывает Наполеона на вершине его власти, другой свидетельствует о том, что он оставил эту вершину позади.

В 1804 году, когда Наполеон должен был быть коронован Папой Римским как император, каждый из двух правителей был жизненно заинтересован в демонстрации своего превосходства над другим. Наполеон добился успеха в утверждении своего превосходства, не только надев корону на голову своими руками, вместо того чтобы позволить Папе Римскому сделать это, но и с помощью церемониального приема, о котором герцог Ровиго, один из наполеоновских генералов и министр полиции, сообщает в своих мемуарах:

Он отправился на встречу с Папой по дороге в Немур. Чтобы избежать церемоний, был выбран предлог охотничьей вечеринки; сопровождающие с его снаряжением находились в лесу. Император приехал верхом на лошади, в охотничьем костюме, со своей свитой. Встреча произошла в полусне на вершине холма. Туда подъехала карета Папы; он вышел через левую дверь в своем белом костюме: земля была грязной; ему не хотелось ступать по ней в своих белых шелковых туфлях, но в конце концов он был вынужден это сделать.

Наполеон вышел, чтобы принять его. Они обнялись, и карета императора, нарочно подъехавшая, продвинулась на несколько шагов, как бы по неосторожности водителя; но были расставлены люди, чтобы держать две двери открытыми: в момент посадки император занял правую дверь, а один из придворных подал Папе левую, так что они вошли в карету одновременно через две двери. Император, естественно, сел справа; и этот первый шаг без переговоров определил этикет, который должен был соблюдаться в течение всего времени пребывания Папы в Париже.

Другой эпизод произошел в 1813 году в Дрездене, после поражения в России, когда Наполеону угрожала коалиция всей Европы, коалиция, которая вскоре после этого нанесет ему катастрофическое поражение. Канцлер Австрии, Меттерних, не присоединился к коалиции против него. Меттерних относился к Наполеону как к обреченному человеку, в то время как Наполеон вел себя как хозяин Европы, которым он был на протяжении десятилетия. После особенно бурного обмена мнениями Наполеон, как бы проверяя свое превосходство, уронил шляпу, ожидая, что ее поднимет представитель враждебной коалиции. Когда Меттерних сделал вид, что не заметил этого, обоим стало ясно, что в престиже и власти победителя Аустерлица и Ваграма произошла решительная перемена. Меттерних подытожил ситуацию, когда в конце беседы сказал Наполеону, что он уверен, что Наполеон проиграл.

Отношения между дипломатами естественным образом становятся инструментами политики престижа, поскольку дипломаты являются символическими представителями своих стран. Уважение, проявленное к ним, действительно проявляется к их странам; уважение, проявленное ими, действительно проявляется их странами; оскорбление, которое они дают или получают, действительно дается или принимается их странами. История изобилует примерами, иллюстрирующими эти моменты и то значение, которое им придается в международной политике.

Американские моряки поднимают флаг США над Веракрусом (Мексика) в 1914 году. Во время Мексиканской Революции США оккупировали Веракрус под предлогом защиты своих национальных интересов

При большинстве дворов было принято, чтобы иностранных послов представляли государю специальные чиновники, в то время как королевских послов представляли принцы. Когда в 1698 году Людовик XIV поручил послу Венецианской республики быть представленным принцем Лотарингским, Большой совет Венеции попросил французского посла заверить короля, что Венецианская республика будет вечно благодарна за эту честь, и совет направил Людовику XIV специальное благодарственное письмо. Этим жестом Франция показала, что считает Венецианскую республику столь же могущественной, как и королевство, и именно за этот новый престиж Венеция выказала свою благодарность. При папском дворе Папа принимал дипломатических представителей разных государств в разных залах. Послы коронованных особ и Венеции принимались в Сола Реджа, представители других княжеств и республик — в Сала Дукале. Генуэзская республика, как говорят, предложила Папе миллионы, чтобы ее представителей принимали в Сола Реджа, а не в Сала Дукале. Папа, однако, отказался удовлетворить эту просьбу из-за противодействия Венеции, которая не хотела, чтобы к ней относились на равных с Генуей. Равенство в обращении означало бы равенство престижа, то есть репутации власти, а на это государство, превосходящее по престижу, не могло согласиться.

В конце XVIII века при константинопольском дворе по-прежнему было принято, чтобы послы и члены их свиты, которые представлялись султану, были схвачены за руки придворными чиновниками, а их головы были пригнуты. После обычного обмена речами между послом и везиром придворные чиновники восклицали: «Слава Вечному, что неверные должны прийти и отдать дань уважения нашему блестящему скипетру». Унижение представителей иностранных государств должно было символизировать неполноценность могущества стран, которые они представляли.

При президенте Теодоре Рузвельте все дипломатические представители были приняты вместе первого января, чтобы вручить свои поздравления. Президент Тафт изменил порядок и приказал принимать послов и министров отдельно. Когда испанский министр, который не был проинформирован об этом изменении, явился 1 января 1910 года в Белый дом на прием послов, ему было отказано в приеме. После этого испанское правительство отозвало министра и выразило протест правительству Соединенных Штатов. Нация, которая только что потеряла свою империю и превратилась в третьесортную державу, настаивала, по крайней мере, на престиже, соответствующем ее былому величию.

В 1946 году, когда министра иностранных дел Советского Союза усадили на праздновании победы в Париже во втором ряду, в то время как представители других великих держав сидели в первом, он в знак протеста покинул собрание. Нация, которая долгое время была изгоем в международном сообществе, достигла бесспорного положения великой державы и настаивала на престиже, обусловленном ее новым статусом. Поскольку на Потсдамской конференции 1945 года Черчилль, Сталин и Трумэн не смогли договориться о том, кто должен войти в зал заседаний первым, они вошли одновременно через три разные двери. Эти три политических лидера символизировали соответствующую мощь своих наций. Следовательно, первенство, отданное одному из них, придало бы его нации престиж превосходства над двумя другими, который последние не хотели уступать. Поскольку они претендовали на равенство власти, они должны были быть озабочены поддержанием престижа, в котором это равенство нашло свое символическое выражение.

Политика престижа как политика демонстрации силы, которой обладает нация, или думает, что обладает, или хочет, чтобы другие нации верили, что обладает, особенно плодотворное поле для выбора места проведения международных встреч. Когда множество антагонистических претензий конкурируют друг с другом и не могут быть примирены путем компромисса, место встречи часто выбирается в стране, которая не участвует в борьбе за престиж. По этой причине Гаага в Нидерландах и Женева в Швейцарии были излюбленными местами проведения международных конференций. Зачастую переход от одного излюбленного места встречи к другому символизирует изменение перевеса сил. В течение большей части девятнадцатого века большинство международных конференций проводилось в Париже. Но Берлинский конгресс 1878 года, состоявшийся в столице восстановленной Германской империи после победы над Францией, продемонстрировал всему миру новый престиж Германии как преобладающей державы на европейском континенте. Первоначально Советский Союз выступал против выбора Женевы в качестве штаб-квартиры Организации Объединенных Наций; ведь Женева, бывшая штаб-квартира Лиги Наций, символизировала низшую точку падения престижа России в период между двумя мировыми войнами. Когда распределение сил в Организации Объединенных Наций, состоявшееся в Нью-Йорке, показало, что Советский Союз оказался в постоянном меньшинстве, столкнувшись со стабильным англо-американским блоком, он выступил за перенос штаб-квартиры ООН в Женеву, которая не несла никакой символической ссылки на англо-американское превосходство.

Обычно государство, обладающее преобладающей властью в определенной области или регионе, настаивает на том, чтобы международные конференции, занимающиеся вопросами, касающимися этой области или региона, проводились на его территории или, по крайней мере, вблизи нее. Таким образом, большинство международных конференций, посвященных морским вопросам, проводились в Лондоне. Международные конференции, посвященные Японии, проходили либо в Вашингтоне, либо в Токио. Однако большинство международных конференций, посвященных будущему Европы после Второй мировой войны, проводились либо на территории России, например, в Москве и Ялте, либо на оккупированной Советским Союзом территории, например, в Потсдаме, либо в непосредственной близости от российской территории, например, в Тегеране. Тем не менее, к концу 1947 года политическая ситуация изменилась настолько, что президент Трумэн мог с большим акцентом заявить, что он встретится с г-ном Сталиным нигде, кроме как в Вашингтоне.

Демонстрация военной кузницы

Помимо дипломатии, политика престижа использует военные демонстрации как средство достижения своей цели. Поскольку военная мощь является очевидным мерилом силы нации, ее демонстрация служит для того, чтобы произвести впечатление на других силой этой нации. Например, военных представителей иностранных государств приглашают на маневры армии и флота в мирное время не для того, чтобы посвятить их в военные секреты, а для того, чтобы произвести впечатление на них и их правительства военной готовностью конкретного государства. Приглашение иностранных наблюдателей на два испытания атомной бомбы в Тихом океане в 1946 году было призвано выполнить аналогичную цель. С одной стороны, на иностранного наблюдателя должна была произвести впечатление военно-морская мощь Соединенных Штатов и американские технологические достижения. «Двадцать один наблюдатель из Комиссии ООН по контролю за атомной энергией, — сообщала газета „Нью Йор\ Таймс“, — …согласился сегодня, что Соединенные Штаты бомбили группу кораблей, превосходящую многие военно-морские силы мира». С другой стороны, иностранный наблюдатель должен был лично убедиться в том, что атомная бомба может сделать над и под водой, и насколько превосходит в военной мощи нация, обладающая монополией на атомную бомбу, по сравнению с теми, у кого ее нет. Сочетание этих факторов обеспечило бы Соединенным Штатам престиж самой могущественной нации на Земле.

Из-за высокой мобильности военно-морских сил, способных доставить флаг и мощь нации в четыре стороны света, а также из-за внушительности их внешнего вида, военно-морские демонстрации в прошлом были излюбленным инструментом политики престижа. Визит в 1891 году французского флота в русский порт Кронштадт и ответный визит в 1893 году русского флота во французский порт Тулон ознаменовали поворотный момент в политической истории мира; ибо эти взаимные визиты продемонстрировали миру политическую и военную солидарность между Францией и Россией, которая не замедлила перерасти в политический и военный союз. Периодическая отправка великими морскими державами военно-морских эскадр в порты Дальнего Востока продемонстрировала народам этого региона превосходство западной мощи. Соединенные Штаты время от времени посылали военными кораблями в латиноамериканские порты, чтобы напомнить соответствующим странам, что в Западном полушарии американская военно-морская мощь является высшей.

В колониальных или полуколониальных регионах всякий раз, когда притязания морской державы оспаривались либо туземцами, либо конкурирующими державами, эти государства направляли в регион один или несколько военных кораблей в качестве символических представителей власти страны. Известным примером такого рода политики престижа является визит Вильгельма II в 1905 году на борту немецкого военного корабля в Танжер, столицу Марокко, с целью противодействия французским притязаниям в отношении этого государства. Средиземноморские круизы, которые американские военно-морские эскадры совершают с 1946 года в итальянские, греческие и турецкие порты, являются безошибочным ответом на российские устремления в этом регионе. Выбор в 1946 году самого большого линкора и самого современного авианосца американского флота продемонстрировал Советскому Союзу, а также странам восточного Средиземноморья воздушную и военно-морскую мощь, которой обладают Соединенные Штаты и которую они решили использовать для защиты статус-кво в восточном Средиземноморье.

Наиболее радикальной формой военного типа политики престижа является частичная или полная мобилизация. Мобилизация как инструмент политики престижа сегодня, возможно, устарела, поскольку война будущего, по всей вероятности, потребует полной готовности в любое время. Однако в прошлом, а также в 1938 и 1939 годах, призыв на военную службу либо определенных категорий резервистов, либо всех военнообязанных был мощным инструментом политики престижа. Когда, например, в июле 1914 года Россия мобилизовала свою армию, за которой последовала мобилизация австрийских, немецких и французских войск, когда Франция и Чехословакия мобилизовали свои армии в сентябре 1938 года, а Франция свою армию снова в марте и сентябре 1939 года, целью всегда была демонстрация друзьям и врагам как собственной военной силы, так и решимости использовать эту силу для поддержки собственных политических целей.

Здесь престиж, то есть репутация силы, используется как в качестве сдерживающего фактора, так и в качестве подготовки к войне. Предполагается, что престиж собственной нации будет достаточно велик, чтобы удержать другие нации от войны. В то же время есть надежда, что если эта политика престижа потерпит неудачу, мобилизация вооруженных сил до фактического начала войны поставит собственную нацию в наиболее выгодное военное положение, возможное в данных обстоятельствах. В этот момент политическая и военная политика становятся двумя различными аспектами одного и того же. У нас еще будет повод указать на тесную взаимосвязь между международной политикой и военной политикой как в мирное, так и в военное время.

Две цели политики престижа

Политика престижа имеет две возможные конечные цели: престиж ради него самого или, что гораздо чаще, престиж в поддержку политики статус-кво или клин-империализма. Стремясь к престижу ради него самого, он редко является главной целью международной политики. В международной политике престиж — это максимум приятный побочный продукт политики, конечной целью которой является не репутация власти, а ее содержание. Отдельные члены национального общества, защищенные в своем существовании и социальном положении интегрированной системой социальных институтов и правил поведения, могут позволить себе предаваться соревнованию за престиж как своего рода безобидной социальной игре. Но нации, которые как члены международного общества должны в основном полагаться на свою собственную силу для защиты своего существования и положения, вряд ли могут пренебречь эффектом, который приобретение или потеря престижа будет иметь на их позиции силы на международной арене.

Поэтому не случайно, как мы уже отмечали, наблюдатели международных отношений, недооценивающие значение силы, склонны легкомысленно относиться к вопросам престижа. И также не случайно, что не ответственные государственные деятели, а лишь безрассудные эгоцентрики склонны проводить политику престижа ради него самого. В наше время в качестве примера можно привести Вильгельма II и Муссолини. Опьяненные вновь обретенной внутренней властью, они рассматривали международную политику как своего рода личный спорт, где в возвеличивании своей нации и унижении других можно наслаждаться личным превосходством. Однако, поступая так, они путали международную сцену с внутренней. Дома демонстрация своей силы или хотя бы ее видимости была бы в худшем случае не более чем безобидной глупостью. За рубежом такая демонстрация — это игра с огнем, который поглотит игрока, не обладающего властью, соответствующей его убеждениям или притворству. Правительства одного человека, то есть абсолютные монархии или диктатуры, склонны отождествлять личную славу правителя с политическими интересами нации. С точки зрения успешного ведения внешних дел такое отождествление является серьезной слабостью, так как ведет к политике престижа ради него самого, а не ради сохранения статус-кво или империалистической экспансии.

Функция, которую политика престижа выполняет для политики статус-кво и империализма, вытекает из самой природы международной политики. Внешняя политика государства всегда является результатом оценки отношений власти, существующих между различными государствами в определенный момент истории, и того, как они, вероятно, будут развиваться в ближайшем и отдаленном будущем. Внешняя политика Соединенных Штатов, например, основана на оценке мощи Соединенных Штатов по отношению, скажем, к мощи Великобритании, Советского Союза и Аргентины, а также на вероятном будущем развитии мощи этих различных государств. Аналогичным образом, внешняя политика Великобритании, Советского Союза и Аргентины основана на подобных оценках, которые постоянно подвергаются пересмотру с целью приведения их в соответствие с современными требованиями.

Влиять на эти оценки — главная задача политики престижа. Если, например, Соединенные Штаты смогут внушить свою силу латиноамериканским странам в такой степени, чтобы убедить их в том, что их господство в Западном полушарии неоспоримо, их политика статус-кво в Западном полушарии вряд ли будет оспорена, и, таким образом, их успех будет обеспечен. Германский империализм обязан своими триумфами в конце тридцатых годов в основном успешной политике престижа. Эта политика смогла убедить нации, заинтересованные в сохранении статус-кво, в превосходстве, если не в непобедимости Германии. Например, показ документальных фильмов о «блицкриге» в Польше и Франции иностранной аудитории, состоящей предпочтительно из военных и политических лидеров, явно служил этой цели. Каковы бы ни были конечные цели внешней политики государства, его престиж, то есть репутация силы, всегда является важным, а иногда и решающим фактором в определении успеха или неудачи его внешней политики. Поэтому политика престижа является неотъемлемым элементом рациональной внешней политики.

Политика престижа достигает своего триумфа, когда она создает нации, проводящей ее, такую репутацию силы, которая позволяет ей полностью отказаться от фактического использования силы. Два фактора делают этот триумф возможным: репутация неоспоримой власти и репутация сдержанности в ее использовании. Классическими примерами этого редкого сочетания являются Римская и Британская империи, а также политика добрососедства Соединенных Штатов.

Долговечность Римской империи, в отличие от судьбы быстрого распада, которая обычно постигает имперские структуры подобных размеров, была обусловлена, прежде всего, глубоким уважением, с которым в ее пределах относились к имени римлянина. Рим превосходил по политическим способностям и военной силе любую из составных частей империи. Сделав бремя своего превосходства как можно более легким, он лишил подвластные ему народы стимула избавиться от римского господства. В худшем случае один или другой из подвластных народов мог восстать, но никогда не было достаточного стимула для создания коалиции, достаточно сильной, чтобы бросить вызов Риму. С отдельными восстаниями быстро и эффективно справлялась доминирующая римская власть, тем самым повышая престиж власти Рима. Контраст между мрачной судьбой тех, кто осмелился бросить вызов Риму, и мирным и процветающим существованием под защитой римского закона тех, кто остался верен Риму, повысил репутацию Рима как умеренного в осуществлении своей власти.

Та же репутация власти, сдерживаемой самообладанием, стала одним из камней фундамента Британской империи. Наблюдатели удивлялись способности нескольких тысяч британских чиновников управлять несколькими сотнями миллионов индийцев, не говоря уже о добровольных узах верности, которые удерживают самоуправляющиеся доминионы в составе империи. Но бесславные поражения, которые Великобритания потерпела во Второй мировой войне от рук Японии, навсегда пошатнули ее репутацию неоспоримой державы. А крики о национальном освобождении, поднятые по всей Юго-Восточной Азии, заглушили память о терпимом правлении, смягченном возрастом и мудростью. С исчезновением этого двойного престижа и нехваткой ресурсов для поддержания империи с помощью простой силы, азиатская часть Британской империи недолго пережила престиж Британии.

Кроме того, гегемония Соединенных Штатов в Западном полушарии основывается скорее на репутации неоспоримой силы, чем на ее фактическом осуществлении.

Превосходство Соединенных Штатов в Западном полушарии настолько очевидно и подавляюще, что только престиж может обеспечить Соединенным Штатам положение среди американских республик, соответствующее их могуществу. Соединенные Штаты могут даже иногда позволить себе отказаться от настойчивого стремления к престижу, который им причитается, потому что проявленная таким образом сдержанность сделает их гегемонию более терпимой для их соседей на юге. Так, Соединенные Штаты с момента начала реализации политики доброго соседа взяли за правило проводить панамериканские конференции в латиноамериканских странах, а не в Соединенных Штатах. Поскольку в Западном полушарии Соединенные Штаты обладают неоспоримой властью, они вполне могут счесть за мудрость не настаивать на всех проявлениях престижа, который сопутствует такой подавляющей власти, и позволить какой-либо другой стране в Западном полушарии наслаждаться хотя бы видимостью власти в форме престижа.

Два недостатка политики престижа

Однако для нации проводить политику престижа недостаточно. В этом отношении она может делать слишком много, и в любом случае она рискует потерпеть неудачу. Как правило, она делает слишком много, когда рисует преувеличенную картину своей мощи и таким образом пытается завоевать репутацию силы, превышающей ту, которой она на самом деле обладает. Другими словами, он строит свой престиж на видимости власти, а не на ее сути. Здесь политика престижа трансформируется в политику блефа. Ярким примером в новейшей истории является политика Италии, начиная с эфиопской войны 1935 года и заканчивая африканской кампанией 1942 года. Начав политику империалистической экспансии с целью превращения Средиземноморья в итальянское озеро, Италия во время эфиопской войны и гражданской войны в Испании бросила вызов тому, что в то время было главной военно-морской державой на земле и доминирующей державой в Средиземноморье. Она сделала это, создав впечатление, что является военной державой первого порядка. Италия была успешна в этой политике до тех пор, пока ни одна другая страна не осмеливалась подвергнуть ее притворное могущество реальному испытанию. Когда такое испытание состоялось, оно выявило контраст между репутацией могущества Италии, намеренно созданной с помощью ряда пропагандистских средств, и ее реальной мощью. Она разоблачила политику престижа как политику блефа.

Суть политики глумления хорошо иллюстрирует театральный прием, когда несколько статистов, переодетых в солдат, ходят по сцене, исчезают за декорациями и появляются снова и снова, создавая иллюзию большого количества марширующих людей. Невежественные и легковерные легко обманываются этой визуализацией вооруженной мощи. Осведомленный и отстраненный наблюдатель не станет жертвой обмана. А если по сценарию «армия» должна дать бой другой «армии», блеф становится очевидным для любого. Здесь политика блефа сведена к самому главному, а ее механика продемонстрирована в элементарной форме. Политике блефа легко преуспеть в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной перспективе она может преуспеть только в том случае, если сможет навсегда отложить испытание на реальную эффективность, а этого не может обеспечить даже самое высокое качество государственного управления.

Политика престижа как мудрость и глупость

Лучшее, что могут сделать удача и политическая мудрость, — это использовать первоначальный успех политики блефа для того, чтобы довести реальную мощь своей страны до ее респектабельного качества. Пока другие нации блефуют, заставляя их незаслуженно уважать эту силу, выигрывается время для приведения престижа и реальной силы в гармонию. Поэтому нация, которая отстала в соревновании за власть, особенно в области вооружений, может попытаться скрыть свою слабость за политикой блефа и в то же время попытаться преодолеть свой недостаток. Когда осенью и зимой 1940—41 годов Великобритания была фактически открыта для вторжения, ее престиж, значительно превышавший в то время ее реальную военную мощь, был, вероятно, самым важным единственным фактором, удержавшим немцев от попытки вторжения на ее территорию. Впоследствии, сохраняя видимость своей оборонительной мощи, она смогла приобрести реальную оборонительную мощь. Следует, однако, отметить, что удача пришла на помощь этой политике блефа в виде военных ошибок Гитлера и что эта политика была не столько свободно выбрана Великобританией, сколько навязана ей в качестве последнего отчаянного средства почти непреодолимой необходимостью.

Таким образом, хотя в международной политике, как правило, ошибочно проводить политику блефа, не менее ошибочно впадать в другую крайность и довольствоваться репутацией силы, которая уступает реальной силе. Яркими примерами такой «негативной политики престижа» являются Соединенные Штаты и Советский Союз в период между двумя мировыми войнами и особенно в первые годы Второй мировой войны.

В начале Второй мировой войны Соединенные Штаты уже были потенциально самой могущественной страной на земле и открыто заявили о своей оппозиции империализму Германии и Японии. Тем не менее, Германия и Япония действовали так, как будто Соединенных Штатов как первоклассной державы вообще не существовало. Значение нападения на Перл-Харбор с обсуждаемой точки зрения заключается в подразумеваемом выражении презрения к военной мощи Соединенных Штатов. Репутация силы Соединенных Штатов, то есть их престиж, была настолько низкой, что Япония могла строить свои военные планы на предположении, что американская военная мощь не успеет оправиться от удара Перл-Харбора и повлиять на исход войны. Американский престиж был настолько низок, что Германия и Италия, вместо того чтобы попытаться удержать Соединенные Штаты от участия в европейской войне, казалось, почти стремились втянуть их в нее, объявив им войну 10 декабря 1941 года. Цитируется, что в 1934 году Гитлер заявил: «Американец — не солдат. Неполноценность и упадок этого якобы нового мира очевидны в его военной неэффективности».

® Можно с уверенностью сказать, что в два самых критических периода своей истории Великобритания была обязана своим спасением, по крайней мере частично, своему престижу. Когда в 1797 году вся Европа была у ног Наполеона, а Франция сосредоточила все свои усилия на уничтожении Великобритании, в британском флоте вспыхнул мятеж. В течение некоторого времени два верных корабля были всем, что стояло между континентом и Британскими островами. Зимой 1940—41 годов Великобритания по разным причинам оказалась столь же беспомощной. В обеих ситуациях благоговейный трепет перед именем Великобритании был одним из факторов, удерживавших ее врагов от нападения, которому в значительной степени благоприятствовало распределение материальных сил.

Столь огромное обесценивание было вызвано, прежде всего, тем, что можно назвать отсутствием американской политики престижа в том, что касается репутации военной мощи. Далеко не демонстрируя другим странам, что человеческий и материальный потенциал Соединенных Штатов может означать с точки зрения военной мощи, Соединенные Штаты, казалось, почти стремились доказать всему миру свое нежелание, если не неспособность, превратить этот огромный потенциал в реальные инструменты войны. Таким образом, Соединенные Штаты приглашали пренебрежение и нападки со стороны своих врагов, провал своей политики, смертельную опасность для своих жизненно важных интересов.

Советскому Союзу пришлось столкнуться с подобными результатами не потому, что он пренебрег, а потому, что он потерпел неудачу в своей политике престижа. На протяжении всего периода между двумя мировыми войнами репутация Советского Союза как державы была низкой. Хотя Германия, Франция и Великобритания временами пытались заручиться поддержкой России в своей внешней политике, ни у одной страны не было достаточно высокого мнения о силе Советского Союза, чтобы преодолеть неприятие русской поэтической идеологии и страх перед ее распространением на остальную Европу. Когда, например, во время чехословацкого кризиса 1938 года Франция и Великобритания были поставлены перед выбором: либо одобрить империалистическую экспансию Германии, либо попытаться остановить ее с помощью Советского Союза, престиж последнего был настолько низок, что западноевропейские державы без особых колебаний отвергли предложенное им сотрудничество. Военный престиж Советского Союза достиг своей низшей точки во время кампании против Финляндии в 1939—40 годах, когда казалось, что маленькая Финляндия способна выстоять против русского гиганта. Отсутствие престижа было одним из факторов, убедивших немецкий генеральный штаб, а также генеральные штабы союзных стран в том, что Советский Союз не сможет противостоять немецкому нападению.

Встреча Иосифа Сталина и Мао Цзэдуна (картина 1950 года)

Если после Сталинградской битвы и до конца Второй мировой войны престиж России находился на высоком уровне, то в послевоенные годы он снова падает. Однако для внешней политики это не должно быть безразличием. Ведь если бы Советский Союз в 1938, 1939 или 1941 году казался таким же могущественным, каким он был на самом деле, то есть если бы его престиж соответствовал его силе, то политика других стран в отношении Советского Союза легко могла бы быть иной, и судьба Советского Союза и всего мира также могла бы быть иной. Является ли сегодня Советский Союз таким сильным, каким он кажется, или более сильным, или более слабым — это вопрос фундаментальной важности как для Советского Союза, так и для остального мира. То же самое относится и к Соединенным Штатам, и к любой другой стране, играющей активную роль в международной политике. Демонстрировать остальному миру силу, которой обладает собственная страна, не показывая ни слишком много, ни слишком мало, — вот задача мудро продуманной политики престижа.

Идеологический элемент в международной политике

Характерным аспектом любой политики, как внутренней, так и международной, является то, что часто ее основные проявления не выглядят тем, чем они являются на самом деле — то есть проявлениями борьбы за власть. Скорее, элемент власти как непосредственная цель проводимой политики объясняется и оправдывается в этических, юридических или биологических терминах. Государственные деятели обычно говорят о своей политике не в терминах власти, а в терминах этических и правовых принципов или биологической необходимости. Другими словами, хотя любая политика — это обязательно стремление к власти, идеологии делают участие в этой борьбе за власть психологически и морально приемлемым для действующих лиц и их аудитории.

Эти правовые и этические принципы и биологические необходимости выполняют двойную функцию в сфере международной политики. Они либо являются конечными целями политического действия, о которых мы уже говорили, то есть теми конечными целями, к реализации которых стремится политическая власть, либо они являются предлогами и ложными фронтами, за которыми скрывается элемент власти, присущий всякой политике. Эти принципы и необходимости могут выполнять одну или другую функцию, а могут выполнять их обе одновременно. Например, правовой и этический принцип, такой как справедливость, или биологическая необходимость, такая как достаточный уровень жизни, могут быть целью внешней политики, или идеологией, или тем и другим одновременно. Поскольку мы не занимаемся здесь конечными целями международной политики, мы будем.

Концепция идеологии, используемая в этой главе, соответствует тому, что Карл Мангейм назвал партикулярной идеологией: «Подразумевается particular concept of ideology, когда этот термин обозначает, что мы скептически относимся к идеям и представлениям, выдвигаемым нашим противником. Они рассматриваются как более или менее сознательная маскировка реальной природы ситуации, истинное признание которой не соответствовало бы его интересам. Эти искажения варьируются от сознательной лжи до полусознательной и невольной маскировки; от расчетливых попыток обмануть других до самообмана».

Эти идеологии не являются случайным следствием лицемерия отдельных личностей, которых необходимо заменить другими, более честными, чтобы сделать ведение иностранных дел более достойным. За такими ожиданиями всегда следует разочарование. Представители оппозиции, которые наиболее активно разоблачали порочность внешней политики Франклина Д. Рузвельта или Черчиира, шокировали своих последователей, как только они стали ответственными за ведение иностранных дел, своим использованием идеологической маскировки. Сама природа политики заставляет действующее лицо на политической сцене использовать идеологии для того, чтобы замаскировать непосредственную цель своих действий. Непосредственной целью политических действий является власть, а политическая власть — это власть над умами и поступками людей. Однако те, кто был выбран в качестве предполагаемого объекта власти других, сами стремятся получить власть над другими. Таким образом, актор на политической сцене всегда одновременно является и предполагаемым хозяином других, и предполагаемым объектом других. Пока он стремится к власти над другими, его собственной свободе угрожает аналогичное стремление со стороны других.

Этой двойственности человека как политического существа соответствует двойственность его моральной оценки этого состояния. Он будет считать свое собственное стремление к власти справедливым и осуждать как несправедливое стремление других к власти над ним. В годы после Второй мировой войны русские считали свои стремления к власти оправданными соображениями собственной безопасности. Но они осудили как «империалистическую» и готовящуюся к мировому завоеванию экспансию американской власти. Соединенные Штаты наложили аналогичное клеймо на российские устремления, в то время как свои собственные международные цели они рассматривают как необходимость национальной обороны.

Амбивалентность этой оценки, характерная для подхода всех наций к проблеме власти, опять-таки заложена в самой природе международной политики. Нация, которая обойдется без идеологий и откровенно заявит, что она хочет власти и поэтому будет противостоять аналогичным стремлениям других наций, сразу же окажется в большом, возможно, решающем, невыгодном положении в борьбе за власть. Такое откровенное признание, с одной стороны, объединит другие нации в яростном сопротивлении столь недвусмысленно заявленной внешней политике и тем самым вынудит нацию, проводящую ее, применить больше силы, чем это было бы необходимо. С другой стороны, такое признание равносильно открытому попранию общепризнанных моральных норм международного сообщества и тем самым поставит конкретную нацию в положение, когда она, скорее всего, будет проводить свою внешнюю политику вполсилы и с нечистой совестью. Чтобы сплотить народ вокруг внешней политики правительства и мобилизовать все национальные силы и ресурсы на ее поддержку, представитель нации должен апеллировать не к силе, а к биологическим потребностям, таким как национальное существование, и к моральным принципам, таким как справедливость. Никаким другим способом нация не может достичь энтузиазма и готовности к самопожертвованию, без которых никакая внешняя политика не может пройти окончательную проверку на прочность.

Таковы психологические силы, которые неизбежно порождают идеологии международной политики и делают их оружием в борьбе за власть.

Правительство, чья внешняя политика апеллирует к интеллектуальным убеждениям и моральным оценкам собственного народа, получает неисчислимое преимущество перед противником, которому не удалось выбрать цели, обладающие такой привлекательностью, или сделать так, чтобы выбранные цели казались таковыми. Идеологии, не в меньшей степени, чем идеи, являются оружием, которое поднимает национальную мораль и, вместе с ней, мощь одной нации и, делая это, может снизить мораль противника. Огромный вклад, который «Четырнадцать пунктов» Вудро Вильсона внесли в победу союзников в Первой мировой войне, укрепив моральный дух союзников и ослабив моральный дух Центральных держав, является классическим примером важности морального фактора для международной политики.

Типичные идеологии международной политики

Из характера этих сил следует, что империалистическая политика практически всегда прибегает к идеологической маскировке, в то время как политика статус-кво чаще может быть представлена как то, чем она является на самом деле. Из характера этих сил также следует, что определенные типы идеологий координируются с определенными типами международной политики.

Идеологии статус-кво

Политика статус-кво часто может позволить себе раскрыть свою истинную природу и обойтись без идеологической маскировки, потому что статус-кво уже в силу самого своего существования приобрел определенную моральную легитимность. То, что существует, должно иметь что-то, что можно сказать в его пользу; иначе оно не существовало бы. Поскольку государство, проводящее политику статус-кво, стремится к сохранению уже имеющейся у него власти, оно может избежать необходимости смягчать недовольство других государств и свои собственные угрызения совести. Это особенно верно, когда сохранение территориального статус-кво не подвергается моральным или юридическим нападкам и когда национальная власть по традиции используется исключительно для сохранения этого статус-кво. Таким странам, как Швейцария, Дания, Норвегия и Швеция, не нужно колебаться в определении своей внешней политики в терминах поддержания статус-кво, поскольку этот статус-кво в целом признается законным. Другие государства, такие как Великобритания, Франция, Югославия, Чехословакия, Румыния, которые в период между двумя мировыми войнами в основном проводили политику статус-кво, не могли позволить себе просто заявить, что их внешняя политика направлена на защиту своих владений. Поскольку легитимность статус-кво 1919 года была поставлена под сомнение внутри и вне этих стран, они должны были ссылаться на идеальные принципы, способные ответить на этот вызов. Идеалы постоянного мира и международного права выполнили эту задачу.

Поскольку империалистическая политика, нарушая статус-кво, часто приводит к войне и всегда должна учитывать возможность войны, внешняя политика, провозглашающая пацифизм в качестве своего руководящего принципа, в то же время является антиимпериалистической и поддерживает сохранение статус-кво. Выражая в пацифистских терминах цели политики статус-кво, государственный деятель ставит клеймо поджигателя войны на своих империалистических противников, очищает свою совесть и совесть своих соотечественников от моральных угрызений и может надеяться на поддержку всех стран, заинтересованных в сохранении статус-кво.

Идеал международного права выполняет аналогичную идеологическую функцию для политики статус-кво. Право в целом и, особенно, международное право — это, прежде всего, статичная социальная сила. Оно определяет определенное распределение власти и предлагает стандарты и процессы для его установления и поддержания в конкретных ситуациях. Внутреннее право, через развитую систему законодательства, судебных решений и правоприменения, позволяет адаптироваться, а иногда и существенно меняться в рамках общего распределения власти. Международное право, в отсутствие такой системы, обеспечивающей законные изменения, является, как будет показано далее, не только в первую очередь, но и по существу, статичной силой. Поэтому ссылки на международное право, на «правопорядок», на «обычные правовые процессы» в поддержку определенной внешней политики всегда являются идеологической маскировкой политики статус-кво. В частности, когда международная организация, такая как Лига Наций, была создана с целью поддержания определенного статус-кво, поддержка этой организации становится равносильной поддержке этого статус-кво.

После окончания Первой мировой войны стало довольно распространенным использование подобных легалистских идеологий для обоснования политики статус-кво. Хотя союзы прежних периодов истории не исчезли, они, как правило, становятся «региональными соглашениями» в рамках общей правовой организации. «Поддержание статус-кво» уступает место «поддержанию международного мира и безопасности». Ряд государств, одинаково заинтересованных в сохранении статус-кво, скорее всего, будут защищать свои общие интересы от угрозы из определенного источника не с помощью «Священного союза», а с помощью «системы коллективной безопасности» или «договора о взаимной безопасности».

Идеологии империализма

Политика империализма всегда нуждается в идеологии; ведь на империализме всегда лежит бремя доказательства. Он должен доказать, что тот smus quo, который он стремится свергнуть, заслуживает свержения, и что моральная легитимность, которую в сознании многих придает вещам, как они есть, должна уступить более высокому принципу морали, призывающему к новому распределению власти. Каждый мотив безопасности или мести, чести или рвения, права или удобства можно легко найти в юриспруденции завоевателей.

В той мере, в какой типичные идеологии империализма используют юридические понятия, они не могут хорошо относиться к позитивному международному праву, то есть к международному праву, как оно есть на самом деле. Как мы видели, статичный характер международного права делает его естественным идеологическим союзником статус-кво. Динамичное качество империализма требует динамичных идеологий. В области права именно доктрина естественного права, то есть права, каким оно должно быть, соответствует идеологическим потребностям империализма. Против несправедливости международного права в его нынешнем виде, символизирующего статус-кво, империалистическая нация будет ссылаться на высший закон, который соответствует требованиям справедливости. Так, нацистская Германия основывала свои требования о пересмотре версальского статус-кво прежде всего на принципе равенства, который Версальский договор нарушал. Например, требование колоний, которых Версальский договор полностью лишил Германию, и требование пересмотра положений того же договора об одностороннем разоружении вытекали из того же принципа.

Когда империалистическая политика направлена не против определенного статус-кво, возникшего в результате проигранной войны, а вырастает из вакуума власти, приглашающего к завоеванию, на место апелляции к справедливому естественному закону против несправедливого позитивного закона приходят моральные идеологии, которые делают завоевание неизбежным долгом. Тогда завоевание слабых народов предстает как «бремя белого человека», «национальная миссия», «явная судьба», «священное доверие», «христианский долг». Колониальный империализм, в частности, часто маскировался идеологическими лозунгами такого рода, например, «благословениями западной цивилизации», которые завоеватель должен был принести цветным расам Земли. Японская идеология восточноазиатской «зоны совместного процветания» несет в себе аналогичный оттенок гуманитарной миссии. Когда политическая философия, проводимая с пылом религиозных верований, совпадает с империалистической политикой, она становится готовым инструментом идеологической маскировки. Арабский империализм в период арабской экспансии оправдывал себя исполнением религиозного долга. Наполеоновский империализм пронесся над Европой под знаменем «Свобода, равенство, братство». Российский империализм, особенно в своих стремлениях к Константинополю и Дарданеллам, последовательно или одновременно использовал православную веру, панславизм, мировую революцию и защиту от капиталистического окружения.

В наше время, особенно под влиянием социальной философии Дарвина и Спенсера, идеология империализма предпочитает биологические аргументы. Перенесенная на международную политику, философия выживания сильнейших видит в военном превосходстве сильной нации над слабой естественное явление, которое делает последнюю предопределенным объектом власти первой. Согласно этой философии, было бы противоестественно, если бы сильный не доминировал над слабым и если бы слабый пытался быть экивоком сильного. Сильная нация имеет право на «место под солнцем», она — «соль земли». Как обнаружил известный немецкий социолог во время Первой мировой войны, германский «герой» должен обязательно победить британского «лавочника». То, что низшие расы должны служить господствующей расе, — это закон природы, против которого могут выступать только злодеи и глупцы; рабство и истребление — это справедливая пустыня для последних.

Коммунизм, фашизм и нацизм, а также японский империализм придали этим биологическим идеологиям революционный характер. Народы, которым природа предназначила быть хозяевами земли, удерживаются в неполноценном положении хитростью и насилием других народов. Пролетарские нации, вдохновленные идеалами, должны бороться с капиталистическими нациями, защищающими свои денежные мешки. Идеология перенаселения нашла особую поддержку в Германии, Италии и Японии. Немцы — «народ без пространства», который, если он не может получить «жизненное пространство», должен «задохнуться», а если он не может получить источники сырья, должен «голодать». С различными вариациями эта идеология использовалась в тридцатые годы также Италией и Японией для оправдания своей экспансионистской политики и маскировки своих империалистических целей.

Однако наиболее широко практикуемой маскировкой и оправданием империализма всегда была идеология антиимпериализма. Она так широко используется потому, что является самой эффективной из всех идеологий империализма. Как, согласно Хьюи Лонгу, фашизм придет в Соединенные Штаты под видом антифашизма, так и империализм пришел во многие страны под видом антиимпериализма. Как в 1914, так и в 1939 году обе стороны вступили в войну, чтобы защитить себя от империализма другой стороны. Германия напала на Советский Союз в 1941 году, чтобы предотвратить империалистические замыслы последнего. После окончания Второй мировой войны американская и британская, а также российская внешняя политика оправдывается империалистическими целями других стран. Представляя свою внешнюю политику, независимо от ее фактического характера, как антиимпериалистическую, то есть оборонительную и защищающую статус-кво, мы даем своему народу ту добрую совесть и уверенность в справедливости своего дела, без которой ни один народ не может поддержать его.

Чисто идеологический характер претензий на колонии, обоснованных в период между двумя мировыми войнами Германией, Италией и Японией, испытывавшими демографическое давление и экономические трудности, ясно демонстрируется соответствующей демографической и экономической статистикой. Четыре африканские колонии Германии, занимавшие 930 000 квадратных миль, имели в 1914 году почти двенадцатимиллионное население, из которого только 20 000 были белыми. В то время отмечалось, что в городе Париже проживало больше немцев, чем во всех колониях Германии вместе взятых. После того как Эритрея в течение пятидесяти лет была итальянской колонией, на 2000 квадратных миль территории, наиболее пригодной для заселения, проживало около 400 итальянцев. Японские колонии Корея и Формоза за сорок лет поглотили менее одного года прироста японского населения.

Что касается экономического значения колоний для материнских стран, то в случае Германии и Италии цифры красноречивы. В 1913 году импорт из немецких колоний и экспорт в них составляли 0,5 процента от общего объема импорта и экспорта Германии. Только для Японии ее колонии имели первостепенное экономическое значение, ее торговля с ними в 1934 году составляла почти 35 % от общего объема торговли (23,1 % от общего импорта, 22 % от общего экспорта).

Разновидностью идеологии антиимпериализма является идеология антидержавной политики. Согласно этой идеологии, другие нации руководствуются в своей политике стремлением к власти, в то время как собственная нация, свободная от подобных мотивов, преследует чисто идеальные цели. В то же время можно сбить с толку противника, который, будучи идеологически менее подготовленным, может уже не знать, на чьей стороне справедливость.

Неоднозначные идеологии

Идеология антиимпериализма черпает свою эффективность в своей двусмысленности. Она сбивает с толку наблюдателя, который не всегда может быть уверен, имеет ли он дело с идеологией империализма или с истинным выражением политики статус-кво. Этот сбивающий с толку эффект присутствует всегда, когда идеология не делается на заказ, так сказать, для определенного типа политики, но может носиться как защитниками статус-кво, так и сторонниками империализма. Идеологии национального самоопределения и Организации Объединенных Наций носят именно такой характер.

Принцип национального самоопределения, задуманный Вудро Вильсоном, оправдывал освобождение национальностей Центральной и Восточной Европы от иностранного господства. Теоретически он был направлен не только против статус-кво империи, но и против империализма любого рода, как со стороны старых имперских держав — Германии, Австрии и России, так и со стороны освобожденных малых народов. Однако разрушение старого имперского порядка сразу же вызвало к жизни, по-прежнему во имя самоопределения, новые империализмы. Империализм Польши, Чехословакии, Румынии и Югославии столь же выдающийся, сколь и неизбежный; ибо вакуум власти, оставшийся после разрушения старого имперского порядка, должен был быть заполнен, и вновь освобожденные нации были готовы заполнить его. Как только они установили свою власть, они сослались на тот же самый принцип национального самоопределения в защиту нового статус-кво. Этот принцип был их самым мощным идеологическим оружием с конца Первой до конца Второй мировой войны.

В результате гениального пропагандистского хода Хайдер использовал принцип национального самоопределения, чтобы замаскировать и оправдать свою политику территориальной экспансии. Немецкие меньшинства Чехословакии и Польши под знаменем национального самоопределения должны были теперь играть ту же роль в подрыве национального существования Чехословакии и Польши, которую чешские, словацкие и польские национальности под тем же идеологическим знаменем играли в подрыве национального существования Австро-Венгрии. Когда их собственное идеологическое оружие было обращено против них, у благодетелей версальского статус-кво не осталось никакой идеологии, кроме идеологии закона и порядка, с помощью которой можно было бы защитить этот статус-кво. Таким образом, Австрия и Чехословакия были сданы, а Польша подверглась смертельной опасности. После того, как Мюнхенское соглашение удовлетворило требования Германии в отношении Чехословакии, лондонская газета «Таймс», сделав немецкую идеологию своей собственной, заявила: «Самоопределение, исповедуемый принцип Версальского договора, был использован герром Хайдером вопреки его письменному тексту, и его апелляция была разрешена». Редко, если вообще когда-либо, современная история предлагала более яркий пример важности идеологий в международной политике и моего сбивающего с толку и обезоруживающего эффекта двусмысленной идеологии, использованной правильно.

Политика между народами

При создании Организации Объединенных Наций предполагалось, что она будет служить инструментом Китая, Франции, Великобритании, Советского Союза, Соединенных Штатов и их союзников для поддержания статус-кво, установленного победой этих стран во Второй мировой войне. Однако в годы, последовавшие за окончанием Второй мировой войны, этот статус-кво оказался лишь временным и подверженным противоречивым интерпретациям и претензиям со стороны различных государств. Поэтому идеология Организации Объединенных Наций используется этими разными странами для маскировки и оправдания своих особых интерпретаций и претензий. Все страны выступают как защитники Организации Объединенных Наций и цитируют ее устав в поддержку конкретной политики, которую они проводят. Поскольку эти политики антагонистичны, ссылка на ООН и ее устав становится идеологическим приемом, оправдывающим собственную политику в свете общепринятых принципов и в то же время скрывающим ее истинный характер. Двусмысленность этой идеологии делает ее оружием, с помощью которого можно сбить с толку своих врагов и укрепить своих друзей.

Проблема признания

Видеть сквозь эти идеологические маскировки и улавливать за ними реальные политические силы и явления становится, таким образом, одной из самых важных и самых сложных задач изучающего международную политику. Это важно потому, что без этого правильное определение характера внешней политики, с которой приходится иметь дело, становится невозможным. Признание империалистических тенденций и их особого характера зависит от четкого разграничения между идеологическим притворством, которое обычно полностью отрицает империалистические устремления, и реальными целями проводимой политики. Правильно провести это различие трудно из-за общей сложности выявления истинного смысла любого человеческого действия, помимо того, во что актор верит или притворяется, что это означает. Эта общая проблема усугубляется двумя другими трудностями, свойственными, по крайней мере, в общих чертах, международной политике. Одна из них заключается в том, чтобы отличить хвастовство или блеф, направленные на политику престижа, от идеологической маскировки реального империализма. Другая — обнаружить за идеологией статус-кво или локализованного империализма истинный смысл фактически проводимой политики.

Мы уже имели возможность упомянуть о внешней политике Вильгельма II, которая своим языком и проявлениями производила впечатление откровенно империалистической, хотя на самом деле представляла собой странную смесь империалистических устремлений и невротического бахвальства. И наоборот, истинная империалистическая сущность внешней политики Гитлера и Муссолини не была общепризнанной вплоть до тридцатых годов. Ее выдавали за блеф и бахвальство, рассчитанные на хмельное потребление. Определить истинный характер внешней политики через ее либеральную или нечестивую идеологическую маскировку становится, однако, особенно трудно, когда в качестве маскировки используются идеологемы статус-кво.

Идеологический элемент в международной политике

Обе страны выражают цели своей внешней политики в почти одинаковых терминах идеологии статус-кво. Источниками этих общих идеологий являются Тегеранская, Ялтинская и Потсдамская декларации, подписанные представителями обеих стран и принятые ими в качестве руководящих принципов их внешней политики. И Советский Союз, и Соединенные Штаты провозгласили, что у них нет территориальных амбиций за пределами удерживаемых ими вражеских территорий; что они хотят видеть повсюду свободные и демократические правительства; что они руководствуются соображениями безопасности и национальной обороны; и что это капиталистический или коммунистический империализм другой стороны, против которого они вынуждены, несмотря на свои собственные желания, защищаться.

Большинство американцев и большинство россиян, очевидно, убеждены, что эти заявления являются верным выражением истинного характера внешней политики их стран. Однако они не могут быть оба правы, в то время как один или другой или оба могут быть неправы. Ибо может быть так, что Советский Союз неправильно понимает внешнюю политику Соединенных Штатов, или что Соединенные Штаты неправильно понимают внешнюю политику Советского Союза, или что оба неправильно понимают друг друга. Решение этой загадки, от которой вполне может зависеть судьба мира, следует искать не только в характере идеологий, но и в совокупности факторов, определяющих внешнюю политику нации.

Национальная власть

Сущность национальной власти

Мы говорили о «власти нации» или о «национальной власти» так, как будто это понятие самоочевидно и достаточно объясняется тем, что мы говорили о власти вообще… Однако, хотя можно легко понять, что отдельные люди стремятся к власти, как мы можем объяснить стремление к власти в коллективах, называемых нациями? Что такое нация? Что мы имеем в виду, когда приписываем нации стремления и действия?

Нация как таковая, очевидно, не является эмпирической вещью. Нацию как таковую нельзя увидеть. Эмпирически наблюдаемыми могут быть только индивиды, принадлежащие к нации. Помимо того, что человек является членом нации и думает, чувствует и действует в этом качестве, он может принадлежать к церкви, социальному или экономическому классу, политической партии, семье и может думать, чувствовать и действовать в этих качествах. Помимо того, что он является членом всех этих социальных групп, он также является человеком как таковым и думает, чувствует и действует в этом качестве.

Соединенные Штаты — это, очевидно, не власть и не внешняя политика всех людей, принадлежащих к нации под названием Соединенные Штаты Америки. Тот факт, что Соединенные Штаты вышли из Второй мировой войны как самая могущественная нация на земле, не повлиял на власть огромной массы отдельных америкацев. Однако он повлиял на власть всех тех индивидов, которые занимаются внешними делами Соединенных Штатов и представляют Соединенные Штаты на международном уровне.

Нация проводит международную политику как юридическая организация, называемая государством, агенты которого выступают в качестве представителей нации на международной арене. Они выступают от ее имени, заключают договоры, определяют ее цели, выбирают средства для их достижения, пытаются сохранить, увеличить и продемонстрировать ее власть. Это те люди, которые, выступая в качестве представителей своего государства на международной арене, обладают властью и проводят политику своего государства. Именно к ним мы обращаемся, когда говорим в эмпирических терминах о власти и внешней политике нации.

Как же получается, что огромная масса отдельных членов нации, чья индивидуальная власть не подвержена колебаниям национальной власти, идентифицирует себя с властью и внешней политикой своего государства, переживает эту власть и эту политику как свою собственную, причем с эмоциональной интенсивностью, часто превосходящей эмоциональную привязанность к своим индивидуальным стремлениям к власти? Задавая этот вопрос, мы ставим проблему современного национализма. В предшествующие периоды истории коллективность, с властью и стремлением к власти которой идентифицировал себя индивид, определялась кровными узами, религией или общей преданностью феодалу или князю. В наше время идентификация с властью и политикой нации в значительной степени вытеснила или, во всяком случае, отодвинула на второй план эти старые идентификации. Как можно объяснить этот феномен современного национализма?

Из обсуждения идеологий международной политики мы узнали, что в сознании индивида стремление к власти над другими несет на себе клеймо аморальности. В то время как это моральное обесценивание имеет один из своих корней в желании потенциальной жертвы власти других защитить свою свободу от этой угрозы, другой корень проистекает из попытки общества в целом подавить и удержать в рамках индивидуальные стремления к власти. Общество создало сеть правил поведения и институциональных устройств для контроля над индивидуальными стремлениями к власти. Эти правила и устройства либо направляют индивидуальные стремления к власти в русло, где они не могут угрожать обществу, либо вообще их подавляют или устраняют.

Вследствие этого большинство людей не могут удовлетворить свое стремление к власти в рамках одного национального сообщества. В рамках этого сообщества лишь относительно небольшая группа постоянно обладает властью над большим количеством людей, не подвергаясь при этом значительным ограничениям со стороны других. Огромная масса населения в гораздо большей степени является объектом власти, чем ее обладатель. Не имея возможности найти полное удовлетворение своему стремлению к власти в пределах национальных границ, люди проецируют эти неудовлетворенные стремления на международную арену. Когда гражданин Соединенных Штатов думает о могуществе своей страны, он испытывает тот же самый восторг, который, должно быть, испытывал гражданин Рима, когда, отождествляя себя с Римом и его могуществом и тем самым противопоставляя себя чужеземцу.

Встреча Мао Цзэдуна и Никсона — пример продуманной многовекторной политики Китая той эпохи

Мы, члены самой могущественной нации на земле, нации с самым большим промышленным потенциалом и монополией на атомную бомбу, мы льстим себе и испытываем большую гордость. Как будто мы все, не как отдельные люди, а коллективно, как члены одной нации, владеем и контролируем столь величественную силу. Власть, которой обладают наши представители на международной арене, становится нашей собственной, а разочарования, которые мы испытываем внутри национального сообщества, компенсируются викарным наслаждением силой нации.

Эти психологические тенденции, действующие внутри отдельных членов нации, находят поддержку в правилах поведения и в институтах самого общества. Общество сдерживает стремление к индивидуальной власти в рамках национального сообщества и ставит знак порицания на определенные властные побуждения, направленные на индивидуальное возвеличивание. Но оно поощряет и прославляет тенденции огромной массы населения, разочаровавшейся в своих индивидуальных стремлениях к власти, идентифицировать себя с борьбой нации за власть на международной арене. Власть, замаскированная идеологией и осуществляемая от имени и во имя нации, становится благом, к которому должны стремиться все граждане. Национальные символы, особенно в той части, где они касаются вооруженных сил и отношений с другими нациями, являются инструментами такого отождествления личности с силой нации. Этические нормы общества стремятся сделать эту идентификацию привлекательной, удерживая ее. Таким образом, не случайно определенные группы населения являются либо наиболее воинствующими сторонниками национальных стремлений к власти в международной сфере, либо вообще отказываются иметь с ними что-либо общее. Это группы, которые в первую очередь являются объектом власти других и наиболее основательно лишены уделов для собственных силовых приводов или наиболее неуверенные в обладании той властью, которую они могут иметь внутри национального сообщества. Особенно низшие слои среднего класса, такие как «белые воротнички» и рабочие, а также основная масса трудящихся масс, полностью идентифицируют себя с национальными стремлениями к власти.

Именно здесь следует искать корни современного национализма и объяснение все возрастающей жестокости, с которой в наше время ведется международная политика. Растущая незащищенность личности в западных обществах, особенно в низших слоях, чрезвычайно усилила фрустрацию надындивидуальных властных побуждений. Это, в свою очередь, породило растущее стремление к компенсаторной идентификации с коллективными национальными стремлениями к власти. Этот рост был как количественным, так и качественным.

С точки зрения власти, они меньше теряют и больше выигрывают от националистической внешней политики, чем любая другая группа населения, за исключением военных.

Истоки современного национализма

До начала наполеоновских войн лишь очень небольшие группы населения отождествляли себя с внешней политикой своей нации, внешняя политика была действительно не национальной, а династической политикой, и отождествление происходило с властью и политикой отдельного монарха, а не с властью и политикой коллектива, такого как нация.

С наполеоновских войн начался период национальной внешней политики и войн, то есть идентификации широких масс граждан нации с национальной властью и национальной политикой. Вплоть до Первой мировой войны было сомнительно, в какой степени члены европейских социалистических партий отождествляли себя с властью и политикой своих стран. Однако полное участие в этой войне основной массы трудящихся во всех воюющих странах продемонстрировало идентификацию практически всего населения с властью и политикой своих стран.

Вторая мировая война, однако, привела к определенному регрессу по сравнению с тем максимумом идентификации, который наблюдался в Первой мировой войне. Этот регресс произошел как на вершине, так и в основании социальной пирамиды. С одной стороны, относительно небольшие, но влиятельные группы интеллектуальных, политических и военных лидеров в Великобритании и Франции либо отказывались идентифицировать себя со своими странами, либо даже предпочитали идентифицировать себя с национальным врагом. Лидеры, которые чувствовали себя подобным образом, были не уверены в своих властных позициях, особенно учитывая изначальную политическую и военную слабость своих стран, и казалось, что только враг способен обеспечить им их положение на вершине социальной пирамиды. С другой стороны, французские коммунисты, будучи преданными и Франции, и Советскому Союзу, смогли полностью идентифицировать себя со своей нацией только после того, как нападение Германии на Советский Союз в 1941 году привело к тому, что оба эти союза оказались в игре. Само по себе нападение Германии на Францию не смогло побудить их к активной оппозиции захватчику. Но нападение Германии на Советский Союз сделало Францию и Советский Союз союзниками в общем деле и позволило французским коммунистам противостоять в лице немецких захватчиков Франции общему врагу как Франции, так и Советского Союза. Отождествление французскими коммунистами национальной политики Франции было обусловлено отождествлением этой политики с интересами и политикой России. Эта приверженность коммунистов иностранным интересам и планам, которые имеют приоритет над национальными, является универсальным явлением, которое, как таковое, представляет собой вызов сохранению национального государства и самому его существованию.

Революционные войны во Франции и освободительные войны против Наполеона являются первыми в современную эпоху примерами массовой незащищенности, вызванной нестабильностью внутренних обществ и приводившей к эмоциональному всплеску в форме горячей массовой идентификации с агрессивной внешней политикой и войнами. Социальная нестабильность остро проявилась в западной цивилизации в середине десятого века. Она стала постоянной в ХХ веке в результате ослабления связей традиции, особенно в форме религии, а также в результате растущей рационализации жизни и труда и циклических экономических кризисов. Неуверенность групп, затронутых этими факторами, нашла эмоциональный выход в фиксированных и эмоционально акцентированных националистических идентификациях. По мере того как западное общество становилось все более нестабильным, чувство незащищенности углублялось, а эмоциональная привязанность к нации как символической замене личности становилась все сильнее. После мировых войн, революций, концентрации экономической, политической и военной мощи и экономических кризисов двадцатого века она достигла пылкости светской религии. Борьба за власть приобрела идеологические аспекты борьбы между добром и злом. Внешняя политика превратилась в священную миссию. Войны велись как крестовые походы с целью донести истинную политическую религию до остального мира.

Эта связь между социальной дезинтеграцией, личной незащищенностью и свирепостью современных националистических побуждений к власти может быть с особой пользой изучена на примере германского фашизма, где эти три элемента были развиты сильнее, чем где-либо еще. Общие тенденции современной эпохи к социальной дезинтеграции были доведены в Германии до крайности сочетанием определенных элементов национального характера, предпочитающих крайности вместо посреднических и компромиссных позиций, и тремя событиями, которые ослабили социальную ткань Германии до такой степени, что сделали ее легкой добычей для всепожирающего огня национал-социализма.

Первым из этих событий стало поражение в Первой мировой войне, совпавшее с революцией, которая считалась ответственной не только за разрушение традиционных политических ценностей и институтов, но и за поражение в самой войне. Революция, естественно, принесла потерю власти и неуверенность в социальном статусе тем, кто при монархии находился на вершине социальной иерархии или близко к ней. На социальном положении широких масс населения также сказалось влияние идеи о том, что поражение и революция являются результатом коварных махинаций внутренних и внешних врагов, направленных на уничтожение Германии. Таким образом, Германия была не только окружена и «обложена» иностранными врагами, но и ее собственное политическое тело было насквозь пронизано невидимыми бациллами и паразитами, истощающими ее силы и стремящимися уничтожить ее.

Вторым событием стала инфляция, вызванная ростом цен на нефть. Особенно низшие слои среднего класса всегда получали хотя бы ограниченное удовлетворение от своего превосходства над пролетариатом. Если они рассматривали социальную пирамиду в целом, им всегда приходилось смотреть вверх гораздо дальше, чем вниз. Однако, хотя они и не находились в самом низу социальной пирамиды, они были некомфортно близки к нему. Отсюда их разочарование, неуверенность в себе и предрасположенность к националистической идентификации.

Наконец, экономический кризис 1929 года по-разному поставил все различные группы немецкого народа лицом к лицу с фактической или угрожающей потерей социального статуса, интеллектуальной, моральной и экономической незащищенностью. Рабочие столкнулись с фактической или угрожающей постоянной безработицей. Те группы среднего класса, которые оправились от экономического опустошения, вызванного инфляцией, теряли то, что им удалось вернуть. Промышленникам приходилось справляться с возросшими социальными обязательствами.

Он направил все эти неудовлетворенные эмоции в один могучий поток националистического фанатизма. Таким образом, национал-социализм смог по-настоящему тоталитарно отождествить стремления отдельного немца с властными целями немецкой нации. Нигде в современной истории эта идентификация не была более полной. Нигде эта сфера, в которой индивид преследует свои стремления к власти ради них самих, не была меньше. Нигде в современной цивилизации не было равных по силе эмоционального импульса, с помощью которого эта идентификация трансформировалась в агрессивность на международной арене.

Хотя трансформация индивидуальных разочарований в коллективную идентификацию с нацией нигде в современной истории не была такой всеобъемлющей и интенсивной, как в национал-социалистической Германии, тем не менее, немецкая разновидность современного национализма отличается скорее по степени, чем по виду, от национализма других великих держав, таких как национализм Советского Союза или Соединенных Штатов. В Советском Союзе огромная масса населения не имеет возможности удовлетворить свои властные побуждения в рамках отечественного общества. Среднему российскому рабочему и крестьянину не на кого равняться, и его незащищенность усиливается практикой полицейского государства, а также уровнем жизни, который настолько низок, что порой угрожает его физическому выживанию. И здесь тоталитарный режим проецирует эти разочарования, неуверенность и страхи на международную арену, где отдельный россиянин находит в идентификации с «самой прогрессивной страной в мире», «родиной социализма» викарное удовлетворение своих стремлений к власти. Убежденность, казалось бы, подкрепленная историческим опытом, в том, что нации, с которой он себя отождествляет, угрожают капиталистические враги, возводит его личные страхи и неуверенность в коллективную плоскость. Таким образом, его личные страхи трансформируются в тревогу за нацию.

В Соединенных Штатах процесс, в ходе которого национальная власть присваивается индивидуумом и переживается как его собственная, в целом напоминает типичную картину, сложившуюся в западной цивилизации в XIX веке. Иными словами, идентификация индивида с властью и международной политикой нации происходит в основном с точки зрения типичных разочарований и неуверенности среднего класса. При этом американское общество в гораздо большей степени является обществом среднего класса, чем любое другое общество западной цивилизации. Что еще более важно, какие бы классовые различия ни существовали, в американском обществе они смягчаются, если не устраняются, общим знаменателем ценностей и устремлений среднего класса. Поэтому идентификация индивида с нацией в терминах разочарований и чаяний среднего класса является почти столь же преобладающей и типичной в американском обществе, как пролетарская идентификация в Советском Союзе. С другой стороны, относительно большая мобильность американского общества открывает широким массам населения пути для социального и экономического совершенствования. Эти возможности в прошлом имели тенденцию поддерживать довольно низкий, по крайней мере в обычное время, эмоциональный накал этой идентификации по сравнению с соответствующими ситуациями в Советском Союзе и национал-социалистической Германии.

Однако в последнее время возникли новые факторы, связанные со страхом повторяющихся экономических кризисов, угрозой мировой революции, символизируемой Коммунистическим Интернационалом, относительным исчезновением географической изоляции и опасностью атомной войны. Таким образом, в пятом десятилетии двадцатого века усилившиеся индивидуальные разочарования и тревоги вызвали более интенсивную идентификацию индивида с властью и международной политикой нации. Если, следовательно, нынешняя тенденция к все большей нестабильности во внутренних и международных делах не будет обращена вспять, Соединенные Штаты, вероятно, будут во все большей степени участвовать в тех тенденциях в современной культуре, которые нашли свои самые крайние проявления в Советской России и национал-социалистической Германии, тенденциях, которые делают для все более полной и интенсивной идентификации индивидуума с нацией. В этой полноте и интенсивности идентификации кроется один из корней жестокости и беспощадности современной международной политики, где национальные стремления к власти сталкиваются друг с другом, поддерживаемые практически всем населением с безусловной преданностью и интенсивностью чувств, которыми в прежние периоды истории могли обладать только вопросы религии.

Внутренняя идентификация в Соединенных Штатах в прошлом была связана в основном с антагонизмом, со стороны наиболее незащищенного сектора среднего класса, против определенных этнических групп, таких как негры или последняя волна пролетарских иммигрантов.

Элементы национальной власти

Каковы факторы, определяющие мощь нации на международной арене? Каковы компоненты того, что мы называем национальной мощью? Если мы хотим определить силу нации, какие факторы мы должны принимать во внимание?

География

Самым стабильным фактором, от которого зависит мощь нации, является география. Соединенные Штаты отделены от других континентов водоемами шириной в три тысячи миль на побережье и более шести тысяч миль на западе — это постоянный фактор, определяющий положение США в мире. Но ошибочно полагать, как это часто делается, что техническое развитие транспорта, коммуникаций и военных действий полностью устранило изолирующий фактор океанов. Этот фактор, конечно, менее важен сегодня, чем пятьдесят или сто лет назад, но с точки зрения силовой позиции Соединенных Штатов все еще имеет большое значение то, что США отделены от континентов Европы и Азии широкими водными просторами, а не граничат непосредственно с Францией, Китаем или Россией. Другими словами, географическое положение Соединенных Штатов остается основополагающим фактором постоянной важности, который должны учитывать во внешней политике все страны, как бы ни отличалось его влияние на политические решения сегодня от того, каким оно было в другие эпохи.

Точно так же, отделение Великобритании от европейского континента небольшим водоемом, Ла-Маншем, является фактором, на который Юлий Цезарь мог повлиять не больше, чем Вильгельм Завоеватель, Филипп II, Наполеон или Гитлер. То, что верно в отношении островного положения Великобритании, верно и в отношении географического положения Италии. Итальянский полуостров отделен от остальной Европы высоким горным массивом Альп, и в то время как долины Альп постепенно спускаются на юг к северо-итальянской равнине, они резко обрываются к северу. Это географическое положение было важным элементом в политических и военных соображениях Италии и других стран в отношении Италии. Ведь при всех известных нам условиях ведения войны такое географическое положение делало чрезвычайно трудным вторжение в Центральную Европу из Италии, в то время как вторжение в Италию с севера было гораздо менее трудным. Вследствие этого вторжения в Италию происходили гораздо чаще, чем вторжения в Италию. От Ганнибала до генерала Кларка этот постоянный географический фактор определял политическую и военную стратегию.

Пиренеи выполняют для международного положения Испании несколько иную, но не менее постоянную функцию. Говорят, что Европа заканчивается на Пиренеях. Пиренеи, делая Испанию труднодоступной для внешнего мира, действительно функционировали как барьер, отгораживая Испанию от основного потока интеллектуальных, социальных, экономических и политических событий, которые преобразовали остальную Европу. Испания также обошла стороной большинство великих политических и военных конфликтов континентальной Европы. Такое положение на обочине континентальной политики, по крайней мере, частично является результатом географической изоляции, которую обеспечивает горный барьер Пиренеев.

Наконец, давайте рассмотрим географическое положение Советского Союза. Советский Союз представляет собой огромный массив суши, который простирается на одну десятую часть земной суши и в два с половиной раза превышает территорию Соединенных Штатов. В то время как от Берингова пролива до Кенигсберга, столицы бывшей Восточной Пруссии, ныне называемой Калининградом, около пяти тысяч миль по воздуху, от Мурманска на Баренцевом море до Ашхабада на северной границе Ирана расстояние вдвое меньше. Эта территориальная протяженность является постоянным источником огромной силы, которая до сих пор препятствовала всем попыткам военного завоевания извне. Этот огромный массив земли затмевает территорию, завоеванную иностранными захватчиками, по сравнению с тем, что еще предстоит завоевать.

Завоевание значительной части страны без перспектив на скорое восстановление обычно ломает волю к сопротивлению завоеванного народа. В этом, как мы видели, заключается политическая цель военного завоевания. Подобные завоевания, особенно при Наполеоне и Гитлере были направлены на само существование России как нации, оказывали скорее стимулирующее воздействие на российское сопротивление. Ибо не только завоеванные части России были малы по сравнению с теми, что остались в империи, но и задача захватчика становилась все более сложной с каждым шагом, который он предпринимал, чтобы обеспечить снабжение все большего числа войск по все более легким коммуникациям в глубине враждебной страны. Вместо того чтобы завоеватель поглощал территорию и набирался сил, скорее территория поглощает завоевателя, истощая его силы.

Другой географический фактор, однако, является одновременно и слабостью, и преимуществом для международного положения Советского Союза. Мы имеем в виду тот факт, что ни высокие горы, ни широкие потоки не отделяют Советский Союз от его западных соседей, а равнины Польши и Восточной Германии являются естественным продолжением Русской равнины. Это означает, что на западной границе России не существует естественного препятствия для вторжения ни со стороны Советского Союза, ни со стороны западных соседей Советского Союза. Таким образом, с XIV века по настоящее время. Белая Русь и самая западная часть собственно России были ареной постоянных натисков и контрударов, полем битвы, на котором встречались Россия и ее западные соседи. Отсутствие естественной границы, то есть границы, предопределенной, подобно итальянской или испанской, географическими факторами, было постоянным источником конфликта между Россией и Западом. Точно так же, но по противоположной причине, возможность существования такой границы между Францией и Германией в виде Рейна, к которой Франция всегда стремилась и которой у нее редко хватало сил достичь, была постоянным источником конфликта между этими двумя странами со времен римлян.

Природные ресурсы

Другим относительно стабильным фактором, который оказывает важное влияние на положение страны по отношению к другим странам, являются природные ресурсы. Начнем с самого элементарного из этих ресурсов — продовольствия. Страна, которая является самодостаточной или почти самодостаточной, имеет большое преимущество перед страной, которая таковой не является и должна иметь возможность импортировать продукты питания, которые она не выращивает, иначе она будет голодать. Именно по этой причине могущество, а во время войны и само существование Великобритании, которая до Второй мировой войны выращивала только 30 процентов продовольствия, потребляемого на Британских островах, всегда зависело от ее способности держать открытыми морские пути, по которым должны были доставляться жизненно важные продовольственные товары. Всякий раз, когда способность импортировать продовольствие ставилась под сомнение, как во время двух мировых войн в результате войны подводных лодок и воздушных атак, сама мощь Великобритании оказывалась под вопросом, а ее выживание как государства — под угрозой.

По этой же причине Германия, хотя и испытывающая гораздо меньший дефицит продовольствия, чем Великобритания, для того, чтобы выжить в войне, должна была преследовать три цели, либо по отдельности, либо в комбинации: во-первых, избежать быстрой победы до того, как ее запасы продовольствия будут исчерпаны. Во-вторых, завоевание или плохие продовольственные «годы» Востока и, в-третьих, уничтожение доступа к заморским источникам продовольствия. В ходе обеих мировых войн Германия не смогла достичь твердой цели.

Блокада, навязав немецкому народу лишения, которые ослабили его волю к сопротивлению, стала одним из существенных факторов победы союзников. Во Второй мировой войне Германия стала практически самодостаточной в отношении продовольствия, причем не столько благодаря завоеваниям, сколько благодаря преднамеренному голоду и откровенному убийству миллионов людей на завоеванных территориях.

Таким образом, дефицит продовольствия собственного производства стал для Великобритании и Германии постоянным источником слабости, которую они должны как-то преодолеть, иначе им грозит потеря статуса великих держав. Страны, обладающие самодостаточностью, такие как США и Россия, не должны отвлекать свою национальную энергию и внешнюю политику от своих основных целей, чтобы убедиться, что их население не будет голодать во время войны. Поскольку в этом отношении они достаточно свободны от беспокойства, они смогли проводить гораздо более решительные и целенаправленные политики, чем это было бы возможно в противном случае. Таким образом, самообеспеченность продовольствием всегда была источником большой силы.

Самообеспеченность продовольствием или его отсутствие — относительно стабильный фактор национальной мощи, но иногда он подвержен решительным изменениям. Могут происходить изменения в потреблении продовольствия, вызванные изменением представлений о питании. Могут произойти изменения в технике сельского хозяйства, которые могут увеличить или уменьшить производство сельскохозяйственной продукции. Выдающимися примерами влияния изменений в сельскохозяйственном производстве на национальную мощь являются, однако, исчезновение Ближнего Востока и Северной Африки как центров силы и превращение Испании из мировой державы в XVI веке в третьесортную державу в XVIII веке.

Все сельскохозяйственные системы Ближнего Востока и Северной Африки были основаны на ирригации. И хотя вряд ли можно доказать, что упадок национальной мощи Вавилона, Египта и арабов был связан с дезорганизацией их ирригационных систем, многое несомненно: упадок их сельскохозяйственных систем, по какой бы причине он ни произошел, сделал непоправимым упадок их национальной мощи. Ведь исчезновение регулируемого орошения превратило большую часть пахотных земель этих регионов в пустыни. Только в Египте естественное орошение Нила сохранило определенную степень плодородия даже после разрушения искусственного орошения.

Что касается Испании, то, хотя упадок ее могущества можно датировать с момента уничтожения Армады Великобританией в 1588 году, ее политический крах стал очевидным только после того, как неправильное правление в XVII и XVIII веках уничтожило значительную часть ее сельского хозяйства в результате масштабной вырубки лесов. В результате прекратились дожди, и обширные регионы северной и центральной Испании превратились в настоящие пустыни.

То, что относится к продовольствию, разумеется, справедливо и для тех природных ресурсов, которые важны для промышленного производства и, в особенности, для ведения войны. Абсолютное и относительное значение, которое природные ресурсы в виде сырья имеют для могущества нации, обязательно зависит от технологии ведения войны, которая практикуется в конкретный период истории. До широкомасштабной механизации войны, когда преобладающей военной техникой был рукопашный бой, существовали и другие факторы, такие как личные качества отдельного солдата, были важнее, чем наличие сырья, из которого изготавливалось оружие. В тот период истории, который длится от начала исторического времени вплоть до XIX века, природные ресурсы играют подчиненную роль в определении мощи нации. С ростом механизации военных действий которая со времен промышленного переворота происходит быстрее, чем за всю предшествующую историю человечества, национальная мощь все больше зависит от контроля над сырьем в мирное и военное время. Не случайно две самые могущественные страны — Соединенные Штаты и Советский Союз — почти полностью обеспечивают себя сырьем, необходимым для современного промышленного производства, и контролируют, по крайней мере, доступ к источникам сырья, которое они сами не производят.

В 1936 году статистика оценила долю ряда основных минералов в промышленном производстве для военных целей и присвоил им следующие значения: уголь — 40; нефть — 20; железо — 15; медь, свинец, марганец, сера — по 4; цинк, алюминий, никель — по 2. За полвека до этого доля угля, несомненно, была бы значительно больше, поскольку в качестве источника энергии он тогда имел лишь небольшую конкуренцию со стороны воды и древесины и никакой — со стороны нефти. То же самое можно было бы сказать и о железе, которое тогда не имело конкуренции со стороны легких металлов и заменителей, таких как пластмассы. Таким образом, не случайно Великобритания, которая была самодостаточной в угле и железе, была единственной великой мировой державой девятнадцатого века.

После Первой мировой войны нефть как источник энергии становилась все более важной для промышленности. Следовательно, страны, обладающие значительными запасами нефти, приобрели влияние на международные дела, которое в некоторых случаях может быть приписано в первую очередь, если не исключительно, этому обладанию. «Одна капля нефти, — говорил Клемансо во время Первой мировой войны, — стоит одной капли крови наших солдат». Появление нефти как незаменимого сырья привело к изменению относительной силы политически ведущих стран. Соединенные Штаты и Советский Союз стали более могущественными, поскольку они самодостаточны в этом отношении, в то время как Великобритания стала значительно слабее, поскольку на Британских островах полностью отсутствуют нефтяные месторождения.

Великобритания, Соединенные Штаты и, на некоторое время, Франция приступили на Ближнем Востоке к тому, что в народе называют «нефтяной дипломатией», то есть к созданию сфер влияния, которые дают им эксклюзивный доступ к нефтяным месторождениям этого региона. Относительно важная роль, которую государства Аравийского полуострова способны играть в международных делах, не связана ни с чем, напоминающим военную мощь. Если не считать их предполагаемой солидарности с мусульманами Африки и остальной Азии, важность арабских государств обусловлена исключительно их контролем над регионами, богатыми нефтью.

Влияние, которое контроль над сырьем может оказать на национальную мощь, и сдвиги в распределении сил, которые он может вызвать, в наши дни наиболее ярко продемонстрированы на примере урана. Всего несколько лет назад контроль или отсутствие контроля над урановыми месторождениями были совершенно не важны для силы нации в международных делах. Автор, которого мы цитировали выше, писавший в 1936 году, даже не упомянул этот минерал в своей оценке относительной военной важности полезных ископаемых. Высвобождение атомной энергии из атома урана и использование этой энергии для ведения войны одновременно изменило фактическую и потенциальную иерархию наций с точки зрения их относительной мощи. Нации, контролирующие месторождения урана, такие как Канада, Чехословакия, Советский Союз и Соединенные Штаты, поднялись в расчетах силы. Другие страны, которые не обладают или не имеют доступа к месторождениям этого минерала, упали.

Промышленный потенциал

Однако пример с ураном иллюстрирует важность другого фактора для могущества нации — промышленного потенциала. Бельгийское Конго обладает огромными запасами высококачественного урана. И хотя этот факт повысил ценность этой колонии как военного приза и, следовательно, ее значение с точки зрения военной стратегии, он не оказал заметного влияния на мощь Бельгии по отношению к другим странам. Ведь в Бельгийском Конго не существует промышленного предприятия, которое могло бы использовать урановые месторождения в промышленных и военных целях. А Бельгия находится слишком далеко от Конго, чтобы в случае войны руда могла быть доставлена в Бельгию для переработки. С другой стороны, для Канады и США обладание ураном означает немедленное, а для Чехословакии и Советского Союза — ненадолго отложенное, огромное увеличение мощи. В этих странах существуют или могут быть построены промышленные предприятия, или они могут быть легко использованы в соседней стране, где уран может быть преобразован в энергию, которая может быть использована в мирное и военное время.

Такую же ситуацию можно проиллюстрировать на примере угля и железа. Соединенные Штаты и Советский Союз черпали значительную часть своей национальной силы из обладания огромным количеством этих двух сырьевых материалов, потому что они также обладают промышленным предприятием, которое может превратить их в промышленные продукты. Советский Союз построил свой завод и все еще находится в процессе его строительства, принеся огромные человеческие и материальные жертвы.

Советский Союз идет на жертвы, потому что понимает, что без промышленного предприятия он не сможет создать и поддерживать военное ведомство, соответствующее его внешней политике. Без этого завода Советский Союз не сможет играть ту важную роль в международной политике, которую он намерен играть.

В качестве хранилища угля и железа Индия следует вплотную за Соединенными Штатами и Советским Союзом. Ее запасы железной руды только в двух провинциях Бихар и Орисса оцениваются в 2,7 миллиарда тонн. Кроме того, производство марганца, необходимого для производства стали, в Индии в 1939 году составило миллион тонн, уступая лишь производству Советского Союза. Но несмотря на эти сырьевые богатства, без которых в наше время ни одна страна не может занять первое место, сегодня Индию нельзя назвать первоклассной державой, даже отдаленно сравнимой с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Причина этого отставания между потенциальными и реальными возможностями державы, которая касается нас в контексте данного обсуждения (другие будут упомянуты позже), заключается в отсутствии промышленного производства, соизмеримого с тем, что было бы возможно в условиях изобилия сырья. Хотя Индия может похвастаться рядом сталелитейных заводов, таких как Tata Iron Works, которые являются одними из самых современных в мире, у нее нет производственного потенциала, особенно для производства готовой продукции, который можно было бы даже сравнить с одной из второразрядных промышленных стран. В 1939 году только три миллиона индийцев, то есть менее I процента всего населения, были заняты в промышленности. Таким образом, мы видим, что Индия обладает в изобилии некоторыми ключевыми сырьевыми материалами, одним из элементов, из которых складывается национальная мощь, и в этом смысле она может рассматриваться как потенциально великая держава. На самом деле, однако, она не станет великой державой до тех пор, пока в ней отсутствуют другие факторы, без которых ни одна нация не может достичь в наше время статуса великой державы. Среди этих факторов промышленный потенциал является одним из самых важных.

Технология современной войны и коммуникаций сделала всестороннее развитие тяжелой промышленности неотъемлемым элементом национальной мощи.

Поэтому было неизбежно, что ведущие промышленные нации были идентичны великим державам, а изменение промышленного ранга, к лучшему или к худшему, сопровождалось или следовало за соответствующим изменением в иерархии власти. До тех пор, пока Великобритания как промышленная нация не имела себе равных, она была самой могущественной нацией на земле, единственной, которая заслуживает звания мировой державы. Упадок Франции как державы по сравнению с Германией, который был очевиден после 1870 года и лишь внешне и временно приостановился в течение десятилетия после Первой мировой войны, был отчасти лишь политическим и военным проявлением индустриального кризиса.

Отсталость Франции и промышленное преобладание Германии на европейском континенте. Когда мы говорим, что Соединенные Штаты в настоящее время являются самой могущественной нацией на земле, мы основываем эту оценку американской мощи прежде всего на ее силе в промышленности.

При любом сравнении потенциальных ресурсов великих держав Соединенные Штаты, даже до гитлеровской войны, значительно превосходили все остальные страны мира по материальной мощи, по масштабам индустриализации, по массе ресурсов, по уровню жизни, по всем показателям производства и потребления. И война, которая практически удвоила американский национальный доход, в то время как она либо разрушила, либо серьезно ослабила все остальные великие державы, чрезвычайно увеличила масштаб, на котором Соединенные Штаты теперь возвышаются над своими собратьями. Как мыши в клетке слона, они с опаской следят за движениями мамонта. Какой у них шанс, если он начнет бросать свой вес, они, которые находятся в некоторой опасности, даже если он решит присесть?

Есть, правда, один вопрос, на который аналитику силы не нужно тратить время, задаваясь вопросом о силе Соединенных Штатов. Если бы сырьевые ресурсы, промышленный потенциал, научные знания, производственные ноу-хау, квалифицированная рабочая сила — если бы только это было составляющими силы, то Соединенные Штаты могли бы в одиночку справиться со всем остальным миром.

В этой связи не следует забывать, что нынешняя американская монополия на атомную бомбу является следствием американской промышленной мощи. Изобретательский гений, технологическое мастерство и качество организации сделали возможным развитие промышленных процессов, которые позволили создать атомную бомбу.

С другой стороны, когда говорят о слабости Советского Союза, опять же имеют в виду, прежде всего, промышленный потенциал страны. Снова процитируем Economist:

Тем, кто оценивает сравнительную силу на основе статистических расчетов национального производства и богатства, не составит большого труда убедить себя в том, что пройдет еще очень много времени, прежде чем Советский Союз сможет «догнать» Запад в каком-либо реальном смысле. Будет спад или нет, среднегодовой объем накопления производственного капитала в Северной Америке в течение многих десятилетий будет намного выше, чем в Советской России. А если страны Западной Европы — включая Германию — найдут путь к некоторой координации производства и ресурсов, то баланс экономических сил будет неумолимо склоняться в сторону Советов.

Военная готовность

Такая способность обусловлена рядом факторов, наиболее значимыми из которых, с точки зрения нашего обсуждения, являются технологические инновации, а также количество и качество вооруженных сил.

Судьба наций и цивилизаций часто определялась разницей в технологии ведения войны, которую уступающая сторона не могла компенсировать другими способами. Европа несла свое могущество на средствах технологии ведения войны, превосходящей технологии Западного полушария, Африки, Ближнего и Дальнего Востока. Добавление пехоты, огнестрельного оружия и артиллерии к традиционному оружию в четырнадцатом и пятнадцатом веках привело к значительным изменениям в распределении власти в пользу тех, кто использовал это оружие раньше своих врагов. Феодалы и независимые города, которые перед лицом этого нового оружия продолжали полагаться на кавалерию и замки, которые до этого времени были практически неуязвимы для прямого нападения, теперь внезапно оказались вытеснены с позиции перевеса.

Два события драматически иллюстрируют эту смену власти, которая в политическом и военном отношении знаменует конец Средневековья и начало современной эпохи истории. Первое — это битвы при Моргартене в 1315 году и при Лаупене в 1339 году, когда армии потерпели катастрофические поражения.

Двадцатилетие ознаменовалось крупными инновациями в технике ведения войны. Они давали, по крайней мере, временное преимущество той стороне, которая их использовала, прежде чем противник сделал это или смог защититься от них. Во-первых, это подводная лодка, которая использовалась в Первой мировой войне Германией в основном против британских судов и, казалось, могла решить исход войны в пользу Германии, пока Великобритания не нашла ответ на эту угрозу в конвое. Во-вторых, это танк, который в значительных и концентрированных количествах использовался британцами, но не немцами, на заключительном этапе Первой мировой войны. Танк дал союзникам один из их активов для победы. В-третьих, стратегическая и тактическая координация военно-воздушных сил с сухопутными и военно-морскими силами внесла большой вклад в превосходство Германии и Японии на начальных этапах Второй мировой войны. Перл-Харбор и катастрофические поражения, которые британцы и голландцы потерпели от рук японцев на суше и на море в 1941 и 1942 годах, были наказанием, которое пришлось заплатить за нудную отсталость перед лицом «более прогрессивного» врага. Если прочитать мрачный обзор британских поражений, который Уинстон Черчилль сделал на секретном заседании парламента 23 апреля.

Поражает тот факт, что все эти поражения на суше, на море и в воздухе имеют один общий знаменатель: пренебрежение к технологии ведения войны, созданной воздушной мощью. Наконец, монополия на атомную бомбу, пока она длится, дает Соединенным Штатам огромное технологическое преимущество с точки зрения военной мощи.

Помимо своевременного использования технологических инноваций, качество военного руководства всегда оказывало решающее влияние на национальную мощь. Могущество Пруссии в XVIII веке было в первую очередь отражением военного гения Фридриха Великого и введенных им стратегических и тактических инноваций. Военное искусство изменилось с момента смерти Фридриха Великого в 1786 году до битвы при Йене в 1806 году, когда Наполеон уничтожил прусскую армию, которая сама по себе была так же хороша и сильна, как и двадцать лет назад. Но, что еще важнее, военного гения не хватало в ее лидерах, которые заново сражались в битвах Фридриха Великого. На другой стороне командовал военный гений, использовавший новые идеи в стратегии и тактике. Это решило вопрос в пользу Франции.

Психология французского Генерального штаба в период между двумя мировыми войнами, связанная с линией Мажино, стала нарицательным словом для обозначения ошибочного стратегического мышления. В то время как тенденции современной технологии, особенно ее тенденция к механизации транспорта и коммуникаций, указывали на вероятность войны передвижения, французский генеральный штаб продолжал мыслить в терминах окопной войны Первой мировой войны. С другой стороны, немецкий генеральный штаб, полностью осознавая стратегические возможности механизированной войны, планировал свои кампании с точки зрения беспрецедентной мобильности. Слияние этих двух концепций, не только во Франции, но и в Польше и Советском Союзе, породило в «блицкриге» превосходство немецкой мощи, которое приблизило Германию к окончательной победе. Интеллектуальный шок и военно-политическое опустошение, вызванное наступлением гитлеровских панцеров и пикирующих бомбардировщиков на польскую кавалерию в 1939 году и на неподвижную французскую армию в 1940 году, положили начало новому периоду военной истории, подобному тому, который начался с вторжения Карла VIII в Италию в 1494 году. Но если итальянским государствам не на кого было опереться, чтобы восстановить свои силы, то во Второй мировой войне превосходящие технологии Соединенных Штатов и превосходящие людские ресурсы Советского Союза обратили стратегические инновации Хайдера на его погибель.

Сила зависит от количества людей и оружия и их распределение между различными марками военного ведомства Нация может иметь хорошие инновации в ведении войны. Ее военные лидеры могут преуспевать в стратегии и тактике, соответствующей новым методам ведения войны. Однако такая нация может быть слабой в военном и, как следствие, в политическом отношении, если она не обладает военным учреждением, которое по своей сверхсиле и силе его составных частей не является ни слишком большим, ни слишком маленьким в свете задач, которые оно может быть призвано выполнять. Должна ли нация, чтобы быть сильной, располагать большой армией или ее могуществу не мешает наличие, по крайней мере в мирное время, большой армии? Устарели ли крупные военно-морские силы, или линкоры и тяжелые крейсера все еще выполняют полезную функцию? Насколько крупное военное ведомство может позволить себе страна с учетом ее ресурсов и обязательств? Требует ли забота о национальной мощи широкомасштабного производства самолетов и других механизированных вооружений в мирное время, или же, учитывая быстрые изменения в технологии, страна должна тратить свои ресурсы на исследования и производство ограниченного количества усовершенствованных видов вооружений?

Правильный или неправильный ответ на такие вопросы количественного характера имеет непосредственное отношение к национальной мощи. Может ли решение в войне быть навязано одним новым оружием, таким как артиллерия, как думали на рубеже пятнадцатого века, или подводная лодка, как думали немцы в Первой мировой войне, или самолет, как широко верили в период между двумя мировыми войнами, или атомная бомба, как многие считают сегодня? Неправильные ответы на некоторые из этих вопросов, данные Великобританией и Францией в период между двумя мировыми войнами, сохранили для них видимость силы в рамках традиционных военных концепций. Но эти ошибки поставили их на грань окончательного поражения в ходе Второй мировой войны, военная техника которой требовала иных ответов на эти вопросы. От качества ответов, которые мы даем на эти и подобные вопросы сегодня, будет зависеть будущее могущество Соединенных Штатов по отношению к другим странам.

Население

Когда мы переходим от материальных факторов и тех, которые состоят из материальных и человеческих элементов, к чисто человеческим факторам, определяющим мощь нации, мы должны различать количественные и качественные компоненты. Если к последним мы относим национальный характер, национальную мораль и качество дипломатии, то о первых следует говорить с точки зрения численности населения.

Конечно, было бы неверно утверждать, что чем больше население страны, тем больше ее мощь. Ведь если бы существовала такая безоговорочная корреляция между численностью населения и национальной мощью, то Китай с населением около 450 миллионов человек был бы самой могущественной страной на Земле, за ним следовала бы Индия с населением около 400 миллионов человек. Советский Союз со 190 миллионами и Соединенные Штаты со 145 миллионами занимали бы третье и четвертое места, соответственно. Хотя нет оснований считать страну более могущественной, потому что ее население больше, чем у большинства других стран, все же верно, что ни одна страна не может оставаться или стать первоклассной державой, если она не принадлежит к числу более густонаселенных государств Земли. Без большого населения невозможно создать и поддерживать в рабочем состоянии промышленные предприятия, необходимые для успешного ведения современной войны; вывести в поле большое количество боевых групп для ведения боевых действий на суше, на море и в воздухе; и, наконец, пополнить кадры войск, значительно более многочисленных, чем боевые, которые должны снабжать последние продовольствием, средствами транспорта и связи, боеприпасами и оружием.

