Олег Велесов

Шлак 2.0

Глава 1

Выстроившись цепью, мы прошли через посёлок и спустились в овраг. Склоны заросли кустарником и диким виноградом, и я всё ждал, что из зарослей выскочит чересчур смелый язычник. В моём состоянии ни увернуться от него, ни убежать. Миссионеры, казалось, вообще не были озабочены подобным исходом, и их спокойствие напрягало ещё сильнее.

Я потёрся лицом о спину идущего впереди ремонтника, сгоняя комаров. Пожалуй, это первый плюс от моего незавидного положения. Второй плюс заключался в том, что шёл я последним в сцепке, это позволяло лучше держать устойчивость, вот только беспрестанные понукания и удары прикладом в спину здоровья не добавляли. Хотелось пить, от жары и обезвоживания перед глазами плыли цветные круги. Да ещё тот удар каблуком в голову… Вся ситуация выглядела до чрезвычайности знакомой. Чудаки в кожаных плащах и с разрисованными синей краской мордами схватили меня и куда-то ведут. Куда? Убиенный Рыжик назвал их людоедами. Получается, я снова дичь. Только на этот раз меня смогли поймать и теперь ведут на съедение голодным детям. Дети-людоеды! Вот это действительно дичь.

Дно оврага начало подниматься, склоны разошлись. Впереди блеснула синяя полоса. Река. Неширокая, с пологими берегами. Течение спокойное. Не останавливаясь, мы вошли в воду, глубина по колено. Я раззявил рот, хватая летящие брызги. Несколько капель попали на язык, но облегчения они не принесли. Тогда я повалился набок, увлекая за собой всю сцепку, и начал жадно хватать ртом прохладные потоки воды. Пока нас поднимали, я пил. Пил и пил. Долой любые предрассудки о загрязнённых водоёмах. Даже если в этой реке заключена вся таблица Менделеева, хрен с ним. Лучше я умру от отравления, чем от жажды.

Готфрид и здоровяк, обвешанный проводами, пинками и затрещинами поставили нас на ноги. Урса ухватила меня пальцами за кончик носа и сжала.

— Ещё одна такая выходка — и умрёшь.

От боли из глаз брызнули слёзы. Я замотал головой, вырываясь.

— Слышь, сестра Урса…

Удар в печень согнул меня пополам.

— Не смей называть меня сестрой, — зашипела девка. — Ты мясо. Мясо!

Её товарищи-миссионеры тоже зашипели:

— Мясо! Мясо! Мясо!

Я как будто оказался в яме со змеями. Когда-то давно по телевидению показывали приключенческое шоу про французский форт, и одно из заданий для участников было провести время в комнате со змеями. Смотреть на это без содрогания было невозможно, а теперь я сам попал в ту комнату.

Выбравшись на берег, мы двинулись дальше. Темп задавала Урса. Иногда она останавливалась, пропуская сцепку, потом снова выходила вперёд. Я поглядывал на неё исподлобья. Такое создание во сне увидишь и подумаешь — кошмар: лысая баба измазанная синькой. Череп обтянут тонкой кожей, острые скулы, большие глаза. Страшно. А ещё манера общения, напоминающая готскую: брат мой Готфрид, сестра моя Урса… Шапито какое-то, провинциальный театр первобытных актёров.

Но это была реальность.

На ночь мы встали в лесной ложбине. Из земли бил родник. Вода холодная, вкусная. Когда все прочие миссионеры утолили жажду, нам тоже позволили напиться. Отряд стал больше. Первоначальная численность в полтора десятка человек увеличилась вдвое. Плюс один мутант. Непонятно, когда они успели присоединиться к нам, похоже, дожидались на месте. В стороне стоял шалаш, конструкцией напоминавший чум.

К Урсе подошёл старик с таким же английским флагом во всю морду, и обнял её по-отечески.

— Как прошло? — спросил он.

— Я отдала им пробную партию. Сказали, готовы взять всё, что есть. Назначили новую встречу. Я сказала: мы придём. На обратном пути немного поохотились, — миссионерка небрежно махнула в нашу сторону.

— Я не вижу сына моего Бачиа, — проговорил старик. — И сына Сизого тоже.

— Они поднялись на Вершину.

Старик покачал головой.

— Это была неудачная охота.

— Нет, примас, смотри: мы взяли много полезных вещей. Пулемёт, два коротких ружья, инструменты. Миссия нуждается в этом.

Всё трофеи миссионеры сложили возле шалаша. Моего автомата среди них не оказалось, видимо, остался на месте боя. Меня почему-то это порадовало.

— Неудачная охота, — твёрдо повторил старик. — Если хочешь остаться в кругу приоров, ты должна научиться беречь своих братьев и сестёр. Они — главное достояние.

— На охоте умирают не только враги, — почти слово в слово воспроизвела Урса мою формулу.

— Никогда не оправдывай потери.

— Но мы привели мясо! Это будет достойная тризна.

— Она не вернёт Сизого и Бачиа, — старик покачал головой. — Я слишком рано позволил тебе стать самостоятельной. Ты не готова.

Он отошёл к шалашу, заговорил с Готфридом.

Две женщины миссионерки занялись приготовлением ужина. Они вывалили из холщёвых вещмешков заветренные куски мяса — почерневшая кожа, ступни с кривыми когтями. Остатки какой-то твари. Рыжик не придумывал, когда говорил, что сектанты жрут мутантов. Недовольная Урса присела возле женщин. Втроём они принялись счищать мясо с костей, резать на мелкие куски и бросать на разложенные прямо на земле листья лопуха. Вокруг них крутилась тварь, привлеченная запахом крови. Это был лизун, причём конкретно этот — лизун-мальчик. Рыжик предупреждал, что к ним лучше не прикасаться. Я бы и не стал. Несмотря на добродушную мордашку, это был зверь, и у него были клыки и когти. Урса пару раз шикала на него, когда он чересчур наглея пытался вытянуть кусок мяса из общей кучи. Лизун отскакивал, выжидал немного и снова подбирался ближе.

— Как пёс, — проговорил я, наблюдая за его повадками.

— Лизуны хорошие сторожа, — сказал тот ремонтник, что постарше. Я до сих пор не удосужился узнать их имена, ни молодого, ни старого, и, похоже, в этом уже не было надобности. — Когда чувствуют человека, прижимаются к земле, а если тварь, встают в стойку, — он снова вздохнул. — За километр почувствовать могут.

Миссионеры расселись на корточках вокруг импровизированного стола и начали быстро есть. Кожу, кости и ступни отдали лизуну. Я отвернулся, чтоб не видеть этого пиршества, но не мог не слышать, как хрустят хрящи на зубах твари.

Следующие несколько дней были похожи один на другой: долгий переход, короткий отдых, снова переход. Только теперь впереди шёл Готфрид. Урса нагруженная вещами понуро плелась позади меня. Крест с её груди перекочевал на грудь Готфрида, видимо, это такая эстафетная палочка: у кого она висит, тот и командир. Старик, которого Урса назвала примасом, в жизнь миссионеров не вмешивался, хотя по всем признакам выходило, что главный здесь он.

Тропинка не выглядела нахоженной, пользовались ей не часто, но всё же пользовались. Едва заметной полосой она суетливо петляла меж деревьев, порой утопая в густой траве, а порой — в лужах стоячей воды. К лицу липла паутина, пахло сыростью. Шли мы быстро, как будто удирали от погони. Может и так. Однажды показалось, что где-то позади хлопнул выстрел из охотничьего ружья. Но это мог быть небесный гром. В разрывах древесных крон я видел, как собираются тучи, и хотя дождя не было, воздух отчётливо пах влагой.

На третьи сутки ландшафт начал меняться. Стало заметно прохладней, лес прорядился. Чаще стали встречаться каменистые россыпи. Под вечер четвёртого дня мы выбрались на открытое пространство — каменистая пустыня. На горизонте поднимались рваные очертания серых скал, по земле расползлись заросли кедрового стланика.

Идти стало невмоготу. Мало того, что за всё время мне перепало лишь три листа крапивницы, теперь ещё и колючие ветви стланика цеплялись за одежду, а каменное крошево разъезжалось под подошвами ботинок. Я выдохся. И не я один. Старший ремонтник едва двигался, Готфриду пришлось ухватить шест и тянуть всю сцепку за собой.

В сумерках остановились у подножья скал, формой напоминающих пальцы. Как будто великан высунул руку из земли да так и застыл навечно. Пальцы собрались в щепоть, внутри неё мы и заночевали.

Нас развязали, и я без сил упал на землю. Сквозь навалившийся сон доносились неясные крики, смех и нервное поскуливание лизуна. Ночью я замёрз. Чтобы как-то согреться, сжался в клубок, обхватил колени руками, но теплее от этого не стало. Потом меня накрыли шерстяным одеялом, я разомлел и без сновидений проспал до рассвета.

Открыв глаза, услышал сопение. Лагерь ещё спал, только двое часовых с вилами бодрствовали. Одно из главных преимуществ пленника — тебя не заставляют ночью стоять на посту.

Я попытался сменить позу, перевернулся на другой бок и едва не закричал от ужаса. То, что спросонья я принял за одеяло, это… Твою мать, это лизун! Он прижался к моей спине, наложил сверху лапу и сопел, словно простуженный. С ним было тепло, да, но это же тварь. Тварь!

Осторожно, чтобы не потревожить его, я отодвинулся. По коже бежали мурашки. Пусть все вокруг говорят, что лизун самая добродушная тварь, всё равно страшно. Безумно страшно.

Зашуршала сухая трава, я обернулся и снова вздрогнул. Передо мной стоял примас. Тело слегка наклонено, руки сложены на животе, полы кожаного плаща безвольно повисли — вся поза сплошное смирение. Я ненароком подумал, что он медитирует или молится. Но он смотрел на меня. Спокойный равнодушный взгляд душегуба. Вся моя судьба читалась в его зрачках.

Я сглотнул. Как же повезло мне оказаться между мутантом и маньяком, хоть желание загадывай.

— Интересная пара, — проговорил примас, видимо, имея ввиду мои обнимашки с лизуном.

— Никто его не звал. Он сам припёрся, — ответил я.

Это прозвучало как оправдание, но примаса мои отношения с тварью не интересовали.

— Ты загонщик, — сказал он уверенно.

— Удивительная прозорливость. Даже не знаю, что сказать на это.

— Для мяса ты слишком дерзок.

— А ты привык, что мясо молчит и дрожит от страха?

Старик кивнул.

— Не скрою, привык. Ты тоже боишься. Хочешь выглядеть смелым, но сущность выдаёт тебя, — он закрыл глаза. — Я чувствую твой страх. И он не только за себя. Ты боишься за кого-то ещё… Женщина… Нет, две женщины. Одна совсем маленькая. Ребёнок, — он снова смотрел на меня. — В Загоне у тебя осталась семья? Впрочем, не отвечай, это не важно, твою судьбу это не изменит.

Я почувствовал холодок. В экстрасенсорику я никогда не верил, не поверил и сейчас. Холод появился потому что последние дни совсем не думал о Данаре и Кире. Как будто забыл о них, поглощённый собственной участью, а этот старый пёс так неожиданно напомнил.

Меня разобрала злость.

— Если нельзя изменить, к чему тогда разыгрывать из себя мессию? Священник в кожаном пальто! Что ты там надумал на мой счёт? Превратить в тварь и сожрать? Ну жри, людоед. Надеюсь, подавишься!

Старикан и бровью не повёл.

— Мы не настолько сильно деградировали, чтобы питаться человечиной. О нас ходят разные слухи, что-то из них правда, что-то нет, но однозначно могу сказать — мы не людоеды. Хотя, поверь мне, мясо человека ничем не отличается от мяса животного или изменённого. Оно такое же красное. Ты будешь удивлён, но в истории человечества каннибализм занимает довольно высокое место. Ты вышел из-под станка, так? Вижу, не отвечай. Большинство моих детей родились здесь. Программа советской общеобразовательной школы им не знакома. А ты должен был учить историю, и наверняка знаешь, что людоедством не чурались многие, например, французы при отступлении от Москвы, или крестоносцы после осады Маарры. Тем же занимались поляки и литовцы в осаждённом Кремле. Примеров много, ибо голод не тётка. Я уже не говорю о лекарствах и прочем. Но мы, повторюсь, не людоеды. А изменённый уже не человек, его мясо не является запретным. Крапивница даёт всё, что человеку необходимо, но хочется разнообразия.

Из этих рассуждений я сделал один вывод: старик сам когда-то вышел из-под станка. Случилось это давно, возможно, до Разворота, иначе его знания опирались бы не на советскую школу, а на что-то другое. И он такой же загонщик, как и я, но моим другом от этого не становился.

— Молодец, поплакался. Дальше что?

— К вечеру мы доберёмся до миссии, и ваша судьба будет решена. Ты не глуп, должен понимать, что ресурсов для содержания лишних ртов, у нас нет, поэтому исход один — трансформация. Эти двое, — он кивнул на спящих ремонтников, — мне не интересны. Ты другой. Ты можешь стать одним из нас.

— Людоедом и миссионером, и жить в миссии? — скривился я. — И поклоняться мессии.

— Я примас, первый среди равных, глава миссии, и на роль Мессии[1] не претендую. Я всего лишь скромный его предвестник. Предтеча. Но ты, если пожелаешь, можешь попытаться им стать.

— С чего вдруг такое расположение?

Старик достал мой планшет.

— Прочитал последнее сообщение. Раздел «Личное». Если бы ты тоже его прочитал, то сидел бы сейчас не на холодном камне, а в жилом блоке.

Я заёрзал. Личное сообщение мог отправить только Гук. Больше ни с кем в Загоне у меня не было настолько дружеских отношений, чтобы заводить переписку.

— И что там пишут?

— Подумай над моим предложением, — старик убрал планшет в карман. — У тебя есть время до вечера.

А что тут думать? Меня поставили перед выбором: стать миссионером с их уродливой идеологемой общественного питания, либо самому послужить сектантам в качестве пищевого продукта. Хочу ли я быть съеденным? Однозначно, нет. Так что выбор напрашивается сам собой. В конце концов, меня не Родину предать заставляют и не военную тайну выпытывают. Можно прикинуться овечкой, стать одним из них, а потом сбежать. Это единственный способ вернуть себе свободу.

Хотя, становиться поедателем тварей… Сложно, сложно. Очень сложно. Что бы в этой ситуации выбрал Гук?

Пока я сидел и думал, лагерь проснулся окончательно. Быстро поднялись, собрали вещи. Привязывать нас к жердине не стали, бежать было некуда. Кругом камни, холмы, стланик, да и сил, честно говоря, оставалось чуть. На горизонте всё так же вздымались скалы. Где-то там должна находиться миссия.

Шли весь день не останавливаясь. Скалы придвинулись вплотную, стланик, цепляясь за выступы, поднимался до вершин, образуя сплошной зелёный ковёр. Кто-то из сектантов назвал горы Кедровыми. Название вполне подходящее, да и место для миссии удобное. В горах всегда можно найти уютную долину с источником чистой воды и парой пещер. И с охраной никаких проблем. Если поставить на вершинах наблюдателей, то все подходы будут как на ладони, а добавить к наблюдателям лизунов, так вообще никто мимо не прошмыгнёт.

Скалы встали перед нами сплошной стеной. Ни намёка на трещину или ущелье, но миссионеры уверенно шли вперед, как будто собирались лбами прошибить себе путь в камнях. Однако подойдя вплотную, я разглядел узкий проход. Дыра-в-Стене. Он наполовину был прикрыт стлаником, и обнаружить его со стороны было почти невозможно.

Внутри прохода поселились вечная полутьма и сырость. Под ногами камни, я отбил ноги, запинаясь о них. Они как будто специально были разбросаны, чтобы замедлить движение незваных гостей, пока хозяева готовятся к встрече. Да и на счёт наблюдателей мысль оказалась верная. Высота скал составляла в среднем метров пятнадцать, и я увидел наверху силуэт человека с винтовкой.

Ширина прохода составляла около двух метров. Я развёл руки и коснулся противоположных стен кончиками пальцев. Стены холодные, влажные, без выступов. Проход мог появится благодаря землетрясению. Скала треснула при сильном толчке. Значит ли это, что она может сойтись, если землетрясение повториться?

Вскоре тропа начала забирать вверх, и мы вышли на каменистое плато. Первое, что я увидел, ствол пулемёта. Нормальное такое дуло калибра двенадцать и семь. Из скальных обломков напротив выхода был сооружён блокпост. Удобная позиция. Одного пулемёта вполне достаточно, чтобы простреливать тропу на всём её протяжении и сдерживать целую армию врагов, превращая для них этот проход в Фермопилы.

За пулемётом сидели двое в плащах. Оба вышли к примасу под благословение. Тот очертил над ними нечто-то вроде креста на католический манер и позволил поцеловать руку. Какие нежности.