Сравнение населения Соединенных Штатов с населением Австралии и Канады наглядно продемонстрирует связь между численностью населения и национальной мощью. Сегодня в Австралии на площади чуть меньше трех миллионов квадратных миль проживает около семи с половиной миллионов человек, а население Канады на площади почти три с половиной миллиона квадратных миль составляет около двенадцати миллионов. С другой стороны, в Соединенных Штатах, которые по площади меньше Австралии и Канады, проживает 145 миллионов человек, что более чем в девятнадцать раз больше, чем в Австралии, и более чем в двенадцать раз больше, чем в Канаде. С населением Австралии или Канады Соединенные Штаты никогда не смогли бы стать самой могущественной нацией на земле. Волны массовой иммиграции в девятнадцатом и первые два десятилетия двадцатого века принесли в Соединенные Штаты этот элемент национальной мощи. Если бы Закон об иммиграции 1924 года, ограничивающий иммиграцию в США 150 000 человек в год, был принят на сто или даже пятьдесят лет раньше, тридцать шесть или двадцать семь миллионов человек, соответственно, не смогли бы поселиться в США, и они и их потомки были бы потеряны для Соединенных Штатов.

К 1874 году оно выросло до сорока миллионов, а к 1924 году — до 114 миллионов. В течение этого столетия доля иммиграции в приросте американского населения в среднем составляла около 30 %, приближаясь к 40 % в период 1880–1910 годов. Иными словами, наиболее впечатляющий рост американского населения совпадает с абсолютными и относительными пиками иммиграции. Таким образом, свободная иммиграция с 1824 года и, в особенности, с 1874 по 1924 год, несет главную ответственность за изобилие рабочей силы, которая так много значила для национальной мощи Соединенных Штатов в войне и мире. Без этой иммиграции население Соединенных Штатов вряд ли составило бы более половины того, что есть сегодня. Следовательно, национальная мощь Соединенных Штатов уступала бы той, что составляет сегодня 145 миллионов человек.

Поскольку численность населения является одним из факторов, на которых зиждется национальная мощь, и поскольку мощь одной нации всегда относительна к мощи другой, относительная численность населения стран, конкурирующих за власть, относительные темпы их роста заслуживают пристального внимания.

Германия имеет примерно такое же соотношение между Германией и Францией, то есть три к одному, и уже долгое время движется в этом направлении. Рассматривая ситуацию, сложившуюся к началу Первой мировой войны, исключительно с точки зрения демографических тенденций, Германия могла считать, что время на стороне России, Франция — на стороне Германии, а Австрия и Россия, по другим, уже упомянутым причинам, могли полагать, что отсрочка конфликта будет на руку противнику. Таким образом, все действующие лица, за исключением Великобритании, имели собственные причины предпочесть войну в 1914 году мирному урегулированию, которое они могли рассматривать не как окончательное, а лишь как передышку перед неизбежным сведением счетов.

Как сдвиги в распределении власти в Европе в новейшей истории примерно дублировались изменениями в демографических тенденциях, так и появление Соединенных Штатов в качестве центра великой силы Запада, занявшего место Западной и Центральной Европы, можно прочесть в цифрах населения соответствующих соимперий. В 1870 году население Франции, а также Германии превышало население Соединенных Штатов. Однако в 1940 году население Соединенных Штатов увеличилось на 100 миллионов человек, в то время как совокупный прирост населения Франции и Германии за тот же период составил всего тридцать один миллион.

Из сказанного до сих пор очевидно, что при попытке оценить распределение силы на фрттуре прогнозирование демографических тенденций играет важную роль. При прочих равных условиях значительное сокращение численности населения страны по сравнению с ее конкурентами на международной арене означает уменьшение национальной мощи, а значительное увеличение, при сходных условиях, — увеличение национальной силы. Когда в конце девятнадцатого века Британская империя была единственной существующей мировой державой, ее население составляло около 400 миллионов человек, то есть примерно одну четвертую часть всего населения мира. В 1946 году оно приблизилось к 550 миллионам. Поскольку население Индии оценивается в 400 миллионов человек, эти цифры иллюстрируют огромную потерю национальной мощи только с точки зрения численности населения, которую понесла бы Британская империя в случае потери Индии.

Предполагая продолжение прошлых тенденций без вмешательства войны или природных катастроф и принимая за точку отсчета 1970 год, эксперты по народонаселению прогнозируют значительный рост населения Соединенных Штатов, Советского Союза, стран Восточной и Южной Европы и значительное сокращение рабочей силы в странах Западной и Центральной Европы. Согласно этим прогнозам, к 1970 году население Объединенного государства вырастет по меньшей мере до 155 миллионов, Советского Союза — до 250 миллионов, в то время как население Великобритании сократится с 47 миллионов в 1945 году до примерно 40 миллионов, а Франции — с 40 миллионов до 35 миллионов. Если этот сдвиг в численности населения произойдет, то Советский Союз будет иметь большее население, чем Германия, Великобритания, Франция и остальные страны Западной и Центральной Европы вместе взятые, а население Советского Союза и его сателлитов превысит население остальной Европы. Если страны, активно участвующие в защите западной цивилизации, смогут в 1970 году сохранить свою нынешнюю численность рабочей силы, в то время как страны российской орбиты к тому времени увеличат ее примерно на две пятых, то это будет результатом прироста населения Соединенных Штатов и Южной Европы.

Подписание Симлского соглашения — мирного договора между Индией и Пакистаном (1972 год)

С точки зрения численности населения, позиция Соединенных Штатов в 1970 году все еще будет демонстрировать значительную силу по сравнению с Западной Европой из-за ожидаемых потерь последней. Но по сравнению с тенденцией роста населения в Латинской Америке, положение Соединенных Штатов находится на пути к ухудшению. Латинская Америка демонстрирует самые высокие темпы прироста населения среди всех крупных регионов мира.

Нация с относительно большим количеством населения с максимальной потенциальной полезностью для военных и производственных целей (примерно от двадцати до сорока лет) будет иметь преимущество в силе перед нацией, в населении которой относительно преобладают старшие возрастные группы. Если ожидаемые тенденции материализуются, то общая численность населения Соединенных Штатов в период с 1945 по 1970 год увеличится почти на 20 процентов, в то время как возрастная группа максимальной потенциальной полезности увеличится всего на 9 процентов. За тот же период общая численность населения Советского Союза увеличится примерно на 35 %, а рассматриваемая возрастная группа — примерно на 20 %.

Вторя Августу и его преемникам на троне Римской империи, Уинстон Черчилль, будучи премьер-министром Великобритании, выразил свою тревогу по поводу иной ситуации, в которой оказалась Великобритания в этом отношении. Он высказался по этому поводу в своем радиообращении от 22 марта 1943 года:

Одна из самых мрачных тревог, которая одолевает тех, кто заглядывает на тридцать, сорок или пятьдесят лет вперед, а в этой области будущее видно слишком ясно, — это сокращение рождаемости. Через тридцать лет, если нынешние тенденции не изменятся, уменьшившемуся трудоспособному и боеспособному населению придется содержать и защищать почти вдвое больше стариков; через пятьдесят лет положение будет еще хуже. Если наша страна хочет сохранить свое высокое место и выжить в качестве великой державы, способной удержать свои позиции под внешним давлением, необходимо всеми средствами поощрять наших людей к созданию больших семей.

Национальный характер

Из трех человеческих факторов качественного характера, влияющих на национальную мощь, национальный характер и национальная мораль выделяются как своей неуловимостью с точки зрения рационального прогноза, так и своим постоянным и зачастую решающим влиянием на вес, который нация способна положить на чашу весов международной политики. Нас не интересует вопрос о том, какие факторы ответственны за развитие национального характера. Нас интересует лишь тот факт — спорный, но, как нам кажется, неоспоримый — что определенные качества интеллекта и характера встречаются чаще и ценятся выше в одной нации, чем в другой. Эти качества отличают одну нацию от других и демонстрируют высокую степень устойчивости к изменениям. Несколько примеров, взятых наугад, проиллюстрируют этот тезис.

Разве это не неоспоримый факт, что, как отмечали Джон Дьюи и многие другие, Кант и Гегель так же типичны для философской традиции Германии, как Декарт и Вольтер для французского ума, как Локк и Берк для политической мысли Великобритании, как Уильям Джеймс и Джон Дьюи для типично американского подхода к интеллектуальным проблемам? И можно ли отрицать, что эти философские различия являются лишь выражением, на самом высоком уровне абстракции и систематизации, фундаментальных интеллектуальных и моральных черт, которые проявляются на всех уровнях мышления и действия и которые придают каждой нации ее безошибочное своеобразие? Механистическая рациональность и систематическое совершенство философии Декарта появляются в трагедиях Корнеля и Расина не реже, чем в рационалистическом. Они вновь появляются в стерильности академического формализма, который характеризует большую часть современной интеллектуальной жизни Франции. Они вновь появляются в десятках мирных планов, логически совершенных, но неосуществимых, в которых преуспело французское государство в период между двумя мировыми войнами. С другой стороны, черта интеллектуального любопытства, которую Юлий Цезарь обнаружил у галлов, на протяжении веков оставалась отличительной чертой французского ума.

Описание американского национального характера, как оно вытекает из «Демократии в Америке» де Токвиля, не потеряло своей актуальности из-за вмешательства более чем столетия Нерешительность американского прагматизма между неявным догматическим идеализмом и упованием на успех как меру истины отражается в колебаниях американской дипломатии между «четырьмя свободами» и Атлантической хартией, с одной стороны, и «дипломатией доллара», с другой.

Существование и стабильность китайского национального характера вряд ли можно отрицать. Что касается России, то сопоставление двух опытов с разницей почти в столетие станет ярким доказательством устойчивости определенных интеллектуальных и моральных качеств.

Бисмарк писал в своих мемуарах: во время моего первого пребывания в Петербурге в 1859 году у меня был пример еще одной русской особенности. В первые весенние дни у всех придворных был обычай прогуливаться в Летнем саду между Павловским дворцом и Невой. Там император заметил часового, стоявшего посреди травы; на вопрос, почему он там стоит, солдат мог ответить только: «Таков мой приказ». Этот вопрос обсуждался при дворе и дошел до слуг. Один из них, пожилой пенсионер, выступил вперед и заявил, что его отец однажды сказал ему, когда они проходили мимо часового в Летнем саду: «Вот он, все еще стоит, охраняя цветок; на этом месте императрица Екатерина однажды заметила подснежник, расцветший необычно рано, и приказала не срывать его». Это повеление было исполнено: на этом месте поставили часового, и с тех пор он стоит там круглый год. Подобные истории вызывают у нас смех и критику, но они являются выражением той элементарной силы и упорства, от которых зависит сила русской натуры в ее отношении к остальной Европе. Это напоминает нам о часовых во время наводнения в Санкт-Петербурге в 1825 году и на Шипкинском перевале в 1877 году; не получив облегчения, первые утонули, вторые замерзли насмерть на своих постах.

Национальный характер не может не влиять на национальную власть; ведь те, кто действует от имени нации в мире и войне, формулирует, проводит и поддерживает ее политику, избирается и избирает, формирует общественное мнение, производит и потребляет — все они в большей или меньшей степени несут на себе отпечаток тех интеллектуальных и моральных качеств, которые составляют национальный характер. Элементарная сила и упорство русских, индивидуальная инициатива и изобретательность американцев, недогматический здравый смысл британцев, дисциплина и тщательность немцев — вот некоторые из качеств, которые проявляются, к лучшему или к худшему, во всех индивидуальных и коллективных действиях, в которых могут участвовать члены нации. Вследствие различий в национальном характере, правительства Германии и России, смогли начать внешнюю политику, которую американское и британское правительства были бы неспособны проводить, и наоборот. Антимилитаризм, неприятие постоянных армий и обязательной военной службы — постоянные черты характера американской и британской наций. Однако те же самые институты и виды деятельности на протяжении веков занимали высокое место в иерархии ценностей Пруссии, откуда их престиж распространялся на всю Германию. В России традиция подчинения власти правительства и традиционный страх перед иностранцами сделали большие постоянные военные учреждения приемлемыми для населения.

Таким образом, национальный характер дал Германии и России первоначальное преимущество в борьбе за власть, поскольку они могли в мирное время превратить большую часть своих национальных ресурсов в инструменты войны. С другой стороны, нежелание американского и британского народов рассматривать такую трансформацию, особенно в больших масштабах и в отношении рабочей силы, за исключением очевидной национальной чрезвычайной ситуации, наложило серьезное препятствие на тактику и стратегию американской и британской внешней политики. Правительства, такие как нацистское, могут планировать, готовить и вести войну в любой момент по своему усмотрению. В частности, они могут начать превентивную войну в любой момент, когда это покажется им наиболее благоприятным для их дела. Правительства, такие как американское, находятся в этом отношении в гораздо более сложной ситуации и имеют гораздо меньше свободы действий. Сдерживаемые явным антимилитаризмом своих народов, они должны придерживаться более осторожного курса во внешних делах. Зачастую имеющаяся в их распоряжении военная мощь не соответствует тем политическим обязательствам, которые налагает на них забота о национальных интересах. Другими словами, у них не будет вооруженной мощи, необходимой для поддержки их политики. Когда они вступают в войну, они, как правило, делают это на условиях своих врагов. Они должны полагаться на другие черты национального характера и на другие компенсирующие факторы, такие как географическое положение и промышленный потенциал, чтобы перенести начальный период слабости и неполноценности к окончательной победе. Таковы могут быть последствия характера нации, во благо или во зло.

Наблюдатель на международной арене, пытающийся оценить относительную силу различных государств, должен принимать во внимание национальный характер, как бы трудно ни было оценить столь неуловимый и неосязаемый фактор. Неспособность сделать это приведет к ошибкам в суждениях и политике, как, например, обесценивание восстановительной силы Германии после Первой мировой войны и недооценка стойкости России в 1941—42 годах. Версальский договор мог ограничить Германию во всех других инструментах национальной власти, таких как территория, источники сырья, промышленный потенциал и военное строительство. Но он не мог отнять у Германии те качества интеллекта и характера, которые позволили ей в течение двух десятилетий восстановить утраченное и стать сильнейшей военной державой мира. Практически единодушное мнение военных экспертов, которые в 1942 году дали русской армии всего несколько месяцев на сопротивление, возможно, было правильным с чисто военной точки зрения, такой как военная стратегия, мобильность, промышленные ресурсы и тому подобное. Однако это экспертное мнение было явно ошибочным, поскольку недооценивало тот фактор «элементарной силы и упорства», который более здравый рассудок признал великим источником русской стойкости.

Пессимизм, который в 1940 году лишил Великобританию шанса на выживание, коренился в аналогичном пренебрежении или неправильном понимании национального характера британского народа.

Мы уже упоминали в другом контексте о том презрении, с которым немецкие лидеры относились к американской мощи перед Второй мировой войной. Интересно отметить, что точно такая же ошибка и по той же причине была допущена немецкими лидерами во время Первой мировой войны. Так, в октябре 1916 года министр военно-морского флота Германии оценил значение присоединения Соединенных Штатов к союзникам как «нулевое», а другой немецкий министр того периода заявил в парламентской речи, уже после того, как Соединенные Штаты фактически вступили в Первую мировую войну на стороне союзников: «Американцы не умеют плавать и не умеют летать, американцы никогда не придут». В обоих случаях немецкие лидеры недооценивали американскую мощь, обращая внимание исключительно на качество военного истеблишмента в конкретный момент, на антимилитаризм американского характера и на фактор географического расстояния. Они полностью игнорировали такие качества американского характера, как индивидуальная инициатива, дар к импровизации и техническое мастерство, которые, вместе с другими материальными факторами и при благоприятных условиях, могли бы более чем перевесить недостатки географической удаленности и обветшалости военной базы.

С другой стороны, вера многих экспертов, по крайней мере до Сталинградской битвы, в непобедимость Германии черпала свою силу из материальных факторов, а также из некоторых аспектов немецкого национального характера, которые, казалось, благоприятствовали полной победе. Эти эксперты пренебрегали другими аспектами национального характера немецкого народа, в частности, отсутствием у него умеренности. От императоров средневековья и военачальников Тридцатилетней войны до Вильгельма II и Гитлера этот недостаток умеренности оказался единственной фатальной слабостью немецкого национального характера. Не умея сдерживать цели и действия в рамках возможного, немцы раз за разом растрачивали и в конечном итоге разрушали национальную мощь Германии, построенную на других материальных и человеческих факторах.

Национальный моральный дух

Хотя определенные черты национального характера могут легко проявиться в моральном духе народа в определенный момент истории, например, здравый смысл британцев, индивидуализм французов, стойкость русских, из характера нации нельзя сделать вывод о том, каким может быть моральный дух этой нации при определенных обстоятельствах. Национальный характер американского народа, по-видимому, в определенной степени подходит для того, чтобы играть роль первоклассной державы в условиях середины двадцатого века. Однако никто не может с какой-либо степенью уверенности предсказать, каким будет национальный моральный дух американского народа в условиях, которые преобладали в различных воюющих странах Европы и Азии на определенных этапах Второй мировой войны и в послевоенные годы. Также невозможно предугадать реакцию британского народа на повторение опыта Второй мировой войны. Однажды они выстояли под «блицем» и V-образным оружием. Смогут ли они выстоять во второй раз? А как насчет атомной бомбы? Подобные вопросы можно задать всем странам, и рациональных ответов на них нет.

Американская национальная мораль, в частности, была в последние годы объектом поисков спекуляций внутри страны и за рубежом; ведь американская внешняя политика и, через нее, вес американской силы в международных делах в особой степени зависит от настроений американского общественного мнения, выражающихся в голосах Конгресса, результатах выборов, опросах и тому подобном. Вступят ли Соединенные Штаты в Организацию Объединенных Наций? Примет ли Конгресс британский заем? Поддержит ли Конгресс план Маршалла для Европы? Насколько далеко готов зайти Конгресс в оказании помощи Турции? Если бы в Турцию вторглась иностранная армия, было бы большинство Конгресса готово принять объявление войны? Главный фактор, от которого зависели или зависят ответы на эти вопросы, — это состояние национального морального духа в решающий момент.

Национальная мораль любого народа, очевидно, сломается в определенный момент. Для разных народов и при разных обстоятельствах этот перелом наступает по-разному. Некоторые народы будут приближены к точке перелома огромными и бесполезными потерями в войне, как, например, французы после Нивельского наступления 1917 года в Шампани. Одного большого поражения будет достаточно, чтобы подорвать национальный боевой дух других, как, например, поражение, которое итальянцы потерпели в 1917 году при Капоретто и которое стоило им трехсот тысяч человек пленных и столько же дезертиров. Моральный дух других, таких как русские в 1917 году, сломается под воздействием сочетания огромных военных потерь в людях и территориях и бесхозяйственности самодержавного правительства Моральный дух других будет только медленно снижаться. Так было с германцами на быстрой стадии Второй мировой войны, когда ряд руководителей армии и бывших высокопоставленных чиновников отказались от проигранного дела, в то время как народные массы продолжали до самого момента, когда Гитлер, по сути, вступил в свои права. Это сохранение морального духа Германии в 1945 году при самых неблагоприятных обстоятельствах особенно наглядно демонстрирует непредсказуемость таких коллективных реакций. При гораздо менее серьезных обстоятельствах национальный моральный дух Германии рухнул в ноябре 1918 года, и этот прецедент должен был предвещать аналогичный крах немецкого морального духа летом 1944 года, после вторжения союзников во Францию.

Хотя национальный моральный дух подвергается окончательному испытанию во время войны, он важен всякий раз, когда сила нации направлена на решение международной проблемы. Это важно отчасти из-за ожидаемого влияния национального морального духа на военную мощь, отчасти потому, что национальный моральный дух влияет на решимость, с которой правительство проводит свою внешнюю политику. Любая часть населения, которая чувствует себя постоянно лишенной своих прав и полноценного участия в жизни нации, будет иметь тенденцию к более низкому национальному моральному духу, быть менее «патриотичной», чем те, кто не страдает от таких недостатков. То же самое, вероятно, будет справедливо и в отношении тех, чьи жизненные устремления расходятся с постоянной политикой, проводимой большинством или правительством. Когда глубокие разногласия раздирают народ, народная поддержка, которую можно заручиться для проведения внешней политики, всегда будет шаткой и фактически незначительной, если успех или неудача внешней политики имеет прямое отношение к вопросам внутренней борьбы.

Автократические правительства, которые при выработке своей политики не учитывают пожелания народа, не могут рассчитывать на большую поддержку своей внешней политики со стороны населения. Так было в таких странах, как царская Россия и Австрийская монархия. Пример Австрии особенно поучителен. Многие внешние политики этой страны, особенно в отношении славянских народов, были направлены на ослабление последних, чтобы лучше сдерживать славянские народности, живущие под властью Австрии. Как следствие, эти славянские народности были склонны в лучшем случае безразлично относиться к внешней политике своего собственного правительства, а в худшем — активно поддерживать политику славянских правительств, направленную против них самих. Поэтому неудивительно, что во время Первой мировой войны целые славянские части австро-венгерской армии перешли на сторону русских. Правительство осмеливалось использовать других только против неславянских врагов, таких как итальянцы. По аналогичным причинам во время Первой мировой войны немецкая армия использовала эльзасские части против русских, а польские — против французов.

Советский Союз имел подобный опыт отсутствия морального духа во время Второй мировой войны, когда некоторые части, состоящие из украинцев и казаков, дезертировали к немцам и сражались с русскими армиями. Великобритания имела такой же опыт с Индией, чья национальная энергия неохотно и с оговорками поддерживала внешнюю политику своего чужеземного хозяина, если она, подобно Бозе и его последователям во время Второй мировой войны, приходила на помощь врагу чужеземного хозяина. Наполеону и Хайдеру пришлось узнать, к своему ужасу, что среди трофеев иностранного завоевания не всегда можно найти народную поддержку политики завоевателя. Количество и сила поддержки, которую Хайдер, например, нашел среди завоеванных народов Европы, находились в обратном соотношении с качеством национальной морали конкретного народа.

Французская власть до и во время Второй мировой войны страдала от этой слабости. С момента прихода Гитлера к власти шаткая внешняя политика французских правительств, быстро сменявших друг друга и скрывавших свое бессилие за идеологией статус-кво, который они не хотели и не могли защищать, уже ослабила национальную мораль французского народа в целом. Кризисы 1938—39 годов, с постоянно возобновляющейся угрозой войны и всеобщей мобилизацией для ее ведения, а затем успехи Гитлера, демобилизация и все более шаткий мир, внесли мощный вклад в общее падение морального духа французов. Хотя упадок был повсюду, фактический крах наблюдался только в двух важных секторах французского общества. С одной стороны, столкнувшись с определенными ограничениями своих полномочий социальным законодательством, значительные группы французской верхушки объединились под лозунгом «Скорее Гитлер, чем Блюм!». Хотя Гитлер угрожал положению Франции в Европе и самому ее существованию как государства, эти группы не могли от всего сердца поддержать французскую внешнюю политику, противостоящую Гитлеру. После завоевания Франции они выступали скорее за господство Гитлера над Францией, чем за ее освобождение от иностранного диктатора. С другой стороны, коммунисты по разным причинам подрывали национальный дух Франции до тех пор, пока Хайдер боролся только с капиталистами Запада. Только после того, как он напал на Советский Союз, они внесли новую силу в национальный дух Франции, оказавшись в авангарде сопротивления против захватчика.

Однако, каким бы непредсказуемым ни было качество национального морального духа, особенно в момент большого кризиса, есть очевидные ситуации, когда национальный моральный дух, скорее всего, будет высоким, в то время как при некоторых других условиях шансы в пользу низкого состояния национального морального духа. В целом можно сказать, что чем более тесно народ отождествляет действия и цели своего правительства, особенно, конечно, во внешней политике, тем выше шансы на то, что национальный дух будет высоким, и наоборот. Поэтому только тех, кто ошибочно думает о современном тоталитарном государстве в терминах автократий восемнадцатого и девятнадцатого веков, может удивить тот факт, что в нацистской Германии национальная мораль была высокой почти до последнего. Он снижался медленно, а не рухнул внезапно, как это произошло в ноябре 1918 года. Подавляющая часть российского народа, несмотря на тяжелейшие испытания в условиях войны и мира, неизменно демонстрировала высокий уровень национального морального духа.

Современное тоталитарное государство смогло заполнить разрыв между правительством и народом, который был характерен для монархий XVIII и XIX веков, с помощью использования демократических символов, тоталитарного контроля над общественным мнением и политики, реально или кажущейся выгодной народу. Практически вся национальная энергия течет по каналам, выбранным правительством, и отождествление личности с государством, которое мы признали одной из характеристик современной политики, под воздействием тоталитаризма достигает интенсивности религиозного пыла. Поэтому до тех пор, пока тоталитарные правительства дуги или кажутся успешными, или, по крайней мере, могут сохранять надежду на успех, они могут рассчитывать на решительную поддержку своих народов в отношении проводимой ими внешней политики.

То, чего тоталитаризм может достичь только силой, мошенничеством и обожествлением, демократия должна стремиться достичь через свободное взаимодействие народных интересов мудрым и ответственным правительством. Там, где правительство не в состоянии предотвратить перерастание этого взаимодействия в классовые, расовые или религиозные конфликты, ведущие к расколу национального сообщества на враждующие группы, национальный моральный дух, скорее всего, будет низким, по крайней мере, среди пострадавших групп, если не среди всего народа. Политика Франции до и во время Второй мировой войны иллюстрирует этот момент. Также как и слабость внешней политики в мирное и военное время стран, где феодальные аристократии контролируют правительство и угнетают народ, таких как Испания, Португалия и многочисленные латиноамериканские страны. Правительства таких стран никогда не могут решительно выбирать и преследовать свои внешние цели, даже под угрозой войны, потому что они никогда не могут быть уверены в поддержке своих народов. Они постоянно опасаются, как бы внутренняя оппозиция не воспользовалась трудностями и неудачами на международной арене для свержения режима. Однако там, где правительство выступает в качестве рупора и исполнителя народной воли, национальный моральный дух, скорее всего, будет отражать реальное соответствие между народными чаяниями и действиями правительства. Национальная мораль Дании после оккупации Германии — это не менее яркая иллюстрация, чем национальный моральный дух Германии до поражения под Сталинградом.

В конечном счете, сила нации с точки зрения ее национальной морали заключается в качестве ее правительства. Правительство, которое действительно является представительным, не только в смысле парламентского большинства, но прежде всего в смысле способности перевести невнятные убеждения и чаяния народа в международные цели и политику, имеет наилучшие шансы мобилизовать национальную энергию в поддержку этих целей и политики. Поговорку о том, что свободные люди сражаются лучше, чем рабы, можно усилить до утверждения, что страны с хорошим управлением, скорее всего, будут иметь более высокую национальную мораль, чем страны с плохим управлением. Качество государственного управления.

Правительство, безусловно, является источником силы или слабости в отношении большинства, от которых зависит национальная мощь, особенно с учетом влияния деятельности правительства на природные ресурсы, промышленный потенциал, среднюю военную готовность.

Качество дипломатии

Качество дипломатии нации объединяет эти различные факторы в единое целое, придает им направление и вес, пробуждает их дремлющий потенциал, впуская в них дыхание реальной силы. Ведение внешних дел страны ее дипломатами является для национальной мощи в мире тем же, чем военная стратегия и тактика ее военачальников являются для национальной мощи в войне. Это искусство приведения различных элементов национальной мощи в действие с максимальным эффектом в тех точках международной ситуации, которые касаются национальных интересов самым непосредственным образом.

Дипломатия, можно сказать, является мозгом национальной мощи, как национальная мораль — ее душой. Если ее зрение затуманено, суждения несовершенны, а решимость слаба, то все преимущества географического положения, самообеспеченности продовольствием, сырьем и промышленным производством, военной готовности, численности и качества населения в долгосрочной перспективе мало помогут нации. Нация, которая может похвастаться всеми этими преимуществами, но не дипломатией, соизмеримой с ними, может добиться временных успехов за счет веса своих природных активов. В долгосрочной перспективе она, скорее всего, растратит эти природные активы, используя их неполноценно, с перерывами и впустую для достижения международных целей страны.

В конечном счете, такая нация должна уступить нации, чья дипломатия способна максимально использовать все другие элементы силы, имеющиеся в ее распоряжении, и таким образом компенсировать своим превосходством недостатки в других областях. Используя силовой потенциал нации с максимальной пользой, компетентная дипломатия может увеличить мощь нации сверх того, что можно было бы предположить с учетом всех остальных факторов вместе взятых. Часто в истории Голиаф без мозгов и души был сражен и убит Давидом, у которого было и то, и другое. Дипломатия высокого качества приведет цели и средства внешней политики в гармонию с имеющимися ресурсами национальной мощи. Она задействует скрытые источники национальной силы и полностью и надежно преобразует их в политические реалии. Она в свою очередь увеличивает независимый вес определенных факторов, таких как промышленный потенциал, военная готовность, национальный характер и мораль. Именно по этой причине национальная мощь склонна подниматься на высоту, реализуя все свои потенциальные возможности, особенно во время войны, когда цели и средства политики четко определены.

Соединенные Штаты Америки в период между двумя мировыми войнами представляют собой яркий пример того, как потенциально могущественная нация играла второстепенную роль в мировой политике и использовала свой внешнеполитический потенциал для решения международных проблем.

Если говорить о силе США на международной арене, то географические преимущества, природные ресурсы, промышленный потенциал, размер и качество населения могли бы не существовать вообще, и американская дипломатия действовала так, как будто их не существовало.

Трансформация, которой подверглась американская внешняя политика в последние годы, не дала окончательного ответа на вопрос, хочет ли американская дипломатия и в какой степени она способна трансформировать потенциал национальной мощи в политическую реальность. В статье, озаглавленной «Империализм или безразличие», лондонский «Экономист» ставит тот же вопрос для нашего времени. После перечисления факторов, которые, взятые сами по себе, сделали бы Соединенные Штаты самой могущественной нацией на земле, Economist продолжает:

Но хотя эти вещи и являются важными составляющими, это еще не все, что нужно для того, чтобы стать великой державой. Необходимо также желание и способность использовать экономические ресурсы для поддержки национальной политики. Правители Советской России… вряд ли, по крайней мере, в ближайшем поколении, будут иметь на руках такие же хорошие карты, как американцы, но природа их системы сосредоточенной власти и железной цензуры позволяет им вести игру на силу. На руках у американцев все козыри, но будет ли хоть один из них когда-нибудь разыгран? И с какой целью?

Классическим примером страны, которая, будучи в других отношениях безнадежно проигравшей, вернулась к вершинам власти главным образом благодаря своей блестящей дипломатии, является Франция в период с 1890 по 1914 год. После поражения в 1870 году от Германии Франция была второсортной державой, и государственная политика Бисмарка, изолировав ее, сохранила это положение. После отставки Бисмарка в 1890 году внешняя политика Германии отвернулась от России и не желала ослаблять подозрения Великобритании. Французская дипломатия в полной мере воспользовалась этими ошибками немецкой внешней политики. В 1894 году Франция добавила военный союз к политическому взаимопониманию, достигнутому «с Россией в 1891 году; в 1904 и 1912 годах она заключила неофициальные соглашения с Великобританией. Созвездие 1914 года, в котором Франции помогали мощные союзники, а Германия была покинута одним из них и обременена слабостью других, было в основном делом рук плеяды блестящих французских дипломатов.

В период между двумя мировыми войнами Румыния была обязана своей способностью играть роль в международных делах, значительно превосходящую ее реальные ресурсы, в основном личности одного человека, ее министра иностранных дел. Аналогичным образом, такая маленькая и неустойчиво расположенная страна, как Бельгия, была обязана значительной частью власти, которую она смогла реализовать в XIX веке, двум проницательным и активным королям, Липоиду I и Леопольду II. Взлеты и падения британской власти дозировано связаны с изменениями в качестве британской дипломатии.

Что было бы с Францией, если бы не государственная политика Ришелье, Мазарина и Талейрана? Каким было бы могущество Германии без Бисмарка? Италия — без Кавура? А чем могущество молодой американской республики не обязано Франклину, Джефферсону, Мэдисону, Джею, Адамсам, послам и государственным секретарям?

Нации должны полагаться на качество своей дипломатии, чтобы действовать как катализатор различных факторов, составляющих их силу. Другими словами, эти различные факторы в том виде, в котором они привносятся в межнациональную проблему, являются тем, что называется силой нации. Следовательно, это крайне важно, чтобы качество дипломатической службы было постоянным. А постоянное качество лучше всего обеспечивается зависимостью от традиций и институтов, а не от спорадического появления выдающихся личностей. Именно традициям Великобритания обязана относительным постоянством своей власти со времен Генриха VIII до Первой мировой войны. Какими бы ни были прихоти и недостатки ее королей и министров, традиции ее правящего класса и, в последние времена, ее профессиональной дипломатической службы смогли, несмотря на несколько заметных исключений, сформировать предпосылки национальной мощи, которыми была наделена Великобритания, в величие ее фактической мощи. Не случайно, когда, благодаря дипломатии Стэнли Болдуина и Невилла Чемберлена, британская мощь достигла своей низшей точки за многие века, профессионалы Министерства иностранных дел практически не влияли на проведение британской внешней политики, а два человека, в основном ответственные за нее, были, с точки зрения семейных традиций, бизнесменами и новичками в аристократии, которая веками правила Великобританией. В лице Уинстона Черчилля, выходца из правящей семьи, аристократические традиции были вновь применены к национальной мощи Великобритании. Сегодня институциональное совершенство британской дипломатической службы проявляется в умении, с которым Великобритания отступает от Индии и приводит свои обязательства по всему миру в гармонию с уменьшенными ресурсами своей национальной мощи.

С другой стороны, Германия была обязана своим могуществом демоническому гению двух людей — Бисмарка и Гитлера. Поскольку личность и политика Бисмарка сделали невозможным развитие традиций и институтов, которые могли бы увековечить разумное ведение внешней политики Германии, его исчезновение с политической сцены в 1890 году стало сигналом к глубокому и постоянному падению качества немецкой дипломатии. Последовавшее за этим ухудшение международного положения Германии достигло кульминации в том военном затруднении, с которым она столкнулась в Первой мировой войне. В случае с Бектлером сила и слабость немецкой дипломатии заключалась в сознании самого фюрера. Победы, которые немецкая дипломатия одержала с 1933 по 1940 год, были победами ума одного человека, а ухудшение ума фюрера стало прямой причиной катастроф, которыми были отмечены последние годы нацистского режима. Национальное самоубийство Германии в последние месяцы Второй мировой войны, когда военное сопротивление стало тщетным жестом, оплаченным сотнями тысяч жизней и разрушением городов, и самоубийство Гитлера на последнем этапе войны — самоуничтожение, другими словами, национальной власти Германии и жизни ее лидера — оба являются делом рук одного человека.

Что касается преемственности в качестве ведения внешних дел, то Соединенные Штаты стоят между неизменно высоким качеством британской дипломатии и традиционно низким качеством, прерываемым кратковременными триумфами, внешней политики Германии. Имея в своем распоряжении неоспоримое превосходство в материальных и человеческих ресурсах, американская дипломатия в Западном полушарии не могла не быть успешной в той или иной степени, независимо от качества ее внешней политики. То же самое в меньшей степени происходило и в отношениях между Соединенными Штатами и остальным миром. Большая дубина» в виде материального превосходства Соединенных Штатов говорила на своем языке, независимо от того, говорила ли американская дипломатия тихим или громким голосом, внятно или путано, с четко сформулированной целью или без нее. За блеском первых десятилетий американской дипломатии последовал долгий период посредственности, если не сказать неумелости, прерванный под воздействием великих кризисов двумя короткими периодами великих достижений, достигнутых Вудро Вильсоном и Франклином Д. Рузвельтом. Хотя американской дипломатии не хватало институционального совершенства британской, у нее было преимущество материальных условий, которые даже плохое государственное управление вряд ли могло рассеять. Кроме того, она могла опираться на национальную традицию, сформулированную в «Прощальном послании» Вашингтона и, в особенности, в доктрине Монро. Руководство этой традицией могло защитить слабую дипломатию от катастрофических промахов и заставить посредственную дипломатию выглядеть лучше, чем она была на самом деле.

Оценка национальной власти

Таковы различные факторы, определяющие мощь наций на международной арене. Задача тех, кто отвечает за внешнюю политику страны и тех, кто формирует общественное мнение в отношении международных дел, состоит в том, чтобы правильно оценить влияние этих различных факторов на мощь своей страны и других стран, и эта задача должна быть выполнена как в настоящем, так и в будущем.

Что будет означать политическая независимость для национального морального духа Индии? Каково значение возрождения немецкой промышленности для национальной мощи Германии? Сможет ли перевоспитание изменить немецкий национальный характер? Как национальный характер народа Аргентины отреагирует на политическую философию, методы и цели режима Пер6на? Каким образом продвижение российской сферы влияния до реки Эльба повлияет на географическое положение Советского Союза? Усилит или ослабит качество американской дипломатии та или иная реорганизация или изменение кадрового состава Госдепартамента? Вот некоторые из вопросов, на которые необходимо дать правильные ответы, чтобы внешняя политика страны была успешной.

Однако эти вопросы, касающиеся изменений в одном конкретном факторе, не являются самыми сложными для ответа. Есть и другие, которые касаются влияния особенностей одного фактора на другие, и здесь трудности возрастают, а подводные камни множатся. Каково, например, влияние современной технологии ведения войны на географическое положение Соединенных Штатов? Как, например, управляемые ракеты и быстролетящие самолеты влияют на географическую изоляцию Соединенных Штатов от других континентов? В какой степени Соединенные Штаты потеряют и в какой степени сохранят свою неуязвимость для нападения из-за рубежа? Что делать с американской монополией на атомную бомбу, учитывая географический характер российской территории? Насколько эти факторы снизили защитную функцию широких просторов российских равнин? И что в этом контексте можно сказать о защите, которую Ла-Манш с самого начала британской истории обеспечивал Великобритании? Что будет означать индустриализация Аргентины, Китая и Индии для военной мощи этих стран? Какова относительная важность американской армии, флота и ВВС с учетом изменений в технологии ведения войны? Что предвещает сравнительно медленный рост американского населения в ближайшие два десятилетия и более быстрый рост населения Латинской Америки, Индии, Китая и Советского Союза для промышленного потенциала и военной мощи соответствующих стран? Как колебания в промышленном производстве повлияют на национальный дух США, Советского Союза, Германии, Великобритании и Франции? Сохранит ли британский национальный характер свои традиционные качества под воздействием фундаментальных изменений, которые претерпевают промышленный потенциал, экономическая организация, военная мощь и географическая изоляция Великобритании?

Однако задача аналитика национальной власти на этом не заканчивается. Он должен попытаться ответить на еще одну группу вопросов более высокого порядка сложности. Эти вопросы касаются сравнения одного фактора силы в одной стране с тем же или другим фактором силы в другой стране. Другими словами, они касаются относительного веса изменений в отдельных компонентах власти различных наций для общих властных отношений этих различных наций. Если рассматривать, например, относительную мощь Соединенных Штатов и Советского Союза в определенный момент, скажем, в 1948 году, то возникает вопрос, как складываются различные факторы мощи с каждой стороны и какой стороне они дают превосходство в мощи и в каких аспектах? Монополия на атомную бомбу, больший военно-морской флот, меньшие, но технически превосходные военно-воздушные силы и меньшая и, вероятно, качественно уступающая армия на стороне Соединенных Штатов дают военное превосходство над Советским Союзом, который имеет небольшой и качественно уступающий военно-морской флот, большие и качественно уступающие военно-воздушные силы и большую, хорошо обученную и организованную, но плохо оснащенную армию? В какой степени количественное и качественное превосходство промышленного потенциала Соединенных Штатов компенсирует вероятное уступание в общей военной эффективности? Каковы соответствующие сильные и слабые стороны высококонцентрированной американской промышленности с ее большой уязвимостью для воздушного нападения и большой легкостью коммуникации и разрозненной российской промышленности, частично секретной по местоположению и характеру, но сталкивающейся с большими трудностями в транспортировке? Какую силу извлекает Советский Союз из того, что Западная Европа подвергается идеологическому и военному проникновению с Востока? Какую слабость ему причиняет подверженность воздушному и морскому нападению с Тихого океана? Каково значение соответствующих позиций власти, деятельности в Соединенных Штатах групп, подчиненных российской внешней политике, и вынужденной однородности российского общественного мнения? Каково влияние на национальную мощь Соединенных Штатов демократической формы правления и экономической системы по сравнению с тоталитарной политической и экономической организацией Советского Союза? Эти и подобные вопросы должны быть заданы и отвечены в отношении всех стран, играющих активную роль на международной арене. Относительное влияние различных факторов на национальную мощь должно быть определено в отношении всех стран, которые конкурируют друг с другом в области международной политики. Таким образом, необходимо знать, является ли Франция сильнее Италии и в каких отношениях. Необходимо знать, каковы активы и пассивы с точки зрения различных факторов силы Индии или Китая по отношению к Советскому Союзу, Индонезии по отношению к Нидерландам, Аргентины по отношению к Чили и так далее.

Задача расчета власти еще не решена. Для того чтобы получить хотя бы приблизительно верную картину распределения власти между несколькими нациями, необходимо спроецировать властные отношения, как они выглядят в конкретный момент истории, в будущее. Каждый день изменения, пусть небольшие и незаметные поначалу, в факторах, определяющих национальную мощь, добавляют унцию силы одной стороне и отнимают крупицу могущества у другой.

На относительно стабильном фундаменте географии пирамида национальной мощи поднимается через различные градации нестабильности к своей вершине в мимолетном элементе национальной морали. Все упомянутые нами факторы, за исключением географии, находятся в постоянном движении, влияют друг на друга и в свою очередь подвержены непредвиденному вмешательству природы и человека. Вместе они образуют поток национальной мощи, медленно поднимающийся и затем текущий на высоком уровне в течение столетий, как в Великобритании; или круто поднимающийся и резко обрывающийся на гребне, как в случае с Германией; или, как в Соединенных Штатах и Советском Союзе, круто поднимающийся и сталкивающийся с неопределенностью будущего. Составить карту течения и различных составляющих его течений и предвидеть изменения в их направлении и скорости — вот идеальная задача наблюдателя международной политики.

Это идеальная задача, и, следовательно, она недостижима. Даже если бы лица, ответственные за внешнюю политику страны, были наделены высшей мудростью и неизменной рассудительностью и могли опираться на самые полные и надежные источники информации, оставались бы неизвестные факторы, которые могли бы испортить их расчеты. Они не могли предвидеть природные катастрофы, такие как голод и эпидемии, техногенные катастрофы, такие как войны и революции, изобретения и открытия, появление и исчезновение интеллектуальных, военных и политических лидеров, мысли и действия этих лидеров, не говоря уже о таких непостижимых вещах, как национальная мораль. Короче говоря, даже самому мудрому и информированному из людей все равно придется столкнуться со всеми непредвиденными обстоятельствами истории и природы. На самом деле, однако, предполагаемое совершенство интеллекта и информации никогда не достигается. Не все люди, которые информируют тех, кто принимает решения в международных делах, хорошо информированы, и не все люди, которые принимают решения, мудры. Таким образом, задача оценки относительной мощи наций в настоящем и будущем сводится к ряду догадок.

Некоторые из них, безусловно, окажутся неверными, в то время как другие могут быть доказаны последующими событиями как правильные. Иногда ошибки в оценке силовых отношений, совершенные одной страной, компенсируются ошибками, совершенными другой. Таким образом, успех внешней политики одной страны может быть обусловлен не столько точностью ее собственных расчетов, сколько более значительными ошибками другой стороны.

Типичные ошибки при оценке

Когда мы говорим о силе нации, утверждая, что эта нация очень сильна, а та слаба, мы всегда подразумеваем сравнение. Другими словами понятие силы всегда является относительным. Когда мы говорим, что Соединенные Штаты — самая могущественная нация на Земле, на самом деле мы имеем в виду, что, если мы сравним мощь Соединенных Штатов с мощью других наций, как они существуют в настоящее время, мы обнаружим, что Соединенные Штаты более могущественны, чем любая из них.

Это одна из самых элементарных и частых ошибок в международной политике — пренебрегать этой относительной характеристикой силы и вместо этого рассматривать силу государства как абсолютную. Оценка силы Франции в период двух мировых войн является примером. В конце Второй мировой войны Франция была самой могущественной страной на планете. Предполагалось, что они не осмелятся атаковать французов из-за превосходящей силы последних, и неоднократно сообщалось, что французы прорывались через немецкие линии. В основе этого заблуждения лежало неправильное представление о том, что военная мощь Франции была не относительной по отношению к военной мощи других стран, а абсолютной. Французская военная мощь, взятая сама по себе, в 1939 году была по крайней мере столь же велика, как и в 1919 году; поэтому считалось, что в 1939 году Франция была такой же сильной нацией, как и в 1919 году.

Фатальная ошибка этой оценки заключается в незнании того факта, что в 1919 году Франция была сильнейшей военной державой на земле только в сравнении с другими странами, из которых ее ближайший конкурент, Германия, была побеждена и разоружена. Превосходство Франции как военной державы, другими словами, не было неотъемлемым качеством французской нации, которое можно было бы определить так же, как можно определить национальные особенности французского народа, его географическое положение и природные ресурсы. Напротив, это превосходство было результатом своеобразной констелляции сил, сравнительного превосходства. Измеренная в количестве и качестве войск, артиллерии, самолетов и штабной работы французская военная мощь не уменьшилась. Поэтому даже такой тонкий знаток международных отношений, как Уинстон Черчилль, сравнивая французскую армию конца тридцатых годов с французской армией 1919 года, пришел к выводу, что в 1937 году французская армия была единственным гарантом международного мира.

Он и большинство его современников сравнивали французскую армию 1937 года с французской армией 1919 года, которая приобрела свою репутацию только благодаря сравнению с Германской армией того же года, вместо того, чтобы сравнивать французскую армию 1937 года с немецкой армией того же года. Такое сравнение показало бы, что в конце тридцатых годов силовая констелляция 1919 года изменилась на противоположную. В то время как французское военное ведомство все еще было по существу таким же хорошим, как и в 1919 году, вооруженные силы Германии теперь значительно превосходили французские. То, что исключительная озабоченность французской вооруженной мощью — как если бы она была абсолютной квотой — не могла выявить, сравнение относительной военной мощи Франции и Германии могло бы показать, и таким образом можно было бы избежать серьезных ошибок в политических и военных суждениях.

Нация, которая в определенный момент истории оказалась на пике своего могущества, особенно подвержена искушению забыть, что всякая власть относительна. Она склонна считать, что достигнутое ею превосходство — это абсолютная квота, которую можно потерять только по глупости или пренебрежению долгом. Внешняя политика основанная на таких предположениях, подвергается серьезному риску; ведь она упускает из виду тот факт, что превосходство этой нации лишь частично является результатом ее собственных качеств, а частично — результатом качеств других наций по сравнению с ее собственной.

Изолированное положение Великобритании не изменилось, и ее военно-морской флот по-прежнему, за исключением американского, сильнее любого другого. Но другие нации приобрели оружие в виде самолетов и ракет направленного действия, которое в значительной степени устраняет два преимущества, из которых выросло могущество Великобритании. Это изменение в позиции силы Великобритании проливает свет на трагическую дилемму, которая стояла перед Невиллом Чемберленом в годы, предшествовавшие Второй мировой войне. Невилл Чемберлен понимал относительность могущества Великобритании. Он знал, что даже победа в войне не сможет остановить ее упадок. Ирония судьбы Чемберлена заключалась в том, что его попытки избежать войны любой ценой сделали войну неизбежной, и он был вынужден объявить войну, которой боялся, разрушителем британского могущества. Однако свидетельством мудрости британского государственного устройства является то, что после окончания Второй мировой войны британская внешняя политика в целом осознавала упадок британской мощи по сравнению с мощью других стран. Британские государственные деятели осознают тот факт, что хотя британский флот, взятый сам по себе, может быть таким же сильным, как и десять лет назад, а канал таким же широким и непокорным, каким он был всегда, другие страны увеличили свою мощь до такой степени, что лишили эти два британских актива большей части их эффективности.

Постоянный характер власти

Связанная с первой ошибкой, но исходящая из другой интеллектуальной операции, это та, которая, хотя она вполне может осознавать относительность мощности, выделяет конкретный коэффициент мощности или отношение мощности, основывая оценку на предположении, что этот коэффициент или отношение не подвержены изменениям.

Мы уже имели случай сослаться на просчет, в результате которого до 1940 года Франция считалась первой военной державой на земле. Те, кто придерживался этой точки зрения, возвели французскую мощь в абсолют и забыли, что превосходство этой мощи в двадцатые годы было результатом сравнения и что для того, чтобы убедиться в ее качестве в 1940 году, ее нужно было проверить сравнением. И наоборот, когда фактическая слабость Франции проявилась в военном поражении, во Франции и в других странах возникла тенденция ожидать, что эта слабость сохранится. К Франции относились с пренебрежением и презрением, как будто она должна была оставаться слабой всегда.

Оценка российской мощи происходила по аналогичной схеме, только в новом историческом порядке. С 1917 года до Сталинградской битвы в 1943 году к Советскому Союзу относились так, как будто его слабость в начале 20х годов сохранялась, какие бы изменения ни происходили в других областях. Так, британская военная миссия, направленная в Москву летом 1939 года для заключения военного союза с Советским Союзом в преддверии приближающейся войны с Германией, задумала свою задачу, исходя из того представления о силе России, которое могло быть оправдано за десять или двадцать лет до этого. Этот просчет стал важным элементом провала миссии. С другой стороны, сразу после победы под Сталинградом и под влиянием агрессивной внешней политики Советского Союза, непобедимость Советского Союза и неизменность его господства в Европе была широко распространенной догмой.

В нашем отношении к латиноамериканским странам существует, казалось бы, неискоренимая склонность считать, что неоспоримое превосходство колосса Севера, существовавшее с тех пор, как народы Западного полушария обрели независимость, было почти законом природы, который демографические тенденции, индустриализация, политическое и военное развитие могли изменить, но не могли изменить в принципе. Точно так же, поскольку на протяжении веков политическая история мира определялась представителями белой расы, а цветные расы были в основном объектами этой истории, представителям всех рас одинаково трудно представить себе ситуацию, когда политическое превосходство белой расы может больше не существовать, когда, более того, отношения между расами могут даже измениться на противоположные. Особенно демонстрация кажущейся непреодолимой военной мощи оказывает странное очарование на умы тех, кто склонен к поспешным пророчествам, а не к осторожному анализу. Это заставляет их верить, что история как бы остановилась, и что сегодняшние обладатели неоспоримой власти не могут не пользоваться этой властью завтра и послезавтра. Так, когда в 1940 и 1941 годах мощь Германии достигла своего пика, было широко распространено мнение, что нацистское господство в Европе установлено навсегда. Когда в 1943 году скрытая мощь Советского Союза поразила мир, Сталину отдавали должное как будущему хозяину Европы и Азии. В послевоенные годы американская монополия на атомную бомбу породила концепцию «американского века», мирового господства, основанного на американской мощи.

Корень всех этих тенденций верить в абсолютный характер власти или принимать постоянство определенной властной группировки как должное лежит в контрасте между динамичным, постоянно меняющимся характером властных отношений между странами, с одной стороны, и жаждой человеческого интеллекта к определенности и безопасности в виде однозначных ответов, с другой. Столкнувшись с непредвиденностью, двусмысленностью и неопределенностью международной ситуации, мы ищем определенного понимания силовых факторов, на которых основывается наша внешняя политика. Мы все находимся в положении королевы Виктории, которая после увольнения Пальмерстона, чьи непредсказуемые шаги на международной арене приводили ее в ярость, попросила своего нового премьер-министра Джона Рассела предоставить «регулярную программу, охватывающую эти различные отношения с другими державами». Ответы, которые мы получаем, не всегда столь мудры, как тот, который Джон Рассел дал королеве Виктории. «Очень трудно», — ответил он, — «установить какие-либо принципы, от которых нельзя было бы часто отклоняться». Однако заблуждающееся общественное мнение слишком склонно обвинять государственных деятелей в таких отклонениях, считая, что следование принципам, без учета распределения власти, является скорее добродетелью, чем пороком.

То, что необходимо наблюдателю международной политики для того, чтобы выявить неизбежные ошибки в расчетах власти, — это творческое воображение, не поддающееся очарованию. Творческое воображение такого рода было бы способно на то высшее интеллектуальное достижение, которое заключается в обнаружении под поверхностью нынешних властных отношений зародышей будущего, в объединении знания того, что есть, с догадкой о том, что могло бы быть, и в конденсации всех этих фактов, симптомов и неизвестных в диаграмму вероятных будущих тенденций, которая не слишком расходится с тем, что произойдет на самом деле.

Третья типичная ошибка в оценке силы различных наций — приписывание одному фактору главенствующего значения в ущерб всем остальным — лучше всего иллюстрируется тремя наиболее значимыми в наше время проявлениями: геополитикой, национализмом и милитаризмом.

Геополитика — это псевдонаука, возводящая фактор географии в абсолют, который якобы определяет силу и, следовательно, судьбу наций. Ее основной концепцией является пространство. Но если пространство статично, то народы, живущие на земном пространстве, динамичны. Согласно геополитике, закон истории состоит в том, что народы должны расширяться, «завоевывая пространство», или погибать, и что относительная сила наций определяется взаимным отношением завоеванных пространств. Эта основная концепция геополитики была впервые выражена в докладе сэра Хэлфорда Макиндера «Географический стержень истории», прочитанном перед Королевским географическим обществом в Лондоне в 1904 году. «Когда мы рассматриваем этот быстрый обзор широких течений истории, не становится ли очевидным определенное постоянство географических связей. Не является ли стержневым регионом мировой политики та обширная область Евро-Азии, которая недоступна для кораблей, но в древности была открыта для кочевников на лошадях, а сегодня должна быть покрыта сетью железных дорог?»

Немецкие геополитики под руководством генерала Хаусхофера, который оказал большое влияние на расчеты власти и внешнюю политику нацистского режима, были более конкретными. Они постулировали союз с Советским Союзом или завоевание Восточной Европы, чтобы сделать Германию ведущей державой на земле. Очевидно, что этот постулат не может быть прямо выведен из геополитической предпосылки. Геополитика говорит нам только о том, какое пространство, в силу своего расположения относительно других пространств, призвано стать хозяином мира. Она не говорит нам, какой конкретной нации выпадет это господство. Так, немецкая школа геополитики, стремясь доказать, что миссия немецкого народа заключается в завоевании «Heartland», географического места мирового господства, объединила геополитическую доктрину с аргументом демографического давления. Немцы были «народом без пространства», а «жизненное пространство», которое они должны были иметь для жизни, манило к завоеванию на пустых равнинах Восточной Европы.

Геополитика, представленная в трудах Макиндера и Фэргрива, давала достоверную картину одного из аспектов реальности национальной власти, картину, увиденную, так сказать, под исключительным и, следовательно, искажающим углом зрения географии. В руках Хаусхофера и его учеников геополитика превратилась в своего рода политическую метафизику, которая должна была использоваться как идеологическое оружие на службе международных устремлений Германии.

Геополитика — это попытка понять проблему национальной власти исключительно в географических терминах и вырождается в процессе в политическую метафизику. Это членство может быть определено в терминах языка, культуры, общего происхождения, расы или в решении индивида принадлежать к нации. Но как бы оно ни определялось, оно всегда подразумевает в качестве своей сути в определенных качествах, называемых национальным характером, которые являются общими для членов конкретной нации и которыми они отличаются от членов других наций. Сохранение национального характера и, в особенности, развитие его творческих способностей является высшей задачей нации. «Одна нация — одно государство» — таков, таким образом, политический: национализм: национальное государство — его идеал.

Но если нация нуждается во власти государства ради своего сохранения и развития, то государство нуждается в национальном сообществе для сохранения и приумножения своей власти. Особенно в националистической философии Германии, как, например, в трудах Фихте и Гегеля. Абсолютное постоянство национального характера, вытекающее из неизменности качеств чистой расы, относится к области политической мифологии. С другой стороны, полное отрицание существования национального характера и его влияния на национальную мощь противоречит фактам опыта, несколько примеров которого мы привели выше. Такое отрицание было бы ошибкой, не менее пагубной для правильной оценки мощи нации по отношению к другим, чем националистическое обожествление национального характера.

Самая большая армия, самый большой флот, самые большие и быстрые военно-воздушные силы в мире становятся доминирующими, если не исключительными, символами национальной мощи. Хотя этот тип ошибочного мышления был популяризирован и систематизирован в определенной степени в Германии, не следует думать, что он не нашел широкого признания и в других странах.

Нации, чья военная сила заключается в военно-морских силах, а не в больших постоянных армиях, склонны с отвращением указывать на милитаризм Германии, Франции или Советского Союза, не признавая, что они разработали свой собственный бренд милитаризма. Под влиянием таких писателей, как Мэхэн, они преувеличили важность размера и качества своих военно-морских сил для национальной мощи. В Соединенных Штатах широко распространена тенденция чрезмерно подчеркивать технологические аспекты военной готовности, такие как скорость и дальность полета самолетов и уникальность оружия. Среднего немца вводят в заблуждение массы солдат, шагающих гуськом. Средний россиянин ощущает превосходство советской мощи, обусловленное пространством и населением, в толпах, заполняющих просторы Красной площади в первомайский день. Типичный англичанин теряет чувство меры в присутствии гигантской формы дредноута. Многие американцы поддаются очарованию, которое исходит от «секрета» атомной бомбы. Все эти взгляды на военную правильность объединяет ошибочное убеждение, что все, что имеет значение, или, по крайней мере, что имеет наибольшее значение для мощи нации, — это военный фактор, понимаемый в терминах количества и качества людей и оружия.

Из милитаристской ошибки неизбежно следует уравнение национальной мощи с материальной силой. Громко говорить и нести большую дубинку, перефразируя знаменитую сентенцию Теодора Рузвельта, действительно является предпочтительным методом милитаристской дипломатии. Сторонники этого метода не знают, что иногда разумно говорить тихо и нести большую дубинку; что иногда даже разумно оставить большую дубинку дома, где она будет доступна в случае необходимости. В своей исключительной заботе о военной силе милитаризм пренебрегает нематериальными аспектами власти. Без них могущественная нация может запугать другие нации, заставить их подчиниться, или завоевать с помощью подавляющей силы, но она не может управлять тем, что завоевала; потому что она не может добиться добровольного признания своего правления. В конце концов, сила милитаризма должна уступить место силе самоограничения, которая ищет эффективность национальной власти в редкости ее военного использования. Неудачи спартанского, германского и японского милитаризма в сравнении с триумфами римской и британской политики построения империи показывают катастрофические практические результаты той интеллектуальной ошибки, которую мы называем милитаризмом.

Таким образом, ошибка милитаризма придает новую остроту структуре и контурам национальной власти. Милитаризм — и в этом суть его ошибки — не способен понять парадокс, что максимум материальной мощи не обязательно означает максимум общего национального могущества. Нация, бросившая на весы международной политики максимум материальной мощи, которую она способна собрать, столкнется с максимальными усилиями всех своих конкурентов сравняться или превзойти ее. Он обнаружит, что у него нет друзей, а есть только вассалы и враги. С момента возникновения современной государственной системы в пятнадцатом веке ни одной нации не удалось навязать свою волю остальному миру на сколько-нибудь длительный срок с помощью одной лишь материальной силы. Ни одна нация, испробовавшая пути милитаризма, не была достаточно сильна, чтобы противостоять объединенному сопротивлению других наций, которое вызывал страх перед ее превосходящей материальной мощью.

Единственная нация, которая в современную эпоху смогла сохранить постоянное превосходство, обязана этим положением редкому сочетанию потенциально превосходящей силы, репутации превосходящей силы и редкого использования этой превосходящей силы. Так, Великобритания смогла, с одной стороны, преодолеть все серьезные вызовы своему превосходству, потому что ее сдержанность позволила приобрести могущественных союзников и, следовательно, сделать ее фактически превосходящей. С другой стороны, она могла свести к минимуму стимулы для вызова, потому что ее превосходство не угрожало существованию других государств. Когда Великобритания стояла на пороге своего величайшего могущества, она прислушалась к предупреждению своего величайшего политического мыслителя — предупреждению, столь же актуальному сегодня, как и тогда, когда оно было впервые произнесено в 1793 году.

Среди мер предосторожности против амбиций, возможно, будет не лишним принять одну меру предосторожности против наших собственных. Я должен честно сказать, что меня пугает наша собственная сила и наше собственное честолюбие; я боюсь, что нас слишком сильно пугают. Нелепо говорить, что мы не мужчины, и что, будучи мужчинами, мы никогда не захотим возвеличить себя каким-то образом.

Можем ли мы сказать, что даже в этот самый час мы не подвергаемся недобросовестному обогащению? Мы уже владеем почти всей мировой торговлей. Наша империя в Индии — ужасная вещь. Если мы окажемся не только в таком состоянии, чтобы иметь все это превосходство в торговле, но и будем абсолютно способны, без малейшего контроля, держать торговлю всех других наций в полной зависимости от нашего благоволения, мы можем сказать, что не будем злоупотреблять этой удивительной и доселе неслыханной властью. Но каждый другой народ будет думать, что мы злоупотребляем ею. Невозможно не предположить, что рано или поздно такое положение вещей должно породить комбинацию против нас, которая может закончиться нашим разорением.

Ограничения международной власти: баланс сил

Баланс сил

Стремление к власти со стороны нескольких государств, чтобы сохранить или свергнуть статус, с необходимостью приводит к установлению так называемого баланса сил и к политике, направленной на его сохранение. Мы используем термин «по необходимости» с осторожностью. Ибо здесь мы снова сталкиваемся с основным заблуждением, которое препятствует пониманию международной политики и делает нас жертвами иллюзий. Это заблуждение утверждает, что у людей есть выбор между политикой силы и ее необходимым следствием, балансом сил, с одной стороны, и другим, лучшим видом международных отношений, с другой. Оно настаивает на том, что внешняя политика, основанная на балансе сил, является одной из нескольких возможных внешних политик, и что только глупые и злые люди выберут первую и отвергнут вторую.

На следующих страницах будет показано, что баланс сил в международных делах является лишь частным проявлением общего социального принципа, которому все общества, состоящие из ряда автономных единиц, обязаны автономией своих составных частей; что баланс сил и политика, направленная на его сохранение, являются не только неизбежным, но и необходимым стабилизирующим фактором в обществе суверенных государств; и что нестабильность международного баланса сил обусловлена не недостатками принципа, а особыми условиями, в которых этот принцип должен действовать в обществе суверенных государств.

Социальное равновесие

Понятие «равновесие» как синоним слова «баланс» широко используется во многих науках — физике, биологии экономике, социологии и политологии. Он означает стабильность в системе. При воздействии внешней силы или изменении одного или другого элемента, составляющего систему, система проявляет тенденцию к восстановлению либо первоначального, либо нового равновесия. Таким образом, равновесие существует в человеческом организме. Хотя человеческое тело изменяется в процессе роста, равновесие сохраняется до тех пор, пока изменения, происходящие в различных органах тела, не нарушают его стабильности. Это особенно верно, если количественные и качественные изменения в различных органах пропорциональны друг другу. Однако, когда организм получает рану или теряет один из своих органов в результате внешнего вмешательства, или в нем происходит злокачественный рост или патологическая трансформация одного из органов, равновесие нарушается, и организм пытается преодолеть это нарушение, восстанавливая равновесие либо на том же, либо на другом уровне, чем тот, который был до нарушения равновесия.

То же понятие равновесия используется в такой специальной социальной науке, как экономика, применительно к отношениям между различными элементами экономической системы, например, между сбережениями и инвестициями, экспортом и импортом, спросом и предложением, затратами и ценами. Это также относится к обществу в целом. Таким образом, мы ищем правильный баланс между различными географическими регионами, такими как Восток и Запад, Север и Юг; между различными видами деятельности, такими как сельское хозяйство и промышленность, тяжелая и легкая промышленность, крупный и малый бизнес, производители и потребители, менеджмент и труд; между различными функциональными группами, такими как город и страна, пожилые, среднего возраста и молодые, экономическая и политическая сфера, средние классы, высшие и низшие классы.

В основе всех таких равновесий лежат два предположения: во-первых, что элементы, подлежащие уравновешиванию, необходимы для общества или имеют право на существование, и во-вторых, при отсутствии между ними уравновешивания, один элемент будет преобладать над другими, посягать на их интересы и права и в конечном итоге может уничтожить их. Следовательно, целью всех таких равновесий является поддержание стабильности системы без разрушения множественности составляющих ее элементов. Если бы целью была только стабильность, ее можно было бы достичь, позволив одному элементу уничтожить или подавить другие и занять их место. Поскольку целью является стабильность плюс.

Например, впечатляющая аналогия между равновесием в человеческом теле и в обществе в книге Уолтера Б. Кэннона «The Wisdom of the Body»: «Вначале следует отметить, что само политическое тело демонстрирует некоторые признаки грубых автоматических стабилизирующих процессов. В предыдущей главе я высказал постулат, что определенная степень постоянства в сложной системе сама по себе является свидетельством того, что органы действуют или готовы действовать для поддержания этого постоянства. И более того, когда система остается стабильной, это происходит потому, что любая тенденция к изменению наталкивается на повышенную эффективность вектора или векторов, которые противостоят изменению. Многие известные факты доказывают, что эти утверждения в той или иной степени справедливы для общества даже в его нынешнем нестабилизированном состоянии. Проявление консерватизма приводит к радикальному бунту, за которым, в свою очередь, следует возврат к консерватизму. Свободное правительство и его последствия приводят к власти реформаторов, но их жесткие ограничения вскоре вызывают беспокойство и стремление к переменам. Благородный энтузиазм и жертвы войны сменяются моральной апатией и оргиями самообольщения. Едва ли какая-либо сильная тенденция в нации сохраняется до стадии катастрофы; прежде чем эта крайность будет достигнута, возникают корректирующие силы, которые сдерживают тенденцию, и они обычно преобладают в такой чрезмерной степени, что сами вызывают реакцию. Изучение природы этих социальных колебаний и их обратного хода может привести к ценному пониманию и, возможно, к средствам, более узко ограничивающим беспорядки. На данный момент, однако, мы просто отмечаем, что нарушения имеют приблизительные пределы». Равновесие должно быть направлено на то, чтобы ни один элемент не получил превосходства над другими. Средства, используемые для поддержания равновесия, состоят в том, чтобы позволить различным элементам проявлять свои противоположные тенденции до того момента, когда тенденция одного из них не настолько сильна, чтобы преодолеть тенденцию других, но достаточно сильна, чтобы помешать другим преодолеть свою собственную.

Нигде механика социального равновесия не была описана более блестяще и в то же время более просто, чем в «Федералисте». О системе сдержек и противовесов американского правительства в № 51 «Федералиста» говорится следующее:

Эта политика восполнения противоположными и конкурирующими интересами недостатка лучших мотивов может быть прослежена во всей системе человеческих дел, как частных, так и общественных. Мы видим, что она особенно проявляется во всех подчиненных распределениях власти, где постоянной целью является разделение и организация нескольких властей таким образом, чтобы каждая могла быть сдерживающим фактором для другой — чтобы частные интересы каждого человека могли быть стражем общественных прав. Эти изобретения не могут быть менее необходимыми при распределении верховной власти государства.

Концепция равновесия или баланса действительно нашла свое наиболее важное применение за пределами международной сферы, в сфере внутреннего управления и политики. Парламентские органы часто развивали внутри себя баланс власти. Многопартийная система особенно благоприятствует такому развитию событий. Здесь две группы, каждая из которых представляет меньшинство законодательного органа, часто противостоят друг другу, и формирование большинства зависит от голосов третьей группы. Третья группа будет стремиться присоединиться к потенциально или фактически более слабой из двух групп, тем самым навязывая сдерживание более сильной группе. Даже двухпартийная система Соединенных Штатов Америки.

Необходимо отметить, что, хотя баланс сил является универсальным социальным явлением, его функции и результаты различны во внутренней и международной политике. Во внутренней политике баланс сил действует в относительно стабильных рамках интегрированного общества, поддерживаемого сильным консенсусом и обычно неоспоримой властью центрального правительства. На международной арене, где консенсус слаб, а центральной власти не существует, стабильность общества и свобода его составных частей в гораздо большей степени зависят от действия баланса сил. Подробнее об этом будет сказано ниже.

В отсутствие какого-либо общего и беспристрастного органа для толкования международного права и надзора за международными отношениями, каждое государство стремится не только увеличить свою собственную власть, но и предотвратить, если возможно, любое увеличение власти соперничающих государств. Инстинкт самосохранения в мире, состоящем из независимых государств, заставляет каждое из них стремиться к власти, чтобы обезопасить себя от опасности внешней агрессии. Ни одна страна в одиночку не является достаточно сильной, чтобы чувствовать себя в безопасности против любой возможной комбинации противоборствующих государств, делает необходимым создание союзов и контрсоюзов, через которые каждое государство стремится обеспечить необходимую поддержку в случае угрозы его безопасности извне. Это обычно называют борьбой за поддержание баланса сил. Это практически применение теории сдержек и противовесов государства к международной политике. Предполагается, и это справедливо, что если какое-либо государство приобретет доминирующее положение в международных делах, то оно будет представлять явную угрозу интересам и благополучию остального мира. Сила, даже если она была приобретена как средство защиты, становится угрозой международному миру, как только страна, обладающая ею, становится сильнее любого возможного врага. Поддерживать баланс сил в международной политике не менее необходимо, чем препятствовать тому, чтобы какой-то особый интерес получил превосходство в государстве. Но поскольку идея баланса сил основана на страхе нападения и предполагает, что каждый народ должен быть готов к войне, она не может считаться в каком-либо реальном смысле гарантией.

Конгресс продемонстрировал типичное созвездие этого процесса проверки и балансировки, когда, особенно в последние годы правления Франклина Д. Рузвельта, южные демократы стали третьей партией, голосуя по многим вопросам вместе с республиканским меньшинством. Таким образом, они проверяли не только демократическое большинство в Конгрессе, но и исполнительную власть, которая также контролировалась демократической партией.

Американское правительство — выдающийся современный пример правительственной системы, стабильность которой поддерживается равновесием между ее составными частями. Лорд Брайс сказал:

Конституция была заведомо создана как инструмент сдержек и противовесов. Каждая ветвь власти должна была сдерживать другие и поддерживать равновесие целого. Законодательная власть должна была уравновешивать исполнительную и судебную. Две палаты законодательной власти должны были уравновешивать друг друга, а национальное правительство, взяв все его ветви вместе, уравновешивалось против правительств штатов. Поскольку равновесие было установлено под защитой документа, неизменного только самим народом, ни одна из ветвей национального правительства не смогла поглотить или отменить другие…. каждая ветвь сохраняет свою независимость и может, в определенных пределах, противостоять другим.

Но между политическими органами и должностями (т. е. людьми, которые время от времени занимают одну и ту же должность), по необходимости, существует постоянная борьба, борьба за существование, подобная той, которая, как показал г-н Дарвин, существует среди растений и животных; и как в случае растений и животных, так и в политической сфере эта борьба стимулирует каждый орган или должность прилагать максимум усилий для собственного сохранения и развивать свои способности в любом направлении, где это возможно. Каждая ветвь американского правительства стремилась расширить свой диапазон и свои полномочия; каждая продвинулась в определенных направлениях, но в других была сдержана равным или более сильным давлением других ветвей.

Внутренняя структура правительства такова, что его несколько конституционных частей могут, благодаря своим взаимоотношениям, быть средством удержания друг друга на своих местах….. Но большая безопасность против постепенного сосредоточения нескольких полномочий в одном департаменте состоит в предоставлении тем, кто руководит каждым департаментом, необходимых конституционных нюансов и личных качеств.

В этом, как и во всех других случаях, положение о защите должно быть соразмерно опасности нападения. Честолюбие должно противостоять честолюбию. Интересы человека должны быть связаны с конституционными правами места… Целью этих конституционных мер является «защита одной части общества от несправедливости другой части». Различные интересы обязательно существуют у разных классов граждан. Если большинство будет объединено общими интересами, права меньшинства будут незащищенными.

Автор, Гамильтон или Мэдисон, рассчитывал защитить права меньшинства «путем включения в общество стольких отдельных категорий граждан, что несправедливое объединение большинства всего общества станет маловероятным, если не практически неосуществимым…. Само общество будет разбито на столько частей, интересов и классов граждан, что права отдельных лиц или меньшинства будут в малой опасности от заинтересованных комбинаций большинства.»

А Чарльз А. Бирд так резюмирует философию американского правительства: «Учредители понимали, что правительство в действии — это власть. Они пытались поставить амбиции, интересы и силы людей в трех департаментах друг против друга таким образом, чтобы предотвратить захват всей власти каким-либо одним набором агентов, чтобы они не стали опасно могущественными».

Стоит только заменить терминологию международной политики на концепции, использованные «Федералистом», лордом Брайсом и профессором Бирдом в их анализе структуры и динамики американского правительства, и появляются основные элементы, общие как для системы сдержек и противовесов американской Конституции, так и для международного баланса сил. Другими словами, одни и те же движущие силы привели к возникновению американской системы сдержек и противовесов и международной системы баланса сил. Обе системы стремятся выполнять одни и те же функции для обеспечения собственной стабильности и автономии составляющих их элементов, как бы сильно они ни различались в средствах, которые они используют, и в степени, в которой они реализуют свою цель. Bcе подвержены одним и тем же динамическим процессам изменения, нарушения равновесия и установления нового равновесия на другом уровне.

Различные методы баланса сил

Разделяй и властвуй

Первый метод нашел свое классовое проявление, помимо навязывания обременительных условий в мирных договорах и подстрекательства к измене и революции, в максиме разделяй и властвуй. К нему прибегали нации, которые пытались сделать или сохранить слабость своих конкурентов путем их разделения или поддержания разделения. Наиболее последовательной и важной политикой такого рода в современную эпоху является политика Франции в отношении Германии. С XVII века и по сей день неизменным принципом внешней политики Франции было либо способствовать разделению Германской империи на ряд мелких независимых государств, либо препятствовать объединению таких государств в одну единую нацию. Поддержка протестантских князей Германии Ришелье, Рейнбунда Наполеоном I, князей Южной Германии Наполеоном III, неудачные сепаратистские движения после Первой мировой войны и противодействие объединению Германии после Второй мировой войны — все это имеет своим общим знаменателем соображения баланса сил в Европе, которому, по мнению Франции, угрожала сильная Германия. Аналогичным образом, Советский Союз с двадцатых годов до настоящего времени последовательно выступал против всех планов объединения Европы, исходя из того, что объединение разделенной силы европейских наций в «западный блок» даст врагам Советского Союза такую силу, которая будет угрожать безопасности последнего.

Другой метод балансирования нескольких наций заключается в добавлении к силе. Этот метод может быть осуществлен двумя различными способами: Либо В увеличивает мощность в достаточной степени, но не превосходит мощь А, и наоборот. Или В может объединить свою мощь с мощью всех других государств, проводящих идентичную политику в отношении А, и тогда А объединит свою мощь со всеми государствами, проводящими идентичную политику в отношении В. Примером первой альтернативы является политика компенсаций и гонка вооружений, а также разоружение; второй — политика союзов.

Компенсации

Компенсации территориального характера были в восемнадцатом и девятнадцатом веках обычным средством поддержания баланса сил, который был или должен был быть нарушен территориальными приобретениями одной нации.

Три раздела Польши в 1772, 1793 и 1795 годах, которые в некотором смысле ознаменовали конец классического периода баланса сил по причинам, которые мы обсудим позже, подтвердили его суть, действуя в соответствии с принципом компенсаций. Поскольку территориальные приобретения за счет Польши любой из заинтересованных наций, Австрии, Пруссии и России, в ущерб остальным, нарушили бы баланс сил, три нации договорились разделить польскую территорию таким образом, чтобы распределение власти между ними после разделов было примерно таким же, как и до них. В договоре 1772 года между Австрией и Россией было даже оговорено, что «приобретения…. должны быть совершенно равны, доля одного не может превышать долю другого».

Плодородие почвы, численность и качество соответствующего населения использовались в качестве объективных стандартов, по которым определялось увеличение силы, которую получали отдельные нации в результате приобретения территории. Если в XVIII веке этот стандарт применялся довольно грубо, то Венский конгресс усовершенствовал политику компенсаций, назначив в 1815 году статистическую комиссию, которой было поручено оценивать территории, подлежащие отчуждению, по количеству, качеству и типу населения.

Во второй половине девятнадцатого и начале двадцатого века принцип компенсаций был вновь сознательно применен к распределению колониальных территорий и разграничению колониальных или полуколониальных сфер влияния. Африка, в частности, в этот период стала объектом многочисленных договоров, разграничивающих сферы влияния основных колониальных держав. Так, соперничество между Францией, Великобританией и Италией за господство в Эфиопии было временно разрешено, по образцу разделов Польши, договором, который разделил страну на три сферы влияния с целью создания в ней региона баланс сил между заинтересованными государствами. Аналогичным образом, соперничество между Великобританией и Россией в отношении Ирана привело к заключению англо-российского договора 1907 года, который устанавливал сферы влияния для договаривающихся сторон и нейтральную сферу под исключительным господством Ирана. Компенсация здесь заключается не в прямой уступке территориального суверенитета, а скорее в резервировании в исключительных интересах конкретной нации определенных территорий для коммерческой эксплуатации, политического и военного проникновения и, в конечном итоге, установления суверенитета. Другими словами, конкретная нация имеет право, не обладая полным правом собственности на соответствующую территорию, действовать в пределах своей сферы влияния без конкуренции или противодействия со стороны любой другой нации. Другая нация, в свою очередь, имеет право требовать для своей собственной сферы влияния такого же воздержания со стороны первой.

Однако даже там, где принцип компенсации не применяется сознательно, как это было в вышеупомянутых договорах, он нигде не отсутствует в политических соглашениях, территориальных или иных, заключенных в рамках системы баланса сил. Ведь при такой системе ни одна нация не согласится уступить политические преимущества другой нации без ожидания, которое может быть обоснованным, а может и не быть, получения пропорциональных преимуществ взамен. Торг на дипломатических переговорах, выливающийся в политический компромисс, — это всего лишь принцип компенсаций в его наиболее общей форме, и как таковой он органически связан с балансом сил.

Однако основным средством, с помощью которого государство пытается с помощью имеющейся в его распоряжении силы сохранить или восстановить баланс сил, являются вооружения. Гонка вооружений, в которой нация А пытается не отстать, а затем превзойти вооружения нации Б, и наоборот, является типичным инструментом неустойчивого, динамичного баланса сил. Необходимым следствием гонки вооружений является постоянно растущее бремя военных приготовлений, поглощающее все большую часть национального бюджета и вызывающее все более глубокие страхи, подозрения и неуверенность. Ситуация, предшествовавшая Первой мировой войне, с военно-морским соперничеством между Германией и Великобританией и соперничеством французской и немецкой армий иллюстрирует этот момент.

Единственным выдающимся успехом такого рода стал Вашингтонский военно-морской договор 1922 года, в котором Великобритания, США, Япония, Франция и Италия согласились на пропорциональное сокращение и ограничение военно-морских вооружений. Однако следует отметить, что этот договор был частью общего политического и территориального урегулирования в Тихом океане, которое стремилось стабилизировать отношения сил в этом регионе на основе англо-американского доминирования. (Проблема разоружения будет более подробно рассмотрена в главе XXI.)

Альянсы

Однако исторически наиболее важное проявление баланса сил следует искать не в равновесии двух изолированных наций, а в отношениях между одной нацией или союзом наций и другим союзом.

a) Альянсы против Мирового господства

Хотя баланс сил как естественный и неизбежный результат борьбы за власть так же стар, как и сама политическая история, систематические теоретические размышления, начавшиеся в шестнадцатом веке и достигшие кульминации в восемнадцатом и девятнадцатом веках, представляли баланс сил в целом как защитное средство союза наций, стремящихся к своей независимости, против замыслов другой нации о мировом господстве, называемом тогда универсальной монархией.

Фрэнсис Бэкон, после флорентийских государственных деятелей и историков Ручеллаи и Гвиччардини, первым признал сущность баланса сил посредством союзов. В своем сочинении «Об империи» он говорит:

Во-первых, для их соседей нельзя дать общего правила (случаи так изменчивы), кроме одного, которое всегда действовало — а именно, чтобы князья держали должную стражу, чтобы никто из их соседей не разрастался настолько (путем увеличения территории, охвата торговли, подходов и т. п.), чтобы стать более способным досаждать им, чем они были…. — Во время триумвирата королей, английского короля Канга Генриха VIII, короля Франции Франциска I и императора Карла V, велось такое наблюдение, что ни один из трех не мог завоевать ни пяди земли, но два других сразу же уравновешивали ее либо конфедерацией, либо, если нужно, войной, и ни в коем случае не брали мир на интерес; Так же поступила и та Лига (которая, по словам Гиччардина, обеспечивала безопасность Италии), заключенная между Фердинандом, королем Неаполя, Лоренцием Медичем и Людовиком Сфорсой, владыками, один из которых был из Флоренции, а другой из Милана.

Союзы, которые Франциск I заключил с Генрихом VIII и турками, чтобы помешать Карлу V Габсбургу стабилизировать и расширить свою империю, являются первым современным примером масштабного баланса сил между альянсом и одной нацией, стремящейся установить универсальную монархию. Во второй половине семнадцатого века Людовик XIV Французский взял на себя роль, которую до него играли Габсбурги, и вызвал аналогичную реакцию среди европейских государств. Вокруг Англии и Нидерландов были созданы союзы с целью защиты европейских государств от французского господства и установления нового баланса сил между Францией и остальной Европой.

Войны против Франции 1789 года и против Наполеона демонстрируют одну и ту же картину: одна доминирующая нация стремится к мировому господству, а ей противостоит коалиция наций, стремящихся сохранить свою независимость. В манифесте, которым первая коалиция начала эти войны в 1792 году, говорилось, что «ни одна держава, заинтересованная в поддержании баланса сил в Европе, не может равнодушно смотреть на то, как Королевство Франция, которое в свое время составляло столь важный груз в этом великом балансе, подвергается впредь внутренним волнениям и ужасам беспорядка и анархии, которые, так сказать, разрушили ее политическое существование». И когда эти войны достигли своего завершения, намерением союзных держав, по словам Парижской конвенции от 23 апреля 1814 года, было «положить конец страданиям Европы и основать ее покой на справедливом перераспределении сил между нациями, из которых она состоит», то есть на новом балансе сил. Коалиции, которые вели Вторую мировую войну против Германии и Японии, были обязаны своим существованием общему для всех их членов страху перед империализмом последних, и они преследовали одну и ту же цель — сохранить свою независимость в новом балансе.

б) Альянсы, контр-альянсы

Если привести лишь несколько наиболее важных примеров, то коалиция которая вела Тридцатилетнюю войну под руководством Франции и Швеции, с одной стороны, и Австрии, с другой, стремилась содействовать империалистическим амбициям, особенно Швеции и Австрии, и в то же время сдерживать эти амбиции. Несколько договоров, урегулировавших дела Европы после Тридцатилетней войны, пытались установить баланс сил, служащий последней цели. Многочисленные коалиционные войны, заполнившие период между Утрехтским договором 1713 года и первым разделом Польши в 1772 году, все пытались сохранить баланс, который был установлен Утрехтским договором и который упадок шведского могущества, а также рост силы Пруссии, России и Великобритании стремились нарушить. Частые изменения в расстановке сил, даже во время войны, ставят историков в тупик и заставляют считать восемнадцатый век особенно беспринципным и лишенным моральных устоев. Именно против такой внешней политики предостерегало американский народ «Прощальное послание» Вашингтона.

Однако период расцвета этой внешней политики был золотым веком баланса сил как в теории, так и на практике. Именно в этот период была опубликована большая часть литературы о балансе сил, и принцы Европы смотрели на баланс сил как на высший принцип, которым они должны были руководствоваться в своей внешней политике. Это правда, что они позволяли себе руководствоваться им для продвижения своих собственных интересов. Но, поступая таким образом, они неизбежно меняли сторону, разрушали старые союзы и создавали новые, когда им казалось, что баланс сил нарушен и для его восстановления необходима перестановка сил. В тот период внешняя политика действительно была спортом королей, к которому относились не более серьезно, чем к играм и азартным играм, которые велись по строго ограниченным ставкам и были полностью лишены каких-либо трансцендентных принципов.

Поскольку такова была природа международной политики, то, что в ретроспективе выглядит как предательство и безнравственность, тогда было не более чем элегантным маневром, смелой стратегией или тонко продуманным тактическим ходом, выполненным в соответствии с правилами игры, которые все игроки признавали обязательными. Баланс сил того периода был скорее аморальным, чем безнравственным. Технические правила искусства политики были его единственным стандартом. Его гибкость, которая была его особым достоинством с технической точки зрения, была тогда результатом невосприимчивости к моральным соображениям, таким как добросовестность и лояльность, моральный недостаток, который нам кажется заслуживающим упрека.

С момента зарождения современной государственной системы на рубеже пятнадцатого века и до окончания Наполеоновских войн в 1815 году европейские страны были активными факторами в балансе сил. Турция была единственным заметным исключением. Для поддержания баланса или его восстановления создавались союзы и контрсоюзы. Век с 1815 года до начала Первой мировой войны ознаменовался постепенным превращением европейского баланса сил в мировую систему. Можно сказать, что эта эпоха началась с послания президента Монро Конгрессу в 1823 году, содержащего то, что известно как доктрина Монро. Провозгласив взаимную политическую независимость Европы и Западного полушария и тем самым разделив мир, как бы, на две политические системы, президент Монро заложил основу для трансформации европейской в общемировую систему.

Эта трансформация была впервые четко предусмотрена и сформулирована в речи, которую Джордж Каннинг в качестве британского министра иностранных дел произнес в Палате общин 12 декабря 1826 года. Каннинга критиковали за то, что он не вступил в войну с Францией, чтобы восстановить баланс сил, нарушенный французским вторжением в Испанию. Чтобы обезоружить своих критиков, он сформулировал новую теорию баланса сил. Через посредство признания Британией их независимости он включил недавно освобожденные латиноамериканские республики в качестве активных элементов баланса. Он рассуждал следующим образом:

Но не было ли других средств, кроме войны, для восстановления баланса сил? — Является ли баланс сил фиксированным и неизменным стандартом? Или это не стандарт, который постоянно меняется по мере развития цивилизации, появления новых наций и занятия ими места в устоявшихся политических сообществах? Полтора века назад баланс сил должен был регулироваться между Францией и Испанией, Нидерландами, Австрией и Англией. Через несколько лет после этого Россия заняла свое высокое место в европейской политике. Через несколько лет после этого Пруссия стала не только основной, но и преобладающей монархией. Таким образом, хотя баланс сил оставался в принципе тем же самым, средства его регулирования становились все более разнообразными и расширенными. Они увеличивались пропорционально росту числа значительных государств — пропорционально, можно сказать, количеству гирь, которые можно было перевесить на ту или иную чашу весов…. Не было ли иного способа сопротивления, кроме прямого нападения на Францию — или войны, которая должна быть предпринята на территории Испании? Что, если владения Испании могут стать безвредными в руках соперников — безвредными по отношению к нам и бесполезными для владельцев? Разве компенсация за унижение не может быть получена… средствами, более подходящими для настоящего времени? Если бы Франция оккупировала Испанию, было бы необходимо, во избежание последствий этой оккупации, чтобы мы блокировали Кадис? Нет. Я смотрел в другую сторону — я видел материалы для компенсации в другом полушарии. Созерцая Испанию такой, какой ее знали наши предки, я решил, что если у Франции будет Испания, то это не должна быть Испания. Я вызвал к жизни Новый Свет, чтобы возместить ущерб, причиненный Старым.

Развитие к мировому балансу сил, действующему посредством союзов и контрсоюзов, завершилось в ходе Первой мировой войны, в которой практически все страны мира приняли активное участие на той или иной стороне.

Однако, в отличие от Второй мировой войны, Первая мировая война возникла исключительно из страха перед нарушением европейского баланса сил, который находился под угрозой в двух регионах: Бельгии и Балканах. Бельгия, расположенная на северо-восточной границе Франции и охранявшая восточные подступы к Ла-Маншу, оказалась в центре внимания великих держав. То, что независимость Бельгии была необходима для баланса сил в Европе, было аксиомой. Ее аннексия любой из великих европейских наций неизбежно сделала бы эту нацию слишком сильной для безопасности других. Это было признано с того самого момента, когда Бельгия обрела независимость при активной поддержке Великобритании, Австрии, России, Пруссии и Франции. Эти нации, собравшись на конференцию в Лондоне, заявили 19 февраля 1831 года, что «они имеют право, а события налагают на них обязанность следить за тем, чтобы бельгийские провинции, после того как они станут независимыми, не подвергали опасности общую безопасность и европейский баланс сил».

Для достижения этой цели пять заинтересованных государств заключили в 1839 году договор, в котором они объявили Бельгию «независимым и вечно нейтральным государством» под коллективную гарантию пяти подписавших его государств. Эта декларация была направлена на то, чтобы навсегда лишить Бельгию возможности участвовать, на той или иной стороне, в европейском балансе сил. Именно нарушение Германией нейтралитета Бельгии выкристаллизовало в 1914 году угрозу балансу сил, исходящую от Германии, и позволило Великобритании оправдать свое участие в войне на стороне Франции, России и их союзников.

Забота Австрии, Великобритании и России о сохранении баланса сил на Балканах сопровождалась ослаблением турецкой власти в этом регионе. Крымская война 1854—56 годов велась альянсом Франции, Великобритании и Турции против России с целью поддержания баланса сил на Балканах. В союзном договоре от 13 марта 1854 года было заявлено, «что существование Османской империи в ее нынешнем объеме имеет существенное значение для баланса сил между государствами Европы». Последующие соперничество и войны, особенно события, приведшие к Берлинскому конгрессу 1878 года и Балканским войнам 1912 и 1913 годов, омрачены опасением, что одна из наций, в основном заинтересованных в Балканах, может получить усиление власти в этом регионе непропорционально силе других заинтересованных наций.

В годы, непосредственно предшествовавшие Первой мировой войне, баланс сил на Балканах приобретал все большее значение; поскольку Тройственный союз между Австрией, Германией и Италией, казалось, примерно уравновешивал Тройственную Антанту между Францией, Россией и Великобританией, комбинация сил, получившая решающее преимущество на Балканах, могла легко получить решающее преимущество в общеевропейском балансе сил. Именно этот страх побудил Австрию в июле 1914 года попытаться раз и навсегда свести счеты с Сербией и побудил Германию безоговорочно поддержать Австрию. Этот же страх заставил Россию поддержать Сербию, а Францию — Россию. В своем телеграфном послании от 2 августа 1914 года английскому королю Георгу V русский царь хорошо подытожил ситуацию, сказав, что преобладание Австрии над Сербией привело бы к нарушению баланса сил на Балканах, который представляет такой жизненный интерес для моей империи, а также для тех держав, которые желают.

После Первой мировой войны Франция поддерживала постоянные союзы с Польшей, Чехословакией, Югославией и Румынией, а в 1935 году заключила союз — который, однако, не был реализован — с Советским Союзом. Эту политику можно понимать как своего рода превентивную политику баланса сил, которая предвидела возвращение Германии и пыталась сохранить версальский статус-кво перед лицом такой возможности. С другой стороны, создание в 1936 году союза между Германией, Италией и Японией, названного Осью, было задумано как противовес союзу между Францией и восточноевропейскими странами, который в то же время нейтрализовал бы Советский Союз.

Таким образом, период между двумя мировыми войнами фактически проходит под знаком баланса сил между союзами и контрсоюзами, хотя в теории предполагалось, что принцип баланса сил был вытеснен принципом коллективной безопасности Лиги наций. Однако на самом деле коллективная безопасность, как будет показано позже более подробно, не отменила баланс сил. Скорее, она восстановила его в форме универсального союза против любого потенциального агрессора, предполагая, что такой союз всегда перевесит любого потенциального агрессора. Коллективная безопасность, однако, отличается от баланса сил принципом объединения, на основании которого формируется альянс. Альянсы в рамках баланса сил формируются отдельными государствами против других отдельных государств или их альянса на основе того, что эти государства считают своими отдельными национальными интересами. Организационным принципом коллективной безопасности является соблюдение морального и правового обязательства рассматривать нападение любой страны на любого члена альянса как нападение на всех членов альянса. Следовательно, коллективная безопасность действует автоматически, то есть агрессия сразу же приводит в действие контрсоюз и, таким образом, защищает мир и безопасность с максимально возможной эффективностью. Отступление Италии от Тройственного союза и дезинтеграция французской системы иллюстрируют эту слабость баланса сил.

Всякий раз, когда баланс сил должен быть реализован с помощью альянса — а так обычно и происходило вплоть до конца Второй мировой войны — необходимо различать две возможные вариации этой схемы.

Однако система может состоять из двух шкал плюс третий элемент — «балансир». Балансир не отождествляется постоянно с политикой какой-либо страны или группы стран. Его единственной целью в рамках системы является поддержание баланса, независимо от конкретной политики, которой этот баланс будет служить. Следовательно, держатель баланса будет бросать свой вес в одно время на эти весы, в другое время на другие, руководствуясь только одним соображением — относительным положением весов. Таким образом, он всегда будет класть свой вес на ту чашу весов, которая кажется выше другой, потому что она легче. За сравнительно короткий исторический период балансир может стать последовательно другом и врагом всех крупных держав при условии, что все они последовательно угрожают балансу, приближаясь к преобладанию над другими, и в свою очередь подвергаются угрозе со стороны тех, кто собирается добиться такого преобладания. Хотя у держателя равновесия нет постоянных друзей, у него нет и постоянных врагов.

Балансир находится в положении «великолепной изоляции». Он изолирован по собственному выбору; поскольку, хотя две чаши весов должны соперничать друг с другом, чтобы добавить свой вес к их весу, чтобы получить перевес, необходимый для успеха, он должен отказаться вступать в постоянные связи с любой из сторон. Держатель весов ждет посередине в бдительной отрешенности, чтобы увидеть, какая из чаш может опуститься. Его изоляция «великолепна»; поскольку его поддержка или отсутствие поддержки является решающим фактором в борьбе за власть, его внешняя политика, при умелом управлении, способна извлечь самую высокую цену из тех, кого он поддерживает. Однако, поскольку эта поддержка, независимо от цены, заплаченной за нее, всегда неопределенна и переходит от одной стороны к другой в соответствии с движением баланса, ее политика вызывает недовольство и подвергается осуждению на моральных основаниях. Так, о выдающемся балансировщике современности. Великобритании, что она позволяет другим вести свои войны, что она держит Европу разделенной, чтобы доминировать на континенте, и что непостоянство ее политики таково, что делает союзы с Великобританией невозможными.

Держатель баланса занимает ключевое положение в системе баланса сил, поскольку его позиция определяет исход борьбы за власть. Поэтому его называют «арбитром» системы, который решает, кто выиграет, а кто проиграет. Делая невозможным для какой-либо нации или комбинации наций получить преобладание над другими, он сохраняет свою собственную независимость, а также независимость всех других наций, и, таким образом, является самым мощным фактором в международной политике.

Держатель баланса может использовать эту власть тремя различными способами. Он может поставить свое присоединение к той или иной стране или альянсу в зависимость от определенных условий, благоприятных для поддержания или восстановления баланса. Он может поставить свою поддержку мирного урегулирования в зависимость от аналогичных условий. Наконец, в любой ситуации он может позаботиться о том, чтобы цели его собственной национальной политики, помимо поддержания баланса сил, реализовались в процессе уравновешивания сил других.

Франция при Людовике XIV и Италия в десятилетие перед Первой мировой войной пытались играть эту роль арбитра европейского баланса сил. Но Франция была слишком глубоко вовлечена в борьбу за власть на европейском континенте, слишком сильно участвовала в балансе сил и слишком сильно не обладала командным превосходством, чтобы успешно играть эту роль. Италия, с другой стороны, не имела достаточного веса, чтобы обеспечить ей ключевую позицию в балансе сил. По этой причине она заслужила лишь моральное осуждение, но не уважение, которое подобная политика принесла Великобритании. Только Венеция в XVI веке и Великобритания со времен правления Генриха VIII смогли сделать поддержание баланса между другими странами одним из краеугольных камней своей внешней политики, используя три вышеупомянутых метода по отдельности или совместно.

Впервые эта идея применительно к венецианцам появилась в письме, написанном в 1553 году королевой Венгрии Марией имперскому послу в Англии. Она указала, что у итальянцев были веские причины противостоять Франции; но, продолжала она, «Вы знаете, как они боятся власти одного и другого из двух принцев [Карла V и Франциска I] и как они озабочены тем, чтобы уравновесить свои силы». В последующие годы, по случаю отказов Венеции от французских предложений о союзе, французские государственные деятели характеризовали внешнюю политику Венеции в аналогичных терминах, уделяя особое внимание аспектам изоляции и отстраненности от союзов с любой из сторон. Например, в 1554 году венецианский посол сообщил Генриху II Французскому, что тот объяснял такие отказы опасениями Венеции, что в случае смерти Карла V Испания может уступить Франции; Венеция, однако, пыталась сохранить равновесие. Другой венецианский посол сообщил в 1558 году, что французы объясняли внешнюю политику Венеции ее подозрениями по поводу роста могущества Франции и Испании.

С появлением Людовика XIV как нового претендента на вселенскую монархию, в Англии и других странах стало все более распространенным мнение, что миссия Англии — выступать в качестве «арбитра Европы», удерживая в равновесии Габсбургов и Францию. Этот же стандарт был критически применен к внешней политике Карла II, который объединился с Людовиком XIV против Нидерландов, и в поддержку антифранцузской политики Вильгельма III. После войны за испанское наследство этот стандарт был возведен в догму, особенно в Англии. Он оставался применительно ко все новым комбинациям держав практически неоспоримым, пока манчестерские либералы после середины XIX века не выступили за полное и постоянное отстранение от дел европейского континента, то есть за изоляцию. Внешняя политика Великобритании. Поскольку традиции и практика Британии.

Структура баланса: доминирующие и зависимые системы

До сих пор мы говорили о балансе сил так, как будто это единая система, охватывающая все государства, активно участвующие в международной политике. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что такая система часто состоит из ряда подсистем, которые взаимосвязаны друг с другом, но поддерживают внутри себя собственный баланс сил. Взаимоотношения между различными системами обычно носят характер подчинения в том смысле, что одна из них доминирует благодаря относительно большому весу, накопленному на ее весах, а другие как бы прикреплены к весам этой доминирующей системы.

Так, в шестнадцатом веке доминирующий баланс сил действовал между Францией и Габсбургами, в то же время автономная система поддерживала равновесие итальянских государств. Во второй половине семнадцатого века в Северной Европе сложился отдельный баланс сил, вызванный вызовом, с которым подъем шведского могущества столкнул страны, прилегающие к Балтийскому морю. Превращение Пруссии в первоклассную державу в восемнадцатом веке привело к возникновению особого германского баланса сил, на другой чаше весов которого находилась Австрия. Эта автономная система, «маленькая Европа внутри большой», была ликвидирована только в 1866 году с изгнанием Австрии из Германской конфедерации в результате Прусско-австрийской войны того же года. Восемнадцатый век также ознаменовался развитием восточного баланса сил, вызванного возвышением России. Разделы Польши по принципу компенсаций между Россией, Пруссией и Австрией являются первыми впечатляющими проявлениями этой новой системы.

На протяжении всего девятнадцатого века и до сегодняшнего дня соотношение сил на Балканах вызывало беспокойство у народов Европы. Еще в 1790 году Турция заключила договор с Пруссией, в котором последняя обещала вступить в войну с Австрией и Россией по причине ущерба, который враги, перейдя Дунай, нанесли желаемому и необходимому балансу сил. Во второй половине XIX века стали говорить об африканском балансе сил, имея в виду определенное равновесие между колониальными приобретениями великих держав. Позже в дипломатический лексикон были добавлены балансы сил в Западном полушарии, в Тихом океане, на Дальнем и Ближнем Востоке. Один даже говорил об «австрийском равновесии»; а об австрийской монархии с ее антагонистическими национальностями было сказано, что она «вынуждена применять к себе правила поведения, которых державы Европы с их вечным соперничеством придерживаются по отношению друг к другу».

Не случайно автономия таких локальных систем баланса сил тем больше, а их подчинение доминирующей системе тем менее заметно, чем больше они удалены физически от центра борьбы за власть, чем больше они действуют на периферии доминирующей системы, вне досягаемости доминирующих государств. Таким образом, итальянский баланс сил мог развиваться в течение пятнадцатого века в относительной автономии, в то время как великие нации Европы были заняты в других регионах. На протяжении большей части истории западной цивилизации различные системы баланса сил Азии, Африки и Америки были совершенно независимы от констелляций европейских наций, вплоть до того, что они были им практически неизвестны.

Баланс сил в Западном полушарии до Второй мировой войны и в Восточной Европе до конца восемнадцатого века обязаны своим относительно автономным развитием расположению на периферии центров силы того времени. Разделы Польши, призванные сохранить баланс сил в Восточной Европе, были осуществлены непосредственно заинтересованными странами без вмешательства других государств. Союз, заключенный в 1851 году между Бразилией и Уругваем против Аргентины с целью поддержания баланса сил в Южной Америке, имел лишь очень отдаленное отношение к европейскому балансу сил. С другой стороны, вряд ли оправданно говорить об автономном африканском балансе сил. Поскольку в настоящее время в Африке нет коренных народов, которые могли бы конкурировать за власть друг с другом и с неафриканскими государствами, Африка является исключительно объектом борьбы за власть, сосредоточенной в другом месте, то есть одним из элементов европейского и мирового баланса сил.

Однако, чем теснее местный баланс сил связан с доминирующим, тем меньше у него возможностей действовать автономно и тем больше он стремится стать лишь локализованным проявлением доминирующего баланса сил. Баланс сил в Германской конфедерации от Фридриха Великого до войны 1866 года представляет собой промежуточную ситуацию между полной автономией и полной интеграцией. Он сочетает определенную степень автономии с интеграцией в доминирующую систему. Если равновесие между Пруссией и Австрией было, как мы видели, необходимым условием для сохранения свобод членов Германской конфедерации, то это равновесие было также необходимо для поддержания европейского баланса сил в целом.

Слияние Пруссии и Австрии или доминирование одной из них над другой не только разрушило бы независимость отдельных немецких государств, но и поставило бы под угрозу уничтожения свободу других европейских наций. «Если Европа, — по словам Эдмунда Берка, — не считает независимость и равновесие империи самой сутью системы баланса сил в Европе… вся политика Европы на протяжении более двух веков была чудовищно ошибочной». Сохранение баланса между Пруссией и Австрией было, следовательно, в интересах не только других членов Германской конфедерации, но и всех европейских народов.

Когда в результате войны 1866 года Пруссия, а затем и Германия получили постоянное преимущество над Австрией, которое разрушило баланс между двумя странами и сделало Германию доминирующей в Европе, одной из функций европейского баланса сил стало сохранение хотя бы независимости Австрии от посягательств более сильного соседа. Именно в силу этого постоянного европейского интереса после Первой мировой войны союзники-победители стремились юридическими, экономическими и политическими мерами предотвратить объединение Австрии с Германией. Более того, именно в рамках логики этой ситуации Гитлер рассматривал аннексию Австрии как необходимую ступеньку на пути к разрушению европейского баланса сил.

Баланс сил на Балканах выполнял аналогичную функцию с последних десятилетий девятнадцатого века. И здесь поддержание баланса сил между балканскими народами рассматривалось как необходимое условие для поддержания европейского баланса. Всякий раз, когда местное равновесие оказывалось под угрозой, великие государства Европы вмешивались, чтобы восстановить его. Заявление русского царя в начале Первой мировой войны, процитированное выше, четко иллюстрирует эту связь.

Структурные изменения в балансе сил

Однако в последнее время отношения между доминирующим балансом сил и местными системами демонстрируют все большую тенденцию к изменению в ущерб автономии местных систем. Причины этой тенденции кроются в структурных изменениях, которые доминирующий баланс сил претерпел после Первой мировой войны и которые проявились во время Второй мировой войны. Мы уже указывали на постепенное распространение доминирующей системы баланса сил из Западной и Центральной Европы на остальную часть континента, а оттуда — на другие континенты, пока, наконец, после Первой мировой войны все нации Земли не стали активно участвовать в мировом балансе сил.

В конце Второй мировой войны в каждой шкале весовые коэффициенты были либо полностью неевропейскими, как в случае с Соединенными Штатами, либо преимущественно номинально-европейскими, как в случае с Советским Союзом. Вследствие этого изменилась вся структура мирового баланса сил. В конце Первой мировой войны и даже в начале Второй мировой войны две чаши весов, так сказать, все еще находились в Европе: только гири на весах были со всех концов земли. Главные действующие лица в борьбе за власть и основные ставки, за которые она велась, по-прежнему были преимущественно европейскими. Перефразируя уже цитированные слова Каннинга, можно сказать, что неевропейские державы были призваны только для того, чтобы восстановить баланс сил в Европе.

Сегодня баланс сил в Европе больше не является центром мировой политики, вокруг которого местные балансы группировались бы либо в тесной связи, либо в меньшей или большей автономии. Сегодня европейский баланс сил стал простой функцией мирового баланса, в котором Соединенные Штаты и Советский Союз являются главными гирями, помещенными на противоположные чаши весов. Распределение власти в Европе — это лишь один из конкретных вопросов, по которым ведется борьба за власть между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

То, что верно в отношении ранее доминировавшей системы, верно и в отношении всех традиционных локальных систем. Баланс сил на Балканах, так же как и баланс на Ближнем и Дальнем Востоке, разделил судьбу общеевропейской системы. Они стали просто функциями нового мирового баланса, просто «театрами», где идет борьба за власть между двумя великими действующими лицами. Можно сказать, что из всех локальных систем баланса сил только южноамериканская система сохранила определенную степень автономии, защищенную, как и сейчас, доминирующим положением Соединенных Штатов.

Учитывая, после модели компенсаций на рубеже XVIII века, качество территории, качество и количество населения на ней, мы все равно имеем дело с меньшим количеством факторов, из которых складывается мощь нации. То же самое верно, если сделать стандартом сравнения количество и качество вооружений.

Рациональное характеризует прежде всего национальную мораль и качество государственного управления.

Наблюдатель современной сцены или исследователь будущих тенденций не может даже с приблизительной точностью оценить относительный вклад, который эти элементы могут внести в мощь различных наций. Более того, качество этих вкладов подвержено постоянным изменениям, незаметным в тот момент, когда изменения происходят на самом деле, и выявляемым только при реальном испытании кризисом и войной. Рациональный расчет относительной силы нескольких наций, который является самой жизненной силой баланса сил, превращается в серию догадок, правильность которых может быть установлена только в ретроспективе.

Один из противников баланса сил в XVIII веке пытался продемонстрировать абсурдность распространенных в то время расчетов, задавая вопрос, какой из двух принцев был более могущественным: тот, кто обладает тремя фунтами военной силы, четырьмя фунтами государственной мудрости, пятью фунтами рвения и двумя фунтами амбиций, или тот, кто обладает двенадцатью фунтами военной силы, но только одним фунтом всех остальных качеств. Автор отдает преимущество первому принцу, но будет ли его ответ правильным при всех обстоятельствах, даже если предположить, что количественное определение относительного веса различных качеств было возможно, конечно, открыт для вопросов.

Эта неопределенность в расчетах силы заложена в самой природе национальной власти. Поэтому она будет проявляться даже в самой простой схеме баланса сил, то есть, когда одна нация противостоит другой. Однако эта неопределенность неизмеримо возрастает, когда на одной или другой или на обеих чашах весов лежат не отдельные единицы, а союзы. Тогда возникает необходимость вычислить не только свою и противника национальную мощь и соотнести одну с другой, но и проделать ту же операцию с национальной мощью своих союзников и союзников противника. Риск угадывания значительно усугубляется, когда приходится оценивать мощь государств, принадлежащих к цивилизации, отличной от собственной. Достаточно сложно оценить мощь Великобритании или Франции. Еще труднее правильно оценить мощь Китая, Японии или даже Советского Союза. Венцом неопределенности, однако, является тот факт, что нельзя всегда быть уверенным в том, кто является собственным союзником, а кто — противником. Расстановки сил в силу союзнических договоров не всегда совпадают с альянсами, которые противостоят друг другу в реальном военном противостоянии.

Один из мастеров баланса сил, Фридрих Великий, умудренный печальным опытом, обратил внимание своего преемника на эту проблему Он сказал в своем «Политическом завещании». Часто обманчивое искусство предположений служит основой для большинства великих политических замыслов. Человек берет за отправную точку самый определенный фактор, который ему известен, комбинирует его, насколько это возможно, с другими, но несовершенно известными факторами, и делает из этого самые правильные выводы. Чтобы это было понятнее, приведу пример: Россия стремится заручиться поддержкой короля Дании. Она обещает ему герцогство, которое принадлежит русскому великому князю, и надеется таким образом заручиться его поддержкой навсегда. Но король Дании непостоянен. Как можно предугадать все идеи, которые могут пронестись в этой молодой голове? Фавориты, любовницы и министры, которые завладеют его умом и предложат ему преимущества другой державы, которые покажутся ему большими, чем те, что предлагает Россия, не заставят ли они его переметнуться на сторону союзников? Подобная неопределенность, хотя каждый раз в другой форме, доминирует во всех операциях внешней политики, так что великие союзы часто имеют результат, противоположный тому, который планировали их участники.

Эти слова, написанные, когда классический период баланса сил подходил к концу, нисколько не теряют своей остроты, когда проверяются событиями новейшей истории. Состав альянсов и контральянсов, которые можно было предвидеть в августе 1938 года, непосредственно перед развязкой чехословацкого кризиса, конечно же, сильно отличался от того, что произошло годом позже, в начале Второй мировой войны, и от того, что сложилось более двух лет спустя в результате нападения на Перл-Харбор. Ни один государственный деятель, как бы велики ни были его знания, мудрость и прозорливость, не мог предвидеть все эти события и основывать на них свою политику баланса сил.

Непосредственно перед началом Первой мировой войны в июле 1914 года не было никакой уверенности в том, выполнит ли Италия свои обязательства по договору о Тройственном союзе и присоединится ли к Германии и Австрии в войне против Франции, Великобритании и России, останется ли она нейтральной или присоединится к другой стороне. Ответственные государственные деятели Германии и Австрии также не были уверены, что 30 июля 1914 года Россия выступит против Австрии, чтобы сохранить баланс сил на Балканах. В тот день британский посол в Германии сообщил своему правительству мнение этих государственных деятелей о том, что «о всеобщей войне не может быть и речи, поскольку Россия не может и не хочет вступать в войну». Согласно докладам британского посла, такого же мнения придерживались и в Вене.

Для всех заинтересованных лиц не было очевидно, что Великобритания вступит в Первую мировую войну на стороне Франции и России. Еще в июне 1914 года министр иностранных дел Великобритании заявил в Палате общин, подтвердив заявление премьер-министра, сделанное в предыдущем году, что Великобритания не связана никакими обязательствами, неизвестными парламенту и общественности, которые могли бы привести ее к войне. Британское правительство было убеждено, что секретный обмен письмами между министром иностранных дел и французским послом, состоявшийся в ноябре 191 года, не повлияет на свободу действий в случае континентальной войны.

Французское и российское правительства рассчитывали на вмешательство Великобритании, не будучи уверенными в нем. Британский посол сообщал из Берлина 30 июля 1914 года, что французский посол «постоянно ругает меня за то, что Англия держит свои намерения в тайне, и говорит, что единственный способ предотвратить всеобщую войну — это… заявить… что Англия будет сражаться на стороне Франции и России». Правительства Центральных держав были совершенно не осведомлены об этом обмене письмами до тех пор, пока не началась Первая мировая война. Таким образом, они начали с предположения, что Великобритания останется нейтральной;… до последнего момента, — сообщает британский посол в Берлине, — они думали, что Англия не вступит в войну. Поэтому они пришли к выводу, что баланс сил благоприятствует им. Франция и Россия начали с противоположного предположения и пришли к противоположному выводу.

Британская политика секретности в отношении обязательств Великобритании по отношению к Франции широко критикуется на том основании, что Германия никогда бы не вступила в войну против Франции и России, если бы заранее знала, что Великобритания присоединится к последним державам, то есть, если бы она могла сделать свои расчеты баланса сил, зная об англо-французском соглашении от ноября 1912 года. Однако ни британское, ни французское и российское правительства не были заранее уверены в том, что это соглашение будет означать для баланса сил в августе 1914 года. Поэтому, даже если бы германское правительство знало о соглашении, оно не могло быть уверено в том, каким будет фактическое распределение сил накануне Первой мировой войны. Именно в этом состоянии крайней неопределенности, присущем любой системе баланса сил, состоящей из союзов, следует искать причины того, что баланс сил не смог предотвратить Первую мировую войну. Заместитель министра иностранных дел Германии спонтанно выразил ту неуверенность, которой подвергалась система союзов. О том, насколько двусмысленной была ситуация, которую создал этот обмен письмами, свидетельствует текст письма, которое сэр Эдвард Грей, министр иностранных дел Великобритании, написал 22 ноября 1912 года г-ну Полю Гамбону, послу Франции в Великобритании, и которое в значительной степени повторяется в ответе французского посла на следующий день.

Время от времени в последние годы французские и британские военно-морские эксперты проводят совместные консультации. Всегда было понятно, что такие консультации не ограничивают свободу любого из правительств решать в любое будущее время, оказывать или нет помощь другой стороне вооруженной силой. Мы договорились, что консультации между экспертами не являются и не должны рассматриваться как обязательства, обязывающие одно из правительств действовать в непредвиденных обстоятельствах, которые не возникли и, возможно, никогда не возникнут. Например, диспозиция французского и британского флотов, соответственно, в настоящий момент не основана на обязательстве сотрудничать в войне.

Вы, однако, отметили, что, если у одного из правительств есть серьезные основания ожидать неспровоцированного нападения третьей державы, может стать необходимым знать, может ли оно в этом случае рассчитывать на вооруженную помощь другой державы.

«Я согласен, что если у одного из правительств есть серьезные основания ожидать неспровоцированного нападения третьей державы, которое угрожает общему миру, оно должно немедленно обсудить с другим правительством, должны ли оба правительства действовать совместно для предотвращения агрессии и сохранения мира, и если да, то какие меры они готовы принять совместно. Если эти меры предполагают действия, то планы генеральных штабов должны быть немедленно приняты во внимание, и правительства затем решат, какие меры должны быть приняты».

Нереальность баланса сил

Эта неопределенность всех расчетов силы не только делает баланс сил неспособным к практическому применению, но и приводит к его отрицанию на практике. Поскольку ни одна нация не может быть уверена в правильности своих расчетов распределения власти в любой конкретный момент истории, она должна, по крайней мере, убедиться, что, какие бы ошибки она ни совершила, они не поставят ее в невыгодное положение в борьбе за власть. Другими словами, нация должна иметь по крайней мере запас прочности.

Активно участвующие в борьбе за власть должны на самом деле стремиться не к равенству власти, а к превосходству власти в свою пользу. И поскольку ни одна нация не может предвидеть, насколько крупными окажутся ее просчеты, все нации должны в конечном итоге стремиться к максимуму доступной им власти. Только так они могут надеяться достичь максимального запаса прочности, соизмеримого с максимальным количеством ошибок, которые они могут совершить. Безграничное стремление к власти, потенциально всегда присутствующее в силовых порывах наций, находит в балансе.

Поскольку стремление к достижению максимальной мощи является универсальным, все нации всегда должны опасаться, что их собственные просчеты и рост мощи других наций могут привести к неполноценности для них самих, которой они должны любой ценой попытаться избежать. Следовательно, все нации получившие явное преимущество перед конкурентами, стремятся закрепить это преимущество и использовать его для постоянного изменения распределения власти в свою пользу. Это можно сделать с помощью дипломатического давления, обрушив весь вес этого преимущества на другие страны, вынуждая их пойти на уступки, которые закрепят временное преимущество в постоянное превосходство. Это также может быть сделано с помощью войны. Поскольку в системе баланса сил все нации живут в постоянном страхе, что при первом удобном случае их соперники лишат их властных позиций, все нации жизненно заинтересованы в том, чтобы предвидеть такое развитие событий и делать с другими то, чего они не хотят, чтобы другие делали с ними.

Превентивная война, как бы она ни вызывала отвращение на дипломатическом языке и отвращение демократического общественного мнения, на самом деле является естественным следствием баланса сил. Здесь снова поучительны события, приведшие к началу Первой мировой войны; ведь именно тогда внешние дела в последний раз велись в соответствии с классическими правилами баланса сил.

Австрия была полна решимости раз и навсегда изменить баланс сил на Балканах в свою пользу. Она считала, что, хотя Россия еще не готова к удару, ее мощь растет, и поэтому отсрочка решительных действий сделает распределение сил менее благоприятным для нее. Аналогичные расчеты были сделаны в Берлине в отношении распределения сил между Германией и Россией. С другой стороны, Россия была полна решимости не позволить Австрии изменить распределение сил в свою пользу путем разгрома Сербии. Россия рассчитывала, что такое мгновенное увеличение мощи ее потенциального противника может с лихвой перевесить любое вероятное будущее увеличение ее собственной мощи. Отчасти именно с учетом этих российских расчетов Великобритания до последнего момента отказывалась открыто заявить о своей поддержке франко-русского союза. Как выразился британский посол в Германии 30 июля 1914 года: «Заявление об этом на данном этапе, хотя и может заставить Германию колебаться, в равной степени может подтолкнуть Россию к действию; и если бы Россия напала на Австрию, Германии пришлось бы вступить в бой, независимо от того, опасается она британского флота или нет».

Всегда будет невозможно доказать или опровергнуть утверждение о том, что стабилизирующее влияние баланса сил помогло избежать многих войн. Нельзя проследить ход истории, взяв за точку отсчета гипотетическую ситуацию. Но, хотя никто не может сказать, сколько войн было бы без баланса сил, нетрудно заметить, что большинство войн, которые велись с момента зарождения современного государственного устройства, имеют своей причиной баланс сил. Три типа войн тесно связаны с механикой баланса сил: превентивная война, о которой уже говорилось, где обычно обе стороны преследуют непроницаемые цели.

Противостояние, в условиях баланса сил, между одним государством со статусом кво или их альянсом и одной империалистической державой или их группой с большой вероятностью приведет к войне. В большинстве случаев, от Карла V до Гитлера и Хирохито, они действительно приводили к войне.

Относительный рост мощи Великобритании и Франции, с одной стороны, и Германии, с другой, с 1933 года до начала Второй мировой войны в 1939 году, наглядно иллюстрирует различные темпы и динамику роста мощи стран со статус-кво и империалистических государств. В такой гонке вооружений страны статус-кво неизбежно проиграют, а их относительная доля не может не ухудшаться ускоренными темпами, чем дольше длится гонка. Время играет на стороне империалистических наций, и с течением времени их шкала опускается все ниже и ниже под все возрастающим весом их мощи, в то время как шкала стран статус-кво поднимается все выше и выше. Таким образом, становится все труднее и труднее балансировать. Они не могут не понимать, что если тенденция не будет обращена вспять, то положение империалистических наций будет неприступным, в то время как их собственные шансы на восстановление баланса будут безвозвратно потеряны. Именно в такой ситуации оказались Великобритания и Франция в сентябре 1939 года. В такой ситуации война с ее неисчислимыми возможностями кажется единственной альтернативой бесславному поглощению в орбиту власти империалистической нации. Динамика международной политики, когда она разыгрывается между государствами статус-кво и империалистическими государствами, с необходимостью приводит к такому нарушению баланса сил, что война представляется единственной политикой, которая предлагает государствам статус-кво по крайней мере шанс исправить баланс сил в свою пользу.

Однако сам акт восстановления баланса несет в себе элементы нового нарушения. Динамика политики власти, описанная ранее, делает такое развитие событий неизбежным. Вчерашний защитник статус-кво в результате победы превращается в сегодняшнего империалиста, против которого вчерашние побежденные будут мстить завтра. Амбиции победителя, взявшего в руки оружие, чтобы восстановить равновесие, а также обида проигравшего, который не смог его свергнуть, ведут к тому, что новое равновесие становится практически невидимой точкой перехода от одного нарушения к другому. Таким образом, процесс балансирования часто приводил к замене одной доминирующей силы, нарушающей баланс, на другую. Карлу V Габсбургскому помешала Франция в его стремлении к универсальной монархии, но его сменил Людовик XIV Французский, чьи аналогичные стремления объединили против него всю Европу. Как только баланс был восстановлен против него, возник новый тревожный фактор в лице Фридриха Великого из Пруссии. За стремлением Франции к мировому господству при Наполеоне I последовало аналогичное стремление со стороны Священного союза под руководством самых сильных из бывших врагов Наполеона — Австрии и России. Поражение последней привело к возвышению Пруссии в Германии и Германии в Европе. Через двадцать лет после поражения в Первой мировой войне Германия вновь стала доминирующей страной в Европе, а Япония заняла аналогичное положение в Азии. В тот самый момент, когда эти две страны перестали быть активными факторами в балансе сил, возникло новое соперничество за власть между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

То, что мы сказали о балансе сил, верно при условии, что баланс сил добросовестно используется для заявленных целей самозащиты. Однако мы уже видели, как властные побуждения наций завладевают идеальными принципами и превращают их в идеологии, чтобы дискредитировать, рационализировать и оправдать себя. Они сделали это с помощью «танца власти». Все, что мы говорили выше о популярности антиимпериалистических идеологий в целом, относится и к балансу сил.

Нация, стремящаяся к империи, часто заявляла, что все, чего она хочет, — это равновесие. Нация, стремящаяся сохранить статус-кво, часто пыталась создать видимость атаки на равновесие.

Когда в начале Семилетней войны в 1756 году Англия и Франция оказались в состоянии войны, британские писатели оправдывали политику своей страны необходимостью европейского баланса сил, а французские публицисты утверждали, что Франция была вынуждена противостоять английскому превосходству на море и в Северной Америке, чтобы восстановить «торговый баланс».

Когда союзные державы в 1813 году представили Наполеону свои условия мира, они ссылались на принцип равновесия сил. Когда Наполеон отверг эти условия, он тоже сослался на «равновесие прав и интересов». Когда в начале 1814 года союзники предъявили представителю Наполеона ультиматум с требованием, чтобы Франция, во имя баланса сил, отказалась от всех завоеваний, сделанных с 1792 года, французский представитель ответил на это: «Разве союзные государи не хотят установить справедливое равновесие в Европе? Разве они не заявляют, что хотят этого и сегодня? Сохранить ту же относительную власть, которую она всегда имела, — вот единственное действительное желание Франции. Но Европа уже не та, что была двадцать лет назад». И он пришел к выводу, что в свете географии и стратегии даже сохранение Францией левого берега Рейна вряд ли будет достаточным для восстановления баланса сил в Европе. В ответ представители союзников заявили: «Франция, отступив в размеры 1792 года, остается одной из сильнейших держав на континенте в силу своего центрального положения, своего населения, богатства своей почвы, характера своих границ, количества и распределения своих опорных пунктов». Таким образом, обе стороны пытались применить принцип баланса сил к одной и той же ситуации и пришли к непримиримым результатам, в результате чего усилия по доведению войны до конца закончились неудачей.

Аналогичная ситуация произошла сорок лет спустя по схожим причинам. На Венской конференции, которая в 1855 году пыталась положить конец Крымской войне, Россия согласилась со своими противниками сделать основой урегулирования поддержание баланса сил на Черном море. Однако, хотя Россия заявила, что «перевес России на Черном море… абсолютно необходим для европейского равновесия», ее противники стремились положить конец этому перевесу и заявляли, что русский флот «все еще слишком силен по сравнению с турецким». Мир был заключен в 1856 году на последних условиях.

Когда государство хочет оправдать один из своих шагов на международной арене, оно, скорее всего, сошлется на то, что он служит поддержанию или восстановлению баланса сил. Когда государство хочет дискредитировать определенную политику, проводимую другим государством, оно, скорее всего, осудит ее как угрозу или нарушение баланса сил. Поскольку баланс сил в собственном смысле слова имеет тенденцию к сохранению статус-кво, в лексиконе стран со статус-кво этот термин стал синонимом статус-кво и любого распределения сил, существующего в любой конкретный момент. Любое изменение в существующем распределении власти, таким образом, противопоставляется как нарушающее баланс.

Таким образом, нация, заинтересованная в сохранении определенного распределения власти, пытается представить свой интерес как следствие фундаментального, общепризнанного принципа современной государственной системы и, следовательно, как идентичный общему для всех наций интересу. Сама нация, не отстаивая эгоистичный, частный интерес, позиционирует себя как хранительница общего принципа, то есть как агент международного сообщества.

В этом смысле говорят, например, о балансе сил в Западном полушарии, который может быть нарушен политикой неамериканских стран, или о балансе сил в Средиземноморье, который необходимо защищать от вторжения России. Однако в обоих случаях защищать нужно не баланс сил, а определенное распределение власти, которое считается благоприятным для определенной нации или группы наций. В одном из своих отчетов о конференции министров иностранных дел в Москве в 1947 году газета «Нью Йорк Таймс» писала: «Новое единство Франции, Британии и Соединенных Штатов… может быть лишь временным, но оно является таковым…. может быть лишь временным, но оно ощутимо меняет баланс сил». На самом деле это означало не то, что баланс сил в собственном значении этого термина был изменен, а то, что распределение сил, существовавшее после конференции, было более благоприятным для западных держав, чем то, которое существовало до нее.

Использование баланса сил в качестве идеологии значительно увеличивает врожденные трудности, которые механика баланса сил представляет беспристрастному наблюдателю. Однако следует отметить, что готовое использование баланса сил в качестве идеологии не является случайностью. Это потенциальная возможность, заложенная в самой его сути. Контраст между притворной точностью и фактическим ее отсутствием, между притворным стремлением к балансу и фактическим стремлением к преобладанию — этот контраст, который, как мы видели, является самой сутью баланса сил, делает его в определенной степени идеологией с самого начала. Таким образом, баланс сил предстает как система, которая предполагает реальность и функцию, которой на самом деле нет, и которая, следовательно, имеет тенденцию маскировать, рационализировать и оправдывать международную политику, какой она является на самом деле.

Неадекватность баланса сил

Новый свет на природу баланса сил прольет рассмотрение фактического вклада, который баланс сил в период своего расцвета в XVII, XVIII и XIX веках внес в стабильность современной государственной системы и сохранение независимости ее членов. Только ли баланс сил привел к этим благотворным результатам, или в этот период истории действовал другой фактор, без которого баланс сил не смог бы достичь этих результатов?

a) Сдерживающее влияние морального консенсуса

Гиббон указал на такой фактор в 1781 году в тот момент, когда его страна вела проигрышную войну со своими американскими колониями, Францией, Испанией и Голландией. Тогда он предложил рассматривать Европу как одну великую республику, различные жители которой достигли почти одинакового уровня воспитанности и культуры. Соотношение сил будет продолжать колебаться, и процветание нашего или соседних королевств может попеременно то возвышаться, то понижаться; но эти события не могут существенно повредить нашему общему состоянию счастья, системе искусств, законов и манер, которые так выгодно отличают европейцев и их колонии от остального человечества…. Злоупотребления тирании сдерживаются взаимным влиянием страха и стыда; республики обрели порядок и стабильность; монархии впитали принципы свободы или, по крайней мере, умеренности; и некоторое чувство чести и справедливости внедряется в самые несовершенные конституции общими нравами времени. В мирное время прогресс знаний и промышленности ускоряется подражанием стольким активным соперникам: в войне европейские силы упражняются в умеренных и нерешительных состязаниях.

Осознание интеллектуального и морального единства, на котором зиждется баланс сил и которое делает возможным его благотворное действие, было общим достоянием великих писателей той эпохи.

Это внимание к поддержанию своего рода равенства и равновесия между соседними народами обеспечивает спокойствие для всех. В этом отношении все народы, которые соседствуют и имеют торговые отношения, образуют единый организм и своего рода сообщество. Например, христианство образует своего рода всеобщую республику, у которой есть общие интересы, страхи и меры предосторожности. Все члены, составляющие это великое тело, обязаны друг перед другом ради общего блага, а также обязаны перед собой, в интересах национальной безопасности, предотвратить любой шаг со стороны любого члена, который может нарушить равновесие и вызвать.

Руссо заявил, что «народы Европы образуют между собой невидимую нацию…. Фактическая система Европы обладает именно той степенью прочности, которая поддерживает ее в состоянии вечного возбуждения, не опрокидывая ее». И, согласно Ваттелю, самому влиятельному из авторов международного права восемнадцатого века:

Европа образует политическую систему, организм, в котором целое связано отношениями и различными интересами народов, населяющих эту часть света. Она не является, как в древности, запутанной кучей разрозненных частей, каждая из которых считала себя мало заинтересованной в судьбе других и редко рассматривала вещи, которые не имели к ней непосредственного отношения. Ограниченное внимание государей… превращает Европу в своего рода республику, члены которой, хотя и независимые, объединяются узами общих интересов для поддержания порядка и свободы. Отсюда возникла знаменитая схема политического равновесия или баланса сил, под которым понимается такое положение вещей, при котором ни одна держава не может абсолютно господствовать или предписывать законы другим.

Заявления писателей нашли отклик в декларациях государственных деятелей. С 1648 года до Французской революции 1789 года князья и их советники считали моральное и политическое единство Европы само собой разумеющимся и лишь вскользь упоминали о «европейской республике», «сообществе христианских князей» или «политической системе Европы». Но вызов наполеоновской империи заставил их четко обозначить моральные и интеллектуальные основы, на которых зиждилось прежнее равновесие сил. Священный союз и Европейский концерт, оба из которых будут рассмотрены позже, являются попытками придать институциональное направление этим моральным и интеллектуальным силам, которые были жизненной силой баланса сил.

Договор о Священном союзе от 26 сентября 1815 года обязывал подписавших его лиц — всех государей Европы, кроме трех, — действовать по отношению друг к другу и к своим подданным в соответствии с христианскими принципами. Однако другие договоры, которые пытались восстановить европейскую политическую систему и которые известны под названием Священный союз, были направлены против повторения революции где бы то ни было, особенно, конечно, во Франции. Поскольку Французская революция была великой динамической силой, разрушившей баланс сил, считалось, что любая революция будет нести в себе аналогичную угрозу. Таким образом, принцип легитимности и нерушимости границ 1815 года стал тем фундаментом, на котором по крайней мере Австрия, Пруссия и Россия пытались восстановить политическую структуру Европы.

Правительство, — писал британский министр иностранных дел граф Рассел британскому послу во Франции, — должно позволить себе заметить, что требование уступки территории соседа, выдвинутое таким могущественным государством, как Франция, чья прежняя и не очень отдаленная политика территориального расширения принесла Европе бесчисленные бедствия, не может не вызвать возмущения у каждого государства, заинтересованного в балансе сил и поддержании всеобщего мира.

Европейский концерт — дипломатия на конференциях между великими державами, которая должна была устранить все угрозы политической системе путем согласованных действий — стал инструментом, с помощью которого сначала принципы Священного союза, а затем, после его распада, кульминацией которого стали либеральные революции 1848 года, должны были быть реализованы общие интересы Европы. Европейский концерт функционировал много раз в течение столетия с момента его создания в 1814 году до начала Первой мировой войны в 1914 году. Концепция, лежащая в его основе, то есть политическое единство Европы, или, по словам Касдерига, «общая система Европы», упоминалась во многих официальных декларациях. Так, союзные державы заявили в конце 1813 года, что они «не сложат оружия… до тех пор, пока политический статус Европы не будет вновь подтвержден и пока незыблемые принципы не возьмут верх над тщетными притязаниями, чтобы обеспечить Европе настоящий мир». В декларации от 5 февраля 1814 г., которой обычно датируется заключение мира в Европе, представители Австрии, Великобритании, Пруссии и Франции заявили о том, что они «не могут сложить оружие, пока их права не будут вновь подтверждены».

Эти же государства, к которым присоединилась Франция, в протоколе № 19 Лондонской конференции 1831 года закрепили независимость Бельгии и, в интересах баланса сил, поставили ее нейтралитет под свою совместную гарантию. В свое оправдание они заявили: «Каждая нация имеет свои законы, но Европа тоже имеет свой закон; общественный строй дал ей его». Во время франко-прусской войны 1870 года французский министр Тьер, тщетно искавший помощи у других европейских государств, чтобы предотвратить нарушение баланса сил Германией, жаловался, что «Европу не найти». В этой фразе он отдал дань уважения тому же принципу европейского единства, который с 1648 года был жизненной силой баланса сил. Именно к этому же принципу тщетно апеллировал министр иностранных дел Великобритании сэр Эдвард Грей, когда накануне Первой мировой войны пригласил страны Европы на конференцию для урегулирования разногласий. Можно даже сказать, что премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен, когда в 1938 году он заставил Чехословакию уступить Судетскую область нацистской Германии, действовал, ошибочно полагая, что моральное, интеллектуальное и политическое единство Европы все еще существует и что нацистская Германия является его неотъемлемой частью.

б) Моральный консенсус современной государственной системы

Уверенность в стабильности современной государственной системы, которая проистекает из всех этих деклараций и действий, проистекает из ряда элементов, интеллектуальных и моральных по своей природе, от которых зависит и баланс сил, и стабильность современной государственной системы. «В политике, как и в механике, — по словам Джона Стюарта Мифла, — „сила, которая должна поддерживать двигатель, должна быть найдена вне механизма; и если она не будет найдена или окажется недостаточной для преодоления препятствий, которые можно разумно ожидать, устройство потерпит неудачу“. Гиббон с особым красноречием и проницательностью указал на топливо, которое поддерживает двигатель баланса сил, — это интеллектуальные и моральные основы цивилизаций нашего времени, интеллектуальный и моральный климат, в рамках которого двигались протагонисты общества XIV века. Само существование одних правительств и все, что делает другие приемлемыми, основывается на практическом соблюдении доктрин конституционной морали; традиционные представления в сознании нескольких органов власти, которые изменяют использование, которое в противном случае могло бы быть сделано из их полномочий. В несбалансированных правительствах — чистой монархии, чистой аристократии, чистой демократии — такие максимы являются единственным барьером, который сдерживает правительство от крайних эксцессов в направлении его характерной тенденции. В несовершенно сбалансированных правительствах, где сделана некоторая попытка установить конституционные ограничения для импульсов сильнейшей власти, но где эта власть достаточно сильна, чтобы переступить их хотя бы временно безнаказанно, только благодаря доктринам конституционной морали, признанным и поддерживаемым мнением, сохраняется хоть какое-то отношение к сдержкам и ограничениям конституции. В хорошо сбалансированных правительствах, в которых верховная власть разделена, и каждый участник защищен от узурпаций других единственным возможным способом, а именно, будучи вооруженным для защиты оружием такой же силы, каким другие могут орудовать для нападения, правительство может существовать только благодаря сдержанности одной из сторон в осуществлении этих крайних полномочий, если это не спровоцировано столь же крайним поведением со стороны другого участника власти; и в этом случае мы можем сказать, что только благодаря соблюдению максим конституционной морали конституция сохраняется».

Общее осознание этих общих стандартов сдерживало их амбиции «под взаимным влиянием страха и стыда», налагало «умеренность» на их действия и прививало всем им «некоторое чувство чести и справедливости», в результате чего борьба за власть на международной арене носила характер «умеренных и нерешительных состязаний».

В умеренности и нерешительности политических состязаний с 1648 года до наполеоновских войн, а затем снова с 1815 по 1914 год, баланс сил является не столько причиной, сколько метафорическим и символическим выражением или, в лучшем случае, техникой реализации. Прежде чем баланс сил смог наложить свои ограничения на властные устремления наций посредством механического взаимодействия противоположных сил, конкурирующие нации должны были сначала сдержать себя, приняв систему баланса сил в качестве общей основы своих усилий. Как бы сильно они ни хотели изменить распределение веса на двух чашах весов, они должны были молчаливо согласиться с тем, что, каков бы ни был исход состязания, в конце его обе чаши все равно останутся на своих местах. Они должны были согласиться, что, как бы высоко ни поднялась одна из них и как бы низко ни опустилась другая, весы все равно будут соединены в пару, висеть на одной балке и, следовательно, смогут подниматься и опускаться снова, как определит будущая констелляция весов. К каким бы изменениям в статус-кво ни стремились нации, все они должны были, по крайней мере, признать неизменным один фактор — существование пары весов, «статус-кво» баланса сил как такового. И когда бы какая-либо нация ни начала забывать об этом обязательном условии независимости и стабильности, как это сделала Австрия в 1756 году в отношении Пруссии или Франция в 1919—23 годах в отношении Германии, консенсус всех других наций не позволил бы ей забыть об этом условии надолго.

Этот консенсус вырос в интеллектуальном и моральном климате эпохи и черпал свою силу в реальных отношениях власти, которые в нормальных условиях делали попытку свержения системы баланса сил безнадежным предприятием. Этот консенсус, в свою очередь, как интеллектуальная и моральная сила, реагировал на интеллектуальный и моральный климат и на властные отношения, усиливая тенденции к умеренности и равновесию. Как выразился профессор Куинси Райт:

Государства были настолько ограничены и организованы, что агрессия не могла быть успешной, если только она не была настолько умеренной и направленной, что преобладающее мнение держав одобряло ее. Там, где такого консенсуса больше нет или он ослаб и больше не уверен в себе как в период, начавшийся с разделов Польши и закончившийся наполеоновскими войнами, баланс сил не способен выполнять свои функции по обеспечению международной стабильности и национальной независимости.

Такой консенсус преобладал с 1648 по 1772 год и с 1815 по 1933 год. В первый период государственная система напоминала не что иное, как конкурентное общество князей, каждый из которых принимал государственный разум, то есть рациональное преследование, в рамках определенных моральных ограничений, властных целей отдельного государства, как высший стандарт международного поведения. Каждый ожидал и был оправдан ожидать, что все остальные будут разделять этот стандарт. Страсти религиозных войн уступили место их рационализму и скептической умеренности эпохи Просвещения. В этой толерантной атмосфере едва ли могли процветать национальная ненависть и коллективная вражда, подпитываемые какими бы то ни было принципами. Каждый считал само собой разумеющимся, что эгоистические мотивы, побуждающие его собственные действия, побуждают всех остальных к аналогичным действиям. Вопрос о том, кто окажется на высоте, был лишь вопросом мастерства и удачи. Международная политика стала поистине аристократическим развлечением, спортом для принцев, признающих одни и те же правила игры и играющих по одним и тем же ограниченным ставкам.

На важность морального фактора для сохранения независимости малых государств хорошо указывает Альфред Коббан, «Национальное самоопределение» (Chicago: University of Chicago fhess, 1948) pp. 170, 171: Но даже на политику великих империй влияет климат мнений, и долгое время существовало предубеждение в пользу прав малых независимых государств. Источники этого предубеждения нас не касаются, но его существование — факт, который изучающий международные отношения не может игнорировать. Различные факторы, которые мы упомянули, все, несомненно, имеют свое значение, но, по нашему мнению, не сила национального чувства в малых государствах, и даже не влияние баланса сил, а общее признание того, что разрушение независимого суверенитета является исключительным и, как правило, неоправданным действием, Даже в восемнадцатом веке, когда мощь больших государств быстро росла, временное общество, находящееся под влиянием классического идеала города-государства, воздавало должное малым государствам и верило в их независимость.

Что осталось от этого наследия сегодня? Какой консенсус объединяет нации мира в период после Второй мировой войны? От изучения составных элементов этого консенсуса будет зависеть оценка той роли, которую баланс сил, как можно ожидать, будет играть сегодня для свободы и стабильности сообщества наций.

Ограничения международной власти: международная мораль и мировое общественное мнение

Этика, нравы и обычаи как ограничители власти

В предыдущей главе мы убедились, что власть — это грубый и ненадежный метод ограничения стремления к власти на международной арене. Если бы мотивы борьбы за власть и механизмы, с помощью которых она ведется, были всем, что необходимо знать о международной политике, международная арена действительно напоминала бы состояние природы, описанное Гоббсом как «война каждого человека против каждого человека». Международная политика управлялась бы исключительно соображениями политической целесообразности, о которых наиболее остро и откровенно рассказал Макиавелли. В таком мире слабые были бы на милости у сильных. Могущество действительно делает правоту.

На самом деле, однако, сама угроза такого мира, где власть царит не только верховная, но и без соперников, порождает тот бунт против власти, который столь же универсален, как и само стремление к власти. Чтобы предотвратить это восстание, утихомирить недовольство и оппозицию, которые возникают, когда стремление к власти признается тем, чем оно является, те, кто стремится к власти, используют, как мы видели, идеологии для сокрытия своих целей. Тогда то, что на самом деле является стремлением к власти, представляется чем-то другим, чем-то, что находится в гармонии с требованиями разума, морали и справедливости. Сущность, отражением которой являются идеологии международной политики, следует искать в нормативных порядках этики, нравов и права.

От Библии до этики и конституционного устройства современной демократии основной функцией этих нормативных систем было удержание стремления к власти в социально допустимых рамках. Все этические нормы, нравы и правовые системы, доминирующие в западной цивилизации, признают вездесущность стремления к власти и осуждают его. И наоборот, политические философии, такие как философия Макиавелли и Гоббса, которые рассматривают вездесущность властных побуждений как конечный факт социальной жизни, который следует принять, а не осуждать и сдерживать, встретили неодобрение со стороны преобладающего мнения. Им не хватало интеллектуального и практического влияния, которое сделало политический философий, таких как философия Святого Августина и философия Локка, которые были мощной силой в западной цивилизации.

С другой стороны, та самая традиция западной цивилизации, которая пытается сдержать власть сильного ради слабого, была противопоставлена как женоподобная, сентиментальная и упадническая. Противниками были те, кто, подобно Ницше, Муссолини и Гитлеру, не только принимал волю к власти и борьбу за власть как элементарные социальные факты, но и прославлял их необузданные проявления и постулировал это отсутствие сдерживания как идеал общества и правило поведения для индивида. Но в долгосрочной перспективе философии и политические системы, сделавшие вожделение и борьбу за власть своей главной опорой, оказались бессильными и саморазрушительными. Их слабость демонстрирует силу западной традиции, которая стремится если не устранить, то хотя бы регулировать и сдерживать властные порывы, которые в противном случае либо разорвут общество на части, либо отдадут жизнь и счастье слабых на произвол власть имущих.

Именно в этих двух точках этика, нравы и закон вмешиваются, чтобы защитить общество от разрушения, а человека — от порабощения и уничтожения. Когда общество или отдельные его члены не в состоянии защитить себя собственной силой от властных побуждений других, когда, другими словами, механика политики власти оказывается несостоятельной, что рано или поздно и происходит, нормативные системы пытаются дополнить политику власти собственными правилами поведения. Именно это послание нормативные системы дают как сильным, так и слабым: Превосходящая сила не дает права, ни морального, ни юридического, делать с помощью этой силы все, на что она физически способна. Власть подлежит ограничениям, в интересах общества в целом и в интересах отдельных его членов, которые не являются результатом механики борьбы за власть, а накладываются на эту борьбу в виде норм или правил поведения по воле самих членов общества.

Во всех высших обществах действуют три типа норм или правил поведения: этика, нравы и закон. Их отличительные характеристики много обсуждались в литературе по философии и юриспруденции. Для целей данного исследования достаточно отметить, что каждое правило поведения состоит из двух элементов: повеления и санкции. Никакое конкретное повеление не свойственно какому-либо определенному типу нормы — «не убий» может быть повелением этики, нравов или права. Именно санкция отличает эти три различных типа правил поведения.

«Не убий» — это повеление этики, нравов или закона, в соответствии с которым в случае его нарушения применяется санкция, свойственная этике, нравам или закону, чтобы утихомирить нарушителя и предотвратить дальнейшие нарушения. Если А. убивает Б. и после этого испытывает муки совести или угрызения совести, мы имеем дело с санкцией, свойственной этике, и, следовательно, с этической нормой. Если А убивает Б, а неорганизованное общество реагирует на это спонтанными демонстрациями неодобрения, такими как деловое бойкотирование социальный остракизм и тому подобное, мы имеем дело с санкцией, свойственной нравам, и, следовательно, с нормой этих нравов. Если, наконец, А убивает Б, а организованное общество реагирует в форме рациональной процедуры с заранее определенными действиями полиции, предъявлением обвинения, судом, приговором и наказанием, то санкция имеет юридическую природу, а норма, следовательно, относится к категории права.

Все отечественные общества регулируются запутанным лабиринтом правил поведения такого рода, поддерживающих или противоречащих друг другу или действующих независимо. Чем важнее общество считает те интересы и ценности, которые оно пытается защитить с помощью правил поведения, тем сильнее санкции, которыми оно грозит за нарушение своих правил. Общество оказывает наибольшее давление и, следовательно, имеет наилучшие шансы принудить к соблюдению своих правил поведения непокорных членов, когда оно одновременно применяет к нарушителю своих правил все имеющиеся в его распоряжении виды санкций. Оно слабее всего, и поэтому его санкции, скорее всего, будут неэффективными, когда только один вид санкций поддерживает его интересы и ценности. Когда одно правило поведения требует действия, которое другое правило поведения осуждает, судьба соответствующего интереса или ценности зависит от относительной силы санкций, поддерживающих противоречивые команды.

Против угрозы собственному существованию в результате измены или революции, или угрозы существованию отдельных членов общества в результате убийства, общество использует все три вида санкций. Таким образом, этика, нравы и закон, подкрепляя друг друга, обеспечивают тройную защиту жизни общества и жизни составляющих его индивидов. Предатель или убийца сталкивается с муками совести, спонтанной реакцией общества в виде, например, остракизма и наказанием закона. Такая же ситуация складывается там, где нужно защитить не существование общества или отдельных его членов, а их собственность. Собственность тоже окружена тройной стеной этики, нравов и закона. Между потенциальным вором и мошенником и собственностью, которой он жаждет, общество вводит все санкции, которые оно в состоянии применить.

Там, где на карту поставлены менее значимые интересы и ценности, общество может прибегнуть только к одному виду санкций. Так, некоторым видам конкурентной практики в бизнесе и политике, например, лжи, противостоит только этика. Нравы вступают в игру только в экстремальных условиях, если, например, степень лжи превышают ту меру, которую общество считает допустимой. Закон будет молчать в случае обычной лжи, если не по той причине, что никакой закон, запрещающий ее, не может быть применен. Он будет говорить только в случаях квалифицированной лжи, таких как лжесвидетельство и мошенничество, когда ложь угрожает интересам и ценностям, выходящим за рамки простой правды. Правила моды, с другой стороны, обеспечиваются исключительно нравами, поскольку затронутые проблемы не настолько важны, чтобы ими занимались этика и закон. Наконец, только закон принимает к рассмотрению нарушения правил моды. Этика и нравы не участвуют в их исполнении, поскольку для установления некоего механического порядка в сфере трафики обычно достаточно санкций закона.

Проблема относительной силы различных предписаний становится острой, когда возникает конфликт между различными правилами поведения. Классическим примером конфликта между двумя правилами одной правовой системы, много обсуждаемым в литературе по юриспруденции, является запрет на дуэли в уголовных кодексах некоторых европейских стран, в то время как военные кодексы тех же стран предписывают офицерам разрешать определенные споры путем дуэлей. Этическая система, которая предписывает нам повиноваться Богу, а не человеку, и в то же время отдавать кесарю кесарево, возникает аналогичный конфликт, когда закон государства противоречит одной из Божьих заповедей. Конфликты такого рода особенно часто встречаются в политической сфере. Соперничающие правительства — революционное правительство и законное правительство, правительство в изгнании и «квислинговское» правительство — требуют повиновения от одной и той же группы людей Правила поведения, которым должен следовать политик, часто противоречат нормам, адресованным всем членам общества. Обычно считается, что этика и нравы политики допускают большую свободу действий, чем общие этические нормы и нравы общества, в определенных действиях, таких как «предвыборное ораторство» и обещания в целом.

Конфликты между различными правилами поведения решаются относительным давлением, которое санкции конфликтующих правил способны оказать на волю индивида. Не имея возможности одновременно соблюдать все обращенные к нему нормы, он должен выбрать одну из них и нарушить остальные. Относительная сила этого давления, в свою очередь, является выражением относительной силы социальных сил, которые поддерживают один набор ценностей и интересов против другого. Таким образом, нормативный порядок общества, целью которого является удержание властных устремлений отдельных его членов в социально допустимых рамках, сам в определенной мере является результатом борьбы социальных сил друг с другом за господство в обществе.

Социальная жизнь в подавляющей степени состоит из постоянных реакций, ставших в значительной степени автоматическими, на давление, которое общество оказывает на своих членов через свои правила поведения. Эти правила поведения следят за человеком с утра до вечера, формируя его действия в соответствии со стандартами общества. Можно даже сказать, что общество как динамическая сила есть не что иное, как совокупность его правил поведения, навязывающих модели действий его членам. То, что мы называем цивилизацией, в некотором смысле есть не что иное, как автоматические реакции членов общества на правила поведения, с помощью которых это общество пытается заставить своих членов соответствовать определенным объективным стандартам, сдерживать их стремление к власти, одомашнить и умиротворить их во всех социально важных аспектах. Цивилизация, о которой мы здесь говорим, — западная цивилизация — в значительной степени преуспела в этом начинании. Однако западная цивилизация не изгнала, как полагали многие писатели XIX и XX веков, борьбу за власть с внутренней сцены и не заменила ее чем-то другим и лучшим, таким как сотрудничество, гармония, постоянный мир, и не находится на пути к этому. Это неверное представление о роли, которую стремления и борьба за власть играют в политике, было рассмотрено в первой главе данной книги.

Лучшее, чего смогла достичь цивилизация Веберна — а это, насколько мы можем судить, лучшее, чего может достичь любая цивилизация — это смягчить борьбу за власть на внутренней арене, цивилизовать ее средства и направить ее на цели, которые, если их достичь, минимизируют степень вовлечения жизни, свободы и стремления к счастью отдельных членов общества в борьбу за власть. В частности, на смену грубым методам личной борьбы пришли утонченные инструменты социальной, коммерческой и профессиональной выгоды. Борьба за власть ведется не с помощью смертоносного оружия, а с помощью состязательных экзаменов, конкуренции за социальные позиции, периодических выборов в органы власти.

В отечественных обществах западной цивилизации обладание деньгами стало выдающимся символом обладания властью. В конкуренции за приобретение денег властные устремления индивида находят цивилизованный выход в гармонии с правилами поведения, установленными обществом. Различные нормативные предписания против убийств, против индивидуального и коллективного насилия любого рода направлены на создание нормативных предпосылок для такого цивилизованного перенаправления борьбы за власть. Все социальные инструменты и институты, относящиеся к различным конкурентным устройствам общества, служат цели не устранения борьбы за власть, а создания цивилизованных заменителей жестокости и грубости неограниченной и нерегулируемой борьбы за власть.

Таков, вкратце и в общих чертах, способ, которым этика, нравы и право ограничивают борьбу за власть во внутренних обществах западной цивилизации. Что мы можем сказать в этом отношении о международном обществе. Какие правила этики, нравов и права действуют на международной арене? Какие функции они выполняют для международного общества} Какая существует международная этика, международные нравы в форме мирового общественного мнения и международное право, которые бы разграничивали, регулировали и цивилизовали борьбу за власть между нациями так же, как внутренние нормативные порядки выполняют эту функцию для борьбы за власть между индивидами, принадлежащими к одному и тому же внутреннему обществу?

Международная Моральность

Обсуждение международной морали должно уберечь от двух крайностей: либо переоценивать влияние этики на международную политику, либо отрицать, что государственными деятелями и дипломатами движет что-то еще, кроме соображений материальной власти.

С одной стороны, существует двойная ошибка — путать моральные правила, которые люди действительно соблюдают, с теми, которые они делают вид, что соблюдают, а также с теми, которые, как заявляют писатели, они должны соблюдать. «Ни по одному предмету человеческих интересов, за исключением теологии, — сказал профессор Джон Чипман Грэй, — не было столько свободной писанины и туманных спекуляций, как по международному праву». То же самое можно сказать и о международной морали. Писатели выдвигают моральные заповеди, которые государственные деятели и дипломаты должны принять к сердцу, чтобы сделать отношения между странами более мирными и менее анархичными, такие как выполнение обещаний, доверие к слову другого, честная сделка, уважение международного права, защита меньшинств, отказ от войны как инструмента национальной политики. Но они редко задавались вопросом о том, насколько и в какой степени такие заповеди, какими бы желательными они ни были сами по себе, на самом деле определяют действия людей. Более того, поскольку государственные деятели и дипломаты склонны оправдывать свои действия и цели в моральных терминах, независимо от их реальных мотивов, было бы столь же ошибочно принимать эти заявления о бескорыстных и мирных намерениях, гуманитарных целях и международных идеалах за чистую монету. Уместно спросить, являются ли они просто идеологией, скрывающей истинные мотивы действий, или они выражают искреннюю заботу о соответствии международной политики этическим стандартам.

С другой стороны, существует заблуждение, обычно связанное с общим обесцениванием и моральным осуждением политики власти, о котором говорилось выше, что международная политика — это настолько глубокое зло, что нет смысла искать этические ограничения стремления к власти на международной арене. Однако, если мы спросим себя, что государственные деятели и дипломаты способны сделать для продвижения силовых целей своих стран и что они делают на самом деле, мы поймем, что они делают меньше, чем могли бы, и меньше, чем делали в другие периоды истории. Они отказываются рассматривать определенные цели и использовать определенные средства, либо вообще, либо при определенных условиях не потому, что в свете целесообразности они кажутся непрактичными или неразумными, а потому, что определенные моральные нормы ставят абсолютный барьер. Моральные нормы не позволяют вообще рассматривать определенную политику с точки зрения целесообразности. Такие этические запреты действуют в наше время на разных уровнях с разной эффективностью. Их сдерживающая функция наиболее очевидна и наиболее эффективна при утверждении священности человеческой жизни в мирное время.

Защита человеческой жизни в мире

Международную политику можно определить, как мы видели, как непрерывные усилия по поддержанию и увеличению мощи своей собственной нации и сдерживанию или уменьшению мощи других наций. Относительная сила наций зависит, однако, как мы также отмечали, от количества и качества человеческих существ с точки зрения численности и качества населения, численности и качества военной структуры, качества правительства и, в особенности, дипломатии. Рассматриваемая как ряд технических задач, в которые не входят этические соображения, международная политика должна была бы считать одной из своих законных задач резкое сокращение или даже уничтожение населения соперничающей страны, ее самых выдающихся военных и политических лидеров, а также ее лучших дипломатов. И когда международная политика рассматривалась исключительно как техника, не имеющая этического значения, для сохранения и завоевания власти, такие методы использовались без моральных угрызений и как само собой разумеющееся.

Согласно официальным документам, Венецианская республика с 1415 по 1525 год спланировала или попыталась совершить около двухсот убийств в целях международной политики. Среди потенциальных жертв были два императора, два короля Франции и три султана. Документы фиксируют практически ни одно предложение об убийстве не было отвергнуто венецианским правительством. С 1456 по 1472 год оно приняло двадцать предложений об убийстве султана Магомета II, главного антагониста Венеции в этот период. В 1514 году Иоанн из Рагузы предложил отравить любого человека, выбранного правительством Венеции, за годовое жалование в пятнадцать сотен дукатов. Венецианское правительство наняло этого человека «под суд», как мы бы сказали сегодня, и попросило его показать, что он может сделать с императором Максимилианом. В тот же период кардиналы принесли своих собственных дворецких и вино на папский коронационный обед, опасаясь, что их могут отравить. Сообщается, что этот обычай был всеобщим в Риме, и хозяева не обижались на него.

Очевидно, что такие методы достижения политических целей сегодня уже не практикуются. Однако политические мотивы для их использования существуют и сегодня, как и тогда, когда подобные методы действительно преобладали. Для наций, участвующих в борьбе за власть, не безразлично, сможет ли их конкурент воспользоваться услугами выдающихся военных и политических лидеров. Таким образом, они могут надеяться, что выдающийся лидер или правящая группа будут вынуждены отдать бразды правления либо в результате политического переворота, либо в результате немощи и смерти. Теперь мы знаем, что во время Второй мировой войны рассуждения о том, как долго Гитлер и Муссолини останутся живыми или хотя бы у власти, составляли важную часть силовых расчетов Организации Объединенных Наций, и что известие о смерти президента Рузвельта возродило надежды Гитлера на победу. Пока пишутся эти строки, одним из основных факторов американской политики в отношении Советского Союза, похоже, является ожидание того, что правящая в Советском Союзе группа не сможет удержаться у власти. Технические трудности инжиниринга такого отстранения от власти насильственным путем сегодня не больше, чем в предыдущие периоды истории. Скорее наоборот. Такие отстранения все еще желательны и осуществимы, как и всегда. Что изменилось, так это влияние цивилизации, которое делает некоторые желательные и осуществимые политики этически предосудительными и, следовательно, обычно невыполнимыми.

Этические ограничения того же рода защищают в мирное время жизни не только выдающихся личностей, но и больших групп, даже целых наций, уничтожение которых было бы политически желательным и возможным. На примере проблемы Германии, как ее видят немцы и весь остальной мир, современная история дает яркую иллюстрацию влияния этики на международную политику. Основополагающим фактом международной политики с точки зрения Германии от Бисмарка до Гитлера было «окружение» Германии мощными государствами на Востоке и на Западе. Бисмарк, какими бы безжалостными и аморальными ни были его конкретные ходы на шахматной доске международной политики, редко отступал от основных правил игры, которые преобладали в обществе христианских князей восемнадцатого века. Это была мошенническая и коварная игра, но было несколько вещей, до которых не опустился бы ни один член этого аристократического общества. Так, столкнувшись с фундаментальным фактом политического существования Германии — близостью России и Франции — Бисмарк принял неизбежность этого факта и попытался обратить его на пользу Германии, поддерживая тесные отношения с Россией и изолируя Францию.

Гитлер, с другой стороны, не признавал социальных рамок, в пределах которых международная политика функционировала с момента окончания Тридцатилетней войны практически до его собственного прихода к власти. Он был свободен от угрызений совести, которые заставили Бисмарка принять существование Франции и России как неизбежный факт, на котором следует строить внешнюю политику Германии. Хайдер взялся изменить этот факт путем физического уничтожения восточных и западных соседей Германии. Рассматриваемое как просто проблема политической техники, лишенная этического значения, решение Хайдера было гораздо более основательным и политически целесообразным, чем решение Бисмарка; ведь оно обещало раз и навсегда решить проблему международного положения Германии в отношении ее восточных и западных соседей. Более того, само по себе решение Хайдера оказалось таким же осуществимым, каким оно было бы во времена Бисмарка. Оно могло бы быть успешным, если бы не некоторые ошибки в общем суждении, ошибки, которых политический гений Бисмарка вполне мог бы избежать.

Немецкая проблема была сформулирована с жестокой откровенностью Клемансо, когда он заявил, что немцев слишком много — двадцать миллионов. Это заявление указывает на неизбежный факт, который стоит перед Европой и миром со времен франко-германской войны 1870 года, что Германия в силу размера и качества населения является самой могущественной нацией Европы. Примирить этот факт с безопасностью других европейских стран и всего мира — вот задача политической реконструкции, которая встала перед миром после Первой мировой войны и которая вновь встает перед ним после Второй. То, что, начиная с Клемансо, немецкая проблема всегда ставилась в терминах, принимающих как данность существование «двадцати миллионов немцев слишком много», свидетельствует о тех же этических ограничениях на стремление к власти, которые мы обнаружили во внешней политике Бисмарка и не нашли в политике Хайдера. Ведь есть два способа решения такой проблемы международной политики, как немецкая.

Один из них — это метод, с помощью которого римляне бесповоротно решили карфагенскую проблему. Это метод решения технической политической проблемы соответствующими средствами без учета каких-либо трансцендентных этических соображений. Поскольку карфагенян было слишком много с точки зрения властных устремлений Рима, Катон заканчивал каждую свою речь провозглашением: Ceterum censeo Carthaginem esse delendam («Что касается остального, то я придерживаюсь мнения, что Карфаген должен быть разрушен»). С его разрушением карфагенская проблема, по мнению Рима, была решена навсегда. Никакая угроза безопасности и амбициям Рима больше никогда не должна была подняться с того пустынного места, которое когда-то было Карфагеном. Точно так же, если бы немцы преуспели в своих всеобъемлющих планах и если бы их концентрационные лагеря и лагеря уничтожения смогли выполнить свои задачи, «кошмар коалиций» был бы навсегда изгнан из сознания немецких государственных деятелей.

Внешняя политика, не допускающая массового уничтожения как средства достижения цели, не накладывает на себя это ограничение из соображений политической целесообразности. Напротив, целесообразность поощряла бы такую тщательную и эффективную операцию. Ограничение вытекает из абсолютного морального принципа, нарушение которого не может быть оправдано никакими соображениями национальной выгоды. Таким образом, подобная внешняя политика фактически приносит в жертву национальные интересы там, где их последовательное соблюдение потребует нарушения этического принципа, например, запрета на массовые убийства в мирное время. Этот тезис не может быть слишком настойчивым, поскольку часто выдвигается мнение, что уважение к человеческой жизни является следствием «обязательства не причинять ненужной смерти или страданий другим человеческим существам, т. е. смерти или страданий, не необходимых для достижения какой-то высшей цели, которая, справедливо или нет, оправдывает отступление от общего обязательства». Напротив, дело в том, что государства признают моральное обязательство воздерживаться от причинения смерти и страданий при определенных условиях, несмотря на возможность оправдания такого поведения во имя высших целей, таких как национальные интересы.

Защита человеческой жизни на войне

Аналогичные этические ограничения накладываются на международную политику во время войны. Они касаются гражданских лиц и комбатантов, неспособных или не желающих воевать. С самого начала истории и на протяжении большей части Средневековья воюющие стороны считались свободными, согласно этике и закону, убивать всех врагов, независимо от того, являются ли они членами вооруженных сил, или обращаться с ними любым способом, который они сочтут нужным. Мужчины, женщины и дети часто предавались мечу или продавались в рабство победителями без каких-либо негативных моральных реакций. В главе iv книги III «О праве войны и мира» под заголовком «О праве убивать врагов в публичной войне и о других видах насилия против личности» Гуго Гроций представляет впечатляющий каталог актов насилия, совершенных в древней истории против врагов без какой-либо дискриминации. Сам Гроций, писавший в третьем десятилетии семнадцатого века, по-прежнему считал большинство из них оправданными с точки зрения права и этики при условии, что война велась по справедливой причине.

Отсутствие моральных ограничений на убийство во время войны было обусловлено самой природой войны. В те времена война считалась состязанием между всеми жителями территорий воюющих государств. Враг был не столько государством в современном понимании юридической абстракции, сколько всеми людьми, преданными определенному повелителю или проживающими на определенной территории. Таким образом, каждый отдельный гражданин вражеского государства становился врагом каждого отдельного гражданина другой стороны.

После окончания Тридцатилетней войны стала преобладать концепция, что война — это не состязание между целыми народами, а только между армиями воюющих государств. Вследствие этого различие между комбатантами и некомбатантами стало одним из основополагающих правовых и моральных принципов, регулирующих действия воюющих сторон. Война рассматривается как состязание между вооруженными силами воюющих государств, и, поскольку гражданское население не принимает активного участия в вооруженном состязании, оно не должно становиться его объектом. Следовательно, считается моральным и юридическим долгом не нападать, не ранить и не убивать целенаправленно гражданских лиц, не являющихся комбатантами. Ранения и смерть, полученные ими в результате военных операций, таких как бомбардировка города или боевые действия в населенном районе, вызывают сожаление как иногда неизбежные сопутствующие факторы войны. Однако максимально избегать их считается моральным и юридическим долгом. Гаагские конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1899 и 1907 годов дали прямое и практически универсальное юридическое подтверждение этому принципу.

Соответствующее развитие произошло в отношении членов вооруженных сил, не желающих или не способных воевать. Из концепции войны, преобладавшей в античности и в большей части Средневековья, следует, что для некоторых категорий недееспособных комбатантов не могло быть сделано исключение из морального и юридического права убивать всех врагов. Таким образом, Гроций все еще мог заявить в качестве преобладающего морального и правового убеждения своего времени: «Право наносить увечья распространяется даже на пленных, причем без ограничения времени…. Право для нанесения увечий распространяется даже на тех, кто хочет сдаться, но чья сдача не принята».

Однако, как логическое следствие концепции войны как состязания между вооруженными силами, возникла идея, что объектом целенаправленных вооруженных действий должны быть только те, кто действительно способен и готов активно участвовать в войне. Те, кто больше не участвует в реальных военных действиях из-за болезни, ранения или потому, что они попали в плен или хотели попасть в плен, не должны пострадать. Эта тенденция к гуманизации войны началась в шестнадцатом веке и достигла кульминации в великих многосторонних договорах девятнадцатого и начала двадцатого веков. Практически все цивилизованные страны присоединились к этим договорам. В период с 1581 по 1864 год было заключено 291 международное соглашение с целью защиты жизни раненых и больных. Женевская конвенция 1864 года, замененная конвенциями 1906 и 1929 годов, воплотила в конкретные и подробные юридические обязательства моральные убеждения эпохи относительно обращения с ранеными, больными и медицинскими работниками, отвечающими за них. Международный Красный Крест является одновременно символом и выдающимся институциональным воплощением этих моральных убеждений.

Что касается военнопленных, то и в XVIII веке их участь оставалась плачевной, хотя их, как правило, уже не убивали, а относились к ним как к преступникам и использовали как объект эксплуатации, освобождая только за выкуп. Статья 24 Договора о дружбе, заключенного в 1785 году между Соединенными Штатами и Пруссией, впервые ясно указала на изменение моральных убеждений в этом вопросе. Она запрещала содержание военнопленных в каторжных тюрьмах, а также использование утюгов и предусматривала обращение с ними как с военнослужащими. Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, а также Женевская конвенция 1929 года заложили подробную систему правовых норм, призванных обеспечить гуманное обращение с военнопленными.

Из той же гуманитарной заботы о жизни и страданиях людей, подверженных разрушительному воздействию войны, проистекают все международные договоры, заключенные с середины XIX века с целью гуманизации войны. Они запрещают использование определенных видов оружия, ограничивают применение других, определяют права и обязанности нейтральных сторон — короче говоря, они пытаются привнести в войну дух приличия и уважения к общей человечности всех ее потенциальных жертв и ограничить насилие до минимума, совместимого с целью войны, то есть сокрушением воли противника к сопротивлению. Парижская декларация 1856 года ограничила морскую войну. Санкт-Петербургская декларация 1868 года запретила использование легких снарядов, заряженных взрывчатыми или воспламеняющимися веществами. Гаагская декларация 1899 года запретила использование расширяющихся пуль. Ряд международных конвенций запрещает газовую, химическую и бактериологическую войну. Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов кодифицировали законы войны на суше и на море, а также права и обязанности нейтралов. Лондонский протокол 1936 года ограничил использование подводных лодок против торговых судов. А в наше время предпринимаются попытки объявить атомную войну вне закона. Все эти усилия свидетельствуют о практически всеобщем росте морального нежелания использовать насилие без ограничений в качестве инструмента международной политики.

Могут быть юридические аргументы против действительности или эффективности этих международных договоров, вытекающие из массового игнорирования или нарушения их запретов. Однако это не является аргументом против существования морального сознания, которое чувствует себя не в своей тарелке в присутствии насилия или, по крайней мере, определенных видов насилия на международной арене. О существовании такого сознания свидетельствуют, с одной стороны, попытки привести практику государств в гармонию с моральными принципами посредством международных соглашений. С другой стороны, оно проявляется в общих обоснованиях и оправданиях, защищающих предполагаемые нарушения этих соглашений в моральных терминах. Правовые соглашения такого рода соблюдаются повсеместно, и государства стараются жить в соответствии с ними, по крайней мере, в определенной мере. Поэтому заявления о невиновности или моральном оправдании, которыми неизменно сопровождаются обвинения в таких вопросах, — это не просто идеология. Они являются косвенным признанием определенных моральных ограничений, которые большинство стран часто нарушают, считая, что не должны их нарушать.

Моральное осуждение войны

Наконец, существует отношение к самой войне, которое, начиная с начала века, отражает все возрастающее осознание большинством государственных деятелей определенных этических ограничений, ограничивающих использование войны в качестве инструмента международной политики. Государственные деятели с самого начала истории осуждали разрушительные последствия войн и оправдывали свое участие в них с точки зрения самообороны или религиозного долга. Избежание войны как таковой, то есть любой войны, стало целью государственного строительства только в последние полвека. Две Гаагские мирные конференции 1899 и 1907 годов, Лига Наций 1919 года, Пакт Бриана-Келлога 1928 года, запрещающий агрессивную войну, и Организация Объединенных Наций в наши дни — все они ставят своей конечной целью избежание войны как таковой.

В основе этих и других правовых документов и организаций, о которых подробно пойдет речь в шестой части этой книги, лежит убеждение, что война, и особенно современная война, — это не только ужасная вещь, которой следует избегать по соображениям целесообразности, но и зло, которого следует избегать по моральным соображениям. Изучающих сборники дипломатических документов Afferent, посвященные истокам Первой мировой войны, поражает нерешительность почти всех ответственных государственных деятелей, за исключением, пожалуй, Венского и Санкт-Петербургского, предпринять шаги, которые могли бы бесповоротно привести к войне. Эта нерешительность и почти всеобщее потрясение среди государственных деятелей, когда война, наконец, оказалась неизбежной, резко контрастирует с той преднамеренной тщательностью, с которой еще в XIX веке планировались войны и фабриковались инциденты с целью сделать войну неизбежной и возложить вину за ее начало на другую сторону.

В годы, предшествовавшие Второй мировой войне, политика западных держав, к их огромному политическому и военному ущербу, была продиктована желанием избежать войны любой ценой. Это желание преобладало над всеми другими соображениями национальной политики. Особенно это проявилось в отказе серьезно рассматривать возможность превентивной войны, независимо от ее целесообразности с точки зрения национальных интересов, что этическое осуждение войны как таковой проявилось в последнее время в западном мире. Когда приходит война, она должна приходить как природная катастрофа или как злодеяние другого народа, а не как предвиденная и запланированная кульминация собственной внешней политики. Только так можно успокоить моральные угрызения, возникающие из-за нарушенной этической нормы, которая гласит, что войны вообще не должно быть, если их вообще можно успокоить.

Международная мораль и тотальная война

Таким образом, в отличие от античности и большей части средневековья, современная эпоха накладывает моральные ограничения на ведение иностранных дел в той мере, в какой они могут повлиять на жизнь отдельных людей или групп людей. Однако в современном состоянии человечества есть факторы, которые указывают на определенное ослабление этих моральных ограничений. Давайте вспомним, что отсутствие моральных ограничений в отношении уничтожения жизни сопровождалось тотальным характером войны, в которой целые группы населения противостояли друг другу как личные враги. Вспомним также, что постепенное ограничение убийства на войне определенными группами и подчинение его определенным условиям совпало с постепенным развитием ограниченной войны, в которой только армии сталкивались друг с другом как активные противники. Поскольку в последнее время война приобретает все более тотальный характер и в различных отношениях, моральные ограничения на убийство соблюдаются все в меньшей степени. Более того, само их существование в сознании политических и военных лидеров, а также простых людей становится все более шатким и находится под угрозой исчезновения.

Война в наше время стала тотальной в четырех различных аспектах: (i) в отношении доли населения, занятого деятельностью, необходимой для ведения войны, (2) в отношении доли населения, пострадавшего от ведения войны, (3) в отношении доли населения, полностью отождествляемого в своих убеждениях и эмоциях с ведением войны, и (4) в отношении цели войны.

Массовые армии, поддерживаемые производительными усилиями большинства гражданского населения, пришли на смену относительно небольшим армиям прошлых веков, которые потребляли лишь небольшую часть национального продукта. Успех гражданского населения в обеспечении вооруженных сил продовольствием может быть столь же важен для исхода войны, как и сами военные усилия. Поэтому поражение гражданского населения — слом его способности и воли к производству — может быть столь же важным, как и поражение вооруженных сил — слом их способности и воли к сопротивлению. Таким образом, характер современной войны, черпающей свое оружие из огромной промышленной машины, стирает различия между солдатом и гражданским населением. Промышленный рабочий, фермер, железнодорожный инженер и ученый не являются невинными сторонними наблюдателями, поддерживающими вооруженные силы со стороны. Они являются такой же неотъемлемой и незаменимой частью военной организации, как и солдаты, моряки и летчики. Таким образом, современная нация, ведущая войну, должна хотеть нарушить и уничтожить производственный процесс своего врага, а современная технология войны предоставляет средства для этого.

Современная война и интерес к нанесению ущерба производству противника были общепризнанными уже в Первой мировой войне. Однако тогда технологические средства прямого воздействия на гражданские производственные процессы находились лишь в зачаточном состоянии. Бельгерцам пришлось прибегнуть к косвенным средствам, таким как блокада и подводная война. Попытки прямого вмешательства в жизнь гражданского населения посредством воздушных атак и дальних бомбардировок были лишь спорадическими и безразличными.

Вторая мировая война сделала последние методы прямого вмешательства наиболее эффективным инструментом для уничтожения производственного потенциала нации. Интерес к массовому уничтожению жизни и имущества гражданского населения совпал со способностью осуществить такое массовое уничтожение, и эта комбинация оказалась слишком сильной, чтобы моральные убеждения современного мира могли ей противостоять. Озвучивая моральные убеждения первых десятилетий века, государственный секретарь Корделл Халл заявил ii июня 1938 года в связи с бомбардировкой Кантона Японией, что администрация не одобряет продажу самолетов и авиационного вооружения странам, которые участвовали в бомбардировках гражданского населения. В своей речи от 2 декабря 1939 года президент Рузвельт объявил аналогичное моральное эмбарго против Советского Союза в связи с его военными действиями против гражданского населения Финляндии. Всего несколько лет спустя все воюющие стороны стали применять подобную практику в масштабах, превосходящих те, которые американские государственные деятели осудили на моральных основаниях. Варшава и Роттердам, Лондон и Ковентри, Кельн и Нюрнберг, Хиросима и Нагасаки — это ступеньки не только в развитии современной технологии войны, но и в развитии современной морали ведения войны.

Национальный интерес, порожденный характером современной войны, и возможность удовлетворения этого интереса, представленная современной технологией ведения войны, оказали ухудшающее влияние на моральные ограничения международной политики. Это ухудшение еще более усиливается эмоциональной вовлеченностью огромных масс воюющего населения в современную войну. Как за религиозными войнами конца XVI и первой половины XVII веков последовали династические войны конца XVII и XVIII веков, и как последние уступили место национальным войнам XIX и начала XX веков, так и война в наше время имеет тенденцию возвращаться к религиозному типу, становясь идеологической по своему характеру. Гражданин современной воюющей нации, в отличие от своих предков XVIII и XIX веков, сражается не за славу своего князя или единство и величие своей нации, а за «идеал», набор «принципов», «образ жизни», на который он претендует как на монополию истины и добродетели. Вследствие этого он сражается насмерть или до «безоговорочной капитуляции» со всеми, кто придерживается другого, ложного и злого, «идеала» и «образа жизни». Поскольку он борется именно с последними, в каком бы обличье они ни проявлялись, различия между боеспособными и нетрудоспособными солдатами, комбатантами и гражданскими лицами — если они не ликвидируются совсем — сводятся к единственному различию, которое действительно имеет значение: различию между представителями правильной и неправильной философии и образа жизни. Моральный долг щадить раненого, больного, сдавшегося и безоружного врага и уважать его как человека, который был врагом лишь в силу того, что оказался по другую сторону ограждения, заменяется моральным долгом наказать и стереть с лица земли исповедующих и практикующих зло.

Под влиянием этого фундаментального изменения в концепции ведения войны, не только моральные ограничения на убийство на войне, о которых мы говорили выше, были широко нарушены во время Второй мировой войны, но и развилась тенденция оправдывать на моральных основаниях отказ брать пленных, убийство пленных, Таким образом, если моральные ограничения на убийство в мирное время в поддержку международной политики остаются нетронутыми и сегодня, то моральные ограничения на убийство во время войны оказались в значительной степени неэффективными в наше время. Что более важно для целей нашего сегодняшнего обсуждения, они продемонстрировали тенденцию к ослаблению и полному исчезновению в качестве правил поведения под влиянием фундаментально изменившейся концепции войны.

Более полувека назад, в эпоху всеобщего оптимизма, один великий ученый ясно предвидел возможность такого развития событий и проанализировал его элементы. Джон Уэстлейк, профессор международного права Уэвелла в Кембриджском университете, писал в 1894 году:

Почти азбучной истиной является утверждение, что смягчение войны должно зависеть от ощущения ее участниками своей принадлежности к более крупному целому, чем их соответствующие племена или государства, целому, в которое входит и враг, так что обязанности, вытекающие из этого более крупного гражданства, возлагаются даже на него. Это чувство никогда не было полностью отсутствующим в Европе с начала исторических времен, но были большие различия в природе и масштабах целого, к которому чувствовалась более широкая привязанность…. В наше время существует космополитическое чувство, вера в содружество человечества, схожая с верой стоиков, но более сильная, поскольку почва была подготовлена христианством и взаимным уважением, которое великие государства, приблизительно равные по силе и схожие по цивилизации, не могут не испытывать друг к другу. Были периоды, когда уровень падал, и один из таких периодов мы должны отметить — религиозные войны, последовавшие за Реформацией, были одними из самых ужасных, в которых зверь в человеке когда-либо вырывался на свободу, и все же они произошли в эпоху сравнительного просвещения. Рвение к делу, каким бы достойным оно ни было, является одним из самых сильных и опасных раздражителей, которым подвержены человеческие страсти; и привязка протестанта к протестанту и католика к католику, рассекая государственные узы, вместо того чтобы заключить их в более прочные, ослабила обычные сдерживающие страсти механизмы, когда они были наиболее необходимы. Такая деградация войны будет иметь тенденцию к повторению, если социализм достигнет последовательности и силы воинствующего вероучения и встретится с нынешней идеей государства на поле боя. Возможно, тогда мы увидим на войне права, равные тем, которые анархизм демонстрирует нам в мире!

Универсальная мораль vs националистический универсализм

Ухудшение моральных ограничений в международной политике, которое произошло в последние годы в отношении защиты жизни, является лишь частным случаем общего и, для целей данного обсуждения, гораздо более масштабного распада этической системы, которая в прошлом накладывала свои ограничения на повседневную деятельность внешнеполитического ведомства, но больше этого не делает. Два фактора привели к этому распаду: замена демократической ответственности в иностранных делах на аристократическую и замена националистических стандартов действий на универсальные.

Личная этика аристократического интернационала

В семнадцатом и восемнадцатом веках, и в меньшей степени до Первой мировой войны, международная мораль была заботой личного суверена, то есть индивидуально определенного князя и его преемников, и относительно небольшой, сплоченной и однородной группы аристократических правителей. Князь и аристократические правители конкретного народа находились в постоянном тесном контакте с князьями и аристократическими правителями других народов. Их объединяли семейные узы, общий язык (которым был французский), общие культурные ценности, общий стиль жизни и общие моральные убеждения о том, что должен и чего не должен делать джентльмен в отношениях с другим джентльменом, будь то своего или чужого народа. Князья, борющиеся за власть, считали себя соперниками в игре, правила которой принимали все остальные участники. Члены их дипломатических и военных служб рассматривали себя как служащих, которые служат своему работодателю либо в силу случайности рождения, часто, но далеко не всегда, подкрепляемой чувством личной преданности монарху, либо из-за обещания жалованья, влияния и славы, которые он им сулил.

Стремление к материальной выгоде в особенности обеспечивало членам этого аристократического общества общую связь, которая была сильнее, чем узы династической или национальной верности. Поэтому было правильным и обычным делом для правительства выплачивать пенсию иностранному министру или дипломату другой страны. Лорд Роберт Сесил, министр Елизаветы, получил такую пенсию от Испании. Сэр Генри Уоттон, британский посол в Венеции в семнадцатом веке, принял пенсию от Савойи, в то время как ходатайствовал о получении пенсии от Испании. Документы, опубликованные французским революционным правительством в 1793 году, показывают, что Франция в период с 1757 по 17 % гг. одарила австрийских государственных деятелей на сумму 82652479 ливров, при этом умерший австрийский канцлер Кауниц получил 100 000. Также не считалось менее правильным или менее обычным для правительства вознаграждать иностранных государственных деятелей за их сотрудничество при заключении договоров. В 1716 году французский кардинал Дюбуа предложил британскому министру Стэнхоупу 600 000 ливров за союз с Францией. После войны с Францией прусский министр Харденберг получил от французского правительства ценности на сумму 30 000 франков и пожаловался на незначительность подарка. В 1801 году маркграф Баденский потратил 500 000 франков в виде «дипломатических подарков», из которых министр иностранных дел Франции Талейран получил 150 000. Первоначально предполагалось вручить ему только 100 000, но сумма была увеличена после того, как стало известно, что он получил от Пруссии табакерку стоимостью 66 000 франков, а также 100 000 франков наличными.

Посол Пруссии в Париже хорошо подытожил главное правило этой игры, когда в 1802 году докладывал своему правительству: «Опыт научил всех, кто находится здесь по дипломатическим делам, что никогда не следует ничего давать до того, как сделка будет окончательно заключена, но он также доказал, что манящая выгода часто творит чудеса».

Как бы ни были лишены благородства сделки такого рода, их участники не могли быть страстно преданными делу тех стран, чьи интересы были на их попечении. Очевидно, что у них была лояльность, помимо той, что была у страны, которая их наняла. Кроме того, ожидание материальной выгоды при заключении договора не могло не послужить мощным стимулом для скорейшего достижения взаимопонимания с другой стороной. Тупиковые ситуации, отсрочки sine die и затяжные войны вряд ли были по душе государственным деятелям, которые были лично заинтересованы в заключении договоров. В этих двух отношениях коммерциализация государственного строительства в XVII и XVIII веках должна была притупить остроту международных противоречий и ограничить стремление отдельных наций к власти в относительно узких рамках.