За блокпостом находилась долина, похожая на кратер потухшего вулкана. Видел я картинки в интернете. Но уж слишком не идеальная форма, хотя в середине имелось озеро, судя по купающимся, тёплое. С одной стороны берег примыкал к отвесной скале, а с другой к песчаному пляжу. Между пляжем и горной грядой была открытая площадка величиной с футбольное поле. По центру стояли полукругом десять одинаковых почерневших от времени столбов. К трём были прикованы… Я бы хотел сказать, что люди, но нет. Они больше напоминали мутантов на различных стадиях трансформации. На ферме я видел подобные создания в камерах. Оказывается, миссионеры тоже выращивают тварей.

Встречать нас вышла вся миссия. В основном молодёжь и дети. Не все бритые под ноль, и никого с синими лицами. Дети начали тыкать пальцами и шипеть:

— Мясо! Мясо! Мясо!

Взрослые вели себя сдержанней, но по взглядам не сложно было догадаться, что и для них мы не более чем уготованные к закланию агнцы.

Возле столбов нас поставили на колени. Зазвенело железо. Двое из прикованных оживились, один рванул вперёд. Длина цепи позволила ему сделать три шага и натянулась. Тварь резанула воздух ножами, захрипела. Это уже был почти готовый багет. Ярость в глазах, резкость в движениях. От силы сутки — и можно качать кровь. Второй больше походил на язычника, третий тоже, однако в нём ещё оставалось человеческое. Он сидел, привалившись к столбу. Голое тело покрыто язвами, из открытых ран текла мутная сукровица. Суставы казались неестественно вывороченными, мышцы под кожей свивались в узлы, и только лицо оставалось человеческим. Женским. Совсем недавно это была женщина. Она смотрела на меня, и её взгляд пугал сильнее, чем шипение детей-людоедов.

Примас поднял руку, очертил миссионеров крестом.

— Благодарение поднимающимся на Вершину! Да прибудут они в вечной власти Великого Невидимого во избежание грядущих испытаний. Амен!

Сектанты дружно воздели руки, заколыхали ими как деревья листьями и проговорили в ответ:

— Примас, дай силу идущим на Вершину!

— Сила с вами.

Вперёд вышел молодой мужчина.

— Что прикажешь, отец?

— Приступай к инициации, Андрес, — примас указал на старшего ремонтника. — Начни с него.

Ремонтник попятился, Готфрид и Урса схватили его за руки, подвели к соседнему столбу. Андрес вынул нож, срезал с него одежду, разул. И обувь, и тряпьё тут же унесли. Андрес застегнул на шее ремонтника широкий ошейник, закрепил цепь. Всё это сопровождалось молитвенным гулом, от которого по коже бежала дрожь. Багет захрипел, пытаясь дотянуться до нового узника, но длинна цепи была рассчитана так, чтобы инициированные при всём желании не могли поранить друг друга.

То же самое проделали с молодым ремонтником. Я ждал, что сейчас и меня отведут к столбу, но примас жестом остановил Урсу, двинувшуюся ко мне. Девка злобно оскалилась и отошла в сторону.

Появились две старухи с венчиками крапивницы в руках. Миссионеры подались назад, нацепили на лица тканевые повязки. Отчётливо запахло гвоздикой. Я стащил с головы бандану, прикрыл нос и рот.

Примас снова начал чертить в воздухе кресты и затянул:

— Великий Невидимый, позволь узреть твою силу. Втяни в себя сих заблудших и изрыгни обратно наказанием божиим. Пусть облик их предстанет пред нами во всём своём нечестивом невежестве. Лиши их разума, но надели драгоценными каплями могущества своего, на славу тебе и на веру нам…

Пока он читал молитву, старухи попеременно хлестали венчиками лица ремонтников. Младший отворачивался, пытался задержать дыхание, но его заставили вдохнуть пыльцу. Старший не сопротивлялся, покорно принял свою порцию крапивницы и опустился на корточки.

Ни примас, ни старухи маски не надевали. Заразиться никто из них не боялся. Значит, все трое грантоеды. Внутри они уже твари, пыльца им не опасна. Теперь понятно, почему я почувствовал в старике маньяка.

Примас наклонился ко мне и спросил, заглядывая в глаза:

— Ну что, Дон, хочешь встать у столба? Свободные места есть.

Я сглотнул.

— Дайте воды.

— Воды ему дайте, — велел примас и похлопал меня по плечу. — А потом проводите в келью послушников.

Глава 2

В душе родилось тягучее ощущение, как будто вляпался во что-то грязное. И дело не в прикованных к столбам ремонтниках, плевать, я и не знаю их толком. Но чувство вины всё равно давило на совесть. Я мог выбрать столб, и стоял бы сейчас возле него голый, жалкий и честный…

Но мне нужно выжить. Любым способом.

И вернуться в Загон.

Надо понять, кто они есть — миссионеры. Чем дышат, о чём думают. В чём смысл их существования? Молятся какому-то Великому Невидимому. Однозначно секта. А примас — глава. Я должен завоевать его доверие. Пусть он и предложил мне присоединиться, но доверия во взгляде нет. Нужно проникнуться его учением, самому поверить в Великого Невидимого, выучить молитвы, и потихонечку, полегонечку искать подходы к его детям. К Урсе, к Андресу. Хотя Урса слишком яростная. Фанатка. Андрес выглядит мягче и, судя по всему, у него высокое положение в местной элитке, иначе бы примас не доверил ему обряд инициации, или как там они обозвали процедуру превращения человека в тварь…

Брат Готфрид — могу я теперь называть его братом? — протянул баклагу с водой, и я долго пил, наслаждаясь каждым глотком. Потом меня отвели в келью.

Келья — громко сказано. Пещера, вырубленная в скале. Рядом были другие пещеры, что в них находилось — не знаю, но та, в которую отвели меня, походила на склеп. Тёмная, тридцать шагов в длину, десять в ширину. В центре кострище, обложенное камнями, вокруг лежанки из тряпья и сухой травы. На стене две полки, одна с книгами, на другой грубый глиняный горшок и несколько таких же грубых пиал. Жили здесь подростки, из взрослых только трое. Все не стриженные. В глаза бросилось сильное расовое различие. Во время инициализации я как-то не обращал на это внимания, а сейчас заметил. Большая часть послушников и миссионеров имели азиатскую или арабскую внешность. Это что, примас рекрутирует своих последователей из жителей Османской конгломерации?

Моему появлению никто не обрадовался. Когда легли спать, я подслушал, как один подросток говорит другому, что мяса им теперь достанется меньше. Мясом мог быть я. После трансформации тварь убивают, сушат и съедают. Их расстроило то, что теперь на одну тварь будет меньше.

Ничего, листья пожуёте.

Я лёг в дальнем углу, никаких лежанок в нём не предусматривалось, зато и соседей не было тоже, не нужно слушать чужое злобное шипение. Сунул под голову кулак — и как в яму провалился. Очнулся, когда воздух за пределами пещеры достиг рассветной прозрачности. Сквозь открытый проём кельи проступали очертания столбов и прикованных к ним тварей.

А напротив снова сидел примас.

Меня передёрнуло.

— Твою мать… Что за дурная привычка? Старик… ты можешь не приходить ко мне по ночам?

Он сидел в той же позе, что и прошлым утром, только на этот раз прутиком чертил какие-то линии на полу.

— Тебе не стоит бояться, Дон. Успокойся. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — он говорил тихо и очень медленно, растягивая и как бы пробуя слова на вкус. Эдакий Каа во время охоты. — Тебе кажется, что ты предал свою сущность, что ты отказался от светлого и переметнулся к тёмному. Но этот мир не вселенная из Звёздных войн, а ты не юный Скайуокер. Здесь не существует тёмных и светлых сторон. Великого Невидимого цвета не волнуют.

Я кашлянул.

— В Загоне за такие слова на принудиловку отправляют.

— Загон — логовище безбожников, никто из них не достоин права называться миссионером и нести идеи миссии в мир.

— Я вообще-то загонщик, забыл?

— У тебя есть возможность исправиться. Я верю в тебя. Впрочем, если я ошибаюсь, то посвящение исправит мою ошибку.

— Посвящение?

— Ты же не думаешь, что вот так запросто сможешь войти в круг избранных? Чтобы стать миссионером, необходимо преодолеть особые испытания.

— Дай угадаю: побрить голову, убить тварь и съесть друга?

— Не ёрничай!

Прутик, которым старик только что расчерчивал пол, уткнулся мне в лоб. Не больно. Но старик мог ткнуть в глаз, а я даже не успел среагировать, настолько быстро он это сделал.

— Запомни: в Загоне не любят лентяев, в миссии не любят праздность. Я помогу тебе подготовиться. Это не просто, но в конце ты либо умрёшь, либо станешь таким, как мы.

— Лысым людоедом?

Прутик хлестнул меня по губам. Я вскрикнул. На этот раз было больно. Я отпрянул, а старик навис надо мной.

— Дело послушника молчать, слушать и выполнять всё, что ему скажут! Иначе он займёт место у столба.

Я напрягся. Желание врезать этому лысому отморозку переваливало через край. Все былые убеждения о том, что с человеком можно договориться, канули в лету. Нужно бить, и желательно первым, и уж совсем желательно — из автомата. По-иному не выжить. Но этот старик, несмотря на возраст, сильнее меня и быстрее. Радужка вокруг зрачков отдавала серебром, значит, он под нанограндами. Я не справлюсь с ним.

Я сделал глубокий вдох, успокаивая нервы, а когда примас ушёл, снова лёг и попытался уснуть. Хотя какой тут сон…

Зашевелились подростки у кострища. Уже давно никто не спал, наверняка, прислушивались к нашему разговору. Я поймал несколько косых взглядов. Кто-то даже прошипел обидное: мясо! Завидовали, что примас пришёл ко мне или злились, что я не слишком почтительно разговаривал с ним.

Пацан, который вчера скорбел о недополученной пайке, вышел из пещеры и через несколько минут вернулся с листьями крапивницы. Каждому вручил по одному. Мне швырнул под ноги. Я поднял, сдул налипшую пыль. Лист не самый большой, края завяли и местами засохли. Но это в любом случае еда. Хорошо, что мясо есть не заставляют, а то неизвестно, чем оно занималось полчаса назад.

После завтрака вышли на общую молитву. Примас встал спиной к столбам, сложил смиренно руки на животе. Вся поза — покорность. Миссионеры склонили головы, примас заговорил тихо:

— Сущий Свет во едино, да будет с нами…

Миссионеры повторили за ним хором:

— Сущий Свет во едино, да будет с нами!

— Сущий Бог во едино, да будет с нами… Имя Богу нашему — Великий Невидимый, да будет оно в нас… Узрим Сущность его, ибо она в нём…

Багет звенел цепью и тянулся ножами к примасу. Один раз дотянулся. Ножи полоснули по плащу, оцарапав его. Старик резко обернулся, ухватил багета за запястье и тыльной стороной ладони ударил тварь в подбородок. Всё было проделано резко, я едва заметил начало движения. Примас двигался с такой скоростью, что я невольно охнул, а багет оглушённый упал и до конца молитвы не пытался подняться. Мне показалось, он смущён. Что-то человеческое в нём ещё оставалось.

После молитвы миссия занялась повседневными делами. Часть сектантов, вооружившись вилами и тесаками, покинула лагерь. С ними ушли многие послушники. Я остался на площадке. Никаких приказов не поступало. Несколько миссионеров во главе с Андресом занимались рукопашным боем на пляже.

Я повернулся к ремонтникам. Молодой смотрел на меня с ненавистью.

— Чтоб ты сдох, шлак!

Пожилой вздохнул.

— Дон, не слушай его, ты поступил правильно. Если выберешься отсюда, найди Кума, расскажи, что случилось.

— Расскажу.

— Спасибо.

Он опустил голову, а молодой заплакал. Мутация ещё не коснулась их, для этого требовалось время. Пройдёт два-три дня прежде чем кожа поменяет цвет и покроется язвами. А потом начнётся трансформация костей. Наиболее мучительный процесс. Полуженщина, полуязычник сейчас как раз демонстрировала это. Ещё вчера она смотрела более-менее осмысленно, а сегодня могла только лежать и корчиться. Лицо полностью почернело. Меня потянуло к ней. Захотелось подойти ближе, рассмотреть внимательней. Я сделал шаг…

— Не советую, — прозвучал за спиной голос примаса.

— Почему?

— Нападёт.

Несколько секунд я стоял в нерешительности: делать следующий шаг или нет?

— Она едва шевелится.

— Тварь всегда тварь. Любой человек для неё враг, которого необходимо уничтожить. Это отрицание того, что когда-то она сама являлась человеком. А слабость — показное. Сила в ней уже другая. Организм начал вырабатывать наногранды, физические возможности увеличились.

— Откуда такие выводы?

— Можешь спросить у неё сам.

— Она ещё говорит?

— Разумеется. Сознание остаётся человеческим, несмотря на внешние изменения, и борется с новым восприятием окружающего мира до конца, до той секунды, пока злоба окончательно не победит разум. Спроси её о чём-нибудь, ты убедишься в этом. Я часто с ними говорю.

Тварь, слушая наш разговор, приподняла голову.

— Эй, ты действительно нас понимаешь?

Я сделал второй шаг. Тварь рванула с места, растопырила пальцы, но не дотянулась, примас успел отдёрнуть меня назад. Тварь завыла в бессилии.

— Нена… на… вижу…

Я выдохнул. Говорила она плохо, как будто рот забит чем-то, видимо, начинал формироваться язык, меж губ высовывался бледный кончик.

Примас смотрел на меня с усмешкой.

— Убедился?

— Зачем вы их выращиваете?

— Изменённые держаться вокруг городов и полей крапивницы, в наши места забредают редко. Но они — часть ритуала посвящения послушника в миссионеры. Чтобы стать полноценным членом миссии, послушник должен убить изменённого в поединке, вооружённый только ножом или вилами. Поймать изменённого живьём трудно, приходится идти на компромисс. И опять же, вопрос питания. Да и нанограндам мы не чужды, если ты понимаешь о чём я.

— Понимаю. Доводилось слышать.

— А пробовать?

— Нет.

— В таком случае, не понимаешь. Без нанограндов в этом мире выжить сложно, если вообще возможно. Они нужны всем, и мы не исключение, поэтому добываем их всеми возможными способами, в том числе и таким, — примас хмыкнул, кивком головы указывая на пленников.

— Куда не кинь, всюду клин. В Загоне ферма, у вас столбы…

— В Прихожей стойла, в Османской конгломерации конвейер, — продолжил примас. — Люди в этом мире самый ценный товар. Здесь правят наногранды, всем валютам валюта и единственный ресурс, поставляемый на Землю. Это единственный препарат, способный вылечить любую болезнь и продлить молодость. Людей отлавливают, поставляют через станки, превращают в монстров, выкачивают из них кровь. Ты называешь нас людоедами, но мы не более чем винтик в той машине, которая хавает people тысячами. Твой Загон намного кровожаднее нас, я уже не говорю о конгломерации и Водоразделе.

Примас сильно преувеличивал. Был я в яме и видел, сколько там тварей. Явно не тысячи. От силы пара сотен. Это, конечно, не оправдывает Контору, никого не оправдывает, но Контора трансформирует преступников и безнадёжно больных, пробуя построить свою цивилизацию по традиционным правилам, а этот миссионер приковывает к столбу любого, кого может поймать. Мразь лицемерная…

Но говорить об этом вслух я не стал. Не то положение. А свободных столбов на площадке хватает.

— Я тоже должен убить тварь?

Старик кивнул.

— И когда?

— Сначала докажи свою преданность миссии. Я должен быть уверен, что ты готов стать одним из нас. Некоторые ходят послушниками по нескольку лет.

Несколько лет… Нет, такой распорядок меня не устраивает. Мне необходимо вернуться в Загон как можно быстрее. Если для этого нужно стать миссионером, я им стану, если нужно кого-то убить — убью. Я удавлю этого старика голыми руками, устрою новое землетрясение, поверю в Великого Невидимого…

— Пойдём, — позвал меня примас.

Он отвёл меня к озеру. У кромки воды стоял Андрес, двое миссионеров обступили его. Один поднял вилы над плечом, готовясь метнуть их, второй поигрывал ножом, перебрасывая его из одной ладони в другую. Андрес не заморачивался тактикой, он даже не смотрел на противников, просто стоял и ждал. Когда миссионеры придвинулись вплотную, он развёл руки, словно готовясь обнять обоих, и медленно выдохнул. В конце выдоха первый миссионер ударил вилами. Удар был нацелен в грудь — сильный и быстрый. Андрес едва заметным поворотом плеч и бёдер ушёл в сторону, ухватил вилы за оскепище, перехватил собрата за руку и швырнул в озеро. Мгновенье спустя туда же отправился второй. Андрес сделал короткий шаг ему навстречу, обхватил лицо пальцами и коротким рывком придал телу нужное направление.