В тот период истории австрийский посол во Франции чувствовал себя при версальском дворе более уютно, чем среди своих неаристократических соотечественников. Он имел более тесные социальные и моральные связи с представителями французской аристократии и другими аристократическими членами дипломатического корпуса, чем с австрийцами скромного происхождения. Вследствие этого дипломатический и военный персонал в немалой степени переходил от одного монархического работодателя к другому. Не редки были случаи, когда французский дипломат или офицер по каким-то корыстным соображениям переходил на службу к королю Пруссии и содействовал достижению международных целей Пруссии или сражался в составе прусской армии против Франции. В XVIII веке, например, был огромный приток немцев во все ветви российского правительства, многие из которых были уволены в результате своего рода чистки и вернулись в свои страны.

В 1756 году, незадолго до начала Семилетней войны, Фридрих Великий направил шотландского графа Маришалла в качестве своего посла в Испанию с целью получить информацию о намерениях испанцев. У шотландского посла Пруссии был друг в Испании, ирландец по имени Уолл, который оказался министром иностранных дел Испании и рассказал ему то, что он хотел знать. Шотландец передал эту информацию британскому премьер-министру, который, в свою очередь, передал ее королю Пруссии. В 1792 году, незадолго до начала войны Первой коалиции против Франции, французское правительство предложило верховное командование французскими войсками герцогу Брауншвейгскому, который, однако, решил принять предложение короля Пруссии, чтобы возглавить прусскую армию против Франции. В 1815 году на Венском конгрессе Александр I имел в качестве министров и советников по иностранным делам двух немцев, одного грека, одного корсиканца, одного швейцарца, одного поляка — и одного русского.

Опыт Бисмарка в 1862 году, по случаю его отзыва с поста посла Пруссии в России, показателен для сохранения этой международной сплоченности аристократии. Когда он выразил царю свое сожаление по поводу необходимости покинуть Санкт-Петербург, царь, неправильно поняв это замечание, спросил Бисмарка, не желает ли он поступить на русскую дипломатическую службу. В своих мемуарах Бисмарк сообщил, что он «вежливо» отклонил это предложение. Для целей нашего обсуждения важно и значимо не то, что Бисмарк отклонил предложение — многие подобные предложения, конечно, отклонялись и раньше, и, возможно, несколько даже после, — а то, что он сделал это «вежливо», и что даже в его отчете, написанном более чем через тридцать лет после этого события, нет и следа морального негодования. Всего полвека назад предложение послу, только что назначенному премьер-министром, перевести свою лояльность из одной страны в другую рассматривалось получателем как своего рода деловое предложение, которое вовсе не намекало на нарушение моральных норм.

Представим себе, что подобное предложение было сделано в наше время г-ном Сталиным американскому послу или американским президентом любому дипломату, аккредитованному в Вашингтоне, представим себе личное смущение соответствующего лица и общественное возмущение после инцидента, и мы получим представление о глубине изменений, которые преобразили этику международной политики в последнее время. Сегодня такое предложение рассматривается как приглашение к измене, то есть нарушение самого фундаментального из всех моральных обязательств в международных делах: верности своей собственной стране. Когда это предложение было сделано, и даже когда о нем сообщили незадолго до конца девятнадцатого века, оно было предложением, которое должно было быть принято или отвергнуто по существу, без какого-либо недостатка моральной корректности.

Моральные нормы поведения, которым следовала международная аристократия, по необходимости носили наднациональный характер. Они распространялись не на всех пруссаков, австрийцев или французов, а на всех людей, которые в силу своего рождения и воспитания были способны понять их и действовать в соответствии с ними. Именно в концепции и нормах естественного права это космополитическое общество нашло источник своих моральных предписаний. Поэтому отдельные члены этого общества считали себя лично ответственными за соблюдение этих моральных правил поведения; ведь именно к ним, как к разумным человеческим существам, как к личностям, был обращен этот моральный кодекс. Когда Людовику XV предложили подделать банкноты Банка Англии, король отверг это предложение, которое «можно рассматривать здесь только со всем негодованием и ужасом, которых оно заслуживает». Когда в 1792 году аналогичное предложение было сделано в отношении французской валюты, чтобы спасти Людовика XVI, австрийский император Франциск II заявил, что «такой позорный проект не может быть принят».

Это чувство сугубо личного морального обязательства, которое должны выполнять лица, отвечающие за иностранные дела, по отношению к своим коллегам в других странах, объясняет тот акцент, с которым писатели XVII и XVIII веков советовали монарху беречь свою «честь» и «репутацию» как самое ценное, что у него есть. Любое действие, которое Людовик XV предпринимал на международной арене, было его личным актом, в котором проявлялось его личное чувство моральных обязательств и в котором, следовательно, была задействована его личная честь. Нарушение его моральных обязательств, как они были признаны его соратниками-монархами для себя, приводило в действие не только его совесть, но и спонтанные реакции наднационального аристократического общества, которое заставило бы его заплатить за нарушение своих нравов потерей престижа, то есть потерей власти.

Разрушение международной морали

Когда в течение девятнадцатого века демократический отбор и ответственность государственных чиновников заменили правление аристократии, структура международного общества, а вместе с ней и международная мораль претерпели фундаментальные изменения. Практически до конца девятнадцатого века аристократические правители отвечали за ведение иностранных дел в большинстве стран. В новое время их место заняли чиновники, избираемые или назначаемые независимо от классовых различий. Эти чиновники несут юридическую и моральную ответственность за свои официальные действия не перед монархом, то есть конкретным человеком, а перед коллективом, то есть парламентским большинством или народом в целом. Важный сдвиг в общественном мнении может легко потребовать смены кадров, формирующих внешнюю политику. На смену им придет другая группа лиц, взятая из той группы населения, которая преобладает в данный момент.

Правительственные чиновники больше не набираются исключительно из аристократических групп, а практически из всего населения. Нынешний американский госсекретарь — бывший генерал. Министр иностранных дел Франции — бывший профессор колледжа. Место министра иностранных дел Великобритании занял бывший генеральный секретарь профсоюза работников транспорта и общего назначения. За внешнюю политику России отвечает бывший профессиональный революционер.

В таких странах, как Великобритания, Франция или Италия, где правительству для сохранения своего поста необходима поддержка большинства парламента, любое изменение парламентского большинства влечет за собой необходимость изменения состава правительства. Даже в такой стране, как США, где не Конгресс, а только всеобщие выборы могут привести администрацию к власти или сместить ее, текучесть политиков в Государственном департаменте достаточно значительна. За восемнадцать месяцев, с июля 1945 года по январь 1947 года, в Соединенных Штатах сменилось три государственных секретаря. Из всех политиков Государственного департамента, то есть заместителей и помощников секретаря, занимавших свои посты в октябре 1945 года, ни один не оставался на своем посту два года спустя. Непостоянство лиц, определяющих политику в международных делах, и их ответственность перед неопределенным коллективным субъектом имеет далеко идущие последствия.

Эта трансформация внутри отдельных наций превратила международную мораль как систему моральных ограничений из реальности в простую фигуру речи. Когда мы говорим, что Георг III Английский был подвержен определенным моральным ограничениям в своих отношениях с Людовиком XVI Французским или Катариной Великой Российской, мы имеем в виду нечто реальное, то, что может быть идентифицировано с совестью и действиями определенных конкретных людей. Когда мы говорим, что Британское Содружество Наций или даже только Великобритания имеет моральные обязательства по отношению к Соединенным Штатам или Франции, мы используем фикцию. В силу этой фикции международное право имеет дело с нациями, как если бы они были отдельными личностями, но ничто в сфере моральных обязательств не соответствует этой правовой концепции. Что бы ни требовала совесть Георга VI как конституционного главы Британского Содружества и Великобритании в отношении ведения внешних дел Великобритании и Содружества, это не имеет никакого отношения к фактическому ведению этих дел; ибо Георг VI не несет ответственности за эти дела и не имеет на них никакого фактического влияния. А что же премьер-министры и государственные секретари по иностранным делам Великобритании и доминионов? Они лишь члены кабинета министров, который как коллективный орган определяет внешнюю политику, как и любую другую политику, решением большинства. Кабинет в целом несет политическую ответственность перед партией большинства, чьи политические предпочтения он должен воплощать в политические действия. Юридически он ответственен перед парламентом, в котором он, согласно конституции, является лишь комитетом. Парламент, однако, несет ответственность перед электоратом, от которого он получил мандат на управление и от которого его отдельные члены надеются получить еще один мандат на следующих всеобщих выборах.

Наконец, отдельные члены электората могут вообще не иметь моральных убеждений наднационального характера, которые определяют их действия в день выборов и в промежутке между ними, или, если такие убеждения у них есть, они будут самыми разнородными по содержанию. Другими словами, будут те, кто действует в соответствии с моральной максимой: «Прав я или нет — моя страна». Будут те, кто применяет к своим собственным действиям в отношении международных дел, как и к действиям правительства, стандарты христианской этики. Будут и те, кто применяет стандарты Организации Объединенных Наций или гуманитарной этики мирового правительства. Колеблющиеся члены директивной группы или постоянной бюрократии Министерства иностранных дел могут отражать или не отражать эти и подобные разделения мнений. В любом случае, ссылка на моральный курс требует индивидуальной совести, из которой он исходит, и не существует индивидуальной совести, из которой могло бы исходить то, что мы называем международной моралью Великобритании или любой другой нации.

Это был их личный поступок, и это были их личные убеждения. Когда в тот же момент канцлер Германии как глава германского правительства признал незаконность и аморальность нарушения нейтралитета Бельгии, оправданного только состоянием необходимости, он говорил только за себя. Голос его совести не мог быть и не был отождествлен с совестью коллектива, называемого Германией. Моральные принципы, которыми руководствовался Лаваль как министр иностранных дел и премьер-министр Франции, принадлежали ему, а не Франции, и никто не претендовал на последнее.

Моральные нормы заложены в совести отдельных людей. Поэтому управление государством четко определенными людьми, которые могут нести личную ответственность за свои действия, является необходимым условием существования эффективной системы международной этики. Там, где ответственность за управление широко распределена между большим количеством людей с различными представлениями о том, что морально необходимо в международных делах, или вообще без таких представлений, международная мораль как эффективная система сдерживания международной политики становится невозможной. Именно по этой причине Дин Роско Паунд мог сказать еще в 1923 году: «Можно с уверенностью утверждать, что моральный… порядок среди государств был ближе к достижению в середине восемнадцатого века, чем сегодня».

Разрушение международного общества

Если демократический выбор и ответственность государственных чиновников разрушили международную мораль как эффективную систему сдерживания, то национальный изм разрушил само международное общество, в рамках которого действовала эта мораль. Французская революция 1789 года знаменует собой начало новой эпохи истории, которая является свидетелем постепенного упадка космополитического аристократического общества и сдерживающего влияния его морали на международную политику. Говорит профессор Г.П. Гуч:

Если патриотизм стар, как инстинкт человеческого объединения, то национализм как сформулированное вероучение возник в вулканическом огне Французской революции. При Вальми произошел перелом в ходе сражения, и вечером после стычки Гете… ответил на просьбу высказать свое мнение историческими словами: «С сегодняшнего дня начинается новая эра, и вы сможете сказать, что присутствовали при ее зарождении».

Это был медленный процесс коррозии с доблестным сопротивлением старого порядка, что иллюстрируют Священный союз и инциденты, подобные рассмотренному выше, когда в 1862 году русский царь пригласил Бисмарка поступить на российскую дипломатическую службу. Тем не менее, упадок международного общества и его морали, объединявшей монархов и дворянство христианства, стал очевиден к концу девятнадцатого века. Нигде это не проявилось так болезненно, как в театральной пустоте Уильяма И.П.С. Он писал русскому царю в 1895 году, что касается французов:

Республиканцы — революционеры по своей природе. Кровь Их Величеств все еще на этой стране. Была ли она с тех пор когда-нибудь счастлива или спокойна? Не шатается ли она от кровопролития к кровопролитию? Ники, поверь мне на слово, проклятие Божье навсегда поразило этот народ. У нас, христианских королей и императоров, есть одна святая обязанность, возложенная на нас Небесами, — поддерживать принцип «По милости Божьей».

Анахронизм еще не родившегося плана Вильгельма IPs, задуманного накануне испано-американской войны, по объединению европейских держав в поддержку испанской монархии против американской республики, обескуражил его советников.

Но даже в 1914 году, накануне Первой мировой войны, во многих заявлениях и депешах государственных деятелей и дипломатов прослеживается меланхоличный оттенок сожаления о том, что люди, имевшие так много общего, теперь вынуждены разделяться и отождествлять себя с враждующими группами по разные стороны границ. Однако это было лишь слабым воспоминанием, которое уже не имело силы влиять на действия людей. К тому времени эти люди, естественно, имели меньше общего друг с другом, чем с теми народами, из которых они поднялись на вершины власти и чью волю и интересы они представляли в отношениях с другими народами. То, что разделяло министра иностранных дел Франции и его коллегу в Берлине, было гораздо важнее того, что их объединяло. И наоборот, то, что объединяло министра иностранных дел Франции с французской нацией, было гораздо важнее того, что могло бы отделить его от нее. Место единого международного общества, к которому принадлежали все члены различных руководящих групп и которое обеспечивало общую основу для различных национальных обществ, заняли сами национальные общества. Теперь национальные общества предоставляли своим представителям на международной арене стандарты поведения, которые раньше обеспечивало международное общество.

Когда в течение XIX века это дробление аристократического международного общества на национальные сегменты близилось к своему завершению, сторонники национализма были убеждены, что это развитие скорее укрепит узы международной морали, чем ослабит их. Они верили, что, когда национальные чаяния освобожденных народов будут удовлетворены и аристократическое правление сменится народным, ничто не сможет разделить народы земли. Сознавая себя членами одного человечества и вдохновляясь одними и теми же идеалами свободы, терпимости и мира, они будут продолжать свои национальные судьбы в гармонии. На самом деле дух национализма, материализовавшись в национальных государствах, оказался не универсалистским и гуманитарным, а партикуляристским и исключительным. Когда международное общество семнадцатого и восемнадцатого веков было разрушено, стало очевидно, что ничто не могло занять место того объединяющего и сдерживающего элемента, который был настоящим обществом, наложенным на отдельные национальные общества. Международная солидарность рабочего класса под знаменем социализма оказалась иллюзией. Организованная религия имела тенденцию отождествлять себя с национальным государством, а не выходить за его пределы. Таким образом, нация стала конечной точкой отсчета для верности индивидуума, а у членов различных наций был свой особый объект верности.

В портрете Клемансо, написанном лордом Кейнсом, мы имеем яркий набросок этой новой морали национализма:

Он относился к Франции так же, как Перикл относился к Афинам: в ней была уникальная ценность, ничто другое не имело значения…. У него была одна иллюзия — Франция; и одно разочарование — человечество, включая французов, и не в последнюю очередь его коллег. Нации — это реальные вещи, из которых вы любите одну и чувствуете к остальным безразличие — или ненависть. Слава народа, который вы любите, — это желанная цель, но, как правило, достигаемая за счет вашего соседа. Благоразумие требует в какой-то мере прислушиваться к «идеалам» глупых американцев и лицемерных англичан, но было бы глупо верить, что в мире, как он есть на самом деле, есть много места для таких дел, как Лига Наций, или какой-либо смысл в принципе самоопределения, кроме как в качестве гениальной формулы для перестановки баланса сил в своих собственных интересах.

Эта фрагментация ранее сплоченного международного общества на множество морально самодостаточных национальных сообществ, которые перестали действовать в общих рамках моральных предписаний, является лишь внешним симптомом глубоких изменений, которые в последнее время трансформировали отношения между универсальными моральными предписаниями и конкретными системами национальной этики. Эта трансформация происходила двумя разными путями. Она ослабила, вплоть до неэффективности, универсальные, наднациональные моральные правила поведения, которые до эпохи национализма накладывали систему, сколь бы шаткой и широкомасштабной ни была система ограничений на международную политику отдельных государств, и, наконец, она наделила, в сознании и устремлениях отдельных государств, их конкретные национальные этические системы универсальной действительностью.

Победа национализма над интернационализмом

Решающий тест на жизнеспособность моральной системы происходит, когда ее контроль над совестью и действиями людей оспаривается другой системой морали. Таким образом, относительная сила этики смирения и самоотречения Нагорной проповеди и этики самосовершенствования и власти современного западного общества определяется тем, насколько та или иная система морали способна формировать поступки или, по крайней мере, совесть людей в соответствии со своими заповедями. Каждый человек, насколько он вообще способен реагировать на этические призывы, время от времени сталкивается с таким конфликтом совести, который проверяет относительную силу противоречивых моральных заповедей. Аналогичный тест должен определить соответствующую силу наднациональной этики и этики национализма в отношении ведения внешних дел. Наднациональной этике, состоящей из христианских, космополитических и гуманитарных элементов, отдает дань дипломатический язык того времени, и многие отдельные авторы постулируют ее. Но этика национализма в последние полтора столетия находится на подъеме во всем мире.

Сейчас действительно верно, что национальная этика, сформулированная в философии государственного разума XVII и XVIII веков или в концепции национальных интересов XIX и XX веков, в большинстве конфликтных ситуаций доказала свое превосходство над универсальными моральными правилами поведения. Это очевидно из рассмотрения самой элементарной и одновременно самой важной конфликтной ситуации такого рода — ситуации между универсальным этическим предписанием «Не убий» и предписанием конкретной национальной этики. «Ты должен убивать при определенных условиях врагов своей страны». Человек, которому адресованы эти два нравственных правила поведения, сталкивается с конфликтом между верностью человечеству в целом, проявляющейся в уважении к человеческой жизни как таковой, независимо от национальности или каких-либо других особенностей, и верностью определенной нации, интересы которой он призван отстаивать ценой жизни представителей другой нации. Большинство людей сегодня и на протяжении всей современной истории разрешают этот конфликт в пользу лояльности нации. В этом отношении, однако, три фактора отличают нынешнюю эпоху от предыдущих.

Во-первых, это чрезвычайно возросшая способность национального государства оказывать моральное давление на своих членов. Эта способность является результатом отчасти почти божественного престижа, которым нация пользуется в наше время, отчасти контроля над инструментами формирования общественного мнения, которые экономическое и технологическое развитие предоставило в распоряжение государства.

Во-вторых, это степень, в которой преданность нации требует от человека пренебрежения универсальными моральными правилами поведения. Современная технология войны предоставила человеку возможности для массового уничтожения, неизвестные предыдущим эпохам. Сегодня нация может попросить одного-единственного человека уничтожить жизни сотен тысяч людей, сбросив одну атомную бомбу. Выполнение требования, имеющего такие огромные последствия, демонстрирует слабость наднациональной этики более впечатляюще, чем это могли сделать ограниченные нарушения универсальных стандартов, совершенные в доатомные времена.

Наконец, сегодня, в силу двух других факторов, у человека гораздо меньше шансов быть верным наднациональной этике, когда она вступает в конфликт с моральными требованиями нации. Индивид, столкнувшись с огромностью поступков, которые его просят совершить во имя нации, и с подавляющим весом морального давления, которое нация оказывает на него, должен обладать почти сверхчеловеческой моральной силой, чтобы противостоять этим требованиям. Масштабы нарушений общечеловеческой этики, совершаемых от имени нации, и морального давления, свидетельствуют о качественном соотношении двух этических систем. В нем смело показана отчаянная слабость универсальной этики в ее конфликте с моралью нации и решается конфликт в пользу нации еще до того, как он начался.

Трансформация национализма

Именно в этот момент безнадежное бессилие универсальной этики становится важным фактором, способствующим значительным и далеко идущим изменениям в отношениях между наднациональной и национальной системами морали. Это один из факторов, который ведет к идентификации обеих систем. Человек приходит к пониманию того, что попрание универсальных стандартов морали — это не дело рук нескольких злых людей, а неизбежное следствие условий, в которых существуют и преследуют свои цели нации. Он переживает в своей совести слабость общечеловеческих стандартов и преобладание национальной этики как силы, мотивирующей действия людей на международной арене, и его совесть не перестает быть больной.

Хотя постоянный дискомфорт от вечно неспокойной совести слишком велик для него, он слишком сильно привязан к концепции универсальной этики, чтобы полностью от нее отказаться. Таким образом, он отождествляет мораль своей нации с велениями наднациональной этики. Он как бы выливает содержимое своей национальной морали в уже почти пустую бутылку универсальной этики. Таким образом, каждая нация вновь познает универсальную мораль, то есть свою собственную национальную мораль, которая воспринимается как та, которую все другие нации должны принять как свою собственную. Вместо универсальности этики, которой придерживаются все нации, мы получаем особенность национальной этики, которая претендует на право и стремится к всеобщему признанию. Этических кодексов, претендующих на универсальность, столько же, сколько политически активных государств.

Нации больше не противостоят друг другу, как это было в период от Вестфальского договора до Наполеоновских войн, а затем от их окончания до Первой мировой войны, в рамках общих убеждений и общих ценностей, что накладывает эффективные ограничения на цели и средства их борьбы за власть. Сейчас они противостоят друг другу как носители этических систем, каждая из которых имеет национальное происхождение, и каждая из которых претендует и стремится обеспечить наднациональные рамки моральных стандартов, которые должны принимать все другие нации и в рамках которых должна действовать их международная политика. Моральный кодекс одной нации бросает вызов своим универсальным притязаниям перед лицом другой, которая отвечает взаимностью. Компромисс, добродетель старой дипломатии, становится изменой новой; ибо взаимное приспособление конфликтующих претензий, возможное или законное в общих рамках моральных норм, равносильно капитуляции, когда сами моральные нормы становятся ставкой в конфликте. Таким образом, на сцене разворачивается соревнование между нациями, ставка которых уже не их относительное положение в рамках политической и моральной системы, принятой всеми, а способность навязать другим участникам новую универсальную политическую и моральную систему, воссозданную по образу и подобию политических и моральных убеждений победившей нации.

Первый признак такого развития от одной подлинно универсальной к множеству конкретных моральных систем, претендующих на универсальность и конкурирующих за нее, можно обнаружить в борьбе между Наполеоном и странами-союзниками против Хинкта. С обеих сторон борьба велась во имя конкретных принципов, претендующих на универсальность: здесь принципы Французской революции, там принцип легитимности.

Нынешний период истории, в котором общие и, как кажется, навсегда единые моральные правила поведения заменяются частными, претендующими на универсальность, был начат войной Вудро Вильсона «за то, чтобы сделать мир безопасным для демократии». Не случайно и имеет глубокое значение, что те, кто разделял философию Вильсона, называли эту войну также «крестовым походом» за демократию. Первая мировая война, с точки зрения Вильсона, действительно имеет много общего с крестовыми походами Средневековья: она велась с целью заставить одну систему морали, которой придерживалась одна группа, возобладать в остальном мире. Через несколько месяцев после начала демократического крестового похода, в октябре 1917 года, в России были заложены основы другой морально-политической структуры, которая, хотя и была принята лишь частью человечества, претендовала на то, чтобы обеспечить общую крышу, под которой все человечество в конечном итоге будет жить вместе в справедливости и мире. Если в двадцатые годы это последнее утверждение было поддержано ненаучной силой и, следовательно, было не более чем теоретическим постулатом, то демократический универсализм ушел со сцены активной политики, а его место занял изоляционизм. Только в теоретическом вызове, который жрецы нового универсализма бросили демократическому миру, и в моральном, политическом и экономическом остракизме, которым последний ответил на этот вызов, конфликт между двумя универсализмами дал о себе знать в тот период в области международной политики.

В тридцатые годы философия нацизма, выросшая на почве конкретной нации, провозгласила себя новым моральным кодексом, который заменит порочное кредо большевизма и упадочную мораль демократии и навяжет себя человечеству. Вторая мировая война, рассматриваемая в свете нашего сегодняшнего обсуждения, в форме вооруженного конфликта проверила обоснованность претензий нацизма на универсальность, и нацизм проиграл это испытание. Однако, по мнению многих сторонников Организации Объединенных Наций, принципы Атлантической хартии и Ялтинского соглашения сделали Вторую мировую войну также испытанием для универсальной демократии, и демократия тоже проиграла это испытание. С окончанием Второй мировой войны две оставшиеся морально-политические системы — универсальная демократия и коммунистическая — вступили в борьбу.

В восемнадцатом веке Великобритания и Пруссия противостояли Франции. Этими вопросами были территориальное усиление и династическая конкуренция. На кону стояло увеличение или уменьшение славы, богатства и власти. Ни австрийский, ни британский, ни французский, ни прусский «образ жизни», то есть их система верований и этических убеждений, не были поставлены на карту. Именно это стоит на кону сегодня. В семнадцатом и восемнадцатом веках ни один из соперников на международной арене не стремился навязать другим свою особую этическую систему, если она у него была. Сама возможность такого стремления никогда не приходила им в голову, поскольку они знали только один универсальный моральный кодекс, которому все они беспрекословно подчинялись.

Та общая «система искусств, законов и манер», «одинаковый уровень вежливости и воспитания», «чувство чести и справедливости», которые Гиббон обнаружил в «общих нравах времени» и которые для Руссо и Ваттеля были живой и реальной действительностью, сегодня в основном стали историческим воспоминанием, сохранившимся в научных трактатах, утопических трактатах и дипломатических документах, но уже не способным побудить людей к действию. От этой системы наднациональной этики, которая оказывает сдерживающее влияние на международную политику, как мы видели, лишь в отдельных случаях, таких как убийство в мирное время и превентивная война, сохранились лишь осколки и фрагменты. Что касается влияния этой системы наднациональной этики на сознание действующих лиц на международной арене, то оно скорее напоминает слабые лучи, едва заметные над горизонтом сознания, уже зашедшего солнца. После Первой мировой войны каждый из соперников на международной арене со все возрастающей интенсивностью и всеобщностью претендует в своем «образе жизни» на обладание всей истиной морали и политики, которую другие могут отвергнуть только на свой страх и риск. С яростной исключительностью все соперники приравнивают свои национальные представления о морали к тому, что должно и будет в конечном итоге принять и жить все человечество. Таким образом, этика международной политики возвращается к политике и морали трайбализма, крестовых походов и религиозных войн.

Как бы ни отличались содержание и цели сегодняшней этики националистического универсализма от этики первобытных племен или Тридцатилетней войны, они не отличаются по той функции, которую они выполняют для международной политики, и по тому моральному климату, который они создают. Мораль конкретной группы далеко не ограничивает борьбу за власть на международной арене.

Претензия на универсальность, которая вдохновляет моральный кодекс одной конкретной группы, несовместима с идентичной претензией другой группы; в мире есть место только для одной, а другая должна уступить или быть уничтожена. Таким образом, неся перед собой своих идолов, националистические массы нашего времени встречаются на международной арене, каждая группа убеждена, что она выполняет мандат истории, что она делает для человечества то, что оно, похоже, делает для себя, и что она выполняет священную миссию, предписанную провидением, как бы она ни была определена.

Мировое общественное мнение

Мало что нужно сказать о мировом общественном мнении, что уже не подразумевалось в обсуждении предыдущей главы. Тем не менее, предупреждение, с которого мы начали обсуждение международной морали, должно быть повторено здесь с особым акцентом. Здесь мы рассматриваем актуализацию мирового общественного мнения. Мы хотим знать, из чего оно состоит, как проявляется, какие функции выполняет в области международной политики, и, в частности, какими способами оно накладывает ограничения на борьбу за власть на международной арене. Однако в современной литературе по международным отношениям вряд ли найдется понятие, которое за последние три десятилетия использовалось государственными деятелями и писателями с большей пылкостью и меньшей аналитической точностью, чем понятие мирового общественного мнения.

Мировое общественное мнение должно было стать основой для Лиги Наций. Оно должно было стать исполнительным органом пакта Бриана-Келлога, решений Постоянной палаты международного правосудия и международного права в целом. «Великое оружие, на которое мы полагаемся, — заявил лорд Роберт Сесил в Палате общин 21 июля 1919 года, — это общественное мнение… и если мы в нем ошибаемся, то ошибается все дело». 17 апреля 1939 года, менее чем за пять месяцев до начала Второй мировой войны, Корделл Халл, тогдашний американский государственный секретарь, утверждал, что «общественное мнение, самая мощная из всех сил, выступающих за мир, все сильнее развивается во всем мире». Сегодня мы слышим, что мировое общественное мнение будет использовать Организацию Объединенных Наций в качестве своего инструмента, или наоборот. Life в редакционной статье «Организация Объединенных Наций: A Balance Sheet», пишет, что «Устав в значительной степени полагается на хорошо информированное мировое мнение. Концепция ООН как форума, где межнациональные разногласия могут быть озвучены публично и оценены общественностью, была тщательно проверена событиями.» Генеральная Ассамблея ООН, в частности, призвана быть «открытой совестью мира». В докладе, опубликованном в 1947 году под названием «Безопасность под эгидой ООН», Комиссия по изучению Организации мира заявляет:

«Мы призываем мировое общественное мнение поддержать Организацию Объединенных Наций». Однако газета «Нью Йорф Таймс» заходит так далеко, что заявляет как о факте, что Ассамблея ООН «обладает значительными резервными полномочиями в соответствии с Уставом… по крайней мере, в степени мобилизации мирового мнения, которое, в конечном счете, определяет международный баланс сил».

Прежде чем выяснить возможный смысл этих и бесчисленных подобных утверждений и призывов, необходимо ответить на два важных вопроса: Что мы имеем в виду, когда говорим о мировом общественном мнении, и как это мировое общественное мнение проявляется в моральных и социальных условиях середины двадцатого века?

Мировое общественное мнение — это, очевидно, общественное мнение, которое выходит за пределы национальных границ и объединяет представителей разных наций в консенсусе в отношении, по крайней мере, некоторых фундаментальных международных вопросов. Этот консенсус проявляется в спонтанной реакции по всему миру против любого шага в международной политике, который не одобряется этим консенсусом. Когда правительство какой-либо страны провозглашает определенную политику или предпринимает определенные действия на международной арене, противоречащие мнению человечества, человечество поднимается, невзирая на национальную принадлежность, и, по крайней мере, пытается навязать свою волю путем спонтанных санкций непокорному правительству. Последнее, таким образом, оказывается примерно в том же положении, что и человек или группа людей, которые нарушили нормы своего национального общества или одного из его подразделений и под давлением общества вынуждены либо соответствовать его стандартам, либо подвергнуться остракизму.

Если таков смысл распространенных ссылок на мировое общественное мнение, то существует ли такое мировое общественное мнение в настоящее время и оказывает ли оно сдерживающее влияние на международную политику национальных правительств? Ответ неизбежно будет отрицательным. Современная история не зафиксировала ни одного случая, когда правительство удержалось бы от определенной международной политики благодаря спонтанной реакции наднационального общественного мнения.

Игнорируется тот факт, что во всем мире общественное мнение в отношении международных дел формируется органами национальной политики. Эти агентства, как отмечалось ранее, претендуют на наднациональное, то есть всеобщее признание своих национальных концепций морали.

Психологическое единство мира

В основе всех политических споров и конфликтов лежит несводимый минимум психологических черт и стремлений, которые являются общим достоянием всего человечества. Все люди хотят жить и, следовательно, хотят иметь то, что необходимо для жизни. Все люди хотят быть свободными и, следовательно, хотят иметь те возможности для самовыражения и саморазвития, которые их конкретная культура считает желательными. Все люди стремятся к власти и, следовательно, стремятся к социальным различиям, опять же в зависимости от особенностей своей культуры, которые ставят их впереди и выше своих собратьев.

На этом психологическом фундаменте, одинаковом для всех людей, возвышается здание философских убеждений, этических постулатов и политических устремлений. При определенных условиях они тоже могли бы быть общими для всех людей, но на самом деле это не так. Они могли бы быть общими для всех, если бы условия, при которых люди могут удовлетворить свое желание жить, быть свободными и обладать властью, были одинаковыми во всем мире, и если бы условия, при которых такое удовлетворение сдерживается и к которому нужно стремиться, также были одинаковыми повсюду. Если бы это было так, то общий для всех людей опыт того, к чему люди стремятся, что они могут получить, в чем им отказывают и за что они должны бороться, действительно создал бы сообщество убеждений, постулатов и стремлений, которое обеспечило бы общие стандарты оценки для мирового общественного мнения. Любое нарушение стандартов этого мирового общественного мнения, против кого бы и кем бы оно ни совершалось, вызвало бы спонтанную реакцию со стороны человечества; ибо, ввиду гипотетического сходства всех условий, все люди опасались бы, что то, что происходит с одной группой, может произойти с любой группой.

На самом деле, однако, краснота не соответствует нашему предположению о схожести условий во всем мире. Вариации уровня жизни варьируются от массового голода до изобилия; вариации свободы — от тирании до демократии, от экономического рабства до равенства; вариации власти — от крайнего неравенства и безудержного единоначалия до широкого распределения власти с учетом конституционных ограничений. Эта нация наслаждается свободой, но голодает; та нация хорошо питается, но жаждет свободы; еще одна наслаждается безопасностью жизни и индивидуальной свободой, но умрет под властью автократического правительства. В результате, хотя с философской точки зрения сходство стандартов значительно во всем мире — большинство политических философий согласны в своей оценке общего блага, закона, мира и порядка, жизни, свободы и стремления к счастью — моральные суждения и политические оценки демонстрируют значительные расхождения.

Демократия означает одно здесь и совсем другое там. Действия на международной арене, которые одна группа осуждает как аморальные и несправедливые, другая превозносит как противоположные. Таким образом, контраст между общностью психологических черт и элементарных стремлений, с одной стороны, и общностью опыта, универсальных моральных убеждений и общих политических устремлений, с другой, не только не является доказательством существования мирового общественного мнения, но скорее демонстрирует его невозможность в том виде, в котором оно сформировалось в наш век.

Неоднозначность технологической унификации

Эта же эпоха, однако, предоставила феномен, который, кажется, приблизил мировое общественное мнение к реализации, если на самом деле не создал его — технологическое объединение мира. Когда мы говорим, что это «Единый мир», мы имеем в виду не только то, что современное развитие коммуникаций практически стерло географические расстояния в отношении физических контактов и обмена информацией и идеями между представителями человеческой расы. Мы также имеем в виду, что эта практически неограниченная возможность физического и интеллектуального общения создала то сообщество опыта, охватывающее все человечество, из которого может вырасти мировое общественное мнение. Однако этот вывод не подтверждается фактами. Два соображения показывают, что ничто в моральной и политической сферах не соответствует технологическому объединению мира; что, наоборот, мир сегодня еще дальше от морального и политического объединения, чем это было при гораздо менее благоприятных технологических условиях.

Прежде всего, модемные технологии, хотя и значительно облегчают связь между различными странами, также дают их правительствам и частным агентам неограниченную власть, чтобы сделать невозможными сикх коммуникации. Две сотни лет назад грамотному русскому было легче узнать о французской политической мысли и действиях, чем сегодня. Англичанин, который хотел распространить свои политические идеи среди французов, имел тогда больше шансов, чем сегодня.

Не стоит забывать, что именно современные технологии сделали возможными тоталитарные правительства, позволив им посадить своих граждан на моральную и интеллектуальную диету, кормя их определенными идеями и информацией и отрезая их от других. Именно современные технологии превратили сбор и распространение новостей и идей в большой бизнес, требующий значительных капиталовложений.

В технологически примитивную эпоху, когда печать осуществлялась вручную, любой человек со средним достатком мог обратиться к общественному мнению, напечатав и распространив за свой счет книгу, памфлет или газету. Сегодня огромная масса людей повсеместно не имеет никакого влияния на глашатаев общественного мнения. За редким исключением, только люди и организации со значительными средствами и те, кто придерживается одобренных ими взглядов, могут заявить о себе на арене общественного мнения. Практически во всех странах подавляющее большинство этих мнений поддерживает то, что соответствующие правительства считают национальными интересами в своих отношениях с иностранными государствами. Мало информации и мало идей, неблагоприятных для национальной точки зрения, допускаются до общественности. Эти утверждения слишком очевидны, чтобы требовать пояснений. Это действительно «Единый мир» технологически, но не по этой причине он является или станет «Единым миром» морально и политически. Технологическая вселенная, которая технически возможна, не имеет аналога в реальных условиях, в которых происходит обмен информацией и идеями между представителями различных наций.

Однако, даже если бы информация и идеи могли свободно распространяться по всему миру, существование мирового общественного мнения ни в коем случае не было бы гарантировано. Те, кто утверждает, что мировое общественное мнение является прямым результатом свободного потока новостей и идей, не проводят различия между техническим процессом передачи и тем, что передается. Они имеют дело только с первым и полностью игнорируют второе. Однако передаваемая информация и идеи являются отражением опыта, который сформировал философию, этику и политические концепции различных народов. Если бы этот опыт и его интеллектуальные производные были идентичны во всем человечестве, свободный поток информации и идей мог бы сам по себе создать мировое общественное мнение. Однако на самом деле, как мы видели, не существует идентичности опыта, объединяющего человечество над элементарными стремлениями, которые присущи всем людям. Поскольку это так, американец, индиец и русский — каждый будет рассматривать одну и ту же новость со своей особой философской, моральной и политической точки зрения, и разные точки зрения придадут новостям разную окраску. Одно и то же сообщение о войне в Греции или о русско-иранском договоре, касающемся экспорта нефти, будет иметь разный вес как новость, заслуживающая внимания, в зависимости от того, какое мнение будет сформировано по этому поводу, в глазах разных людей.

Различные точки зрения не только повлияют на один и тот же фрагмент информации, но и на выделение того, что заслуживает внимания из бесконечного множества ежедневных событий во всем мире.

Один и тот же элемент информации и одна и та же идея означают разное для американца, русского и индейца; потому что этот элемент информации и эта идея воспринимаются, усваиваются и фильтруются сознанием, которое обусловлено различным опытом и сформировано различными представлениями о том, что является истинным, хорошим, политически желательным и целесообразным.

Таким образом, даже если бы мы жили в мире, фактически объединенном современными технологиями, где люди, новости и идеи свободно перемещаются независимо от государственных границ, у нас не было бы мирового общественного мнения. Ибо, хотя умы людей могли бы общаться друг с другом без политических препятствий, они бы не встретились. Даже если бы американец, русский и индеец могли говорить друг с другом, они говорили бы на разных языках, и если бы они произносили одни и те же слова, они означали бы для каждого из них разные объекты, ценности и стремления. Так и с такими понятиями, как демократия, свобода, безопасность. Разочарование от того, что разные умы, произнося одни и те же слова, воплощающие их самые твердые убеждения, самые глубокие эмоции и самые горячие стремления, не находят ожидаемого сочувственного отклика, скорее отдаляет членов разных наций друг от друга, чем объединяет их. Оно скорее закалило ядро различных национальных общественных мнений и усилило их претензии на исключительность, чем объединило их в мировое общественное мнение.

Барьер национализма

Для того чтобы проиллюстрировать важность этого последнего замечания, давайте рассмотрим «Четырнадцать пунктов» Вудро Вильсона. В последние месяцы Первой мировой войны Четырнадцать пунктов были приняты столь значительной частью человечества, независимо от национальных границ и принадлежности к тому или иному воюющему лагерю, в качестве принципов справедливого и прочного мира, что действительно можно было бы говорить о существовании мирового общественного мнения в их поддержку.

По мере удаления от опыта, вы поднимаетесь все выше к обобщениям или тонкостям. Поднимаясь на воздушном шаре, вы выбрасываете за борт все больше и больше конкретных объектов, и когда вы достигли вершины с какой-нибудь фразой вроде «Права человечества» или «Мир стал безопасным для демократии», вы видите далеко и широко, но вы видите очень мало. Тем не менее, люди, чьи эмоции затронуты, не остаются пассивными. По мере того, как публичный призыв становится все более и более «всем для всех», по мере того, как эмоции возбуждаются, а смысл рассеивается, их частные значения получают универсальное применение. Чего бы вы сильно ни хотели, это Права Человечества. Ибо фраза, все более пустая, способная означать почти все, вскоре начинает означать почти все. Фразы мистера Уилсона понимались бесконечно по-разному во всех уголках земли…. И вот, когда наступил день урегулирования, все ожидали всего. У европейских авторов договора был большой выбор, и они решили реализовать те ожидания, которые связывали с ними те из их соотечественников, кто обладал наибольшей властью у себя дома.

Они спустились по иерархии от «Прав человечества» к «Правам Франции, Британии и Италии». Они не отказались от использования символов. Они отказались только от тех, которые после войны не имели прочных корней в воображении их избирателей. Они сохранили единство Франции с помощью символики, но не рискнули бы ничем ради единства Европы. Символ Франции был глубоко привязан, символ Европы имел лишь недавнюю историю…

Анализ г-на Липпмана очевидного мирового общественного мнения, поддерживающего Четырнадцать пунктов Вильсона, обнажает суть проблемы — вмешательство национализма со всеми его интеллектуальными, моральными и политическими сопутствующими факторами между убеждениями и стремлениями человечества и всемирными проблемами, которые стоят перед людьми повсюду. В то время как люди во всем мире подписались под словами «Четырнадцати пунктов», именно конкретные национализмы, формируя и направляя умы людей, вложили в эти слова свой конкретный смысл, окрасили их в свой конкретный цвет и сделали символами своих конкретных устремлений.

Однако национализм оказывает такое же влияние на вопросы, в отношении которых человечество выработало не только общие словесные формулировки, такие как Четырнадцать пунктов, демократия, свобода и безопасность, но и фактический консенсус, имеющий отношение к существу дела. В современной международной политике нигде в мире нет более распространенного мнения, чем отвращение к войне, противодействие ей и желание избежать ее. Когда они думают и говорят о войне в этом контексте, люди на улицах в Вашингтоне, в Москве, в Чангкинге, в Нью-Дели, в Лондоне, в Париже и в Мадриде имеют в виду практически одно и то же, то есть войну, ведущуюся с использованием современных средств массового уничтожения. Создается впечатление, что существует подлинное мировое общественное мнение в отношении войны. Но и здесь видимость обманчива.

Когда в наше время возникает реальная угроза войны, как это было во время повторяющихся кризисов 1938—39 годов, человечество остается единым в своем ужасе перед войной как таковой и в противостоянии ей. Но люди не способны перевести это абстрактное неприятие войны как таковой в конкретные действия против этой конкретной войны. В то время как большинство представителей рода человеческого, как представители рода человеческого, считают войну в условиях середины двадцатого века злом, которое сделает победителя лишь немного менее несчастным, чем проигравшего, большинство представителей рода человеческого, как американцы, китайцы, англичане и русские, смотрят на конкретную войну, как они всегда делали, с точки зрения своих конкретных наций. Они выступают против войн, которые не затрагивают то, что они считают своими национальными интересами, как, например, война Италии против Эфиопии, но они не желают предпринимать или поддерживать любые действия, которые могут быть эффективными для предотвращения или прекращения войны. Ведь для того, чтобы такие действия были эффективными, они должны быть радикальными, связанными с определенными недостатками и рисками для того, что считается национальными интересами. Клиенты могут быть потеряны, друзья отдалены; даже риск вооруженного столкновения для достижения иных, нежели национальные, целей, может быть подвергнут риску.

Санкции против Италии после ее нападения на Эфиопию являются классическим примером общего осуждения войны так называемым мировым общественным мнением и его нежелания предпринимать эффективные действия, которых, казалось бы, не требует то, что считается национальными интересами. Уинстон Черчилль проницательно сформулировал эту дилемму между абстрактным осуждением войны и нежеланием действовать активно в сложной ситуации, когда он сказал о представителях британского сектора этого «мирового общественного мнения»: «Во-первых, премьер-министр заявил, что санкции означают войну; во-вторых, он твердо решил, что войны быть не должно; в-третьих, он принял решение о санкциях. Очевидно, что соблюсти эти три условия было невозможно».

Однако мировое общественное мнение перестает действовать как единая сила, когда возникает угроза войны, затрагивающая интересы целого ряда государств. В таких обстоятельствах всеобщее осуждение войны претерпевает значительное изменение в фокусе.

Общественное мнение Великобритании и Франции на протяжении всего этого периода осуждало Германию как потенциальную или реальную угрозу войны, но осуждало Советский Союз по этому поводу только с августа 1939 года по июнь 1941 года, то есть в период действия русско-германского пакта. С конца 1945 года общественное мнение в этих двух странах вновь стало критиковать внешнюю политику Советского Союза как угрозу миру во всем мире.

Российское общественное мнение, с другой стороны, выступало против Германии как главной угрозы миру вплоть до подписания пакта с Германией в августе 1939 года. С тех пор и до нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 года западные демократии считались разжигателями войны. Нападение Германии повернуло мнение России против нее, и примерно до конца 1945 года Германия занимала прежнее место в общественном сознании России как угроза миру. С конца 1945 года, со все возрастающим акцентом, российское общественное мнение стало рассматривать Соединенные Штаты как главную угрозу миру. До конца 1945 года американское общественное мнение в разной степени интенсивности совпадало с британской и французской точкой зрения. Затем, возвращаясь к российскому комплименту, оно стало рассматривать Советский Союз как главную угрозу миру. Интенсивность этого мнения в Соединенных Штатах росла параллельно с ростом интенсивности мнения в Советском Союзе.

Таким образом, всякий раз, когда возникает конкретная угроза миру, против войны выступает не мировое общественное мнение, а общественное мнение тех стран, чьим интересам угрожает эта война. Из этого следует, что надежды на сохранение мира во всем мире, как он устроен в настоящее время, явно бесполезно возлагать на мировое общественное мнение, которое существует только как общее настроение, но не как источник действий, способных предотвратить угрожающую войну.

Где бы вы ни проникали под поверхность популярной фразеологии, вы обнаружите, что мирового общественного мнения, сдерживающего международную политику национальных правительств, не существует. Последнее общее рассмотрение природы общественного мнения, когда оно становится активным в нравах общества, покажет, что в нынешних мировых условиях иначе и быть не может. Хотя можно представить себе общество без активного общественного мнения, и хотя, несомненно, существовали и существуют авторитарные общества, общественное мнение которых не действует как активная сила в сфере международной политики, очевидно, что общественное мнение не может существовать без общества. Общество, однако, означает консенсус в отношении определенных основных моральных и социальных вопросов. Этот консенсус носит преимущественно моральный характер, когда нравы общества касаются политических вопросов. Другими словами, когда общественное мнение в форме нравов становится действующим в отношении политической проблемы, люди обычно пытаются применить свои моральные стандарты к этой проблеме и добиться ее решения в соответствии с этими стандартами. Общественное мнение, способное оказывать сдерживающее влияние на политические действия, предполагает наличие общества и общей морали, из которых оно черпает свои стандарты действий, а мировое общественное мнение такого рода омолаживает мировое общество и мораль, по которой человечество в целом судит о политических действиях на международной арене которая объединяет человечество и которая может стать основой для создания всемирного общества и универсальной морали, а также политические философии, этика и цели, которых на самом деле придерживаются представители человеческой расы, вмешивается нация. Нация наполняет умы и сердца людей повсюду конкретным опытом и, исходя из него, конкретными концепциями политической философии, конкретными нормами политической морали и конкретными целями политического действия. Поэтому неизбежно члены человечества живут и действуют в политике не как члены одного всемирного общества, применяющего стандарты универсальной этики, а как члены своих национальных обществ, руководствующиеся своими национальными нормами морали. В политике нация, а не человечество, является конечным фактом. Поэтому неизбежно, что реальным является национальное общественное мнение, сформированное в соответствии с политической философией, этикой и устремлениями соответствующих наций. Мировое общественное мнение, сдерживающее международную политику национальных правительств, — это всего лишь постулат; реальность международных дел пока не обнаруживает его следов.

Когда государство ссылается на «мировое общественное мнение» или «совесть человечества», чтобы заверить себя, а также другие государства в том, что его международная политика соответствует стандартам, разделяемым людьми во всем мире, оно не апеллирует ни к чему реальному. Она лишь поддается общей тенденции, с которой мы уже сталкивались ранее, возводить конкретную национальную концепцию морали в достоинство универсальных законов, обязательных для всего человечества. В двадцатом веке, как мы видели, люди хотят верить, что они отстаивают не только, и, возможно, даже не в первую очередь, свои собственные национальные интересы, но и идеалы человечества. Для научной цивилизации, которая получает большую часть своей информации о том, что думают другие люди, из опросов общественного мнения, мировое общественное мнение становится мифическим арбитром, на которого можно рассчитывать в поддержке своих собственных, а также всех остальных, стремлений и действий. Для более философски настроенных людей «суд истории» выполняет аналогичную функцию. Для религиозных людей существует «воля Божья», поддерживающая их дело, и верующие становятся свидетелями мужественного и в высшей степени кощунственного зрелища, когда один и тот же Бог через своих служителей обращается к оружию по обе стороны линии сражения и ведет обе армии либо к заслуженной победе, либо к незаслуженному поражению.

Ограничения международной власти

Общий характер международного права

То же предостережение от крайностей, с которого мы начали обсуждение международной морали и мирового общественного мнения, должно быть применимо и к обсуждению международного права. Все большее число авторов выражают мнение, что международного права не существует. Все меньшее число наблюдателей считают, что международное право, если его должным образом кодифицировать и распространить на регулирование политических отношений государств, может стать благодаря своей собственной внутренней силе, если не заменой, то, по крайней мере, сдерживающим влиянием на борьбу за власть на международной арене. Как выразился профессор Брайерли:

Слишком многие люди полагают, что международное право является и всегда было фикцией, причем не задумываясь о его характере или истории. Другие считают, что это сила, обладающая собственной мощью, и что если бы только у нас хватило ума поручить юристам работу по составлению всеобъемлющего кодекса для наций, мы бы жили вместе в мире и все было бы хорошо в мире смерти. с другими предметами, исследованием соответствующих фикций.

Не разделял он ее и с Церковью, которая на протяжении всего средневековья претендовала в некоторых отношениях на верховную власть в христианстве. Когда в XVI веке эта трансформация завершилась, политический мир состоял из нескольких государств, которые на своих территориях были, говоря юридическим языком, полностью независимы друг от друга, не признавая над собой никакой земной власти.

Для того чтобы в отношениях между такими субъектами, наделенными верховной властью на своих территориях и постоянно контактирующими друг с другом, существовала хотя бы определенная мера мира и порядка, неизбежно, что эти отношения должны регулироваться определенными нормами права. Иными словами, должны быть заранее определены определенные правила поведения, нарушение которых обычно влечет за собой определенные санкции, также заранее определенные в отношении их характера, условий и способа их применения. Например, государства должны знать, где проходят границы их территории на суше и на море. Они должны знать, при каких условиях они могут приобрести действительный титул на территорию, которая либо вообще никому не принадлежит, как в случае открытия, либо принадлежит другому государству, как в случае уступки или аннексии. Они должны знать, какую власть они имеют над гражданами других государств, проживающими на их территории, и над гражданами других государств, проживающими за границей. Когда торговое судно под флагом государства А заходит в порт государства Б, каковы права государства Б в отношении этого судна? А если судно является военным кораблем? правительстве, и каковы права главы государства на иностранной территории? Что государство может и обязано делать во время войны по отношению к комбатантам, гражданским лицам, пленным, нейтралам, на море и на суше? При каких условиях договор между двумя или более государствами является обязательным и при каких условиях он теряет свою обязательную силу? И если утверждается, что договор или другая норма международного права была нарушена, кто имеет право установить факт нарушения и кто имеет право принимать какие меры принуждения и при каких условиях? Эти и многие другие вопросы аналогичного характера по необходимости возникают между государствами, и если анархия и насилие не должны стать главными, правила должны быть взаимными правами и обязательствами в этой ситуации.

Международный Красный Крест, Постоянная палата международного правосудия и ее преемник — Международный суд, Лига Наций, Организация Объединенных Наций, Организация Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО), Всемирный почтовый союз, Международный институт сельского хозяйства, Международный валютный фонд и многие другие, в которых большинство стран сотрудничают ради достижения общих интересов.

Следует также отметить, ввиду широко распространенного заблуждения в этом отношении, что на протяжении четырехсот лет своего существования международное право в большинстве случаев неукоснительно соблюдалось. Когда нарушалась одна из его норм, она, однако, не всегда соблюдалась, а когда правоохранительные меры действительно принимались, они не всегда были эффективными. Однако отрицание того, что международное право вообще существует как система обязательных правовых норм, противоречит всем фактам. Это заблуждение относительно существования международного права, по крайней мере, частично является результатом непропорционально большого внимания, которое общественное мнение в последнее время уделяло небольшой части международного права, игнорируя основную его часть. Общественное мнение уделяет внимание в основном эффектным инструментам международного права, таким как Пакт Бриана-Келлога, Пакт Лиги Наций и Устав Организации Объединенных Наций. Эти инструменты действительно имеют сомнительную эффективность, а иногда даже сомнительную действительность. Однако они не являются типичными для традиционных норм международного права, касающихся, например, границ территориальной юрисдикции, прав судов в иностранных водах и статуса дипломатических представителей.

Признание существования международного права, однако, не равнозначно утверждению, что оно является такой же эффективной правовой системой, как и национальные правовые системы, и что, в частности, оно эффективно в регулировании и сдерживании борьбы за власть на международной арене. Международное право — это примитивный тип права, напоминающий тот, который преобладает в некоторых цивилизациях. Это примитивный тип права прежде всего потому, что это почти децентрализованное право.

Законодательная функция в международном праве

Международное право содержит небольшое количество правил, касающихся пределов национального суверенитета, толкования собственных правил и тому подобное. Эти правила обязательны для отдельных государств независимо от их согласия, поскольку без этих правил не могло бы существовать правового вообще или, по крайней мере, правового порядка, регулирующего систему множества государств. Помимо небольшого числа норм того, что можно назвать общим международным правом, основная масса норм международного права обязана своим существованием взаимному согласию отдельных субъектов международного права — отдельных государств. Каждая нация связана только теми нормами международного права, на которые она согласилась либо косвенно через обычное правоприменение, либо эксплицитно через договор.

Договор, заключенный между Советским Союзом и Ираном, обычно не имеет юридической силы для любого третьего государства. Следовательно, условия, в которых действует законодательная функция в интимиссионном праве, аналогичны тем, которые существовали бы на внутренней арене, если бы законодательная функция в Соединенных Штатах осуществлялась самими гражданами в форме частных договоров, а не судами. Вместо муниципального закона, регулирующего канализацию или зонирование в главном муниципалитете, эти вопросы будут решаться рядом соглашений, заключенных между жителями разных улиц. Таким образом, в муниципалитете будет столько регуляторов, сколько улиц.

Наконец, необходимо изучить дипломатические документы, в которых представители Соединенных Штатов на международных переговорах признают определенные нормы международного права как обязательные для поведения Соединенных Штатов в международных делах.

Путем столь же утомительного процесса были собраны нормы международного права, признанные другими государствами. Для того чтобы знать общую сумму норм международного права, обязательных в определенный период истории во всем мире, теоретически было бы необходимо сделать подобные подборки в отношении всех государств мира. Если бы такая задача действительно была выполнена, ее результаты, несомненно, показали бы значительные расхождения как в отношении общих принципов, так и конкретных норм. Общемировые сборники в ограниченных областях международного права иллюстрируют отсутствие согласия. Многие авторы ссылаются на континентальное право в противоположность англо-американскому международному праву, международному праву Америки и российской концепции международного права.

После начала Второй мировой войны, в октябре 1939 года, двадцать одна американская республика заявила, что «в качестве меры защиты…. до тех пор, пока они сохраняют нейтралитет, они имеют неотъемлемое право на то, чтобы воды, прилегающие к американскому континенту, которые они рассматривают как имеющие первостепенное и непосредственное значение в их отношениях, были свободны от совершения любого враждебного акта со стороны любой неамериканской воюющей нации». Эта претензия на широкое и неопределенное расширение территориальных вод американских республик с целью защиты их нейтральных прав не была признана и прямо отвергнута Великобританией.

Этот недостаток точности, являющийся результатом запутанного множества односторонних претензий, который, как мы обнаружили, преобладает в нормах международного права относительно ширины морского пояса, не свойственен этой конкретной отрасли международного права. Она в большей или меньшей степени пронизывает большинство отраслей права наций в силу децентрализованного характера законодательной функции. Правительства, однако, всегда стремятся избавиться от сдерживающего влияния, которое международное право могло бы оказать на их международную политику, использовать международное право для продвижения своих национальных интересов и уклониться от юридических обязательств, которые могли бы нанести им ущерб. Они использовали неточность международного права как готовый инструмент для достижения своих целей. Они делали это, выдвигая необоснованные претензии на законные права и искажая смысл общепризнанных норм международного права. Таким образом, отсутствие точности, присущее децентрализованной природе международного права, порождает все большее отсутствие точности, а изнуряющий порок, который присутствовал при его зарождении, продолжает подтачивать его прочность.

Проблема кодификации

Для того чтобы исправить эту ситуацию и укрепить международное право как систему правил, способную регулировать и сдерживать международное поведение государств, с конца XIX века предпринимались многочисленные попытки кодифицировать те отрасли международного права, которые либо менее всего разделены противоречивыми толкованиями и утверждениями, либо более всего нуждаются в унификации. Кодификация настолько близка к настоящему законодательству, насколько децентрализованная система права может к нему приблизиться. Ибо такой инструмент международного права, как Заключительный акт Венского конгресса 1815 года, который кодифицировал международное право в отношении свободного судоходства по так называемым международным рекам и в отношении классификации дипломатических представителей является эквивалентом подлинного международного права.

В области так называемого международного частного права, то есть в отношении вопросов частного права, на разрешение которых может претендовать юрисдикция более чем одного государства, были приняты многочисленные кодификации. В целях избежания или разрешения конфликтов между различными юрисдикциями были заключены международные конвенции, охватывающие большинство государств, которые касаются таких вопросов, как гражданская процедура, брак, развод, опека, иностранные судебные решения, гражданство.

В гуманитарной области можно упомянуть Женевские конвенции 1864, 1906 и 1929 годов, касающиеся обращения с ранеными в полевых армиях, и все другие уже упомянутые конвенции, направленные на гуманизацию войны в целом, такие как Конвенция о законах и обычаях сухопутной войны 1899 и 1907 годов и другие конвенции в этой области, принятые Гаагскими мирными конференциями 1899 и 1907 годов; Международная опиумная конвенция 1912, 1925 и 1931 годов и Конвенция о рабстве 1926 года — другие примеры. Наконец, многочисленные трудовые конвенции, касающиеся часов и условий труда, заработной платы, страхования и т. п., были приняты Международной организацией труда; многие из них были ратифицированы и, таким образом, стали обязательными для большинства промышленных стран.

Можно заметить, что в большинстве вопросов, рассматриваемых в этих общих или близких к общим международным договорам, интересы отдельных государств вряд ли могут столкнуться, но, как правило, совпадают; ведь практически все государства имеют идентичный или, по крайней мере, взаимодополняющий интерес в единообразном регулировании гуманитарных вопросов. Однако важно отметить, что там, где расхождение национальных интересов было возможно или фактически имело место в отношении этих вопросов, этот вопрос не был урегулирован общими договорами, или же соблюдение договора было далеко не общим. Так, конвенции, устанавливающие единые правила в отношении противоречивых законов о браке и разводе, не были введены в действие странами, требующими религиозного брака, а Советский Союз не присоединился ни к одной из трудовых конвенций.

Именно Конференция по прогрессивному кодированию международного права, проведенная под эгидой Лиги Наций в Гааге в 1930 году, устранила сомнения в том, что кодификация любой отрасли международного права, какой бы она ни была, сопряжена с большими трудностями после того, как заинтересованные нации скрепили свою точку зрения. Она также выявила откровенную нецелесообразность, когда вовлечены национальные интересы наций, какими бы незначительными они ни были сами по себе. Лига Наций.

Даже конвенции, которые отнюдь не кодифицируют все международное право гражданства, были ратифицированы только десятью государствами и вряд ли заслуживают того, чтобы называться кодификацией в том смысле, в котором обычно используется этот термин. Этот впечатляющий провал не только продемонстрировал слабость международного права с законодательной точки зрения, но и страх правительств поставить под угрозу свои национальные интересы каким-то непредвиденным образом, согласившись с определенной нормой международного права или определенным толкованием уже признанной нормы, также породил сомнения и создал неуверенность там, где ее раньше не было. Как выразились профессора Китон и Шварценбергер: «Иностранные представительства добавили столько оговорок к тому, что считалось совершенно простыми нормами международного обычного права, что попытка кодификации просто поставила под угрозу ранее неоспоримые основы международного обычного права».

Толкование и обязательная сила

Трудность замены единодушного согласия всех субъектов международного права на подлинное международное законодательство становится еще более острой, когда государства пытаются заключить общие договоры, касающиеся политических вопросов для всех или практически всех субъектов международного права. Об этом свидетельствуют Конвенция о тихоокеанском урегулировании международных споров 1899 и 1907 годов, Статут Постоянной палаты международного правосудия и Международного суда, Общий акт о тихоокеанском урегулировании международных споров 1928 года, Общий договор об отказе от войны, договоры о меньшинствах, Пакт Лиги Наций и Устав Организации Объединенных Наций.

Устав Организации Объединенных Наций, как и многие другие документы чисто технического характера, являются расплывчатыми и двусмысленными не случайно или, как американская Конституция, по особым и исключительным причинам, а регулярно и по необходимости. Ибо такие документы, чтобы получить одобрение всех субъектов права, необходимое для обретения ими юридической силы, должны учитывать все разнонаправленные национальные интересы, которые будут или могут быть затронуты вводимыми нормами. Для того чтобы найти общую основу, на которой все эти различные национальные интересы могли бы гармонично сочетаться, нормы международного права, воплощенные в общих договорах, часто должны быть расплывчатыми и двусмысленными, позволяя всем подписантам признание своих собственных национальных интересов в согласованный юридический текст. Если это произойдет во внутренней сфере, как это в значительной степени произошло в отношении Конституции Соединенных Штатов, то какое-либо авторитетное решение, будь то Верховного суда, как в Соединенных Штатах, или парламента, как в Великобритании, придаст конкретный смысл расплывчатым и неоднозначным положениям закона.

В международной сфере именно сами субъекты права не только принимают законы для себя, но и являются высшей инстанцией для толкования и придания конкретного смысла своим собственным законодательным актам. Они, естественно, будут интерпретировать и применять положения международного права в свете своих особых и различных представлений о национальных интересах. Они, естественно, будут использовать их для поддержки своей конкретной международной политики и, таким образом, уничтожат любую сохраняющую силу, применимую ко всем, этих норм международного права, несмотря на их неясность и двусмысленность.

Если в конфликте между двумя государствами ссылаться на него, то возникнет тупик! Это неоднократно случалось в истории Лиги Наций, а краткая история Организации Объединенных Наций дала нам ряд примеров подобного рода.

Наконец, существует еще одна трудность, которая усугубляет слабость международного права с законодательной точки зрения, и это неуверенность в том, содержит ли определенный международный договор, должным образом подписанный и ратифицированный, действительные нормы международного права, обязательные для подписавших его сторон, полностью или частично. Такой вопрос вряд ли может возникнуть в отношении какого-либо внутреннего законодательства Соединенных Штатов.

Может существовать неуверенность в его конституционности или толковании до тех пор, пока Верховный суд не выскажется с окончательной инстанцией, но не в самом его существовании как действующей нормы права. Именно эта неуверенность в существовании определенных основополагающих норм международного права, должным образом подписанных и ратифицированных практически всеми членами международного сообщества, сотрясает саму основу международного права.

Давайте рассмотрим, пожалуй, самый впечатляющий пример такого типа международного права — Пакт Бриада-КсУогга, о котором практически все страны договорились в качестве инструмента национальной политики в отношениях друг с другом? Было ли это соглашение с самого начала нормой международного права, обязательной для всех подписавших его сторон, или это просто заявление о моральном принципе, не имеющее юридической силы? Применило ли международное право Нюрнбергского процесса, согласно которому подготовка и ведение агрессивной войны является международным преступлением, уже существовавшее право пакта Бриана-КсУогга, или же оно создало международное право, которого до этого не существовало? И сделал ли он то или другое только для конкретных случаев, решенных в Нюрнберге, или для любых подобных случаев, которые могут произойти в будущем? Различные школы мысли по-разному отвечают на эти вопросы, и здесь не место для разрешения споров. В контексте данной дискуссии важно отметить слабость правовой системы, которая не способна дать точный ответ на столь фундаментальный вопрос, как запрет коллективных актов насилия в определенных целях. Таким образом, сегодня нет возможности с какой-либо степенью авторитетности утверждать, нарушила ли какая-либо страна, вступившая в войну после 1929 года во исполнение своей национальной политики, норму международного права и несет ли она ответственность перед международным правом: за ее нарушение; или несут ли такую ответственность только те лица, которые ответственны за подготовку и объявление Второй мировой войны; или все страны и лица, которые будут готовиться к агрессивной войне и вести ее в будущем, будут нести такую ответственность.

А как насчет действительности Конвенции о законах и правилах ведения сухопутной войны 1899 и 1907 годов и ее обязательной силы для подписавших ее сторон во Второй мировой войне и в будущей войне? Эта конвенция, которая была вполне заслуженной во время первой мировой войны и нарушение которой в то время не вызывало сомнений, была, как мы уже видели, нарушена во время второй мировой войны всеми подписантами в миллионных масштабах.

Международное право постоянно нарушается, и эти нарушения воспринимаются как нечто само собой разумеющееся всеми субъектами права, если, таким образом, правовые нормы рассматриваются теми, кто должен их применять, как будто их не существует, возникает вопрос: Существуют ли они еще как обязательные правовые нормы? В настоящее время на эти вопросы нельзя дать точного ответа. Но, учитывая вероятное развитие технологии войны и международной морали, шансы на выживание этих норм невелики.

В 1936 году санкции Лиги Наций против Италии провалились, и в последующие годы к массовым нарушениям важнейших положений Пакта все заинтересованные правительства относились с безразличием. Затем аналогичные вопросы были подняты в отношении Пакта Лиги Наций в целом и некоторых его положений. Правительства вели себя так, будто эти положения утратили свою обязательную силу, но утратили ли они ее на самом деле или их юридическая сила пережила кризис конца тридцатых годов и Вторую мировую войну и утратила силу только с официальным роспуском Лиги в 1946 году? Однозначного и точного ответа на эти вопросы не было ни тогда, когда они были поставлены впервые, ни сейчас. Можно не сомневаться, что трансформация Организации Объединенных Наций из того, чем она должна была стать согласно Уставу, в нечто совершенно иное с сопутствующим пренебрежением правовыми нормами поставит наблюдателя перед подобными вопросами, и что его ответы могут быть только неопределенными, двусмысленными и предварительными. Предварительный, двусмысленный и неопределенный характер ответов на столь важные и фундаментальные вопросы снова является мерой недостатка международного права с законодательной точки зрения.

Судебная функция в международном праве

Несмотря на эти недостатки, вытекающие из децентрализованного характера законодательной функции, правовая система все еще может быть способна сдерживать стремление к власти своих субъектов, если существуют судебные органы, которые могут авторитетно высказываться в случае разногласий по поводу существования или значения какого-либо правила. Таким образом, двусмысленности и общие положения американской Конституции стали в значительной степени безобидными благодаря обязательной юрисдикции Верховного суда в вопросах толкования Конституции. В частности, английское общее право получило определенность и точность в основном благодаря решениям судов и лишь в незначительной степени благодаря официальным законодательным актам. Иерархия судебных органов во всех развитых системах выполняет задачу авторитетного и окончательного определения прав и обязанностей субъектов права.

Если гражданин Соединенных Штатов утверждает против другого гражданина США, что федеральный закон не применяется к нему либо из-за конституционных дефектов, либо с точки зрения смысла самого закона, любой из них может при соблюдении определенных протекционистских условий подать свой иск для авторитетного решения этого вопроса в федеральный суд. Юрисдикция суда устанавливается в момент подачи иска любой из сторон; она не зависит от того.

Другими словами, американский гражданин может вызвать другого гражданина в суд, чтобы их отношения были определены, и таким образом может установить юрисдикцию своим собственным односторонним действием. Сторона, не удовлетворенная решением суда, может обратиться в вышестоящий суд, пока Верховный суд как суд последней инстанции не скажет окончательно, каков закон в данном деле. Это решение, в силу правила stare decisis, имеет качество законодательного акта, поскольку оно создает закон не только между сторонами и в отношении конкретного дела, но и в отношении всех лиц и ситуаций, к которым применимо решение.

В международном праве отсутствуют все три основы эффективной судебной системы: обязательная юрисдикция, иерархия судебных решений и применение правила stare decisis хотя бы к решениям высшей судебной инстанции.

Единственным источником юрисдикции международных судов является воля государств, передающих споры на рассмотрение. Аксиомой международного права является то, что ни одно государство не может быть принуждено против своей воли передать спор с другим государством в международный трибунал.

В случае так называемого изолированного арбитража, то есть, когда стороны соглашаются судиться по одному индивидуальному спору, после того как он перешел в юрисдикцию международного суда, этот принцип проявляется в требовании о заключении между сторонами соглашения, устанавливающего юрисдикцию этого суда.

В случае так называемого институционального арбитража, то есть когда целый класс споров — например, споры правового характера или споры, вытекающие из мирного или коммерческого договора — заранее, до их возникновения, передаются на международное рассмотрение общим соглашением, согласие сторон, как правило, требуется для двух различных стадий разбирательства. Оно требуется для общего соглашения о передаче определенных категорий споров под юрисдикцию международного суда. Для конкретного соглашения, также называемого компромиссом, требуется, чтобы данный конкретный спор принадлежал к классу, для которого общее соглашение предусматривает международное судебное разбирательство. Когда, например, арбитражный договор между двумя государствами предусматривает, что все правовые споры, возникающие между ними в будущем, передаются на рассмотрение международного суда, ни одно из государств, как правило, не имеет права устанавливать юрисдикцию суда в одностороннем порядке, просто передав конкретный правовой спор на рассмотрение. Для установления юрисдикции суда необходимо специальное соглашение, касающееся данного конкретного спора.

При режиме старого Устава это положение было обязательным, в то или иное время, для почти пятидесяти государств. По новому Статуту число подписавших его к концу 1947 года не достигло и тридцати. Однако очень немногие государства подписали его без оговорок. Следует подчеркнуть, что сама статья 36 содержит две оговорки, одна — неявная, другая — явная, которые определяют для всех подписавших обязательный характер юрисдикции суда в соответствии с факультативной оговоркой. Ограничивая обязательную юрисдикцию юридическими спорами, статут исключает все споры неюридического характера. Поскольку это ограничение, как мы увидим, очень трудно определить, оно открывает возможности для уклонения для государств, намеренных сохранить свободу действий. Другая оговорка прямо касается взаимности; обязательная юрисдикция действует только в том случае, если обе стороны спора признали ее.

К этим оговоркам, ограничивающим юрисдикцию Суда для всех подписавших его государств, подписавшие его государства добавили множество других, некоторые из которых имеют ограниченное значение, а другие практически сводят на нет обязательный характер юрисдикции. Так, некоторые государства освободили территориальные вопросы от действия факультативной оговорки. Большое количество других государств освободили от действия факультативной оговорки, которые относятся к внутренней юрисдикции соответствующего государства. Другие сделали исключение для споров, по которым стороны договорились или собираются договориться о каком-либо виде урегулирования. Еще одно исключение было сделано для споров, в которых основные факты и ситуации возникли до того, как обязательная юрисдикция суда стала обязательной для заинтересованных государств.

Международные споры часто носят затяжной характер, а фактические ситуации, лежащие в основе многих из них, имеют долгую историю. Эта оговорка, в частности, способна устранить большое количество споров, связанных с действием оговорки.

Хотя оговорка а. имеет второстепенное значение, трудно представить себе международный спор, который не мог бы быть истолкован таким образом, чтобы на него не распространялась оговорка б. или в. Существует мало вопросов, которые могут стать предметом международного спора и на которые внутренняя юрисдикция соответствующих стран не имела бы определенного влияния. Выводит ли торговое соглашение, заключенное между Соединенными Штатами и иностранным государством, предметы, которые оно регулирует, из категории вопросов, которые «по существу относятся к внутренней юрисдикции Соединенных Штатов»? Как насчет международных договоров, касающихся иммиграции, иностранных займов, ограничения вооружений? Вопросы, которые таким образом рассматриваются международным правом, несомненно, больше не являются «исключительно» внутренней юрисдикцией Соединенных Штатов. Но когда они перестают быть «по существу» в пределах этой юрисдикции? Очевидно, когда Соединенные Штаты больше не заинтересованы в сохранении своей свободы от судебного контроля в отношении таких вопросов. Поскольку вопрос о том, что является и что не является «по существу» внутренней юрисдикцией Соединенных Штатов, является вопросом политического мнения и поскольку, согласно оговорке b, мнение Соединенных Штатов будет решать этот вопрос без апелляции, Соединенные Штаты смогут, если пожелают, в силу одной только оговорки b. исключить из юрисдикции Суда большинство споров, стороной которых они могут быть. Даже если бы мнение Соединенных Штатов в этом отношении было явно произвольным и не имело под собой фактических оснований, условия заявления делают Соединенные Штаты окончательным судьей в этом вопросе.

Оговорка c. устраняет все оговорки b. в отношении обязательной юрисдикции Суда. В наше время многие из наиболее важных международных договоров, особенно с учетом их влияния на международную политику, являются многосторонними, например, Панамериканские договоры, Устав Организации Объединенных Наций и мирные договоры, завершившие Вторую мировую войну. Учитывая ограниченное число присоединений к факультативной оговорке и возможности уклонения от нее с помощью оговорок, маловероятно, что в случае спора, возникающего на основании такого договора, все подписавшие его стороны, число которых зачастую превышает десяток-другой государств, могут одновременно стать сторонами в Суде. Таким образом, Соединенные Штаты, скорее всего, сохранят свободу действий в большинстве случаев, когда их согласие с обязательной юрисдикцией Коксира в отношении многосторонних договоров является вынужденным.

Факультативная оговорка возвращается к тому, с чего она начиналась: сохранение, в значительной степени и для наиболее важных споров, свободы действий государств в отношении юрисдикции международных судов. Правовые инструменты, призванные сохранить эту свободу, стали более совершенными в режиме факультативной оговорки. Вместо того чтобы откровенно освобождать от рассмотрения наиболее важных категорий споров, они теперь служат главным образом цели сглаживания и сокрытия контраста между словесной приверженностью обязательной юрисдикции и фактическим нежеланием признать ее. Поэтому неудивительно, что Постоянная палата международного правосудия в основном занималась не ограничением борьбы за власть на международной арене, а предварительным вопросом о том, обязаны ли стороны вообще передавать дело под юрисдикцию Суда. Лишь однажды Постоянной палате международного правосудия пришлось прямо столкнуться с проблемой ограничения стремления государства к власти. Это было в деле о германо-австрийском таможенном союзе, и там юрисдикция Суда была основана не на соглашении, добровольно заключенном сторонами, а на статье 14 Пакта Лиги Наций, уполномочивающей Совет Лиги запрашивать консультативные заключения Суда Следует также отметить, что, хотя сообщество наций было расколото множеством споров различного рода, Международному Суду, организованному весной 1946 года, еще два года спустя предстояло рассмотреть и решить свое первое дело.

Становление международного права. До создания Постоянной палаты в 1920 году судебная организация в международной сфере была полностью децентрализована, то есть всякий раз, когда два государства договаривались о судебном разрешении конкретного спора, они также договаривались о конкретном лице, например, Папе Римском, принце, известном юристе-международнике или группе лиц, которые должны были функционировать в качестве трибунала для решения этого конкретного дела. С разрешением этого спора судебная функция этого трибунала автоматически прекращалась. Судебное разрешение другого спора требует создания другого трибунала. Женевский трибунал, который принял решение по делу Алабамы, упомянутому выше, хорошо иллюстрирует эту ситуацию.

Гаагская конвенция о мирном разрешении международных споров 1899 и 1907 годов попыталась преодолеть эту децентрализацию судебной организации путем создания так называемого Постоянного арбитражного суда.

Из этой группы стороны конкретного спора могут выбрать членов трибунала, который будет создан для разрешения этого конкретного спора. Таким образом, можно сказать, что этот институт не является ни постоянным, ни судом. Так называемый суд не существует как орган; как таковой он не выполняет ни судебных, ни каких-либо других функций. На самом деле это не более чем список лиц, «обладающих признанным авторитетом в вопросах международного права и пользующихся самой высокой моральной репутацией». Он облегчает выбор судей для одного из специальных трибуналов, которые будут организованы для решения конкретного спора. Так называемая Постоянная палата третейского суда никогда не принимала решения по делу; это делали только отдельные члены коллегии. Он закрепляет децентрализацию судебной организации в международной сфере, в то же время признавая под видом своего названия необходимость централизованного судебного органа.

Основным камнем преткновения для создания действительно постоянного международного суда был состав суда. Нации стремились сохранить свою свободу действий в отношении выбора судей для каждого конкретного дела, так же как они стремились сохранить свою свободу действий в отношении передачи каждого конкретного спора на рассмотрение. Ни один суд с юрисдикцией более чем над небольшим числом государств не мог быть создан.

Этот Суд, действительно централизованный судебный орган, самим своим существованием выполняет две важные функции для международного сообщества. Статут Суда раз и навсегда решил для них проблемы создания трибунала, выбора его членов, обеспечения его процедуры и материального права Трудности, которые могли возникнуть до 1920 года в связи с этими проблемами, которые должны были решаться заново для каждого отдельного случая вынесения решения, больше не стоят на пути эффективного отправления международного правосудия.

Элемент неопределенности в юриспруденции самого Международного Суда, однако, мал по сравнению с тем, который, в силу статьи 59 Статута, влияет на отношения между юриспруденцией Суда и многочисленными и разнородными другими судебными органами, действующими в международной сфере. Сила национальных систем судопроизводства как средства эффективного ограничения действий отдельных граждан в значительной степени обусловлена иерархическим характером этой системы. Какое бы действие ни совершил отдельный гражданин, суд готов сказать, соответствует ли это действие требованиям закона или нет. Когда эти суды высказались, можно обратиться в вышестоящий суд, чтобы утвердить или не утвердить решение нижестоящего суда. И, наконец, верховный суд с высшей инстанцией устанавливает закон по делу. Поскольку все эти суды действуют в соответствии с правилом stare decisis, их решения логически согласуются друг с другом не только в рамках одного суда, но и в рамках всей системы судов. Иерархический характер их взаимоотношений гарантирует единообразие решений во всей системе. Сочетание иерархической организации и правила stare decisis, таким образом, создает единую систему юриспруденции во всей судебной системе, единый свод последовательного права, всегда готовый к действию по приказу того, кто утверждает, что нуждается в защите закона.

Ничто в международной сфере даже отдаленно не напоминает эту ситуацию. Международный суд является единственным судом, обладающим потенциально всемирной юрисдикцией. Но множество других судов, созданных специальными договорами для конкретных сторон, для особых видов споров или для конкретных единичных дел, не имеют никакой правовой связи ни друг с другом, ни с Международным судом. Международный суд ни в коем случае не является верховным судом мира, который мог бы принимать окончательные решения по апелляциям на решения других международных трибуналов. Это всего лишь один международный суд среди многих других, выдающихся благодаря постоянству.

Решения Постоянной палаты международного правосудия и ее преемника могут, в силу своего профессионального мастерства, наложить свой отпечаток на решения других международных судов. Но, поскольку они не связаны правилом stare decisis, другие международные суды не более обязаны согласовывать свои решения с решениями Международного суда, чем они обязаны согласовывать свои собственные решения друг с другом. И в этом случае децентрализация является отличительной чертой судебной функции в международной сфере.

Применение международного закона: децентрализованный характер

То, что для законодательной и судебной функций требует тщательного доказательства, ясно для всех, что касается исполнительной функции: ее полная и безоговорочная децентрализация. Международное право даже не предусматривает учреждений и инструментов для обеспечения его исполнения, помимо учреждений и инструментов национальных правительств. Профессор Бкрли описывает ситуацию следующим образом:

Международная система не предусматривает прямого осуществления исполнительной функции правительства. В ней нет центрального органа, который был бы обязан следить за соблюдением международного права, и нет инструментов в виде армии или полиции для обеспечения его соблюдения….. Отсутствие исполнительной власти означает, что каждое государство остается свободным… предпринимать такие действия, которые оно считает необходимыми для обеспечения своих собственных прав. Это не означает, что международное право не имеет санкций, если это слово используется в его собственном смысле, означающем средства обеспечения соблюдения закона; но верно то, что санкции, которыми оно обладает, не являются системными или централизованными, и что, соответственно, они ненадежны в своем действии.

Не может быть более примитивной и слабой системы правоприменения, чем эта; ведь она отдает исполнение закона на откуп превратностям распределения власти между нарушителем закона и жертвой нарушения. Она ставит на первое место как нарушение закона, так и исполнение закона сильными, и, следовательно, ставит под угрозу права слабых. Великая держава может нарушать права маленького государства, не опасаясь эффективных санкций со стороны последнего. Она может позволить себе применить к малой нации меры принуждения под предлогом нарушения ее прав, независимо от того, имело ли место предполагаемое нарушение международного права на самом деле и оправдывает ли оно принятые меры.

Малая нация должна искать защиты своих прав в помощи могущественных друзей, которые могут мобилизовать превосходящую силу, чтобы противостоять попытке нарушения, имеющей шанс на успех. Будет ли оказана такая помощь — это вопрос не международного права, а национальных интересов, как их понимают отдельные государства, которые должны решить, прийти или не прийти на помощь слабому члену международного сообщества. Другими словами, будет ли предпринята попытка обеспечить соблюдение международного права или нет, и будет ли эта попытка успешной, не зависит в первую очередь от юридических соображений и бескорыстного функционирования правоприменительных механизмов. И попытка, и успех зависят от политических соображений и фактического распределения власти в конкретном случае. Защита прав слабого государства, которому угрожает сильное государство, определяется балансом сил, действующим в данной конкретной ситуации. Так, права Бельгии были защищены в 1914 году против их нарушения Германией, поскольку так получилось, что защита этих прав казалась необходимой в силу национальных интересов сильных соседей. С другой стороны, права Колумбии, когда Соединенные Штаты поддержали революцию 1903 года, приведшую к созданию Панамской Республики, и права Финляндии, когда Советский Союз напал на нее в 193 году были нарушены либо безнаказанно, либо, как в случае с Финляндией, без вмешательства эффективных санкций. Не существовало баланса сил, который мог бы защитить эти страны.

Следует отметить, однако, что фактическая ситуация гораздо менее удручающая, чем можно предположить по результатам анализа прогнозов Подавляющее большинство норм международного права обычно соблюдается всеми государствами без фактического принуждения, так как в интересах всех заинтересованных государств соблюдать свои обязательства по международному праву. Таким образом, государство может потерять больше, чем получить, не выполнив свою часть сделки. Это особенно актуально в долгосрочной перспективе, поскольку государству, которое имеет репутацию отказывающегося от своих коммерческих обязательств, будет трудно заключать выгодные для себя торговые договоры.

Большинство норм международного права формулируют в юридических терминах такие идентичные или взаимодополняющие интересы. Именно по этой причине они, как правило, исполняются сами собой, и обычно нет необходимости в конкретном принудительном действии. В большинстве случаев, когда такие нормы международного права явно нарушаются, несмотря на лежащую в их основе общность интересов, удовлетворение предоставляется потерпевшей стороне либо добровольно, либо в результате судебного решения. Следует отметить, что из тысяч таких судебных решений, вынесенных за последние полтора века, добровольное исполнение было отклонено проигравшей стороной менее чем в десяти случаях.

Таким образом, подавляющее большинство норм международного права в целом не страдает от слабости его системы правоприменения, поскольку добровольное соблюдение предотвращает возникновение проблемы правоприменения вообще. Однако проблема правоприменения становится острой в том меньшинстве важных и, как правило, захватывающих случаев, особенно важных в контексте нашего обсуждения, когда соблюдение международного права и его исполнение имеет непосредственное отношение к относительной силе соответствующих государств. В этих случаях, как мы видели, соображения власти, а не права, определяют соблюдение и правоприменение были предприняты две попытки исправить эту ситуацию и придать исполнительной функции в международном праве хотя бы подобие подчиненности и централизации. Обе попытки потерпели неудачу, причем по одной и той же причине. Одна попытка, в форме международной гарантии, прослеживается с момента зарождения современной государственной системы; другая, коллективная безопасность, была предпринята Пактом Лиги Наций.

Гарантийные обязательства

В связи с тем, что священный и нерушимый долг верности договорам не всегда является надежным гарантом того, что они будут соблюдаться, люди стали искать гарантии против вероломства, средства принуждения к их соблюдению, не зависящие от добрых намерений договаривающихся сторон. Гарантия является одним из таких средств. Когда те, кто потворствует заключению мира или любого другого договора, не уверены в его соблюдении, они просят, чтобы его гарантировал могущественный суверен.

Примером простейшего типа договора о гарантиях является договор, который принято считать самым ранним в современной истории: договор Блуа 1505 года между Францией и Арагоном, гарантированный Англией. Эта гарантия означала, что Англия брала на себя юридическое обязательство выполнять роль полицейского в отношении исполнения этого договора, обещая следить за тем, чтобы обе стороны оставались верными ему.

Более продвинутый тип международных гарантий можно найти, например, в гарантии территориальной целостности Турции сторонами, подписавшими Парижский договор 1856 года и Берлинский договор 1878 года, и в гарантии нейтралитета Бельгии и Люксембурга сторонами, подписавшими договоры 1831 и 1839 годов и 1867 года, соответственно. В Договоре о взаимных гарантиях от 16 октября 1925 года, который является частью так называемого Локарнского пакта, Великобритания, Бельгия, Франция, Германия и Италия «коллективно и солидарно гарантируют… сохранение статус-кво»….сохранение статус-кво, обусловленного границами между Германией и Бельгией и между Германией и Францией, и неприкосновенность указанных границ. В договоре о гарантиях такого типа не одна, а группа государств, как правило, большинство, если не все великие державы, обязуются, раздельно или коллективно, обеспечить соблюдение правовых положений, которые они гарантировали, против любого, кто попытается их нарушить.

Для того чтобы оба типа договоров могли выполнять свою функцию замены централизованных органов исполнительной власти, они должны отвечать двум необходимым условиям: они должны быть эффективными в своем исполнении, и исполнение должно быть автоматическим. Эффективность исполнения, однако, снова является функцией баланса сил, то есть зависит от распределения власти между странами-гарантами и нарушителями закона. Распределение сил может быть в пользу стран-гарантов, особенно в случае коллективной гарантии, но не обязательно. Особенно в современных условиях войны можно легко представить ситуацию, когда одна нарушающая закон великая держава сможет противостоять объединенному давлению большого количества законопослушных стран-гарантов.

Однако именно неопределенность в применении гарантии полностью снижает ее эффективность.

Другими словами, обязательство гарантировать соблюдение международного права посредством принудительных действий является не более строгим — а если возможно, то скорее менее строгим — чем обязательство передавать споры на рассмотрение международного суда. В обоих случаях обязательство становится практически бесполезным благодаря оговоркам, оговоркам и исключениям, охватывающим все возможные случайности. Договоры о гарантиях оставляют исполнительную функцию для всех практических целей такой же децентрализованной, какой она была бы без них.

Если традиционное международное право возлагает исполнение своих норм на пострадавшее государство, то коллективная безопасность предусматривает исполнение норм международного права всеми членами сообщества наций, независимо от того, пострадали они в данном конкретном случае или нет. Таким образом, потенциальный нарушитель закона всегда должен ожидать, что он столкнется с общим фронтом всех государств, автоматически предпринимающих коллективные действия в защиту международного права. Как идеал, коллективная безопасность не имеет недостатков; она действительно представляет собой идеальное решение проблемы соблюдения закона в сообществе суверенных государств. В свою очередь, реальная практика членов этих двух организаций далеко не соответствует коллективным мерам, санкционированным этими двумя документами.

Статьи 12, 13 и 15 гласят:

Статья 12

1. Члены соглашаются, что если между ними возникнет какой-либо спор, способный привести к разрыву, они передадут этот вопрос либо в арбитраж, либо в суд, либо на рассмотрение Совета, и они согласны ни в коем случае не прибегать к войне до истечения трех месяцев после решения арбитров, или судебного решения, или доклада Совета.

2. В любом случае, предусмотренном настоящей статьей, решение арбитров или судебное решение должно быть вынесено в разумный срок, а отчет Совета должен быть сделан в течение шести месяцев после представления спора.

Статья 13

1. Члены Лиги соглашаются, что всякий раз, когда между ними возникнет какой-либо спор, который они признают подходящим для передачи на арбитраж или судебное урегулирование и который не может быть удовлетворительно разрешен дипломатическим путем, они будут передавать весь предмет на арбитраж или судебное урегулирование.

2. Споры относительно толкования договора, относительно любого вопроса международного права, относительно существования любого факта, который, если он будет установлен, будет представлять собой нарушение любого международного обязательства, или относительно размера и характера возмещения, которое должно быть предоставлено за любое такое нарушение, объявляются одними из тех, которые обычно подходят для передачи в арбитраж или судебное урегулирование.

3. Для рассмотрения любого такого спора судом, которому передается дело, является Постоянная палата международного правосудия, учрежденная в соответствии со статьей 14, или любой трибунал, согласованный сторонами в споре или предусмотренный в любой конвенции, существующей между ними.

4. Члены Лиги соглашаются, что они будут добросовестно выполнять любое присуждение или решение, которое может быть вынесено, и что они не будут прибегать к войне против члена Лиги, который соблюдает это. В случае неспособности выполнить такое решение или постановление Совет должен предложить, какие шаги должны быть предприняты для его выполнения.

Статья 15

1. Если между членами Лиги возникнет какой-либо спор, способный привести к разрыву, который не будет передан на арбитраж или судебное урегулирование в соответствии со статьей 13, члены Лиги соглашаются, что они передадут этот вопрос на рассмотрение Совета. Любая сторона в споре может сделать это, уведомив о существовании спора Генерального секретаря, который примет все необходимые меры для полного расследования и рассмотрения спора.

2. В этих целях стороны спора будут как можно скорее направлять Генеральному секретарю изложение своих аргументов со всеми соответствующими фактами и документами, а Котиной может незамедлительно распорядиться об их публикации.

3. Совет прилагает усилия для урегулирования спора, и если эти усилия увенчаются успехом, то обнародуется акт, содержащий такие факты и объяснения относительно условий его урегулирования, которые Совет может счесть необходимыми.

4. Если спор не разрешен таким образом, Совет единогласно или большинством голосов может обнародовать доклад, содержащий изложение фактов и рекомендации, которые считаются справедливыми и надлежащими в связи с ним.

5. Член Лиги, входящий в состав Совета, может сделать заявление о сути спора и о своих соображениях по этому поводу.

6. Если доклад Совета не будет принят членами Совета, за исключением представителей одной из сторон в споре, члены Лиги согласны с тем, что они не пойдут на встречу со стороной, которая сотрудничает с Советом.

В национальном праве доступна только индивидуализированная, децентрализованная система правоприменения, предусмотренная общим международным правом.