Весь поединок занял секунд пять. Примас посмотрел на меня с превосходством, дескать, вот на что способны мои ученики. Но на меня этот театр впечатления не произвёл.

— А против ружья он так сможет? — спросил я.

Братьев-миссионеров Бачиа и Сизого мы с Рыжиком положили не имея никакой боевой подготовки. Их убиенные тушки должно быть уже доели твари. Но я снова побоялся сказать лишнего. Не буди лихо пока оно тихо.

— Ружьё не всегда может оказаться под рукой, — назидательно проговорил примас. — Или могут закончиться боеприпасы. Что ты тогда будешь делать?

Да, с этой стороны он прав, и шоу Мозгоклюя это доказывает. А с навыками, которые продемонстрировал Андрес, есть шанс как минимум отбиться от пары назойливых язычников. А то и от багета.

— Не поспоришь. А я смогу так же?

Примас жестом подозвал Андреса и кивнул на меня:

— Сын мой, прими под свою руку этого послушника. Постарайся вылепить из него достойного последователя Великого Невидимого.

— Как скажешь, отец.

Примас благословил его и направился в сторону пещер, а миссионер повернулся ко мне. Лет тридцать, как и я, но ниже на полголовы и уже в плечах. Костяшки на пальцах сбиты и превратились в сплошные мозоли. Смуглый, но это от постоянного нахождения на солнце, хотя в чертах лица присутствовало что-то азиатское, как и у многих в миссии. На голой груди несколько шрамов, один достаточно глубокий, не иначе багет постарался. Взгляд жёсткий, бойцовский; под этим взглядом я почувствовал себя слабым.

— Единоборствами заниматься доводилось? — спросил он.

— Нет.

— Жаль. Было бы проще. Что предпочитаешь: вилы или нож?

— А в чём разница?

— Вилы длиннее.

— Сам мерил?

— Язык у тебя злой, но примасу ты нравишься, не хочу его расстраивать, а то бы сломал тебе пару рёбер.

— Что ж вам мои рёбра покоя не дают?

— Уже ломали?

Мы оба засмеялись, и это послужило катализатором. Я почувствовал уважение к этому миссионеру. Он, конечно, не друг, но уже и не враг.

Андрес взял вилы, сделал несколько показательных разворотов, демонстрируя их боевую суть.

— Объясняю разницу, — он ничуть не задохнулся, дышал легко и ровно. — Не смейся, но вилы действительно длиннее, и имеют два зуба. Наш оружейник делает их из пальцев багета, поэтому они легко пробивают шкуру любого изменённого. С таким оружием легче получить первичные навыки, а новичок чувствует себя спокойно и уверенно. Однако не все из них доживают до той поры, когда начинают понимать, что длина не является преимуществом, а самоуверенность — первый шаг к поражению. А вот нож учит точно рассчитывать каждый удар, и надеяться не только на него, но и на себя. Кроме того, у него есть ещё одно неоспоримое достоинство: при необходимости его легко спрятать. Что выберешь?

— А примас чем пользуется?

— Ножом.

— Тогда и я ножом.

— Правильный выбор. Пойдем, подберём тебе оружие.

Андрес отвёл меня в местный арсенал. Такая же пещера, как остальные. У входа под набольшим навесом стоял верстак, над ним склонился тучный мужчина в шортах, и вытачивал напильником заготовку ножа. Сильно пахло хвоей и ещё чем-то пряным.

Гвоздикой!

Я отпрянул назад, прикрывая ладонью рот и нос.

— Реакция верная, — похлопал меня по плечу Андрес. — Но бояться нечего, здесь чистой пыльцы нет. Так пахнет клей. Брат Гудвин, — он кивком указал на толстяка, — использует его для сварки деталей. Брат, покажи свою работу.

Толстяк посмотрел на нас сквозь сильный прищур, вытер руки ветошью и пробасил:

— Вечно ты не ко времени, приор Андрес… Ладно, идёмте.

Он провёл нас вглубь кельи. Вдоль стены стояли стойки с оружием: калаши, ружья, винтовки Мосина, ППШ. В специально вырубленных горизонтальных нишах лежали магазины, вскрытые цинки, инструменты, детали, патроны россыпью. Среди хлама я увидел несколько ножей. Гудвин выбрал один, вынул из ножен и повертел в пальцах.

— Этот тебе подойдёт. Ты крупный, пальцы длинные, в самый раз будет. Лезвие двадцать четыре сантиметра, ширина пять, обоюдоострый, так что можешь хоть колоть, хоть рубить, хоть вспарывать. Слышал про Самсонова[3]? Вот это мастер был. Я, конечно, по-евойному не умею, но стараюсь, а уж формой очень похоже. Любого изменённого завалишь, если знать, куда бить, а уж человека и вовсе пополам разрубишь. И балансировка — глянь…

Он положил нож рукоятью на указательный палец, и нож застыл.

— Не смотри, что нож такой большой, середина тяжести у крестовины. Это потому что лезвие не стальное.

— Деревянное что ли? — усмехнулся я.

— Башка у тебя деревянная. Это не железо, — он постучал полотном по металлической оковке ножен. — Пластины язычника. Соединяю их по несколько штук и склеиваю. Чуял гвоздику? Вот. Пыльца, кедровая смола, рыбий жир, ещё кое-что. Клей получается, ничем не отдерёшь, только напильником доработать, как в анекдоте. Ха-ха!

Он сделал несколько пассов. Нож запорхал в руке как бабочка в полёте. Потом подкинул ветошь и подставил под неё лезвие. Ветошь распалась на две части.

— Понял как? Ни одна шкура не устоит. И за лезвие не хватайся, без пальцев останешься. Много у нас тут таких порезанных ходит. Ха-ха!

Толстяк вернул нож в ножны и протянул мне.

— Пользуйся, коли уж одним из нас становишься. А заслужишь, так примас его тебе насовсем отдаст.

Из кельи брата Гудвина мы вернулись на берег. Андрес взял мой нож, подкинул, перебросил из руки в руку.

— В Загоне за такой нож пятьсот карат дают. А уж за триста с руками оторвут. — Андрес замолчал, позволяя мне прочувствовать величину суммы. — Только мы ими не торгуем. Чтобы изготовить его, у брата Гудвина уходит несколько месяцев. Но оно того стоит. Нет ничего острее пластин язычника, как что лезвие даже точить не придётся. Но Гудвин прав, с ним нужно осторожно. Пальцы, не отрежешь, для этого постараться надо, но пораниться не сложно. Я тебя научу, как правильно с ним обращаться.

Глава 3

В миссии проживало около трёхсот человек, и как в Загоне, они делились по статусу. На вершине примас: царь, бог, вождь и президент в едином лице. Одним словом — Контора. Я пробовал узнать его имя, не получилось. В ответ люди лишь пожимали плечами: либо не знали, либо не хотели говорить. Дальше следовали приоры: Андрес, Урса и Готфрид. Все трое ненавидели друг друга и по возможности старались подставить. Примас к месту и не к месту любил повторять, что устал, что пора на Вершину, и кто-то из троицы должен занять его место. Вот они и бодались. Однако хитрый старик никуда подниматься не спешил, странно, что они этого не понимали и продолжали цапаться, а ему доставляло удовольствие следить за их вознёй.

Ниже по статусу стояли рядовые миссионеры. Большую часть времени они проводили в бесконечных изматывающих тренировка. Не миссия, а военный лагерь. Ежедневно небольшие группы по пять-шесть человек уходили на восток к поселениям Османской конгломерации или на запад к Водоразделу. Их цели и задачи носили, скорее всего, разведывательный характер, но иногда они возвращались как побитые собаки, а одна группа не вернулась вовсе. По этому поводу вся миссия собралась на плацу, примас собственноручно завалил багета, и его съели сырым, в молитвах и слезах.

Послушникам мяса не досталось. При всём внешнем равноправии, они являлись самой бесправной и угнетаемой частью населения. По сути, рабы, молодые мальчишки и девчонки, большинство азиатской внешности. На их долю выпадала вся внутренняя работа, а если оставалось время, то Готфрид проводил с ними занятия по физической подготовке. Занятия проходили жёстко, с кровью и выбитыми зубами. Я смотрел на них со стороны и понимал, что в схватке один на один противостоять натасканному миссионеру сможет не каждый, разве что Мёрзлый с его штурмовиками, или Гук, или тот колченогий шлак Костыль, отправивший меня под нары в первый день пребывания в Загоне.

Дважды в неделю послушники отправлялись за крапивницей. Уходили с утра, возвращались в сумерках с мешками забитыми листьями, измотанные и злые. Меня к работам не привлекали. Примас велел Андресу готовить посвящение, и мы целыми днями занимались рукопашным и ножевым боем. Это вызывало ропот моих собратьев по келье, но открыто никто не выступал, только косились и шептались. За оспаривание решения примаса могло последовать серьёзное наказание. Одного из ослушников однажды подвесили вниз головой возле кельи старика, и каждый миссионер счёл своим долгом подойти и плюнуть в него.

В прошлом я никогда не отличался страстью к физическим нагрузкам. В детстве занимался лыжами, потом хоккеем. В юности, чтобы нравится девочкам, тягал железо, нарастил кое-какую массу на руках и кубики на прессе. Но всё это напускное; кубики уже давно заросли жиром, и теперь Андрес сгонял с меня этот жир. Я бегал, плавал, боксировал, боролся. Для отработки приёмов Андрес привлекал послушников, заставляя меня разбрасывать их по пляжу. Разница в возрасте сказывалась, разумеется, в мою пользу; я ощущал, что день ото дня становлюсь сильнее, быстрее, даже Андрес удивлённо поджимал губы. Когда дело доходило до ножей, чаще всего мы использовали деревянные заготовки, и лишь при отработке ударов на чучеле брали боевые.

— Удар должен быть коротким и смертельным, — говорил приор. — Часто бывает так, что на второй удар попросту не остаётся времени.

Он показывал основные точки, артерии, сухожилия, поражая которые можно обездвижить противника или убить. Не скажу, что мне это нравилось, особенно на первых порах, но постепенно я втянулся и начал чувствовать интерес. Единственное, что мешало, острая тоска по семье. Вечерами, укладываясь спать в своём углу в келье, я вспоминал лицо Данары, цепкие пальчики Киры. Страх за их судьбу сжимал сердце.

Кормить стали лучше. Теперь мне давали по два листа крапивницы и горсть кедровых орехов — еда, от которой желудку становилось невесело. Уже через неделю я не хотел на неё смотреть, но другого всё равно не было, и если бы сейчас мне предложили кусок мяса, я бы не стал выяснять его происхождение. Хочешь, не хочешь, а научишься жрать и тварей, и гусениц, и змей.

На змей мы ходили охотиться в пустошь. Андрес демонстрируя то ли смелость, то ли глупость дразнил змею, и когда та набрасывалась, резким ударом срубал ей голову. Потом сдирал кожу и, соорудив из стланика костерок, обжаривал на углях. После сплошной крапивницы это казалось сказочным яством. Соли бы ещё немного. Но змеи попадались редко, за долгие годы существования миссии их ряды в этих краях успели здорово проредить. Я видел послушников, выходивших за стены в пустошь и бродивших меж каменных нагромождений в тухлой надежде раздобыть к ужину что-нибудь ползуче-шипящее, но чаще всего им приходилось возвращаться голодными.

Во время очередного выхода Андрес сделал неопределённый жест в сторону горизонта и сказал:

— Иди.

— Куда?

— Куда хочешь.

Я хотел в Загон, но в словах Андреса чувствовался подвох. Он проверял меня или хотел в чём-то убедиться. Несколько минут я молча разглядывал стланик под ногами, как богатырь на распутье, только здесь куда не поверни, всюду смерть. В южном направлении тянулась каменистая пустыня без капли воды, между собой миссионеры называли её Кедровая пустошь. Безжизненное и безграничное пространство. На востоке и юго-востоке находились пограничные селения Османской конгломерации и бесконечные поля крапивницы. Со слов Андреса отношения между миссионерами и османами были более чем натянутые. В лучшем случае там меня могла ждать смерть, в худшем — конвейер, то бишь столб в понимании миссионеров.

С севера сплошные горы. Брат Гудвин однажды обмолвился, что перейти их ещё никто не смог, а кто пытался — не вернулись, так что тоже не вариант. А если направиться в Загон, боюсь, миссионеры меня не поймут. За одну только попытку сбежать поставят к столбу и сунут к носу венчик крапивницы.

В общем, куда ни пойдёшь, везде либо смерть, либо трансформация. Так чего Андрес хочет услышать от меня? Что миссия — центр местной вселенной, и лучше её ничего нет в целом мире?

— Некуда мне идти. Мой дом здесь.

Андрес промолчал, как будто ни о чём и не спрашивал, стал показывать, как вырваться из удушающего захвата, но было заметно, что ответ ему понравился.

Вернувшись в миссию, я до темноты плескался в озере. В самом глубоком месте уровень воды едва доходил до подбородка. Дно песчаное, вода прозрачная, чистая, но безвкусная. И ни рыбы, ни растений, похоже, ультрапресная. Говорят, такая обладает хорошими целебными свойствами. От постоянных тренировок моё тело покрылось синяками и ссадинами, и вода приносила облегчение.

Я доплыл до противоположного берега, взобрался на камень и растянулся на нём. Закрыл глаза. Андрес неплохо погонял меня сегодня, мышцы болели и требовали рук профессионального массажиста. Или массажистки. Кирюшка любила топать по мне ножками. Я ложился на диван, она взбиралась на поясницу и, придерживаясь одной ручонкой за спинку…

— А ты крепкий.

— И из себя ничего. Приятненький.

Голоса доносились с воды. Девичьи голоса. Я подхватился. Метрах в пяти от камня выглядывали из озера две мокрых головки. Волосы связаны сзади в пучок, как и положено послушницам, в глазах вызов, губы растянуты в улыбке. Эти девчонки жили в келье рядом с примасом и в общих работах никогда не участвовали.

— Смотри, Малка, и инструментик у него не самый маленький. Хочешь потрогать? Я бы потрогала.

Девчонки захихикали, а до меня только сейчас дошло, что я голый. Сумерки наложили на тело тени, но до конца скрыть не могли. Щёки залило краской, и я поспешно скользнул в воду. Слава богу, глубина позволила спрятать то, что эта мелкая наглость назвала инструментом.

— Что вы тут делаете одни? — попытался я напустить на себя строгость. — Марш в келью!

— Мы не одни, нас двое. И даже трое, — продолжила словесное наступление наглая послушница. Подружка не отставала.

— А ещё здесь темно, с пляжа не увидят. Так что тоже можешь потрогать нас.

Они замерли на расстоянии вытянутой руки. Я видел, как приподнимаются при дыхании упругие груди. Дотянуться и дотронуться. Сдавить, прижать к себе…

Я ушёл под воду с головой, и чтобы остудить мысли, сделал несколько мощных гребков, вынырнув позади отвязных послушниц. Они снова засмеялись и, как сирены, стали звать меня: Дон, Дон. Может быть, я и вернулся, и всё было бы здорово…

Но у меня только одна женщина — Данара — и других не будет.

Я выбрался на пляж, подобрал одежду. У кромки воды сидел на корточках Андрес, вертел в пальцах нож.

— Это Белая и Малка, — не глядя на меня, сказал он. — Они из гарема примаса. Если бы ты притронулся к ним, то уже утром стоял у столба.

— Примас специально подослал их ко мне?

— Здесь ничего не делается просто так. В твоём случае, это часть посвящения.

— Видимо, уже вторая часть. Первая была днём, когда ты предлагал мне свалить, так?

Андрес поднялся.

— Завтра будет третья. Готовься.

— А сколько их всего?

— Сколько скажет примас.

Андрес ушёл, а я направился к келье. Завтра будет третья часть посвящения, но точно не последняя, потому что в последней я должен убить тварь.

Утром вся миссия по обыкновению собралась у столбов на молитву. Я не столько вслушивался в слова, сколько смотрел на прикованных мутантов. Женщина уже превратилась в натуральную тварь, и её давно следовало пустить на сушку и корм, а вот мои сотоварищи-ремонтники только-только подходили к завершающему этапу. Тот, что был старше, превращался в язычника. Он ещё не чувствовал своей силы, и большую часть времени сидел, прижавшись спиной к столбу. Молодой становился подражателем.

До сих пор мне не доводилось сталкиваться с этим видом. Рыжик описывал его как что-то дряблое и малоподвижное. Собственно, так оно и было. Молодой, пока проходил трансформацию, метался и орал от боли, особенно ночами. Но вот уже третьи сутки молчал, только если подойти к нему и заговорить, начинал изрыгать из себя потоки оборванных фраз. Иногда я узнавал строчки из песен. Он мог пропеть два или три куплета, соблюдая мотив и темп, а потом принимался говорить, и говорил, говорил, говорил, шептал что-то под нос. В конце резко замолкал и смотрел на меня. Голова круглая, узкий лоб, узкие глазки, выступающая вперёд массивная челюсть. Зубы мелкие, острые, кожа бледная, почти синюшная, да и весь вид как у утопленника. Ничего человеческого не осталось. На пальцах тонкие кривые когти сантиметров пять длиной. Он всё время рыхлил ими землю, словно оттачивал.