Нарушения международного права, которые приводят в действие первые три пункта статьи i6, создают следующие четыре правовых последствия: (i) Нарушившее закон государство «считается совершившим акт войны против всех других членов Лиги». (2) Последние несут юридическое обязательство изолировать нарушившее закон государство путем полного бойкота от любого вида сношений с любым другим членом сообщества наций. (3) Совет Лиги обязан рекомендовать государствам-членам военный вклад, который они должны внести для защиты нарушенных положений Пакта. (4) Члены Лиги обязаны оказывать друг другу всю экономическую и военную помощь в осуществлении коллективных действий.

В то время как буквальный текст этих положений, как представляется, создает автоматические обязательства коллективного характера в отношении пунктов (i), (2) и (4), он ограничивается в отношении пункта (3), который, очевидно, является наиболее важным, рекомендацией, которую, как таковую, государства-члены должны иметь право либо принять, либо отклонить по своему усмотрению. Однако видимость пунктов (i), (2) и (4) обманчива. Резолюции по толкованию, принятые Ассамблеей Лиги в 1921 году и в целом считающиеся авторитетными в действительности, если не в праве, практически устранили обязательные и автоматические элементы статьи 16 и свели очевидные обязательства текста к простым рекомендациям, не подкрепленным ничем, кроме морального авторитета Совета Лиги.

В любом случае, переданном на рассмотрение Ассамблеи, все положения настоящей статьи и статьи 12, касающиеся действий и полномочий Совета, применяются к действиям и полномочиям Ассамблеи, при условии, что доклад, сделанный Ассамблеей, если с ним согласны представители тех членов Лиги, которые представлены в Совете, и большинство других членов Лиги, исключая в каждом случае представителей сторон в споре, имеет ту же силу, что и доклад Совета, с которым согласились все его члены, кроме представителей одной или нескольких сторон в споре.

Прежде всего, резолюции, в отличие от очевидной цели статьи i6, устанавливают индивидуализированный, децентрализованный характер санкций Лиги, объявляя обязанностью каждого отдельного государства-члена самостоятельно решать, было ли совершено нарушение международного права и должна ли, следовательно. Статья i6 должна применяться вообще. Кроме того, при толковании резолюций пункт (i) уполномочивает членов Лиги прибегнуть к войне с государством-нарушителем, но не создает, как следует из буквального смысла, юридического обязательства в этом отношении. Что касается пунктов (2) и (4), то Резолюции оставляют за отдельными государствами право решать, какие меры они хотят предпринять против нарушителя закона и в поддержку друг друга. Совет действует как простое координирующее агентство с полномочиями давать рекомендации о том, какие меры должны быть приняты, в какое время и какими государствами, но без полномочий связывать отдельных членов против их воли.

В целом, хотя обязательство предпринять действия в соответствии со статьей 16 остается децентрализованным, действия, принятые отдельными государствами, должны осуществляться под централизованным руководством Совета Лиги. Резолюции делают шаг вперед в централизации техники принудительных действий, принятых рядом отдельных государств. Но в отношении обязательного и автоматического характера принудительных действий они выполняют ту же функцию, которую выполняют оговорки в отношении обязательного судебного решения и исключения и квалификации в отношении договоров о гарантиях — они сводят на нет обязательный характер того, что претендует на роль юридического обязательства.

Переформулирование статьи 16 в резолюциях Ассамблеи амоксирует подтверждение децентрализованного характера правоприменения. Практика Лиги Наций демонстрирует нежелание государств-членов использовать даже те ограниченные возможности для централизованного исполнения санкций, которые предлагает измененная статья 16. Статья 16 была применена только в одном случае из пяти, в которых, несомненно, ряд стран Лиги прибегли к войне в нарушение Пакта. В отношении китайско-японского конфликта, начавшегося в 1931 году, Ассамблея Лиги Наций единогласно установила, что «без всякого объявления войны часть китайской территории была насильственно захвачена и оккупирована японскими войсками» и что между войсками китайского и японского правительств происходили далеко идущие военные действия, инициированные Японией.

Когда Япония, которая к тому времени вышла из состава Лиги, вторглась в Китай в 1937 году, Ассамблея постановила, что Япония нарушила Договор о девяти державах 1922 года и пакт Бриана-Кллога, что статья 16 применима и что члены Лиги имеют право индивидуально принять принудительные меры в соответствии с этим положением. Такие меры никогда не принимались. Когда Советский Союз вступил в войну с Финляндией в 1939 году, он был исключен из Лиги на основании пункта 4 статьи 16, но против него не было предпринято никаких коллективных мер принуждения.

В отличие от этих случаев, в 1935 году Ассамблея постановила, что вторжение Италии в Эфиопию представляет собой развязывание войны по смыслу и в нарушение Пакта и что, следовательно, должен применяться пункт i статьи 16. Вследствие этого было принято решение и применены коллективные экономические санкции против Италии. Однако две меры, предусмотренные пунктом i статьи 16, которые давали наилучший шанс заставить международное право превалировать и которые, по всей вероятности, заставили бы Италию отказаться от нападения на Эфиопию, а именно: эмбарго на поставки нефти в Италию и закрытие Суэцкого канала, не были приняты. «Однако, хотя санкции статьи 16, пункт I, были формально введены в действие и хотя был создан сложный механизм для их последовательного и постепенного применения, характер предпринятых действий был таков, что позволял предположить, что репрессивные меры были приняты скорее как проявление морального осуждения, чем как эффективное средство принуждения».

Поэтому можно подвести итог попыткам создания централизованной системы правоприменения согласно статье 16 Пакта, сказав, что в большинстве случаев, которые могли бы оправдать применение санкций, санкции вообще не применялись.

Пакт Лиги Наций оставляет за отдельными государствами право решать, был ли нарушен Пакт. Резолюция 4, интерпретирующая статью 16 Пакта, гласила: «Каждый член Лиги обязан сам решать, было ли совершено нарушение Пакта». Согласно Резолюции 6, Совет Лиги не выносит никакого решения по этому вопросу, а только рекомендацию, имеющую не более чем моральный авторитет. В отличие от этого, статья 39 Устава Организации Объединенных Наций гласит: «Совет Безопасности определяет существование любой угрозы миру, нарушения мира или акта агрессии и… решает, какие меры должны быть приняты в соответствии со статьями 41 и 42 для поддержания или восстановления международного мира и безопасности». Именно Совет Безопасности, а не отдельные государства-члены, авторитетно решает, в каких ситуациях должны быть приняты меры принуждения. Такое решение не является рекомендацией, выполнение которой зависит от усмотрения отдельных государств-членов, но является обязательным для последних, которые в статье 25 Устава «соглашаются принимать и выполнять решения Совета Безопасности в соответствии с настоящим Уставом».

Это тот же вид обязательного, авторитетного решения со стороны Совета Безопасности, который определяет принудительные меры, и здесь опять же усмотрение отдельных государств-членов вообще не вступает в игру. Что касается экономических санкций, рассматриваемых в статье 41, то именно Совет Безопасности может «решать» и «призывать» членов выполнять его решения. Что касается военных санкций, предусмотренных в статье 42, то именно Совет Безопасности «может предпринять… действия». Для того чтобы сделать возможными военные действия со стороны Совета Безопасности. Статья 43 налагает на государства-члены обязательство «предоставлять в распоряжение Совета Безопасности….силы, помощь и федерации… необходимые для целей поддержания международного мира и безопасности», а статья 45 подчеркивает это обязательство особенно в отношении контингентов военно-воздушных сил «для совместных международных принудительных действий». Эти обязательства должны выполняться путем заключения соглашений между государствами-членами. Соглашения должны определять «численность и типы сил, степень их готовности и общее местоположение, а также характер предоставляемой политики и безопасности».

На самом деле государства-члены по-прежнему способны, даже после заключения соглашений, отказаться, в нарушение своего обязательства по статье 43, от Совета Безопасности и предоставить в его распоряжение согласованные контингенты и военные объекты. Таким образом, они могут сделать Совет Безопасности бессильным действовать. Однако это будет своего рода «мятеж» и как таковой незаконный акт, возможность которого должны учитывать все военные учреждения.

На момент написания данной статьи ни одно соглашение по статье 43 не было заключено или даже начаты переговоры. Следовательно, положения Хартии, касающиеся военных мер по обеспечению правопорядка, до сих пор остаются мертвой буквой. Вследствие этого применяется статья 106 Хартии. Эта статья предусматривает, что в отсутствие таких соглашений Соединенные Штаты, Великобритания, Советский Союз, Китай и Франция должны «консультироваться друг с другом и, если потребуется, с другими членами Организации Объединенных Наций с целью принятия таких совместных действий от имени организации, которые могут оказаться необходимыми для поддержания международного мира и безопасности». Этим Канер Организации Объединенных Наций возвращается к децентрализации применения силы, которая содержится в статье 16 Пакта Лиги Наций и в общем международном праве. Таким образом, воля отдельных государств, то есть децентрализация, которую мы находим в основе международного права в отношении законодательства и судебного разбирательства, в настоящее время все еще является сущностью правоприменения, в той мере, в какой это касается существования военного учреждения Организации Объединенных Наций и, в его отсутствие, применения силы в защиту Устава.

Эта квалификация системы принудительного исполнения главы VII Устава Организации Объединенных Наций не обязательно носит органический характер, поскольку она станет несущественной, если и когда соглашения, о которых говорится в статье 42, будут заключены.

Это, однако, равносильно подтверждению традиционного принципа общего международного права: пострадавшее государство должно обеспечивать соблюдение международного права в отношении нарушителя закона, и это государство может рассчитывать только на добровольное сотрудничество других государств для того, чтобы международное право восторжествовало. Это подтверждение децентрализации правоприменения не только для непосредственно пострадавшего государства, но и для всех других государств, если нарушение международного права принимает форму вооруженного нападения.

Правда, статья 51 предусматривает три оговорки в отношении этого подтверждения. Однако они носят скорее словесный, чем содержательный характер. Во-первых, право на коллективную самооборону остается ненарушенным только «до тех пор, пока Совет Безопасности не примет мер, необходимых для поддержания международного мира и безопасности». Во-вторых, о мерах, принятых в рамках коллективной самообороны, должно быть немедленно сообщено Совету Безопасности. И, в-третьих, такие меры не затрагивают полномочий и ответственности Совета Безопасности по принятию соответствующих мер.

Если вторая квалификация явно избыточна, поскольку она будет дублировать информацию, которую Совет Безопасности наверняка уже получил через прессу, радио и обычные дипломатические каналы, то две другие квалификации, учитывая вероятные ситуации, практически лишены практического значения. Вооруженное нападение А на В, на помощь которому приходят С, D и Е со своими воздушными, сухопутными и военно-морскими силами, ставит Совет Безопасности, особенно в условиях современной войны, перед лицом факта, к которому он должен адаптировать свои меры принуждения. Будут совершены воздушные нападения, будут вестись бои, будут оккупированы территории, то есть начнется полномасштабная война в силу права на коллективную самооборону. Совет Безопасности, не будучи в состоянии остановить эту войну и заменить ее собственными принудительными мерами, может участвовать в ней только на условиях, которые обязательно будут подчинены стратегии отдельных воюющих государств, уже вовлеченных в полномасштабные боевые действия. Начавшись как мера коллективной защиты, опционная война может получить юридическое и политическое благословение и активную поддержку Организации Объединенных Наций. Но вряд ли она утратит свой первоначальный характер и будет преобразована в принудительную акцию под фактическим руководством Совета Безопасности.

Положения Главы VII, которые, как мы видели, сами по себе представляют важный шаг в направлении централизации правоприменения в международной сфере, должны быть прочитаны в свете пункта 3 статьи 27, который лишает их централизующего эффекта. В частности, он лишает их возможности выполнять функцию, которая нас здесь больше всего волнует, а именно, наложение эффективных ограничений на борьбу за власть на международной арене. Три последствия вето в этом отношении заслуживают особого внимания.

Прежде всего, вето устраняет любую возможность применения централизованных мер правоприменения против любого из постоянных членов. Постоянный член как потенциальная жертва таких принудительных мер просто наложит вето на определение, требуемое от Совета Безопасности статьей 39, что «существует любая угроза миру, нарушение мира или акт агрессии и что, следовательно, существуют какие-либо правовые основания для применения принудительных мер». Таким образом, даже постановка вопроса о таких мерах будет исключена.

Однако, учитывая право вето великих держав, они будут применяться даже к малым и средним державам только в редких и чрезвычайных обстоятельствах. Сегодня, когда международная политика сформирована, большинство малых и средних держав тесно связаны с той или иной великой державой, доминирующей на международной арене.

Соглашаясь на принудительные меры, по крайней мере один постоянный член ослабит свою собственную позицию, ослабив позицию своего друга и союзника, то есть потенциальной жертвы принудительных мер. Этому постоянному члену придется выступить против того, что он считает своими национальными интересами. Такую возможность, конечно же, следует отбросить. При любых обстоятельствах введение в действие централизованных принудительных мер, предусмотренных главой VII, зависит от усмотрения постоянных членов Совета Безопасности, действующих как частные лица. Поэтому централизация правоприменения, в значительной степени достигнутая Главой VII, в значительной степени сводится на нет пунктом 3 статьи 27.

Наконец, вето устраняет для всех практических целей квалификацию, посредством которой статья 51 стремится подчинить право на коллективную самооборону централизованной системе принуждения главы VIL Ибо трудно представить себе случай коллективного сопротивления агрессии со стороны ряда государств, в котором хотя бы один из постоянных членов Совета Безопасности не участвовал бы на той или иной стороне. Однако при таких обстоятельствах требование единогласия постоянных членов в соответствии с пунктом 3 статьи 27 либо не позволяет Совету Безопасности предпринимать какие-либо действия, и в этом случае децентрализованные меры самообороны будут иметь преимущественную силу, как если бы Организации Объединенных Наций не существовало, либо же гарантирует одобрение Советом Безопасности принятых децентрализованных мер. В любом случае, угроза или реальность вето сделает невозможным для Совета Безопасности самостоятельное принятие централизованных мер принуждения при наличии уже принятых децентрализованных мер.

Таким образом, картина, которую представляет нам Устав Организации Объединенных Наций, отличается от общего международного права только своими юридическими возможностями, которые вряд ли могут быть реализованы в современных мировых условиях, но на фактическом функционировании ее системы правоприменения. Важнейшей задачей любой такой системы является наложение эффективных ограничений на борьбу за власть. Эту задачу ООН не в состоянии выполнить там, где необходимость в ее выполнении наиболее велика, то есть в отношении великих держав. Ибо пункт 3 статьи 27 Устава ставит великие державы вне пределов досягаемости любых принудительных мер, которые могут быть приняты в соответствии с Уставом. Что касается других государств. Статьи 51 и 106 Хартии действуют как далеко идущие оговорки в отношении общих обязательств по статьям 39, 41 и 42. Общая политическая ситуация, влияющая на отношения между постоянными членами Совета Безопасности, в сочетании с пунктом 3 статьи 3, лишает его в настоящее время возможности предпринимать какие-либо действия в области правоприменения..

Не было предпринято никаких согласованных усилий по реформированию законодательной функции международного права. Но были предприняты последовательные попытки реформировать судебную и исполнительную функции. Против каждой такой попытки децентрализованный характер международного права вновь заявлял о себе. Таким образом, децентрализация, похоже, является сутью самого международного права. И основной принцип, который делает децентрализацию неизбежной, можно найти в принципе любвеобильности.

Суверенитет

Отрицание принципа суверенитета теми, кто осознает тесную связь между этим принципом и слабостью децентрализованной системы международного права, встречается гораздо чаще, чем серьезное стремление понять его природу и функцию, которую он выполняет для современной государственной системы. В результате, несмотря на блестящие усилия нескольких выдающихся ученых, существует большая путаница в понимании значения этого термина, в том, что совместимо и что не совместимо с суверенитетом конкретного государства.

Современная концепция суверенитета была впервые сформулирована во второй половине XVI века применительно к новому явлению — территориальному государству. В юридических терминах она относилась к элементарному политическому факту той эпохи — появлению централизованной власти, которая осуществляла свою законотворческую и правоприменительную власть на определенной территории. Эта власть, принадлежавшая в то время прежде всего, но не обязательно, абсолютному монарху, была сверхъестественной по отношению к другим силам, которые проявляли себя на этой территории. В течение одного столетия она стала неоспоримой ни внутри территории, ни извне. Другими словами, он был верховным.

То, что справедливо для законодательной функции, только с оговоркой, только что упомянутой, абсолютно применимо к судебной и исполнительной функциям. Отдельное государство остается верховной властью в решении вопроса о том, передавать ли спор на международное разбирательство и при каких условиях, и никакое другое государство не может вызвать его в международный суд без его согласия. Если такое согласие дается в общей форме, то оговорки делают вообще возможным уклонение от юрисдикции международного суда в конкретном случае без нарушения международного права. И в этом случае децентрализация международного судопроизводства является лишь другим термином для обозначения национального суверенитета в отношении судебной функции.

Что касается суверенитета в сфере правоприменения, необходимо различать две ситуации. Суверенитет государства как правоприменителя идентичен суверенитету в судебной сфере, то есть окончательное решение о том, участвовать ли в правоприменительных действиях и каким образом, остается за отдельным государством. С другой стороны, суверенитет государства как предполагаемого объекта правоприменительного действия проявляется в том, что называется «непроницаемостью» государства. Это еще один способ сказать, что на данной территории только одно государство может обладать суверенитетом, то есть верховной властью, и что никакое другое государство не имеет права совершать государственные акты на его территории без его согласия. Следовательно, все принудительные действия, предусмотренные международным правом, за исключением войны, ограничиваются оказанием давления на непокорное правительство — такими как дипломатические протесты, интервенция, репрессалии, блокада — все они оставляют нетронутым территориальный суверенитет государства-нарушителя. Война как крайняя форма применения закона в рамках международного права является единственным исключением из этого правила; ведь суть войны заключается в проникновении на территорию противника при сохранении «непроницаемости» собственной территории, а международное право позволяет оккупирующему государству осуществлять суверенные права на территории, занятой его военными силами.

Она вольна иметь любое военное учреждение, которое она считает необходимым для целей своей внешней политики, которую, в свою очередь, она вольна определять по своему усмотрению.

Поскольку независимость является, в отсутствие договорных положений об обратном, необходимым качеством всех государств, обязанность уважать эту независимость является необходимой нормой международного права. Если оно не отменено договорами, это правило, запрещающее вмешательство, относится ко всем государствам. Так, когда в последние годы США и Великобритания вмешивались во внутренние дела ряда восточноевропейских стран, протестуя против некоторых видов их конституционной и судебной практики, они могли делать это, только ссылаясь на определенные международные договоры, которые, по их утверждению, давали им право на вмешательство. Эти восточноевропейские государства отвергли интервенции как противоречащие международному праву. Они сделали это, отрицая влияние договорных положений на их конституционную и судебную практику и ссылаясь на общее правило международного права, которое запрещает вмешательство в эту практику со стороны других государств.

В 1931 году Лига Наций выступила против договора между Германией и Австрией о создании таможенного союза. Это вмешательство могло быть оправдано только определенными условиями договора, в котором Австрия взяла на себя обязательство не предпринимать ничего, что могло бы поставить под угрозу ее независимость. В отсутствие таких специальных обязательств, которыми Австрия сама ограничила свою свободу действий, она могла бы свободно заключать любые договоры, какие ей заблагорассудится, с любыми сторонами по своему усмотрению. В свете целей нашего обсуждения важно признать не только отсутствие в общем международном праве каких-либо ограничений внешней политики отдельных государств, но и позитивную обязанность, налагаемую на все государства общим международным правом, не вмешиваться в дела других государств при решении их внешних вопросов.

Будучи суверенными, государства не могут иметь ни правотворческой, ни правоприменительной власти, действующей на их территории.

Если бы было иначе, то большое и сильное государство могло бы на основании своего фактического преобладания в представительстве наложить юридические обязательства на слабое и малое государство без его согласия. Таким образом, сильное государство сделает свою собственную власть верховной на территории малого государства, уничтожив суверенитет последнего. При любых обстоятельствах правило единогласия дает каждому государству, участвующему в обсуждении, право самому решать, хочет ли оно быть связанным принятым решением. Если для придания решению юридической силы требуется согласие всех государств-участников, каждое государство имеет право наложить вето на решение, проголосовав против или отказавшись от своего согласия.

Таким образом, вето, в отличие от строгого правила единогласия, имеет эффект не только освобождения несогласного государства от каких-либо юридических обязательств по решению, но и полного прекращения правотворческого или правоприменительного процесса. В то время как правило единогласия является логическим следствием суверенитета, этого нельзя сказать о вето. Правило единогласия провозглашает: Без моего согласия ваше решение не имеет для меня обязательной силы. Вето заявляет: Без моего согласия нет никакого решения. Вето, другими словами, ставит государства, участвующие в обсуждении, перед альтернативой: либо договориться о коллективном решении, которого придерживаются все, либо не принимать никакого решения вообще. Что касается этой двойной функции, одновременно разрушительной и созидательной, то вето — это нечто большее, чем простое проявление суверенитета. Об этом подробнее будет сказано позже.

Чем не является суверенитет

Выяснив, что такое суверенитет, мы можем перейти к обсуждению того, чем суверенитет не является, но часто считается, что является.

Часто звучащий аргумент о том, что определенный договор наложит на страну настолько обременительные обязательства, что уничтожит ее суверенитет, не имеет смысла. На суверенитет влияет не количество ограничений, а их качество. Государство может принять на себя любое количество правовых норм и все равно оставаться суверенным, если эти ограничения не влияют на его качество как высшего правотворческого и правоприменительного органа.

Соотношение между вопросами, которые регулирует международное право, и теми, которыми оно не занимается, является подвижным. Оно зависит от политики, проводимой отдельными государствами, и от развития международного права. Поэтому неверно утверждать, например, что международное регулирование иммиграционной политики отдельных государств будет несовместимо с их суверенитетом. Это справедливо только для международных отношений, на которые заинтересованные страны не дали предварительного согласия. Заключение международных договоров по вопросам иммиграции не затрагивает суверенитет договаривающихся государств.

Суверенитет не является равенством прав и обязанностей по международному праву. Большое неравенство в этих отношениях может идти рука об руку с суверенитетом.

Мирные договоры часто налагают на побежденную сторону тяжелые обязательства в отношении размера и качества военной структуры, вооружений, укреплений, репараций, экономической политики и ведения внешних сношений в целом. Побежденная нация не лишается при этом суверенитета. Германия, Австрия, Венгрия и Болгария оставались суверенными государствами, несмотря на омические юридические обязательства, которыми их обременяли мирные договоры 1919 года. В тех же мирных договорах некоторые из государств-победителей, такие как Чехословакия, Польша и Румыния, были выделены в особые обязательства, касающиеся обращения с определенными расовыми и религиозными меньшинствами среди их собственных подданных. Румыния, наряду с Болгарией, Черногорией и Сербией, была подвергнута таким международным обязательствам тем самым договором, который в 1878 году признал ее суверенным государством. Часто нации, вынужденные соблюдать обязательства, от которых другие нации были свободны, ссылались на принципы суверенитета и равенства, чтобы оправдать свои требования о снятии этих правовых обременений. В таких случаях речь всегда шла о пересмотре договоров, но никак не о суверенитете.

Как теряется суверенитет

При каких условиях государство теряет свой суверенитет? Какие нормы международного права и какие виды международных институтов, созданных на их основе, фактически несовместимы с суверенитетом? Где проходит грань между юридическим и фактическим неравенством, которое оставляет суверенитет нетронутым, и тем ослаблением власти государства, которое разрушает его независимость?

В теоретическом плане ответ на эти вопросы не представляет никакой сложности. Поскольку суверенитет — это верховная юридическая власть государства давать и исполнять законы на определенной территории и, как следствие, независимость от власти любого другого государства и равенство с ним по международному праву, государство теряет свой суверенитет, когда оно переходит под власть другого государства, так что именно последнее осуществляет верховную власть давать и исполнять законы на территории первого. Таким образом, суверенитет может быть утрачен двумя различными способами.

Государство может взять на себя юридические обязательства, которые дают другому государству окончательную власть над его законотворческой и правоприменительной деятельностью. Государство А утратит свой суверенитет, уступив государству Б право вето на любой законодательный акт, принятый его собственными конституционными органами, или на любой акт правоприменения, осуществляемый его собственными исполнительными органами. В этом случае правительство А остается единственным правотворческим и kw-принудительным органом, реально действующим на территории А, но оно уже не является верховным, поскольку, в свою очередь, находится под контролем правительства Б. Осуществляя этот контроль, правительство Б становится верховным органом власти и, следовательно, сувереном на территории А.

Другой способ утраты суверенитета заключается в потере того, что мы назвали «непроницаемостью» территории государства.

Однако большие трудности возникают при применении этих абстрактных стандартов к реальным ситуациям и конкретным вопросам.

Федеральное правительство сегодня является суверенным на территории Соединенных Штатов, поскольку нет наднационального органа, который мог бы оспорить его власть, равно как и нет секционных или функциональных органов власти на его территории, которые могли бы подумать об этом. Этот суверенитет, не меньший, чем суверенитет французской монархии в XVI веке, является результатом фактического распределения власти в государстве. Поэтому он является, прежде всего, результатом победы Союза над Конфедерацией в Гражданской войне. Если верховная власть федерального правительства на территории Соединенных Штатов будет ослаблена политическими или экономическими организациями, достаточно сильными для того, чтобы самостоятельно принимать законы и проводить их в жизнь без эффективного контроля со стороны федерального правительства, может возникнуть ситуация, подобная той, с которой столкнулся император, когда в конце Средневековья территориальные штаты заменили его верховную власть своей собственной. В этом случае Соединенные Штаты разделились бы на ряд территориальных или функциональных единиц, которые были бы фактически суверенными, хотя федеральное правительство, как и император, могло бы на некоторое время сохранить юридические атрибуты и прерогативы суверенной власти.

Местонахождение суверенитета может находиться во временном подвешенном состоянии, если фактическое распределение власти на территории остается неурегулированным.

Куба не должна была заключать никаких договоров, нарушающих ее независимость или передающих контроль над любой частью территории Кубы какой-либо иностранной державе. Куба не должна была делать никаких государственных долгов, которые не могли бы быть покрыты за счет ее обычных доходов. Куба должна была обеспечить санитарное состояние своих городов, чтобы предотвратить повторение эпидемических и инфекционных заболеваний. Эти положения в необычайной степени ограничивали свободу действий кубинского правительства во внешних и внутренних делах и даже обязывали его отказаться от суверенитета над некоторыми частями кубинской территории. Но, поскольку они не заменяли американское правительство кубинским в качестве верховного правотворческого и правоприменительного органа на кубинской территории, эти положения не влияли на суверенитет Кубы.

Ситуация не так проста в отношении статьи 3 Гаванского договора, которая гласит, что… правительство Кубы соглашается с тем, что Соединенные Штаты могут воспользоваться правом вмешательства для сохранения независимости Кубы, поддержания правительства, адекватного для защиты жизни, собственности и свободы личности. Это положение давало правительству Соединенных Штатов право захватить правительство Кубы и, таким образом, уничтожить кубинский суверенитет на условиях, настолько общих, чтобы оставить усмотрение Соединенных Штатов в этом отношении практически без ограничений. Если бы правительство Соединенных Штатов решило воспользоваться этим правом в полной мере и установить свой контроль над правительством Кубы на постоянной основе, Куба была бы не более суверенным государством, чем индейские штаты под британским господством. Если бы Соединенные Штаты, с другой стороны, никогда не воспользовались правом, предусмотренным статьей 3 Гаванского договора, суверенитет Кубы остался бы нетронутым; ведь тогда правительство Кубы в своей фактической законотворческой и правоприменительной деятельности было бы постоянно свободно от иностранного контроля. Оно оставалось бы верховной властью на национальной территории, независимо от потенциальной юридической возможности иностранного контроля.

В действительности, однако, Соединенные Штаты воспользовались правом, предусмотренным статьей 3 Гаванского договора, и подвергли кубинскую территорию военной оккупации с 1906 по 1909 год.

В 1909 году ответ на наш вопрос мог быть получен только из догадок о том, какой будет политика Соединенных Штатов. Могли ли Соединенные Штаты проводить политику воздержания, несмотря на свое договорное право вмешиваться в кубинские дела? Тогда суверенитет вернулся бы к правительству Кубы. С другой стороны, можно ли ожидать, что Соединенные Штаты прибегнут к статье 3 Гаванского договора, чтобы решить в свою пользу по крайней мере все важные разногласия между собой и Кубой? Тогда верховная власть на территории Кубы перешла бы к Соединенным Штатам. Однозначный ответ на этот вопрос был дан только в договоре от 31 мая 1934 года, который отменил статью 3 Гаванского договора и восстановил суверенитет правительства Кубы без всяких оговорок.

Здесь не место для детального анализа ситуации, существовавшей в период с 1909 по 1934 год, чтобы определить, где в этот период находился суверенитет над Кубой. В рамках нашего обсуждения важно осознать, что осуществление суверенитета — это политический факт, определенный и ограниченный в правовых терминах. Поэтому его определение вполне может зависеть от постепенных изменений в осуществлении политической власти от одного правительства к другому. Оно должно быть выявлено путем оценки политической ситуации, а не путем интерпретации юридических текстов.

Если правительство теряет суверенитет, то оно теряет суверенитет, если его свобода действий больше не распространяется на те фундаментальные правотворческие и правоприменительные функции, без которых ни одно правительство не может в современных условиях поддерживать свою власть на национальной территории. Другими словами, вопрос суверенитета определяется не количеством юридических обязательств, а их влиянием на качество политического контроля правительства. Три исторических примера прояснят этот вопрос: положение отдельных государств в соответствии с предложением Соединенных Штатов о внутригосударственном контроле над атомной энергией; отношения между двумя постоянными членами СЕК и другими государствами-членами ООН.

Для достижения своей цели Управление по атомному развитию будет иметь «управленческий контроль или право собственности на все виды деятельности в области атомной энергии, потенциально опасные для мировой безопасности», а также право «контролировать, инспектировать и лицензировать все другие виды деятельности в области атомной энергии», то есть те, которые направлены на мирное использование. В частности, американское предложение предоставляет Органу следующие полномочия:

(a) Получить и сохранить полный и исключительный контроль или право собственности на весь уран, торий и другие материалы, которые могут быть источником атомной энергии, где бы они ни присутствовали в потенциально опасных количествах, будь то в сырье, побочном продукте, переработанном или другом виде;

(b) Проведение постоянных исследований и обследований источников атомной энергии во всем мире в целях содействия надлежащему осуществлению вышеуказанных и других функций и полномочий Органа;

(c) приобретение, строительство, владение и исключительная эксплуатация всех установок для производства U-235, плутония и таких других расщепляющихся материалов, которые могут быть указаны Органом, и поддержание запасов расщепляющихся материалов, достаточных для выполнения целей Органа;

(d) Определять и устанавливать в порядке, предусмотренном уставом, любые другие объекты или виды деятельности в области атомной энергии, которые были бы опасны без контроля со стороны Органа, и осуществлять надзор и полный управленческий контроль над всеми такими видами деятельности и объектами;

(e) иметь беспрепятственный доступ и полномочия контролировать, лицензировать и инспектировать все другие объекты, которые обладают, используют или производят материалы, являющиеся источником атомной энергии, и все другие виды деятельности, которые используют или производят или способны использовать или производить атомную энергию;

(f) иметь исключительное право на проведение исследований в области атомных взрывчатых веществ;

(g) стимулировать и поощрять неопасное использование и широкое распространение атомной энергии в полезных целях в соответствии с лицензиями или подходящими договоренностями, установленными Органом;

(h) При условии соблюдения положений договора и устава иметь полномочия принимать необходимые меры и издавать правила и постановления.

Если предположить, как это делают некоторые, что атомная энергия скоро станет главным источником энергии в нашей цивилизации и что исследование и контроль, чтобы быть эффективными, не могут быть ограничены известными источниками сырья и энергии, но должны иметь в качестве потенциального объекта все промышленные предприятия всех стран, подписавших соглашение, то вряд ли можно отрицать, что, как политический факт, власть Органа будет иметь первостепенное значение на территории его деятельности. Тогда национальные правительства, как бы велика ни была их автономия во всех других областях, кроме атомной энергии, потеряли бы свой суверенитет. Ведь Управление по атомному развитию, хотя и ограниченное в своих функциях только одной конкретной областью правительственной деятельности, в силу исключительной важности этой области заняло бы ключевое положение в промышленности, экономике, науке, социальной деятельности и политической жизни соответствующих государств. В соответствии с предлагаемым уставом они будут юридически обязаны подчинить практически всю свою социально значимую национальную деятельность распоряжениям и мерам Органа. В силу своих юридических полномочий, согласно уставу, Управление по атомному развитию будет обладать высшей властью на национальных территориях и будет суверенным.

Однако если предположить, как, по-видимому, склонно делать большинство наблюдателей, что, по крайней мере в обозримом будущем, управленческие и контролирующие функции Органа будут строго ограничены как в фактической деятельности, так и в их влиянии на национальную жизнь подписавших Конвенцию государств, то национальные правительства сохранят решающее преимущество в распределении власти. Следовательно, они не потеряют свой суверенитет из-за управленческих и контролирующих функций Органа. В этом случае полномочия последнего не отличались бы по своему характеру от полномочий других международных организаций, таких как Международная Дунайская комиссия, которые осуществляют определенные полномочия на национальных территориях, но деятельность которых, в силу строго ограниченного характера этих полномочий, не затрагивает суверенитет соответствующих правительств.

Ситуация в отношении исполнения решений Органа не отличается, по существу, от того, что мы обнаружили в области управления и контроля. Предложение Соединенных Штатов делает Совет Безопасности Организации Объединенных Наций главным органом по принудительному исполнению решений Автономии.

У Совета Безопасности не будет собственных средств принуждения. Он должен будет полагаться на меры, которые будут приняты Органом, и на добросовестное выполнение государствами-членами своих юридических обязательств в соответствии со статьями 41 и далее Устава Организации Объединенных Наций. При соблюдении этого последнего условия никакое органическое препятствие не встанет на пути эффективного принудительного исполнения. Поскольку консенсус постоянных членов больше не является необходимым условием для принудительных действий — условие, которое, как мы видели, труднодостижимо при любых обстоятельствах и которое в настоящее время вообще невозможно реализовать — главный камень преткновения для таких действий исчез бы. Совет Безопасности на практике, как и по закону, стал бы верховным органом власти в том, что касается исполнения решений Управления по атомному развитию.

Сделает ли это Совет Безопасности правоприменительным органом мирового правительства, вытеснив национальные суверенитеты, — это опять же вопрос, на который необходимо ответить в свете распределения власти между Советом Безопасности и национальными правительствами. Здесь применимы наши предыдущие соображения относительно управления и контроля. Если атомная энергия приобретет первостепенное и всепроникающее значение, суверенитет действительно перейдет от национальных правительств к мировому правительству, состоящему из Управления по атомному развитию и Совета Безопасности. Если же, с другой стороны, всеобъемлющее влияние атомной энергии будет оставаться незначительным, а ее значение — строго ограниченным, то Совет Безопасности будет выполнять функции специализированного международного агентства, которое по общему соглашению имеет право требовать от отдельных государств выполнения определенных ограниченных принудительных действий.

Большинство голосов в международных организациях

В связи с пунктом 3 статьи 27 Устава Организации Объединенных Наций часто говорится, что в то время как постоянные члены Совета Безопасности сохранили свой суверенитет, члены Организации Объединенных Наций утратили свой. Текст пункта 3 статьи 27 допускает такое толкование; в том, что касается отношений между постоянными и непостоянными членами Совета Безопасности и между членами Совета Безопасности и другими членами Организации Объединенных Наций, принцип большинства уступает место принципу единогласия. Другими словами, утвердительный голос семи членов Совета Безопасности, включая совпадающие голоса постоянных членов Совета Безопасности, обязывает всех членов Совета Безопасности, а также всех членов Организации Объединенных Наций. Если бы большинством голосов можно было отдать в распоряжение Организации Объединенных Наций инструменты обеспечения законности отдельных государств для применения их в любых случаях, то Совет Безопасности действительно обладал бы властью над государствами-членами, не являющимися постоянными членами.

Для того чтобы Совет Безопасности вообще мог существовать как действующий правоохранительный орган, необходимо единодушие как юридическое проявление политического согласия между пятью постоянными членами Совета Безопасности. Военные силы мира, другими словами, должны быть распределены таким образом, чтобы силы ООН были сильнее национальных сил любого отдельного государства или любой вероятной комбинации государств. В-третьих, каждое государство-член должно добросовестно выполнять свои обязательства по Уставу, и особенно по военным соглашениям. Оно должно пожертвовать своими национальными интересами ради общего блага Организации Объединенных Наций, как это определено Советом Безопасности. Если бы эти три условия были реализованы сегодня или могли быть реализованы в обозримом будущем, можно было бы сказать, что Устав Организации Объединенных Наций устранил или находится на пути к устранению национального суверенитета тех государств, которые не являются постоянными членами Совета Безопасности. Однако <только юридическая концепция суверенитета может игнорировать эти условия политического характера и делать свои выводы на основе одних лишь юридических текстов.

Вследствие такого же юридического направления мысли часто выдвигается утверждение, что неравное представительство и решение большинства противоречат суверенитету рассматриваемых государств. Именно этот аргумент стал причиной поражения всех предложений о создании подлинного международного суда на двух Гаагских мирных конференциях. Он широко использовался против того, чтобы Соединенные Штаты отказались от Лиги Наций и Постоянной палаты международного права. И снова столь огульное утверждение нуждается в уточнении политических различий.

Так, статья 21 Внутреннего регламента Мадридской конференции 1932 года, который был принят Каирской конференцией 1938 года для всех будущих конференций по международной электросвязи, дает три голоса Франции и Великобритании (включая Индию), два голоса Бельгии, Германии, Италии, Японии, Нидерландам, Португалии, Советскому Союзу, Испании и США и один голос всем остальным государствам.

Многие международные организации определяют количество голосов своих членов на основе их финансового вклада. На этой основе консоглашение о создании Международного института сельского хозяйства дало Великобритании двадцать два голоса, США — двадцать один, Франции — девятнадцать и так далее. Международные соглашения о создании Международного валютного фонда и Международного банка реконструкции и развития соотносят силу голоса с финансовым вкладом. В результате Соединенные Штаты имеют в обеих организациях более чем в сто раз больше голосов, чем государство с наименьшим количеством голосов.

Органы по вопросам культуры, Международная организация гражданской авиации, Экономический и Социальный Совет и Совет по Опеке Организации Объединенных Наций. Согласно статье 18 Устава Организации Объединенных Наций, каждый член Генеральной Ассамблеи имеет один голос, а решения принимаются большинством присутствующих и участвующих в голосовании членов. Решения по вопросам, которые в пункте 2 статьи 18 называются «важными вопросами», принимаются большинством в две трети голосов.

Совет Безопасности, как по своему составу, так и по процедуре голосования, представляет собой отход от принципа равенства голосов. Согласно статье 27, каждый член Совета Безопасности имеет один голос, а его решения по процедурным вопросам принимаются при наличии семи из одиннадцати членов. Но их постоянное представительство, согласно статье 23, дает Китаю, Франции, Великобритании, Советскому Союзу и Соединенным Штатам автоматический перевес в решениях Совета Безопасности над шестью непостоянными членами, которые будут периодически избираться Генеральной Ассамблеей.

Оценка того, какое влияние отступления от принципа равенства строения оказывают на суверенитет соответствующих государств, опять же, должна определяться критерием того, что в результате этих отступлений правотворческая власть в пределах территории.

Страна отказалась бы от своего суверенитета, если бы согласилась подчиниться большинству голосов действующего международного агентства по таким вопросам, как внесение поправок в конституцию, объявление войны и заключение мира, численность, состав и деятельность вооруженных сил, состав правительства и финансовая политика. Тогда, в силу международного соглашения, устанавливающего правило большинства, решающая политическая власть перейдет от национального правительства к международному агентству. Уже не национальное правительство, а международное агентство будет обладать верховной властью и, следовательно, осуществлять верховную правотворческую и правоприменительную власть на национальной территории.

Из сказанного уже очевидно, что нигде на современной международной арене отклонения от правила единогласия не влияют на суверенитет отдельного государства. Международное судопроизводство окружено тщательно продуманными гарантиями, которые не позволяют решать вопросы политической важности большинством голосов в международном суде. Большинство голосов в международных административных организациях способно решать только технические вопросы, вопросы, которые не имеют значения для распределения власти между национальными правительствами или между национальными правительствами и международными агентствами. Что касается большинства голосов в Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций: «Оценивая влияние на суверенитет членов Ассамблеи отхода от традиционных принципов единогласия, необходимо помнить, что Ассамблея не имеет полномочий принимать решения, касающиеся Организации Объединенных Наций».

Если суверенитет означает верховную власть, то логично, что в одном и том же времени и пространстве не могут быть суверенными два или более субъектов — лиц, групп лиц или учреждений. Тот, кто является верховным, по логической необходимости превосходит всех остальных; у него не может быть ни вышестоящих, ни равных ему. Если президент Соединенных Штатов является главнокомандующим вооруженными силами, то логически абсурдно утверждать, что кто-то другой, скажем, министр обороны, разделяет с ним верховную власть над вооруженными силами. Конституция могла бы разделить эту верховную власть между двумя должностными лицами по функциональному принципу — так же, как, согласно средневековой доктрине, верховная власть была разделена между императором и папой — так что, предположим, президент будет иметь верховную власть над организацией и снабжением вооруженных сил, а министр обороны — над их военными операциями. Если бы это было фактическое разделение власти и фактическое распределение функций, никто не был бы главнокомандующим, потому что никто не имел бы верховной власти над вооруженными силами. Должность главнокомандующего не могла бы логически существовать. Либо президент командует вооруженными силами с высшей властью, либо кто-то другой, либо никто. Эти альтернативы логически мыслимы, хотя не все из них, как мы увидим, политически осуществимы. Но то, что и президент, и кто-то другой одновременно командуют вооруженными силами с высшей властью, является как логически несостоятельным, так и недостижимым для политических достижений.

Рассмотрение реальных политических функций, выполняемых суверенной властью в государстве, сделает очевидным, что суверенитет не может быть разделен в политической действительности. Суверенитет означает верховную правотворческую и правоприменительную власть. Иными словами, суверенной является та власть в государстве, которая в случае разногласий между различными правотворческими факторами несет ответственность за принятие окончательного обязательного решения и которая в случае кризиса правопорядка, такого как революция или гражданская война, несет конечную ответственность за исполнение законов страны. Эта ответственность должна лежать где-то — или нигде. Но она не может быть одновременно здесь и там. Как сказал господин судья Сазерленд в деле «Соединенные Штаты против „Curtiss Wright Export Corporation“: „Нищенское общество не может существовать без суверенной воли“.

Простая истина, что разделенный суверенитет логически абсурден и политически неосуществим, никогда не вызывала сомнений практически у всех членов Конституционного конвента 1787 г. Те, кто считал, что суверенитет должен находиться в штатах, а также те, кто хотел, чтобы он находился в центральном правительстве, были убеждены, что он должен находиться либо здесь, либо там, но не может быть разделен между обоими. „Я придерживаюсь фундаментальной точки зрения, — писал Мэдисон Рэндольфу 8 апреля 1787 года, — что индивидуальная независимость штатов совершенно непримирима с идеей совокупного суверенитета“. „Нам говорили, — заявил Джеймс Уилсон на заседании Конвента, — что если каждый штат суверенен, то все равны“. Таким образом, каждый человек фактически является сувереном над самим собой, и поэтому все люди по природе равны. Может ли он сохранить свое равенство, когда становится членом гражданского правительства? Не может. Так же, как и суверенное государство, когда оно становится членом федерального правительства. Если Нью-Джерси не хочет расстаться со своим суверенитетом, то напрасно говорить о правительстве». Говоря словами Гамильтона: «Два суверенитета не могут сосуществовать в священных пределах».

Однако именно Мэдисон указал на качественный элемент политической власти, в отличие от «больше или меньше» договорных обязательств, как на отличительную характеристику суверенитета правительства и, как такового, несовместимого с суверенитетом подчиненных ему лиц. Мэдисон заявил 28 июня 1787 года, выступая на заседании Конвента:

Эта ошибочность рассуждений, вытекающих из равенства суверенных государств при заключении договоров, заключается в том, что они путают простые договоры, в которых были прописаны определенные обязанности, которыми стороны должны были быть связаны, и определенные правила, которыми их подданные должны были руководствоваться в своих взаимоотношениях, с договором, в котором власть была учреждена как верховная по отношению к сторонам и устанавливающая законы для управления ими.

Таким образом, популярные конституционные доктрины, справедливо опасаясь неограниченной власти абсолютной монархии и рисков личного правления, путали подчинение суверенной власти правовому контролю и политическим ограничениям с ее ликвидацией. В своем стремлении сделать демократию «правительством законов, а не людей» они забыли, что в любом государстве, демократическом или ином, должен быть человек или группа людей, в конечном итоге ответственных за осуществление политической власти. Поскольку в демократическом государстве эта ответственность в обычное время дремлет, едва заметная сквозь сеть конституционных механизмов и правовых норм, широко распространено мнение, что ее не существует, и что верховная правотворческая и правоприменительная власть, за которую раньше отвечал один человек, монарх, теперь распределена между различными координирующими органами правительства, и что, следовательно, ни один из них не является верховным. Или же предполагается, что эта власть принадлежит всему народу, который, разумеется, как таковой не может действовать. Однако во время кризиса и войны эта высшая ответственность заявляет о себе, как это было при президентстве Линкольна, Вильсона и двух Рузвельтов, и оставляет конституционным теориям нелегкую задачу аргументировать ее после события.

В федеративных государствах, монархических или демократических, идеологическое удовлетворение должно быть дано отдельным государствам, которые, будучи когда-то суверенными, больше таковыми не являются, но не хотят этого признавать. Поскольку конституционно и политически невозможно отрицать, что федеральное правительство суверенно, и поскольку психологически невозможно признать, что отдельные штаты больше не суверенны, конституционная теория просто делит суверенитет между федеральным правительством и штатами, пытаясь таким образом примирить политические реалии с политическими предпочтениями. Так получилось, что Гамильтон и Мэдисон, решительно провозгласившие неделимость суверенитета на Конвенте 1787 года, столь же решительно настаивали на делимости суверенитета, когда год спустя в «Федералисте» они пытались убедить штаты в том, что они могут сохранить свой суверенитет, даже если они наделят федеральное правительство суверенными полномочиями, предусмотренными новой конституцией.

Из-за схожего стремления построить идеологический мост между политическими реалиями и политическими предпочтениями, доктрина разделенного суверенитета получила широкое признание в сфере международных отношений. С одной стороны, национальное государство в большей степени, чем когда-либо прежде, является доминирующим источником моральных и правовых оценок индивида и конечной точкой отсчета его земной лояльности. Следовательно, его власть среди других наций и сохранение его суверенитета являются главными политическими проблемами индивидов в международных делах. С другой стороны, именно эта власть и суверенитет, сталкиваясь в условиях современной цивилизации с властью и суверенитетом других наций, ставят под угрозу существование этой цивилизации, а вместе с ней и самих национальных государств.

Таким образом, со времени окончания наполеоновских войн гуманитарии и государственные деятели все чаще и интенсивнее ищут способы избежать саморазрушительных войн, к которым приводит борьба за власть между современными национальными государствами. Однако, особенно в последние годы, становится все более очевидным, что главным камнем преткновения, который до сих пор мешал всем попыткам сдержать борьбу за власть на международной арене, является сам национальный суверенитет. До тех пор, пока высшая правотворческая и правоприменительная власть остается за национальными правительствами, война, особенно в моральных, политических и технологических условиях нашего века, можно сказать, неизбежна. Таким образом, политическая реальность вероятности саморазрушительной войны сталкивается с политическим предпочтением сохранения национального суверенитета. В то время как люди повсюду стремятся освободиться от угрозы войны, они также стремятся сохранить суверенитет своих стран. Однако если бы ценой мира был только кусочек суверенитета, а не весь он, если бы для уменьшения вероятности войны национальное государство могло бы только разделить суверенитет с международной организацией, а не отказываться от него полностью, то можно было бы иметь мир и национальный суверенитет одновременно.

В ходе опроса общественного мнения, проведенного весной 1947 года, 75 процентов людей ответили положительно на вопрос: «Хотели бы вы, чтобы Соединенные Штаты участвовали в движении по созданию международной полиции для поддержания мира в мире?». Однако лишь 15 процентов всего населения и 17 процентов тех, кто выступает за создание международных полицейских сил, были готовы согласиться на то, чтобы вооруженные силы Соединенных Штатов были меньше, чем международные вооруженные силы.

Большинство хочет получить и то, и другое; они хотят «разделить» суверенитет. В этом отношении показательно, что в то время, как 32 % сторонников создания международной полиции хотят, чтобы американские силы были больше, чем международные полицейские силы, 41 %, что является самой большой группой, выражающей свое мнение по этому вопросу, хотят, чтобы они были равны по численности. Они хотят «разделить» суверенитет честно и справедливо, оставив 50 процентов Соединенным Штатам и отдав 50 процентов международной организации.

Идеологическим проявлением этого противоречия между политической реальностью и политическими предпочтениями является вера в делимый суверенитет. Доктрина делимости суверенитета делает интеллектуально возможным примирение не только того, что несовместимо по логике — отказ от суверенитета при его сохранении, но и того, что, как показывает опыт, непримиримо в условиях современной цивилизации — национального суверенитета и международного порядка. Совет отказаться от «части национального суверенитета» ради сохранения мира не только не выражает теоретическую истину, но и не отражает реальность политического опыта, равносилен совету закрыть глаза и мечтать о том, что можно съесть свой пирог и получить его тоже.

Мировая политика в середине двадцатого века

Новая сила националистического универсализма

Теперь мы должны быть в состоянии ответить на вопрос, который мы задали, когда указали на интеллектуальную и моральную традицию западного мира как на силу, которая с помощью баланса сил удерживала современную государственную систему вместе от окончания религиозных войн до Первой мировой войны. Что осталось от этого наследия сегодня? спросили мы тогда. Какой консенсус объединяет народы мира в период после Второй мировой войны?

Ответ может быть только в том, что ограничения на борьбу за власть на международной арене сегодня слабее, чем когда-либо в истории современной государственной системы. Единое международное общество семидесятого и восьмидесятого веков было заменено рядом национальных обществ, которые обеспечивают для своих членов высший принцип социальной интеграции. Вследствие этого международная мораль, которая в течение нескольких веков сдерживала стремление отдельных государств к власти в определенных рамках, уступила место, за исключением некоторых фрагментарных ограничений, этике отдельных наций. Эта этика не только не признает никаких моральных обязательств над и помимо нее, но даже не претендует на всеобщее признание со стороны всех стран мира.

Наднациональные силы, такие как универсальные религии, гуманизм, космополитизм и все другие личностные особенности, институты и организации, которые связывают людей между собой через национальные границы, сегодня бесконечно слабее, чем силы, которые объединяют народы в пределах конкретной страны и отделяют их от остального человечества. Это ослабление наднациональных сил, которые должны быть сильными, чтобы налагать эффективные ограничения на международную политику государств, является лишь негативным побочным продуктом великой позитивной силы, которая формирует политическое лицо нашей эпохи — национализма. Национализм, отождествляемый с межнациональной политикой отдельных наций, не может сдерживать эту политику; он сам нуждается в сдерживании. Он не только фатально ослабил, если не уничтожил, сдерживающие факторы, дошедшие до нас из предыдущих веков, но и снабдил власти отдельных наций доброй совестью и псевдорелигиозным пылом. Он вдохновил их жаждой и силой всеобщего господства, о которых национализм XIX века ничего не знал.

Традиционный национализм стремился освободить нацию от чужеземного господства и дать ей собственное государство. Эта цель считалась законной не только для одной нации, но и для всех наций. Как только нация объединяла своих членов в одно государство, национальные устремления удовлетворялись, и существовало столько национализмов, сколько было наций, которые хотели создать или сохранить собственное государство.

Международные конфликты, в которые был вовлечен национализм XIX века, были, таким образом, в основном двух видов: конфликты между национальностью и чужим хозяином — балканские народы и Турция, славянские народы в бассейне Дуная и Австро-Венгерская монархия, поляки — и конфликты между различными национальностями по поводу разграничения их соответствующих доминионов, такие как борьба между германцами, с одной стороны, и поляками и евреями, с другой.

Для националистического универсализма середины двадцатого века нация является лишь отправной точкой универсальной миссии, конечная цель которой достигает пределов политического мира. В то время как национализм хочет иметь одну нацию в одном государстве и ничего больше, националистический универсализм нашего века требует для одной нации и одного государства права навязывать свои собственные оценки и стандарты действий всем другим нациям.

Эти соперничающие претензии на всеобщее господство со стороны различных наций нанесли последний, смертельный удар по той социальной системе международного общения, в рамках которой на протяжении почти трех столетий нации жили вместе в постоянном соперничестве, но под конусообразной крышей общих ценностей и универсальных стандартов действий. Обрушение этой крыши разрушило общую среду обитания народов мира, и самые могущественные из них заявляют о своем праве построить ее заново по своему образу и подобию. Под руинами этой крыши погребен механизм, который поддерживал стенания этого дома народов: баланс сил.

Разрушение этого интеллектуального и морального консенсуса, который контролировал наркотик власти на протяжении почти трех столетий, лишило баланс сил той жизненной энергии, которая делала его живым принципом международной политики. Одновременно с разрушением этой жизненной энергии система баланса сил претерпела три структурных изменения, которые значительно ухудшили ее функционирование.

Негибкость нового баланса сил

Наиболее очевидным из этих структурных изменений, которые нарушили функционирование баланса сил, является резкое численное сокращение. Например, в конце Тридцатилетней войны Германская империя состояла из 900 суверенных государств, которые Вестфальский договор 1648 года сократил до 355. Наполеоновские интервенции, из которых наиболее примечательной является диктуемая Рейхстагом Ратисбона реформа 1803 года, ликвидировали более 200 суверенных германских государств. Когда в 1815 году была основана Германская конфедерация, в ней оставалось только тридцать шесть суверенных государств. Объединение Италии в 1859 году привело к образованию суверенных государств, а объединение Германии в 1871 году — двадцати четырех. В 1815 году окончании Наполеоновских войн восемь государств — Австрия, Франция, Британия, Пруссия, Испания и Швеция — имели дипломатический ранг великих держав. С учетом того, что Португалия, Испания и Швеция получили этот ранг лишь из традиционной вежливости и вскоре потеряли его незаслуженно, число великих держав сократилось до пяти.

Два десятилетия спустя, в начале Второй мировой войны, можно было насчитать семь великих держав, причем Германия и Советский Союз вновь стали первоклассными державами, а остальные сохранили свой статус. После окончания Второй мировой войны их число сократилось до трех: Великобритания, Советский Союз и Соединенные Штаты, а Китай и Франция, в силу своего прошлого или потенциальных возможностей, рассматриваются на переговорах и в организациях как великие державы. После Второй мировой войны мощь Великобритании снизилась до такой степени, что она явно уступает мощи Соединенных Штатов и Советского Союза, единственных двух великих держав, оставшихся в настоящее время.

Это сокращение числа государств, способных играть важную роль в международной политике, оказывает важное влияние на функционирование баланса сил. Этот эффект приобретает дополнительную значимость в связи с уменьшением абсолютного числа государств в результате консолидаций 1648 и 1803 годов и национальных объединений девятнадцатого века. Это сокращение было лишь временно компенсировано в 1919 году созданием новых государств в Восточной и Центральной Европе; за прошедшее время эти государства либо исчезли как государства, например, страны Балтии, либо, в любом случае, перестали быть независимыми факторами на международной арене. Такое развитие событий лишило баланс сил большей части его гибкости и неопределенности и, как следствие, его сдерживающего влияния на государства, активно участвующие в борьбе за власть.

В прежние времена, как мы видели, баланс сил действовал в основном посредством коалиций между несколькими государствами. Основные государства, хотя и различались по силе, все же были одного порядка величины. Например, в восемнадцатом веке Австрия, Франция, Великобритания, Пруссия, Россия, Швеция и Франция принадлежали к классу стран в той мере, в какой это касалось их относительной мощи. Колебания в их мощи влияли на их соответствующие позиции в иерархии держав, но не на их положение как великих держав. Аналогичным образом, в период с 1870 по 1914 год в игру политики власти играли восемь игроков первого ранга, из которых шесть, т. е. Европа, вели игру постоянно. В таких условиях ни один игрок не мог далеко продвинуться в своих стремлениях к власти, не будучи уверенным в поддержке по крайней мере одного или другого из своих соигроков, и никто, как правило, не мог быть слишком уверен в этой поддержке В восемнадцатом и девятнадцатом веках не было практически ни одного государства, которое не было бы вынуждено отступить с передовой позиции и вернуться назад, потому что оно не получило дипломатической или военной поддержки от других государств, с которыми оно считалось. Это было особенно верно в отношении России в ХIХ веке. С другой стороны, если бы Германия, в нарушение правил игры, не предоставила в 1914 году Австрии свободу действий, несомненно, Австрия не решилась бы зайти так далеко, как она это сделала, и Первой мировой войны можно было бы избежать.

Очевидно, что эти просчеты в отношении того, кто против кого будет воевать, означали для Германии разницу между победой и поражением. Всякий раз, когда коалиции наций, сопоставимых по силе, противостоят друг другу, расчеты такого рода обязательно будут близкими, так как отход одного потенциального члена или добавление неожиданного члена не может не повлиять на баланс сил, если не решающим образом. Поэтому в XVIII веке, когда принцы с легкостью меняли свои расстановки, такие расчеты часто были почти неотличимы от диких догадок. Следовательно, чрезвычайная гибкость баланса сил, обусловленная абсолютной ненадежностью союзов, заставляла всех игроков быть осторожными в своих действиях на шахматной доске международной политики и, поскольку риски трудно просчитать, рисковать как можно меньше. Во время Первой мировой войны все еще имело огромное значение, влияющее на конечный исход конфликта, останется ли Италия нейтральной или вступит в войну на стороне союзников. Именно осознавая эту важность, обе стороны прилагали большие усилия, соревнуясь в обещаниях территориального расширения, чтобы повлиять на решение Италии. Такая же ситуация тогда преобладала, в меньшей степени, даже в отношении такой относительно слабой державы, как Греция.

В последние годы этот аспект баланса сил претерпел радикальную трансформацию. Во время Второй мировой войны решения таких стран, как Италия, Испания или Турция, или даже Франция, присоединиться или не присоединиться к той или иной стороне были просто эпизодами, которые, конечно, приветствовались или боялись воюющими сторонами, но ни в коей мере даже отдаленно не могли превратить победу в поражение или наоборот. Диспропорция в силах государств первого ранга, таких как США, СССР, Великобритания, Япония и Германия, с одной стороны, и всех остальных государств — с другой, была уже настолько велика, что отпадение одного или присоединение другого союзника уже не могло переломить баланс сил и тем самым существенно повлиять на конечный исход борьбы. Под влиянием изменений в расстановке сил одна чаша весов могла несколько подняться, а другая опуститься еще больше, но все же эти изменения не могли изменить соотношение весов, которое было обусловлено значительным весом первоклассных держав.

Ни одной из них не нужно опасаться сюрпризов от реальных или потенциальных союзников. Диспропорция сил между крупными и мелкими державами настолько велика, что мелкие державы не только утратили способность склонить чашу весов — они также потеряли ту свободу передвижения, которая в прежние времена позволяла им играть столь важную и зачастую решающую роль в балансе сил. То, что раньше относилось лишь к относительно небольшому числу государств, таких как некоторые латиноамериканские страны в их отношениях с США и Португалия в ее отношениях с Великобританией, теперь относится к большинству, если не ко всем: они находятся в орбите одного или другого из двух гигантов, чье политическое, военное и экономическое превосходство может удерживать их там даже против их воли.

Это полная противоположность эпохе постоянно меняющихся союзов и новых комбинаций, требующих постоянной бдительности, осмотрительности и осторожности, классическим примером которой является восемнадцатый век. Эта эпоха продолжалась в течение девятнадцатого века и первых трех десятилетий двадцатого. Даже во время Второй мировой войны она играла важную роль, по крайней мере, в отношении предполагаемых действий основных воюющих сторон.

Сегодня ни Соединенным Штатам, ни Советскому Союзу не нужно оглядываться через плечо, как это было во время Второй мировой войны, чтобы перебежка одного крупного союзника или присоединение одного к другой стороне не нарушили баланс сил. Они также больше не обязаны подстраивать свою политику под желания сомневающихся союзников и требовательных нейтралов. Никакие подобные страхи и соображения не должны сдерживать их амбиции и действия; они, как редко бывало раньше, являются хозяевами своей собственной политики и своей собственной судьбы. Граница между двумя лагерями четко проведена, а вес тех немногих, кто еще может переступить через забор, настолько мал, что практически ничтожен, или, как в случае с Китаем и Индией, является вопросом будущего развития, а не заботой правящих кругов. Больше нет нейтралов, которые в качестве честных брокеров могли бы смягчать международные конфликты и способствовать их мирному урегулированию или же, лавируя между двумя лагерями и угрожая присоединиться к одному или другому в зависимости от обстоятельств, возводить эффективные барьеры на пути стремления к власти.

В великом состязании между Францией и Габсбургами, вокруг которого развивалась современная государственная система (по крайней мере, до «дипломатической революции» 1756 года, когда Франция вступила в союз с Габсбургами против Пруссии), Великобритания могла играть контролирующую и сдерживающую роль балансира, поскольку была достаточно сильна по сравнению с двумя соперниками и их союзниками, чтобы сделать вероятной победу той стороны, к которой она присоединилась. Так было во время наполеоновских войн и на протяжении XIX и начала XX веков. Сегодня дружба Великобритании уже не имеет решающего значения. Ее роль «держателя» баланса подошла к концу, оставив современную государственную систему без тех преимуществ сдерживания и умиротворения, которые она давала этой системе в прежние времена. Даже во время Второй мировой войны нейтралитет Великобритании или ее союз с Германией и Японией, а не с Организацией Объединенных Наций, легко мог означать для последней разницу между победой и поражением. Сейчас, учитывая вероятные тенденции в технологии ведения войны и распределение сил между Соединенными Штатами и Советским Союзом, вполне может оказаться, что позиция Великобритании в вооруженном конфликте между этими двумя державами не окажет решающего влияния на конечный результат. На метафорическом языке баланса сил можно сказать, довольно смешно, но не без истины, что если на российских весах лежит гиря в семьдесят единиц, то на американских весах — в сто, из которых семьдесят — это собственная сила Соединенных Штатов, десять — Великобритании, а остальное — одних фактических и потенциальных союзников. Таким образом, даже если убрать британский вес с американских весов и поместить его на российские, более тяжелые гири все равно будут находиться на американских весах.

Из сказанного выше следует, что снижение относительной мощи Великобритании и, как следствие, ее неспособность сохранить ключевую позицию в балансе сил не является изолированным явлением, связанным исключительно с Великобританией. Он является следствием структурных изменений, которые влияют на формирование баланса сил во всех его проявлениях. Поэтому невозможно, чтобы привилегированное и доминирующее место, которое Великобритания занимала в течение столь длительного времени, было отвоевано другой нацией.

Несомненно, что по сравнению с тем, что было до этой тридцатилетней войны, лицо мира изменилось во всех отношениях. Треть века назад мы жили во вселенной, где шесть или восемь великих наций, очевидно равных по силе, каждая из которых путем различных и подзаконных соглашений объединяла с собой другие, сумели установить равновесие повсюду, где менее сильные были относительно гарантированы, где международное право было признано, поскольку нарушитель столкнулся бы с коалицией моральных или материальных интересов, и где, в конечном счете, стратегия, задуманная и подготовленная с учетом будущих конфликтов, предполагала только быстрое и ограниченное разрушение.

Но циклон прошел. Можно провести инвентаризацию. Если принять во внимание крах Германии и Японии и ослабление Европы, то Советская Россия и Соединенные Штаты теперь единолично занимают первое место. Создается впечатление, что судьба мира, которая в современную эпоху поочередно улыбалась Священной Римской империи, Испании, Франции, Великобритании и Германскому рейху, наделяя каждого по очереди своего рода преимущественным положением, теперь решила разделить свою благосклонность надвое. Из этого решения вытекает фактор разделения, который заменил собой баланс прежних времен.

Кто же сможет восстановить равновесие, если не старый мир, между двумя новыми? Старая Европа, которая на протяжении стольких веков была проводником вселенной, в состоянии создать в мире, который стремится разделиться на две части, необходимый элемент компенсации и понимания.

Нации древнего Запада имеют своими жизненно важными артериями Северное море, Средиземное море, Рейн; они географически расположены между двумя новыми массами. Решив сохранить независимость, которая может оказаться под угрозой в случае пожара, они физически и морально притягиваются друг к другу. Обладая глобальной силой благодаря своим собственным ресурсам и ресурсам обширных территорий, которые связаны с ними судьбой, распространяя свое влияние и свою деятельность, каков будет их вес, если удастся объединить свою политику, несмотря на трудности, с которыми они сталкиваются на протяжении всей своей жизни.

Однако дело не только в слабости Франции по сравнению с Соединенными Штатами и Советским Союзом, которая лишает ее возможности выполнить эту задачу даже в большей степени, чем Великобританию.

Напротив, они глубоко вовлечены в них во всех трех отношениях. Ведь они одновременно являются полем боя и призом за победу в вооруженном противостоянии между Соединенными Штатами и Советским Союзом, они постоянно и жизненно заинтересованы в победе одной или другой стороны. И они не могут искать удовлетворения своих стремлений к власти нигде, кроме как на самом европейском континенте. Именно по этим причинам ни Франция, ни Европа в целом не могут пользоваться той свободой маневра, которую должен иметь «держатель» баланса, чтобы выполнять свою функцию.

Исчезновение колониальной границы

В этом обсуждении мы подходим к третьему изменению в структуре баланса сил, а именно к исчезновению колониальной границы. Баланс сил был обязан тем сдерживающим и умеренным влиянием, которое он оказывал в свой классический период, не только моральному климату, в котором он действовал, и его собственной механике, но и в значительной степени тому обстоятельству, что участвующим в нем нациям редко требовалось вкладывать всю свою национальную энергию в политическую и военную борьбу, в которой они участвовали друг с другом. Нации того периода стремились к власти через приобретение территории, которая тогда считалась символом и сутью национальной мощи. Попытка отнять землю у могущественного соседа была одним из методов обретения власти. Однако существовала гораздо менее рискованная возможность достижения этой цели. Такую возможность предоставляли широкие просторы трех континентов: Африки, Америки и части Азии, граничащей с Восточным океаном.

На протяжении всей истории существования баланса сил. Великобритания нашла в этой возможности главный источник своего могущества и отстранения от проблем, которые вовлекали другие нации в непрерывный конфликт. Испания растратила свои силы на использование этой возможности и тем самым вывела себя из борьбы за власть как силу, с которой нужно считаться. То, что для Великобритании и Испании было постоянной и важной проблемой, привлекло энергию других наций.

Пруссия, наконец, как поздно вошедшая в круг великих держав, должна была довольствоваться защитой и сохранением своего положения в качестве великой державы.

Кроме того, она была слишком слаба внутренне и находилась в слишком неблагоприятном географическом положении, чтобы думать о программе неограниченной экспансии. Даже после того, как Бисмарк добился преобладания прусской власти в Германии и преобладания немецкой власти в Европе, его политика была направлена на сохранение, а не на расширение этой власти.

В период между 1870 и 1914 годами стабильность статус-кво в Европе была прямым результатом, с одной стороны, рисков, подразумеваемых даже в малейшем движении на границах самих великих держав, и, с другой стороны, возможности изменить статус-кво в отдаленных регионах, не подвергаясь опасности всеобщего пожара. Как отмечает профессор Тойнби:

В центре [группы государств, образующих баланс сил] каждый шаг, который делает одно государство с целью собственного возвеличивания, ревниво отслеживается и ловко парируется всеми его соседями, а суверенитет над несколькими квадратными футами территории и несколькими сотнями «душ» становится предметом самого ожесточенного и упорного спора…. В легких обстоятельствах периферии довольно посредственный политический талант часто способен творить чудеса…. Владения Соединенных Штатов могут быть незаметно расширены прямо через Северную Америку от Атлантики до Тихого океана, владения России — через Азию от Балтики до Тихого океана, в эпоху, когда лучшая государственная мудрость Франции или Германии не в состоянии добиться неоспоримого владения Эльзасом или Позеном.

С объединением Германии завершилась консолидация великих национальных государств, и территориальные завоевания в Европе отныне могли осуществляться только за счет великих держав или их союзников. После этого в течение более чем четырех десятилетий великие вопросы мировой политики были связаны с африканскими названиями, такими как Египет, Тунис, Марокко, Конго, Южная Африка, а также с дряхлеющими азиатскими империями Китая и Персии. В результате этих проблем возникали локальные войны — Русско-японская война 1904—05 годов, Русско-турецкая и Итало-турецкая войны. Но следует отметить, что во всех этих войнах одна из великих держав снова воевала с державой, которую можно назвать «периферийной», державой, которая была либо предполагаемым противником экспансии первой, либо, как в исключительном случае с Японией, внешним конкурентом. Ни в одном случае для великой державы не было необходимости брать в руки оружие против другой великой державы, чтобы расширить свою экспансию на пространства Африки и Азии.

Политика компенсаций могла здесь действовать с максимальным успехом, так как существовало столько политических возможностей, что можно было компенсировать себя и побудить других сделать то же самое. Всегда существовала возможность компромисса без ущерба для жизненно важных интересов, отступления с сохранением лица, уклонения и отсрочки.

И все же важно, что самый постоянный и самый взрывоопасный из великих вопросов того периода, хотя и находился на периферии круга великих держав, был ближе к нему географически и оказывал более непосредственное влияние на распределение политической и военной мощи внутри него, чем любой другой из великих вопросов той эпохи. Этот вопрос заключался в том, как распределить наследство европейской части Турецкой империи, называемое также Балканским вопросом. Из него возникло пламя Первой мировой войны. Балканский вопрос, как никакой другой вопрос того периода, мог привести к открытому конфликту между великими державами — тем более что жизненные интересы одной из них, Австрии, были напрямую затронуты национальными устремлениями Сербии. Однако сомнительно, что такой исход был неизбежен. Можно даже утверждать, что если бы другие великие державы, особенно Германия, решали Балканский вопрос в 1914 году так, как они это успешно сделали на Берлинском конгрессе в 1878 году, то есть с учетом его периферийного характера, Первой мировой войны вполне можно было бы избежать.

Когда Бисмарк в 1876 году заявил, что, с точки зрения интересов Германии, Балканы не стоят «добрых костей одного померанского мушкетера», он решительно подтвердил периферийный характер Балканского вопроса с точки зрения политических и военных интересов Германии. Пообещав в июле 1914 года поддержать любые шаги Австрии против Сербии, германское правительство сделало прямо противоположное, причем без веской причины. Германия отождествила себя с австрийским интересом в прострации Сербии, как со своим собственным, в то время как Россия отождествила себя с защитой Сербией своей независимости. Таким образом, конфликт на периферии европейской государственной системы трансформировался в борьбу, которая угрожала повлиять на общее распределение власти внутри этой системы.

Торговаться стало невозможно, если это не был торг за собственные жизненно важные интересы. Уступки за чужой счет не могли быть сделаны, потому что отождествление собственных интересов с интересами более мелких вовлеченных наций превратило уступки за явный счет других в уступки за свой собственный счет. Конфликт не мог быть отложен, потому что, как мы видели, большинство великих держав опасались, что отсрочка приведет к усилению выдры для вооруженного конфликта, который, как считалось, был неизбежен. Ибо, как только эти вопросы были перенесены подростками с периферии в центр обсуждения великих держав, пути им не было: не было пустого пространства, в которое можно было бы ступить, чтобы решить проблему.

То, что произошло в июле 1914 года, по крайней мере, частично благодаря просчетам дипломатии, сегодня привело к неизбежному результату — структурному изменению баланса сил. В период, предшествовавший Первой мировой войне, великие державы имели возможность разрядить свое соперничество на собственных границах до границы с другими странами.

Сказать, что в этот период существовала периферия политически пустых пространств, значит просто отрицательно сказать, что в этот период баланс сил был количественно и качественно ограничен географическими рамками. По мере того, как баланс сил становится всемирным с его основными весами на трех различных континентах, американском и евразийском, дихотомия между кругом великих держав и его центром, с одной стороны, и его периферией и пустыми пространствами за его пределами, с другой, должна по необходимости исчезнуть. Периферия баланса сил теперь совпадает с конинами Земли. Ранее пустые пространства лежат на востоке и западе, севере и юге, на полюсах и в пустынях, на суше, на воде и в воздухе, вдоль путей, по которым две сверхдержавы должны приближаться друг к другу для дружеских или враждебных контактов. В эти пространства два оставшихся великих соперника на международной арене влили свою силу, политическую, военную и экономическую, превратив эти пространства в два великих блока, которые граничат друг с другом и противостоят друг другу на четырех углах Земли.

Потенциальные возможности двухблоковой системы

Они могут наступать и встретиться в том, что, вероятно, будет боем, или они могут отступить и позволить другой стороне продвинуться на то, что для них является драгоценной землей. Эти разнообразные и разносторонние маневры, с помощью которых хозяева баланса сил пытались либо вообще избежать вооруженных конфликтов, либо, по крайней мере, сделать их краткими и решительными, но ограниченными по масштабам, союзы и контрсоюзы, смена альянсов в зависимости от того, откуда может исходить большая угроза или лучшая возможность, отстранение и отстранение вопросов, отклонение соперничества от открытого фронтира — вот что такое «пм».

Если раньше война рассматривалась, согласно классическому определению, как продолжение дипломатии другими средствами, то теперь искусство дипломатии превратилось в разновидность военного искусства. Иными словами, мы живем в период «холодной войны», когда цели войны преследуются, пока что, не насильственными средствами. В такой ситуации особые качества дипломатического ума бесполезны, так как им нечем оперировать, и поэтому их вытесняет военный тип мышления. Баланс сил, если он нарушен, может быть восстановлен только увеличением военной мощи слабой стороны. Однако, поскольку в этой картине нет никаких важных переменных, кроме врожденной силы самих двух гигантов, любая из сторон должна опасаться, что временно более сильный соперник использует свое превосходство для устранения угрозы с другой стороны путем сокрушительного военного и экономического давления или войны на уничтожение.

Таким образом, по мере приближения к середине XX века международная ситуация сводится к примитивному зрелищу двух гигантов, с настороженной подозрительностью наблюдающих друг за другом. Они прилагают все усилия, чтобы максимально увеличить свой военный потенциал, поскольку это все, на что они могут рассчитывать. Оба готовятся нанести первый решающий удар, потому что если один не нанесет его, то может нанести другой. Таким образом, сдерживать или быть сдерживаемым, завоевывать или быть завоеванным, уничтожать или быть уничтоженным становятся девизами новой дипломатии.

То, что таково сегодня политическое состояние мира, не обязательно вытекает из механики нового баланса сил. Изменившаяся структура баланса сил сделала враждебное противостояние двух гигантских силовых блоков возможным, но не сделала его неизбежным. Напротив, новый баланс сил — это механизм, который содержит в себе потенциал как для неслыханного добра, так и для беспрецедентного зла. Какой из этих потенциалов будет реализован, зависит не от механики баланса сил, а от моральных и материальных сил, которые используют этот механизм для реализации своих целей.

Нужно всегда помнить о том зле, которым государство должно платить внутри и вне себя за свои великие завоевания, о том, что эти завоевания не приносят плодов, о том риске, которому подвергается человек, предпринимая их, и, наконец, о том, как тщетны, как бесполезны, как недолговечны великие империи и к каким разрушениям они приводят при падении.

Но поскольку нельзя надеяться, что власть, превосходящая все остальные, раньше времени не злоупотребит этим превосходством, мудрый и справедливый князь не должен оставлять своим преемникам, которые, судя по всему, менее умеренны, чем он, постоянный и жестокий соблазн слишком выраженного превосходства. Для блага своих преемников и своего народа он должен ограничиться своего рода равенством.

Распределение сил отчетливо напоминает распределение сил, которое существует сейчас, по мере приближения к середине двадцатого века, между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Это потенциальное равновесие с перевесом на стороне Соединенных Штатов. Благоприятные результаты, которые предполагал французский философ, однако, не сопровождали это потенциальное равновесие между Соединенными Штатами и Советским Союзом, и, похоже, они не материализуются в обозримом будущем. Причину следует искать в характере современной войны, которая под влиянием националистического универсализма и современных технологий претерпела далеко идущие изменения. Именно здесь мы находим пятое и последнее из фундаментальных изменений, которые отличают мировую политику середины XX века от международной политики предыдущих эпох.

Тотальная война

Мы уже отмечали, что война в наше время стала тотальной в четырех различных отношениях: в отношении (i) доли населения, полностью отождествляемого в своих эмоциях и убеждениях с войнами своей нации, (2) доли населения, участвующего в войне, (3) доли населения, пострадавшего от войны, и (4) цели, преследуемой войной. Когда Фенелон писал в начале восемнадцатого века, война была ограничена во всех этих отношениях и была такой с самого начала существования современной государственной системы.

Возьмем в качестве крайнего примера такого типа ограниченной войны итальянские войны четырнадцатого и пятнадцатого веков. В этих войнах участвовали в основном наемники, которые, поскольку их интересы были в основном финансовыми, не стремились погибнуть в бою или подвергать себя такому риску, убивая слишком много своих врагов. Более того, €ondQUim, лидеры противоборствующих армий, не были заинтересованы в сохранении своих солдат, поскольку солдаты составляли их оборотный капитал. Они вложили деньги в свои армии и хотели, чтобы они оставались действующими предприятиями. Кондотьеры также не хотели убивать много вражеских солдат, поскольку пленных можно было продать за выкуп или нанять в качестве солдат для своей собственной армии, но после убийства их нельзя было использовать в финансовых целях. Кондотьеры не были заинтересованы в решающих сражениях и войнах на уничтожение, поскольку без войны и без врага не было работы. Как следствие, эти итальянские войны в значительной степени состояли из искусных маневров и тактических ухищрений, чтобы заставить врага сдать позиции и отступить, теряя пленных, а не раненых или убитых. Таким образом, Макиавелфи может сообщить о ряде событий пятнадцатого века.

Сражения, некоторые из которых имели большое историческое значение, в которых либо вообще никто не погиб, либо погиб только один человек, и тот не от действий противника, а случайно.

Возможно, рассказ Макиавелли преувеличен, и итальянские войны четырнадцатого и пятнадцатого веков могли быть примерами традиционной войны, но не может быть никаких сомнений в том, что эти войны были проявлениями типа ограниченной войны, который преобладал, за единственным значительным исключением Религиозных и Наполеоновских войн, на протяжении всей современной истории вплоть до Первой мировой войны. Один из великих полководцев восемнадцатого века, маршал Сакса, провозгласил тот же принцип ведения войны, которым руководствовались кондотьеры четырнадцатого и пятнадцатого веков, когда он сказал: «Я вовсе не сторонник сражений, особенно в начале войны. Я даже убежден, что умелый генерал может вести войну всю свою жизнь, не будучи вынужденным давать сражения». А на рубеже веков Даниэль Дефо, автор «Робинзона Крузо», заметил: «Сейчас часто случается, что армии по пятьдесят тысяч человек с каждой стороны держатся на расстоянии друг от друга, проводят целую кампанию, уклоняясь, или, как это принято называть, наблюдая друг за другом, а затем уходят в зимние кварталы».

С другой стороны, когда эта эпоха ограниченной войны подошла к концу. Маршал Фош в лекциях, прочитанных в 1917 году во французском военном колледже, подвел итог старой и новой тотальной войне:

Воистину началась новая эра национальных войн, которые должны были поглотить все ресурсы нации, которые должны были быть направлены не на династические интересы, не на завоевание или владение провинцией, а на защиту или распространение философских идей в первую очередь, принципов независимости, единства, нематериальных преимуществ различного рода впоследствии. Они были призваны выявить интересы и способности каждого солдата, воспользоваться чувствами и страстями, никогда ранее не признававшимися в качестве элементов силы…. С одной стороны: интенсивное использование человеческих масс, охваченных сильными чувствами, поглощающих каждую деятельность общества и соответствующих их потребностям материальных частей системы, как укрепления, использование земли, вооружение, лагеря и т. д.

С другой стороны, со стороны 18го века: регулярное и методичное использование этих материальных частей, которые стали основой различных систем, конечно, меняющихся со временем, но всегда направленных на контроль использования войск, чтобы сохранить армию.

Война всего населения

То, что в новый век войн массы отдельных граждан полностью идентифицируют себя с войнами, в которых участвует их страна, поразительно иллюстрируется двумя факторами, один из которых моральный, а другой эмпирический.

Моральный фактор — это возрождение в двадцатом веке доктрины справедливой войны, то есть различия между воюющими сторонами, чье участие в войне оправдано этикой и правом, и теми, кто не считается имеющим юридическое и моральное право брать в руки оружие. Эта доктрина доминировала в Средние века, но с приходом к власти современной государственной системы она была выхолощена до предела. Как отметил профессор Баллис, говоря о развитии доктрины в XVI веке: «Понятие средневековых школьников о справедливой войне — вина на одной стороне и праведность на другой — практически исчезло. На его место пришла идея о том, что государь должен вести войну как обвинитель и как судья». В результате новая доктрина «с помощью казуистики расширила возможности для признания практически любого вида войны справедливой».

На протяжении всего периода ограниченных войн различие между справедливой и несправедливой войной оставалось в лучшем случае двусмысленным и было окончательно отброшено в XIX веке, когда война рассматривалась как простой факт, ведение которого подчинялось определенным моральным и юридическим правилам, но которым все государства имели юридическое и моральное право пользоваться по своему усмотрению. С этой точки зрения, война была инструментом национальной и, в большей степени, династической политики, который использовался попеременно или одновременно с дипломатией, по усмотрению правительства.

Для народных масс идентифицировать себя с такой войной было явно нелегко. Для такой идентификации была необходима моральная проблема, ради защиты или достижения которой должна была вестись война. Другими словами, война должна была быть справедливой со своей стороны и несправедливой со стороны, чтобы вызвать моральный энтузиазм в пользу своего дела и враждебную пассию против врага. Возможно, солдаты и пруссы готовы пожертвовать своей жизнью ради этой справедливости, но не граждане-оруженосцы. Нации в войнах, как в немецкой и итальянской.

Ни от наемников, ни от бездельников, призванных на военную службу, ни от похищенных хороших людей, которые составляли рядовой состав армий в период ограниченных войн, нельзя было ожидать, что их будут вдохновлять моральные и идеальные соображения. Их главный интерес — избежать сражения и остаться в живых — совпадал с желанием их лидеров сохранить финансовые вложения и низкие риски, пытаясь выиграть войну путем маневрирования, а не сражения. При Фридрихе Великом две трети прусской армии были набраны из иностранных наемников. Треть прусской армии, противостоявшей армиям Пшахской революции в 1792 году, по-прежнему состояла из наемников, и ее неумелое маневрирование, направленное в первую очередь на избежание сражения, вполне соответствовало духу ее солдат, которые не знали, за или против чего они сражаются. «Французская система воинской повинности, — говорил герцог Веллингтон, говоря о французской и английской армиях того периода, — собирает вместе прекрасные образцы всех классов; наша армия состоит из отбросов земли — просто отбросов земли».

В период ограниченной войны дезертирство не только отдельных людей, но и целых подразделений было обычным явлением. Наемник или армия наемников служили одному нанимателю весной, а другому — осенью, в зависимости от ожидаемой выгоды. Если его контракт был заключен только на один боевой сезон, то такая процедура была совершенно обычной, однако, если он был недоволен зарплатой и условиями труда у своего прежнего хозяина, то не решался следовать ему в отношении договорных обязательств.

Особенно эффективно в трудовых спорах такого рода было то, что контингент наемников искал другого работодателя непосредственно перед битвой или во время осады. Так, в 1521 году при осаде Пармы три тысячи итальянцев дезертировали из французской армии и перешли на другую сторону. В октябре 1521 года швейцарский контингент французской армии в Италии в течение нескольких недель был сокращен за счет дезертирства с двадцати тысяч до шести тысяч человек. Весной следующего года новый контингент швейцарцев объявил забастовку за день до битвы при Бикокке, практически диктуя французам план сражения, в результате чего атака швейцарцев была отбита, а битва проиграна. В противоположном лагере во время того же сражения немецкий контингент, как сообщается, требовал жалованья за организацию оминтскрата, ни один из которых не был отбит.

Общее презрение, с которым относились к армиям такого рода, было соизмеримо с их моралью. Они были, по словам современника Фридриха Великого, не воодушевлены ни духом патриотизма, ни преданностью своему принцу. Их удерживала вместе только железная дисциплина и перспектива вознаграждения, и, учитывая их социальное происхождение, социальный престиж и характер войн, которые они вели, иначе и быть не могло.

Для того чтобы иметь армию, способную полностью отождествлять себя с причиной войны, необходимо иметь причину, способную объединить за собой большие массы людей, и армию, однородную с точки зрения этой причины. Когда протестанты и католики воевали друг с другом из-за вопроса о том, чья религия должна преобладать, объединяющая причина и масса, способная быть объединенной под этой причиной, материализовались. Когда в период ограниченных военных действий войны велись за престолонаследие, обладание провинцией или городом, или за славу монарха, эти две предпосылки были налицо для той части долговечности, которая считала военную службу монарху своей наследственной привилегией, но ни для кого другого. С защитой французским народом революционных свобод против иностранной агрессии у однородной армии вновь появилось дело, которому она могла быть предана и за которое готова была умереть. Французский закон 1793 года, сделавший военную службу обязательной для всех трудоспособных мужчин в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, стал первым законодательным признанием нового характера войны.

Хотя даже армия, созданная на основе всеобщей военной службы, может не отождествлять себя полностью с причиной войны, которую она ведет, можно с уверенностью сказать, что, как правило, только такая армия будет полностью способна к этому отождествлению. Поэтому не случайно, что период ограниченной войны совпадает с морально безразличной сссрской войной, которую вели разнородные армии, чьей главной объединяющей силой было принуждение, любовь к приключениям и деньгам, в то время как, с другой стороны, тотальная война неизбежно связана с вооруженной нацией, проникнутой убеждением в справедливости войны, которую она ведет.

И Франция революции, и Пруссия освободительной войны использовали воинскую повинность как инструмент национального духа против иностранной агрессии, первая — против Пруссии старого режима, вторая — против Франции наполеоновского империализма.

Войны по общей численности населения

Когда в ХХ веке характер войны вновь меняется и ее цель трансформируется из национального освобождения и объединения в националистический универсализм, участие населения в войне соответственно расширяется. Теперь призываются не только трудоспособные мужчины, но, в тоталитарных странах, также женщины и дети. В нетоталитарных странах вспомогательные услуги женщин — Wacs, Waves и тому подобное — требуются на добровольной основе. Однако везде все производительные силы нации направлены на ведение войны. Если в период ограниченных войн война мало волновала население в целом, на которое она влияла в основном через увеличение налогов, то войны двадцатого века стали делом каждого, не только в смысле националистической идентификации, но и в смысле военного или экономического участия.

В этом развитии виноваты два фактора: увеличение размеров армий и механизация войны. В двадцатом веке размер армий увеличился в несколько раз, как абсолютно, так и по отношению к общей численности населения. В шестнадцатом, семнадцатом и восемнадцатом веках численность армий, хотя и неуклонно росла, исчислялась десятками тысяч. В наполеоновских войнах численность некоторых армий достигала нескольких сотен тысяч человек. В Первой мировой войне армии впервые перешагнули миллионный рубеж, а во Второй мировой войне численность военных формирований превысила десять миллионов человек.

Поскольку во Второй мировой войне вооруженные силы великих военных держав, таких как Германия, Советский Союз и Соединенные Штаты, превышали десять миллионов человек, численность гражданского населения, обеспечивающего каждую из них оружием, транспортом, связью, одеждой и питанием, должна была со значительным отрывом превышать сто миллионов. Таким образом, современная война действительно стала войной всего населения.

Война против всего населения

Война стала тотальной не только в том смысле, что каждый является потенциальным участником войны, но и в том смысле, что каждый является потенциальной жертвой войны. Сравнительные цифры потерь в войне, пусть и ненадежные в деталях, красноречиво говорят об этом. Если взять Францию как нацию, которая в современной истории регулярно участвовала в великих войнах эпохи, и взять в качестве примера процент, рассчитанный по десятилетиям, населения Франции, убитых или раненых на войне с 1630 по 1919 год, то мы обнаружим, что с 1630 по 1789 год, начало Французской революции, максимум составляет 0,58, минимум — 0,01 процента. Если показатели за оставшуюся часть девятнадцатого века вписываются в общую картину, представленную всем периодом, то показатель за второе десятилетие двадцатого века, период Первой мировой войны, поднимается до исторического максимума — 5,65 %. Важно также отметить, что в то время как весь период с 1630 по 1829 год только в одном десятилетии, 1720—29, не было военных потерь вообще, только в XIX веке, веке колониальной экспансии, таких десятилетий пять.

Аналогичная картина наблюдается и при рассмотрении цифр смертности на военной службе по векам. Данные по Великобритании демонстрируют типичную картину: спад в девятнадцатом веке и резкий рост в двадцатом. Соответствующие цифры по Франции показывают резкий рост в восемнадцатом и отсутствие спада в девятнадцатом веке, что объясняется прерыванием режима ограниченной войны наполеоновскими войнами.

Число гражданских лиц, убитых немцами только в результате мер по преднамеренному уничтожению, оценивается почти в двенадцать миллионов. Французский рекорд в 5,63 процента от общего числа убитых и раненых в Первой мировой войне не был даже приближен Францией во Второй мировой войне из-за относительно незначительной роли, которую она играла в военных операциях. Но этот рекорд оставил далеко позади Советский Союз, потерявший во Второй мировой войне убитыми и ранеными около 10 процентов всего населения, то есть почти вдвое больше французских потерь в Первой мировой войне. Таким образом, тенденция к огромному росту разрушительности современной войны, о которой свидетельствуют цифры Первой мировой войны, продолжилась во Второй в ускоренном темпе. Изобретение новых разрушительных методов ведения войны, либо вообще не применявшихся в предыдущих мировых войнах, таких как бактериологическая война, либо применявшихся лишь в небольших масштабах, таких как отравляющий газ, управляемые ракеты и атомные бомбы, похоже, гарантирует продолжение и дальнейшее ускорение этой тенденции.

Механизация военных действий

Невероятно возросшая разрушительность войны двадцатого века, как для комбатантов, так и для гражданского населения, является результатом механизации войны. Ее влияние в этом отношении двояко: способность уничтожать беспрецедентное количество врагов с помощью одной операции или ускоренного применения оружия, а также способность делать это на больших расстояниях. Оба направления развития начались в XIV веке с изобретения пороха и его использования для артиллерии. Но только в конце девятнадцатого века эти процессы значительно ускорились, и только наше время стало свидетелем такого огромного ускорения этих тенденций, которое равносильно революции в технологии войны.

В восемнадцатом веке это презрение, возможно, не было совсем неоправданным ввиду чрезвычайной медлительности заряжания, неточности прицеливания и ограниченной дальности стрельбы (максимум 2 000 ярдов). Однако девятнадцатый век стал свидетелем прогресса в скорострельности и дальнобойности огнестрельного оружия, который предвосхитил революцию двадцатого. Если, например, в 1850 году количество пуль, выпущенных из гладкоствольного ружья тысячей человек за одну минуту, составляло 500, а дальность стрельбы была примерно такой же, как у мушкета XVI, XVII и XVIII веков, то есть менее 300 ярдов, то для игольчатого ружья соответствующие цифры составляют 1 000 выстрелов и 2 200 ярдов; для модели 1866 года — 2000 выстрелов и 2700 ярдов; для модели 1886 года — 6000 выстрелов и 3800 ярдов; а для револьверной винтовки с зарядным устройством 1913 года — 10000 выстрелов и 4400 ярдов. С 1850 по 1913 год скорострельность возросла в двадцать раз, а дальность стрельбы увеличилась в шестнадцать раз. И все же сегодня у нас есть пулеметы, стреляющие по 1000 патронов в минуту, делающие 1 000 000 на тысячу человек там, где в J913 году было всего 10 000, и даже полуавтоматические плечевые винтовки, такие как «Гаранд», способны делать 100 прицельных выстрелов в минуту, то есть в десять раз больше, чем самое скорострельное стрелковое оружие 1913 года.

Насколько велик был прогресс в этом отношении между 1850 и 1913 годами, и насколько ошеломляющим он был между 1913 и 1938 годами, становится очевидным из сравнения с медленным прогрессом, достигнутым между 1550 и 1850 годами. В середине XVI века дальность стрельбы из ручной пушки составляла около ста ярдов, а один выстрел в две минуты был наилучшей достижимой скорострельностью. Если в Первой мировой войне максимальная дальность стрельбы тяжелой артиллерии — при большой неточности прицеливания и чрезмерном износе орудия, которое изнашивалось максимум после тридцати выстрелов — не превышала 76 миль (достигалась только немецкими сорокадвухсантиметровыми орудиями), то на момент написания этой книги доступны ракеты, то есть контейнеры со взрывчаткой, движущиеся на собственной тяге, с дальностью 250 миль. Дальность полета полностью загруженного бомбардировщика, способного вернуться на свою базу после выполнения задания, составляла около 1500 миль в конце Второй мировой войны и с тех пор увеличилась до более чем 2000 миль. Таким образом, если на рубеже максимальное расстояние, на котором мог атаковать точку на вражеской территории, составляло несколько миль, то во время Первой мировой войны оно увеличилось до 76 миль для артиллерии и нескольких сотен миль для легкой артиллерии.

Однако если рассматривать дальность полета самолета не с точки зрения его способности возвращаться в точку отправления, а в абсолютном выражении, то дальность полета становится беспредельной. Ибо максимальная дальность полета самолета на момент написания статьи составляет 10 000 миль, т. е. нет ни одной точки, до которой нельзя было бы добраться по воздуху из любого места, откуда самолет не вернулся бы на свою базу.

Следовательно, американский или российский самолет, даже работающий в менее чем оптимальных условиях и несущий значительный груз бомб, способен сбросить свой груз на любой крупный город другой страны или, если на то пошло, любой страны. Таким образом, война в середине двадцатого века стала тотальной, поскольку практически вся Земля может стать театром военных действий любой страны, полностью оснащенной техническими инструментами века.

Расширение спектра орудий войны на всю землю может много или мало значить для характера современной войны и ее влияния на современную мировую политику в зависимости от того, идет ли увеличение разрушительности войны в ногу с увеличением спектра ее оружия. Благодаря огромному увеличению разрушительности, которое фактически произошло в течение этого столетия и, в особенности, в его пятом десятилетии, современная война превратила потенциальные возможности всего спектра своего оружия в реальность войны.

До изобретения артиллерии и за исключением морской войны, одна военная операция одного человека в принципе была способна уничтожить не более одного врага. Один удар мечом, один выпад киярой или пикой, один выстрел из мушкета в лучшем случае давали одного выбывшего из строя противника. Первый шаг к механизации, сделанный в конце Средневековья, когда в военных действиях стали использовать порох, поначалу не увеличил соотношение один к одному между военной операцией и уничтоженным противником. Скорее наоборот. Заряжание и стрельба из раннего мушкета, например, требовали до шестидесяти различных движений, выполняемых, как правило, более чем одним человеком, а прицеливание было настолько плохим, что лишь небольшой процент выстрелов попадал в цель, устраняя одного человека. Что касается пушки, то для приведения ее на позицию и заряжания требовалось огромное количество людей, а плохое прицеливание сводило на нет большую часть этих коллективных усилий. Однако, когда выстрел попадал в цель, жертвы одного выстрела в лучшем случае исчислялись едва ли большим числом людей.

Несколько человек, сбросивших одну атомную бомбу в конце Второй мировой войны, вывели из строя более ста тысяч врагов. Если атомные бомбы будут становиться все мощнее, а защита останется такой же бессильной, как и сейчас, то число потенциальных жертв одной атомной бомбы, сброшенной над густонаселенным регионом, будет исчисляться миллионами. Возможности массового уничтожения, присущие баакриологической войне, превосходят даже возможности усовершенствованной атомной бомбы, поскольку одна или несколько стратегически размещенных единиц бактериологического материала могут легко вызвать эпидемию, охватив неограниченное число людей.

Однако оружие, способное уничтожить миллионы людей в любой точке земного шара, не может сделать ничего большего и в этом смысле является лишь негативным элементом в военно-политической схеме. Они могут на время сломить волю врага к сопротивлению, но сами по себе они не могут завоевать и удержать завоеванное<5>. Чтобы воспользоваться плодами тотальной войны и превратить их в постоянные политические завоевания, необходима механизация транспорта и коммуникаций.

Действительно, нигде механический прогресс за последние десятилетия не был столь ошеломляющим, как в отношении легкости и скорости транспорта и коммуникаций. Можно с уверенностью сказать, что прогресс, достигнутый в этом отношении в первой половине двадцатого века, превосходит прогресс за всю предыдущую историю. Было замечено, что тринадцать дней, которые потребовались сэру Роберту Пилю в 1834 году, чтобы поспешить из Рима в Лондон, чтобы присутствовать на заседании кабинета министров, были практически идентичны времени, отведенному римскому чиновнику на то же путешествие семнадцатью веками ранее. Наилучшая скорость передвижения по суше и морю на протяжении всей зафиксированной истории до середины девятнадцатого века составляла десять миль в час, что редко достигалось на суше. В начале двадцатого века железные дороги увеличили скорость передвижения по суше до шестидесяти пяти миль в час на самом быстром поезде, что в шесть с половиной раз больше, чем на протяжении всей истории человечества. Пароходы увеличили скорость передвижения по морю до тридцати шести миль в час, что в три с половиной раза больше максимального показателя. Сегодня максимальная скорость самолета, на которой можно путешествовать в оптимальных условиях, составляет от шестисот до шестисот миль в час, то есть в десять и двадцать раз больше, чем лучшие путешествия за четыре десятилетия до нашей эры, и в шестьдесят раз больше, чем чуть больше века назад.

Значение механического прогресса для путешествий, то есть перевозки людей, практически идентично его значению для перевозки товаров, так как механические средства в обоих случаях практически одинаковы. Единственное различие может быть найдено в еще большей быстроте механического развития наземного транспорта товаров из-за его более низкой отправной точки. Хотя сегодня товары могут перевозиться так же быстро, как и люди, за исключением самых тяжелых грузов на максимальных скоростях, до изобретения железной дороги ограничения пространства и мощности накладывали большие ограничения на скорость наземной транспортировки грузов, чем людей. Так, введение железных дорог в Германии до середины девятнадцатого века увеличило скорость перевозки грузов в восемь раз, в то время как соответствующее увеличение для людей было едва ли более чем пятикратным.

Однако соответствующее развитие несравненно более стремительно в области устных и письменных коммуникаций. Здесь механический прогресс намного опередил прогресс в области транспортировки людей и товаров. До изобретения в XIX веке телеграфа, телефона и подводного кабеля скорость передачи устных или письменных сообщений была идентична скорости передвижения. Иными словами, единственным способом передачи таких сообщений, помимо видимых сигналов, были обычные средства передвижения. Эти изобретения сократили скорость передачи таких сообщений с дней и недель до часов. Радио и телевидение сделали передачу мгновенной.

Тогда средства коммуникации были немеханическими, а если и механическими, то строго индивидуализированными и, следовательно, децентрализованными. Новости и идеи могли передаваться только из уст в уста, письмами или через печатный станок, который один человек мог установить у себя дома. В этой области, таким образом, потенциальный завоеватель мира должен был конкурировать на равных с неограниченным числом соперников. Он мог посадить своих соперников в тюрьму или приговорить их к смерти, если ему удавалось их вычислить и задержать. Но он не мог заглушить их голоса, обладая монополией или почти монополией на сбор и распространение новостей, прессы, радио и кинематографа. Девятнадцать веков назад святой Павел мог ходить из города в город и писать письма коринфянам и римлянам, распространяя Евангелие, что было почти всем, что могли сделать представители религии Римской империи, а когда его казнили, он оставил тысячи учеников, которые делали то же, что и он, во все более эффективной и широкомасштабной конкуренции с представителями государства. Что мог бы делать святой Павел в завтрашней мировой империи без газеты или журнала, чтобы печатать его послания, без радио, чтобы передавать его проповеди, без кинохроники и телевидения, чтобы держать его образ перед публикой, возможно, без почтового отделения, чтобы передавать его письма, и уж точно без разрешения пересекать государственные границы?

Средства насилия, как мы уже отмечали, в прежние времена были в основном немеханическими и всегда индивидуализированными и децентрализованными. Здесь же будущий основатель мировой империи встречал своих будущих подданных, за исключением превосходной организации и подготовки, на фокусе приблизительного равенства. У каждой из сторон было практически одинаковое оружие, которым можно было резать, колоть и стрелять. Завоеватель, чтобы сохранить свою империю, должен был добиться невозможного, установив повсюду абсолютное превосходство организованной силы над всеми возможными противниками. Таким образом, ингалитанты Мадрида смогли 3 мая 1808 года поднять против завоевателя FroKh много оружия, которое тот имел в своем распоряжении, и изгнать его из страны. Сегодня правительство мировой империи, получив по радио информацию о подобной ситуации, в течение нескольких часов вышлет эскадрилью бомбардировщиков.

Таким образом, враг, если он не был побежден в одной кампании и не потерял надежду на восстановление, получал шанс подготовиться к новой кампании в следующем боевом сезоне. Война, таким образом, напоминала боксерский поединок, в котором перерывы после каждого раунда были достаточно длинными, чтобы гарантировать возвращение более слабого противника, если он не был сбит с ног до потери сознания. В таких обстоятельствах думать о завоевании мира было бы чистой глупостью, поскольку работу по завоеванию, проделанную в одном боевом сезоне, нужно было в значительной степени переделать в следующем. Поскольку победа была результатом не столько завоевания и уничтожения, сколько сравнительно большего истощения побежденных, даже победитель не обладал ресурсами, необходимыми для того, чтобы каждую весну принимать новых врагов, пока не завоюет весь мир.

Однако, даже если бы он был достаточно дерзок, чтобы начать путь к завоеванию мира, он не смог бы далеко уйти. Не имея возможности поддерживать фактическое превосходство в вооруженной силе на завоеванных территориях, он постоянно сталкивался бы с вероятностью восстаний, подготовленных и осуществленных без его своевременного предупреждения. Медленность коммуникаций и технические трудности транспортировки сделали бы невозможным для потенциального завоевателя мира закрепить то постоянное завоевание, которое Ик мог бы сделать. Чем дальше он расширял границы своей империи, тем выше была бы вероятность его падения. Когда в 1812 году наполеоновская империя достигла зенита своего могущества, она также, как никогда ранее, была близка к распаду. Пока Наполеон сражался на окраинах своих владений, оттесняя их все дальше от французских источников своей власти, жертвы его завоеваний могли готовиться за его спиной к освобождению. Когда они нанесли удар, опираясь на невостребованные и непокоренные ресурсы Великобритании и России, основная масса наполеоновских войск находилась далеко и должна была быть возвращена на место восстания вопреки зимнему сезону и с огромными потерями.

Таким образом, завоевание, совершенное однажды, остается навсегда, с точки зрения технологических возможностей и, конечно, исключая ошибки правительства, внешнюю помощь со стороны превосходящих сил или политические и военные непредвиденные обстоятельства внутри империи. При таких условиях народ, однажды покоренный, останется покоренным, поскольку у него больше нет средств для восстания, и есть шанс, что завоеватель, монопольно контролируя средства связи, лишит его и желания восстать. Ибо, как сказал Эдмунд Берк: «Позвольте нам только позволить любому человеку рассказывать нам свою историю утром и вечером в течение двенадцати месяцев, и он станет нашим господином».

Сегодня никакие технологические препятствия не стоят на пути к созданию всемирной империи, если правящая нация способна сохранить свое превосходство в технологических средствах господства. Нация, обладающая монополией на атомную энергию и основные средства транспорта и связи, может завоевать мир и держать его в повиновении, если она способна сохранить эту монополию и контроль. Прежде всего, он сможет сформировать у граждан своей мировой империи однообразную покорность, образцы которой дали нам тоталитарные общества недавнего прошлого и настоящего. При условии достаточно эффективного правительства, воля к восстанию будет в лучшем случае рассеянной, и в любом случае она не будет иметь политического и военного значения. Во-вторых, любая попытка восстания встретит быструю реакцию превосходящих сил и, таким образом, будет обречена на провал с самого начала. Наконец, современные технологии позволяют распространить контроль над разумом и действиями на любой уголок земного шара, независимо от географии сословия. Тотальная механизация, тотальная война и тотальное господство

Этот анализ механизации современной войны и ее военно-политических последствий был бы некомпетентным, если бы не касался общей механизации западной культуры, одним из проявлений которой является механизация войны. Ибо без этой всеобщей механизации современные нации никогда бы не смогли вывести в поле массовые армии и обеспечить их провиантом и оружием. Тотальная война предполагает тотальную механизацию, а война может быть тотальной только в той степени, в какой механизация наций, ведущих ее, является тотальной.

От начала истории до американской войны и франко-пмсийской войны 1870 года все мирные движения осуществлялись с помощью мускульной силы. Мужчины могли вести военные действия либо так, либо иначе. Именно немецкая армия в 1870 году впервые систематически использовала железные дороги в качестве средства передвижения, после того как во время Гражданской войны они использовались спорадически. Таким образом, немцы получили значительное стратегическое и тактическое преимущество над французами. Тем не менее, уже в 1899 году, во время англо-бурской войны, для перевозки одного пятидюймового орудия использовалось до тридцати двух волов. Медленность передвижения, естественные ограничения численности, которые не могли преодолеть никакие человеческие усилия, а также требования к заготовке и транспортировке фуража делали войну, которая велась таким образом, медленной и громоздкой. Именно энергия, поставляемая не мускулами, а углем, водой и нефтью, в виде паровой машины, турбины, электродвигателя и двигателя внутреннего сгорания, во много раз увеличила производительность людей в мирное и военное время. Профессор Джеймс Фэргрив, говоря в первую очередь о Великобритании, ярко описывает вклад угля в это развитие:

Затем в этот мир сельского хозяйства и пастбищ, маленьких рыночных городков с несколькими портами и правительственными городами, немногим более полутора веков назад, пришло начало промышленной революции. Уголь, который до тех пор использовался здесь и там только для бытовых нужд, стал использоваться для привода машин, которые выполняли гораздо больше работы, чем мог сделать отдельный человек или животное, или даже несколько человек или животных. Человек использовал энергию извне, чтобы делать то, что до этого ему приходилось делать своими руками. Здесь был новый огромный запас энергии, совсем не пищевой энергии, с помощью которой можно было делать то, что раньше было невозможно. Человек смог использовать энергию в гораздо более широких масштабах…. Одежда человека готовится для него до последнего стежка, так что в доме почти не занимаются пошивом одежды. Его пища в значительной степени готовится для его стола, в результате чего даже в его доме ее готовят гораздо меньше, а в крупных городах приготовление пищи в больших масштабах является такой отраслью, что человек может почти в любой час дня и ночи получить такую еду, которая соответствует его карману или вкусу.

Было подсчитано, что только уголь, используемый на наших заводах, исключая все другие виды использования, дает эквивалент энергии 175 000 000 трудолюбивых мужчин, причем в такой полезной форме, которую мужчины никогда не смогут обеспечить. Сила Греции, благодаря которой она достигла столь великих успехов во всех направлениях человеческого прогресса, в значительной степени основывалась в первую очередь на работе, выполняемой классом сервиков. В среднем каждый греческий свободный человек, каждая греческая семья имела пять гдотов, о которых мы совсем не думаем, когда говорим о греках, и все же именно эти люди обеспечивали большую часть греческой энергии. В Британии, можно сказать, каждая семья имеет более двадцати гелотов, которые обеспечивают энергию, требуют еды и не испытывают никакого изнеможения и надежды от подневольной жизни. При 45 миллионах детей, подростков и детей, британские заводы имеют на 175 человек больше. В сравнении с тем, что в мадихиях, где вещи приводятся в движение чисто механическим способом, физическая энергия обеспечивается менее чем 20 миллионами мужчин и женщин. Мы должны стать нацией инженеров, прессов.

Экономия труда в результате такой механизации была колоссальной. Между 1830 и 1896 годами время человеческого труда, необходимое для производства одного бушеля пшеницы, сократилось с трех часов до десяти минут. Американское фермерское производство в 1944 году было самым большим в истории, в то время как в том же году число людей, занятых в сельском хозяйстве, было самым низким за последние семьдесят лет. В то время как в технологически отсталых странах до 90 процентов населения занято в сельском хозяйстве, процент всего населения, занятого в сельском хозяйстве в США, снизился с 50 процентов в 1870 году до менее чем 20 процентов в 1940 году. Если в 1910 году более 30 процентов населения США было занято в сельском хозяйстве, производя 20 процентов национального дохода, то в 1940 году соответствующие показатели составляли 20 процентов населения и чуть более 7 процентов национального дохода, в 1946 году — 15 процентов населения и 10 процентов национального дохода.

Профессор Хорнелл Харт приводит следующие примеры, иллюстрирующие ту же тенденцию в промышленности:

Например, до 1730 года прядение осуществлялось вручную: прядильщица медленно и кропотливо вытягивала одну прядь за другой. За последние 200 лет машины настолько революционизировали этот процесс, что один работник обслуживает 125 веретен, вращающихся со скоростью 10 000 оборотов в минуту. На Филиппинах, где промышленность все еще находится на стадии экономного использования рабочей силы, груз копры грузят от 200 до 300 кули; в Сан-Франциско, с его экономикой машинного века, 16 человек разгружают корабль за одну четверть времени, необходимого для его загрузки. Эффективность людей, работающих с машинами, в пятьдесят раз выше, чем у грузчиков, работающих с людьми. Одна паровая лопата выполняет работу 200 неквалифицированных рабочих; стеклодувная машина заменяет 600 квалифицированных рабочих; одна автоматическая электрическая ламповая машина производит столько миК: ч, сколько раньше могли производить 2000 рабочих.

В ряде промышленных процессов человеческий труд практически полностью сокращен. Это особенно верно в производстве гидроэлектроэнергии, которое происходит без участия одного рабочего и управляется автоматическими электрическими сигналами. Производство бумаги из целлюлозы полностью автоматизировано, начиная с подачи жидкой целлюлозы в машину и заканчивая выходом рулонной бумаги. То же самое верно и для печати газет — от подачи пустой пульпы в насадку до появления свернутого конечного продукта.

В целом результаты механизации значительно менее впечатляющи, чем можно было бы судить по этим наиболее впечатляющим примерам, но тенденция настолько общая и радикальная в некоторых из наиболее важных областей производства, что это равносильно революции — величайшей в истории производственных процессов человечества.

Именно эта революция в производственных процессах современной эпохи сделала возможной тотальную войну и мировое господство. До ее появления война была ограничена в своих технологических аспектах. Производительность нации была недостаточна для того, чтобы накормить, одеть и разместить своих членов и обеспечить большие армии орудиями войны на любой период времени. Более того, национальные экономики функционировали на столь низком уровне, что увеличить долю вооруженных сил в национальном продукте без угрозы для самого существования нации было невозможно. В семнадцатом и восемнадцатом веках не было ничего необычного в том, что правительство тратило на военные цели до двух или более третей национального бюджета. Несколько раз за этот период военные расходы составляли более 90 процентов от общих расходов правительства. Разумеется, военные расходы имели приоритет перед всеми другими, а национальный продукт был слишком мал, чтобы облагать его значительными налогами на другие цели. Поэтому не случайно, что до XIX века все попытки ввести всеобщую воинскую службу проваливались, так как в интересах поддержания национального производства производительные слои населения должны были быть освобождены от воинской службы. Только отбросы, неспособные заниматься производственными предприятиями, и дворянство, не желающее ими заниматься, могли быть безопасно призваны на военную службу.

Индустриальная революция и, в особенности, механизация сельскохозяйственных и промышленных процессов в двадцатом веке оказали тройное влияние на характер войны и международной политики. Они в огромной степени повысили производительность труда в великих промышленных странах. Кроме того, они резко сократили относительную долю человеческого труда в производственных процессах. Они, наконец, вместе с новыми методами в медицине и гигиене привели к беспрецедентному увеличению численности населения всех стран. Достигнутый таким образом рост производительности намного превосходит возросшие потребности в национальном продукте, вызванные более высокими ценами и большим числом потребителей.

Она также придала тотальной войне тот ужасающий, всеохватывающий импульс, который, кажется, не может быть удовлетворен ничем, кроме мирового господства. Когда его интеллектуальная и моральная энергия больше не направлена в первую очередь на эту жизнь и не может быть направлена на жизнь последующую, современный человек ищет завоеваний, покорения природы и покорения других людей. Век машины, которая возникла из скудоумного разума человека, внушил современному человеку уверенность в том, что он может спасти себя своими собственными усилиями здесь и сейчас. Таким образом, традиционные религии с их отрицанием этой уверенности и упованием на божественное вмешательство стали бескровными образами самих себя. Интеллектуальная и моральная жизнь современного человека течет в политические религии, которые обещают спасение через науку, революцию или священную войну национализма. Век машин порождает свои собственные триумфы, каждый шаг вперед вызывает еще два на пути технического прогресса. Он также порождает свои собственные победы, военные и политические; ибо способность завоевать мир и удержать его в завоеванном состоянии порождает волю к завоеванию.

Однако она может породить и собственное уничтожение. Тотальная война, ведущаяся тотальным населением за тотальные ставки в условиях современного баланса сил, может закончиться мировым господством или мировым разрушением, или и тем, и другим. Ибо либо один из двух претендентов на мировое господство может победить с относительно небольшими потерями для себя; либо они могут уничтожить друг друга, не будучи в состоянии победить; либо наименее ослабленный может победить, возглавив всеобщее опустошение — таковы перспективы, которые омрачают мировую политику по мере приближения к половине двадцатого века.

Таким образом, мы прошли полный круг. Мы распознали движущую силу современной мировой политики в новой моральной силе националистического универсализма. Мы нашли упрощенный баланс сил, действующий между двумя блоками независимых государств, предвестником великого добра или великого зла.

Проблема мира в середине XX века: мир через ограничение

Разоружение

В то время как рост территориального государства превратил Священную Римскую империю из реальной политической организации христианства в пустую оболочку, а юридический мир — в первостепенную задачу, война всегда вызывала отвращение как бич. По мере того, как рост территориального государства превращал Священную Римскую империю из реальной политической организации христианства в пустую оболочку и юридическую фикцию, писатели и государственные деятели все больше размышляли о замене утраченного политического единства Западного мира.

Философия Просвещения и политическая теория либерализма постулировали уважение к человеческой жизни и содействие человеческому благосостоянию.

Интеллектуальный фактор, способствующий этому развитию, связан с ростом коммерческого класса сначала до социального, а затем и до политического значения. Вместе с ними на первый план вышел коммерческий и научный дух, который боялся войны и международной анархии как иррациональных нарушений расчетливых операций рынка. Война в среде различных торговых наций, — отмечал Дидро, — «это огонь, невыгодный для всех. Это процесс, который ухудшает положение великого торговца и заставляет бледнеть его должников». Согласно Канту, «коммерческий дух не может сосуществовать с войной». Таким образом, к концу восемнадцатого века многие были убеждены, что война устарела или, в любом случае, является атавизмом, который согласованные рациональные усилия человечества могли бы изгнать с земли с относительной легкостью.

Однако именно катаклизм наполеоновских войн показал необходимость дополнить теоретические поиски решения проблемы международного порядка и мира практическими мерами.

Слияние этих четырех переживаний в начале девятисотого века и их динамичный выход на политическую арену через шок напоконских войн обеспечили интеллектуальную и моральную энергию, которая поддерживала в течение последних полутора столетий поиск альтернатив войне.

Если избавиться от одного из типичных видов борьбы за власть на международной арене, то, как считается, можно избавиться от типичных последствий этой борьбы: международной анархии и войны.

Следует иметь в виду два основных различия: различие между общим и местным разоружением и различие между количественным и качественным разоружением. Когда мы говорим о всеобщем разоружении, мы имеем в виду такой вид разоружения, в котором участвуют все заинтересованные страны.

Примером такого типа является соглашение Раш-Багот 1817 года между США и Уанадой. Количественное разоружение предусматривает общее сокращение вооружений большинства или всех типов. Это было целью всех стран-призраков, представленных на конференции по разоружению 1932 года.

Как неудачи, так и успехи указывают на фундаментальные проблемы, возникающие в связи с разоружением как средством обеспечения международного порядка и мира.

Первый практический шаг в пользу разоружения как меры умиротворения совпадает с началом того периода международных отношений, когда государственные деятели во все возрастающей степени направили свои усилия на установление международного мира и порядка.

В XIX веке царь России предложил британскому правительству «одновременное сокращение всех видов вооруженных сил». В ответ британский монарх предложил реализовать российское предложение в форме международной конференции, на которой военные представители всех держав должны определить соответствующую численность армий каждой державы. Австрия и Франция выразили свое сочувствие этому предложению, которое, однако, не было так активно поддержано ни одним из правительств и, таким образом, осталось без каких-либо результатов. В 1831 году французское правительство сделало аналогичные предложения представителям великих держав. Эти предложения были приняты благосклонно, но в дальнейшем о них ничего не было слышно.

Женевская военно-морская конференция 1927 года, на которой присутствовали только Великобритания, Япония и США, также не смогла достичь соглашения по этому вопросу. Наконец, на Лондонской военно-морской конференции 1930 года США, Великобритания и Япония договорились о паритете между США и Великобританией в отношении крейсеров, эсминцев и подводных лодок, при этом Япония ограничивалась примерно двумя третями американских и британских сил в этих категориях. Франция и Италия не присоединились к Договору, поскольку Италия требовала паритета с Францией, на что Франция отказалась пойти.

В декабре 1934 года Япония направила официальное уведомление о своем намерении расторгнуть Вашингтонский договор 1922 года. На Лондонской военно-морской конференции 1935—36 годов она выдвинула требование о паритете во всех категориях военно-морского вооружения. Это требование было отвергнуто Соединенными Штатами и Великобританией. В результате Япония вернула себе свободу действий. Единственным результатом Конференции, имевшим какое-либо влияние на размер военно-морских вооружений, стало соглашение между США, Великобританией и Францией, к которому присоединились Германия и Советский Союз в 1937 году, которое ограничивало максимальный размер военно-морских судов при условии, что ни одна другая страна не превысит этот максимум. Отдельное англо-германское соглашение, заключенное в 1935 году, ограничивало общую военно-морскую мощь Германии 35 процентами от британской и позволяло Германии иметь подводные лодки, равные силе Британской империи, при условии, что общий тоннаж подводных лодок Германии не превысит 35процентный предел.

Четыре проблемы разоружения

Это повторение, длинное в неудачах и короткое в успехах, поднимает четыре фундаментальных вопроса.

Политически активные государства по определению вовлечены в борьбу за власть, неотъемлемым элементом которой является вооружение. Таким образом, все политически активные нации должны быть намерены приобрести как можно больше власти, то есть, помимо всего прочего, быть как можно лучше вооруженными. Нация А, которая чувствует себя уступающей в вооружении нации Б, должна стремиться стать по крайней мере равной Б, а если возможно, то и превзойти ее. С другой стороны, нация Б должна стремиться если не увеличить свое преимущество над А, то хотя бы сохранить его. Таковы, как мы видели, неизбежные последствия баланса сил в области вооружений.

В гонке вооружений между А и Б на карту поставлено соотношение вооружений обеих стран. Должны ли А и Б быть равны в вооружениях, или А превосходит Б, или наоборот, и если да, то в какой степени? Этот вопрос обязательно стоит первым в повестке дня комиссий и конференций по разоружению.

Соединенные Штаты стремились к паритету с Великобританией по силе линкоров. Они должны были достичь этого паритета благодаря своим превосходящим и незанятым в военном отношении промышленным ресурсам. Вопрос заключался лишь в том, каким путем они будут добиваться паритета — путем ожесточенной и дорогостоящей конкуренции или путем взаимного соглашения. Поскольку между двумя странами не было политического конфликта, который оправдывал бы такую конкуренцию, обе страны договорились о практически одинаковом максимальном тоннаже для линкоров обеих стран.

Кроме того, в результате Первой мировой войны Япония стала доминирующей военно-морской державой на Дальнем Востоке, что угрожало интересам США и Великобритании в этом регионе и подталкивало их к гонке военно-морских вооружений. Такой гонки, однако, Соединенные Штаты по финансовым и психологическим причинам стремились избежать. Великобритания, с другой стороны, была связана с Японией военным союзом. В частности, британские владения опасались возможности оказаться на стороне Японии в случае конфликта между Японией и Соединенными Штатами. Таким образом, Великобритания и США не только не были разделены политическими конфликтами, которые могли бы привести к войне; они также были одинаково заинтересованы в том, чтобы избежать гонки вооружений с Японией. Расторгнув союз с Японией и согласившись на паритет с США на уровне, который она могла себе позволить, Великобритания решила свои военно-политические проблемы в области военно-морских вооружений. Отделив Великобританию от Японии и дешево достигнув паритета с ней, Соединенные Штаты тоже получили то, что хотели в этой области.

Это соглашение между Соединенными Штатами и Великобританией не только изолировало Японию, но и поставило ее в положение безнадежной неполноценности в отношении тяжелых военно-морских вооружений. Вместо того, чтобы начать разорительную гонку вооружений, в которой у нее не было шансов победить, Япония извлекла максимум пользы из неблагоприятной и унизительной ситуации: она приняла свой статус неполноценности на время и договорилась о стабилизации этой неполноценности в вышеупомянутом соотношении. Когда англо-американская реакция на вторжение Японии в Китай в начале тридцатых годов показала, что единого фронта Великобритании и США в отношении Дальнего Востока, который сделал возможным Вашингтонский договор 1922 года, больше не существует, Япония сразу же освободилась от оков этого договора. Что касается японской позиции по отношению к англо-американскому военно-морскому превосходству, то положения Вашингтонского договора о финансовом разоружении были продуктом особой политической ситуации. Эти положения не могли пережить политические условия, которые их породили.

В случае необходимости она могла даже увеличить это расстояние, увеличив свой собственный тоннаж до такой степени и с такой скоростью, чтобы сделать невозможным для Германии с ее запоздалым началом и ограниченными ресурсами когда-либо достичь согласованного максимума в 35 процентов британского тоннажа. Германия получила признание своего права на перевооружение в пределах, которые, с учетом ее ресурсов и других военных обязательств, она ни в коем случае не смогла бы превысить в ближайшем будущем. В частности, соглашение давало Германии паритет в подводных лодках, единственном военно-морском оружии, которое, учитывая ее стратегическое положение, было естественным средством нападения и обороны против флота, чье превосходство в общем тоннаже и силе линкоров было неоспоримым. Весной 1939 года стало безошибочно ясно, что Великобритания и Германия вступили в гонку вооружений, готовясь к неизбежно приближающейся войне. Только в соответствии с этим изменением политической ситуации Германия в апреле 1939 года денонсировала Соглашение 1935 года и возобновила юридическую свободу действий, которую ее политические цели уже вынудили ее возобновить фактически.

Следует отметить, что во всех этих случаях разоружение было согласовано двумя государствами или ограниченным числом государств и, следовательно, носило локальный характер. Следует также отметить, что согласованное соотношение отражало либо отсутствие конкуренции за власть, либо неоспоримый на данный момент перевес одного или нескольких государств над другим, либо временное предпочтение одной из сторон регулируемой, а не нерегулируемой конкуренции за власть в форме конкуренции за вооружения.

Каковы же шансы на достижение соглашения о соотношении вооружений, когда большинство или все крупные державы стремятся к всеобщему разоружению и в то же время ведут борьбу за власть? Говоря прямо, шансы равны нулю.

Недостатки в подготовке и персонале или плохая осведомленность не могли привести к соглашению при самых неблагоприятных обстоятельствах; ибо продолжение борьбы за власть между заинтересованными нациями делало невозможным достижение соглашения о соотношении вооружений.

Первая мировая война сделала Францию доминирующей военной державой в Европе и в мире. Она оставила Германию настолько основательно разоруженной, что ее невозможно было подготовить к войне с любой первоклассной военной державой, не говоря уже о пратрии.

Германия пыталась достичь своей цели, добившись признания «равенства прав» между Францией и собой, которое постепенно, то есть в течение нескольких лет, должно было трансформироваться в фактическое равенство вооружений. Франция, с другой стороны, пыталась реализовать свои цели, противопоставив германскому принципу равенства принцип безопасности. Французская концепция безопасности на практике означала, что любое увеличение военной мощи Германии будет сопровождаться увеличением мощи Франции. Однако Франция уже была близка к тому, чтобы исчерпать свой собственный военный потенциал, в то время как Германия даже не начала использовать свои ресурсы населения и промышленного потенциала, не говоря уже о двух наиболее впечатляющих и грозных военных активах, учитывая ее отношения с Францией.

В этих условиях Франция, чтобы быть «безопасной» в отношениях с потенциально превосходящей ее Германией, должна была искать за пределами своих собственных границ дополнения к своей силе. Франция нашла эти дополнения в трех факторах: в военных союзах с Польшей и странами Малой Антанты — Чехословакией, Югославией и Румынией; в новых коллективных гарантиях территориального статус-кво Версальского договора; в обязательном судебном разрешении всех международных споров на основе международного права Версальского договора. Если бы французские предложения были приняты Конференцией, то любое увеличение военной мощи Германии было бы нейтрализовано и лишено всех политических последствий, благоприятных для Германии. Это было бы достигнуто судебными решениями, поддерживающими статус-кво Версаля и призывающими на его защиту объединенную мощь практически всех других государств земного шара. Именно по этой причине французские предложения не имели шансов быть принятыми. С другой стороны, если бы немецкий план был принят Конференцией, версальский международный порядок и статус-кво, установленный победой союзников в Первой мировой войне, постепенно, но неразрывно разрушались бы до тех пор, пока Германия, в силу своего превосходного военного потенциала, не превратилась бы из побежденного в победителя.

Следовательно, спор между Францией и Германией о соотношении их вооружений был в своей основе конфликтом о распределении власти.

Для Франции отказаться от своих требований безопасности означало бы отказаться от своего положения доминирующей державы в Европе и первой военной державы в мире и согласиться с возвращением Германии в качестве первоклассной державы. Поэтому тупик, в который зашли Франция и Германия в отношении соотношения их вооружений, не мог быть разрешен путем разоружения. Поскольку он был проявлением борьбы за преобладание между двумя странами, этот тупик мог быть разрешен только с точки зрения общего распределения сил между ними, если он вообще мог быть разрешен.

Конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом по поводу контроля над атомной энергией, местом действия которого является Комиссия ООН по атомной энергии, по сути, является новой постановкой пьесы, которая была поставлена на Всемирной конференции по разоружению в начале тридцатых годов. Теперь декорации стали проще, язык грубее; все сцены, не нужные для основного сюжета, были вырезаны, и на смену им пришли новые актеры. Но суть сюжета и концовка не изменились. Соединенные Штаты теперь играют роль, которую после Первой мировой войны играла Франция, а Советский Союз произносит текст, который Германия сделала известным всему миру. На языке разоружения вопрос снова стоит так: безопасность против равенства. Монополия на атомную бомбу дает Соединенным Штатам военное преимущество над Советским Союзом, от которого США готовы отказаться только в обмен на адекватные гарантии против того, что любая другая страна сможет применить атомное оружие. В период перехода от гонки атомных вооружений к отмене всех атомных вооружений, гарантированной международными гарантиями, Соединенные Штаты сохранят свое превосходство. Это превосходство будет полностью и безоговорочно отменено только в конце этого периода, когда система международных гарантий окажется в рабочем состоянии. В конечном итоге американский план превратит соотношение в атомном оружии, которое сейчас составляет X: O в пользу Соединенных Штатов, в соотношение O: O.

Эта готовность Соединенных Штатов полностью отказаться от военного преимущества над Советским Союзом, кажется, заметно контрастирует с отношением Франции к Германии на Всемирной конференции по разоружению; Франция была готова изменить свое преимущество над Германией, но не отказаться от него. Разница в отношении, однако, проистекает из разницы между атомным и традиционным оружием и, таким образом, скорее подчеркивает существенное сходство обеих ситуаций. Преобладание Соединенных Штатов в атомном оружии будет временным. В недалеком будущем Советский Союз обязательно будет иметь атомное оружие. Если соотношение X: O не трансформируется сейчас в O: O, оно неизбежно трансформируется позже в X: Y. Тем не менее, что касается атомного оружия, X = Y. Другими словами, когда у Советского Союза появится атомное оружие, не имеет большого значения, что у Соединенных Штатов будет больше атомного оружия, чем у Советского Союза. Для уничтожения военного потенциала Соединенных Штатов требуется лишь ограниченное количество атомных бомб. Это уничтожение лишит Соединенные Штаты возможности выиграть войну против Советского Союза, какой бы ущерб они ни смогли нанести, сбросив на территорию России превосходящее количество атомных бомб.

В случае с традиционным оружием ситуация совершенно иная. Перевес в количестве в этом случае означает, как правило, перевес в качестве. Нация А, чьи пулеметы равны количеству X, обычно намного сильнее в этой категории оружия, чем нация Б, обладающая только количеством Y этого оружия. Уравнение X = Y здесь не верно. Скорее X — Y = разница в превосходстве А над Б. Именно по этой причине политика разоружения Франции в тридцатые годы отличалась от политики Соединенных Штатов в Комиссии по атомной энергии, несмотря на существенное сходство проблемы, с которой столкнулись обе страны.

Российская концепция атомного разоружения меняет последовательность, которую предусматривает американский план. Вместо того, чтобы сначала безопасность, потом равенство, российская концепция предполагает немедленное установление уравнения 0 = 0, создание гарантий против атомных вооружений, которые должны быть оставлены для последующих дипломатических переговоров, которые могут быть успешными или нет. Другими словами, Советский Союз хочет, чтобы Соединенные Штаты прекратили производство атомного оружия и уничтожили имеющееся у них атомное оружие сразу, без предоставления Советским Союзом каких-либо материальных гарантий со своей стороны не заниматься таким производством самостоятельно.

Если бы такое положение дел действительно могло быть реализовано, это дало бы Советскому Союзу два военных преимущества. С одной стороны, это одним ударом свело бы на нет превосходство Соединенных Штатов над Советским Союзом в области атомного оружия, что, конечно, является очень важным, если не решающим, фактором в общем военном перевесе Соединенных Штатов над Советским Союзом. С другой стороны, это даст Советскому Союзу возможность — единственную возможность — получить превосходство в атомном оружии над Соединенными Штатами. По американскому плану Советский Союз также получил бы равенство в атомном оружии, то есть равенство нулю, хотя только в будущем и с оговоркой, что это равенство никогда не может быть трансформировано в превосходство. Российский план дал бы Советскому Союзу это равенство нулю сразу, а вместе с ним и единственный шанс стать выше Соединенных Штатов в будущем.

Конфликт заключается в антагонистической международной политике двух стран: защита статус-кво с ожиданием его неизбежного изменения в определенных обозримых пределах и свержение статус-кво. Соединенные Штаты стремятся сохранить свое превосходство в атомном оружии как можно дольше и при любых обстоятельствах не допустить, чтобы это превосходство перешло к Советскому Союзу. Советский Союз, напротив, стремится как можно скорее покончить с превосходством Соединенных Штатов и добиться превосходства для себя. Таким образом, в области атомного оружия Соединенные Штаты потенциально (то есть, если безопасность не может быть достигнута) проводят открытую политику статус-кво, а Советский Союз потенциально (то есть, если равенство не может быть достигнуто без безопасности) готов приступить к открытой политике империализма.

Такова природа силового конфликта между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Из этого конфликта споры об атомном разоружении и о составе вооруженных сил ООН являются лишь внешним выражением, повторяющим контуры конфликта, как глиняный слепок повторяет форму, в которой он вылеплен. Как гипс может быть изменен только путем изменения формы, так и проблема атомного разоружения может быть решена только путем урегулирования силового конфликта, из которого она возникла.

Стандарты распределения

Вопрос о соотношении между вооружениями различных стран является самой важной проблемой, которую должна решить попытка разоружения. После ее решения необходимо ответить на другой вопрос. Он менее фундаментален, чем проблема соотношения, но полон практических трудностей, в которых снова отражаются отношения власти соответствующих наций. Этот вопрос касается стандартов, в соответствии с которыми различные типы и количества вооружений должны быть распределены между различными нациями в рамках согласованного соотношения. Подготовительной и Всемирной Женевской конференциям по разоружению приходилось сталкиваться с этим вопросом бесчисленное количество раз. Объемная литература, которую оставили эти конференции, в своей тщетности и неубедительности является памятником безнадежности задачи ввиду условий, в которых она была предпринята.

На Всемирной конференции по разоружению Германия, как мы видели, потребовала равного с Францией соотношения в вооружениях. Франция согласилась на это соотношение как на абстрактный принцип, при условии, что проблема безопасности будет решена к ее удовлетворению. Однако, как только соотношение было согласовано в абстрактном плане, что означало равенство в конкретном плане, скажем, в отношении вооружений, тяжелой артиллерии, общего количества и типов самолетов и т. д.?

Различные стратегические позиции двух стран — если говорить об одном из многих факторов — требовали оборонительных вооружений, различных по качеству и количеству. Равенство в вооружениях, таким образом, не могло означать математического равенства в том смысле, что Франция и Германия должны иметь абсолютно одинаковые по качеству и количеству вооруженные силы, обученные резервы, артиллерию и военно-воздушные силы. Равенство может означать только равенство в оборонительной позиции каждой страны против иностранного нападения.

Поэтому Всемирная конференция по разоружению должна была оценить, во-первых, риски иностранного нападения на каждую страну; во-вторых, средства обороны, помимо вооружений, такие как географическое положение, самообеспеченность продовольствием и сырьем, промышленный потенциал, численность и качество населения; в-третьих, потребность в вооружениях с учетом двух других факторов. Эта тройная задача поставила Конференцию перед тремя трудностями, которые оказались непреодолимыми.

Проблема стандартов распределения вооружений, таким образом, предстает в тех же терминах, что и проблема соотношения: политическое урегулирование должно предшествовать разоружению. Без политического урегулирования разоружение не имеет шансов на успех.

Двумя яркими иллюстрациями этой связи между политическим урегулированием и соглашением о стандартах распределения вооружений являются конфликт между Францией и Германией на Всемирной конференции по разоружению и антагонизм между Соединенными Штатами и Советским Союзом в Организации Объединенных Наций.

Ввиду их неурегулированного конфликта по поводу версальского статус-кво Франция перевела абстрактное соотношение равенства в стандарты фактического вооружения, способные закрепить ее перевес. С другой стороны, Германия трансформировала то же соотношение в конкретные стандарты, которые, в случае их реализации, привели бы ее к перевесу над Францией. Так, Франция настаивала на том, что ей нужна более многочисленная армия, чем у Германии, поскольку население Германии больше и темпы его роста выше. В ответ Германия указывала на превосходство Франции в обученных резервах и на большие запасы рабочей силы и сырья во французской колониальной империи. Германия требовала определенного количества артиллерии и самолетов из-за своего географического положения посреди потенциально враждебных стран. Франция отрицала эту потребность, напоминая Конференции о своих особых оборонных нуждах ввиду отсутствия естественных стратегических границ с Германией и того факта, что трижды в течение столетия Франция становилась жертвой немецкого вторжения. Можно было бы написать историю Всемирной конференции по разоружению в терминах этого конфликта за власть между Францией и Германией, конфликта, который не позволял договориться даже о мелких технических деталях. Противоречивые претензии соперничающих наций на власть отразились в их противоречивых претензиях на оружие.

Однако, помимо политических вопросов, стоявших между Францией и Германией, проблема сравнительной оценки представляла собой грозное препятствие, с которым тщетно билась Всемирная конференция по разоружению. Какова была ценность 100 000 обученных французских резервистов с точки зрения соответствующего количества эффективных солдат германской армии? Было ли это 50 000, 60 000, 100 000 или, возможно, 120 000? Каков был перевес немецкого промышленного потенциала над французским в пересчете на количество французских танков, артиллерии и самолетов? Сколько немцев, превышающих французское население, было равно количеству французских колонистов? Очевидно, что на такие вопросы не может быть ответа в терминах математической точности, в которых их представляла себе Всемирная конференция по разоружению. Ответ на такие вопросы нужно искать путем политического торга и дипломатического компромисса. В рассматриваемом нами историческом случае применение таких методов предполагало урегулирование политического конфликта. Его продолжение сделало невозможным для Франции и Гдрнианы договориться о стандартах распределения различных количеств и типов вооружений с помощью методов дипломатии приспособления.

Временные попытки разоружения не достигли даже той стадии, когда подкомитет Комиссии ООН по обычным вооружениям мог бы поднять вопрос о том, сколько дивизий русской пехоты равно одной американской атомной бомбе.

Что касается рамок работы Комиссии, то именно соотношение между американской монополией на атомную бомбу и российским превосходством в вооруженных силах породило споры и осветило силовой конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Что касается фактического распределения вооруженных сил между Соединенными Штатами и Советским Союзом, то два фундаментальных факта и интереса определяют политику двух стран.

Соединенные Штаты жизненно заинтересованы в сохранении своей монополии на атомное оружие как можно дольше и в уменьшении российского перевеса на этих континентах. Политика обеих стран в отношении разоружения в области традиционных вооружений является истинным отражением этих фактов и интересов.

Советский Союз стремится положить конец американской монополии на атомную бомбу. С этой целью он пытался сделать рамки компетенции Комиссии по обычным вооружениям настолько широкими, чтобы включить в них атомное оружие. Такая широкая компетенция дала бы Советскому Союзу еще один путь для атаки против американской монополии. Кроме того, это дало бы Советскому Союзу возможность использовать свое превосходство в других областях, особенно в вооруженных секциях, против американской позиции. Соединенные Штаты, с другой стороны, стремятся сохранить монополию на атомную бомбу как можно дольше и использовать свое превосходство в этом отношении в полной мере, держа вопрос об атомном разоружении строго отдельно от всех других вопросов, находящихся на рассмотрении между ними и Советским Союзом. С этой целью Соединенные Штаты настаивали на том, чтобы Комитет ООН по атомной энергии оставался исключительно ответственным за атомное разоружение. Зная, что его монополия может быть только временной, Соединенные Штаты также настаивали на том, чтобы атомное разоружение имело приоритет над всеми другими видами разоружения. Только в том случае, если соглашение об атомном разоружении плюс безопасность будет достигнуто до приобретения атомного оружия, Соединенные Штаты смогут оставаться в силе.

В соответствии с Вашингтонским договором, американские, британские и японские силы в капитальных кораблях были сокращены примерно на 40 процентов. В общей сложности подписавшие договор стороны сдали на слом семьдесят кораблей. В этом смысле Вашингтонский договор предусматривал общее сокращение вооружений. Однако следует отметить два фактора. С одной стороны, сокращение должно было быть лишь временным. Договор предусматривал, что в 1931 году пять подписавших его сторон могли начать строительство замен, которые к 1942 году установили бы соотношение 5: 5: 3: 1,67: 1,67. В 1931 году период сокращения вооружений в отношении капитальных кораблей закончился и сменился периодом регулируемой конкуренции на вооружения.

С другой стороны, из-за быстрого развития военных технологий, особенно в отношении огневой мощи и авиации, капитальные корабли, использовавшиеся во время Первой мировой войны, устаревали быстрее, чем любой другой вид оружия, за исключением самолетов. Памятуя уроки Первой мировой войны, все большее число экспертов считало, что линкор как таковой изжил себя, что в лучшем случае это пустая трата денег, и что будущее военно-морской мощи за легкими и скоростными кораблями с высокой огневой мощью. Если предположить, что такие соображения должны были иметь значение для сторон, подписавших Вашингтонский договор, то сокращение численности линкоров будет выглядеть как признание упадка линкора как оружия. Поскольку подписавшие договор стороны в любом случае списали бы значительное количество своих линкоров, они могли бы сделать это согласованно и в соответствии с планом, а не в результате нерегулируемой конкуренции.

Как бы подтверждая это предположение, Вашингтонский договор стал сигналом к гонке вооружений между подписавшими его сторонами на всех кораблях, не охваченных договором, особенно на крейсерах, эсминцах и подводных лодках. Эти корабли, как мы видели, наиболее важны для современной морской войны. Поэтому, по крайней мере, по своим последствиям, Вашингтонский договор нейтрализовал конкуренцию в той сфере военно-морских вооружений, где конкуренция вряд ли могла быть острой. В то же время он высвобождал энергию и материальные ресурсы и тем самым стимулировал конкуренцию в тех отраслях военно-морского вооружения, в которых военно-морские державы, скорее всего, будут конкурировать.

Каковы бы ни были мотивы подписавших его сторон и каковы бы ни были его последствия, Вашингтонский договор фактически ограничил определенные военно-морские вооружения. То же самое нельзя сказать ни о Лондонском договоре 1930 года, ни об англо-германском соглашении 1935 года. Главным достижением Лондонского договора было то, что он был заключен с Соединенными Штатами Америки.

Договор просто признавал законным существующее военно-морское превосходство Великобритании, особенно в крейсерах, и увековечивал это превосходство для всех практических целей. Ведь тоннаж, выделенный Договором, был настолько велик, что был недосягаем для Японии и достижим для Соединенных Штатов при затратах, которые в то время считались американским общественным мнением как не подлежащие обсуждению. Другими словами, Договор позволял Соединенным Штатам довести свою военно-морскую мощь в трех категориях до уровня Великобритании, если бы они захотели потратить деньги, чего, очевидно, Соединенные Штаты не сделали. Договор позволял Японии иметь примерно две трети тоннажа Соединенных Штатов и Великобритании, если бы она могла позволить себе построить этот флот, чего, очевидно, Япония сделать не могла. Единственный вклад, который Лондонский договор внес в ограничение военно-морских вооружений, заключался в том, что он разрешил Японии превышать тоннаж флота.

Более того, даже это соглашение о максимальном тоннаже в самом своем существовании было оговорено сохраняющейся свободой Франции и Италии, не подписавших Договор, увеличивать по своему усмотрению свои вооружения в соответствующих категориях. Чтобы противостоять возможной угрозе со стороны этой четверти интересам любой из подписавших сторон, особенно Великобритании в Средиземноморье, Договор восстановил полную свободу действий для любой подписавшей стороны, если, по ее мнению, новое строительство не подписавшей стороны отрицательно скажется на ее национальной безопасности. В случае, если подписавшая сторона на этих основаниях увеличивала свой тоннаж сверх установленных Договором пределов, двум другим странам разрешалось пропорционально увеличить свою военно-морскую мощь. То, что осталось бы от Лондонского договора в такой чрезвычайной ситуации, было бы не более чем гонкой вооружений, темп которой следовал бы определенному ритму, задаваемому одной или другой великой военно-морской державой.

Не нужно больше ни слова говорить об англо-германском военно-морском соглашении 1935 года. Это соглашение, заключенное в терминологии ограничения, не имело ничего общего с разоружением. Оно откровенно предусматривало военно-морское перевооружение Германии в пределах, которые Германия не могла и не хотела превышать в то время и которые, если не будет войны, Великобритания не сможет помешать Германии достичь.

Означает ли разоружение мир?

Однако эти соображения являются лишь примитивными для вопроса, который решается в ходе нашей дискуссии. Каково влияние разоружения на вопросы международного порядка и мира?

В основе современной философии разоружения лежит предположение, что люди воюют потому, что у них есть оружие. Из этого предположения логически следует вывод, что если люди откажутся от оружия, то все боевые действия станут невозможными. В международной политике только Советский Союз серьезно отнесся к этому выводу — и то сомнительно, что он был очень серьезным в конце концов — представив на Всемирной конференции по разоружению 1932 года предложения о полном, всеобщем разоружении (за исключением легкого оружия для полицейских функций). Современная позиция России в отношении атомного разоружения в некоторой степени соответствует этой позиции. Но даже там, где делаются менее крайние выводы, молчаливо признается тезис о том, что существует прямая связь между владением оружием или, по крайней мере, определенными видами и количествами оружия и вопросом войны и мира.

Такая связь действительно существует, но она обратна той, которую предполагают сторонники разоружения. Люди воюют не потому, что у них есть оружие. Они воюют не потому, что у них есть оружие.

Они либо дерутся голыми кулаками, либо приобретают новое оружие, с которым можно воевать. Что делает войну, так это условия в сознании людей, которые заставляют войну казаться меньшим из двух зол. В этих условиях следует искать болезнь, симптомом которой является стремление к оружию и обладание им. Пока люди стремятся доминировать друг над другом, отнимать друг у друга имущество, бояться и ненавидеть друг друга, они будут пытаться удовлетворить свои желания и усмирить свои эмоции. Там, где существует власть, достаточно сильная, чтобы направить проявления этих желаний и эмоций в ненасильственное русло, люди будут искать только ненасильственные инструменты для достижения своих целей. Однако в обществе суверенных государств, которые по определению являются высшей властью на соответствующих национальных территориях, удовлетворение этих желаний и выход этих эмоций будут искаться всеми средствами, которые предоставляет технология данного момента и позволяют преобладающие правила поведения. Этими средствами могут быть стрелы и мечи, пушки и бомбы, газ и ракеты направленного действия, бактерии и атомное оружие.

Сокращение количества оружия, фактически или потенциально доступного в любое конкретное время, не может повлиять на возникновение войны, но может повлиять на ее ведение. Нации, ограниченные в количестве оружия и людей, сосредоточили бы все свои силы на улучшении качества такого оружия и людей, которыми они обладают. Кроме того, они будут искать новое оружие, которое компенсирует им количественные потери и обеспечит им преимущество перед конкурентами.

Полная ликвидация некоторых видов оружия повлияет на технологию ведения войны, а через нее и на ведение боевых действий. Трудно представить, как это могло бы повлиять на частоту войн или вообще покончить с ними. Предположим, что, например, можно объявить вне закона производство и применение атомных бомб. Каков был бы эффект такого запрета, если бы он соблюдался повсеместно? Он просто снизил бы технологию войны до уровня 1945 года.

Неудачные попытки Великобритании добиться того, чтобы Всемирная конференция по разоружению объявила вне закона агрессивное оружие, в отличие от оборонительного, иллюстрируют невозможность решения проблемы путем качественного разоружения. Великобритания начала с предположения, что способность вести агрессивную войну является результатом обладания агрессивным оружием. Отсюда следовал вывод, что без агрессивного оружия не может быть агрессивной войны. Однако вывод расходится с предположением. Оружие не является агрессивным или оборонительным по своей природе, но становится таковым в силу цели, которой оно служит. Меч, не в меньшей степени, чем пулемет или танк, является инструментом нападения или защиты в зависимости от намерений его пользователя. Нож можно использовать для разделки мяса, для проведения хирургической операции, для удержания нападающего на расстоянии или для нанесения удара в спину. Самолет может служить для перевозки пассажиров и грузов, для разведки позиций противника, для нападения на необороняемые города, для рассеивания скоплений противника, готовых к атаке.

Британские предложения на самом деле сводились к попытке обезопасить статус-кво от нападения, объявив вне закона оружие, которое, скорее всего, будет использовано для его свержения. Они пытались решить политическую проблему, манипулируя некоторыми инструментами, которые могли бы послужить ее решению насильственными средствами. Даже если бы удалось договориться о характеристиках агрессивного оружия, политическая проблема вновь проявилась бы в использовании любого оружия, которое оставалось бы доступным. На самом деле, однако, о согласии по этому вопросу не могло быть и речи. Ведь оружие, которое Великобритания считала агрессивным, совпадало с тем, на которое делали основную ставку в достижении своих политических целей страны антистатус кво. Например. Великобритания считала линкоры оборонительным, а подводные лодки — наступательным оружием, в то время как страны с небольшими военно-морскими флотами считали наоборот. Будучи частью предприятия, в целом погрязшего в противоречиях и обреченного на тщетность, британские предложения по качественному диВмаменту в особой степени отражают тот недостаток политического чутья, который привел к бесславному провалу Всемирной конференции по разоружению.

Давайте, наконец, предположим, что постоянные армии и оружие были бы полностью объявлены вне закона и, как следствие, перестали бы существовать. Единственным вероятным эффектом такого подхода к войне будет ограниченный и примитивный характер ее ведения. Гонка вооружений среди враждебных наций будет отложена до начала войны, вместо того, чтобы предшествовать ей, а война станет для воюющих наций сигналом к мобилизации их человеческих и материальных ресурсов.

Победа является первостепенной заботой воюющих стран. Они придерживаются определенных правил в отношении жертв войны; они не откажутся от использования всего оружия, которое может произвести их техника. Соблюдение запрета на применение отравляющих газов во Второй мировой войне является лишь очевидным исключением. Все основные воюющие стороны производили отравляющий газ; они обучали войска его применению и защите от него и были готовы применить его, если бы такое применение показалось выгодным. Только соображения военной целесообразности удержали все воюющие стороны от применения оружия, которым все они располагали с намерением использовать его в случае необходимости.

То, что количественное и качественное разоружение влияет на технологию и стратегию, но не на частоту войн, ясно демонстрируют результаты разоружения, навязанного Германии Версальским договором. Это разоружение было как количественным, так и качественным и настолько тщательным, что сделало невозможным для Германии вновь развязать войну, подобную Первой мировой войне. Если цель заключалась в этом, то она была полностью реализована. Если же цель заключалась в том, чтобы навсегда лишить Германию возможности вести войну любого рода, а именно это и было фактической целью, то положения Версальского договора о разоружении потерпели впечатляющий провал. Они заставили германский генеральный штаб отказаться от методов ведения войны, преобладавших в Первой мировой войне, и обратить свою изобретательность на новые методы, не запрещенные Версальским договором, поскольку они не были широко распространены или вообще не использовались во время Первой мировой войны. Таким образом, Версальский договор далеко не лишил Германию способности вести войну.

Однако было высказано предположение, что, хотя разоружение не может само по себе отменить войну, оно может в значительной степени уменьшить политическую напряженность, которая может легко привести к войне. В частности, нерегулируемая гонка вооружений со страхами, которые она вызывает, и постоянно растущим финансовым бременем, которое она налагает, может привести к такой невыносимой ситуации, что все или некоторые участники гонки предпочтут ее прекращение любыми средствами, даже с риском войны, ее неопределенному продолжению.

Разоружение или, по крайней мере, регулирование вооружений является необходимым шагом в общем урегулировании международных конфликтов. Однако оно не может быть первым шагом. Конкуренция за вооружения отражает и является инструментом конкуренции за власть. Пока нации выдвигают противоречивые претензии в борьбе за власть, они вынуждены по самой логике борьбы за власть выдвигать противоречивые претензии на вооружения.

Как только заинтересованные страны договорятся о взаимно удовлетворительном распределении сил между собой, они смогут позволить себе сократить и ограничить свои вооружения. Ведь степень, в которой нации смогут договориться о разоружении, будет мерилом политического взаимопонимания, которого они смогли достичь.

Безопасность

Более вдумчивые наблюдатели поняли, что решение проблемы разоружения лежит не в самом разоружении. Вооружение — это результат действия определенных психологических факторов. Поскольку эти факторы сохраняются, решение наций вооружаться также будет сохраняться, и это решение сделает разоружение невозможным. Общепризнанным и наиболее частым фактическим мотивом для вооружения является страх нападения, то есть чувство незащищенности. Следовательно, утверждается, что необходимо сделать нации действительно защищенными от нападения с помощью какого-то нового устройства и таким образом дать им чувство безопасности. Тогда мотив и фактическая потребность в вооружениях исчезнут, поскольку нации найдут в этом новом устройстве ту безопасность, которую они раньше искали в вооружениях. После окончания Первой мировой войны было создано два таких устройства.

Коллективная безопасность

В работающей системе коллективной безопасности проблема безопасности больше не является заботой отдельной нации, о которой должны заботиться вооружения и другие элементы национальной мощи. Безопасность становится заботой всех наций, которые будут совместно заботиться о безопасности каждой из них, как если бы их собственная безопасность была под угрозой. Если A угрожает безопасности B, C, D, E, F, G, H, I, J и K будут принимать меры от имени B и против A, как будто A угрожает им так же, как и B, и наоборот.

Мы уже отмечали, что логика коллективной безопасности безупречна, если только ее можно заставить работать в условиях, преобладающих на международной арене.

Вполне возможно, что все эти предположения могут быть реализованы в конкретной ситуации. Однако шансы на это сильно занижены. Ни прошлый опыт, ни общая природа международной политики не позволяют предположить, что такая ситуация может возникнуть. Действительно, в современных условиях ведения войны, не менее чем в прошлых, ни одна страна не является достаточно сильной, чтобы бросить вызов комбинации всех других стран с какими-либо шансами на успех. Однако крайне маловероятно, что в реальной ситуации только одна страна окажется в положении агрессора. Как правило, более одной страны будут активно выступать против порядка, который пытается защитить коллективная безопасность, а другие страны будут сочувствовать этому порядку.

Причину такой ситуации следует искать в характере порядка, защищаемого коллективной безопасностью. Этот порядок с необходимостью является статус-кво в том виде, в котором он существовал в определенный момент. Так, коллективная безопасность Лиги Наций была направлена на сохранение территориального статус-кво в том виде, в котором он существовал на момент создания Лиги Наций в 1919 году. Однако уже в 1919 году существовал ряд стран, решительно выступавших против этого территориального статус-кво — страны, потерпевшие поражение в Первой мировой войне, а также Италия, которая считала себя лишенной некоторых обещанных плодов победы. Другие страны, такие как Соединенные Штаты и Советский Союз, в лучшем случае относились к статус-кво с безразличием.

В свете исторического опыта и реальной природы международной политики мы должны предположить, что конфликты интересов будут продолжаться на международной арене.

Это моральная революция не только в действиях государственных деятелей, представляющих свои страны, но и в действиях простых граждан. От последних ожидается не только поддержка национальной политики, которая порой может противоречить интересам нации, но и готовность отдать свою жизнь за безопасность любой страны в любой точке земного шара. Можно утверждать, что если бы люди повсюду чувствовали и действовали подобным образом, жизнь всех людей была бы навсегда обеспечена. Истинность этого вывода не подлежит сомнению, как и гипотетический характер предпосылки.

Люди в целом не чувствуют и не действуют, ни как индивидуумы между собой, ни как члены своих наций по отношению к другим нациям, так, как они должны чувствовать и действовать, если коллективная безопасность должна быть успешной в условиях международной политики в ее нынешнем виде. И, как мы пытались показать, сегодня меньше шансов, чем когда-либо в современной истории, что они будут действовать в соответствии с моральными заповедями наднационального характера, если такие действия могут нанести ущерб интересам их стран. В своих отношениях с другими индивидами в рамках национального общества индивид откажется от преследования своих эгоистических целей только под угрозой сурового наказания или под подавляющим моральным и социальным давлением, вызванным войной или другими национальными чрезвычайными ситуациями впечатляющего характера.

Конфликты между национальными и наднациональными интересами и моралью неизбежны, по крайней мере, для некоторых стран при любых мыслимых условиях, которые могут потребовать реализации коллективной безопасности. Эти страны не могут не разрешить такой конфликт в пользу своих собственных индивидуальных интересов и тем самым парализовать работу коллективной системы.

В свете этого обсуждения мы должны сделать вывод, что коллективную безопасность невозможно заставить работать в современном мире, поскольку она должна работать в соответствии с идеальными предположениями. Однако в этом и заключается высший парадокс коллективной безопасности.

Реальность коллективной безопасности

В системе коллективной безопасности, действующей в менее чем идеальных условиях, война между А и Б или между любыми другими двумя государствами в любой точке мира по необходимости равносильна войне между всеми или, в лучшем случае, большинством государств мира.

С момента зарождения современной государственной системы и до Первой мировой войны основной задачей дипломатии была локализация фактического или угрожающего конфликта между двумя государствами, чтобы предотвратить его распространение на другие страны. Усилия британской дипломатии летом 1914 года по ограничению конфликта между Австрией и Сербией рамками этих двух стран являются впечатляющим, хотя и неудачным, примером. По самой логике своих предположений, дипломатия коллективной безопасности должна быть направлена на превращение всех локальных конфликтов в мировые. Если это не может быть единый мирный мир, то он не может не быть единым миром войны. Поскольку предполагается, что мир неделим, из этого следует, что война тоже неделима. Если исходить из предпосылок коллективной безопасности, то любая война в любой точке мира потенциально является мировой войной.

Эти замечания о коллективной безопасности как практическом средстве сохранения мира подтверждаются опытом, когда в первый и пока последний раз была предпринята попытка применить коллективную безопасность в конкретном случае — санкции Лиги Наций против Италии в 1935—36 годах. После нападения Италии на Эфиопию Лига Наций привела в действие механизм коллективной безопасности, предусмотренный статьей 16 Пакта. Вскоре стало очевидно, что ни одно из предположений, от реализации которых зависит успех коллективной безопасности, не существовало и не могло существовать в реальных условиях мировой политики.

Соединенные Штаты, Германия и Япония не были членами системы коллективной безопасности Лиги и, кроме того, разделились в своих симпатиях. Германия уже открыто начала проводить политику, направленную на свержение существующего статус-кво в Европе. Япония уже была на пути к свержению статус-кво в Дальнем Востоке. Поэтому и те, и другие могли только благосклонно смотреть на начинание, которое, свергнув статус-кво в регионе, находящемся вне зоны доступа, ослабило бы позиции Великобритании и Франции, жизненно заинтересованных в сохранении статус-кво в Европе и на Дальнем Востоке Соединенные Штаты, с другой стороны, одобряли попытки укрепить защиту статус-кво, хотя характер общественного мнения в стране не позволял им принимать активное участие в таких попытках. Страны, которые были готовы сделать все возможное для успеха эксперимента Лиги, были либо слишком слабы, чтобы сделать много полезного, как, например, скандинавские страны, либо, как в случае с Советским Союзом, их скрытые мотивы вызывали подозрения. Кроме того, Советскому Союзу не хватало военно-морской мощи, без которой в данных обстоятельствах было не обойтись, и у него не было доступа к театру решающих операций без сотрудничества сопредельных стран, которого не было.

Таким образом, дело о коллективной безопасности против Италии было, по сути, делом Великобритании и Франции против Италии. Это было далеко от идеального прелегинрита концентрации подавляющей силы, которую не осмелился бы преследовать ни один перспективный соперник. Конечно, верно, что объединенных сил Великобритании и Франции было бы достаточно, чтобы сокрушить Италию. Тем не менее, Великая Ифекания была лишь номером системы Лиги.

Внутренний статус-кво от их политики по отношению к Советскому Союзу. То, что Великобритания и Франция считали своими национальными интересами, противоречило тому, что требовала от них коллективная безопасность. В частности, они были полны решимости и дали понять о своей решимости не заходить так далеко в защите Эфиопии, чтобы рисковать войной с Италией. По словам уже цитировавшегося Уинстона Черчилля: «Во-первых, премьер-министр заявил, что санкции означают войну; во-вторых, он твердо решил, что войны быть не должно; и в-третьих, он принял решение о санкциях. Очевидно, что соблюсти эти три условия было невозможно».

Не желая подчинять свои национальные интересы требованиям коллективной безопасности, Великобритания и Франция также не желали преследовать свои национальные интересы без учета коллективной безопасности. В этом заключалась фатальная ошибка британской и французской внешней политики в отношении Итало-эфиопской войны. Преследуя одно из двух дел наполовину и непоследовательно, они потерпели неудачу в обоих. Они не только не сохранили статус-кво в Восточной Африке, но и втянули Италию в объятия Германии. Они разрушили коллективную систему Лиги Наций, а также свой собственный престиж защитников статус-кво.

Международные полицейские силы

Идея создания международной полиции выходит за рамки коллективной безопасности, поскольку применение коллективной силы против фактического или потенциального нарушителя закона больше не находится под контролем отдельных государств. Международная полиция будет действовать под командованием международного агентства, которое будет решать, когда и как ее применять. Ни одна такая полиция никогда не функционировала в качестве постоянной международной организации. Однако члены Организации Объединенных Наций обязаны в соответствии со статьями 42 и далее Устава создать такую международную полицию в форме вооруженных сил ООН. До сих пор не достигнуто никакого прогресса в выполнении этого обязательства.

Надежды на сохранение мира, которые связывались с международными силами после окончания Первой мировой войны, проистекают из аналогии с функциями по сохранению мира, которые полиция выполняет в отечественных обществах.

Внутренние общества состоят из миллионов членов, из которых в любой момент времени обычно лишь очень небольшая часть занимается нарушением закона. Распределение власти между членами внутренних обществ является экстремальным, поскольку среди них есть очень сильные и очень слабые члены; тем не менее, совокупная власть законопослушных граждан обычно намного превосходит любую комбинацию даже самых сильных нарушителей закона. Полиции как организованному органу законопослушного большинства не нужно превышать относительно небольшие пропорции, чтобы быть в состоянии справиться с любой прогнозируемой угрозой закону и порядку.

В этих трех аспектах международная ситуация существенно отличается. Международное общество состоит из относительно небольшого числа членов, насчитывающего около шестидесяти суверенных государств. Среди них есть гиганты, такие как Соединенные Штаты и Советский Союз, и пигмеи, такие как Люксембург и Никарагуа. Что еще более важно, сила любого из гигантов составляет очень значительную часть общей мощи сообщества наций. Гигант в сочетании с одной или двумя второсортными нациями или несколькими малыми нациями может легко превысить силу всех остальных наций вместе взятых. Ввиду такого грозного потенциального противостояния, очевидно, потребуются полицейские силы поистине гигантских размеров, чтобы они могли подавлять нарушения закона и порядка, не превращая каждую полицейскую акцию в полномасштабную войну. Это все равно будет верно, только в пропорционально меньшем масштабе, если всеобщее разоружение резко сократит вооруженные силы отдельных стран. Ведь международная полиция все равно должна будет представлять собой противовес подавляющему превосходству военного духа и подготовки, промышленного потенциала, стратегических преимуществ, короче говоря, силового потенциала великих держав, который в условиях конфликта может быть легко преобразован в реальную военную силу.

Если предположить, что государства будут готовы отдать инструменты защиты и продвижения своих собственных интересов международной полиции, то как должна быть сформирована такая международная полиция? Природа международного общества, каким оно является на самом деле, не позволяет дать удовлетворительный ответ на этот вопрос.

В обществах полицейские силы, естественно, состоят из членов, которые полностью отождествляют себя с существующим законом и порядком. Даже если предположить, что среди них есть полупротивники существующего закона и порядка, пропорциональные по численности той части населения, которая выступает против, численность их будет настолько мала, что практически и не повлияет на ударную силу полиции. Международные полицейские силы должны были бы обязательно состоять из пропорционального или равного числа граждан разных наций. Однако, как мы видели, эти нации практически всегда делятся на защитников и противников существующего status quo, то есть существующего закона и правопорядка. Можно ли ожидать, что они будут воевать против своих собственных стран в защиту статуса, которому они, как члены своих наций, должны быть противниками?

Соображения такого рода лежат в основе разногласий, из-за которых Военно-штабной комитет ООН не смог прийти к согласию по поводу состава международной полиции — Вооруженных сил ООН. В ходе дебатов по Вооруженным силам ООН вновь возникла проблема соотношения. Эта проблема возникла в связи с долей различных государств в составе Вооруженных сил. Соединенные Штаты предложили, чтобы контингенты отдельных государств были пропорциональны их собственной военной мощи. Советский Союз утверждал, что доли всех стран должны быть равными, независимо от размера их военных учреждений. В этом споре вновь проявился общий конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

Существование Вооруженных сил ООН подразумевало бы возможность создания противовеса военному превосходству Советского Союза на континентах Европы и Азии. Если бы государства-члены были представлены в Вооруженных силах ООН пропорционально их вооруженной силе, то Советский Союз и его друзья обеспечили бы значительную часть армии Вооруженных сил. Их вклад в военно-воздушные силы, безусловно, уступал бы общему, а их доля в военно-морском флоте Вооруженных сил ООН была бы ничтожной. Однако это те виды оружия, перед которыми, в силу своего стратегического положения, Советский Союз наиболее уязвим. Поскольку Советский Союз и его союзники безнадежно уступают в голосовании в Совете Безопасности, который будет иметь командование над вооруженными силами, последние скорее будут использованы против Советского Союза, чем против кого-либо другого. Поскольку, кроме того, Советский Союз является главным противником статус-кво, защита которого была бы главной задачей Вооруженных Сил, также будет больше возможностей для использования последних против Советского Союза, чем против кого-либо другого.

Таким образом, Соединенные Штаты жизненно заинтересованы в том, чтобы вооруженные силы ООН были как можно сильнее по отношению к Советскому Союзу. Советский Союз жизненно заинтересован в том, чтобы Вооруженные силы ООН были как можно слабее по отношению к нему самому. Неспособность Военно-штабного комитета, которому Совет Безопасности поручил разработать планы для Вооруженных сил ООН, достичь соглашения может быть напрямую связана с этой военно-политической ситуацией и политическим противостоянием между Соединенными Штатами и Советским Союзом, лежащим в ее основе.

Конфликт между статус-кво и империализмом был поставлен здесь с точки зрения соотношения, в соответствии с которым должны быть сформированы Вооруженные силы ООН. Соединенные Штаты пытались укрепить силы статус-кво в Вооруженных силах ООН, выступая за то, чтобы Вооруженные силы ООН состояли из контингентов, пропорциональных вооруженной силе государств-членов. Советский Союз, стремясь ослабить силы статус-кво и свести на нет перевес Соединенных Штатов в тех видах вооружений, которые особенно опасны для него самого, отстаивал принцип равенства вкладов в Вооруженные Силы ООН.

Крайне маловероятно, что в нынешних политических условиях вообще возможно создание международных полицейских сил такого рода, как это предусмотрено в статье 43 Устава Организации Объединенных Наций. Если же попытки создания таких сил увенчаются успехом, то одно из двух: либо международные полицейские силы потерпят неудачу, раздираемые столкновениями национальных лояльностей, либо они станут фактором всеобщей войны, ставкой в которой будет существующее статус-кво.

Международная полиция в обществе суверенных государств — это противоречие в терминах. Именно в более широком контексте мирового государства мы снова встретимся с этой проблемой. Проблема международной полиции, чтобы быть решенной вообще, должна быть решена в рамках мирового общества, которое обеспечивает высшую светскую лояльность своих индивидуальных членов и разработало концепцию справедливости, с помощью которой отдельные нации, составляющие его, готовы проверить законность своих индивидуальных претензий.

Судебное урегулирование

Наличие конфликтов между странами делает невозможным достижение международного мира посредством разоружения, коллективной безопасности и международной полиции. Страна А хочет получить от страны Б что-то, что страна Б не готова уступить. Следовательно, вооруженное противостояние между А и Б всегда возможно. Если бы существовал приемлемый для А и Б способ мирного урегулирования этого конфликта, это сделало бы войну излишней в качестве верховного арбитра в конфликтах между нациями. И здесь снова напрашивается аналогия с домашним обществом.

В примитивных обществах люди часто решают свои конфликтующие претензии путем борьбы. Они воздерживаются от поиска решения насильственным путем только тогда, когда в обращении к авторитетному решению беспристрастных судей они находят замену своему обращению к оружию. Кажется очевидным вывод о том, что если бы такие беспристрастные судьи были доступны только для авторитетного решения международных споров, то основная причина войны была бы устранена.

К такому выводу многие гуманитарии и государственные деятели приходили все чаще и чаще с середины девятнадцатого века.

Мы уже проследили историю безуспешных попыток установить обязательную юрисдикцию международных судов с целью мирного разрешения международных споров, которые в противном случае могли бы привести к войне.

Аналогия между умиротворяющим влиянием национальных судов и ожидаемым аналогичным влиянием международных судов ошибочна по трем причинам.

Суды решают споры на основе закона в его нынешнем виде. Закон в его нынешнем виде является общей основой, на которой встречаются истец и ответчик. Оба утверждают, что закон в его нынешнем виде поддерживает их дело, что он на их стороне, и они просят суд решить дело на этом основании. Споры, которые они просят суд разрешить — помимо вопросов фаа — касаются отношения действующего законодательства к их соответствующим требованиям, по-разному интерпретируемым истцом и ответчиком.

Таков основной вопрос, с которым должны иметь дело суды, как национальные, так и международные, и таков характер практически всех дел, которые международные суды действительно рассматривали. Но это не те вопросы, которые ставят нацию против нации в смертельном конфликте и влекут за собой риск войны. В тех межнациональных конфликтах, которые справедливо называют «политическими» и которые стали причиной всех крупных войн, на карту ставится не то, каков закон, а то, каким он должен быть. Речь идет не о толковании существующего закона, признанного обеими сторонами легитимным, по крайней мере, для целей судебного разбирательства, а о легитимности существующего закона в противовес требованию его изменения.

Все знали в 1938 году, если привести лишь несколько недавних примеров, какова была правовая ситуация в отношении Чехословакии. В 1939 году ни у кого не было сомнений в том, что говорит международное право в отношении статуса Данцига и германо-польской границы. Сегодня нет никаких разногласий относительно норм международного права, которые применяются к правам и обязательствам Советского Союза и Турции в отношении Дарданелл. Что было или есть.

Во всех этих противоречиях, вызывающих призрак войны, речь идет не о применении и толковании международного права как такового, а о легитимности существующего правового порядка и обоснованности требования его изменения. То, на что Германия опиралась в отношении Чехословакии, Данцига и Польши, и то, против чего выступает Советский Союз в отношении Дардельских островов, — это не конкретная интерпретация международного права в отношении этих вопросов, а существующий правовой порядок как таковой. Что хочет Германия?

Функция судов состоит в том, чтобы привести в движение действия по принуждению к исполнению закона, выяснив, оправдывает ли конкретный рассматриваемый случай такие действия в соответствии с существующими правилами.

Если речь идет об определении прав или согласовании интересов в рамках общепринятого статус-кво, суды принимают решение в пользу истца или ответчика, в зависимости от обстоятельств. Если же речь идет о сохранении или коренном изменении статус-кво, ответ суда готов еще до того, как задан вопрос; он должен быть принят в пользу существующего статус-кво и опровергнуть требование об изменении. Суды Франции в 1790 году не в большей степени могли упразднить феодальную монархию и превратить Францию в республику среднего класса, чем международный суд в 1800 году мог обеспечить Наполеону господство над Европой. То, что международный суд вынес бы решение в 1938 году по Чехословакии, в 1939 году по Данцигу и Польше, а в 1947 году по Турции, в отношении Германии и Советского Союза соответственно, никто ни в одном из лагерей никогда не сомневался. Поскольку по своей сути это статус-кво, выраженное в юридических терминах, существующее право благоприятствует статус-кво, а суды могут только применять существующий закон к рассматриваемому делу.

Ссылаться на международное право и международные суды в условиях кризиса, когда на карту поставлено не определение прав и согласование интересов в рамках статус-кво, а само выживание статус-кво, — излюбленный прием стран статус-кво. Международное право и международные суды — их естественные союзники. Империалистические нации неизбежно выступают против существующего статус-кво и его правового порядка и не думают передавать спор на авторитетное решение международного суда. Ведь суд не сможет удовлетворить их требования, не разрушив саму основу, на которой зиждется его авторитет.

Природа международных конфликтов: напряженность и споры

Споры, направленные на изменение статус-кво, не только не будут передаваться в суды, но, как правило, даже не будут сформулированы в юридических терминах, единственных терминах, которые могут быть приняты к рассмотрению судами. В сентябре 1938 года реальным вопросом между Германией и Чехословакией был не суверенитет над Судетской областью, а военно-политическое господство в Центральной Европе. Спор о Судетской области был лишь одним симптомом этой проблемы из нескольких. Из этих симптомов наиболее яркими были спор с Австрией, завершившийся аннексией Австрии Германией в марте 1938 года, и спор с Чехословакией в марте 1939 года, приведший к установлению протектората Германии над этой страной.

Одной причиной, лежащей в основе всех этих симптомов, был конфликт, ставкой которого были не более или менее территориальные уступки и правовые корректировки в рамках признанного статус-кво, а выживание status quo itsdf, всеобъемлющее распределение власти, все или ничего превосходства в Европе.

Основополагающая причина была неспособна даже сформулироваться в юридических терминах; ибо правовой порядок, выживанию которого угрожало требование изменений, не имел юридических понятий для выражения этого требования, не говоря уже о средствах правовой защиты для его удовлетворения.

В основе споров, которые влекут за собой риск войны, лежит напряжение между желанием сохранить существующее распределение власти и желанием свергнуть его. Эти противоречивые желания, по уже обсуждавшимся причинам, редко выражаются в собственных терминах — терминах власти — но в моральных или юридических терминах. То, о чем говорят представители наций, — это моральные принципы и правовые требования. То, о чем они говорят, — это конфликты власти. Мы предлагаем называть неоформленные конфликты власти «напряженностью», а конфликты, сформулированные в юридических терминах, называть «спорами». Обсуждение типичных отношений между напряженностью и спорами прояснит функцию, которую международные суды способны выполнять для сохранения международного мира. Можно выделить три таких типичных отношения.

Между двумя народами иногда вообще нет напряженности, но споры все же есть. Или иногда, несмотря на существование напряженности, спор не имеет никакого отношения к ней. В этом случае мы говорим о «чистых спорах».

Предположим, что Соединенные Штаты и Советский Союз вовлечены в спор о курсе обмена долларов на рубли для дипломатического персонала двух стран. Несмотря на напряженность, существующую между Соединенными Штатами и Советским Союзом, вполне возможно, что такой спор будет передан двумя сторонами в международный суд для принятия авторитетного решения. Чистые споры, таким образом, могут быть разрешены в судебном порядке.

Однако возможно, что между напряженностью и спором существует связь. Такая связь может быть двух различных видов. Предмет спора может быть идентичен определенному сегменту предмета спора. Спор можно сравнить с айсбергом, основная часть которого погружена в воду, а вершина выступает над поверхностью океана.

Вопрос о Потсдамском соглашении имеет важное значение в том сегменте, который является предметом напряженности между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Разногласия по поводу интерпретации Потсдамского соглашения имеют прямое отношение к отношениям между властью и силой.

В отношении такого спора заранее принять авторитетное решение международного суда, каким бы оно ни было, равносильно передаче контроля над исходом самого силового противостояния. Ни одно государство, особенно противники статус-кво, не готовы пойти так далеко. Поскольку суд не может не быть сторонником статус-кво, сформулированного в юридических терминах, его решение, скорее всего, поддержит толкование юридического документа, которое благоприятствует статус-кво. Однако, поступая таким образом, суд может удовлетворить суть спора, но упустить суть напряжения. Что касается напряжения, то толкование юридического документа, такого как Потсдамское соглашение, является лишь этапом в споре, вопрос которого заключается не в толковании закона как такового, а в справедливости его существования.

Суд, продукт и рупор закона, как он есть, не имеет возможности решить реальный вопрос спора, предмет которого также является предметом напряжения. Суд в некотором смысле является стороной в таком споре. Суд, отождествляя себя со статус-кво и представляющим его законом, не имеет стандарта суждения, выходящего за рамки конфликта между защитой статус-кво и требованием перемен. Он не может разрешить этот конфликт. Он может лишь принять чью-либо сторону. Под видом беспристрастного решения реального вопроса суд почти обязательно решит кажущийся вопрос в пользу статус-кво. В этой неспособности суда выйти за пределы ограничений, обусловленных его происхождением и функциями, кроется истинная причина его неспособности принять решение между относительными достоинствами статус-кво и нового распределения власти.

Давайте снова рассмотрим пример спора между Соединенными Штатами и Советским Союзом относительно курса обмена долларов на рубли для дипломатических представителей обеих стран. Этот спор, как мы уже видели, может не иметь никакого отношения к тендеции, которая существует между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Однако может быть и так, что эти две страны, вовлеченные в борьбу за общее распределение власти, ухватятся за этот спор и сделают его конкретным вопросом, на котором будут проверять свои отношения. Как только это происходит, спор занимает место напряженности в отношениях между двумя странами. Весь накал чувств и бескомпромиссная суровость соперничества за власть, с которой нации рассматривают напряженность в мире и действуют в соответствии с ней в войне, высвобождается в споре.

То, что в мирное время государства не могут сделать в отношении напряженности, они делают сейчас в отношении спора. Спор становится испытанием, в котором претензия и встречная претензия представляют и символизируют соответствующие властные позиции наций. Об уступках не может быть и речи. Для истца уступить, скажем, одну десятую часть предмета спора было бы равносильно выявлению пропорциональной слабости в его общей позиции силы. Для другой стороны проиграть полностью — немыслимо. Потеря предмета спора была бы символическим эквивалентом поражения в решающем сражении или в войне. Это будет означать поражение во всеобщей борьбе за власть, в той мере, в какой эта борьба выливается на уровень споров. Таким образом, каждая нация будет бороться по вопросу процедуры или престижа с бескомпромиссным упорством, как будто на карту поставлено само национальное существование. И в симтолическом смысле оно действительно поставлено на карту.

То же самое относится и к урегулированию авторитетным судебным решением. То, что было сказано по поводу споров с предметом напряжения, относится и к этой категории споров.

Примечательно, что государства, которые заключили арбитражные договоры без каких-либо оговорок, тем самым передав все споры любого рода в судебный процесс, являются теми, между которыми конфликты по поводу общего распределения власти и, следовательно, политические споры практически невозможны.

Создав Таможенный союз, Гемония и Австрия бросили вызов статус-кво 1919 года. Постоянная палата международного правосудия была интеллектуально подготовлена к рассмотрению любого дела, возникающего в рамках существующего статус-кво. Правовые нормы этого статуса обеспечили его интеллектуальным инструментарием для выполнения этой задачи. Будучи органом статус-кво и выполняя функции, которые должны были принимать легитимность этого статус-кво как должное, Суд оказался перед задачей, которую не способен выполнить ни один суд: вынести решение о легитимности самого статус-кво, определив законность проектируемого австро-германского таможенного союза.

Судья Анзилотти в своем блестящем и глубоком согласном мнении указал пальцем на политическую проблему, которая стояла перед Судом и которую он не мог решить имеющимися в его распоряжении судебными средствами. «Все указывает на то, что ответ зависит от соображений, которые в большинстве своем, если не полностью, носят политический и экономический характер. Поэтому можно спросить, действительно ли Совет хотел получить мнение Суда по этому аспекту вопроса и должен ли Суд его рассматривать…. Я допускаю, что Суд может отказаться дать заключение, которое заставило бы его отступить от основных правил, регулирующих его деятельность как трибунала….» Суд не отказался дать заключение и, пытаясь разрешить конфликт между статус-кво и желанием перемен, отошел «от основных правил, регулирующих его деятельность в качестве суда».

Наконец, возможно, наиболее впечатляющим эмпирическим доказательством для анализа, предложенного выше, являются отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом, как они развивались после окончания Второй мировой войны. Уже много говорилось о том, что чрезвычайно трудно определить фундаментальный вопрос, разделяющий Соединенные Штаты и Советский Союз. Это не Германия, не Австрия, не Триест, не Греция, не Турция, не Иран, не Корея, не Китай.

Упомянутые проблемы, по отдельности или вместе взятые, не могут объяснить глубину и горечь конфликтов, которые охватывают Соединенные Штаты и Советский Союз, где бы они ни встречались, и тупиков, которые сопровождают все их попытки урегулировать эти конфликты путем мирного урегулирования.

Эти особенности отдельных конфликтов можно объяснить существованием некоего стержня, охватывающего весь земной шар. Это напряжение обеспечивает жизненную силу, которая пульсирует во всех малых и больших эмитентах, стоящих между Соединенными Штатами и легким Советским Союзом и представляющих для них тот же цвет, тот же темп и те же особенности.

Мирное изменение

Возникают социальные силы, враждебные этому статус-кво, и пытаются свергнуть его, изменив правовую систему. Но не суды решают этот вопрос. Суды не могут не выступать в качестве проводников статус-кво.

Ни одно социальное или политическое учреждение не может избежать всепроникающего влияния этого морального климата. В этой неосязаемой трансформации моральных оценок мы находим самую мощную силу, способствующую изменению статус-кво.

Общественное мнение не только имело возможность выразить свое желание перемен, но и соревноваться с защитниками статус-кво в создании правовых норм, которые либо поддерживали, либо изменяли статус-кво. Эта конкуренция принимала форму либо выборов в законодательные органы, либо кампаний за определенные законодательные акты в этих органах. Таким образом, общественные силы, требующие перемен, были направлены в парламентские институты. Там они встречались со своими оппонентами в мирной борьбе, которая определяла победителя в соответствии с объективными стандартами большинства голосов, принятыми всеми заранее. Таким образом, в этих двух ярких случаях статус-кво был изменен без нарушения непрерывности правовых процессов и без угрозы для мира и порядка в обществе.

Наконец, авторитет и власть государства готовы обеспечить соблюдение любого правового порядка, возникшего в результате борьбы социальных групп и политических фракций, при условии, что этот правовой порядок соответствует минимальным требованиям морального консенсуса, на котором основана вся структура общественных институтов. Такая готовность государства и его неоспоримое превосходство над любой возможной оппозицией не только отбивает у меньшинств желание выступать против данного статус-кво насильственными методами, но и накладывает два важных ограничения на общественное мнение. Они удерживают важные слои общественного мнения от выдвижения настолько экстремальных требований, что они становятся неприемлемыми для других важных слоев и, следовательно, могут быть реализованы государством только под угрозой вооруженного сопротивления. Они являются мощным стимулом для компромисса в законодательных органах, которые осознают силу государства и ее ограничения.

Таков нормальный процесс социальных изменений в свободном обществе. Очевидно, что этот процесс не осуществляется каким-либо конкретным органом, выполняющим свои обычные функции. Социальные силы, возводя свои потребности в принципы справедливости, захватывают общественное мнение. Именно всепроникающее влияние общественного мнения определяет моральные оценки и правовые решения законодательных органов, как в конечном счете и судов, и исполнительной власти.