Молитва закончилась, но люди не расходились. Примас перекрестился.

— Возрадуемся, дети мои. Пришло время навестить врагов нашей веры на востоке. Отряд лучших бойцов отправится сегодня к поселениям конгломерации и получит с них по долгам. Возглавит отряд сын мой Андрес.

Приор выступил вперёд, поклонился.

— Благодарю за доверие, отец.

— Бери бойцов и отправляйся. Жду тебя только с победой.

Старик протянул ему крест и направился в свою келью, следом дёрнулась стайка послушниц. Одна обернулась и подмигнула мне. Белая. Взгляд наглый и, главное, беззастенчивый. Молодое тело, красоту которого не мог скрыть кусок выцветшей ткани, вызывал во мне плотскую тревогу. Всё-таки я мужчина…

— Пошли, — толкнул меня Андрес.

Бездумно, всё ещё не отводя глаз от Белой, я двинулся за ним, и лишь секунду спустя очнулся:

— Куда мы?

Андрес направился к арсеналу, там собрались четыре десятка миссионеров и среди них Урса. Из послушников только я. Брат Гудвин вынес семь обрезов и две трёхлинейки. Потом добавил к этому четыре нагана. Андрес распределил оружие между бойцами, причём ни ему, ни Урсе огнестрелы не достались. У остальных ножи и вилы.

Гудвин вынес две гранаты, протянул их Андресу и вздохнул:

— Больше не могу.

— А патроны?

Гудвин пожал плечами:

— Повеление примаса — не больше шести зарядов на ружьё, по обойме на револьвер и по две на винтовку.

— И что я с этим буду делать?

— Я здесь ни при чём. Хочешь, иди разговаривай с примасом.

Андрес посмотрел в сторону кельи старика и промолчал.

Миссионеры обрядились в кожаные плащи. Мне тоже выдали. Смотрелся он грубо, но весил немного, а на ощупь был мягким и не стеснял движения. Пуговицы отсутствовали, полы плаща свободно свисали и при ходьбе подавались назад, развеваясь словно крылья. Кроме плаща дали широкий пояс с фляжкой и вещмешок до горловины забитый листьями.

Перед выходом миссионеры обновили причёски, сбрив щетину с голов и разрисовав лица синькой. В качестве краски использовали синюю глину с кедровым маслом. Меня, слава Богу, не обрили и не покрасили.

Я обратил внимание, что Андрес повесил нож не на пояс, как делал это обычно, а намертво закрепил на правом бедре. Пола плаща прикрыла ножны: и не видно, и достать легко. Я попросил Гудвина дать мне что-нибудь похожее. Толстяк кивнул, вынес два тонких ремешка и прикрепил к ножнам.

— А зачем они лица раскрашивают? — спросил его я.

Гудвин посмотрел на меня с непониманием.

— Это защита Великого Невидимого от враждебных деяний хулителей и отступников нашей веры.

Я закусил губу, чтобы не засмеяться. Защита, ага. Не уверен, что с ним согласятся брат Сизый и брат Бачиа, и многие другие братья и сёстры, которых уже нет. Но пусть верит, наивный. Объяснять ему, что это не более чем сказки примаса, бестолковое дело. В лучшем случае Гудвин не поймёт, в худшем — сдаст меня старику. А уж что примас сделает со мной за антипропаганду его учения, догадываться не приходится.

Я поспешно кивнул:

— Ну да, защита. Чё-то тормознул малость, бывает. Не проснулся ещё. А мне почему краски не дали? Я бы тоже защитился.

— Послушникам не положено. Радуйся, что примас позволил взять тебя на охоту.

Вряд ли позволил, скорее уж, приказал, но я опять кивнул: ага, радуюсь.

Через час мы топтали ботинками стланик пустоши. Шли быстро, без разговоров, цепью, метров за триста впереди — дозор во главе с Урсой, я с Андресом в серёдке. К вечеру добрались до реки. За ней местность менялась. Стланик исчезал, появлялись кусты, чахлые деревца, ковыль, бледно-зелёные пятна полыни.

Я прикинул, как будем переправляться. Ширина метров семьдесят, течение не быстрое, но заметное, на берегу ни лодок, ни плотов, про мост вообще молчу.

Ситуацию разрешили просто: разделись, вещи завязали в плащи и переплыли. Среди миссионеров было несколько женщин. Молодые, не старше тридцати, смотреть на их обнажённые тела было неловко и… очень хотелось смотреть. Стройные, подтянутые, крепкие. Кожа нежная, каждая деталь тела на своём месте. Жаль, что бритые наголо, женственность от этого сильно проигрывала… Но похоже, кроме меня этой стороной их сущности не заинтересовался никто, как будто брома обожрались.

После переправы я думал, что мы остановимся на ночлег, но Андрес приказал идти дальше. Лишь в ночи, когда звёзды усыпали небо, разбили стоянку. Каждому раздали по листу крапивницы, после чего вещмешок опустел на треть, и легли спать.

Утром марафон продолжился. Не поев, рванули на восток, словно боялись опоздать к следующему восходу. Миссионеры шли неутомимо, как будто и не знали слова усталость. На третий день то же самое. Стало заметно теплее, а под конец третьего дня и вовсе жарко. Перешли вброд несколько ручьёв. Вода чистая, тёплая, и главное, не ультрапресная, как в миссии. На песчаной отмели резвилась стайка пескарей, я указал на них Андресу. Приор отрицательно мотнул головой. А жаль, потому что прошлым вечером доели последние листья, и надо было чем-то забивать животы.

К полудню четвёртого дня вышли к железнодорожным рельсам. Насыпь не выше полуметра, рядом верстовой знак. На табличке с одной стороны выведено «175», с другой — «174». Сто семьдесят четыре до чего? До Загона?

Я посмотрел в сторону пустоши. Стальные струны уходили к горизонту и рассеивались в длинных волнах марева. Дорога домой. Никогда не думал, что скажу о Загоне так… Койко-место номер тринадцать, которое наверняка уже не моё, да и сам я списан в безвозвратные потери, но именно там мой дом, потому что там Данара и Кира.

— Время ещё есть, — поглядывая на солнце, сказала Урса. — В низине ручей, можно послать самого бесполезного за водой. Пить хочется. Слышал, мясо? Собери фляжки и отправляйся.

Мясо — это мне. При каждом удобном случае она старалась задеть меня, чудо, что до сих пор не прирезала. Хотя на мой взгляд она просто напрашивалась на плотный личный контакт. На каждом привале смотрела призывно, но я не реагировал. И вот она женская месть.

— Не ты решаешь, что делать! — резко ответил Андрес и для вескости сказанного сжал нижний конец креста, болтающегося на груди. — Рассредоточится и ждать.

Чего именно ждать, он не уточнил, но миссионеры разделились на две группы и цепью залегли по обе стороны полотна. Несколько бойцов во главе с Урсой прошли вперёд и, ни от кого не прячась, присели на рельсы. Мы зарылись в траву.

Солнце палило по серьёзному, тело под плащом взмокло. В принципе, я был согласен с Урсой, вместо того чтоб валяться и потеть, лучше бы за водой сбегать. Пить в самом деле очень хотелось. На дне фляжки плескалось несколько капель, но их лучше приберечь на крайний случай, когда совсем невмоготу станет.

— Чего ждём? — наконец спросил я.

Андрес жевал травинку и периодически поднимал голову над венчиками ковыля.

— Слышишь? — настороженно проговорил он.

Я навострил слух. Ничего особенного, обычная трескотня кузнечиков и ещё какая-то жужжащая хрень. В какой-то момент показалось, провода гудят. Но какие тут могут быть провода? Степь открытая.

— Что я должен услышать?

— Поезд.

Я продолжил вслушиваться. Минут через пятнадцать над горизонтом зависла чёрная струйка дыма и медленно поползла в нашу сторону. Ещё через десять минут послышалось пыхтение, и лишь после этого показался паровоз. Двигался он медленно, километров двадцать в час, и тянул за собой три грузовых вагона и теплушку.

Я указал на него пальцем.

— Только не говори, что мы должны это захватить.

— Боишься?

— Это состав с углём. Что мы с ним будем делать? Тварей жарить? Эй, кому кусочек от жопы язычника, наш повар так хорошо прожарил его на угольках, жир так и пузыриться!

— Нам нужен не уголь, — прищурился Андрес, и повысил голос. — Приготовиться!

Урса с компанией встали возле путей, приветливо потрясли ладошками. Машинист дал длинный гудок. Идти напролом не имело смысла, скорость небольшая, при необходимости можно заскочить на ходу и выбросить всех, кто находится в будке. Скрипнули тормоза, облако пара окутало колёса, и поезд встал. На землю соскочили двое чернявых с винтовками. Один заверещал:

— Kıpırdamayın, köpekler! Yere yatın! Yere yatın! (Не двигайтесь, собаки! Ложись! Ложись!)

Я бы на его месте сразу начал стрелять. Не раздумывая. Чёрные плащи и синие рожи однозначно указывали на миссионеров, а охранник должен был понимать, кто они такие.

Из теплушки выбрались ещё двое с ружьями и побежали в голову состава. Миссионеры поднялись из травы как тени. Действовали слаженно и быстро, охрана легла, даже не сообразив, что случилось. На что только рассчитывали? Паровозная бригада дружно подняла руки. По кислым лицам было видно, что на пощаду не рассчитывают, но трогать их никто не стал.

Андрес коротко приказал:

— Трупы в вагон. Грузимся.

Миссионеры забрались в теплушку. Андрес, я и Урса поднялись в будку.

Машинист и кочегар снова испугано вскинули руки. Андрес сказал брезгливо:

— Хватит трястись. Поехали. Урса, скажи им.

— Hadi gidelim, — перевела приорша.

Машинист потянулся к рычагам, тяговое дышло пошло по кругу, проворачивая колёса, и поезд натужно сдёрнулся с места.

Урса встала рядом с машинистом, сунула нож к горлу.

— Dediğimi yaparsan yaşayacaksın. (Делай, что скажу, и будешь жить.)

Это не был немецкий или английский, их я знаю хорошо, как-никак лингвистический университет за плечами.

— Что за язык?

— Османский, — не вдаваясь в подробности, ответил Андрес.

Поезд со скоростью раненной черепахи двинулся дальше. Я встал возле окна, хватая тёплый воздух пересохшими губами.

Захват прошёл быстро и красиво, как в старых добрых вестернах Серджо Леоне. Всё это не могло быть спонтанным, в действиях миссионеров чувствовалась слаженность. Каждое действие продумано и отработано заранее. Андрес знал, где пройдёт поезд и в какое время. Возможно, машинист заодно с миссионерами, а весь его страх — показной. Если это так, то и в Загоне у них могут быть свои люди.

Глава 4

Справа показались заросли крапивницы. Они стояли от дороги метров за триста, но запах гвоздики всё равно чувствовался. Андрес и Урса повязали вокруг лиц широкие куски ткани. Мне пришлось использовать бандану.

Поезд продолжал неспешно двигаться, постукивая колёсами на стыках рельс. Заросли подступили ближе. Можно было выпрыгнуть на ходу, набрать свежих листьев и запрыгнуть обратно. И поедим, и жажду утолим.

— Андрес, как на счёт сорвать пару листочков? — спросил я.

— Ага, — кивнул приор, — давай. Тебя там как раз ждут.

— Мясо, — пренебрежительно хмыкнула Урса.

Я не понял, чем был вызван их сарказм, пока не увидел на краю поля язычника. Тот вышел из зарослей и смотрел на поезд. Жабьи глаза перепрыгивали с вагона на вагон, морда сморщилась в умственном напряжении. Он словно пытался сообразить, что же такое видит. Вроде бы это нечто двигается, а значит, на него можно напасть. Но что-то удерживало, и он пытался понять — что?

— Мясо, — повторила Урса, но уже в адрес твари. — Безмозглое мясо.

Через несколько километров заросли отступили, а потом и вовсе скрылась за горизонтом. Солнце склонилось к западу, жара начала спадать.

Я допил воду и встряхнул фляжку, в надежде, что в ней отыщется ещё хоть капля. Пусто.

— Долго нам ехать?

— Мясу не терпится сдохнуть, — в очередной раз фыркнула Урса.

— Заканчивай меня мясом называть, — попросил я. — Это уже реально напрягает.

— Рот закрой. Ты никто. Послушник! Твоё дело молчать, вот и молчи. Мясо!

В мозгах переклинило. Всё, чему за последние недели я научился у Андреса, выплеснулось в одно движение: нащупал рукоять ножа, потянул. Мысли напугать не было, только убить. Резкий удар по горлу — и она захлебнётся собственной кровью. Наглая сука!

Урса оказалась быстрей. Она даже не стала использовать нож, просто схватила меня за кадык, и я осознал — писец.

— Что теперь станешь делать, мясо?

Приорша придвинулась ко мне вплотную. Вокруг увеличенного зрачка по радужке ползала, то сжимаясь, то расширяясь, серебристая полоса. Она заряжена! Она… Я не приглядывался, а вернее, не обращал внимание, используют ли миссионеры наногранды. Примас и те две старухи однозначно грантоеды, но остальные… Примас слишком жаден, чтобы делиться нанограндами, у него их не может быть много. За всё время, что я прожил в миссии, там не высушили ни одной твари, да и разговоров на этот счёт не велось, хотя я прислушивался.

— Отпусти его, — спокойным голосом потребовал Андрес. — Повторять не буду.

— Надо было не рыжему, а тебе башку снести, — процедила Урса, убирая от меня руки и отодвигаясь.

В глазах Андреса тоже отсвечивало серебро. Наверняка и остальные миссионеры под дозой. Не от благословения же примаса они так неутомимо шли по пустоши и с такой лёгкостью расправились с охраной. А я ещё удивлялся. Значит, перед набегом старик всё-таки расщедрился и выдал бойцам по малой дозе.

Андрес похлопал меня по плечу.

— Когда прибудем на место, держись рядом. Твоя задача — выжить. Понял? Ты слишком слаб.

Насчёт слабости он перегнул. Для драки с Урсой, возможно и так, но я мог бы напомнить ему судьбу брата Бачиа. Окажись в моих руках автомат, тупая приорша, да и любой иной миссионер, вели себя более сдержанно.

— Делать всё нужно быстро, пока не пришла помощь.

— Какая помощь? Кому?

Андрес не ответил. Совершенно необъяснимая скрытность. Информации ноль, как будто я сам должен догадаться, что делать и куда бежать. Если это часть посвящения, проверка моих умственных способностей, то это очень глупая проверка. Мы не на учениях, и любая ошибка чревата серьёзными последствиями.

Впереди показались строения: выстроившиеся в ряд три длинных одноэтажных барака из саманного кирпича и похожая на водокачку вышка. То ли станция, толи посёлок. Никаких укреплений, но каждое здание походило на отдельно стоящий бастион. В стенах ни дверей, ни окон, на плоских крышах крепостные зубцы. На платформе группа османов. Из оружия два арбалета. Нападения не ждали. Кто-то из встречающих поднял в приветствии руку.

Урса толкнула машиниста:

— Fren, koç (Тормози, баран).

Поезд замедлил ход, окутался белым облаком пара. Урса приложила ладони ко рту и прокуковала: ку-ку! Двери теплушки открылись, из пара выскакивали миссионеры и кололи османов вилами. Спокойно, без суматохи, как будто выполняли рядовое поручение.

Андрес спрыгнул на платформу, за ним я. Где-то зазвенело железное било. Яркий металлический звук перекрыл все прочие звуки, но почти сразу заткнулся.

Пар развеялся. На платформе кроме меня никого не было. Из будки свисало тело машиниста с вывернутой головой, похоже, Урса сломала ему шею.

Фигуры в чёрных плащах уже сновали по крыше первого барака. Я кинулся к нему. У стены заметил приставную лестницу. Хватаясь за перекладины, поднялся наверх, протиснулся между зубцами. В центре увидел широкое квадратное отверстие. Миссионеры прыгали в него. Снизу донеслись крики. Я подступил к краю, заглянул в чернеющую пустоту.

— Вниз не суйся! — выкрикнул над ухом Андрес. — Без тебя разберутся. Давай за мной.

Он побежал к перекидному мосту, соединяющему бараки. Тощий осман, стоя на середине моста, суетливо укладывал болт в ложе арбалета, руки тряслись. Сузившиеся от страха глаза перебегали с набегающего приора на ложе и обратно. Андрес подскочил, схватил его за волосы и вбил кулак в горло. Хрустнула гортань. Осман захрипел, выпучил глаза и повалился в проход между бараками. Я едва успел подхватить падающий из его рук арбалет.

Прятаться за спиной Андреса и просто выживать не мой принцип. В груди зародился азарт. Я должен проявить себя. К тому же, у меня теперь есть оружие. Арбалет не эмпэшка, но дальнобойнее ножа.

Я перебрался на вторую крышу и побежал к следующему переходу. Тактика нападения миссионеров становилась понятной. Пока османы не опомнились, надо захватить крыши, а с теми, кто прятался внутри, разберутся другие.

Разбирались жёстко. Я слышал крики. Так кричат те, кого не берут в плен. Судя по всему, с оружием у османов было не густо, сопротивления почти не оказывали, и вряд ли это только фактор внезапного нападения. Выстрелов раздавалось не много, стреляли из револьверов. Лишь единожды подал голос дробовик.

Перед третьим бараком пришлось задержаться. Османы успели занять оборону, убрали мост и, прячась за зубцами, кричали что-то оскорбительное.

— Ругаются, — усмехнулся Андрес.

Я приподнялся, рядом с головой просвистел болт.

— Ещё и огрызаются.

— Не высовывайся.

— Хотел посмотреть, сколько их.

— Достаточно, чтобы умереть.

Пригибаясь, подбежала Урса, за ней несколько бойцов.

— Первый барак зачистили, — доложила приорша. На лице засохли кровяные подтёки. — Взяли семнадцать туш. Сейчас второй зачистим.

Никто не объяснил мне заранее, чем отличаются туши от мяса. Предположу, что туши — это обычные пленники, у которых есть все шансы стать послушниками, то бишь, миссионеры шли сюда не ради пресловутого пропитания, а за пополнением.

— Скажи этим, чтоб сдавались.

— Не послушают. Они же упёртые.

— Великий Невидимый каждому даёт шанс на милость. Если сдадутся, сохраним жизнь.

— Pes et, dokunmayalım! (Сдавайтесь, не тронем) — крикнула Урса.

В ответ последовала новая порция брани, несколько болтов выбили крошку из стены.

— Не хотят… — Андрес вытащил гранату, дёрнул кольцо и перебросил на соседнюю крышу. — Ну тогда вот вам подарок.

Взрыв расколол зубцы, разметал защитников. Двое миссионеров с разбега перепрыгнули на другую сторону. Расстояние было метра четыре, я бы не решился, но, видимо, под нанограндами организм и не на такое способен.

Перекинули мост, и уже по нему перебрались остальные. Добили раненых. По хлипкой лестнице спустились в барак. Внутри обстановка походила на минизавод. Под потолком висели лампы, дальше по проходу стояло что-то вроде парового агрегата с топкой и водяным котлом. Вдоль прохода были уложены в штабеля мешки. Агрегат потряхивало, из конусообразного жерла сыпалась на пол зелёная мука. Удушающе пахло гвоздикой.

Объяснений не потребовалось. Люди в посёлке делали муку из сушёных листьев крапивницы, ту самую, которую потом превращали в кашу и суп. Сытно, полезно и дёшево. Полей в округе достаточно, по железнодорожной ветке поставляли из Загона уголь. Контора не заморачивалась собственным производством муки, получая её в обмен на уголь, а для пополнения запасов свежих листьев вполне хватало той команды сборщиков, с которой я имел честь однажды сотрудничать. Не понятно только, почему людей мало. Для такого производства одних сборщиков надо не меньше сотни, плюс охрана, и не с арбалетами, как эти, а с дробовиками и винтовками.

Подобных заводиков по границе с Загоном наверняка стоит немало. Похоже, что миссионеры любили навещать их время от времени, знали расположение, обстановку, отсюда слаженность в действиях. Всё было отработано до мелочей, каждый знал свою задачу. За штабелями отыскалась транспортная дверь, с другой стороны уже стояли миссионеры. Несколько десятков мешков вынесли и сложили возле водонапорной башни, туда же согнали пленных. Ни одного мужчины, только дети и женщины. К мешкам привязали верёвки, получилось подобие рюкзаков. В таком виде нести их будет удобнее.

Андрес поторапливал:

— Быстрей, быстрей. Разбирайте мешки. Сестра Урса, уходите Сухим руслом. Нас не ждите, догоним.

Я примерился к мешку, приподнял: килограмм сорок. Тащится с таким грузом четыре дня по пустоши не самая лучшая идея. Под нанограндами может это и нормально, но я-то не заряжен.

— Не трогай, — остановил меня Андрес, и кивнул на арбалет. — Пользоваться умеешь?

— Доводилось. Конструкция другая, но принцип тот же.

— Собирай болты.

— На хрена?

— Воевать будем.

Воевать… А сейчас мы чем занимались? Но уточнять не стал. Прошёл к платформе, среди тел османов нашёл два тула[5] с болтами, в каждом по десять штук. Затолкал все в один, повесил через плечо. Обшарил карманы трупов. Не так давно подобное действие вызывало у меня содрогание и рвотные позывы, а сейчас это стало чем-то нормальным. Человек такая тварь, которая со временем ко всему привыкает.

Присел на лавку, осмотрел арбалет. Конструкция самая примитивная, ничего выдающегося: деревянная дуга, тетива, ложе. Чтобы взвести, достаточно вставить ногу в стремя на конце и руками натянуть тетиву. Общее время перезарядки секунд двадцать, с моей подготовкой пусть будет сорок. Не уверен, что такое оружие можно использовать против тварей, разве что стрелять будут одновременно десять человек или больше. Наверняка османы так их и использовали. Эффективная дальность метров сорок, точность… Мы с Кирюшкой любили пострелять из арбалета. Я специально купил недорогой, спортивный, с коллиматором. С тридцати шагов попадали в консервную банку, причём, у Кирюшки получалось чаще. Я, конечно, специально поддавался, чтобы сделать ребёнку приятно. Ну как же, я папу выиграла! Полная задница счастья. Да ещё Данара шутливо посмеивалась надо мной.

В последнюю нашу поездку мы не успели достать арбалет, он остался лежать в багажнике.

Над бараком с мукой взметнулось пламя. Острые огненные языки облизали сухой кирпич, затрещали, и над землёй поплыл густой зеленоватый дым. Загремели выстрелы. Стреляли не прицельно, но явно в нас. Со стороны полей шли люди. Много людей. На плечах большие тюки. Увидев дым, они побросали поклажу и прибавили шаг, потом перешли на бег.

Возле бараков нас оставалось четверо: я, Андрес и двое миссионеров с трехлинейками. Стрелки залегли возле насыпи. Когда до османов оставалось шагов двести, открыли огонь. Двое упали, остальные кинулись врассыпную. В стену рядом ударила пуля. Я испугано дёрнулся к насыпи. Андрес зашипел:

— Чего маячишь мишенью? Ниже, пригибайся!

Опустившись на карачки, я подполз к нему. Просвистело несколько пуль, показалось, что совсем рядом, одна ударила в рельс, отозвавшись противным рикошетом. От этих звуков по спине разошёлся холодок.

— Не шуми, — огрызнулся я. — Ты за всё время ни разу не объяснил, что делать и чего ждать. Обо всё догадываться надо.

— Приготовься, сейчас придётся побегать.

— Долго?

— До темноты.

Я плюнул, тоже мне сатирик выискался. А если никуда не побегу, что делать будет? Но едва Андрес вскочил и побежал вдоль насыпи, подхватился и побежал следом. Сзади загремели выстрелы. Я стиснул зубы. Всё это напоминало недалёкое заячье прошлое, когда пули вот так же жужжали вокруг головы, и казалось, что каждая предназначена тебе. Да ещё тул на каждом шагу бьёт по бедру, арбалет мешает, не знаешь, в какую руку его переложить.

Андрес споткнулся. Левая нога неловко подкосилась, но он тут же выправился и побежал дальше, едва заметно прихрамывая. Видимо, пуля вскользь задела ногу, в плаще чуть выше колена образовалась рваная дыра.

Пробежав метров триста, мы снова залегли. Османы успели добраться до посёлка. Часть из них кинулась тушить барак, кто-то даже попытался проникнуть внутрь, но огонь полыхал слишком яростно, чтобы позволить сделать это. Как хорошо горит крапивница. Дым уже не стелился, а массивными клубами тянулся наискось к востоку. Красиво! От водокачки к бараку выстроилась живая цепочка, люди передавали вёдра из рук в руки. Но тут одних вёдер мало, надо как минимум рукавную линию и давление атмосфер на пять, иначе ничего не получится. Османы это тоже поняли и начали поливать стоящий рядом барак, чтобы остудить стены и спасти хотя бы его.

Вторая группа численностью около полусотни человек концентрировалась на платформе. Этим было не до тушения. Пытались о чём-то договориться, ожесточённо жестикулировали и указывали в нашу сторону.

— Брат Осип, — окликнул Андрес одного из стрелков, — добавь им решимости.

Миссионер прицелился, задержал дыхание и надавил спуск. Главный жестикулировщик дёрнулся и упал.

Отличный выстрел, но я бы не вёл себя столь радикально. Нам сейчас надо держаться тише воды, ниже травы, чтоб лишний раз никому о себе не напоминать. А теперь османы, оставив споры, подхватились всей толпой и побежали на выстрел.

Я постучал по голове.

— Твою мать… Андрес! Вот на хрена?

— Так нужно, Дон. Это охрана посёлка. Те женщины и дети, которых ты видел, их семьи. Мы должны сделать так, чтобы они побежали за нами, тогда Урса с добычей сможет уйти. А под покровом темноты мы от них оторвёмся.

Я скрипнул зубами, сдерживая рвущийся изнутри мат. Тактика миссионеров может и действенная в чём-то, но донельзя примитивная и дурацкая. В моём случае они взорвали столб, потратив гранату, хотя его можно было срубить, и эффект получился бы тот же. А в нынешней ситуации совершили огромное количество ненужных и необязательных действий, без которых легко было обойтись. Это указывало только на одно: умственную отсталость. Судя по словарному запасу, они вроде бы находились в рамках разумного. В келье я видел полку с книгами, значит, грамота им знакома. Но вот взгляды на мир, на вещи, на последовательность действий значительно отличались от общепринятых норм. Не влияние ли это мяса тварей на мозг?

— Это мы типа наживки получаемся? Всю жизнь об этом мечтал.

— Рад, что твоя мечта исполнилась.

Я тоже рад, только вот они под нанограндами, а я пустой, поэтому поднялся первым и рванул в сторону заходящего солнца. Слышно было, как позади, немного отстав, бежит Андрес. Снова раздалась трескотня выстрелов, но стреляли уже не так часто, хотя звук пролетающих пуль теребил нервы жёстко. Кто его знает, которая из них станет моей, возможно, следующая. Я старался не думать об этом, сосредоточившись на дыхании. Тренировки в миссии закалили тело, жирок сошёл, сил и выносливости прибавилось. Но это не значит, что я стал марафонцем. Сорок километров бегом — не моя тема, а солнце, сука, всё никак не закатывалось.

С бега мы перешли на шаг. Шли быстро, стараясь использовать для прикрытия кусты, складки местности, иногда пригибались. Позади остались пять или шесть верстовых столбов. Османы по-прежнему держались метрах в трёхстах позади, но они тоже не железные и тоже сменили аллюр. Стрелять перестали, но временами ветер доносил до нас резкие выкрики ругательств.

Когда заполыхала заря, мы добрались до места, где крапивница вплотную подступала к дороге. Османы начали отставать, предсказание Андреса сбывалось. Чем быстрее темнело, тем больше мы отрывались от преследователей. Оглядываясь, я уже не видел их, только слышал крики.

Андрес резко свернул от дороги в степь. Он шёл так, будто видел в темноте. Я задолбался спотыкаться о кочки, а он двигался ровно, быстро и по-прежнему неутомимо. Крики османов больше не долетали, стало тихо, ничто, кроме шуршания травы не нарушало тишину.

Я начал притормаживать. Целый день на ногах, последний раз ел сутки назад. Да ещё арбалет этот. На кой я его взял? Ни разу не пригодился. А бросить жаль. Казалось, что если не османы, так твари выскочат, и тогда будет чем отбиваться. Впрочем, кого я обманываю? Мало того, что не видно ни зги, так ещё и арбалет для защиты от тварей не лучшая идея. Даже если в упор, с нескольких шагов — бесполезно. Регенерация сработает быстрее, чем я перезаряжусь и вколочу в мутанта второй болт.

— Андрес, — окликнул я приора.

Я рассчитывал, что он где-то впереди, но голос его неожиданно прозвучал рядом:

— Что, брат? — он мягко взял меня за локоть. — Устал? Потерпи. Нужно отойти подальше.

— Да я не об этом. Хотел спросить: твари хорошо в темноте видят?

— Темнота для них — сумерки. Сила Великого Невидимого в крови наделяет получивших её многими способностями, недоступных простым смертным.

— И тебя сейчас тоже наделила?

Мне показалось, он кивнул.

— А насколько быстрее становишься?

Он ответил не сразу, кашлянул несколько раз, словно затягивая время для обдумывания ответа.

— Это как подросток и взрослый мужчина. Да, именно так. Взрослый всегда быстрее и сильнее.

— А если подросток подготовленный как ты, и плюс вколоть ему силу Великого Невидимого? Кто победит, он или багет?

— Багет.

— Почему?

— Потому что кроме подготовки нужен опыт. У подростка его нет.

— А если мне вколоть? Я смогу победить?

— С автоматом тебе сила не нужна. А с ножом… Багеты тоже бывают разные, Дон. Среди них тоже есть молодые, старые, сильные, глупые, голодные. Ты сможешь победить глупого и сытого.

Некоторое время мы шли молча. Я приглядывался к звёздам, пытался найти знакомые созвездия. Я знаю два — Большая медведица и Малая медведица, однако ничего похожего на небе не разглядел.

— А кто сильнее, багет или язычник?

— Ревун.

Я уже слышал об этой твари, Коптич рассказывал. Сильный, нанограндов немеряно, регенерация едва ли не мгновенная. Насколько я понял, их ещё не сушили ни разу, да и не видел почти никто. Одни разговоры и предположения.

— Встречал его?

— Однажды.

— И как? Убил?

— Даже не пытался. А если бы попытался, то сейчас с тобой не разговаривал. Он слишком сильный, слишком быстрый. Если ревун вдруг ворвётся в миссию, то убьёт всех. Видел пулемёт на выходе из расщелины? Ты думал, это против людей? Нет, это против него. Раньше мы обходились обычным сторожевым постом, теперь установили пулемёт, а у охраны в крови всегда сила Великого Невидимого.

Миссионеры тоже сталкивались с ревуном. Однако…

Однако этим можно воспользоваться. Давно пора прощупать Андреса на пример лояльности старику. Свою секту тот построил на послушании и безграничной вере, частично слизав догматы с христианства и добавив что-то из своей больной фантазии. Затуманил мозги людям, увёл в пустошь, создал личный гарем, отправляет бригады в набеги — и живёт как царёк африканского племени. Примеров подобных сект масса. Убедить людей, живущих в тесной общине и привыкших безоговорочно доверять своему предводителю, читай — богу, в том, что их просто используют, сложно. А вот сыграть на вере и внести разлад в чёткую схему умозаключений и направить их в другую сторону можно. Надо попробовать, иначе никогда не смогу свалить отсюда. Получится, не получится — время покажет, но попробовать стоит.

— А если ревун и есть Великий Невидимый?

— Богохульство! — резко произнёс Андрес.

Я аж вздрогнул. Не ожидал от него такого отпора. Но отступать всё равно нельзя.

— Извини, не хотел тебя обидеть, но мы не знаем, в каком обличие способен явиться к нам Великий Невидимый. Его пути неисповедимы, тебе ли с твоим умом и начитанностью не знать этого. Может быть, образ ревуна — это кара за прегрешения некоторых наших братьев?

— Богохульство, — повторил Андрес, но уже не так уверенно. — Великий Невидимый живёт на Вершине, ему нет необходимости спускаться вниз. А если вдруг спустится… Зачем ему вселяться в изменённого?

— Потому что он не хочет быть узнанным. Так ему проще разобраться, кто из нас истинно служит ему, а кто нет, и покарать виновных не смотря на их звания. Если он в тот раз тебя не тронул, значит, ты истинный его служитель. Кто с тобой был, когда ты видел его?

— Никого. Я вышел в пустошь поохотиться на змей, и увидел реву… увидел его. Он тоже увидел меня. Посмотрел — и прошёл мимо… Высокий. Очень высокий. Чёрный, лоснящийся, шёл быстро, походка как у багета. Он и внешне похож на багета, только цвет другой и рост. И нет ножей. Я подумал, что он слишком сыт, чтобы обращать на меня внимание, поэтому и прошёл мимо.

— Ты испытал страх или благоговение?

— И то, и другое.

— Значит, это был Великий Невидимый, — уверенно сказал я. — Перед кем люди испытывают подобные чувства?