Какой бы вклад ни внесли суды в процесс мирного изменения одного статус-кво на другой, он зависит от морального климата, который пронизывает залы правосудия не меньше, чем палаты Конгресса, Белый дом и дома простых граждан. Поскольку, как мы видели, суды могут применять закон только в том виде, в каком он есть, они не могут не быть инструментами статус-кво. Однако после принятия законодательным органом нового закона, воплощающего новый статус-кво, суды могут ускорить и сгладить переход от одного статус-кво к другому, а могут замедлить его и поставить под угрозу его мирное и упорядоченное продвижение. Другими словами, суды могут сопротивляться неизбежным изменениям или способствовать их мирному и упорядоченному осуществлению. Какую из этих ролей будут играть суды, зависит от силы и целеустремленности общественного мнения, а также от восприимчивости судов к этому общественному мнению.

Исполнительная власть в демократическом государстве может влиять на общественное мнение, руководить им и оказывать давление на другие ветви власти. Она не может добиться серьезных изменений своими собственными независимыми усилиями. Ее основная функция заключается в обеспечении исполнения решений, принятых другими ветвями власти. При диктатуре, однако, все функции правительства сливаются в руках исполнительной власти, которая одновременно принимает решения и обеспечивает их исполнение. Однако было бы ошибкой полагать, что диктатор может принимать решения по своему усмотрению, независимо от общественного мнения. Он действительно способен манипулировать общественным мнением посредством эффективного использования каналов связи, над которыми он имеет монопольный контроль. Но для того, чтобы его пропаганда была эффективной, она не должна слишком сильно расходиться с непосредственным опытом его подданных в их повседневной жизни.

Они позволяют напряженности проявляться в психологических конфликтах, избирательных кампаниях, парламентских датах и правительственных кризисах, а не в насильственных столкновениях. Если, однако, эти процессы не сработают или сработают плохо, то внутренняя ситуация будет иметь тот же характер, что и на международной арене.

Когда в деле Дреда Скотта вопрос о территориальном распространении рабства рассматривался в Верховном суде США, суд принял решение в пользу статус-кво. Однако это решение ничего не устанавливало. Ни один суд не мог определить, что было поставлено на карту в деле Дреда Скотта. Даже общество в целом не смогло разрешить конфликт между статус-кво и стремлением к переменам мирными средствами. Ведь этот конфликт не только бросил вызов существующему распределению власти между Севером и Югом, но в вопросах рабства и отношений между федеральным правительством и правительствами штатов он также вновь поставил вопрос о содержании морального консенсуса, на котором была построена политическая структура Соединенных Штатов. Этот вопрос был адресован не суду или законодательному органу, а всему обществу. И американское общество дало два несовместимых ответа. Именно эти ответы и сделали конфликт «неудержимым».

Жизненно важная функция мирных изменений в государстве выполняется не каким-либо отдельным органом, действующим изолированно, а отечественным обществом как единым целым. Моральный консенсус общества, поддерживаемый авторитетом и материальной мощью правительства, будет использовать все социальные и политические органы для достижения состояния афйаира в соответствии со своим представлением о справедливости. Для этого процесса мирных перемен законодательные органы играют особенно важную роль, если, как в демократических обществах, они являются свободными агентами. Но и законодательные органы являются лишь агентами общества в целом. Без поддержки общества их законы бессильны привести к желаемым изменениям. История законодательства пестрит законами, такими как антитрестовские законы, которые, будучи принятыми законодательными органами и оставаясь на бумаге, не достигли своей цели, потому что моральный консенсус общества не поддержал их. Таким образом, законодательные органы не в большей степени, чем суды, способны мирно изменить старый статус-кво на новый, просто выполняя свои технические функции. Другими словами, законодательная деятельность требует не больше, чем судебное решение, когда общество сталкивается со своей высшей задачей: изменить распределение власти в обществе, не ставя под угрозу упорядоченные и мирные процессы, от которых зависит благополучие общества.

Внутренние котировки не выполняют и не могут выполнять ту функцию, которую им приписывают сторонники судебного урегулирования. Они не могут и не могут мирно разрешать споры, которые в противном случае привели бы к насильственным столкновениям. Однако силы и институты, которые выполняют эту функцию для внутреннего общества, совершенно не существуют на международной арене.

Как мы уже говорили, «больше нет морального консенсуса между нациями, на основе которого ссорящиеся страны могли бы получить общий стандарт справедливости для разрешения своих споров». После окончания Второй мировой войны этот моральный раскол стал настолько глубоким, а напряжение между Соединенными Штатами и Советским Союзом настолько всепроникающим, что даже споры, возникающие в рамках существующего статус-кво, уже не могут быть разрешены в судебном порядке. Поэтому неспособность передавать споры на рассмотрение Международного суда, в отличие от широкой деятельности его предшественника, приобретает особое значение. Эта неспособность является симптомом дезинтеграции международного общества. Эта дезинтеграция зашла настолько далеко, что не позволяет международным судам выполнять даже те обычные функции, которые они успешно выполняли в прошлом.

То же отсутствие морального консенсуса не позволило реализовать положения, содержащиеся во многих арбитражных договорах, а также в Статуте Международного суда, которые при определенных условиях позволяют международным судам принимать решения не в соответствии со строгим международным правом.

Такие положения, однако, несостоятельны в том смысле, что они предполагают, что проблема, возникающая в связи с последней категорией споров, может быть решена просто путем предоставления судам права отступать от существующих норм международного права и ссылаться на некоторые общие принципы равенства и справедливости. Международные суды могут ссылаться на такие принципы, только если эти принципы существуют. Они не могут изобретать их или ссылаться на них как на deus ex machina, готовый вмешаться всякий раз, когда международный суд оказывается между status quo и желанием перемен. Международное общество нуждается в общепризнанных стандартах правосудия, с помощью которых можно было бы определять защиту и нападение на статус-кво. Наделение суда правом использовать такие стандарты мало чем поможет, если стандарты, которые должны использоваться, не существуют.

Ассамблея не имеет полномочий изменять договоры, имеющие обязательную силу, что такое изменение относится к исключительной компетенции договаривающихся сторон, и что она может только давать советы членам Лиги. Условием для дачи таких советов в отношении договоров, однако, является их применимость. И комитет определил неприменимость договоров как вмешательство столь радикальных материальных и моральных изменений, «что их применение перестало быть разумно возможным». Ситуация, когда сохранение статус-кво было бы настолько очевидным и возмутительным, что не отвечало бы этим требованиям, была бы действительно редкой.

Предположим, однако, что Ассамблея посоветовала заинтересованным членам пересмотреть договор или рассмотреть ситуацию, угрожающую миру. Стороны были вольны принять или отвергнуть этот совет. Если они приняли совет добровольно, можно предположить, что интересы, поставленные на карту, не были жизненно важными, и что любой вид внешнего давления, поощрения или средства сохранения лица, вероятно, побудил бы их согласиться на пересмотр договора или рассмотрение ситуации. Однако рассмотрение не означает согласие. Заинтересованные стороны могли бы рассмотреть договор или ситуацию и тем самым выполнить совет Ассамблеи. Они все равно могли не прийти к согласию, и статья 19 не наделяет Ассамблею полномочиями навязывать им решение.

Вопрос о том, могла ли Ассамблея давать советы в соответствии со статьей 19 только путем единогласного голосования или большинство голосов было бы достаточным, остается открытым. Если предположить, что требовалось единогласие, то Ассамблея не смогла бы дать совет, если бы хотя бы одно государство было против. А государство, чьи интересы были бы затронуты изменением статус-кво, скорее всего, было бы против Если, с другой стороны, заинтересованные стороны уже договорились о пересмотре статус-кво, то они не нуждались в совете по этому поводу, и процедура в силу статьи 19 была бесцельной.

В любой ситуации, где на карту поставлено сохранение статус-кво, вероятно, сообщество наций разделится на два враждебных лагеря. Одна группа будет выступать за сохранение статус-кво, другая будет требовать его свержения. Какая из групп будет иметь численное большинство, очевидно, не имеет значения. В обществе суверенных государств важно только то, где преобладает власть. Меньшинство великих держав наверняка проигнорирует советы большинства слабых и средних держав; советы большинства, готового применить подавляющую силу, будут услышаны меньшинством. На самом деле, однако, гораздо более вероятно, что два лагеря не слишком несоразмерных сил будут противостоять друг другу. В такой ситуации вопрос не был бы решен советом стран, выступающих против статус-кво, которые могли бы иметь большинство в Ассамблее Лиги Наций.

Эти соображения, чисто умозрительные в отношении статьи 19 Пакта Лиги Наций, были проверены фактическим действием статьи 14 Устава Организации Объединенных Наций. Пункт 2 статьи 18 Устава предусматривает, что Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций может делать рекомендации в силу статьи 14 большинством в две трети присутствующих и участвующих в голосовании членов. Несмотря на более широкую и менее конкретную формулировку, чем статья 19 Пакта, статья 14 призвана выполнять для Организации Объединенных Наций ту же функцию, которую статья 19 должна была выполнять для Лиги: открыть правовой путь для мирных изменений. Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций использует эти полномочия для выработки рекомендаций с поразительной частотой. В течение чуть более одного года она выносила рекомендации в отношении обращения с индейцами в Южно-Африканском Союзе, ситуации в Греции и Корее, а также проблем Испании и Палестины.

Было достигнуто общее согласие относительно прекращения британского правления. Тем не менее, резолюция о рекомендации раздела была принята тридцатью тремя голосами против тринадцати при десяти воздержавшихся странах: Афганистан, Куба, Египет, Греция, Индия, Иран, Ирак, Ливан, Пакистан, Саудовская Аравия, Сирия, Турция и Йемен проголосовали против резолюции. Аргентина, Чили, Китай, Колумбия, Сальвадор, Эфиопия, Гондурас, Мексика, Великобритания и Югославия воздержались от голосования. Следует отметить, что ни одна из стран, непосредственно затронутых рекомендуемым перераспределением власти, не проголосовала за резолюцию; они либо воздержались (Великобритания), либо проголосовали против резолюции (арабские страны).

Слова и действия арабских стран не оставляли сомнений в том, что арабы внутри и за пределами Палестины будут выступать против раздела силой оружия. Великобритания заявила перед голосованием и неоднократно после него, что она не будет помогать в осуществлении любого плана, который не будет приемлем как для арабов, так и для евреев. Учитывая оппозицию арабов, это было равносильно заявлению, что Великобритания не будет сотрудничать в выполнении рекомендаций Генеральной Ассамблеи.

Великобритания, однако, пошла дальше простого отказа от сотрудничества. Она сделала все возможное, вплоть до взятия в руки оружия, чтобы сделать выполнение рекомендаций Генеральной Ассамблеи невозможным. С этой целью Великобритания продолжала посылать оружие в арабские государства, прилегающие к Палестине, и в то же время препятствовала доставке оружия в Палестину. Более того, она отказалась признать право палестинских евреев на вооружение и создание военной организации в переходный период от британского правления к фактическому разделу. Наконец, Великобритания не позволила Генеральной Ассамблее на месте провести подготовку к упорядоченному и мирному переходу и создать органы управления до фактического прекращения британского правления. Все эти меры были направлены в пользу арабов и во вред евреям. Если бы целью британского правительства было сделать переход от британского к новому правлению хаотичным и насильственным, а не мирным и упорядоченным, и обеспечить победу арабов в последующей гражданской войне, трудно понять, что еще могла бы сделать Великобритания.

Столкнувшись с перспективой вооруженного сопротивления, Генеральная Ассамблея в своей резолюции от 29 ноября 1947 года обратилась к Совету Безопасности с просьбой «определить как угрозу миру, нарушение мира или акт агрессии, в соответствии со статьей 39 Устава, любую попытку изменить силой урегулирование, предусмотренное настоящей резолюцией».

Эти просьбы были равносильны двойному признанию, которое, как показал наш анализ статьи 19 Пакта Лиги Наций, является правильным. С одной стороны, рекомендация об изменении статус-кво, которая приемлема для всех заинтересованных сторон, является излишней; ее принятие показывает, что какие бы разногласия ни существовали между сторонами, они не влияли на общее распределение власти между ними, а затрагивали лишь корректировки в рамках общего распределения власти, по которому все заинтересованные стороны были согласны. С другой стороны, рекомендация по изменению статус-кво, против которой выступает одна из заинтересованных сторон, либо останется мертвой буквой, либо должна быть приведена в исполнение. Следовательно, рекомендация, чтобы быть эффективной, должна стать решением, подкрепленным силой. Цель просьб Генеральной Ассамблеи заключалась в том, чтобы эта трансформация рекомендации в решение была осуществлена единственным органом Организации Объединенных Наций, которому Устав предоставил полномочия принимать решения о применении силы: Советом Безопасности.

В ходе обсуждений и решений Совета Безопасности по этим просьбам на первый план вышла дилемма мирных перемен в обществе суверенных государств. Члены Совета Безопасности, некоторые из которых идентичны ведущим членам Генеральной Ассамблеи, теперь уже не имели дело с простой рекомендацией, которой никто не был связан и которую, следовательно каждый мог игнорировать по своему усмотрению. Члены Совета Безопасности должны были принять решение, обязательное как для них самих, так и для заинтересованных сторон. Это решение не могло не затронуть интересы и веры по крайней мере некоторых членов Совета Безопасности.

В этот момент национальные интересы отдельных государств вновь заявили о себе и возобладали над общим благом, определенным резолюцией Генеральной Ассамблеи от 29 ноября 1947 года в плане необходимости мирных перемен. Помимо Сирии как представителя арабских государств в Совете Безопасности и Великобритании, ряд других государств, в том числе Соединенные Штаты, считали, что насильственный раздел противоречит их национальным интересам. Ни один из членов Совета Безопасности не считал, что его национальные интересы оправдывают насильственный раздел.

Соединенные Штаты различают два разных вида угроз миру: внешняя агрессия против Палестины и внутренние беспорядки, угрожающие международному миру. Согласно американской интерпретации, статья 39 Устава уполномочивает Совет Безопасности применять силу против угрозы миру, но не для принуждения к разделу. Таким образом, любая попытка предотвратить раздел силой изнутри Палестины сама по себе не является угрозой миру, оправдывающей принудительные действия Совета Безопасности. Она может стать такой угрозой только в том случае, если будет иметь тенденцию вовлечь в войну другие страны.

Эти различия были не только противоположны мнению Соединенных Штатов, которое они занимали три месяца назад. Эти различия также воздвигли практически непреодолимый юридический барьер против любых принудительных действий со стороны Совета Безопасности. Поскольку на кону стоял вопрос о разделе, любая угроза миру должна была принять форму вооруженного сопротивления разделу и, следовательно, быть вне принудительной власти Совета Безопасности до тех пор, пока вооруженное сопротивление действовало на территории Палестины. Однако было очевидно, что арабские государства, пока они могут делать это успешно, будут сопротивляться разделу не путем вторжения, а путем проникновения. Склонность арабов к партизанской войне делала эту военную технику вероятной. Смежность арабских территорий Палестины с соседними арабскими государствами делала его неизбежным. Поэтому было очень маловероятно, что без попустительства той или иной великой державы конфликт открыто распространится за пределы Палестины, угрожая тем самым международному миру в понимании Соединенных Штатов.

При таких обстоятельствах и с этими различиями в качестве основы Комиссия, предусмотренная пунктом (4), без труда пришла бы к выводу, что вооруженный конфликт является чисто местным делом и, следовательно, не представляет угрозы миру. Когда 19 марта 1948 года Соединенные Штаты через своего представителя в Совете Безопасности обратились к Организации Объединенных Наций с просьбой отказаться от попытки осуществить мирные изменения путем раздела, они лишь четко сформулировали решение, которое уже подразумевалось в декларации от 24 февраля.

Фиаско мирных изменений на основании статьи 14 Устава ООН в случае с Палестиной эмпирически демонстрирует то, что мы пытались показать через анализ статьи 19 Пакта Лиги Наций. Если заинтересованные стороны согласны, то рекомендация со стороны органа интенсионала является самодостаточной.

Международное правительство

Все средства от международной анархии и войны, рассмотренные до сих пор, являются специфическими средствами. Они атакуют конкретную проблему, в которой проявляется отсутствие международного порядка и тенденция к войне, и пытаются решить общую проблему международного порядка и мира через решение конкретной проблемы. Международное правительство обязано своим существованием признанию того, что мир и порядок являются продуктом не конкретного устройства для решения конкретной проблемы, а общей связи, которая объединяет интегрированное общество под общим авторитетом и общей концепцией справедливости. Как основать такую власть в обществе суверенных государств и создать такую концепцию справедливости — вот задача, которую должна решить любая попытка международного правительства.

За каждой из трех мировых войн последних полутора веков следовала попытка создания международного правительства. Полная неспособность сохранить международный порядок и мир вызвала всеобъемлющие усилия по обеспечению международного порядка и мира.

В отличие от Четырехстороннего союза, который представлял, как бы, конституционное право международного правительства Священного союза, сам Договор Священного союза, от которого международное правительство получило свое название, не содержал никаких принципов правления вообще. Он провозглашал приверженность всех правителей принципам христианства с Богом в качестве фактического суверена мира. Он изобиловал такими фразами, как «взаимное служение», «неизменная добрая воля», «взаимная привязанность», «христианская благотворительность», «неразрывное братство». Первоначально подписанный правителями Австрии, Пруссии и России, Священный союз был подписан всеми европейскими правительствами, за исключением Папы и султана. Очевидно, вдохновленный царем Александром I, он подтвердил моральное единство Европы, и, как уже отмечалось, в этом подтверждении морального консенсуса между народами заключается одна из реальных функций, которую выполнил договор о Священном союзе.

Договор о Священном союзе не имел никакого значения для реальной деятельности международного правительства, которое носило его имя. Его принципы время от времени упоминались царем, подтверждались на словах и отвергались на деле другими державами. Каслри, британский министр иностранных дел во время его заключения, назвал его «куском возвышенного мистицизма и бессмыслицы», а австрийский канцлер Меттерних отпускал пошлые шутки на его счет. Тем не менее, он послужил моральным оправданием принципов справедливости, которые провозглашали три первоначально подписавшие договор стороны, и политики, с помощью которой они пытались реализовать эти принципы. Таким образом, Договор о Священном Союзе выполнял также идеологическую функцию и стал символом целой эпохи международных отношений.

В 1818 году четыре стороны, подписавшие Четырехсторонний союз, приняли Францию в качестве пятого члена для участия во всех встречах, которые должны были проводиться в силу статьи VI этого договора.

Система всеобъемлющего международного правительства, учрежденная статьей VI Четырехстороннего союза от 20 ноября 1815 года, не просуществовала и десятилетия. Срок существования системы посольских конференций для решения специальных проблем был еще короче. Она тоже была создана в соответствии с договорами 1815 года и состояла из трех органов: послов во Франции Австрии, Великобритании, Пруссии и России, занимавшихся в основном проблемами, вытекающими из мирных договоров с Францией, но действовавших в целом как главный исполнительный орган Тройственного союза; послов великих держав, встречавшихся в Лондоне для организации отмены работорговли; и конференции послов во Франкфурте для обсуждения германских проблем. Все эти учреждения исчезли к 1818 году.

Великобритания с самого начала имела в виду совсем не то, что Россия, и концепция статус-кво, которой руководствовались политики Нео-Священного союза, была диаметрально противоположна политике, проводимой Каслригом и Каннингом. Статус-кво, который Великобритания пыталась сохранить с помощью Священного союза, был строго ограничен политической ситуацией, существовавшей в конце наполеоновских войн в отношении Франции. Для британских государственных деятелей смертельная опасность, в которую Наполеон поставил Британские острова, была идентична угрозе европейскому балансу сил, которая исходила от наполеоновской империи. Великобритания была готова поддержать международное правительство, целью которого было предотвратить появление нового завоевателя на французской земле и с этой целью обеспечить соблюдение мирного соглашения 1815 года против Франции. Британская концепция статус-кво была ограничена территориальным урегулированием 1815 года и исключением члена наполеоновской семьи с французского трона. В этом отношении между внешней политикой Каздерига и Каннинга не было никакой разницы.

Концепция статус-кво, которая определяла политику России с самого начала, а Австрии, Пруссии и Франции — с конца второго десятилетия XIX века, была неограниченной территориально и по предмету. Согласно этой концепции, сформулированной в более бескомпромиссных выражениях, чем позволяли реализовать реальные политические условия, целью международного правительства Священного союза было сохранение во всем мире территориального статус-кво 1815 года и конституционного статус-кво абсолютной монархии. Инструментом реализации последней цели должно было стать вмешательство во внутренние дела всех стран, где институт абсолютной монархии казался под угрозой.

Неизбежным побочным продуктом такого вмешательства является рост могущества вмешавшихся государств. Чем более широкое распространение получали национальные и либеральные движения, тем больше шансов было у вмешавшегося государства или государств увеличить свою силу и расшириться и, таким образом, снова нарушить баланс власти. Главным виновником такого развития событий была Рсда. На этом этапе Великая Литва и Россия разошлись.

Эти действия Священного союза свидетельствуют о двух фактах. Первый — отсутствие серьезной угрозы войны в любой из этих ситуаций. Неравенство сил между вмешивающимся государством и объектом вмешательства — революционной группой, которой приходилось противостоять не только своим антиреволюционным соотечественникам, но и иностранной армии — было таково, что придавало вмешательству характер карательной экспедиции, а не войны.

Другим фактом является определение политики всех государств их национальными интересами, как бы ни уступал язык дипломатии того периода мистическим пристрастиям русского царя. Это наиболее очевидно в действиях Великобритании. Ни Каслриг, ни Каннинг — который был особенно откровенен и красноречив в этом отношении — не пытались скрыть тот факт, что они руководствовались традиционными интересами Великобритании, ограниченными лишь общим интересом к миру и безопасности. И австрийская интервенция в Италии, и французская интервенция в Испании были продиктованы традиционными интересами нации. Об этой связи свидетельствует сам факт того, что политика вмешательства Австрии и Франции в дела своих соседей на юге пережила Священный союз почти на полвека.

Еще более важным для нашего обсуждения является победа, которую одержали конкретные национальные интересы над общими принципами Священного союза всякий раз, когда они вступали в конфликт. Это произошло дважды, в 1820 и 1822 годах. В обоих случаях Россия предлагала коллективную интервенцию со стороны всех членов союза и с этой целью предлагала направить большую русскую армию в Центральную и Западную Европу. То, что Великобритания выступила бы против такого предложения, очевидно из того, что уже было сказано о возвращении Британии к традиционной политике баланса сил. То, что к Великобритании в этой оппозиции присоединилась Австрия, другая опора Нео-Священного союза, показывает идеологический характер принципов Священного союза. На эти принципы ссылались, когда казалось, что они могут дать моральное оправдание политике, продиктованной национальными интересами. Они отбрасывались, когда от их применения не было никакой пользы для национальных интересов..

В этом отношении показательна позиция держав, когда в 1821 году греки восстали против турок. Это также единственная ситуация, возникшая в эпоху Священного союза, которая содержала зародыши общей войны и которая в последующее столетие вновь и вновь приводила к фактическому началу войны. Принципы Нео-Священного союза не оставляли его членам выбора в отношении национального восстания против законного правительства: законному правительству должна быть оказана активная поддержка. Однако это не было тем ответом, которого требовали национальные интересы наиболее пострадавшей державы.

Поэтому, когда вспыхнуло греческое восстание, русский царь был склонен, полностью игнорируя принципы Неосвященного союза, объявить войну Турции. Австрия и Великобритания, с другой стороны, могли лишь с опаской наблюдать за расширением российской власти на Балканах и продвижением России к Средиземноморью, как они делали это раньше и как будут делать в течение почти столетия. Таким образом, Каслриг, противник Неосвященного союза, и австрийский канцлер Меттерних, его горячий сторонник, объединили свои усилия, чтобы отговорить Россию от активных действий в поддержку греческих повстанцев. То, что они успешно использовали принципы Неосвященного союза против их автора, является ироничным комментарием к трудностям, с которыми сталкивается внешняя политика, основанная на абстрактных принципах, а не на четком осознании национальных интересов. Как мудро сказал Каслриг: В международных делах достаточно трудно удержать равновесие «между конфликтующими нациями», но еще труднее удержать равновесие «между конфликтующими принципами».

Когда, наконец, в 1826 году возникла опасность войны между Россией и Турцией, ее предотвратил не распавшийся Священный союз, а дерзкий шаг Каннинга, заключившего соглашение с Россией с целью принудить Турцию к уступкам грекам без получения Россией непосредственных выгод от таких внутренних реформ. После смерти Каннинга произошло событие, которое Каннингу удалось предотвратить, и в 1828 году Россия единолично объявила войну Турции, тем самым поставив последнюю под свой удар. Возможно, начало этой войны как-то связано с упадком британского государственного духа после смерти Каннинга. Но она, безусловно, не имела никакого отношения к отсутствию международного правительства Священного союза.

В случае столкновения интересов Альянс мог действовать в унисон как единый коллективный организм. Если эти интересы раздваивались, как это неизбежно должно было происходить время от времени и как это произошло в случае с Великобританией и Россией, Союз переставал существовать.

Священный Альянс не мог снова одержать верх, несмотря на «противодействие» некоторых его членов и народов, находящихся под его властью. В эпоху Каслрига эта двойная оппозиция двигалась по параллельным линиям, причем Каслриг ограничился воздержанием от активного сотрудничества с политикой Нео-Священного Альянса. Великим новшеством Каннинга, которому способствовала растущая сила национальных и либеральных движений и которое позже усовершенствовал его преемник Пальмерстон, было использование этих движений в качестве союзников для целей британской внешней политики, то есть в качестве гирь на весах баланса сил. Этим нововведением Каннинг положил начало британской политике в отношении европейского континента, которая должна была оставаться доминирующей на протяжении всего девятнадцатого века.

Международное правительство Священного Альянса не имело какой-либо постоянной организации и состояло, кроме эфемерных посольских комитетов, упомянутых выше, лишь из ряда международных конгрессов для урегулирования текущих международных дел. Тем не менее, Священный Альянс был международным правительством в истинном смысле этого слова. Неполный перечень вопросов, которые стояли на повестке дня конгресса в Экс-ла-Шапель, проиллюстрирует диапазон его правительственной деятельности: претензии германских князей-медиатистов против злоупотреблений их новых государей, прошение курфюрста Гессенского об обмене его титула на титул короля, просьба матери Наполеона об освобождении ее сына, жалобы народа Монако на своего князя, претензии Баварии и дома Хохбергов на наследство в Бадене, спор между герцогом Ольденбургским и графом Бентинком о владении Кнупенгаузеном, положение евреев в Пруссии и Австрии, рард дипломатических представителей, подавление работорговли и барбарийских пиратов, вопрос об испанских колониях.

Нечто вроде великих держав, заседающих в суде над делами мира, появилось вновь только в 1919 году, когда Совет Лиги Наций вновь взял на себя роль, которую играл Священный союз. Однако эпоха между Священным союзом и Лигой Наций не была лишена специальных попыток решения международных проблем путем согласованных действий великих держав. После окончания Хедийского союза великие державы продолжали брать на себя ответственность за решение политических вопросов, которые без такого решения могли привести к войне. Эта ответственность выразилась в проведении ряда конференций, на которых рассматривались проблемы, угрожающие миру, такие как бельгийский вопрос в начале 1830х годов, восточный вопрос в начале 1850х годов и снова в 1878 году, проблемы Африки в 1878 году.

И все же, несмотря на отсутствие сильного морального консенсуса, институционализированного правительства конференций, не говоря уже об организованном, Европейский концерт был наиболее успешен в сохранении всеобщего мира в течение девяноста лет своего существования. Единственная крупная международная война, которую пережил мир за этот период, Крымская война 1854—56 годов, была вызвана рядом случайностей. Если бы хоть одна из этих случайностей не реализовалась, войны можно было бы избежать, поскольку Европейский концерт уже согласовал формулу мира, когда задержка в передаче формулы на двадцать четыре часа изменила всю картину.

Лига Наций, в отличие от Священного союза, была реальной организацией с правосубъектностью, агентами и собственными органами. В Ассамблее, как и в Совете, каждое государство имело один голос, и для принятия всех политических решений, включая те, которые касались предотвращения войны, требовалось единогласие всех присутствующих членов.® Основными исключениями были статья 15, пункт 10, и правило, согласно которому при принятии решений, касающихся разрешения международных споров, голоса сторон в споре не учитывались.

Совет состоял из двух типов членов: постоянных и непостоянных. Постоянными членами были все великие державы, принадлежавшие в определенное время к Лиге, например, первоначально Франция, Великобритания, Италия и Япония, к которым позднее были добавлены Германия и Советский Союз. Непостоянных членов первоначально было четыре. Их число последовательно увеличивалось, пока в 1936 году Совет не стал состоять из одиннадцати непостоянных членов. Таким образом, первоначально постоянные и непостоянные члены были равны по количеству. С 1922 года непостоянные члены имели все большее большинство над постоянными. В 1939 году, после выхода из состава Совета Германии, Италии и Японии и исключения Советского Союза, Совет состоял из двух постоянных (Франция и Великобритания) и одиннадцати непостоянных членов.

Однако с точки зрения распределения власти между великими и малыми странами важно не их численное соотношение, а постоянное членство великих держав в Совете. В силу этого постоянного членства, в сочетании с правилом единогласия, великие державы могли быть уверены, что Совет не сможет принять ни одного решения без согласия всех их. Более того, распределение голосов в международном сообществе никогда не говорит всей истории. Ни одна великая держава никогда не будет в одиночку голосовать за или против определенной меры, если она не хочет быть в одиночестве, ни одна группа великих держав никогда не рискнет оказаться в меньшинстве, если она опасается оказаться в меньшинстве по какому-либо вопросу. Большинство малых и средних держав зависят в экономическом, военном и политическом отношении от поддержки великой державы. Такая нация с готовностью отдаст свой голос против великой державы, которая намекнула, что меньшая нация должна прислушаться к ее мнению.

Таким образом, каждая великая держава контролировала определенное количество голосов малых и средних членов Лиги. По любому важному вопросу Пранс мог быть уверен в голосах Бельгии, Чехословакии, Югославии, Румынии и — более десяти лет — Польши. Великобритания могла рассчитывать на голоса большинства доминионов, скандинавских стран и Португалии.

Это контролирующее влияние великих держав, независимо от юридической структуры организации, действовало в Лиге Наций бок о бок с блестящим интеллектуальным руководством представителей ряда малых и средних государств: Бенеш из Чехословакии, Политис из Греции, Нансен, Ланге и Хамбро из Норвегии, Брантинг и Унден из Швеции, Титулеску из Румынии, Мотта и Раппард из Швейцарии оказывали влияние на работу Лиги Наций совершенно непропорционально и независимо от могущества своих стран. Местом этого руководства была прежде всего Ассамблея. Ассамблея, в отличие от Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций, имела право выносить решения по вопросам, связанным с деятельностью Лиги Наций.

Лига Наций играла роль настоящего парламента, где лидерство много раз переходило к наиболее квалифицированному представителю, независимо от власти, а иногда даже от интересов своей страны.

Однако это лидерство остановилось на той черте, за которой начинались жизненные интересы великих держав. В великих кризисах Лиги лидерство великих держав заявило о себе. Когда в конфликте первоклассной политической важности, таком как Итало-эфиопская война или Гражданская война в Испании, позиции некоторых малых и великих держав расходились, политика великих держав неизбежно побеждала. Ибо преобладание великих держав на международной арене — это факт, как преобладание крупных экономических организаций — это факт в современном обществе. Никакие правовые механизмы или организационные устройства, кроме уничтожения самого преобладания сил, не могут устранить политические последствия такого неравенства сил. Таким образом, в Лиге нации пользовались большими возможностями для влияния и независимости, чем когда-либо до или после нее в современную эпоху. Тем не менее, имиджмейдкмальное правительство Лиги Наций, по крайней мере, в сфере высокой политики, было правительством великих держав.

Какие принципы справедливости должно было воплотить в жизнь международное правительство Лиги Наций? Этот вопрос нашел символический ответ в том, что двадцать шесть статей Пакта Лиги Наций идентичны первым двадцати шести статьям мирных договоров, урегулировавших вопросы Первой мировой войны. Таким образом, тесная связь между Лигой Наций и статус-кво 1919 года была очевидна с самого начала. В положениях Пакта эта связь выражена в четких юридических терминах. В преамбуле говорится о «международном праве как фактическом правиле поведения между правительствами» и о «скрупулезном соблюдении всех договорных обязательств». Статья 10 делает Лигу Наций защитником территориального статус-кво 1919 года, устанавливая юридическое обязательство членов «уважать и сохранять против внешней агрессии территориальную целостность и существующую независимость всех членов Лиги». Все положения последующих ардклов, касающиеся урегулирования споров и его исполнения, должны читаться в свете этого положения ардкла 10. Это положение устанавливает стандарт, которым должны были руководствоваться органы Лиги при оценке претензий и действий наадонов и при разработке методов борьбы с угрозой миру.

Действительно, составители Пакта пытались избавить Лигу от клейма полной идентификации со статус-кво 1919 года. С этой целью они предусмотрели в Ардклу 19 возможность мирных изменений. Мы уже указывали на внутреннюю слабость этого положения, которое с самого начала оставалось мертвой буквой. Но помимо своих внутренних недостатков, статья 19 меркнет в ничтожестве, если рассматривать ее в сиротливой изоляции в структуре Пакта и сравнивать с органической связью, в которой статья 10 стоит с мирными договорами 1919 года, с одной стороны, и с миросохраняющими и правоприменительными положениями статей 11–16 Пакта, с другой. Таким образом, статья 19 была не более чем словесной уступкой неумолимым ногам перемен. Ее фундаментальный закон не в меньшей степени, чем ее происхождение, идентичное мирным договорам 1919 года, сделал неизбежным, что Лига как рабочая организация международного правительства должна судить и действовать как защитник статус-кво.

Эти два принципа Великобритания и Франция интерпретировали по-разному и пытались формировать политику Лиги в соответствии с этими различными интерпретациями. Для Франции постоянная неспособность Германии вести войну была синонимом постоянного преобладания Франции на европейском континенте. Для Великобритании постоянная неспособность Германии вести войну не была несовместима с возвращением Германии в качестве великой державы в контролируемых пределах, чтобы на континенте Европы снова существовало хотя бы подобие баланса сил.

Великобритания рассматривала Лигу Наций в первую очередь как своего рода информационный центр, где государственные деятели мира могли бы встречаться для обсуждения общих проблем и поиска согласия путем компромисса. Наконец, Франция использовала принцип национального самоопределения в качестве политического оружия, с помощью которого можно было укрепить своих союзников в Восточной Европе.

В основе этих расхождений в интерпретации стандартов справедливости и политических принципов мы снова находим основную модель международной политики. Франция подчинила всю свою политику в качестве одного из ведущих членов международного правительства Лиги Наций своему главному желанию сохранить статус-кво 1919 г. Этот статус-кво был идентичен гегемонии Франции на европейском континенте. Великобритания считала, что сможет вернуть себе то контролирующее влияние, которое она оказывала на европейские ярмарки в девятнадцатом веке. Для этого она попыталась восстановить существовавшую в тот период констелляцию власти, баланс сил на европейском континенте с Великобританией в качестве его держателя. Таким образом, ее политика как другого ведущего члена международного правительства Лиги была направлена на подрыв статус-кво 1919 года в пределах, которые Великобритания считала возможным определять по своему усмотрению. Эта цель британской внешней политики могла быть достигнута только путем ослабления Франции.

Однако этот конфликт между британской и французской концепциями и политикой не разрушил Лигу Наций, как конфликт между Великобританией и Россией привел к распаду Священного союза. Он скорее привел к ползучему параличу политической деятельности Лиги и ее неспособности предпринимать решительные действия против угроз международному порядку и миру. Кульминацией стал триумф британцев над французской концепцией. власти между Великобританией и Россией.

Франция начала в середине двадцатых годов следовать в своей политике в рамках Лиги Наций за британским лидером, сначала нерешительно, а в тридцатые годы безальтернативно. Ведь к тому времени собственная нерешительность и очевидная слабость Франции не позволили ей самостоятельно добиваться выполнения тех положений Пакта, которые могли бы позволить Лиге играть роль международного правительства для поддержания международного порядка и предотвращения войны. Франция сама по себе не обладала достаточными полномочиями, чтобы заставить Лигу играть эту роль. Великобритания не была заинтересована в том, чтобы Лига играла эту роль. Ведь выполнение этой роли означало бы сохранение неоспоримого господства Франции на европейском континенте, которому Великобритания была полна решимости положить конец. Таким образом, британские концепции и политика наложили свой отпечаток на правительственную деятельность Лиги Наций.

В 1920 году Польша захватила Вильно, старую столицу Литвы; Лига Наций отказалась действовать, когда в 1923 году Италия оккупировала греческий остров Корфу. Она не предприняла ничего даже приближающегося к принудительным действиям после вторжения Японии в Маньчжурию в 1931 году и после вторжения в Китай в 1937 году Лига не сделала ничего, чтобы предотвратить или остановить войну в Чако между Ливией и Парагваем в 1932—55 годах, кроме рекомендации ввести эмбарго на поставки оружия сначала против обеих воюющих сторон, а затем только против Парагвая. С 1935 года Лига не предприняла ничего эффективного для поддержания своей власти на территории Данцига и ничего не сделала перед лицом постоянных нарушений Германией Версальского договора. То, что Лига сделала в 1935—36 годах в отношении нападения Италии на Эфиопию, не могло, как мы видели, быть другим, если бы это было рассчитано на неэффективность. Лига Наций не сделала ничего, чтобы контролировать международные последствия гражданской войны в Испании, начиная с 1936 года. Однако в декабре 1939 года Лига исключила Советский Союз из-за его нападения на Финляндию. Это было последнее и — если не считать санкций против Италии — самое радикальное из политических действий Лиги.

Лига Наций не предотвратила ни одной крупной войны и была неэффективна в поддержании международного порядка.

Согласно Пакту Лиги Наций, война как таковая не была объявлена вне закона. Членам Лиги не разрешалось вступать в войну при определенных условиях. В то же время им разрешалось вступать в войну при отсутствии таких условий.

Только два последних положения содержат прямой запрет на ведение войны. Как выразился г-н Жан Рей: «Мы убеждены, что эта робость авторов Пакта имеет серьезные последствия и ставит под угрозу новую систему, которую они пытались возвести». По сути дела, поскольку противоположное мнение не было высказано, k оставалось признать, что война является решением, нормальным решением, международных конфликтов. Эти обязательства, с точки зрения закона, представляются только как потуги; имплицитным правилом является обращение к войне. Даже если бы члены Совета придерживались положений.

Структурная слабость. Эта конституционная слабость, однако, не повлияла на фактическую деятельность Лиги; ведь Лига не соответствовала своему уставу. С другой стороны, структурная слабость Лиги имела прямое отношение к ее неспособности предотвратить войны, которые происходили под ее юрисдикцией. Эта слабость заключалась в контрасте между распределением власти внутри нее и распределением власти в мире в целом.

Структура Лиги была преимущественно европейской в период, когда основные факторы международной политики уже не были преимущественно европейскими. Обе великие державы, которые в свою очередь доминировали в ней, Франция и Великобритания, были европейскими державами. Единственной неевропейской великой державой, которая была членом Лиги, была Япония. Из двух стран, которые уже в двадцатые и тридцатые годы были потенциально двумя самыми могущественными государствами на земле, Соединенные Штаты никогда не были членом, а Советский Союз — только в годы упадка Лиги в 1934—39 годах.

Конечно, правда, что из тридцати одного первоначального члена только десять были европейскими, и только семь из тринадцати государств, которые присоединились к ней позже. Но и здесь цифры не говорят о сути дела. Международная организация, основной целью которой является поддержание международного порядка и сохранение международного мира, не обязательно должна быть универсальной в том смысле, что все страны мира должны принадлежать к ней. Однако она должна быть универсальной в том смысле, что под ее юрисдикцией должны находиться все могущественные государства, которые с наибольшей вероятностью могут нарушить мир во всем мире.

Статья 17 Пакта, таким образом, пыталась сделать юрисдикцию Лиги универсальной независимо от членства. Она давала Лиге право в случае спора между двумя государствами, одно или оба из которых не являются членами Лиги, предложить нечленам «принять обязательства членства в Лиге для целей таких споров, на таких условиях, которые Совет может счесть справедливыми»…. Если приглашенное таким образом государство откажется принять обязательства члена Лиги и прибегнет к войне против одного из членов Лиги, то в отношении такого государства будут применяться санкции статьи 16. «Если обе стороны в споре… — отказываются принять обязательства членства… Совет может принять такие меры и дать такие рекомендации, которые предотвратят военные действия и приведут к разрешению спора».

В этом первом пункте статьи 17 предпринята попытка превратить Лигу Наций во всемирное правительство с целью сохранения мира. Осуществимость такого правительства снова должна зависеть от распределения власти между членами Лиги, действующими в единстве, и теми государствами, над которыми будут осуществляться правительственные функции. Лиге не составило бы труда обеспечить преобладание своей воли над двумя малыми или средними государствами. Предположим, однако, что спор возник между членом Лиги, с одной стороны, и Соединенными Штатами, Советским Союзом или обоими государствами, с другой стороны, или между двумя последними державами в период между 1919 и 1934 годами, когда ни одна из стран не была членом Лиги.

При таких обстоятельствах попытка навязать волю Лиги Соединенным Штатам, Советскому Союзу или им обоим привела бы к мировой войне между членами Лиги и одной или двумя потенциально самыми могущественными державами на Земле, причем ряд государств, не являющихся членами Лиги, либо присоединились бы к последним, либо остались нейтральными. Попытка сохранить мир в универсальном масштабе привела бы к войне в универсальном масштабе. Таким образом, членство одних великих держав и нечленство других великих держав делало Лигу бессильной сохранить мир в мировом масштабе.

Это отсутствие универсальности в членстве великих держав также указывает на фундаментальную причину провала британской и французской политики в период между двумя мировыми войнами. Политика обеих стран была анахронизмом. Политика Франции, возможно, была бы успешной в эпоху Людовика XIV. Тогда основные весы баланса сил находились в Центральной и Западной Европе, и такой перевес, какой Франция получила в 1919 году, дал бы ей реальный шанс установить постоянную гегемонию на континенте. Однако после того, как Россия стала одним из главных факторов в балансе сил, Наполеону пришлось понять, что гегемония на европейском континенте мало что значит, когда ресурсы Восточной Европы и большей части Азии либо не задействованы, либо враждебны. К этому уроку прислушались блестящие французские дипломаты, которые в течение двух десятилетий, предшествовавших Первой мировой войне, основывали внешнюю политику Франции на тесных связях с Россией. Их преемники в период между двумя мировыми войнами основывали свои надежды на системе союзов с балканизированными странами Восточной и Юго-Восточной Европы, что было плохой заменой «большому союзу» с Россией. Охваченные страхом революции, подобно французским аристократам в годы после 1789 года, они были готовы скорее совершить национальное самоубийство, чем подчиниться логике нового международного созвездия.

Внешняя политика Великобритании в тот период была таким же анахронизмом, как и французская. Великобритания по своей сути была так же слаба по отношению к европейскому континенту, как Франция по отношению к Германии. Роль, которую Россия играла по отношению к Франции, Соединенные Штаты и, в гораздо меньшей степени, Япония играли по отношению к Великобритании.

Навсегда останется спорным вопрос, был ли у Франции и Великобритании какой-либо реальный выбор перед лицом политики, фактически проводимой Советским Союзом и Соединенными Штатами. Однако не подлежит сомнению, что у международного правительства никогда не было шансов, ведущие члены которого, по собственному выбору или по необходимости, следовали политике, полностью противоречащей реальному распределению сил в мире.

Политическая слабость. Это было бы верно даже при условии, что Лига Наций смогла бы действовать как единое целое перед лицом угрожающей войны крупных масштабов. На самом деле это предположение так и не было реализовано Разнонаправленные национальные интересы, преследуемые великими державами, возобладали над принципами справедливости, определенными Лигой Наций с точки зрения статус-кво. В 1921 году, сразу после Первой мировой войны, четыре постоянных члена Совета Лиги все еще могли действовать в унисон в отношении относительно важных политических вопросов, таких как укрепление Аландских островов с участием Финляндии и Швеции и раздел Верхней Силезии, которая была предметом разногласий между Германией и Польшей. После этих многообещающих начинаний не только конфликт между Францией и Великобританией лишил Лигу возможности коллективных действий по вопросам большой важности, но и раздельная и в целом антагонистическая политика великих держав.

Когда Германия вступила в Лигу в 1925 году, она проводила политику подрыва версальского статус-кво, в основном используя принцип национального самоопределения в качестве динамита, с помощью которого можно было расколоть основы территориального статус-кво. Эта политика противоречила политике Франции и ее восточных союзников и была направлена, сначала тайно, а затем открыто, на прекращение их преобладания на европейском континенте. В дополнение к принципу национального самоопределения Германия использовала двойной страх — большевистской революции и российского империализма, который одолевал западные державы, — как оружие, с помощью которого можно было укрепить собственную позицию. Поочередно выступая в качестве оплота против большевизма и угрожая вступить в союз с Советским Союзом, Германия смогла добиться уступок от западных держав, изолировать Польшу от Франции и парализовать Лигу.

Италия, со своей стороны, в двадцатые годы проводила политику, которая была несколько похожа на ту, которую проводила Великобритания. Италия приветствовала возвращение Германии в определенных пределах как средство ослабления Франции и ее восточных союзников, особенно Югославии. Когда в тридцатые годы бессилие Лиги стало очевидным, Италия использовала Германию так же, как Германия использовала Союз: попеременно как общую угрозу и как молчаливого партнера, и снова сделала открытую заявку Великобритании и Франции на господство в Средиземноморье.

Советский Союз был так же изолирован в Лиге, как и вне ее. Его потенциальная сила как нации и спонсорство мировой революции делали его двойной угрозой для держав Веберна.

Гражданская война в Испании является ярким примером этого хронического антагонизма. Даже когда в 1939 году Германия угрожала войной и Советскому Союзу, и западным державам, они не смогли договориться о совместных превентивных действиях. Вместо этого каждая сторона пыталась отклонить угрожающий удар молнии на другую сторону. И только случайность гитлеровской глупости — начать войну против обеих сторон одновременно — сделала их союзниками вопреки самим себе.

Наконец, Япония, страдающая от неполноценности, которую навязали ей договоры 1922 года, готовилась к моменту, когда она сможет установить свою собственную гегемонию на Дальнем Востоке, Япония могла сделать это, только сместив Великобританию и Соединенные Штаты с их позиций на Дальнем Востоке и «закрыв дверь» в Китай, которую, в соответствии с традиционной политикой. Великобритания и Соединенные Штаты настаивали на том, чтобы держать дверь открытой для всех стран. Поэтому, когда Япония сделала первый шаг к созданию своей дальневосточной империи, вторгшись в Маньчжурию в 1931 году, она не могла не вступить в конфликт с Францией и Великобританией, ведущими членами Лиги Наций. Не лишено иронического смысла, что Япония, устанавливая свое господство, использовала тот же принцип национального самоопределения, который привел Францию и Великобританию к господству в Лиге Наций. Теперь он был использован для сплочения цветных рас Дальнего Востока против колониализма лидеров Лиги. Однако ни пока Япония оставалась членом Лиги, ни после ее выхода из нее в 1932 году Великобритания не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы возглавить Лигу в эффективных коллективных действиях, чтобы остановить нападение Японии на Китай.

Учитывая антагонистическую политику, проводимую ведущими членами Лиги, сама вероятность вето препятствовала даже попыткам решительных коллективных действий. Только главенствующий принцип справедливости мог сделать такое решение возможным. Как мы видели, такие принципы справедливости действительно существовали в абстракте как коллективная защита статус-кво против наций, побежденных в Первой мировой войне, и как национальное самоопределение.

Столкнувшись с политической ситуацией, требующей конкретных действий, эти абстрактные принципы трансформировались в идеологические обоснования разной политики, проводимой отдельными нациями. Таким образом, эти абстрактные принципы не только не обеспечивали общие стандарты суждений и руководства для совместных действий, но и фактически способствовали внутригосударственной анархии, укрепляя политику отдельных наций.

ООН

По своей организации Организация Объединенных Наций напоминает Лигу Наций.

Тенденция к управлению великими державами, которая уже была очевидна в Лиге Наций, полностью доминирует в распределении функций в Организации Объединенных Наций. Эта тенденция проявляется в трех конституционных положениях Устава: неспособность Генеральной Ассамблеи принимать решения по политическим вопросам; ограничение требования единогласия постоянными членами Совета Безопасности; право сторон в спорах накладывать вето на принудительные меры против себя.

Таким образом, одновременная юрисдикция решающего Совета и решающей Ассамблеи, которая была отличительной чертой Лиги Наций, заменяется попеременной юрисдикцией решающего Совета Безопасности и рекомендующей Генеральной Ассамблеи. Когда Совет Безопасности занимается каким-либо вопросом, Генеральная Ассамблея все еще может обсуждать его, но она больше не может даже рекомендовать.

Это устройство позволяет Совету Безопасности контролировать функции Генеральной Ассамблеи в вопросах политической важности. Просто включив вопрос в свою повестку дня, Совет Безопасности может превратить Генеральную Ассамблею в дискуссионное общество, которое даже не имеет права выразить свое мнение по такому вопросу. Было сказано, что эти положения определяют Генеральную Ассамблею как «открытую совесть мира». Даже если это так, это действительно странная совесть, которая никогда не может принимать решения, но всегда говорит, которая может рекомендовать только по чьему-то желанию, и которая не имеет никакого контроля над действиями личности, к которой она принадлежит.

Порок этого конституционного устройства заключается не в преобладании великих держав, которое, как мы обнаружили, существует и в Священном союзе, и в Лиге Наций. Скорее, он заключается в гротескной и ненужной возможности, которую он дает Генеральной Ассамблее, чтобы продемонстрировать свое бессилие всему миру. Священный союз был откровенно международным правительством великих держав. Лига Наций была международным правительством великих держав по совету и с согласия всех наций, каждая из которых, в силу принципа единогласия и за исключением пункта 10 статьи 15 Пакта, могла остановить действия международного правительства. Организация Объединенных Наций — это международное правительство великих держав, которое в своей реальности напоминает Священный союз, а в своем притворстве — Лигу Наций. Именно контраст между притворством и реальностью, между демократическими ожиданиями, вызванными словами Устава, и автоматическим исполнением, обеспеченным фактическим распределением средств, нанес ущерб авторитету Организации Объединенных Наций и ее способности поддерживать межнациональный порядок и мир.

Итак, Организация Объединенных Наций основывается на постоянном единстве постоянных членов Совета Безопасности. В схеме Устава эти пять членов являются как бы ядром мировой федерации, Священным союзом внутри Священного союза. Ограничивая принцип единогласия только ими, Устав делает их международным правительством Организации Объединенных Наций. Из этого следует, что при несогласии хотя бы одного постоянного члена не может быть международного правительства Организации Объединенных Наций.

Эта монополия великой державы на правительственные действия еще более усиливается пунктом 3 статьи 27, согласно которому сторона в споре лишается права голоса только в отношении мирного урегулирования споров в соответствии с главой VI Устава. Другими словами, вето великой державы применяется к принудительным мерам. Когда великая держава является стороной в споре, Совет Безопасности может принять решение в силу статьи 27, параграф 3, независимо от позиции этой великой державы. Если Совет Безопасности попытается привести в исполнение это решение, несогласие любой из великих держав, хотя и являющейся стороной в споре, воздвигнет юридический барьер для принудительных действий. В такой ситуации решение Совета Безопасности останется мертвой буквой.

На самом деле, однако, международное правительство Организации Объединенных Наций является правительством великих держав в еще большей степени, чем это следует из приведенного выше анализа. Из пяти постоянных членов Совета Безопасности только двое, Соединенные Штаты и Советский Союз, являются действительно великими державами. Великобритания и Франция — средние державы, а Китай лишь потенциально является великой или даже средней державой. В нынешних условиях мировой политики большинство стран находятся в орбите либо Соединенных Штатов, либо Советского Союза, и в случае необходимости их можно убедить поддержать позицию, занимаемую одной или другой сверхдержавой. Это всегда будет справедливо в отношении большинства членов Совета Безопасности, в том числе и периферийных членов. Таким образом, международное правительство Организации Объединенных Наций, лишенное своих юридических примочек, на самом деле является международным правительством Соединенных Штатов и Советского Союза, действующих в унисон. В лучшем случае — если они едины — они могут управлять остальным миром для поддержания порядка и предотвращения войны. В худшем — если они разобщены — международного правительства не будет вообще.

Как конфликт между Великобританией и Россией в рамках Священного союза, как конфликт между Великобританией и Францией в рамках Лиги Наций, так и конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом в рамках Организации Объединенных Наций разрешается диаметрально противоположными интерпретациями стандартов суждений и действий, которые эта международная организация должна реализовать. Следует, однако, отметить, что Устав Организации Объединенных Наций приглашает к подобным разночтениям. Стандарты справедливости, которыми должны руководствоваться в своих суждениях и действиях учреждения Организации Объединенных Наций, содержатся в трех местах: в преамбуле, в главе i, посвященной целям и принципам, и в тексте Хартии. Однако, в отличие от основных принципов Священного союза и Лиги Наций, принципы справедливости, на которых основана Организация Объединенных Наций, страдают двумя видами внутренних противоречий: одно касается способа действий, которые должна осуществлять Организация Объединенных Наций, другое — целей, ради которых эти действия должны осуществляться.

В преамбуле подтверждается «вера в равные права… больших и малых наций», а в пункте i статьи 2 провозглашается, что «Организация основана на принципе суверенного равенства всех ее членов». Этот принцип усиливается пунктом 7 статьи 2, который освобождает «вопросы, которые по существу относятся к внутренней юрисдикции любого государства» от юрисдикции Организации Объединенных Наций, за исключением тех случаев, когда речь идет о принудительных мерах в соответствии с главой VII. Однако вся структура Организации Объединенных Наций, изложенная в основном тексте Устава, основана на том, что можно парадоксальным образом назвать «суверенным неравенством» ее членов. Мы уже указывали на тот факт, что если бы Организация Объединенных Наций функционировала так, как это предусмотрено ее Уставом, то все ее члены, не входящие в Совет Безопасности, утратили бы свой суверенитет и оставались бы суверенными только по названию и форме. Таким образом, принцип суверенного равенства, провозглашенный Уставом в его начальных положениях, противоречит фактическому распределению функций, которое предусматривает сам Устав.

Примечательно, что Устав наиболее четко формулирует и реализует первые две цели (см., в частности, главы VI и VII) и практически ничего не говорит об остальных трех. Статья ii, пункт i, и статья 24, пункт 2, отсылают Генеральную Ассамблею и Совет Безопасности в общих выражениях к Целям и Принципам как к руководству для своих обсуждений и действий. Однако конкретный смысл таких понятий, как справедливость, уважение международного права и национальное самоопределение, не является самоочевидным и не одинаков везде и всегда. В абстрактном смысле большинство людей могут согласиться с определением этих понятий. Именно конкретная политическая ситуация придает этим абстрактным терминам конкретное значение и позволяет им направлять суждения и действия людей. Нигде в основной части Хартии нет определения или ссылки на какой-либо существенный принцип справедливости. Нет и других источников, которые могли бы дать однозначное содержание этим абстракциям. Вот суть болезни, которая с самого начала мешала международному правительству Организации Объединенных Наций прийти к жизни.

Когда были созданы Священный союз и Лига Наций, уже существовал статус-кво, определенное распределение власти, согласованное всеми основными членами международного правительства. Этот ранее существовавший политический порядок был основой, на которой было построено международное правительство и которая придавала конкретный смысл его принципам справедливости. Возникли разногласия по поводу интерпретации этого статус-кво и его дальнейшего развития. Сам статус-кво, завоеванный общей победой над общим врагом и определенный в мирных договорах, был общей отправной точкой для всех заинтересованных сторон. После Второй мировой войны потенциальные миротворцы изменили последовательность действий. Сначала они создали международное правительство с целью сохранения статус-кво, а затем предложили договориться о статус-кво. По сей день такое соглашение не достигнуто.

Говорят, что это изменение традиционной последовательности было мастерским ударом государственной политики, поскольку оно избавило Устав Организации Объединенных Наций от участи, которая постигла Пакт Лиги Наций в руках Сената Соединенных Штатов. Будучи неотъемлемой частью Версальского договора, Пакт пал вместе с этим договором. Устав, стоящий особняком, не был затронут никакой критикой, которая могла бы быть высказана в адрес урегулирования Второй мировой войны.

Как бы то ни было, возведение структуры международного правительства на основе того, что, как оказалось, не имело под собой никакой политической основы, оказалось провалом, который грозит обрушиться и похоронить под своими руинами мир во всем мире. Организация Объединенных Наций похожа на здание, спроектированное двумя архитекторами, которые согласовали планы второго этажа, но не согласовали планы первого. Каждый из них строит свое крыло первого этажа так, как считает нужным, и каждый делает все возможное, чтобы помешать усилиям другого. В результате не только.

Временный характер статус-кво. Новый территориальный статус-кво, существующий после окончания Второй мировой войны, в основном является военным. В отношениях между Соединенными Штатами и Советским Союзом он состоит из демаркационных линий, о которых Великобритания, Советский Союз и Соединенные Штаты договорились в Ялте в 1945 году. Обе стороны признали эти демаркационные линии временными. Внутренняя организация Германии также остается временной; само будущее единого немецкого государства находится под вопросом. То же самое относится и к Австрии. Нет согласия относительно западных границ Германии. В отношении восточных границ существуют открытые разногласия между Советским Союзом и Польшей, утверждающими, что эти границы были определены Потсдамским соглашением 1945 года, и западными державами, которые считают эти границы временными и подлежащими окончательному определению на мирной конференции. Территориальный статус-кво в Европе не только временный, но причина его временности заключается в кажущихся непреодолимыми разногласиях между Советским Союзом и западными державами относительно того, каким должен быть определенный статус-кво. В результате своего поражения Германия и Австрия стали предметом разногласий между Востоком и Западом. Советский Союз хочет сохранить контроль над теми частями этих стран, которые он занимает в настоящее время, и вытеснить западные державы из зон, которые они контролируют, и наоборот.

Эта напряженность между Востоком и Западом носит всепроникающий характер и парализует международное правительство ООН не только в его общих функциях, но и в том, что само по себе является лишь техническими вопросами второстепенной важности. В какой степени это так, можно судить по тупику, в который зашли Восток и Запад, не сумев договориться о выборе губернатора для свободной территории.

Триест — это главный средиземноморский выход для торговли из Центральной и Восточной Европы и главный порт Адриатики. Триест был желанным для Югославии с момента распада Австрийской империи в 1919 году, когда город был передан Италии. В мирном договоре с Италией союзникам удалось договориться о компромиссе, в результате которого Триест стал свободной территорией. В отличие от того, как Данциг управлялся с 1919 по 1939 год, Триест должен был управляться Организацией Объединенных Наций через губернатора, назначаемого Советом Безопасности. Советский Союз не хотел мешать Западу, отменив итальянское правление. Западные державы стремились укрепить Восток, присоединив Югославию к бывшей Югославии.

Для того чтобы это было эффективно, необходимо было нейтральное управление нейтрального губернатора под наблюдением нейтрального Совета Безопасности. Совет Безопасности Организации Объединенных Наций не смог осуществить то, что в отношении Данцига удалось сделать Совету Лиги Наций, по крайней мере, в определенной степени. Совет Безопасности не смог найти нейтрального губернатора, потому что в мире не осталось нейтралов. Кандидатуры, устраивавшие Восток, по этой же причине отвергались Западом, и наоборот.

Таким образом, тупик в вопросе о губернаторстве Триеста является ярким примером того, как объективные условия мировой политики делают невозможным международное правительство даже там, где в особом случае был согласован новый статус-кво, организация и функции международного правительства. Несмотря на такое соглашение в отношении города Триест, временный статус-кво продолжал действовать в том виде, в котором он был установлен по окончании военных действий с трехсторонней военной администрацией (американской, британской, югославской), выполнявшей функции правительства.

В течение многих веков Дарданеллы были целью русских устремлений, и более века Россия пыталась использовать слабость Турции для получения прямого или косвенного владения тем, что Бисмарк называл «ключом к дому России». Однако дверь, ключом к которой являются Дарданеллы, не только позволяет внешнему миру войти в Россию; она также дает России выход во внешний мир. Дарданеллы — это не только отверстие, через которое враждебная держава может проникнуть в Черное море атаковать нефтяные ресурсы и один из главных промышленных и сельскохозяйственных центров России, и, повернув на север, сделать позиции России в Восточной Европе несостоятельными. Дарданеллы также контролируют выход из Черного моря в Средиземное и путь, ведущий с Балкан в Азию. Таким образом, всякий раз, когда Россия собиралась использовать свою сильнейшую армию, чтобы завладеть этим желанным призом, превосходящий флот Великобритании преграждал путь, либо сам по себе, либо вместе с австрийской армией. Лишь однажды Россия, казалось, практически достигла цели своих амбиций, когда во время Первой мировой войны Великобритания пообещала России Дарданеллы в качестве одного из призов за победу. Однако сепаратный мир, заключенный большевистским режимом с великими державами, аннулировал это обещание.

Традиционную роль Великобритании теперь выполняют Соединенные Штаты. В остальном основная констелляция не изменилась. То, чего хочет Советский Союз, Соединенные Штаты отказываются уступать. Соединенные Штаты хотят сохранить статус qmx в отношении Дарданелл; Советский Союз хочет изменить его.

Греция опирается на Турцию с запада, а Додеканесские острова лежат в стороне от средиземноморских подходов к Дарданеллам. Великобритания традиционно считала Грецию незаменимым фактором для обороны Дарданелл и, следовательно, входящей в британскую сферу влияния. По неофициальному соглашению 1944 года Великобритания и Советский Союз разделили Балканы по традиционным линиям, оставив Грецию в британской сфере влияния. Это соглашение означало ратификацию статус-кво, который в течение столетия существовал на Балканах.

Соединенные Штаты стали преемником Великобритании в качестве защитника Греции от российского влияния. Однако гражданская война в Греции вновь поставила вопрос о статус-кво, казалось бы, установленном российско-британским соглашением 1944 года. Ведь восстание против греческого правительства — это нечто большее, чем внутреннее потрясение. Революционеров поддерживают Албания, Югославия и Болгария — три российских сателлита, которые не стали бы оказывать такую помощь без одобрения России. Поскольку коммунисты являются доминирующей группой среди революционеров, их победа неизбежно будет означать распространение российского влияния на Эгейское море. Таким образом, вопрос гражданской войны в Греции — это явный статус-кво на Балканах между Советским Союзом и Соединенными Штатами и неявный контроль над Дарданеллами.

Мы уже упоминали о традиционной роли, которую Иран играл в отношениях между Великобританией и Россией. Британское и российское влияние перемещалось взад и вперед по территории Ирана. Непростые компромиссы время от времени пытались ограничить российское влияние на севере, а британское — на юге, причем обе страны чаще всего стремились изгнать другую сторону из своей сферы и распространить свою собственную на весь Иран. Во время Второй мировой войны российские войска оккупировали север, а британские — юг Ирана. В соглашении, заключенном в 1942 году, обе страны обязались эвакуировать свои войска в течение шести месяцев после окончания военных действий и таким образом восстановить статус-кво анте гелия, российские войска остались после истечения этого срока, и потребовалось давление в Совете Безопасности, чтобы добиться вывода российских войск в 1946 году. В качестве исключения Иран предоставил Советскому Союзу нефтяные концессии в северной части страны. Однако в 1947 году иранский парламент, поддавшись американскому давлению, отказался ратифицировать договор. Таким образом, вопрос о статус-кво был вновь поднят обеими сторонами и остается нерешенным.

Наконец, Ялтинское соглашение 1945 года между Великобританией, Советским Союзом и США и последующие соглашения между Китаем и Советским Союзом предусматривали интернационализацию китайского порта Дайрен, передачу Порт-Артура в аренду Советскому Союзу в качестве военно-морской базы и совместную российско-китайскую эксплуатацию Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железных дорог. Эти договоренности были равнозначны восстановлению статус-кво между Китаем и Советским Союзом, существовавшего до русско-японской войны 1904 года.

Гражданская война в Китае — это, с одной стороны, внутренняя проблема Китая. Из-за идеологической близости между китайскими коммунистами и российским режимом гражданская война ставит ту же проблему, что и Боксерское восстание 1900 года и японские вторжения 1931 и 1937 годов: проблему открытой двери. Однако это новая версия старой проблемы.

Традиционная политика «открытых дверей» подразумевала, что китайская дверь должна быть открыта для всех, все имеют равные возможности и никто не получает особых привилегий. Новая политика «открытых дверей» направлена на то, чтобы держать дверь Китая широко открытой для одной страны и наглухо закрытой для других. Если правительство победит в гражданской войне, предполагается, что дверь будет закрыта для Советского Союза и оставлена открытой для западных держав. Если победят коммунисты, предполагается, что китайская дверь будет открыта для Советского Союза и закрыта для западных держав. Таким образом, ставки Советского Союза и Соединенных Штатов в китайской гражданской войне заключаются в осуществлении исключительного влияния на природные и демографические ресурсы Китая. Статус-кво в отношении Китая, таким образом, полностью изменен. Исход гражданской войны должен решить, чье влияние будет преобладать в Китае: влияние Соединенных Штатов или влияние Советского Союза.

От Штеттина до Мукдена статус-кво не урегулирован, Соединенные Штаты и Советский Союз продвигают взаимоисключающие установки. И все же это две страны, на соглашении которых о том, каким должен быть статус-кво и как он должен обеспечиваться, основывается международное правительство Объединенных Наций. Организация Объединенных Наций не может достичь этого соглашения. Она предполагает его. Поскольку такого соглашения никогда не существовало в течение короткого периода существования Организации Объединенных Наций, международное правительство Организации Объединенных Наций, предусмотренное Уставом, не стало реальностью.

Опыт показывает, что попытка использовать Организацию Объединенных Наций для принуждения одной из сверхдержав к такому соглашению только усугубляет разногласия и увеличивает опасность войны. Мы уже видели, что Устав позволяет Организации Объединенных Наций, то есть Соединенным Штатам и Советскому Союзу, действующим в унисон, предотвращать войны между другими странами. Построенная на фундаменте Соединенных Штатов и Советского Союза, действующих как единое целое, Организация Объединенных Наций по Конституции не может предотвратить войну между этими двумя странами. Однако именно такая война угрожает сегодня Соединенным Штатам, Советскому Союзу и всему человечеству.

Мировое государство

Наше исследование проблемы международного мира привело нас к двум выводам: ни одна попытка решить проблему международного мира путем ограничения национальных устремлений к власти не имела и не могла иметь места преуспели в условиях современной государственной системы. Что является причиной нестабильности мира и порядка в отношениях между государствами, и что является причиной их относительной стабильности внутри государств? Другими словами, какой фактор, обеспечивающий мир и порядок, существует внутри национальных обществ и отсутствует на международной арене? Ответ кажется очевидным — это само государство.

Национальные общества обязаны своим миром и порядком существованию государства, которое, наделенное верховной властью на национальной территории, поддерживает мир и порядок. Такова была доктрина Гоббса, утверждавшего, что без такого государства национальные общества будут напоминать международную арену, а война «каждого против каждого» станет всеобщим состоянием человечества. Из этой предпосылки логически неизбежно следовало, что мир и порядок между нациями будут обеспечены только в рамках мирового государства, включающего все нации Земли. Со времени крушения всеобщего порядка Средневековья этот вывод время от времени выдвигался.

Под влиянием двух мировых войн в течение четверти века и перспективы третьей, которая будет вестись в современных условиях ведения войны, пропаганда мирового государства достигла широких масс и придала им особое чувство срочности. Нам говорят, что мы погибли, если не сможем создать мировое государство в течение нескольких лет. Для спасения мира от самоуничтожения необходимо не ограничение национального суверенитета посредством международных обязательств и институтов, а передача суверенитета отдельных государств всемирной власти, которая будет настолько же суверенна над отдельными государствами, насколько отдельные государства суверенны на своих территориях. Реформы в рамках международного общества потерпели неудачу и должны были потерпеть неудачу. Поэтому необходимо радикальное преобразование международного общества.

Аргумент опирается на аналогию с национальными обществами. Поэтому наша первая задача — выяснить, как сохраняется мир и порядок в национальных обществах.

Условия внутреннего мира

Люди не смогут нарушить мир, если подавляющая сила сделает попытку его нарушения безнадежным предприятием. Они будут не склонны нарушать мир при двух условиях. С одной стороны, они должны чувствовать лояльность к обществу в целом, которая превосходит их лояльность к любой его части. С другой стороны, они должны иметь возможность получить от общества хотя бы приближение к справедливости через хотя бы частичное удовлетворение их требований. Наличие этих трех условий — подавляющей силы, сверхсексуальной лояльности, ожидания справедливости — делает мир возможным в пределах государств. Отсутствие этих условий на международной арене вызывает опасность войны.

Каковы факторы, обусловливающие наличие этих «условий? И какова роль, которую играет государство в этом процессе? Более подробное рассмотрение взаимодействия социальных сил, обеспечивающих мир внутри государства, поможет нам ответить на эти вопросы.

Национальные общества состоят из множества социальных групп. Некоторые из них антагонистичны друг другу в том смысле, что их активные притязания автоисключительны. Эта взаимоисключаемость противоположностей не может не отразиться на национальных обществах.

Этот плюрализм приводит, так сказать, к экономии „интенсивности идентификации“, которая должна быть широко распространена, чтобы дать каждой группе и конфликту свою долю.

Более того, хотя А как член E1 противостоит Б как члену E2, он может оказаться по одну сторону забора с Б, поскольку оба являются членами P. Другими словами, А и Б враги в экономической сфере, но друзья в политике. Они противостоят друг другу в экономическом плане, но в политике они едины. А и Б также являются членами религиозных, этнических, региональных групп и т. д., и оба они могут иметь подобные отношения конфликта и ассоциации с любым количеством членов этих групп. Таким образом, А не только одновременно идентифицируется с множеством различных социальных групп, но и как член этих различных групп одновременно является другом и врагом любого количества своих собратьев, в той мере, в какой они принадлежат к различным группам, членом или противником которых он является.

Эта множественная роль друга и противника, которую А играет по отношению к ряду своих товарищей, накладывает на него ограничения как на друга, так и на врага. Он не может полностью отождествлять себя со своими друзьями-политиками, которые также являются его экономическими противниками, без риска проиграть борьбу за экономическое преимущество. Он не может довести борьбу за экономическое преимущество до крайности, не потеряв политической поддержки, в которой он нуждается как член „политической группы“. Если А хочет быть одновременно экономическим противником и политическим другом, он должен позаботиться о том, чтобы быть и тем, и другим в таких пределах, чтобы одно не мешало другому. Таким образом, наложение социальных ролей, выполняемых различными членами общества, имеет тенденцию нейтрализовать конфликты и сдерживать их в таких пределах, которые позволяют членам общества одновременно играть свои различные роли.

Наконец, А и Б являются не только членами противоборствующих экономических групп и имеют не только идентичные политические пристрастия, не говоря уже обо всех других социальных группах, к которым они принадлежат, но и по определению являются членами одного и того же национального общества. У них один и тот же язык, одни и те же обычаи, одни и те же исторические воспоминания, одна и та же фундаментальная социальная и политическая философия, одни и те же национальные символы. Они читают одни и те же газеты, слушают одни и те же радиопередачи, отмечают одни и те же праздники и поклоняются одним и тем же героям. Прежде всего, они сравнивают свою нацию с другими нациями и понимают, насколько больше у них общего друг с другом, чем с представителями других наций. В частности, они понимают, что национальные черты, которые их объединяют, превосходят во всех важных отношениях, особенно в моральном, качества тех, кто принадлежит к другой нации. Таким образом, А и Б чувствуют не только то, что они принадлежат к одной и той же национальной семье, но и то, что благодаря этой семье у них есть нечто очень ценное общее, нечто, что повышает их ценность и делает их „лучшими“ людьми во всех важных аспектах в сравнении с посторонними.

Преданность, с которой они держатся за нацию, — это нечто большее, чем просто возвращение долга благодарности за полученные блага. Таким образом, защита нации от разрушения извне и подрыва изнутри является первостепенной заботой всех граждан. Точно так же верность нации является первостепенным обязательством всех граждан. Нельзя допускать ничего, что могло бы угрожать целостности нации. Интересы, идеи и лояльность, которые могут быть несовместимы с заботой о единстве нации, должны уступать этой заботе.

Эта забота накладывает постоянное ограничение на тип вопросов, которые разделяют А и Б, и накладывает постоянные ограничения на методы, с помощью которых А и Б борются с этими вопросами. Какими бы ни были ставки их конфликтов, они не будут поднимать вопрос о национальном единстве как таковом. Какие бы методы ни использовали А и Б для урегулирования конфликта на своих условиях, они не будут прибегать к мерам, которые могут поставить под угрозу целостность самой нации. Таким образом, все конфликты внутри нации ограничены в отношении преследуемых целей и используемых средств. Они, так сказать, встроены в плотную ткань национального сообщества, которая держит их в рамках. В сочетании с плюрализмом и наложением секционных лояльностей именно ограничивающее и сдерживающее влияние национальной лояльности является первым из трех факторов, обеспечивающих мир внутри нации.

Как национальные общества создают у враждующих социальных групп ожидание того, что ни одно из их требований не будет полностью проигнорировано, но у всех есть шанс на хотя бы частичное удовлетворение? Как все враждующие группы могут рассчитывать на то, что национальное общество, к которому они принадлежат, хотя бы приблизит их к справедливости?

Общество может быть способно игнорировать требования малых и слабых групп без угрозы для своего мира. Его социальная сплоченность и монополия на организованное насилие достаточно сильны, чтобы недовольство и недовольство таких малых и слабых групп не обратилось открыто против общественного порядка. Однако общество не может позволить себе оставаться глухим к требованиям справедливости больших и потенциально сильных групп, не подвергая себя риску революции и гражданской войны, то есть не ставя под угрозу свой мир и само свое выживание как единого целого.

Именно здесь вступает в действие сложный механизм мирных изменений, дающий всем группам шанс представить свои претензии на справедливость на суд общественного мнения, выборов, парламентских голосований, экзаменационных комиссий и т. п… Мы уже описывали работу этих механизмов в другом контексте и отсылаем читателя к нему. Эти механизмы направляют конфликтующие требования социальных групп в мирное русло, давая им возможность заявить о себе и конкурировать друг с другом за признание в соответствии с обязательными для всех правилами. В условиях этих состязаний ни одна группа не может быть уверена в победе в долгосрочной перспективе, но все группы могут рассчитывать на шанс сделать в то или иное время несколько шагов вперед к достижению справедливости.

Третьим фактором сохранения мира в национальных обществах является подавляющая сила, с помощью которой общество может пресечь в зародыше все попытки нарушить мир. Эта подавляющая сила проявляется двумя различными способами: в форме материальной силы как монополии на организованное насилие и в форме непреодолимого социального давления.

Власть, которая находится в распоряжении общества в виде монополии на организованное насилие, отличается двумя характеристиками от любой другой формы насилия, особенно от той, с которой мы сталкиваемся в международной сфере.

Организованное насилие национальных обществ в значительной степени нейтрально по отношению к конфликтующим требованиям социальных групп до тех пор, пока они остаются в рамках закона и используют мирные средства. Либеральная доктрина девятнадцатого века утверждала, что организованное насилие общества абсолютно нейтрально, стоит над суматохой конфликтующих интересов, готовое исполнить закон против того, кто его нарушил. В противовес этой доктрине марксизм утверждает, что организованное насилие общества есть не что иное, как оружие, с помощью которого правящий класс сохраняет свое господство над эксплуатируемыми массами. На самом деле принудительная организация общества не может быть полностью нейтральной; ибо правовой порядок, который она обеспечивает, не является, как мы видели, полностью нейтральным, но не может не благоприятствовать статус-кво, которому она подчиняет свое существование.

Принудительная организация британского общества последовательно поддерживала статус-кво феодализма, капитализма и социализма. Однако может оказаться, что определенный статус-кво оскорбляет фундаментальные моральные убеждения и жизненные интересы значительной части населения и что значительная часть принудительных органов сочувствует их бескомпромиссной оппозиции статус-кво. В таком случае правовой порядок, воплощающий статус-кво, не будет исполняться. В Соединенных Штатах конституционные предпосылки Гражданской войны и судьба запрета иллюстрируют этот случай.

Другая особенность, присущая принудительной организации национальных обществ, заключается в скудости ее коллективных действий. Как правило, принудительная организация национальных обществ поддерживает мир и порядок только против индивидуальных нарушителей закона. Это редкое исключение, когда она противостоит коллективной силой другому коллективу, который угрожает нарушить мир. Применение силы в трудовых спорах является ярким примером такого рода. Само существование в руках общества монополии на организованное насилие, готовое вмешаться в случае необходимости, представляется главным вкладом организованного насилия в поддержание мира внутри страны. Сам факт его существования освобождает принудительную организацию общества от необходимости действовать.

Помимо этого фактора и, возможно, превосходящего его по важности, существует огромное организованное давление, которое общество оказывает на своих членов для поддержания мира. Для того чтобы избежать этого давления, группа должна воздвигнуть в рамках национального общества собственную социальную структуру, более интегрированную, более убедительную и требующую более высокой лояльности, чем нация общество, в среде которого она существует. В наше время интенсивность национализма, его трансформация в политическую религию националистического универсализма, повсеместное распространение современных средств массовой коммуникации и их контроль со стороны небольшой и относительно однородной группы умножили и усилили социальное давление, которое в национальных обществах стремится удержать инакомыслящие группы в рамках закона и мира.

Остается определить, насколько важен вклад государства в мир внутри страны. Ответ на этот вопрос двоякий. Вклад государства во внутренний мир необходим, но сам по себе он не является сверхважным. Без вклада государства не может быть внутреннего мира, но и без вклада государства не может быть никакого внутреннего мира.

То, что внутренний мир невозможен без государства, уже подразумевается в том, что мы говорили о проблемах власти, баланса сил и суверенитета. Враждебные социальные группы будут использовать любые имеющиеся в их распоряжении средства для достижения целей, которые они считают жизненно важными для себя. Если такие социальные группы контролируют средства физического насилия, как это делают суверенные государства в своих взаимоотношениях, они будут использовать их двумя различными способами. Либо они будут оказывать давление на своих противников, демонстрируя то, что они считают своим превосходством, либо они будут использовать их для уничтожения средств физического насилия противника. В любом из этих вариантов целью физического насилия является сломить волю оппонента сопротивляться требованиям другой стороны.

История национальных обществ показывает, что ни одна политическая, религиозная, экономическая или региональная группа не смогла долго противостоять искушению продвигать свои требования насильственными средствами, если она считала, что может сделать это без слишком большого риска. Как бы сильно другие социальные факторы ни поддерживали дело мира, их действенность не могла долго противостоять обещанию быстрой и окончательной победы, которое насилие дает своему обладателю. Таким образом, национальные общества распадались и распадались на множество мелких единиц, временно или постоянно, всякий раз, когда государство оказывалось неспособным сохранить свою монополию на организованное насилие и использовать любые средства насилия, которые оно сохраняло для поддержания мира и обеспечения собственного выживания.

Поскольку тот, кто способен применить насилие, применит его, если ставки покажутся ему оправданными, необходим социальный орган, достаточно сильный, чтобы предотвратить такое применение. Общество может найти замену правовому единству, которое государство передает ему во времени и пространстве, и агентствам социальных изменений, с помощью которых государство регулирует динамику связанных социальных процессов. У общества нет замены власти Левиафана, само присутствие которого, возвышающегося над враждующими группами, удерживает их конфликты в рамках мирных боен.

Государство необходимо для поддержания внутреннего мира. Таков истинный смысл философии Гоббса. Однако государство само по себе не может поддерживать внутренний мир. Это большое упущение философии Гоббса. Государство необходимо, но не достаточно для поддержания мира.

Для периода между 1800 и 1941 годами цифры составляют двадцать восемь гражданских и восемьдесят пять международных войн, причем соотношение почти точно один к трем. Относительно дороговизны гражданских войн профессор Райт замечает: „Гражданские войны, такие как французская. Гугенотские войны XVI века, Британская война Роз XV века и Гражданская война XVII века, Тридцатилетняя война Германии, Полуостровная война Испании, Гражданская война в Америке и восстание тайпинов в Китае были дорогостоящими как по количеству жизней, так и по экономическим потерям, намного превосходящими современные международные войны“.

Частота и разрушительность гражданских войн показывает, что существование государства не дает гарантии сохранения мира внутри страны. Причину следует искать в природе самого государства. Государство — это не нечто отдельное от общества, а продукт общества. Государство — это не искусственное творение конституционного собрания, созданное по образу и подобию неких абстрактных принципов правления и наложенное на любое общество, которое может существовать. Напротив, государство — это то, чем является общество, из которого оно возникло, и оно процветает и разрушается, как процветает и разрушается общество.

Мир общества, в котором межгрупповые конфликты больше не ограничиваются, не сдерживаются и не нейтрализуются господствующей лояльностью, в котором процессы социальных изменений больше не поддерживают ожидание справедливости во всех основных группах, а неорганизованные силы принуждения больше не достаточны для того, чтобы навязать этим группам конформизм — мир такого общества не может быть сохранен государством, каким бы сильным оно ни было. Силы разрушения, возникающие в обществе в форме классовой, расовой, религиозной, региональной или чисто политической борьбы, выливаются в революции, государственные перевороты и гражданские войны. Государство не стоит в стороне от этих конфликтов, как пожарная служба стоит в стороне от пожаров, готовая тушить их, когда они вспыхивают. Государство неизбежно вовлечено в эти конфликты в двойном смысле. С одной стороны, государство является главной мишенью революции, от которой оно должно защищаться с помощью силы. С другой стороны, расколы, разрушающие общество, раскалывают и его принудительную организацию — государство. Тогда государство либо перестанет функционировать как единый организм, его разрозненные части присоединятся к враждующим группам в обществе в целом, и единство государства растворится в гражданской войне. Либо — что более эхди в наше время, учитывая современную технологию войны — разделение народа будет осуществляться не народом в целом, а внутренними борьбами внутри организации государства в виде переворотов и чисток.

В первой главе своих „Соображений о представительном правлении“ Джон Стюарт Милль столкнулся с той же проблемой в отношении конкретных форм правления. Два „противоречивых представления о том, что такое политические институты“, которые, по мнению Милля, лежат в основе всех обсуждений его проблемы, определяют и дискуссии о том, как создать мировое государство. Согласно одной из школ мысли, „правительство рассматривается как сугубо практическое искусство, не вызывающее никаких вопросов, кроме вопросов о средствах и цели. Формы правления приравниваются к любым другим способам достижения человеческих целей. Они рассматриваются как полностью дело изобретения и выдумки. Поскольку они созданы человеком, предполагается, что у человека есть выбор, создавать их или нет, и как или по какому образцу они должны быть созданы…. Найти лучшую форму правления; убедить других, что она лучшая; и, сделав это, побудить их настаивать на ее существовании — таков порядок идей в умах тех, кто принимает этот взгляд на политическую философию. Они смотрят на конституцию в том же свете (с учетом разницы в масштабах), как на паровой плуг или молотилку“.

Другая школа мысли рассматривает правительство „как своего рода спонтанный продукт, а науку о правительстве — как отрасль (так сказать) естественной истории“. По их мнению, формы правления — это не вопрос выбора. Мы принимаем их, главное, такими, какими мы их находим. Правительства не могут быть спроектированы. Их „не создают, а выращивают“.

Фундаментальные политические институты народа рассматриваются этой школой как „жизнь“ этого народа: продукт его привычек, инстинктов, бессознательных желаний и стремлений, едва ли вообще его сознательных целей. Их воля не играла никакой роли в этом вопросе, кроме той, чтобы удовлетворить потребности момента с помощью приспособлений момента, которые, если они в достаточной степени соответствуют национальным чувствам и характеру, обычно сохраняются и путем последовательного объединения образуют политию, подходящую для народа, который ею обладает, но которую было бы тщетно пытаться внедрить в любой народ, чья природа и обстоятельства не развили ее спонтанно».

Готовы ли народы мира принять мировое правительство, или, по крайней мере, не настолько ли они не хотят, чтобы противостоять непреодолимым препятствиям на пути его создания? Хотят ли они и способны ли сделать все необходимое, чтобы сохранить мировое правительство? Будут ли они готовы и способны сделать или воздержаться от того, что мировое правительство требует от них, чтобы оно могло выполнить свои цели? Ответы на эти вопросы подразумеваются в том, что было сказано выше в связи с проблемами национализма, националистического универсализма, международной морали и мирового общественного мнения. Ответы также подразумеваются в том, что было сказано об условиях поддержания внутреннего мира. Ответом на этот вопрос должно быть трижды «нет».

Ни одно общество не существует соразмерно предполагаемому диапазону мирового государства. Существует международное общество суверенных государств. Не существует наднационального общества, включающего всех отдельных членов всех наций и, следовательно, идентичного человечеству в политическом смысле. Наиболее обширное общество, в котором живет и действует большинство людей в наше время, — это национальное общество. Нация, как мы уже видели, является получателем наивысшей земной преданности человека. За ее пределами есть другие нации, но нет общества, ради которого человек был бы готов действовать независимо от того, как он понимает интересы своей собственной нации. Люди готовы давать еду, одежду и деньги нуждающимся независимо от национальности. Но они предпочитают держать их в лагерях для перемещенных лиц, вместо того чтобы позволить им идти туда, куда они хотят, и таким образом снова стать полезными гражданами. Ибо если международная помощь считается совместимой с национальными интересами, то свобода иммиграции — нет. При нынешних моральных условиях человечества мало кто будет действовать от имени мирового правительства, если интересы его собственной нации требуют иного образа действий. Напротив, подавляющее большинство поставит благосостояние своей нации превыше всего, в том числе и для себя.

Человек, который захочет выступить против интересов и политики своей собственной нации ради человечества и его государства, этим актом противостояния (ослабляя свою нацию) укрепит нацию, с которой его собственное правительство может вступить в смертельную схватку. В лучшем случае он мог бы стать мучеником своих убеждений, навлекая на себя наказание, которое нация назначает предателям. Ничто так ярко не показывает отсутствие социальных и моральных предпосылок для создания чего-то похожего на мировое государство, как тот моральный парадокс, что человек, который хотел бы действовать как гражданин мира, в силу условий мира вынужден действовать как партизан другой нации и предатель своей собственной. Ведь выше собственной нации нет ничего, от имени чего человек мог бы действовать. Есть только другие нации, кроме своей собственной.

Рассмотрим два конкретных вопроса, в отношении которых традиционно сталкиваются притязания различных государств: иммиграция и торговля. Мировое государство, не более чем любое другое федеративное государство, может оставить регулирование межгосударственной миграции и межгосударственной торговли на усмотрение своих составных частей. Оно само должно будет регулировать эти вопросы. Даже если полномочия мирового государства в этих двух аспектах будут строго ограничены мировой конституцией, есть ли шанс, что американский народ будет готов предоставить мировому правительству полномочия открыть границы США для ежегодной иммиграции, скажем, 100 000 русских, 50 000 китайцев и 200 000 индийцев, поскольку он не готов разрешить иммиграцию даже малой части тех, кто мог бы иммигрировать по законам США, если бы Вторая мировая война не помешала им это сделать? Возможно ли, что российский народ будет склонен разрешить ежегодную эмиграцию 100 000 русских в Соединенные Штаты, поскольку он не склонен разрешить эмиграцию даже нескольких десятков русских жен британских граждан?

Возможно ли, что американский народ разрешит импорт любого количества иностранной сельскохозяйственной продукции, которая может на равных конкурировать с отечественной, так как он не позволяет, даже если федеральный налог будет отменен, отечественному маргарину конкурировать с отечественными продуктами на равных? Есть ли вероятность того, что русские позволят импортировать дешевые потребительские товары, что может нарушить их плановую экономику и подорвать доверие к их политической системе? Если на эти вопросы следует ответить отрицательно, а это очевидно, то как вообще мировое государство может управлять? Как ожидается, что мировое государство сможет мирно разрешить напряженные отношения между странами, которые угрожают миру во всем мире?

Нельзя уклоняться от вывода, что международный мир не может быть постоянным без мирового государства, и что мировое государство не может быть создано в нынешних моральных, социальных и политических условиях мира. В свете того, что было сказано до сих пор в этой книге, нельзя уклониться и от дальнейшего вывода, что ни в один период современной истории цивилизация не нуждалась больше в постоянном мире и, следовательно, в мировом государстве, и что ни в один период современной истории моральные, социальные и политические условия мира не были менее благоприятными для создания мирового государства. Наконец, нельзя уклониться от вывода, что как не может быть государства без носка желающего и способного его поддержать, так не может быть и мирового государства без всемирного сообщества, желающего и способного его поддержать.

Все исторические политические структуры, которые были близки к тому, чтобы стать мировыми государствами, имели одну общую черту: одно могущественное государство создавало их, завоевывая других членов того, что тогда было известным поэтическим миром. У большинства этих мировых государств есть еще одна общая черта: они почти никогда не пережили жизнь своих основателей.

В западной цивилизации единственным исключением из этого правила является Римская империя. Своим уникальным долголетием это мировое государство было обязано двум необычным преобразованиям. Римские завоеватели превращали завоеванных в римлян, либо принимая их в доминирующую цивилизацию в качестве римских граждан, либо выкорчевывая их из родной цивилизации и превращая в рабов. Однако в процессе завоевания, особенно эллинистического мира, римский завоеватель трансформировал себя, переделывая свою собственную цивилизацию по образу и подобию цивилизаций завоеванных. Благодаря этому двойному процессу слияния Рим создал новое моральное и политическое сообщество, созвучное его завоеваниям и способное придать стабильность новому государству. К этим двум трансформациям следует добавить еще то обстоятельство, что после завоевания средиземноморского мира Римская империя распространилась на политически пустые пространства, заселенные варварами, чьи слабо организованные цивилизации распались под воздействием превосходящей и привлекательной цивилизации завоевателя.

Большинство других мировых государств распалось, как только их построили завоеватели. Ибо под политической и военной надстройкой, возведенной силой, жили национальные общества, каждое со своими моральными ценностями и политическими интересами, и каждое пыталось сбросить иго завоевателя. Эти мировые государства не были естественным порождением соразмерного им мирового сообщества, а были творением силы, искусственно наложенным на множество волевых национальных обществ. Конечно, верно, что, например, потенциальное мировое государство Наполеона было разрушено неиспользованными резервами Великобритании и России. Но когда в 1812 году эта империя впервые показала свою военную слабость, потерпев неудачу в решении крупной задачи расширения, национальные общества, из которых она состояла, вновь заявили о себе и вместе с Великобританией и Россией положили ей конец.

Завоевания меньшего масштаба, которые могут объединить завоевателей и завоеванное население в новое сообщество, подвержены меньшему риску восстания и ирредентистского сепаратизма. В качестве примера можно привести отношения между Ирландией и Великобританией, Польшей и Россией. Если завоеватель может собрать подавляющую силу, конфликт двух национальных обществ, живущих в пределах одного государства, не представляет опасности для мира. Если, однако, сила завоеванного народа не превосходит силу завоевателя, потенциальное состояние гражданской войны между завоевателем и завоеванными будет подрывать силу государства, хотя в современных условиях ведения войны это может не угрожать его существованию.