Андрес промолчал. Он не произнёс больше ни слова, и лишь когда на рассвете мы добрались до устроенного Урсой лагеря, сказал:

— Примас предупреждал, что когда-нибудь придёт искуситель и попытается сбить нас с пути истинной веры. Он внесёт в души разлад и сомнения. Примас сказал: гоните его… Я не знаю, ты ли тот искуситель. Скорее всего, нет. Но если ты ещё раз заговоришь со мной или с кем-то из братьев и сестёр о подобном, я перестану называть тебя братом.

Грамотно. Примас предусмотрел всё, даже попытку расстроить его схему заморачивания людских умов. Но в этом и заключается ошибка. Любое слово можно обратить против говорящего, если знать как.

— Не стоит видеть во мне зло, Андрес. Я не враг тебе. Искуситель не тот, кто вносит сомнения, а тот, кто проверяет крепость веры. Он верный слуга Великого Невидимого, а знаешь, что бывает с теми, кто не принимает в своём сердце его слуг?

— Что?

— Они становятся изменёнными.

Андрес закусил губу. Он вырос там, где нет места интригам. Он не искушён, а значит, податлив. Я решил сыграть в пророка и у меня получилось. Приор засомневался. Теперь у него возникнут вопросы, и задавать он их будет не только себе, но и своим друзьям сектантам. Рано или поздно это выплеснется в разлад, и я смогу сбежать из миссии. Или уничтожить её.

Мы вошли в лагерь. Навстречу Андресу поднялась Урса. Они заговорили, а я, пользуясь случаем, лёг на землю и мгновенно уснул.

Глава 5

Обратный путь занял неделю. Дети хныкали и отказывались идти. Переходы стали короче, привалы длиннее, движение замедлилось. Миссионеры никого не подгоняли, хотя позади отчётливо виделись поднимающиеся к небу дымы, и вероятность того, что османы догонят нас, была велика. Боюсь, в этом случае нам прилетит хорошо, без потерь не обойдётся.

Я подсчитал количество пленных: девятнадцать детей и двенадцать женщин. Самых маленьких несли на руках. Их участь не вызывала сомнения, пройдёт немного времени, и дети станут сначала послушниками, а потом миссионерами, чтобы служить во славу Великого Невидимого и старого лысого примаса, маньяка и извращенца. Мальчиков обучат и погонят в новые набеги за новыми тушами, девочек отправят в гарем, взамен надоевших. А женщины займут места у столбов.

Меня едва не стошнило. Матерей превратят в тварей и накормят ими детей.

Чем больше я вникал в происходящее, тем сильнее ненавидел примаса и его поганую веру. Ни он, ни вся его грёбаная миссия не имеют права на существование. Кого-то можно перевоспитать, переубедить и вернуть к пониманию жизни такой, какова она есть на самом деле, но тех, кто не поймёт, придётся пускать под нож, ибо фанатизм не лечится.

С боку пристроился Андрес.

— Ты выглядишь уставшим, брат мой, — сочувственно проговорил он. — Потерпи, скоро мы будем дома.

— Да, брат, спасибо за поддержку.

Я кивнул и подумал: Андрес один из тех немногих, кого ещё можно спасти, вытащить из этой клоаки людоедства и лживых богов. Я обязательно сделаю это.

В миссии первым нас встретил примас. Он стоял на площадке в своей обычной смиреной позе, за его спиной рвали цепи твари. Четыре сильных, готовых к сушке мутанта: два язычника, багет и подражатель. Я надеялся, что по возвращении не увижу ни одного из них. Не хотелось заглядывать в глаза тем, кого знал до того, как они обратились в тварей, и ещё менее хотелось увидеть, как их будут пожирать, однако моим надеждам не суждено было сбыться.

Примас осенил всех нас крестным знаменьем и улыбнулся подошедшему Андресу:

— Как прошло?

— Слава Великому Невидимому, все живы.

— Рад этому. Я всегда считал тебя лучшим, сын мой Андрес. Вижу, есть на кого оставить миссию, когда наступит время последней молитвы.

Услышав это, Урса скрипнула зубами, и даже не скрипнула — заскрежетала, будто сошлись два абразивных блока и теперь с ненавистью терзали друг друга. Брат Готфрид тоже услышал, но не дрогнул ни единым мускулом. То ли нервы крепче, то ли уже отказался от возможности занять когда-либо тёплое место примаса.

Я не стал останавливаться и прошёл мимо. Собственно, о чём мне с этим упырком говорить? Но примас сам подозвал меня.

— Дон, подойди.

Я не стал кривиться как раньше, наоборот, принял покорный вид, и склонил голову под благословение:

— Дай силу, отец.

Моё смирение ему понравилось. Он наложил на меня руку и проговорил:

— Сила с тобой. Вижу, трудно тебе было.

— Дон проявил себя достойно, — похвалил меня Андрес. — В бою не отставал.

— Рад слышать это. Ступай, сын мой, отдохни. Тебе нужно восстановиться.

Я направился к своей келье.

— Не туда, Дон, — примас указал на крайнюю пещеру, ближе остальных расположенную к выходу из миссии. — Туда.

Эта пещера обычно пустовала, лишь изредка дети играли в ней. Что там делать мне? Но задавать лишних вопросов не стал. Сказали туда, значит, туда.

Пещера был меньше прочих. У стены длинная широкая лавка наподобие нар. Голые доски прикрыты тряпьём, рядом на полу выложен очаг. Я присел на корточки, растёр в пальцах золу. Холодная. Оглянулся: ни полок, ни чашек. Неясно, для чего здесь нужен очаг. В келье послушники использовали его, чтобы вскипятить воду и сделать отвар. Иногда варили подбитую камнем птицу, сегодня наверняка будет суп из муки крапивницы, зря что ли мы тащили эти мешки.

А здесь ничего не сваришь. Ни воды, ни горшка, ни муки. Люди в этой келье не живут. Но это и не тюрьма. Вход широкий, ничем не загорожен. Цепей или колодок, способных удержать пленника, тоже нет.

Я вышел наружу. Слева метрах в сорока виднелись приземистые заросшие наполовину мхом стены блокпоста. Он располагался задней частью к пещерам, и я видел, как двое миссионеров сидят на корточках возле пулемёта и разговаривают. На тропу не смотрели. Это ни к чему. При опасности дозорные подадут знак: глухой и хриплый крик кукушки. Ку-ку… ку-ку… Если ударение на первый слог, значит, приготовится, внимание, если на втором — отступаем, оборванный — сигнал к атаке. Эту сигнализацию я изучил во время набега, миссионеры пользовались ей активно.

— Куда собрался? — услышал я голос Андреса.

Приор подходил со стороны столбов. Примас по-прежнему стоял там, разговаривая с вернувшимися из набега миссионерами.

— Никуда, просто дышу воздухом.

— В пустоши не надышался?

За приором шли четверо вооружённых вилами бойцов. Лица у всех серьёзные, и сердце тоскливо заныло: что-то случилось. Но что? Андрес передал примасу суть нашего разговора? Разговор опасный, старику он не понравится. Это попахивает сепаратизмом, тут одним только пальцем грозить бессмысленно. Но если меня приговорили к столбу, то зачем столько бойцов? Приор вполне справится один.

Андрес сделал короткий жест, и бойцы остановились.

— Брат Дон, зайдём в келью.

Брат? Ну, если я ещё брат, значит, дело в другом.

— Конечно, брат Андрес.

Мы вошли внутрь, но садиться не стали. Андрес скрестил руки на груди. Вид торжественный и серьёзный.

— Дон, ты чувствовал когда-нибудь в себе силу Великого Невидимого?

— Нет.

Андрес достал из кармана плаща старый одноразовый шприц на треть заполненный серебристой жидкостью. Наногранды. Определять объём на глаз я пока не научился, но тут примерно…

— Шесть карат, — пояснил Андрес. — Почти половина дозы. В самый раз, чтобы разобраться, что это такое. Руку давай.

Не задавая вопросов, я закатал рукав и протянул руку ему. Приор как заправский врач перетянул плечо жгутом, попросил поработать кулаком и воткнул иглу в вену.

Секунд десять я ничего не чувствовал. Потом по жилам побежал жидкий огонь. Яркий, обжигающий, снизу вверх. Боль терпимая, но я едва не закричал от неожиданности. В голове зашумело, стало горячо, плечи затряслись в нервном ознобе, тело начало выгибать… А потом всё схлынуло. Только в душе родилось ощущение опасности и нарастающей злобы. Захотелось кого-нибудь убить, не важно кого.

Я посмотрел на Андреса.

— Осознай себя, — тихо заговорил приор. — В тебе сейчас сила Великого Невидимого. Чувствуешь её?

Он шагнул вправо — плавно, словно набегающая волна, потом так же влево. И снова вправо. Эта показная плавность подарила мне успокоение. Чувство опасности притупилось, я задышал ровно. И тут же Андрес резко выбросил вперёд кулак. Организм мгновенно мобилизовался, предплечьем я отбил руку и ударил в ответ. Никогда ещё на тренировках не удавалось мне дотянуться до Андреса, а сейчас кулак вломился в его грудь. Приор отлетел назад и рухнул на спину.

В голове что-то щёлкнуло, высвобождая ярость, я уверенно шагнул вперёд — добивать. Уроки, данные приором на берегу озера, пошли на пользу. В мозгу вспыхнуло несколько схем, как действовать дальше. Мне понадобилась доля секунды, чтобы выбрать лучшую. Убивать Андреса я не буду, сейчас в этом нет смысла. Но можно показать ему его же слабость. Он стал подниматься, попробовал перевернуться на бок. Я ударил его ногой по рёбрам, отбрасывая к стене. От боли приор застонал, тем не менее, поднялся быстро, быстрее, чем я ожидал. Во взгляде сверкнула ответная злоба. Но к сопротивлению он готов не был, мой последний удар оказался слишком сильным. Его повело, на шее запульсировала вена…

А почему бы и не убить? Сейчас он абсолютно беззащитен. Достаточно обхватить ладонями череп и чуть довернуть…

В голове снова щёлкнуло, и я растерянно отступил.

— Андрес…

— Всё нормально, — прохрипел приор. — Нормально. Да. Так и… должно быть.

Он встряхнулся, вдохнул глубоко. Я помог ему подняться. Желание убить по-прежнему присутствовало, но уже не было столь ярким. Моё сознание без моей команды взяло его под контроль. Странное ощущение, словно я в одном лице и дрессировщик, и тигр.

— Ну ты… — в голосе приора послышалась зависть. — Великолепная реакция. И сила. И… Не зря примас почувствовал в тебе проводника.

— Кого?

Андрес смутился, как будто сболтнул лишнего, и попытался объяснить:

— Истинного миссионера, в смысле, своего. Во мне сейчас тоже сила Великого Невидимого, но реагировать так, как ты, не могу. Не успел. Надо же… Какая реакция.

Он заглянул мне в глаза.

— Что чувствуешь?

Чувства разнились; одно отодвигало другое, из глубин сознания выплывало новое, потом опять пряталось, уступая место третьему, четвёртому, пятому. Сколько их всего? Но основное… Основным оставалось убийство. И не абы кого — я хотел убить Андреса. И примаса. Примаса сильнее. А ещё чего-то…

— Чего-то не хватает, — я оглянулся, словно надеялся обнаружить это рядом с собой. — Не знаю чего именно, но не хватает. Или может кого-то.

— А страх, гнев?

— Это было вначале, — я сосредоточился на себе. — Они и сейчас есть, но где-то… дальше. А это как будто неподалёку. Я ищу. Только не знаю что.

Андрес кивнул несколько раз:

— Ты разберёшься. Со временем. Во всем разберёшься. В первый раз многое непонятно, но потом встаёт на места. Ладно, пока оставим это. Дон, завтра начнётся твоё посвящение.

— Ещё только начнётся? Это долгий процесс?

— Три дня. Два этапа. Первый день — оскопление. Потом сутки, чтобы зажила рана, и на третий — поединок с изменённым. Послушников, которые должны будут принять неизбежное, четверо. Начнут с тебя. Запомни…

Кровь прилила к голове, запульсировала, в душу снова закралась злоба.

— Погоди. Ты сказал «оскопление»?

— Да.

— То есть кастрируют?!

— Это не должно тебя беспокоить. За сутки рана заживёт, для того ты и получил силу Великого Невидимого. Если боишься боли, то перед началом тебе дадут нюхача, щепотки хватит, чтобы заглушить боль, а утром встать свежим. Поэтому сосредоточься на поединке. Все мысли только о нём. Тебе ещё не доводилось биться с изменённым, так что внимательно слушай, что я скажу. Многое будет зависеть от того, кто станет противником. Его выберет примас. Проще всего язычник…

Андрес продолжал говорить, но я не слушал его. Кастрировать? Завтра меня должны кастрировать? Он о чём вообще?

Руки опустились и прикрыли пах. Бёдра сжались. Получается, их всех… всех миссионеров… Чтобы стать миссионером… Вот почему никто не отреагировал на голые тела женщин, когда мы переправлялись через реку. У них нечему реагировать!

— Андрес, ты тоже?

Взглядом я указал на промежность.

Приор кивнул:

— Миссионер должен быть чист перед братьями и сёстрами, но в первую очередь перед Великим Невидимым. Любой блуд, даже в мыслях — грязь. От неё необходимо избавиться любым способом. И мы избавляемся. Мы очищаем себя, и тем приближаемся к Великому Невидимому.

Чист? Он сказал «чист»? А примас об этом знает? У него полная келья девок, и по ночам оттуда доносятся далеко не молитвенные песнопения. Вся миссия их слышит.

— А как же гарем примаса?

— Это его крест. Ввергаясь в блуд, примас за всех нас отбывает епитимью[7]. Он сознательно выставляет себя перед Великим Невидимым в столь тяжком грехе, защищая нас от его гнева. Хвала отцу нашему земному примасу!

Ох, как же им запудрили мозги. Кастрируя своих сыновей, примас самым простейшим образом решает вопрос конкуренции. Старый, страшный. В иной ситуации на него ни одна баба не взглянет, а так — все его. Он точно маньяк.

— А кто будет отбывать епитимью, когда примас уйдёт на Вершину?

— Примас заберёт все грехи с собой, нам останется лишь соблюдать заветы Великого Невидимого.

Соблюдать заветы, мля… Очень хочется сказать вслух, что приор — дебил. Но, во-первых, Андрес не поверит. Ни один дебил не поверит в то, что он дебил. Во-вторых, зачем обижать убогого? Не знаю, как на счёт Великого Невидимого, но нормальный бог за это не похвалит, ибо убогих надо жалеть.

Я сказал другое:

— А если я не хочу, чтобы меня кастрировали?

— Твои желания не имеют значения. Вопрос в том, добровольно ты примешь свою участь или придётся применить силу. Братья!

Четверо с вилами вошли в келью. Вот для чего они понадобились приору. Получив дозу, я стал слишком сильным, теперь Андрес со мной в одиночку не справится. А впятером, пожалуй…

— Покорись, — Андрес сделал шаг ко мне, четверо братьев перекрыли выход, — всё уже решено. Ты говорил мне неправильные вещи. Богохульствовал! Примас предупреждал, что ты так поступишь. Я не верил, но примас никогда не ошибается. А ты ошибаешься. Изменение — это не наказание, это благо. Все мы рано или поздно станем изменёнными и навсегда примем в себя частицу силы Великого Невидимого, чтобы потом отдать её примасу. И он распорядится этой силой по своему разумению и во благо остальным. Дон, ты решил, что сможешь внести в мою душу сомнения своими разговорами о Великом Невидимом, но ты даже не попытался постичь нашу веру. Мы потому называем нашего бога невидимым, что он действительно невидим. Он не принимает ничей образ, он вообще чужд земному. Он ждёт нас на Вершине, где нет ни горя, ни радости, а только чистая молитва истекает из уст верующих. Вот в чём наша цель — в моленье на пользу страждущих. И чем больше нас на Вершине, тем меньше горя и лживой радости у подножья Вершины. И в этом проявляется наша вторая цель — привести как можно больше людей к истиной вере. Миссионеры — это истинная вера. Изменённые — это истинная вера. Чем больше нас, тем меньше грязи. Примас увидел в тебе проводника. Однако у проводника два лица, и твоё обращено против. Это неправильно. Мы спасём тебя. Примас спасёт тебя. Ты пройдёшь очищение и станешь одним из нас. Мысли твои изменятся, мы навсегда останемся братьями.

Говоря это, он плавно скользнул в сторону, и уже впятером миссионеры начали давить на меня, прижимая к стене. Все движения неспешны, выверены. Они не злят. А мне нужна агрессия. Я попробовал высвободить её из себя, но сделать это оказалось не так просто. Вроде бы вот она, клокочет в груди, только выплёскивай. Но показушная плавность братьев сдерживала её. Я не видел угрозы, не от чего оттолкнуться.