Государство, созданное путем завоевания и лишенное поддержки мирового сообщества, имеет шанс сохранить мир в своих границах только в том случае, если оно сможет создать и поддерживать полную дисциплину и лояльность среди миллионов солдат и полицейских, необходимых для принуждения к власти над безвольным человечеством. Такое мировое государство будет тоталитарным монстром, стоящим на глиняных ногах, сама мысль о котором поражает воображение.

То, к чему должно привести создание мирового государства, Швейцария, похоже, уже достигла — создание нового федерального государства из нескольких суверенных наций со своим языком, культурой, историей, лояльностью и собственной политикой. Швейцария смогла объединить двадцать два суверенных государства, говорящих на четырех разных языках, в одну политическую организацию. Почему бы шестидесяти двум государствам мира не сделать то же самое? Пусть они примут федеральную конституцию, как это сделали швейцарцы, пусть они ведут себя по отношению друг к другу так, как ведут себя швейцарские государства, и проблема мирового государства будет решена. Этот аргумент кажется убедительным и часто рассматривается в популярных дискуссиях. Однако он распадается при столкновении с фактами истории Швейцарии.

Прежде всего, единое швейцарское государство возникло в 1848 году. До этого швейцарские государства образовали конфедерацию, которая больше напоминала успешную Лигу Наций или Организацию Объединенных Наций, чем единое государство. Эта конфедерация выросла из ряда постоянных союзов, заключенных между так называемыми лесными кантонами и некоторыми городскими кантонами в течение XIV века. Эти союзы были результатом определенных идентичных и взаимодополняющих интересов, которые объединяли эти государства для защиты от общих опасностей. Почему эти союзы пережили особые случаи, из которых они возникли, и даже превратились в тесные узы конфедерации с общими органами управления? Ответ на этот вопрос даст объяснение феномену Швейцарии.

Однако важно, что баланс сил оказывал это защитное влияние только до тех пор, пока длилось соперничество между могущественными соседями Швейцарии. Наполеоновские победы в Италии сразу же разрушили эту защиту, и с 1798 года Швейцария стала незадачливой добычей враждующих армий. Стоит также вспомнить, что в то время, когда Австрия, Германия и Италия были объединены в Тройственный союз, итальянский генеральный штаб шесть раз предлагал немецкому генеральному штабу пройти через Швейцарию в совместной кампании против Франции.

Таким образом, это был не просто волевой акт, выраженный в конституционном устройстве, а ряд своеобразных и, в своей совокупности, уникальных обстоятельств, которые позволили Швейцарии родиться и выжить. Следует добавить, что если эти обстоятельства позволили Швейцарии выжить в окружении могущественных соседей, то они не позволили ей сохранить мир между составляющими ее государствами. В течение чуть более 300 лет швейцарские государства вели между собой пять религиозных войн, в которых участвовали все или почти все государства, последняя из которых произошла в 1847 году, а также множество мелких войн, в которых участвовали лишь некоторые государства. Большое количество революций и государственных переворотов дополняют картину гражданских войн.

Какой же свет проливает история Швейцарии на проблему мирового государства? Мы можем согласиться с выводами профессора Раппарда о том, что Швейцария как конфедерация имела ограниченную национальную безопасность только «в силу особых обстоятельств, присущих самому этому режиму»…. В той мере, в какой швейцарский опыт пяти веков коллективной безопасности может послужить уроком для нынешнего поколения, этот урок явно негативный. Он подтверждает одновременно и наблюдения, сделанные в недавнем прошлом, и учения простого здравого смысла. Пока безопасность международного общества зависит только от свободного сотрудничества полностью суверенных государств, она остается неизбежно хрупкой. Таким образом, опыт Швейцарии подтверждает наши собственные выводы о хрупкости мира путем ограничения, подчеркивая одновременно необходимость и трудность создания государства, стоящего над национальными государствами.

Пример того, как были созданы Соединенные Штаты, часто приводится в качестве доказательства возможности создания мирового государства здесь и сейчас путем конституционного съезда. На самом деле, пример Соединенных Штатов доказывает лишь зависимость любого государства, на существование которого можно рассчитывать, от уже существующего морального и политического сообщества.

Когда в 1787 году собрался Конституционный конвент, тринадцать штатов были суверенными скорее по названию, чем по политической сути. Они не представляли собой тринадцать отдельных суверенитетов, которые должны были слиться в один. После того как в 1776 году они провозгласили свою независимость от Великобритании, суверенитет оставался в подвешенном состоянии. Создав Соединенные Штаты, они обменяли один суверенитет — суверенитет британской короны — на другой. И они обменяли одну общую лояльность на другую общую лояльность. При этом они сохранили тот же язык, ту же культуру, то же национальное наследие, те же моральные убеждения, те же политические интересы, которые только что были проверены в ходе революционной войны, которая велась в унисон под единым командованием.

Филадельфийский конвент заменил одну конституцию, один суверенитет, одно государство на другое, оба опирающиеся на одну и ту же предшествующую конституцию. Конвенция не создала одно государство там, где до этого существовало тринадцать отдельных государств. Далеко не доказывая, что государство может быть создано путем согласования текста конституции, создание Соединенных Штатов доказывает истинность двух выдвинутых ранее положений: «они происходят как между государствами, так и между ними», и Соединенные Штаты были основаны на моральном и политическом сообществе, которое Конституция не создала, а обнаружила уже существующим. Сообщество американского народа предшествовало американскому государству, как мировое сообщество предшествовало мировому государству.

Культурный подход: ЮНЕСКО

Для того чтобы оценить вклад, который ЮНЕСКО способна внести в дело сохранения международного мира, необходимо провести три различия. Здесь мы не рассматриваем вклад, который ЮНЕСКО может внести в дело сохранения международного мира благодаря самому факту международного сотрудничества. Этот аспект проблемы будет рассмотрен в последнем разделе данной главы. Здесь мы рассматриваем только вопрос о том, что ЮНЕСКО может сделать для сохранения международного мира путем содействия международному пониманию, образованию и общекультурной деятельности.

Национальная комиссия США по делам ЮНЕСКО заявила по поводу этой же программы: Комиссия не утверждает предложения по сохранению природы и диких животных не потому, что они лишены достоинств, а потому, что они не представляются подходящими для осуществления ЮНЕСКО в качестве вклада в дело мира и безопасности.

То, что эти два агентства отметили в отношении конкретных программ, справедливо для всех мероприятий ЮНЕСКО: Какими бы заслуженными они ни были по своей сути, они не имеют «четкой и очевидной связи с обеспечением мира и безопасности». Этот недостаток не является случайным свойством некоторых программ, осуществляемых ЮНЕСКО, которые нуждаются лишь в пересмотре и ужесточении, чтобы выполнить свою миротворческую функцию. Напротив, этот недостаток проистекает из самой философии, которая лежит в основе агентства и пронизывает всю его деятельность.

Философия ЮНЕСКО начинается с предположения, что образование (особенно если оно направлено на иммиадональное взаимопонимание), культурный обмен и в целом все виды деятельности, направленные на расширение контактов между членами различных наций и на то, чтобы они понимали друг друга, являются факторами создания международного сообщества и поддержания мира. В предположении подразумевается, что нации являются националистическими и вступают в войну друг с другом, потому что не знают друг друга.

Есть примитивные народы, полностью лишенные институционализированного образования, которые в целом миролюбивы и восприимчивы к влиянию чужих культур вплоть до самоубийства. Есть другие народы, высокообразованные и проникнутые классической культурой, например, немцы, которые в целом националистичны и воинственны. Афиняне при Перикле и итальянцы в эпоху Возрождения создали культуры, равных которым не было в истории западной цивилизации, и оба народа в этот период своей истории были по меньшей мере столь же националистичны и воинственны, как и в любое другое время до или после него.

Более того, в истории некоторых народов, таких как британцы и французы, периоды националистической исключительности и воинственной политики сменяются периодами космопочтанизма и мира, и нет никакой связи между этими изменениями и развитием образования и культуры. Китайский народ имеет традицию уважения к обучению, превосходящую традицию любого другого народа, и он может оглянуться на историю культурных достижений, более длительную, чем любая другая, и, по крайней мере, столь же творческую. Эти высокие качества образованности и культуры заставили китайцев с презрением смотреть на профессию солдата, а также на представителей всех других народов, которые в начале XIX века все еще считались варварскими вассалами китайского императора. Тем не менее, они не сделали китайский народ менее националистичным и более мирным. Российское образование в наше время достигло более высокого уровня, чем когда-либо прежде, особенно в области грамотности и технического образования. Его превосходство не повлияло ни на восприимчивость русского народа к иностранным идеям, ни на внешнюю политику российского правительства. Советский Союз даже не является членом ЮНЕСКО.

Эти примеры, взятые наугад, показывают, что количество и качество образования и культуры как таковых, очевидно, не имеют никакого отношения к вопросу о мировом сообществе. Этот вопрос зависит не от знаний, не от создания и оценки культурных ценностей, а от моральной и политической трансформации беспрецедентных масштабов.

То, что было сказано об образовании и культуре как таковых, справедливо и для образовательной и культурной деятельности, направленной на взаимообмен продуктами различных национальных культур. Существование множества межличностных отношений, выходящих за пределы национальных границ, не является ответом на нашу проблему. Более того, существование интеллектуальных и эстетических связей, выходящих за пределы национальных границ, ничего не доказывает в пользу мирового сообщества. Мировое сообщество с политическим потенциалом — это сообщество моральных норм и политических действий, а не интеллекта и чувств. То, что интеллектуальная элита в США наслаждается русской музыкой и литературой и что Шекспир не был запрещен на русской сцене, не имеет никакого отношения к проблеме, которой мы занимаемся.

Они молились одному и тому же Богу, придерживались одних и тех же фундаментальных религиозных убеждений, были связаны одними и теми же моральными законами и имели общие ритуальные символы. Эта общность религиозного опыта, гораздо более тесно связанная со всей личностью человека и его поступками, чем все, что может предложить наднациональный интеллектуальный и эстетический опыт, смогла создать своего рода международное сообщество, но не настолько интегрированное, чтобы сделать возможным создание мирового государства. Как же мы можем ожидать, что наслаждение Чайковского, воздействие Достоевского, прозрения Федералиста и образы Моби Дика, которые могут разделять и американцы, и русские, смогут создать не только мимолетную общность чувств, но и общность моральных оценок и политических действий, свергающих старые лояльности и устанавливающих новые?

Мы не говорим здесь о гражданских войнах, которые по определению ведутся представителями одной национальной культуры. Войны между греческими городами-государствами, европейские войны Средневековья, итальянские войны эпохи Возрождения, религиозные войны XVI и XVII веков, даже войны XVIII века в той мере, в какой это касалось элиты, велись в рамках однородной культуры. У этих культур было все самое необходимое: язык, религия, образование, литература, искусство. Однако эти культуры не создали соэкстенсивного сообщества, которое могло бы сдерживать деструктивные тенденции и направлять их в мирное русло. Как же можно ожидать, что такое сообщество будет создано путем обмена между культурами, столь различными во всех отношениях, в которых эти исторические культуры были однородными?

Международные конфликты, как считается, являются результатом интеллектуального недостатка, невежества и отсутствия суждений о качествах других народов. Если бы американцы могли понять русских, и наоборот, они бы осознали, насколько они похожи, как много у них общего, и как мало у них поводов для ссор.

Конечно, существует множество случаев, когда А неправильно понимает характер и мотивы В и когда выяснение фактов устраняет источник конфликта, но это не тот случай, когда А и В вовлечены в конфликт, в котором на карту поставлены их жизненные интересы А сражается с В ради экономической выгоды не потому, что он неправильно понимает намерения В; скорее потому, что он слишком хорошо их понимает. Многие американские солдаты отправились в Китай, полные дружеских чувств к китайскому народу, которого он не знал.

Среди тех, кто с самого начала решительно выступал против внешних целей нацистского режима, даже под угрозой войны, были и те, кто глубоко понимал немецкую культуру. Именно это понимание сделало их непримиримыми врагами нацистского режима. Точно так же студенты, изучающие историю и культуру России, те, кто действительно понимает Россию и русских, как правило, не подвержены влиянию про- и антироссийской истерии. Они знали традиционные цели российского экспансионизма, а также традиционные методы российской дипломатии. Если бы их понимание повлияло на ведение иностранных дел в западных демократиях, то это ведение, несомненно, было бы более разумным и успешным, чем оно было на самом деле. Вопрос о том, способствовало бы такое понимание улучшению отношений с Советским Союзом или нет, остается открытым. Разумная и успешная внешняя политика зависит от понимания американцами и русскими того, чем являются и чего хотят оба народа. Мир между Соединенными Штатами и Советским Союзом в конечном счете зависит от того, совместимо ли то, что есть и чего хочет один из них, с тем, что есть и чего хочет другой.

Это наблюдение указывает на другую ошибку в концепции международных отношений ЮНЕСКО. В концепции, согласно которой международные конфликты могут быть устранены посредством международного взаимопонимания, подразумевается, что вопросы международных конфликтов, порожденные непониманием, являются лишь воображаемыми, и что на самом деле между нациями и народами нет вопросов, из-за которых стоило бы бороться. Ничто не может быть дальше от истины. Все великие войны, определившие ход истории и изменившие политическое лицо Земли, велись за реальные, а не за воображаемые ставки. Вопрос в этих великих конвульсиях был неизменным: Кто будет править, а кто будет подчинен? Кто будет свободным, а кто — рабом?

Было ли непонимание в основе вопроса между греками и персами, между афинянами и македонцами, между евреями и римлянами, между императором и папой, между англичанами и французами в позднем средневековье, между турками и австрийцами, между Наполеоном и Европой, между Гитлером и миром? Было ли непонимание культуры, характера и намерений другой стороны проблемой, так что эти войны велись из-за отсутствия реальной проблемы? Или же можно утверждать, что во многих из этих конфликтов именно непонимание культуры, характера и намерений потенциального завоевателя на какое-то время сохраняло мир, тогда как понимание этих факторов делало войну неизбежной? Пока афиняне отказывались прислушаться к предупреждениям Демосфена, угроза войны оставалась отдаленной. И только когда, слишком поздно для своего спасения, они поняли природу Македонской империи и ее политику, война стала неизбежной. Эта взаимосвязь между пониманием и неизбежностью конфликта — один из меланхоличных уроков, которые история преподносит потомкам: Чем лучше человек понимает позицию, характер и намерения другой стороны, тем более неизбежным кажется конфликт.

Проблема мирового сообщества является морально-политической, а не интеллектуально-эстетической. Мировое сообщество — это сообщество моральных суждений и политических действий, а не интеллектуальных способностей и эстетической оценки. Предположим, что американское и российское образование и культура могут быть доведены до одного уровня совершенства или полностью слиты, и что русские будут воспринимать Марка Твена так же, как американцы — Гоголя. Если бы это было так, то проблема того, кто будет контролировать Дарданеллы, по-прежнему стояла бы между Соединенными Штатами и Советским Союзом, как и сегодня. Пока люди будут продолжать судить и действовать в соответствии с национальными, а не наднациональными стандартами и лояльностью, мировое сообщество будет оставаться в положении, которое еще.

Как добиться такого изменения стандартов и лояльности? Специализированные агентства Организации Объединенных Наций указали путь. Они являются автономными организациями, обязанными своим существованием конкретным соглашениям между рядом государств, идентичность которых варьируется от агентства к агентству. У них свои уставы, свои бюджеты, свои директивные и административные органы, и каждое агентство имеет свой собственный членский состав. Названия некоторых из этих агентств свидетельствуют о выполняемых ими функциях: Международная организация труда, Продовольственная и сельскохозяйственная организация, Международный банк реконструкции и развития, Международный валютный фонд, Международная торговая организация, Международный союз электросвязи, Всемирный почтовый союз, Международная организация гражданской авиации, ЮНЕСКО, Всемирная организация здравоохранения.

Главы IX и X Устава Организации Объединенных Наций предусматривают организационные и функциональные отношения между специализированными учреждениями и Организацией Объединенных Наций Устав подчеркивает в такой степени, которая неизвестна в истории международной организации, ответственность Организации Объединенных Наций за благополучие и благосостояние человека независимо от его национальной принадлежности Он создал в Экономическом и Социальном Совете специальный орган для выполнения этой ответственности. Экономический и Социальный Совет уполномочен заключать соглашения — и уже сделал это в ряде случаев — со специализированными учреждениями, ‘(определяя условия, на которых соответствующее учреждение должно быть введено в отношения с Организацией Объединенных Наций’. Организация Объединенных Наций может «вносить рекомендации по координации политики и деятельности специализированных учреждений». Экономический и Содтийский Совет может принимать меры к получению регулярных и специальных докладов от специализированных учреждений и может оказывать услуги по просьбе членов Организации Объединенных Наций и специализированных учреждений.

Какова философия, лежащая в основе социальной и экономической деятельности, которую специализированные учреждения осуществляют в сотрудничестве с Организацией Объединенных Наций? Каково значение этой философии для решения проблем международного сообщества? На этот вопрос с блеском и убедительностью ответил профессор Митрани.

Если зло конфликта и войны проистекает из разделения мира на обособленные и конкурирующие политические единицы, то можно ли изгнать его, просто изменив или сократив линии разделения? Любая политическая реорганизация на отдельные единицы рано или поздно должна привести к тем же последствиям; любая международная система, которая должна стать началом нового мира, должна произвести противоположный эффект подавления политического разделения. Насколько можно судить, есть только два пути достижения этой цели. Один из них — это создание мирового государства, которое насильственно уничтожит политические разногласия; другой — это путь, обсуждаемый на этих страницах, который скорее наложит политические разногласия на распространяющуюся паутину международной деятельности и агентств, в которую и через которую будут постепенно интегрированы интересы и жизнь всех наций. Это фундаментальное изменение, к которому должна стремиться и способствовать любая эффективная международная система: сделать международное правительство созвучным международной деятельности…. Она должна как можно больше заботиться об общих потребностях, которые очевидны, и при этом как можно меньше полагаться на социальное единство, которое все еще остается лишь латентным и непризнанным…. [Таким образом] сама община приобретет живое тело не через письменный акт веры, а через активное органическое развитие…. Эта тенденция заключается в организации правительства в соответствии с конкретными целями и потребностями, а также в соответствии с условиями своего времени и места, взамен традиционной организации на основе установленного конституционного разделения юрисдикции прав и полномочий. —.. Функциональный подход… будет способствовать росту такой позитивной и конструктивной общей работы, общих привычек и интересов, делая пограничные линии бессмысленными, накладывая на них естественный рост общей деятельности и общих административных учреждений.

Это действительно тот путь, по которому растут сообщества и по которому правительства вырастают из сообществ. Мы уже отмечали, что суверенитет был фактом до того, как стал теорией, и что американский народ сформировал сообщество до того, как создал государство. Как же можно создать сообщество там, где его нет?

Мы с одобрением цитировали тезис профессора Митрани о том, что международное сообщество должно вырасти из удовлетворения общих потребностей, которые разделяют члены разных наций. Специализированные учреждения Организации Объединенных Наций, обслуживающие народы всего мира независимо от государственных границ, могли бы самим фактом своего существования и деятельности создать общность интересов, оценок и действий. В конечном итоге, если такие международные учреждения будут достаточно многочисленны и будут служить самым важным потребностям большинства народов Земли, лояльность к этим учреждениям и международному сообществу, учреждениями которого они являются, вытеснит лояльность к отдельным национальным обществам и их учреждениям.

Во время войны преданность общему делу и общая заинтересованность в победе над общим врагом преобладали над отдельными национальными лояльностями и делали возможным успешное функционирование международных функциональных агентств, имеющих большое значение. В мирное время то, что нация может предложить человеку, кажется, значительно перевешивает преимущества, которые можно получить от функциональных агентств международного характера. В частности, конфликты власти, которые разделяют нации, и отсутствие безопасности, которое они создают, делают идентификацию с нацией главной заботой большинства членов всех наций. Нация предлагает индивиду защиту, викарное удовлетворение властных побуждений и немедленное удовлетворение материальных потребностей. За редким исключением, таким как ЮННРА или помощь Всемирной организации здравоохранения в борьбе с эпидемией, специализированные учреждения ООН предлагают надежды и удовлетворение такого рода, которые далеки от непосредственного опыта обычных людей и могут проявляться только через посредничество ряда национальных учреждений, так что их международное происхождение трудно проследить. Кому придет в голову благодарить Всемирный почтовый союз, когда он отправляет письмо в другую страну, за тот вклад, который это международное агентство вносит в такую операцию?

Таким образом, вклад, который международные функциональные агентства вносят в благополучие членов всех наций, отходит на второй план. Перед глазами всех встают огромные политические конфликты, которые разделяют великие народы Земли и угрожают благополучию проигравшего, если не самому его существованию. Речь идет не столько о ложных акцентах, порожденных невежеством. Это скорее признание неоспоримого факта, что с функциональной точки зрения то, что делает или не делает национальное правительство, гораздо важнее для удовлетворения индивидуальных желаний, чем то, что делает или не делает международное функциональное агентство. Важнее всего способность национального правительства защищать свою территорию и граждан от иностранной агрессии, а на своей территории поддерживать мир и поддерживать процессы социальных изменений. Пренебрежение, с которым общество относится к международным функциональным агентствам, является лишь преувеличенным отражением той незначительной роли, которую эти агентства играют в решении важных международных проблем.

Ответ на вопрос, как можно создать мировое сообщество с помощью функционального подхода, лежит в сфере международной политики. Первым шагом к мирному урегулированию международных конфликтов, которые могут привести к войне, является создание международного сообщества как основы для мирового государства. Мы видим, что создание международного сообщества предполагает, по крайней мере, смягчение и минимизацию международных конфликтов, чтобы интересы, объединяющие членов разных наций, перевесили интересы, которые их разъединяют. Как можно смягчить и минимизировать международные конфликты? Это последний вопрос, который требует изучения.

Как нам сохранить мир?

Дипломатия

Мы пришли к выводу, что международный мир через преобразование нынешнего общества суверенных наций в мировое государство недостижим при тех моральных, социальных и политических условиях, которые преобладают в мире в наше время. Если мировое государство недостижимо в нашем мире, но необходимо для выживания этого мира, то необходимо создать условия, при которых создание мирового государства не будет невозможным с самого начала. В качестве главного условия для создания таких условий мы предложили смягчение и минимизацию тех политических конфликтов, которые в наше время настраивают две сверхдержавы друг против друга.

Мы уже имели возможность подчеркнуть первостепенную важность дипломатии как элемента национальной власти. Важность дипломатии для сохранения международного мира является лишь отдельным аспектом общей функции, которую дипломатия выполняет как элемент национальной власти. Ибо дипломатия, которая заканчивается войной, не достигла своей главной цели — продвижения национальных интересов мирными средствами. Это всегда было так, и это особенно актуально в свете разрушительных возможностей тотальной войны.

1. Нация, которая ставит перед собой цели, которых она не в состоянии достичь, может столкнуться с риском войны по двум причинам. Такая нация, скорее всего, растратит свою силу и не будет достаточно сильна во всех точках трения, чтобы сдержать враждебную нацию от нетерпеливого вызова. Неудачи во внешней политике могут заставить нацию проследить за своими шагами и пересмотреть свои цели с учетом своей реальной силы. Однако более вероятно, что под давлением возбужденного общественного мнения такая нация пойдет вперед по пути к недостижимой цели, напряжет все свои ресурсы для ее достижения и, наконец, перепутав национальные интересы с этой целью, будет искать в войне решение проблемы, которая не может быть решена мирными средствами.

2. Нация также приглашает к войне, если ее дипломатия неправильно оценивает цели других наций и силу, находящуюся в их распоряжении. Мы уже указывали на ошибку, когда политика статус-кво принимается за политику империализма, и наоборот, и когда путают один вид империализма с другим/ Нация, которая принимает политику империализма за политику статус-кво, будет неподготовленной к встрече с угрозой своему существованию, которую представляет собой политика другой нации. Ее слабость приведет к нападению и может сделать войну неизбежной. Нация, которая принимает политику статус-кво за политику империализма, своей непропорциональной реакцией вызовет ту самую опасность войны, которой она пытается избежать. Ибо как А принимает политику Б за империализм, так и Б может принять защитную реакцию А за империализм. Тогда обе страны, каждая из которых стремится предотвратить воображаемую агрессию с другой стороны, бросятся к оружию. Аналогично, путаница одного типа империализма с другим может потребовать непропорциональной реакции и тем самым вызвать риск войны.

Что касается оценки мощи других государств, то как переоценка, так и недооценка ее может быть одинаково фатальной для дела мира. Переоценивая силу В, А может предпочесть уступить требованиям В, пока, наконец, А не будет вынужден бороться за свое существование в самых неблагоприятных условиях. Недооценивая силу В, А может стать слишком самоуверенным в своем предполагаемом превосходстве. А может выдвигать требования и навязывать В условия, которым последний якобы слишком слаб, чтобы противостоять. Не подозревая о реальной силе сопротивления В, А может оказаться перед альтернативой: либо отступить и признать поражение, либо наступать и рисковать войной.

А должен определить, являются ли его цели настолько жизненно важными для него самого, что они должны преследоваться, несмотря на несовместимость с целями В. Если выяснится, что жизненно важные интересы А могут быть сохранены при достижении этих целей, то от них следует отказаться. С другой стороны, если А обнаружит, что эти цели существенны для его жизненно важных интересов, А должен тогда спросить, являются ли цели В, несовместимые с его собственными, существенными для жизненно важных интересов В.

Наконец, если несовместимые цели A и B окажутся жизненно важными для одной из сторон, можно будет найти способ, с помощью которого жизненно важные интересы A и B будут переопределены, примирены, а их цели, таким образом, станут совместимыми друг с другом. Однако в данном случае — даже при условии, что обе стороны проводят разумную и мирную политику — А и Б опасно близко подошли к грани войны.

4. Конечная задача разумной дипломатии, стремящейся к сохранению мира, состоит в том, чтобы выбрать подходящие средства для достижения своей цели. В распоряжении дипломатии есть три средства: убеждение компромисс, применение силы. Ни одна дипломатия, опирающаяся только на угрозу силы, не может претендовать на то, чтобы быть разумной и мирной. Ни одна дипломатия, которая ставит все на убеждение и компромисс, не заслуживает того, чтобы называться разумной. Редко, если вообще когда-либо, в проведении внешней политики великой державы есть основания для использования только одного метода, исключая другие. Как правило, дипломатический представитель великой державы, чтобы быть в состоянии служить как интересам своей страны, так и интересам мира, должен в одно и то же время использовать убеждение, доказывать преимущества компромисса и впечатлять другую сторону военной мощью своей страны.

Дипломатия заключается в том, чтобы в каждый конкретный момент сделать правильный акцент на каждом из этих трех средств, имеющихся в ее распоряжении. Дипломатия, успешно выполняющая свои другие функции, может потерпеть неудачу в продвижении национальных интересов и сохранении мира, если она делает упор на убеждение, когда обстоятельства дела требуют в первую очередь уступчивости и компромисса. Дипломатия, которая кладет большую часть своих яиц в корзину компромисса, когда преимущественно должна быть продемонстрирована военная мощь страны, или которая делает упор на военную силу, когда политическая ситуация требует убеждения и компромисса, также потерпит неудачу.

Четыре задачи дипломатии — это основные элементы, из которых состоит внешняя политика везде и во все времена. Можно сказать, что вождь первобытного племени, поддерживающий политические отношения с соседним племенем, должен выполнять эти четыре функции, если он хочет быть успешным и сохранить мир. Необходимость в выполнении этих функций так же стара и так же широко распространена, как и сама международная политика. Только выполнение этих функций организованными агентствами возникло относительно недавно.

Дипломат — это, прежде всего, представитель своей страны. Он должен постоянно выполнять символические функции и подвергать себя воздействию символических функций со стороны других дипломатов и иностранного правительства, при котором он аккредитован. Эти функции служат для проверки, с одной стороны, престижа, которым пользуется его страна за рубежом, и, с другой стороны, престижа, с которым его собственная страна относится к стране, при правительстве которой он аккредитован. Американский посол в Лондоне, например, будет представлять президента Соединенных Штатов на официальных мероприятиях, на которые его приглашают, и на тех, которые он дает, таких как государственные обеды, приемы и тому подобное. Он передает и принимает поздравления и соболезнования по случаю радостных или печальных событий для соответствующих стран. Мы уже обсуждали символические функции дипломатического церемониала.

В качестве примера символической функции дипломатии можно привести пышные развлечения, которые большинство дипломатических миссий считают своим долгом предложить членам правительства, при котором они аккредитованы, своим коллегам-дипломатам и высшему обществу столицы, где они проживают. Этот обычай, ставший объектом негативных комментариев в демократических странах, в первую очередь не является выражением любви к роскоши со стороны отдельных дипломатов, а выполняет особую функцию в схеме дипломатического представительства.

Развлекаясь, дипломат действует не от себя лично, а как символический представитель своей страны. Именно российский посол как таковой приглашает гостей на прием в честь Октябрьской революции 1917 года. Через него (его личность не имеет значения для этой символической цели) Советский Союз развлекает, празднует и пытается произвести впечатление на своих гостей — а также тех, кто явно не был приглашен — своим богатством и щедростью. Не случайно, что в 80е годы, после того как Советский Союз вновь занял важное, но подозрительное положение в обществе народов, вечеринки, устраиваемые российскими посольствами по всему миру, славились своей пышностью, количеством и качеством еды и напитков. Цель этой экстравагантности заключалась не в том, чтобы показать буржуазным жителям западного мира, насколько обеспечен русский народ. Целью было скорее компенсировать политическую неполноценность, из которой Советский Союз едва вырвался и в которую, как он опасался, может снова погрузиться.

Дипломат также выступает в качестве официального представителя своего правительства. Он является юридическим агентом своего правительства в том же смысле, в котором внутренняя корпорация с местонахождением в Уилмингтоне, штат Делавэр, представлена юридическими агентами в других штатах и городах. Эти агенты действуют от имени той юридической фикции, которую мы называем корпорацией, делают заявления, обязательные для нее, подписывают контракты, обязывающие ее, и действуют в рамках корпоративного устава, как будто они и есть корпорация. Точно так же американский посол в Лондоне выполняет от имени правительства Соединенных Штатов юридические функции, которые Конституция, законы Соединенных Штатов и распоряжения правительства позволяют ему выполнять. Он может быть уполномочен подписать договор или передать и получить ратификационные документы, посредством которых уже подписанный договор вступает в силу. Он предоставляет правовую защиту американским гражданам за рубежом. Он может представлять Соединенные Штаты на международной конференции или в Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций и подавать свой голос от имени и в соответствии с указаниями своего правительства.

Дипломат вместе с внешнеполитическим ведомством формирует внешнюю политику своей страны. Это, безусловно, самая важная его функция. Как внешнеполитическое ведомство является нервным центром внешней политики, так и дипломатические представители являются ее периферийными волокнами, которые поддерживают двустороннее движение между центром и внешним миром.

На плечи дипломатов ложится основная нагрузка по выполнению хотя бы одной из четырех задач дипломатии, рассмотренных выше: они должны оценить цели других государств и силу, реально и потенциально доступную для достижения этих целей. Для этого они должны информировать себя о планах правительства, при котором они аккредитованы, путем прямого опроса правительственных чиновников и политических лидеров, опроса прессы и других выразителей общественного мнения. Кроме того, они должны оценить потенциальное влияние на политику правительства противоположных тенденций в правительстве, политических партиях и общественном мнении.

Иностранный дипломат в Вашингтоне должен информировать свое правительство о настоящем и вероятном будущем отношении различных ветвей власти Соединенных Штатов к текущим проблемам международных отношений. Он должен оценивать значение для развития внешней политики различных личностей в правительстве и политических партиях. Какую позицию займут различные кандидаты в президенты в отношении общих и специфических проблем внешней политики в случае их избрания Каково влияние того или иного обозревателя или радиокомментатора на официальную политику и общественное мнение, насколько его взгляды отражают официальное мышление и тенденции общественного мнения? Таковы некоторые из вопросов, на которые дипломат должен попытаться ответить. От достоверности его сообщений и правильности его суждений может зависеть успех или неудача внешней политики его правительства и его способность сохранить мир.

Когда речь идет об оценке фактической и потенциальной мощи нации, дипломатическая миссия приобретает черты высококлассной и подзаборной шпионской организации. Высокопоставленные представители вооруженных сил делегируются в различные дипломатические миссии, где в качестве военных, морских и воздушных атташе они отвечают за накопление, любыми доступными средствами, информации о фактических и планируемых вооружениях, новых видах оружия, военном потенциале, военной организации и военных планах соответствующих стран. Их услуги дополняют коммерческие атташе, которые собирают информацию об экономических тенденциях, развитии промышленности и расположении предприятий, особенно в отношении их влияния на военную готовность. В этом и многих других аспектах, о которых невозможно упоминать, точность и качество отчетов, которые правительство получает от своих дипломатических представительств за рубежом, необходимы для принятия правильных решений.

В этой функции сбора информации, особенно секретной, на которой может быть основана внешняя политика собственной страны, лежит корень современной дипломатии. В средние века считалось само собой разумеющимся, что специальный посланник князя, путешествующего по чужой стране, был шпионом. Когда в течение пятнадцатого века небольшие итальянские государства начали использовать постоянных дипломатических представителей в отношениях с более сильными государствами, они делали это в первую очередь для получения своевременной информации об агрессивных намерениях последних. Даже когда в XVI веке постоянные дипломатические миссии стали повсеместными, дипломаты повсеместно рассматривались как помеха и обуза для принимающего государства. В начале семнадцатого века Гуго Гроций зашел так далеко, что выступал за их упразднение.

Дипломатические представители — это не только глаза и уши, которые сообщают о событиях внешнего мира в нервный центр внешней политики в качестве сырья для принятия решений. Дипломатические представители — это также рот и руки, через которые импульсы, исходящие из нервного центра, преобразуются в слова и действия. Они должны заставить людей, среди которых они живут, и особенно выразителей их общественного мнения и политических лидеров понять и, если возможно, одобрить внешнюю политику, которую они представляют.

В выполнении миротворческой функции убеждения, переговоров и угроз дипломатический представитель играет важную роль. Его зарубежный опыт может подсказать ему цель и средства, которые необходимо использовать, но для осуществления этих инстинктов необходимо полагаться на суждения и мастерство самого дипломатического представителя.

Сегодня дипломатия уже не играет той роли, часто эффектной, блестящей и всегда важной, которую она играла с конца Тридцатилетней войны до начала Первой мировой войны. Упадок дипломатии начался с окончанием Первой мировой войны. В двадцатые годы несколько выдающихся дипломатов все еще могли вносить важный вклад во внешнюю политику своих стран. В десятилетие, предшествовавшее Второй мировой войне, роль дипломатов в формировании внешней политики становилась все меньше, и этот упадок дипломатии как метода ведения внешних дел становился все более очевидным. После окончания Второй мировой войны дипломатия утратила свою жизненную силу, а ее функции увяли до такой степени, которая не имеет прецедентов в истории современной государственной системы. Этот упадок объясняется пятью факторами.

Наиболее очевидным из этих факторов является развитие современных коммуникаций. Дипломатия частично обязана своим подъемом отсутствию быстрой связи в период, когда правительства новых территориальных государств поддерживали непрерывные политические отношения друг с другом. Дипломатия частично обязана своим упадком развитию быстрой и регулярной связи в виде самолета, радио, телеграфа, телетайпа, междугороднего телефона.

Когда в любой момент до Первой мировой войны правительства Соединенных Штатов и Великобритании хотели вступить в переговоры, им было необходимо иметь постоянных представителей, наделенных большой свободой действий, в Лондоне и Вашингтоне для ведения переговоров. Эти постоянные представители были необходимы, поскольку средства для быстрой и непрерывной передачи подробных сообщений были громоздкими, и, в частности, время, затрачиваемое на поездки, делало невозможными личные консультации без срыва переговоров. Сегодня сотруднику Госдепартамента достаточно переговорить по трансатлантическому телефону со своим коллегой в британском МИДе или с американским послом в Лондоне или сесть на борт трансатлантического самолета во второй половине дня, чтобы начать переговоры в Лондоне на следующее утро. В случае необходимости прямых консультаций со своим правительством, ему достаточно одной недели, чтобы пересечь и снова пересечь Адантику, проинформировать свое правительство о последних событиях и получить его инструкции.

Государственному секретарю пришлось на несколько недель отлучиться из Вашингтона, чтобы лично принять участие в панамериканской конференции. Сегодня он поддерживает постоянную связь с Государственным департаментом по телефону и радио, а ночная поездка в мгновение ока возвращает его в Вашингтон. Таким образом, стало правилом, что важные переговоры ведутся не дипломатическими представителями, а специальными делегатами, которые могут быть самими министрами иностранных дел, высокопоставленными чиновниками министерств иностранных дел или техническими экспертами.

Однако эти технологические достижения не являются единственной причиной того, что традиционные методы дипломатии оказались выброшенными на свалку. К технологической способности отказаться от услуг дипломатии следует добавить убеждение, что с этими услугами необходимо расстаться, поскольку они не только не способствуют делу мира, но и фактически угрожают ему. Это убеждение выросло на той же почве, которая питала концепцию силовой политики как случайности истории, которую можно устранить по своему желанию.

И это убеждение, и эта концепция признают тесную связь между политикой власти и функциями дипломатии, и в этом они правы. Появление дипломатии как института совпадает с возникновением национального государства и, следовательно, с появлением международных отношений в современном понимании. Однако современное возникновение дипломатии и современной государственной системы — это не просто совпадение. Для того чтобы между суверенными государствами вообще существовало взаимодействие с целью создания и поддержания хотя бы минимального порядка и мира в международных делах, это взаимодействие должно осуществляться постоянными агентами. Таким образом, противодействие дипломатии и ее обесценивание — это лишь своеобразное проявление враждебности к современной государственной системе и той международной политике, которую она породила.

Действительно, на протяжении всей современной истории дипломат пользовался низким моральным авторитетом, и не только у тех, кто считал, что существует легкий способ устранить борьбу за власть с международной арены. Репутация дипломата как коварного и нечестного человека так же стара, как и сама дипломатия. Хорошо известно определение дипломата, приписываемое сэру Генри Уоттону, английскому послу начала семнадцатого века: «Честный человек, посланный за границу, чтобы лгать ради своей страны». Когда Меттерниди сообщили о смерти ркссийского посла на Венском конгрессе, он, как сообщается, воскликнул: «Ах, неужели это правда? Что могло быть его мотивом?»

Современная версия этого обесценивания дипломатии придает особое значение одному конкретному аспекту дипломатической техники: ее секретности. Во время и после Первой мировой войны широко распространялось мнение, что тайные махинации дипломатов несут большую, если не основную, долю ответственности за эту войну, что секретность дипломатических переговоров является пережитком аристократического прошлого, и что международные переговоры ведутся и заключаются под грифом «секретно».

Вудро Вильсон был самым красноречивым выразителем этой новой философии международных отношений. Преамбула и первый из его Четырнадцати пунктов до сих пор являются наиболее красноречивым изложением новой философии. Преамбула к Четырнадцати пунктам гласит: «Нашим желанием и целью будет, чтобы процессы мира, когда они начнутся, были абсолютно открытыми, и чтобы они не предполагали и не допускали впредь никаких тайных договоренностей любого рода. День завоеваний и возвеличивания прошел; прошел и день тайных соглашений, заключенных в интересах отдельных правительств и способных в какой-то предвиденный момент нарушить мир во всем мире. Именно этот счастливый факт, который теперь ясно виден каждому общественному деятелю, чьи мысли не задерживаются на эпохе, которая умерла и ушла, дает возможность каждой нации, чьи цели соответствуют справедливости и миру во всем мире, заявить, сейчас или в любое другое время, о своих целях». Первый пункт гласит: «Открытые пакты о мире, заключенные открыто, после чего не должно быть никаких частных международных соглашений любого рода, но дипломатия должна вестись всегда открыто и на виду у всех».

Именно в знак уважения к этой новой философии после Первой мировой войны государственные деятели мира начали отходить от сложившейся модели дипломатии. Они создали в Лиге Наций, а затем в Организации Объединенных Наций новый тип дипломатического взаимодействия: дипломатию парламентской процедуры. Международные проблемы, требующие решения, ставятся на повестку дня совещательных органов этих организаций. Делегаты различных правительств обсуждают суть проблемы в ходе публичных дебатов. Вопрос решается голосованием, проводимым в соответствии с уставом организации.

Этот метод уже использовался ранее на специальных конференциях, таких как Гаагские мирные конференции 1899 и 1907 годов. Как всеобъемлющий метод решения международных проблем он был впервые применен Лигой Наций. Однако его использование этой организацией было скорее кажущимся, чем реальным. Публичные дискуссии Совета и Ассамблеи Лиги, как правило, были тщательно отрепетированы, особенно когда рассматривались политические вопросы. Решение, с которым все могли бы согласиться, как правило, искалось и часто находилось традиционными средствами тайных переговоров, которые предшествовали публичным заседаниям. Последние, таким образом, просто давали делегатам соответствующих стран возможность изложить свои позиции для публичного обсуждения и ратифицировать, в соответствии с положениями Пакта, тайно достигнутое соглашение.

Организация Объединенных Наций, напротив, серьезно относится к парламентским методам ведения дипломатии. Секретные контакты с целью достижения соглашения путем переговоров, безусловно, были меньше.

Дипломатические переговоры традиционного типа были ограничены и, в той мере, в какой это касается Востока и Запада, сейчас можно сказать, что они практически устарели. Вопрос, например, греческий, испанский или иранский, ставится на повестку дня, публично обсуждается и ставится на голосование. Новая дипломатия ООН ближе всего подходит к традиционным методам переговоров в ходе обсуждений в некоторых полусекретных или секретных комитетах, которые иногда расследуют факты или готовят решения для Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи. Как правило, однако, новая дипломатия приводит к голосованию в одном из совещательных учреждений ООН. Это голосование, на которое нацелены ее процессы и в котором они достигают кульминации.

Тенденция к публичным парламентским процедурам вместо традиционных дипломатических переговоров, для которых характерна деятельность Совета Безопасности ООН, также повлияла на послевоенные международные конференции, которые по составу, вопросам и целям наиболее близко напоминают дипломатические собрания XIX и начала XX веков. Парижская мирная конференция 1946 года, в которой приняли участие двадцать одна страна, работала при полном освещении общественности и дублировала в своих процедурах модель, установленную совещательными учреждениями Организации Объединенных Наций. Конференции министров иностранных дел, состоящие из министров иностранных дел Франции, Великобритании, Советского Союза и Соединенных Штатов, проводили дебаты и голосования либо на виду у всех, либо за прозрачным экраном полусекретности, который позволял общественности следить за основными этапами дебатов, о которых сообщали различные делегации корреспондентам прессы.

Традиционные методы дипломатии практически исчезли не только из более зрелищных переговоров между Востоком и Западом. То же самое можно сказать и о повседневной работе дипломатических миссий Соединенных Штатов и других западных стран, с одной стороны, и Советского Союза и его друзей — с другой. Два дополнительных фактора должны разделить ответственность за этот упадок: своеобразный нетрадиционный подход двух сверхдержав к вопросам международной политики и сам характер мировой политики в середине ХХ века.

В годы своего становления Соединенные Штаты пользовались услугами необычайно блестящей дипломатии. Начиная с эпохи Джексона выдающиеся качества американской дипломатии исчезли, как исчезла и необходимость в них. Когда в конце 1930х годов необходимость в активной американской внешней политике стала очевидной, Соединенным Штатам пришлось опираться лишь на посредственную дипломатию.

В этот решающий период ни государственный секретарь, ни постоянные сотрудники Государственного департамента, ни дипломатические представители за рубежом не оказывали более чем подчиненного влияния на проведение американской внешней политики. Когда Рузвельт, который в течение двенадцати лет практически единолично определял американскую внешнюю политику, покинул сцену, не осталось ни одного человека или группы людей, способных создать и привести в действие тот сложный и тонкий механизм, с помощью которого традиционная дипломатия обеспечивала мирную защиту и продвижение национальных интересов. Оставались только те инструменты дипломатии, которые существовали и были едва достаточны в условиях фактической изоляции. Теперь к этому добавилось возвышение военной силы в международных делах.

Ганс Моргентау

По совершенно иным причинам — их три — Советский Союз не смог создать адекватные инструменты для дипломатического взаимодействия. Большевистская революция 1917 года уничтожила российскую дипломатическую службу, которая могла оглядываться на давние традиции и имела ряд блестящих достижений. Немногие дипломаты старой школы, оставшиеся на своих постах после революции, и новые талантливые дипломаты, вышедшие из рядов революционеров, имели мало возможностей проявить себя. Враждебность между Советским Союзом и большинством других государств и вызванная этим изоляция Советского Союза не позволяли вести нормальные дипломатические отношения.

Более того, официальная российская философия рассматривает такие отношения только как временную целесообразность, а не как нормальный и постоянный способ поддержания отношений с капиталистическими государствами. Она верит в неизбежность распада капиталистических обществ. Этот распад, по его утверждению, произойдет либо спонтанно, либо в результате революции. Российский дипломат как выразитель этой философии является, прежде всего, инструментом исторического процесса, разворачивание которого он может замедлить или облегчить, но изменить который не в его власти. Его задача — оказывать поддержку революционным силам в зарубежных странах, которые осознают предопределенность хода истории и готовы помочь ему.

Для дипломата такого рода традиционный бизнес дипломатии должен быть побочным по отношению к более широкому вопросу исторического процесса, который, с установлением социализма повсюду, в конечном итоге сделает дипломатию излишней. В руках такой дипломатии убеждение, переговоры и угроза применения силы являются лишь временными средствами. Сама дипломатия — не более чем временная мера, рассчитанная на переходный период, прежде чем окончательный катаклизм приведет к всеобщему социализму, а вместе с ним и к постоянному миру.

Российский дипломат — это эмиссар тоталитарного государства, которое карает неудачу или излишнюю вольность в интерпретации официальных распоряжений потерей должности и лишением свободы. Контрпредложения и другие новые элементы в переговорах требуют новых инструкций от министерства иностранных дел. Содержание этих новых инструкций снова представляется другим правительствам, которые могут принять их или оставить, и так далее, пока терпение одной или другой или всех сторон не будет исчерпано. Такая процедура уничтожает все достоинства дипломатических переговоров, такие как быстрая адаптация к новым ситуациям, умное использование психологического открытия, отступление и наступление в зависимости от ситуации, убеждение, услужливый торг и тому подобное. Дипломатические переговоры, практикуемые новой российской дипломатией, напоминают лишь серию военных приказов, передаваемых от верховного командования, министерства иностранных дел, полевым командирам, дипломатическим представителям, которые в свою очередь сообщают противнику условия капитуляции.

Дипломат, чьей главной задачей должно быть получение одобрения начальства, обычно стремится сообщить не правду, а то, что оно хотело бы услышать. Эта тенденция подгонять правду под желания иностранного ведомства и окрашивать факты в выгодные цвета встречается во всех дипломатических службах. У русских она неизбежно становится почти навязчивой идеей, поскольку подчинение дает хотя бы временную безопасность на посту.

Таким образом, слабость американской дипломатии усугубляется пороками российской дипломатической системы, и их совпадение во многом объясняет фактическое исчезновение нормальных дипломатических отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

То, чего не хватает в этом объяснении упадка дипломатии в наше время, восполняется самой природой современной мировой политики. Проникнутые крестоносным духом новой моральной силы националистического универсализма и одновременно искушенные и напуганные потенциалом тотальной войны, две сверхдержавы, центры двух гигантских силовых блоков, сталкиваются друг с другом в несгибаемом противостоянии. Они не могут отступить, не отказавшись от того, что считают жизненно важным для себя. Они не могут наступать, не рискуя вступить в бой. Убеждение, таким образом, равносильно хитрости, компромисс означает предательство, а угроза применения силы заклинает войну.

Учитывая характер силовых отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом и то состояние духа, которое эти две сверхдержавы привносят в свои взаимоотношения, дипломатию нечем описать, и она с необходимостью должна устареть. Военный ум не знает ни убеждения, ни компромисса, ни угроз силой, которые призваны сделать фактическое применение силы нецелесообразным. Он знает только победу, поражение и концентрацию силы в самом слабом месте противника.

Будущее дипломатии

Возрождение дипломатии требует устранения факторов или, по крайней мере, некоторых их последствий, которые ответственны за упадок традиционной дипломатической практики. Приоритет в этом отношении принадлежит обесцениванию дипломатии и ее следствию — дипломатии парламентских процедур. В той мере, в какой это обесценивание является лишь результатом обесценивания политики власти, того, что мы сказали о последней, должно быть достаточно для первой. Дипломатия, каким бы морально непривлекательным ее занятие ни казалось многим, есть не что иное, как симптом борьбы за власть между суверенными государствами, которые пытаются поддерживать между собой упорядоченные и мирные отношения. Если бы существовал способ запретить борьбу за власть на международной арене, дипломатия исчезла бы сама собой. Если бы порядок и анархия, мир и война не волновали нации мира, они могли бы обойтись без дипломатии, готовиться к войне и надеяться на лучшее. Если суверенные государства, которые верховодят на своих территориях, не имея вышестоящих, хотят сохранить мир и порядок в своих отношениях, они должны пытаться убеждать, вести переговоры, оказывать давление друг на друга. Иными словами, они должны участвовать в дипломатических процедурах, цидтировать их и полагаться на них.

Новая парламентская дипломатия не может заменить эти процедуры. Напротив, она имеет тенденцию скорее усугублять, чем смягчать международные конфликты, и оставляет перспективы мира скорее тусклыми, чем светлыми. Три существенные особенности новой дипломатии ответственны за эти печальные результаты: ее публичность, ее большинство голосов, ее фрагментация международных вопросов.

Здесь не место для исчерпывающего обсуждения проблемы тайной дипломатии. Достаточно отметить, что существует огромное различие между «открытыми соглашениями» и «открыто достигнутыми соглашениями», между публичностью результатов дипломатических переговоров и публичностью самих дипломатических переговоров.

Общей характеристикой переговоров является то, что каждая сторона начинает их с максимальных требований, которые снижаются в процессе убеждения, торга и давления, пока обе стороны не встретятся на уровне ниже того, с которого они начали. Спасением переговоров является результат, который удовлетворяет требования каждой из сторон, по крайней мере, до определенного момента, и который имеет тенденцию укреплять дружеские отношения между сторонами, демонстрируя в акте соглашения существование идентичных или взаимодополняющих интересов, связывающих их вместе. С другой стороны, процесс, ведущий к результату, показывает стороны в ролях, в которых они предпочли бы не запомниться своим товарищам. Есть более назидательные зрелища, чем блеф, кривляние, торг и обман, настоящая слабость и притворная сила, которые сопровождают торговлю лошадьми и стремление к сделке. Огласка таких переговоров равносильна уничтожению или, по крайней мере, ухудшению переговорной позиции сторон в любых дальнейших переговорах, в которые они могут быть вовлечены с другими сторонами.

Пострадает не только их положение на переговорах. Их социальному статусу, престижу и власти будет нанесен непоправимый ущерб, если эти переговоры станут достоянием гласности, обнажая их слабости и разоблачая их притворство. Конкуренты за выгоду, к которой стремятся участники переговоров, воспользуются тем, что открылось им в ходе публичных переговоров. Они сделают это не только в дальнейших переговорах со сторонами, но и в своих общих расчетах, планах и диспозициях, учитывающих качества и возможности всех участников конкуренции.

Именно по этим причинам на свободном рынке ни один продавец не будет вести публичные переговоры с покупателем, ни один арендодатель с арендатором, ни одно высшее учебное заведение с его студентами. Ни один кандидат в президенты не будет вести публичные переговоры со своими сторонниками, ни один чиновник со своими коллегами, ни один политик со своими коллегами-политиками. Как же мы можем ожидать, что нации способны и готовы делать то, что не придет в голову ни одному частному лицу? Неблагоприятные условия, в которых окажутся страны в результате публичности их переговоров, еще более усиливаются двумя факторами.

С одной стороны, аудитория, наблюдающая за зрелищем публичных международных переговоров, состоит не только из ограниченного числа заинтересованных сторон, но и всего мира, который впишет в анналы истории то, что он видел и слышал. С другой стороны, соответствующие правительства ведут переговоры под пристальными взглядами своих народов и особенно, когда они избраны демократическим путем, на виду у оппозиции. Ни одно правительство, которое хочет остаться у власти или просто сохранить уважение своего народа, не может позволить себе публично отказаться от части того, что оно с самого начала объявило справедливым и неоспоримым, отступить от первоначально удерживаемой части, признать хотя бы частичную справедливость требований другой стороны. Герои, а не торговцы лошадьми, являются кумирами общественного мнения. Общественное мнение, опасаясь войны, требует, чтобы его дипломаты действовали как герои, которые делают лицо врага даже под угрозой риска.

Как следствие, публичная дипломатия не привела к переговорам и не решила ни одной из проблем, угрожающих миру во всем мире. Сидя на сцене, аудиторией которой был весь мир, делегаты говорили с миром, а не друг с другом. Их целью было не убедить друг друга в том, что они могут найти общую почву для соглашения, а убедить мир и особенно свои собственные страны в том, что они правы, а другая сторона ошибается, и что они были и всегда останутся непоколебимыми защитниками права.

Ни один человек, занявший такую позицию перед внимательными глазами и ушами всего мира, не может на виду у всех согласиться на компромисс, не выглядя при этом дураком и плутом. Он должен поверить себе на слово и непреклонно стоять «на принципах», любимая фраза публичной дипломатии, а не на переговорах и компромиссах. Он должен защищать изначально занятую позицию, как и другая сторона. Ни одна из сторон не в состоянии отступить или продвинуться вперед, возникает фальшивая война позиций. Обе стороны упорно противостоят друг другу, каждая из них знает, что другая не сдвинется с места. Чтобы создать у публики видимость активности, они запускают в воздух пустые словесные снаряды, которые шумно взрываются и, как всем известно, ни во что не направлены. Только во взаимном озлоблении умы делегатов встречаются. Когда делегаты наконец расходятся, озлобленные и разочарованные, они, пусть и с возмущением, достигают своего рода соглашения, по крайней мере, по одному пункту: другая сторона занимается пропагандой. Так получилось, что в этом вопросе обе стороны правы.

Это превращение дипломатического общения в пропагандистский поединок является неизбежным следствием публичности новой дипломатии. Публично проводимая дипломатия не только не способна достичь соглашения или даже вести переговоры с целью достижения соглашения, но каждая публичная встреча оставляет международные дела в худшем состоянии, чем они были. Ведь каждый пропагандистский матч укрепляет убежденность различных делегатов и их наций в том, что они абсолютно правы, а другая сторона абсолютно не права, и что пропасть, разделяющая их, слишком глубока и широка, чтобы ее можно было преодолеть традиционными методами дипломатии.

Зло, причиняемое публичным ведением дипломатии, усугубляется попыткой решать вопросы большинством голосов. В Совете Безопасности Организации Объединенных Наций этот метод превратился в традицию, когда девять членов голосуют против двух — Советского Союза и одного из его друзей. То, что этот метод ведения дипломатического дела не решил ни одного вопроса, видно из результатов. Например, Советский Союз несколько раз голосовал против по греческому вопросу, но эти голоса в Совете Безопасности, конечно, не имели никакого значения для того прогресса, который был достигнут в решении этого вопроса. Когда Совету Безопасности пришлось рассматривать предложения о принятии мер против режима Франко в Испании, Советский Союз постоянно оказывался в меньшинстве. То, что было или не было сделано в отношении этого вопроса, очевидно, не имеет никакого отношения к этим голосованиям. Причина, по которой голосование против оппонента в совещательном международном органе является бесполезным и даже злонамеренным.

Когда Конгресс США голосует против меньшинства, он фактически решает вопрос на время. Это возможно по четырем причинам, все из которых отсутствуют на международной арене.

1. Парламентское большинство является неотъемлемой частью целой системы механизмов мирных изменений, каждый из которых может действовать в дополнение или поддержку, или в качестве корректировки других, и все они ограничены и скоординированы Конституцией. Меньшинство и большинство в Конгрессе составляют интегрированное общество. Помимо совещательных органов, принимающих решения большинством голосов, национальное общество создало ряд механизмов, таких как президентское вето и судебный контроль, с помощью которых голос большинства может быть отменен, а меньшинство может быть защищено от незаконного использования и произвольного злоупотребления голосом большинства. За решением большинства, как и за побежденным меньшинством, стоит вся моральная и политическая мощь национального сообщества, готовая привести в исполнение решение большинства и защитить меньшинство от несправедливости и злоупотреблений.

2. Инструменты мирных изменений, действующие в рамках национального сообщества, дают меньшинству шанс стать большинством когда-нибудь в будущем. Этот шанс заложен в устройстве периодических выборов и в динамике социального процесса, который производит все новые выравнивания и новые распределения власти. Эта динамика также гарантирует, что меньшинство в совещательном собрании никогда не является меньшинством во всех важных для него отношениях. Группа может быть религиозным меньшинством, имеющим перевес голосов в вопросах такого рода, но может быть частью экономического большинства, определяющего экономическое законодательство, и так далее.

3. Численное соотношение между меньшинством и большинством является, по крайней мере, приближением к реальному распределению власти и интересов среди всего населения. Когда Палата представителей голосует за предложение 270 против 60, то есть 9 против 2, можно с уверенностью предположить, что лишь относительно небольшое меньшинство американского народа отождествляет себя с проигравшей мерой.

4. Хотя в Конгрессе каждый поданный голос считается за один, с политической точки зрения, конечно, верно, что все голоса не имеют одинакового веса. Отрицательный голос влиятельного председателя комитета, промышленника, фермера или рабочего лидера с в отношении законодательного акта, затрагивающего интересы их соответствующих групп, вполне могут иметь отношение к политическим, экономическим или социальным последствиям, которые, по замыслу большинства, должен был иметь данный законодательный акт.

Меньшинство в Совете Безопасности всегда, особенно в нынешних политических условиях, может быть постоянным. По тем же причинам статус меньшинства будет распространяться на все вопросы большой важности. Система двух блоков, которая доминирует в современной мировой политике, приводит к постоянным выравниваниям по обе стороны разрыва. Напряженность между двумя блоками делает практически все вопросы политическими. Когда такие вопросы выносятся на голосование, приверженцы двух блоков, скорее всего, разделятся по линии, разделяющей эти два блока.

Численное соотношение между меньшинством в два человека и большинством в девять человек, очевидно, ни в каком смысле не соответствует реальному распределению власти и интересов между членами Организации Объединенных Наций, равно как и голос наиболее влиятельных членов Совета Безопасности не представляет собой относительно малую долю общей власти сообщества наций. Напротив, разделение в Совете Безопасности девять к двум приближается к разделению, скажем, девять к семи, если говорить о реальной силе членов Организации Объединенных Наций, склоняющихся на ту или иную сторону. И голос Соединенных Штатов или Советского Союза приближается к тому, чтобы представлять одну треть от общей мощи всех членов Организации Объединенных Наций.

Перевес голосов влиятельного меньшинства в совещательном международном органе, таким образом, не выполняет полезной цели. Ведь меньшинство не может согласиться с решением большинства, а большинство не может обеспечить выполнение своего решения в отсутствие войны. В лучшем случае парламентские процедуры, перенесенные на международную арену, оставляют все как есть; они оставляют проблемы нерешенными и вопросы нерешенными. В худшем случае, однако, эти процедуры отравляют международную атмосферу и обостряют конфликты, которые несут в себе семена войны. Они предоставляют большинству возможность унижать меньшинство публично и так часто, как оно того пожелает. В форме вето, являющегося следствием голосования большинства в обществе суверенных государств, эти процедуры дают меньшинству оружие, с помощью которого оно может препятствовать воле большинства и вообще не допустить функционирования международного органа. Ни большинству, ни меньшинству не нужно использовать самоограничение или осознавать свою ответственность перед международной организацией или перед человечеством, поскольку то, за или против чего голосует та или иная сторона, не может повлиять на ход событий. Для одной группы суверенных государств голосовать против другой группы суверенных государств — это, дин, ввязываться в глупую игру, которая ничего не может достичь, но вполне может привести к дальнейшему движению к войне.

Решение большинством голосов подразумевает третий из пороков новой дипломатии, который стоит на пути возрождения традиционной дипломатической практики: фрагментация международных вопросов. По своей природе решение большинством голосов касается единичного случая. Факты жизни, с которыми приходится иметь дело с решением большинства искусственно отделяются от фактов, которые предшествуют, сопровождают и следуют за ними, и превращаются в юридическое «дело» или политический «вопрос», который должен быть решен как таковой решением большинства. Во внутренней сфере эта процедура не обязательно вредна. Здесь решение большинства совещательного органа действует в контексте сложной системы приспособлений для мирных изменений, дополняющих, поддерживающих или проверяющих друг друга в зависимости от обстоятельств, но в любом случае настроенных друг на друга в определенной мере и таким образом придающих отдельным решениям согласованность друг с другом и со всей социальной системой.

На международной арене такой системы интегрирующих факторов не существует. Следовательно, здесь особенно неадекватно рассматривать одно «дело» или «проблему» за другим и пытаться решить их последовательностью голосов большинства. Дело или вопрос, например, греческий или палестинский, всегда является отдельной фазой и проявлением гораздо более широкой ситуации. Такой случай или вопрос уходит корнями в историческое прошлое и простирает свои последствия за пределы конкретной местности и в будущее. Наше обсуждение отношений между спорами и напряженностью дало нам представление о тесных отношениях, которые существуют между поверхностными явлениями международных конфликтов и теми большими и неопределенными проблемами, погребенными глубоко под поверхностью повседневных событий международной жизни. Рассматривать дела и вопросы по мере их возникновения и пытаться решить их в соответствии с международным правом или политической целесообразностью — значит иметь дело с поверхностными явлениями и оставлять глубинные проблемы необдуманными и нерешенными. Лига Наций пала жертвой этого порока; Организация Объединенных Наций, не вняв примеру Лиги, не только возвела его в принцип, но и развила до тонкого искусства.

Например, нет сомнений в том, что Лига Наций была права, согласно международному праву, исключив Советский Союз в 1939 году из-за его нападения на Финляндию. Но политические и военные проблемы, с которыми Советский Союз столкнулся перед миром, не начались с его нападения на Финляндию и не закончились этим; неразумно было Лиге делать вид, что это так, и решать вопрос под этим предлогом. История доказала неразумность этой претензии, ибо только отказ Швеции пропустить британские и французские войска через шведскую территорию, чтобы прийти на помощь Финляндии, спас Великобританию и Францию от одновременной войны с Германией и Советским Союзом. Всякий раз, когда Лига Наций пыталась разобраться с политическими ситуациями, представленными в виде правовых вопросов, она могла рассматривать их только как отдельные случаи в соответствии с применимыми нормами международного права, а не как отдельные фазы общей политической ситуации, которая требовала общего решения в соответствии с правилами политического искусства. Следовательно, политические проблемы никогда не решались, а лишь отбрасывались и в конце концов откладывались на полку в соответствии с правилами юридической игры.

То, что было верно в отношении Лиги Наций, уже подтвердилось в отношении Организации Объединенных Наций. В своем подходе к ситуациям в Греции, Сирии, Индонезии, Иране, Испании и Палестине Совет Безопасности остался верен традиции, заложенной Советом Лиги Наций.

Специальные политические конференции послевоенного периода повторяли модель фрагментации, установленную Лигой Наций и Организацией Объединенных Наций. Они занимались проблемой Кореи, австрийским мирным договором, германскими репарациями или планом Маршалла. Ни одна из этих конференций не столкнулась с проблемой, все эти вопросы являются отдельными фазами и проявлениями, от решения которой зависит урегулирование этих вопросов: проблемой всеобъемлющих отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Поскольку они не желали разобраться с фундаментальной проблемой международной политики, они не смогли решить ни один из конкретных вопросов, которым уделяли внимание только они.

Эта неспособность новой дипломатии даже увидеть проблему, от решения которой зависит сохранение мира, не говоря уже о том, чтобы попытаться решить ее, является неизбежным результатом методов, которые она использует. Дипломатия, которая, вместо того, чтобы говорить с другой стороной в примирительных выражениях, обращается к миру в целях пропаганды; которая, вместо того, чтобы вести переговоры с целью достижения компромисса, стремится к дешевому триумфу бесполезных решений большинства и обструктивных вето; которая, вместо того, чтобы решать главную проблему, довольствуется манипулированием второстепенными — такая дипломатия является скорее обузой, чем активом для дела мира.

Эти три основных порока новой дипломатии усугубляются тем, что легкость современных коммуникаций используется в международных делах не по назначению. Завоевание времени и пространства современными технологиями неизбежно снизило значение дипломатического представительства. Однако это ни в коем случае не сделало необходимым смешение функций между министерством иностранных дел и дипломатическим представительством, характерное для современной дипломатии.

Государственный секретарь или министр иностранных дел физически в состоянии переговорить с любой зарубежной столицей в течение нескольких минут по телекоммуникациям и добраться до нее лично максимум за несколько дней. Таким образом, в американской дипломатической службе выросла тенденция и стала привычкой, что люди, ответственные за ведение иностранных дел, берут на себя роль бродячих послов, спешащих с одной конференции на другую, останавливающихся между конференциями на короткое время в иностранном офисе и использующих свое время там для подготовки к следующей встрече. Люди, которые должны быть мозгом дипломатии, ее нервным центром, выполняют в лучшем случае функции нервных окончаний. Как следствие, в центре образовалась пустота. Нет никого, кто бы стоял перед общей проблемой международной политики и рассматривал все конкретные вопросы как этапы и проявления целого. Вместо этого каждый специалист в министерстве иностранных дел занимается конкретными проблемами, относящимися к его специальности, и фрагментация ведения иностранных дел, которой поддаются методы новой дипломатии, мощно поддерживается отсутствием общего направления внешней политики.

Кроме того, это же отсутствие дает постоянное приглашение другим ведомствам правительства заполнить пустоту.

Дипломатия могла бы возродиться, если бы рассталась с этими пороками, которые в последние годы почти уничтожили ее полезность, и восстановила бы методы, которые управляли взаимоотношениями государств до Первой мировой войны. Однако, сделав это, дипломатия реализует лишь одно из условий сохранения мира. Вклад возрожденной дипломатии в дело мира будет зависеть от методов и целей ее использования. Обсуждение этих целей — последняя задача, которую мы поставили перед собой в этой книге.

Мы уже сформулировали четыре основные задачи, с которыми должна успешно справляться внешняя политика, чтобы быть в состоянии одновременно продвигать национальные интересы и сохранять мир. Теперь нам остается переформулировать эти задачи в свете особых проблем, с которыми современная мировая политика сталкивает дипломатию. Мы видели, что двухблоковая система, которая является доминирующим и отличительным элементом современной мировой политики, несет в себе потенциал огромного зла и огромного добра. Мы цитировали французского философа Фенелона о том, что противостояние двух примерно равных наций представляет собой идеальную систему баланса сил при условии, что доминирующая нация использует свою власть умеренно и «ради общественной безопасности». Wc обнаружил, что благоприятные результаты, которые Ф&елон ожидал от двухблоковой системы, не принесли противостояния между Соединенными Штатами и Советским Союзом, и что потенциальные возможности зла, похоже, имеют больше шансов реализоваться, чем возможности добра.

Наконец, мы увидели главную причину этого угрожающего аспекта современной мировой политики в характере современной войны, который глубоко изменился под влиянием националистического универсализма и современных технологий. Последствия современных технологий невозможно отменить. Единственная переменная, которой остается манипулировать, — это новая моральная сила.

Националистический унивесализм. Попытка обратить вспять тенденцию к войне посредством возрожденной дипломатии должна начинаться с этого явления. Это означает в негативном смысле, что возрожденная дипломатия будет иметь шанс на установление мира только тогда, когда она не будет использоваться как инструмент политической религии, нацеленной на всеобщее господство.

Дипломатия должна быть избавлена от крестоносного духа. Это первое из правил, которым дипломатия может пренебречь только под угрозой войны. Говоря словами Уильяма Грэма Самнера:

Если вы хотите войны, питайте доктрину. Доктрины — это самые страшные тираны, которым когда-либо подчинялись люди, потому что доктрины проникают в собственный разум человека и предают его против него самого. Цивилизованные люди вели самые ожесточенные бои за доктрины. Завоевание Гроба Господня, «баланс сил», «нет всеобщего господства», «торговля идет под флагом», «кто владеет сушей, тот владеет морем», «трон и алтарь», революция, вера — вот за что люди отдавали свои жизни. Теперь, когда любая доктрина достигает такой степени авторитета, ее название становится дубиной, которой любой демагог может размахивать над вами в любое время и по любому поводу. Для того чтобы описать доктрину, мы должны прибегнуть к богословскому языку. Доктрина — это статья веры. Это нечто, во что вы обязаны верить, не потому что у вас есть рациональные основания считать это истиной, а потому что вы принадлежите к такой-то и такой-то церкви или конфессии…. Политика в государстве, которую мы можем понять; например, политика Соединенных Штатов в конце восемнадцатого века заключалась в том, чтобы добиться свободного судоходства по Миссисипи до ее устья, даже ценой войны с Испанией. В этой политике были разум и справедливость; она была основана на наших интересах; она имела позитивную форму и определенный масштаб. Доктрина — это абстрактный принцип; она обязательно абсолютна по своему охвату и заумна по своим терминам; это метафизическое утверждение. Она никогда не бывает временной, потому что она абсолютна, а дела людей все условны и относительны…. Теперь вернемся к политике и подумаем, какой мерзостью в государственном строительстве должна быть абстрактная доктрина. Любой политик или редактор может в любой момент придать ей новое продолжение. Люди соглашаются с доктриной и аплодируют ей, потому что слышат, как ее повторяют политики и редакторы, а политики и редакторы повторяют ее, потому что считают ее популярной. Так она растет…. Она может означать все или ничего, в любой момент, и никто не знает, как это будет. Вы соглашаетесь с ним сейчас, в смутных пределах того, что вы предполагаете; следовательно, вам придется согласиться с ним завтра, когда то же самое название будет использоваться для обозначения чего-то, о чем вы никогда не слышали и не думали. Если вы позволите политическому слову расти и расти, то однажды вы проснетесь и обнаружите, что оно стоит над вами, верша вашу судьбу, против которой вы бессильны, как бессильны люди против заблуждений…. Что может быть более противоречащим здравому государственному мышлению и здравому смыслу, чем выдвижение абстрактного утверждения, которое не имеет никакого определенного отношения ни к одному из наших интересов, стоящих сейчас на кону, но которое содержит в себе множество возможностей для возникновения осложнений, которые мы не можем предвидеть, но которые обязательно будут неудобными, когда они возникнут!

Религиозные войны показали, что попытка навязать остальному миру свою собственную религию как единственно истинную столь же бесполезна, сколь и дорогостояща. Потребовался целый век почти беспрецедентного кровопролития, опустошения и варварства, чтобы убедить соперников в том, что две религии могут жить вместе в условиях взаимной терпимости. Две политические религии нашего времени заняли место двух великих христианских конфессий шестнадцатого и семнадцатого веков. Нужен ли урок политическим религиям нашего времени?

От ответа на этот вопрос зависит дело мира. Ведь только при утвердительном ответе на этот вопрос может сформироваться моральный консенсус, основанный на общих убеждениях и общих ценностях, — моральный консенсус, в рамках которого будет иметь шанс развиваться миросохраняющая дипломатия. Только тогда у дипломатии будет шанс встретиться с конкретными политическими проблемами, требующими мирного решения. Если цели внешней политики не должны определяться в терминах всемирной политической религии, то как они должны быть определены? Это самая главная проблема, которую необходимо решить, как только будут отброшены крестоносные устремления националистического универсализма.

Цели внешней политики должны быть определены с точки зрения национальных интересов и должны быть подкреплены адекватной силой. Это второе правило миросохраняющей дипломатии. Национальный интерес миролюбивой нации может быть определен только в терминах национальной безопасности, а национальная безопасность должна быть определена как целостность национальной территории и ее институтов. Национальная безопасность, таким образом, является тем неснижаемым минимумом, который дипломатия должна защищать без компромиссов и даже под угрозой войны. С собственными национальными интересами, определенными в терминах национальной безопасности, дипломатия должна соблюдать третьи правила.

Дипломатия должна смотреть на политическую сцену с точки зрения других наций. Ничто так не губительно для нации, как крайняя беспристрастность к себе и полное отсутствие внимания к тому, что другие естественно надеются или боятся. Каковы национальные интересы других наций с точки зрения национальной безопасности, и совместимы ли они с собственными? Определение национальных интересов с точки зрения национальной безопасности проще, а интересы двух противоборствующих наций с большей вероятностью будут совместимы в двухблоковой системе, чем в любой другой системе баланса сил. Двухблоковая система, как мы видели, является более опасной с точки зрения мира, чем любая другая, когда оба блока находятся в конкурентном контакте по всему миру, а амбиции обоих разжигаются крестоносным рвением универсальной миссии.

Однако после того, как они определили свои национальные интересы в терминах национальной безопасности, они могут отступить со своих периферийных позиций вблизи или внутри сферы национальной безопасности другой стороны и уйти в свою соответствующую сферу, каждая из которых замкнута на своей орбите. Эти периферийные позиции ничего не добавляют к национальной безопасности; это всего лишь обязательства, Батааны, которые невозможно удержать в случае войны. Каждый блок будет тем более безопасным, чем больше он увеличит расстояние, разделяющее обе сферы национальной безопасности. Каждая сторона может провести линию на большом расстоянии друг от друга, давая понять, что прикосновение или даже приближение к ней означает войну. Что же тогда делать с прилегающими территориями, простирающимися между двумя линиями разграничения? Здесь действует четвертое правило дипломатии.

Нации должны быть готовы пойти на компромисс по всем вопросам, которые не являются для них жизненно важными. Здесь дипломатия решает свою самую сложную задачу. Для умов, не затуманенных крестоносным рвением политической религии и способных объективно рассматривать национальные интересы обеих сторон, разграничение этих жизненно важных интересов не должно оказаться слишком сложным. Компромисс по второстепенным вопросам — совсем другое дело. Здесь задача состоит не в том, чтобы разделить и определить интересы, которые по своей природе уже имеют тенденцию к разделению и определению, а в том, чтобы сохранить баланс интересов, которые соприкасаются друг с другом во многих точках и могут быть переплетены за пределами возможности разделения. Это огромная задача — позволить другой стороне иметь определенное влияние в этих смежных пространствах, не позволяя им быть поглощенными орбитой другой стороны. Вряд ли менее масштабной задачей является сохранение как можно меньшего влияния другой стороны в регионах, близких к собственной зоне безопасности, без поглощения этих регионов в собственную орбиту. Для выполнения этих задач нет готовой формулы, которую можно было бы применить автоматически. Только постоянный процесс адаптации, подкрепленный твердостью и самоограничением, позволяет достичь компромисса по второстепенным вопросам. Однако априори можно указать, какие подходы будут способствовать или препятствовать успеху политики компромисса.

Прежде всего, стоит отметить, в какой степени успех компромисса, то есть соблюдение четвертого правила, зависит от соблюдения трех других правил, которые, в свою очередь, так же взаимозависимы. Как соблюдение второго правила зависит от реализации первого, так и третье правило должно ожидать своей реализации от соблюдения второго. Нация может рационально взглянуть на свои национальные интересы только после того, как она рассталась с крестоносным духом политического кредо. Нация способна объективно рассматривать национальные интересы другой стороны только после того, как она стала уверенной в том, что считает своими собственными национальными интересами. Компромисс по любому вопросу, каким бы незначительным он ни был, невозможен до тех пор, пока обе стороны не будут уверены в своих национальных интересах. Таким образом, государства не могут надеяться на соблюдение четвертого правила, если они не готовы соблюдать три других. И мораль, и целесообразность требуют соблюдения этих четырех основополагающих правил.

Соблюдение этих правил делает компромисс возможным, но не гарантирует его успех. Чтобы компромисс, ставший возможным благодаря соблюдению первых трех правил, имел шанс на успех, необходимо соблюдать еще четыре правила.

б) Четыре предпосылки компромисса

I. Отказаться от тени бесполезных прав ради сути тростниковых преимуществ. Дипломатия, которая мыслит пропагандистскими категориями, особенно склонна настаивать на букве закона, как она трактует закон, и упускать из виду последствия, которые это настаивание может иметь для ее собственной нации и для человечества. Поскольку существуют права, которые необходимо защищать, такая дипломатия считает, что в этом вопросе нельзя идти на компромисс. Однако выбор, который стоит перед дипломатом, заключается не между законностью и незаконностью, а между политической мудростью и политической глупостью. «Для меня вопрос, — сказал Эдмунд Берк, — не в том, имеете ли вы право сделать свой народ несчастным». Дело не в том, что адвокат говорит мне, что я могу делать, а в том, что человечность, разум и справедливость говорят мне, что я должен делать.

2. Не ставьте себя в положение, из которого вы не можете отступить, не потеряв лица, и из которого вы не можете наступать без серьезных рисков. Нарушение этого правила часто является результатом пренебрежения предыдущим. Дипломатия, которая путает тень юридического права с реальностью политической выгоды, скорее всего, окажется в положении, в котором она может иметь юридическое право, но не политическое дело. Другими словами, нация может идентифицировать себя с позицией, которую она может иметь или не иметь право занимать, независимо от политических последствий. И снова компромисс становится трудным делом. Нация не может отступить с этой позиции без серьезной потери престижа. Она не может продвигаться вперед с этой позиции, не подвергая себя политическим рискам, возможно, даже риску войны. Бездумно бросаться на несостоятельные позиции и, особенно, упрямо отказываться от своевременного выхода из них — признак некомпетентной дипломатии. Ее классическими примерами являются политика Наполеона III накануне франко-прусской войны 1870 года и политика Австрии и Германии накануне Первой мировой войны. Эти примеры также показывают, насколько тесно связан риск войны с нарушением этого правила.

3. Никогда не позволяйте слабым союзникам принимать за вас решения. Сильные страны, которые не обращают внимания на предыдущие правила, особенно подвержены нарушению этого. Они теряют свободу действий, полностью отождествляя свои национальные интересы с интересами слабого союзника. Опираясь на поддержку своего могущественного друга, слабый союзник может выбирать цели и методы своей внешней политики по своему усмотрению. Тогда сильная страна обнаруживает, что вынуждена поддерживать чужие интересы и не может пойти на компромисс в вопросах, которые жизненно важны не для нее самой, а только для ее союзника.

Классический пример нарушения этого правила можно найти в том, как Турция навязала руку Великобритании и Франции накануне Крымской войны в 1853 году. Европейский концерт уже практически согласовал компромиссное решение конфликта между Россией и Турцией, когда Турция, зная, что западные державы поддержат ее в войне с Россией, сделала все возможное, чтобы спровоцировать эту войну и тем самым вовлечь в нее Великобританию и Францию против их воли. Турция зашла далеко, решив вопрос войны и мира для Великобритании и Франции в соответствии со своими национальными интересами. Великобритания и Франция были вынуждены согласиться с этим решением, несмотря на то, что их национальные интересы не требовали войны с Россией, и им почти удалось предотвратить ее начало. Они уступили свободу действий слабому союзнику, который использовал свой контроль над политикой сильных союзников в собственных целях.

4. Вооруженные силы — это инструмент внешней политики, а не ее хозяин. Без соблюдения этого правила невозможна ни успешная, ни мирная фордгн-политика. Ни одна страна не может придерживаться компромиссной политики, когда цели и средства внешней политики определяются военными.

Верно, что конечные цели ведения войны и внешней политики идентичны: обе служат национальным интересам. Тем не менее, обе они коренным образом различаются по своей непосредственной цели, по средствам, которые они используют, и по способам мышления, которые они применяют для решения своих соответствующих задач.

Цель войны проста и безусловна: сломить волю врага. Ее методы столь же просты и безусловны: применить максимальное количество насилия к самому уязвимому месту в броне противника. Следовательно, военный лидер должен мыслить в абсолютных терминах. Он живет настоящим и ближайшим будущим. Перед ним стоит единственный вопрос: как одержать победу как можно дешевле и быстрее и как избежать поражения.

Цель внешней политики относительна и условна: сгибать, а не ломать волю другой стороны настолько, насколько это необходимо для обеспечения собственных жизненных интересов без ущерба для интересов другой стороны. Методы внешней политики относительны и условны: не продвигаться вперед, уничтожая препятствия на своем пути, а отступать перед ними, обходить их, маневрировать вокруг них, смягчать и растворять их медленно, с помощью убеждения, переговоров и давления. Вследствие этого ум дипломата отличается утонченностью и тонкостью. Он рассматривает рассматриваемый вопрос как момент истории и за завтрашней победой предвидит неисчислимые возможности будущего.

Передать ведение иностранных дел военным, значит уничтожить возможность компромисса и тем самым отказаться от дела мира. Военный ум знает, как действовать между абсолютами победы и поражения. Он ничего не знает о терпеливом, сложном и тонком маневрировании дипломатии, главная цель которой — избежать абсолютов победы и поражения и встретиться с другой стороной на средней площадке согласованного компромисса. Внешняя политика, проводимая военными людьми по правилам военного искусства, может закончиться только войной; или к чему мы готовимся, то мы и получим.

Для государств, осознающих потенциальные возможности современной войны, мир должен быть целью их внешней политики. Такая внешняя политика должна проводиться таким образом, чтобы сделать сохранение мира возможным, а не сделать начало войны неизбежным. В обществе суверенных государств военная сила является необходимым инструментом внешней политики. Однако инструмент внешней политики не должен становиться хозяином внешней политики. Как война ведется для того, чтобы сделать возможным мир, так и внешняя политика должна проводиться для того, чтобы сделать мир постоянным. Для выполнения обеих задач необходимым условием является подчинение вооруженных сил гражданским властям, конституционно ответственным за ведение иностранных дел.

Чтобы создать такое международное общество и сохранить его, необходимы приспосабливающие методы дипломатии. Как интеграция внутреннего общества и его мир развиваются из незрелищных и почти незаметных ежедневных операций техник приспособления и изменения, так и любой конечный идеал международной жизни должен ожидать своей реализации от техник убеждения, переговоров и давления, которые являются традиционными инструментами дипломатии.

Читатель, который следил за нами до этого момента, вполне может спросить: но разве дипломатия не потерпела неудачу в предотвращении войны в прошлом? На этот закономерный вопрос можно дать два ответа.

Дипломатия много раз терпела неудачу и много раз добивалась успеха в выполнении своей задачи по сохранению мира. Иногда она терпела неудачу, потому что никто не хотел, чтобы она преуспела. Мы видели, насколько отличались по своим целям и методам ограниченные войны прошлого от тотальной войны нашего времени. Когда война была нормальной деятельностью королей, задача дипломатии заключалась не в том, чтобы предотвратить ее, а в том, чтобы вызвать ее в наиболее благоприятный момент.

С другой стороны, когда государства использовали дипломатию для предотвращения войны, они часто добивались успеха. Выдающимся примером успешной дипломатии, предотвращающей войну, в современную эпоху является Берлинский конгресс 1878 года. Этот конгресс урегулировал или, по крайней мере, сделал возможным урегулирование мирными средствами сговорчивой дипломатии вопросов, которые разделяли Великобританию и Ртиссию с момента окончания наполеоновских войн. На протяжении большей части XIX века конфликт между Великобританией и Россией из-за Балкан, Дарданелл и Восточного Средиземноморья висел над миром всего мира, как подвешенный меч. Однако в течение пятидесяти лет после Крымской войны военные действия между Великобританией и Россией то и дело грозили разразиться, но так и не разразились. Главная заслуга в сохранении мира должна принадлежать технике дипломатии, кульминацией которой стал Берлинский конгресс. Когда британский премьер-министр Дизраэли вернулся с конгресса в Лондон, он с гордостью заявил, что привез домой «мир в наше время». На самом деле, он привез мир и для последующих поколений; уже почти столетие между Великобританией и Россией не было войны.

Мы, однако, признали шаткость мира в обществе суверенных государств. Дальнейший успех дипломатии в сохранении мира зависит, как мы видели, от исключительных моральных и интеллектуальных качеств, которыми должны обладать все ведущие участники.

Дипломатия — лучшее средство сохранения мира, которое может предложить общество суверенных государств, но, особенно в условиях современной мировой политики и современной войны, ее недостаточно. Только когда нации передадут средства разрушения, которые современные технологии вложили в их руки, в руки высшей власти — когда они откажутся от своего суверенитета — международный мир может стать таким же безопасным, как и внутренний. Дипломатия может сделать мир более безопасным, чем он есть сегодня, а мировое государство может сделать мир более безопасным, чем он был бы, если бы нации подчинялись правилам дипломатии. Однако, как не может быть постоянного мира без мирового государства, так не может быть и мирового государства без процессов дипломатии, направленных на сохранение мира и создание сообщества. Чтобы мировое государство стало чем-то большим, чем туманное видение, необходимо возродить процессы дипломатии, смягчающие и минимизирующие конфликты. Какой бы ни была концепция конечного состояния международных дел, в признании этой потребности и в требовании ее удовлетворения могут участвовать все люди доброй воли.

Если бы требовался авторитет в поддержку концепции международного мира, представленной на этих страницах, его можно найти в советах человека, который совершил меньше ошибок в международных делах, чем любой из его современников — Уинстона Черчилля. В своей речи в Палате общин от 23 января 1948 года он с тревогой смотрел на современную обстановку и спрашивал себя: «Будет ли война?». Г-н Черчилль призвал к миру через согласие, сказав:

Я только рискну сказать, что, как мне кажется, существует очень реальная опасность слишком долгого дрейфа. Я считаю, что лучший шанс предотвратить войну — это довести дело до конца и прийти к соглашению с Советским правительством, пока не стало слишком поздно. Это означало бы, что западные демократии, которые, конечно, должны стремиться к единству между собой при первой же возможности, взяли бы на себя инициативу в обращении к Советскому правительству с просьбой об урегулировании.

Бесполезно рассуждать или спорить с коммунистами. Однако с ними можно иметь дело на справедливой, реалистичной основе, и, по моему опыту, они будут выполнять свои сделки до тех пор, пока это в их интересах, что в данном серьезном вопросе может занять много времени, как только все будет улажено….

Есть очень серьезные опасности — это все, что я собираюсь сказать сегодня, — в том, чтобы позволить всему идти своим чередом, пока что-то не произойдет, и оно не уйдет, внезапно, из-под вашего контроля.

Учитывая все факты, я считаю правильным сказать сегодня, что наилучший шанс избежать войны заключается в том, чтобы, в согласии со всеми западными демократиями, довести дело до конца с Советским правительством и путем официальных дипломатических процессов, со всей их конфиденциальностью и серьезностью, прийти к прочному соглашению. Если бы такое урегулирование было достигнуто, оно, несомненно, отвечало бы интересам всех. Однако даже этот метод, должен сказать, не гарантирует, что не начнется война. Но я считаю, что он даст наилучший шанс выйти из нее живыми.

Content

Ганс Моргентау
Система международных отношений. Нации в борьбе за власть

Международная политика: двойной подход

Понимание проблемы международного мира

Международная политика как борьба за власть

Политическая власть

Борьба за власть: Политика статус-кво

Политика между народами

Борьба за власть. Империализм

Критика этих теорий

Различные типы империализма

Три побуждения к империализму

Три цели империализма

Три метода империализма

Как обнаружить империалистическую политику и противостоять ей

Умиротворение

Страх

Пять трудностей проблемы

Политика между народами

Империализм

Политика престижа

Дипломатический церемониал

Демонстрация военной кузницы

Две цели политики престижа

Два недостатка политики престижа

Политика престижа как мудрость и глупость

Идеологический элемент в международной политике

Типичные идеологии международной политики

Идеологии статус-кво

Идеологии империализма

Неоднозначные идеологии

Политика между народами

Проблема признания

Идеологический элемент в международной политике

Национальная власть

Сущность национальной власти

Истоки современного национализма

Элементы национальной власти

География

Природные ресурсы

Промышленный потенциал

Военная готовность

Население

Национальный характер

Национальный моральный дух

Качество дипломатии

Оценка национальной власти

Типичные ошибки при оценке

Постоянный характер власти

Ограничения международной власти: баланс сил

Баланс сил

Социальное равновесие

Различные методы баланса сил

Разделяй и властвуй

Компенсации

Альянсы

Структура баланса: доминирующие и зависимые системы

Структурные изменения в балансе сил

Нереальность баланса сил

Неадекватность баланса сил

Ограничения международной власти: международная мораль и мировое общественное мнение

Этика, нравы и обычаи как ограничители власти

Международная Моральность

Защита человеческой жизни в мире

Защита человеческой жизни на войне

Моральное осуждение войны

Международная мораль и тотальная война

Универсальная мораль vs националистический универсализм

Личная этика аристократического интернационала

Разрушение международной морали

Разрушение международного общества

Победа национализма над интернационализмом

Трансформация национализма

Мировое общественное мнение

Психологическое единство мира

Неоднозначность технологической унификации

Барьер национализма

Ограничения международной власти

Общий характер международного права

Законодательная функция в международном праве

Проблема кодификации

Толкование и обязательная сила

Судебная функция в международном праве

Применение международного закона: децентрализованный характер

Гарантийные обязательства

Суверенитет

Чем не является суверенитет

Как теряется суверенитет

Большинство голосов в международных организациях

Мировая политика в середине двадцатого века

Новая сила националистического универсализма

Негибкость нового баланса сил

Исчезновение колониальной границы

Потенциальные возможности двухблоковой системы

Тотальная война

Война всего населения

Войны по общей численности населения

Война против всего населения

Механизация военных действий

Сегодня никакие технологические препятствия не стоят на пути к созданию всемирной империи, если правящая нация способна сохранить свое превосходство в технологических средствах господства. Нация, обладающая монополией на атомную энергию и основные средства транспорта и связи, может завоевать мир и держать его в повиновении, если она способна сохранить эту монополию и контроль. Прежде всего, он сможет сформировать у граждан своей мировой империи однообразную покорность, образцы которой дали нам тоталитарные общества недавнего прошлого и настоящего. При условии достаточно эффективного правительства, воля к восстанию будет в лучшем случае рассеянной, и в любом случае она не будет иметь политического и военного значения. Во-вторых, любая попытка восстания встретит быструю реакцию превосходящих сил и, таким образом, будет обречена на провал с самого начала. Наконец, современные технологии позволяют распространить контроль над разумом и действиями на любой уголок земного шара, независимо от географии сословия. Тотальная механизация, тотальная война и тотальное господство

Проблема мира в середине XX века: мир через ограничение

Разоружение

Четыре проблемы разоружения

Стандарты распределения

Означает ли разоружение мир?

Безопасность

Коллективная безопасность

Реальность коллективной безопасности

Международные полицейские силы

Судебное урегулирование

Природа международных конфликтов: напряженность и споры

Мирное изменение

Международное правительство

ООН

Мировое государство

Условия внутреннего мира

Культурный подход: ЮНЕСКО

Как нам сохранить мир?

Дипломатия

Будущее дипломатии