Продолжая двигаться плавно, миссионеры связали мне руки, потом ноги и усадили на нары. Я подчинялся как малый ребёнок, хотя чувствовал в себе силу, способную если не раскидать их, то убежать. Впрочем, куда бежать? Дальше блокпоста не убежишь. Стоит мне выбраться на тропу, и пулемёт превратит меня в кашу.

— Это главная особенность силы, — тихо, почти ласково проговорил Андрес. — Она не действует, если носителю ничего не угрожает. Только опытный боец в состоянии вызвать в себе неподдельное чувство опасности. Ты стоишь в начале пути и ничего не можешь. Но я тебя научу. Пройдёт совсем немного времени, и ты по-настоящему станешь всем нам братом.

Он погладил меня по плечу. Не похлопал, а именно погладил. Значит, это тоже на что-то влияет. Может попробовать ущипнуть себя? Но руки связаны, так что максимум, на что я способен, это ногтями поцарапать подушечки пальцев.

Поцарапал. Ничего. Прикусить губу? Прикусил. Но это всего лишь боль и лёгкий привкус крови. Они взволновали, но не более того. Где-то в глубине по-прежнему оставалось понимание, что это не настоящее, и в реальности мне ничто не угрожает.

— Не мучь себя, брат, — сказал Андрес. — Поспи, утром тебе понадобятся силы.

— Воды, — прохрипел я.

— Конечно, я пришлю кого-нибудь.

Они вышли из кельи, а я привалился спиной к холодной стене… Завтра меня кастрируют.

Завтра.

Кастрируют.

Лучше бы меня вместе ремонтниками поставили к столбу.

Глава 6

В углу заскрипел сверчок. Как мороз по коже. Не люблю концерты насекомых, раздражают. По плечам прокатилась волна гнева, мышцы напряглись. Я насторожился. Если это так задевает меня, значит, сила должна заработать. Давай сверчок, скрипи сильнее!

Я закрыл глаза, мысленно пытаясь вызвать в себе гнев. Где-то что-то зародилось и вроде бы тиснулось наружу… Но нет. Опять пусто. После принятия нанограндов я стал спокойнее и увереннее в себе, хотя желание убивать не исчезло, лишь притупилось и замерло в ожидании опасности. Словно в засаду сел. А тот первый порыв был вызван атакой Андреса, он специально спровоцировал меня, чтобы увидеть в деле. Увидел.

— Эй…

Звук голоса наполнил келью, и я открыл глаза. Белая. Девчонка стояла у порога, слегка подсвеченная заходящим солнцем, и в своём хитоне казалась ещё желаннее. В руках кувшин с водой. Более успокаивающей картины не придумаешь. Андрес знал, кого посылать.

Белая прошла ко мне, остановилась в волнующей близости.

— Слышала, завтра ты лишишься достоинства, — хихикнула она. — Жаль, тебе шло быть мужчиной.

Не опуская кувшин, она поставила ногу на нары, ткань соскользнула, оголяя бедро и чуть выше. Под платьем ничего не было.

Я сглотнул.

— Ты бы прикрылась…

— А иначе что? Набросишься на меня? Мужчины с силой Великого Невидимого такие страстные. Если бы ты знал, что вытворяет примас.

Бесстыжая девчонка приоткрыла рот и высунула язык. Змея. Не удивлюсь, если сейчас она начнёт шипеть.

— Зря ты в тот раз отказался, Дон. Это был твой последний шанс попробовать женщину. А теперь ты навсегда останешься евнухом. Как это прискорбно звучит — евнух.

Она откровенно дразнила меня. Я понадеялся, что это разожжёт гнев, но ни один наногранд в крови не шевельнулся. Требовалось что-то более опасное, нежели оскорбления. Нужна угроза жизни.

Белая поднесла кувшин к моему рту. Я сделал несколько больших глотков, она наклонилась и лизнула меня в губы.

— Нравится?

Мне понравилось, но признаваться в этом я не собирался.

— Попробуй зубы почистить.

Она села рядом.

— А твоя жена чистит?

Меня укололо. Были бы руки развязаны, ухватил бы её за горло.

— Моя жена? Что ты знаешь о ней?

— А дочка? — словно не слыша меня, промурлыкала Белая. — У неё, наверное, зубки ещё молочные. Такая крохотуля. Когда она подрастёт, ты отдашь её примасу?

В голове взорвалась бомба. Ярость рванулась наружу, я вскочил, но связанные ноги не смогли уравновесить тело, и я плашмя рухнул на пол. Белая откинула голову и засмеялась.

— Какой же ты глупый, Дон. Какой ты глупый. Совсем не умеешь контролировать силу.

Она поставила кувшин возле моей головы.

— Захочешь пить, здесь осталось немного. А это, — она положила рядом мой планшет, — если захочешь почитать. Там есть интересное сообщение о твоей семейке. Правда, он разрядился, но тебя же это не остановит, да? Будет жаль, если ты его не прочтёшь.

— Тварь… — процедил я.

— Отдыхай, милый. Утром навещу тебя.

Ярость, ненависть — всё это вернулось. Но впустую. Тело связано. С чего я вдруг решил, что наногранды помогут развязать верёвки? Зря старался. Твари сидят у столбов и ничего не могут сделать с цепями, а у них и с силой, и с яростью намного лучше, чем у меня.

Снова раздалось шуршание. Я лежал лицом в пол, и не мог видеть вошедшего. Шаги осторожные, почти неслышимые. Это точно не Андрес. Примас? Он не ходит, а скользит над землёй. Чего ему нужно? Тоже будет надсмехаться? Хотя это не в его привычке.

Перед глазами возникли когтистые ступни, раздался знакомый вздох. Лизун?! Что тут делает эта вечно голодная тварь? Я для него еда, а в данный момент беспомощная еда. Яйца мне завтра отрежут? Да я не доживу до завтра, этот мутант меня обгложет.

Я заелозил по полу.

— Уйди мразь… Уйди! Эй, кто-нибудь! Андрес! Будь ты проклят…

Лизун деловито запыхтел, склонился, впился зубами в запястье. Сердце вздрогнуло, и одновременно лопнули верёвки. Руки освободились, я оттолкнулся от пола и перекатился к стене. Пошарил вокруг себя, ничего не нашёл, сжал кулаки.

— Уйди тварь!

Мысль заработала с увеличенной скоростью. Лизун в трёх шагах. Если прыгнет, можно снова перекатиться, либо ударить его связанными ногами, надо только сменить позу, так будет удобнее. Стоп! У меня же нож!

Я нащупал на бедре рукоять ножа. Андрес не удосужился забрать его, когда уходил. И плащ тоже оставил. У меня теперь и сила, и нож, и… Одним движением я взрезал верёвки на ногах, и уже медленно поднялся на колено, не сводя с лизуна глаз. Тварь сидела смирно. Сейчас я мог убить её. Легко! Но говорят, убить лизуна плохая примета.

Я придвинулся ближе, протянул руку к планшету.

— Я его заберу, хорошо? Это моё. Личное. Понимаешь?

Лизун не реагировал. Совершенно милая, безобидная мордашка. Подумаешь, клыки в палец. Зато глаза добрые. Натурально шимпанзе.

Я обернулся к выходу. Никого. На улице давно колыхались сумерки. Дождаться полной темноты и валить из миссии. Оставаться здесь верх безумия. Я мечтал переформатировать сознание Андреса… Какое там. Всё давно переформатировано. Теперь только бежать, и бежать быстрее, пока кто-нибудь вновь не решил проверить, как там будущий кастрат поживает. Лишь бы стемнело скорее.

Лизун взобрался на нары и свернулся калачиком, поглядывая на меня из-под руки. Вёл он себя более чем по хозяйски, это его пещера, и он не пообедать мной хотел, а просто освободил, чтобы я ушёл. И я уйду, вот только дождусь, когда стемнеет.

Я снова повернулся к выходу, и едва не выругался: для меня сейчас любая темнота — сумерки! Надо уходить немедленно. Подошёл к порогу, выглянул наружу. Видимость не как днём, но всё же разглядел столбы, озеро, но главное — блокпост и охранников. Это моя единственная преграда к свободе. Обойти их не сложно, достаточно держаться стены, но если они вдруг заметят движение на тропе, то не задумываясь всадят мне в спину заряд из крупнокалиберного пулемёта.

Так не пойдёт. Сначала надо разобраться с охраной.

Я вышел из кельи и быстрым шагом направился к блокпосту. Наглость города берёт. Я шёл открыто, не прячась, значит, камня за пазухой не держу. Оба охранника поднялись, один невзначай коснулся пальцами вил.

— Брат Дон? Говорили, у тебя завтра посвящение?

— Так и есть, — кивнул я.

До блокпоста оставалось шагов тридцать. Слишком далеко, чтобы действовать. Если я сейчас проявлю враждебность, наногранды в крови охранников начнут возбуждаться, а моё появление и без того насторожило их. Не уверен, что готов драться с двумя готовыми к бою миссионерами.

— Тебе нужно вернуться в келью.

— В келье душно, а вечер такой хороший. Решил прогуляться. Это ведь не запрещено.

Осталось двадцать шагов, девятнадцать… Мне нужно, чтобы они проявили враждебности и активировали мою силу.

— Тебе нужно вернуться в келью, — уже твёрже повторил охранник. — Если хочешь прогуляться, иди к озеру. Дон!

Одиннадцать шагов, десять… Я считал каждый шаг.

— А почему нельзя в пустошь? Что там может случиться со мной?

— Стоять!

Семь шагов. Всего семь! Шесть… Охранник перехватил вилы, второй взялся за нож. Я развёл руками:

— Братья, вы…

На последнем шаге лезвия вил уткнулись мне в грудь. Я почувствовал, как вскипела кровь, но улыбка с лица не сошла.

— Братья…

Лёгкий поворот корпуса, лезвия соскользнули. Полушаг, удар сложенными ладонями по ушам. Снова полушаг ко второму противнику, удар левой в челюсть. Меньше секунды, и оба лежат у моих ног. Пока не очнулись, связал. Проще было добить, и наногранды советовали сделать именно это. Но сдержался. Ни к чему мне лишний минус в карму, мстить миссионеры умеют.

Посмотрел на дело рук своих. Если бы я обладал такой силой в день, когда боевики Широкова напали на нас…

Если бы…

Обшарил карманы охранников. Хорошо бы лист крапивницы… Ничего. Взял нож, вилы отбросил подальше. Осмотрел пулемёт. Крупнокалиберный Дегтярёва-Шпагина на колёсном станке. Тяжеленная дура. Проверил ленту. Два десятка патронов. Всего-то. Это ему на раз плюнуть. Хреново у миссионеров с боеприпасами. Открыл затворную коробку, выдернул ленту и отбросил к вилам.

Пора уходить.

Прежде чем выйти на тропу, внимательно осмотрел склоны. Где-то там должны быть дозорные. Тоже двое. Но они на месте не стоят, постоянно перемещаются. Их основная задача — пустошь, хотя иногда можно рассмотреть фигуру одного, оглядывающего миссию.

Убедившись, что никого нет, шагнул на тропу. Сила бурлила, адреналин в совокупности с нанограндами адская смесь. С шага перешёл на бег. Добравшись до выхода, остановился. Проблема с дозорными стала актуальнее. Дорога в Загон шла через пустошь, это юго-запад, открытое место. Дозорные срисуют меня быстрее, чем я вздохну. Начнут стрелять, поднимут тревогу. Примас меня не отпустит, организует погоню. Он так и так её организует, но лучше утром, чем сейчас. Чем больше фора, тем выше шанс сбежать из этой клоаки.

Выбравшись через Дыру-в-Стене, замер. В ночной тишине ничего подозрительного. Если кто-то из дозорных шевельнётся, услышу. Слух обострился, заработала интуиция. Коптич рассказывал об этом, не помню дословно, но вроде как чутьё на опасность увеличивается в разы. Сейчас я ничего не чувствовал, поэтому задерживаться не стал и скользнул вдоль стены, стараясь держаться к ней как можно ближе.

Шёл чётко на запад, пока не удостоверился, что дозорные уже не могут видеть меня. Свернул в пустошь. Следующий ориентир лес. От миссии до него примерно полтора перехода. Далековато. С собой ни воды, ни еды. Впрочем, еду можно добыть, змеи тут должны водиться. С водой сложнее, ближайший источник в лесу. Нужно прибавить шаг.

Выносливость наногранды поднимали не хило. Я бежал до тех пор, пока солнце не зависло над головой, и никакой усталости. Бежал бы и дальше, но жара не лучший попутчик беглецу. И опять же вода. Во рту пересохло, слюна стала вязкая, как густой сахарный сироп, а это первый признак обезвоживания. Надо ждать вечера.

Я присел под вздыбившимся стлаником и провалился в сон. Может быть, наногранды и прибавляют выносливость, но силы организма не бесконечны. Сколько спал, не знаю. Проснулся внезапно. Что-то толкнуло в грудь. Секунд десять прислушивался, боясь шевельнуться, потом осторожно приподнялся.

Шагах в двадцати от меня шуршали кедровые иголки. Кто-то продирался сквозь кусты, через секунду раздался голос:

— Нет его.

— Посмотри дальше.

Это уже Урса. Её голос я узнаю из тысячи. А вот второй… кажется, тот послушник из моей кельи. Не помню имя. Он продолжал шуршать стлаником, раздвигая ветки и, наконец, проговорил раздражённо:

— Да не дурак же он на одном месте сидеть. Урса!

— Без воды он далеко не уйдёт, свалится. Силой распоряжаться не умеет. Ищи. Я чувствую, он был здесь. Должны быть следы.

— Да тут столько кустов. Все не осмотреть. Нужно идти к источнику.

Голоса приближались. До них оставалось шагов десять. Я напрягся. Сделать рывок и побежать или… Напасть? Урса сильный боец, но если я справился с Андресом, то должен справиться и с ней.

А если не справлюсь?

— Урса, смотри!

Я сжал кулаки и приготовился…

— Что?

— Хорошее местечко. Со всех сторон прикрыто. Если мы немножко отдохнём, никто не увидит.

— Не о том думаешь.

— А ты о чём думаешь? — голос послушника стал мурлыкающим.

— О деле. Если этого придурка найду я, а не Андрес или Готфрид, примас вернёт мне своё доверие.

— А если его уже нашли? И получится, мы зря потратили время. А так будет, что вспомнить.

Они любовники. Твою мать! Урса нарушает заповедь о блуде. Если об этом узнает примас, им обои конец.

— Ладно, проказник, — Урса тоже замурлыкала. — Снимай штанишки. Я сверху.

Треснула сухая ветка, Урса прошептала что-то, послушник захихикал. Послышались чмоки, вздохи. Можно воспользоваться моментом и свалить. Время к вечеру, в глаза снова лезли сумерки. Но мне нужна вода.

Приподнявшись над кустами, я увидел бритый затылок Урсы. Он как мишень маячил в нескольких шагах от меня и подёргивался. Рука нащупала камень. Сомнений попаду или нет, не возникло. Бросок, и следом за камнем прыгнул сам.

Урса беззвучно повалилась на бок. Я опустился на колено, нащупал жилку на шее — бьётся. Убивать приоршу в мои планы не входило. Я перевернул её, сорвал с пояса флягу и приник к горлышку. С каждым глотком воды в тело вливалась жизнь. Опустошив первую флягу, взял флягу послушника. Тот смотрел на меня расширенными глазами, ждал смерти, но его убивать точно не было смысла.

Напившись, прицепил ополовиненную флягу к поясу.

— Еда есть?

— Кто есть?

Похоже, он полностью потерялся в своём страхе, спрашивать о чём-то бессмысленно. Я поднял его за шиворот, обыскал. Что за невезуха, никто с собой съестного не носит. Осмотрел вилы. Можно прихватить с собой, продать в Петлюровке, если доберусь, конечно. Впрочем, грубая работа, брат Гудвин наверняка был подшофе, когда делал их. Хренов волшебник! А вот нож Урсы…

Я взял нож приорши, вытянул из ножен. Послушник всхлипнул. Это вызвало всплеск ярости. Его страх дразнил, требуя крови. Я облизнулся и погнал прочь мысли об убийстве.

— Когда очнёшься, найди примаса и передай привет от меня. А заодно расскажи о ваших с Урсой сношениях. Не расскажешь — найду и убью.

— Когда очнусь?

Я наотмашь ударил его по лицу и, придержав за плечи, аккуратно уложил рядом с девкой. Через часик он встанет, а может Урса его опередит. За мной вряд ли пойдут, вернуться в миссию. Расскажут, как я напал на них из засады… Дурак, надо было расспросить, сколько групп вышло на поиски, выяснить маршруты. О каком источнике они говорили? Ладно, в следующий раз буду умнее, хотя надеюсь, больше такого не случится.

Хорошо иметь наногранды в крови, сила рвётся из каждой клетки и требует действия. Только нужна вода. Много воды. Пока бежал, постоянно прикладывался к фляге, и не заметил, как опустошил. Во рту снова начала собираться вязкость, но сумерки уже пахли влагой. Лес рядом. Когда в спину ударили первые солнечные лучи, на горизонте появились лохматые вершины деревьев.

Ускорил бег. Это наверняка ведёт к более быстрому расходу нанограндов, но они мне нужны только для того, чтобы добраться до Загона. К миссии мы шли пять дней, на обратный путь я рассчитывал потратить не больше трёх, если, конечно, верно рассчитал направление. Сутки уже прошли. Через два дня должен быть дома.

О как, я снова назвал Загон домом, и вроде скучаю по нему. Во всяком случае, хочу увидеть Гука, рассказать, что произошло за последний месяц. И ещё надо сообщить ремонтникам, как закончила жизнь их бригада.

Подбегая к опушке, я словно наткнулся на стену. Сила взбрыкнула и рывком уложила меня на стланик. Несколько минут лежал не двигаясь и пытаясь понять, что произошло. До кромки леса оставалось полсотни шагов. Нырни в него — и всё, я не досягаем ни для взглядов, ни для пуль. Где-то неподалёку должен быть источник, запах влаги стал сильнее. Он притягивал. Во рту становилось суше, на зубах хрустела пыль. Я начал приподниматься, и тут же снова лёг.

Рядом кто-то был. Тварь, человек — сказать не могу, но от ощущения опасности тряслись кончики пальцев. Я как змея пополз меж кустов, осторожно поглядывая, чтобы не дай бог не вздрогнула хоть одна веточка, или чтобы камешек не сдвинулся с места. Одна минута — один метр. Скорость раненой черепахи. Хоть бы вздох услышать, голос, определить, кто затаился. Только мухи жужжат.

Добравшись до первых деревьев, я поднялся и, прячась за стволами, стал осторожно забираться вглубь. Видимость так себе, подлесок не густой, но низкий, если кто притаился у самой земли, не увижу.

Слева что-то маякнуло, будто тень проскочила меж деревьев. Никого. Показалось. Медленно вынул нож, самому себе напомнив Маугли. Мы с тобой одной крови, ты и… Сзади хрустнула ветка. Резко обернулся.

Багет. Он вышел из-за дерева и пошёл на меня, спокойно, уверенно, не сомневаясь в конечном результате. Левая рука приподнята, штыки направлены мне в живот.

Какой тактики боя держаться багеты, не ведаю, не просветил никто, помню только одно: чем сильнее страх, тем больше вырабатываются наногранды в его крови, а значит, выше реакция и сила, и вся прочая хрень, которая прилагается. А ещё багеты ни разу не дураки. Если он вышел на меня, значит, уверен в победе.

Не бояться, не бояться…

Я и не боялся, хотя мурашки по коже ходили строем. Перекинул нож в левую руку, поменял хват на верхний, чуть отступил. Деревья стояли не плотно, поэтому я всё время смещался, чтобы между нами оставался толстый ствол старой ольхи. Попытался вспомнить, что говорил Рыжик об охоте на багетов. В памяти всплыли экспансивные пули, что-то про горло. Но всё это требовало огнестрельного оружия, а про нож должен был рассказать Андрес, но я его недослушал. В тот момент меня интересовало другое.

Багет шёл медленно. Моё поведение начало смущать его. Он ждал страха, что я испугаюсь, побегу, а я не бежал. Глаза шныряли по сторонам, выискивая причину моего спокойствия, не находили. Это смущало его ещё больше. Левая рука беспрерывно поднималась и опускалась, словно он пытался сбить меня с толку, запутать, и это сработало, я едва не пропустил первый удар.

С чего-то я решил, что он остановится, исполнит какой-нибудь ритуал, но он как шёл, так и шёл, а когда осталось пять шагов, прыгнул.

Скорее по наитию, чем благодаря подготовке, я сделал широкий шаг в сторону, одновременно развернув корпус. Штыки с шумом рассекли воздух в сантиметрах от моей груди. Ни один нормальный человек не сумел бы увернуться от них, но наногранды дали ускорение. Я увернулся и сам ударил сверху. Нож рассёк кожу и мясо на предплечье багета, и тварь с визгом отскочила. И снова бросилась вперёд. На этот раз удача сопутствовала не мне. Штыки разрезали рубаху, а вместе с ней правый бок.

Я зашипел, полоснул ножом по диагонали. Багет отскочил, оскалился. Вблизи он выглядел ещё отвратительнее. Кожа грубая, рот безгубый, клыки сантиметров по пять. Рана на его предплечье зарубцевалась и лишь слегка пульсировала. Я скосился на свою. Кровь не текла, хотя бок ещё немного саднил. Быстро заросло. Не врал Коптич про регенерацию.

Багет опустился на корточки. Налитые кровью глаза буравили меня с жаждой голодного аллигатора, но нападать тварь не спешила. Я махнул ножом:

— Ну чё ты, давай продолжим. С удовольствием вырежу кусок из твоей ляжки и сожру сырым.

Звук моего голоса вызвал у него раздражение. Багет утробно зарычал, а потом вдруг кувыркнулся через плечо и побежал прочь. Несколько секунд я видел его спину, мелькающую между деревьями, а потом лишь качающиеся ветки подлеска указывали на то, что здесь кто-то был.

Некоторое время я стоял, прижимаясь грудью к стволу ольхи. Багет сбежал. Почему? Понял, что не справится со мной? Как тот, которого я встретил в Развале. Правда, тогда у меня был МП. Но не было нанограндов в крови. Значит они умеют оценивать обстановку и свои шансы в бою. Не устроила бы тварь засаду где-нибудь поблизости.

Я прислушался. Ничто не подсказывало, что рядом кто-то есть. Зато уловил слабое журчанье.

Вода!

Я кинулся на звук. В корнях старой осины увидел ямку — родник! Упал на колени, приник к ямке. Вода холодная, стылая, зубы выбили дробь, но я продолжал пить и пить, пока не почувствовал облегчение. После этого наполнил водой фляжку, умылся. Ещё раз осмотрел рану. На рубахе в месте пореза остались пятна крови, но кожа была цела. Лишь тонкий шрам, недлинный, сантиметров десять, расчертил бок.

Сделав ещё несколько глотков, направился в лес. Багет приходил сюда на водопой, и Урса со своим послушником наверняка шли сюда. Значит, может прийти ещё кто-то, например, Андрес. Источников в пустоши и на границе с ней мало, каждый на счету. Чтобы поймать меня, миссионеры попытаются взять под контроль все. Вот только опоздали. Замучаются теперь искать меня.

Глава 7

Изнурять себя бегом я не стал. Чрезмерные нагрузки вызывают повышенный расход нанограндов. Целый день я шёл на запад, ориентируясь по солнцу, проглядывающему сквозь листву. Ночь провёл на островке посреди большой вонючей лужи. Почти не спал, лягушки орали как оглашенные, недовольные моим вторжением. Несколько раз слышал треск сучьев в лесу. То ли мой старый знакомый багет, то ли миссионеры; я всматривался в берег, но никого не увидел.

Утром продолжил путь. По расчетам, где-то неподалёку должна протекать речка, за которой находились посёлок Придорожный и Обходное шоссе. Местность я представлял плохо, в основном опираясь на обрывки чужих разговоров и рассказы Коптича, но общую картину всё же видел. Даже если я сместился сильно к северу, то ни речку, ни тем более шоссе не миную. Лишь бы добраться до него, а уж по асфальту дойду до Загона часов за пять.

Но сначала река. Вода во фляжке закончилась ещё вечером, мутные лужицы стоячей жижи в низинах я игнорировал, а жажда вернулась и мучила не хуже прежнего.

Впереди блеснуло. Я добрался. Честно говоря, до этого момента терзали сомнения. Чужой мир, чужая земля, практически полное отсутствие навыков по ориентированию. При таких условиях сбиться с пути легко. Но я всё-таки вышел. Перед тем как подойти к воде, долго прислушивался и приглядывался. Не знаю, кто бродил ночью вокруг островка, может и показалось с усталости, но бережёного бог бережёт.

Тишина. Интуиция тоже молчала. Я выскользнул из кустов, припал к кромке воды и долго пил мелкими глотками. У самого дна возникла тень. Щука… По телу прокатилась дрожь. Три дня не ел… Вбил руку в воду, сжал пальцами живую плоть и выдернул. Щука затрепыхалась, забила сильным телом. Ударом о колено я сломал ей хребет.

Ох, везёт! Как же мне везёт!

Подрагивая от нетерпения, наполнил фляжку водой, перебрался на другой берег и отошёл подальше от реки. Возле зарослей талинника устроил стоянку. Первой мыслью было съесть рыбу сырой. Дикая сущность, передавшаяся вместе с нанограндами, была не против. Но всё же я человек, а не тварь. Набрал сушняка, затеплил костёр. Пригодилась-таки зажигалочка, взятая у того неудачника, который потом так неосторожно вылетел в окно. Срезал несколько веток, соорудил подобие вертела, нанизал на шампур сочные куски. Зашипел капающий на угли жир, рот наполнился слюной. Поем наконец-то…

За спиной щёлкнул взводимый курок, и нервный голос требовательно произнёс:

— Подними руки.

Я вспотел.

Ни единого намёка, что рядом кто-то прячется, ни единого всполоха в голове. Вот она пресловутая интуиция. Голод заставил забыть об осторожности. Если там миссионеры…

— Мне два раза повторять? Руки в гору. Живо!

Нет, не миссионеры. Они так не разговаривают, не их стиль. Я поднял руки и медленно повернул голову. В глаза мне смотрела двустволка. Расстояние шагов десять. Хозяин ружья худощавый парень немногим моложе меня. Лицо обветренное, злое. Одет как дикарь.

Позади и чуть левее стоял второй. Тоже дикарь, лет сорока, в руках карабин. Длинные седые усы подкручены на казачий манер. Он и выглядел как казак: кубанка, старенькая черкеска, из газырей[9] выглядывали закраины винтовочных патронов.

— Мужики…

— Рот закрой, людоед. Говорить будешь, когда позволят, — молодой осклабился. — Если вообще позволят. Таких как ты надо на месте резать, причём, не торопясь и со смыслом. Подвесить бы тебя к дереву, да освежевать.

Они приняли меня за миссионера, и, судя по выражениям, ничего хорошего в этом не было.

Казак сдвинулся в сторону. Карабин он держал у пояса, но я не сомневался: выстрелит — не промажет. Во взгляде ни злости, ни тупой восторженности молодого, дескать, поймали врага рода человеческого. Свежевать меня он не собирался, во всяком случае, немедленно.

— Кончай базлать, Танцор. Обыщи его.

Молодой сделал шаг вперёд.

— На колени, сучье вымя. Быстро! Руки не опускай.

Я повиновался. Он подошёл вплотную, упёр стволы мне в позвоночник.

— Если чё, продырявлю не задумываясь. Понял?

Его манера разговаривать начала раздражать.

— Да понял я. Обыскивай давай.

— А чё мы какие нервные? — одной рукой Танцор обхлопал мои карманы, забрал зажигалку, нож Урсы. — Ого! Сивер, глянь! Настоящий, миссионерский. Ох, мы и поднялись. Ё-моё, Сивер, да тут второй на поясе. Ну, фарт!

Он продемонстрировал казаку ножи. Тот кивнул, но радоваться вместе с напарником не спешил. Стоял в отдалении и контролировал каждое моё движение.

Танцор вытащил из грудного кармана моей рубахи планшет.

— Ха, вот ребята оборжутся, миссионеры под загонщиков легли. Смотри, планшетами обзавелись.

— Я и есть загонщик, — я поднял голову. — Ты на запястье моё…

— Сивер, он заряжен! — взвыл Танцор.

— Что?!

— Заряжен он, сука… Лягай! Лягай, мразь! Пристрелю!

Я не сразу догадался, чего он так испугался, потом дошло: серебро на радужке. Я упал лицом на землю, руки раскинул в стороны.

— Мужики…

Договорить не успел, по голове ударили прикладом.

Очнулся в сидячей позе у дерева. Руки связаны за спиной скотчем. Берцы сняты. Сухая травинка осторожно почёсывала пятку, она-то и привела меня в чувство. Я одёрнул ногу, встряхнулся.

Дикари сидели возле костерка и доедали мою щуку. Танцор проговорил набитым ртом:

— Вкусная рыбка. А запах, запах. Не хуже, чем у твоих в Приюте, да? Сольцы бы ещё немного и хлебушка свежего.

Сивер глянул на меня мельком. Он ел, отщипывая от рыбы маленькие кусочки, и закидывал в рот.

Без сознания я был не долго, хотя прикладом прилетело основательно. Спасли наногранды. Не было ни боли, ни тошноты, ничего такого, что обычно бывает после подобных прилётов. Только очень сильно хотелось есть. И пить.

Я поискал взглядом фляжку. Вместе с ремнём она валялась рядом с плащом, там же лежали оба ножа.

— Чё, людоед, жрать хочешь? — облизывая пальцы, спросил Танцор. — Погоди, в Квартирнике тебя накормят.

Прозвучало это так, что лучше бы я всю оставшуюся жизнь проходил голодным.

— Воды дайте.

Танцор потянулся к фляжке, Сивер ударил его по руке.

— Очумел?

— Да пусть хлебнёт немного. Не звери же мы.

— Он заряжен, забыл? Жажда силу распыляет, вода концентрирует. Хочешь, чтобы он нас порвал, как мы эту рыбу? Лучше жри быстрее, пора обратно топать, — и кивнул на меня. — Посмотрим, что Гвоздь нам за него отвалит.

Допустим, порвать я мог их и без воды, во всяком случае, сила просилась наружу, пусть и не такая, как в первые дни, но явно не человеческая. Останавливало оружие. Я просчитал несколько комбинаций, как можно этих двоих вырубить и вернуть себе свободу. Никак. Что бы я ни предпринял, пуля всё равно быстрее. Были бы свободны руки, а так… Посмотрим, что дальше будет.

Дикари затоптали угли, присыпали сверху песком. Танцор обошёл меня сзади, упёр стволы в поясницу и велел подниматься. Я подобрал под себя ноги, встал.

— Куда ведёте, мужики?

— Первый раз такого тупого миссионера вижу. Ты куда шёл-то?

— В Загон. Загонщик я.

— Загонщик, — хмыкнул Танцор. — Загонщик-погонщик. Придём в Квартирник, разберёмся, кто ты есть на самом деле.

— Далеко идти?

— А ты торопишься? Торопыга… Если болтать не будешь, за два часа дойдём.

Значит, километров десять. С учётом, что от Придорожного до Квартирника семьдесят, я промахнулся на целых шестьдесят. Однако.

Пока шли, я пробовал расспросить дикарей, кто они такие, чем дышат. Коптич почти ничего не говорил ни о Квартирнике, ни о квартирантах, а узнать хотелось. Только впустую. Танцор огрызался или сыпал какими-то хищными прибаутками. Сивер молчал. Из них двоих он был опасней. Шёл позади, отставая на десяток шагов, и держал карабин у пояса. Как будто ждал, что я брошусь. И я бы, наверное, бросился, несмотря на сомнительный расклад, но расстояние не позволяло. Точно не успею. Далеко он от меня, как будто специально дистанцию просчитал.

Деревья расступились, под ноги легло выщербленное поле, за которым стояло массивное трёхэтажное здание из красного кирпича. До него оставалось метров триста или чуть меньше. По периметру тянулось ограждение из колючей проволоки. Ни вышек, ни каких-то других укреплений, даже ворот не было, вместо них поперёк дороги лежал бетонный блок. Тут же трансформаторная будка, хотя столбов не было, видимо, кабель проложен под землёй.

Вот он какой — Квартирник. Бывшая тюрьма, в одночасье превратившаяся в непонятного статуса поселение. Я сунулся напрямую через поле, но Танцор остановил меня.

— Куда прёшь, придурок?

— Так ближе, — кивнул я.

— А так целее, — он указал в сторону дороги. И пояснил. — Тут везде мин понатыкано.

— Зачем?

— Чтобы такие мудрилы как ты не лезли.

— Спасибо за подсказку. Буду знать.

— Чё ты будешь знать? Тебе эта информация уже не пригодится.

Краем поля мы выбрались на дорогу. Пока шли, я пытался оценить местную систему обороны. Забор из колючки банальная профанация, отмазка для дебилов. Единственная нормальная защита сама тюрьма. По всей видимость, четырёхугольная, с внутренним двором, каждая стена во фронт метров двести пятьдесят. Мощное здание, умели раньше строить. Окна на первых двух этажах заложены кирпичом, на третьем превращены в бойницы. Крыша — бастион. Не удивлюсь, если где-нибудь там припрятана пушечка сорок пятого калибра, а то и две.

Вдоль забора прогуливался патруль — три балбеса потрёпанного вида. Четвёртый такой же стоял у ворот и мерил нас насмешливый взглядом.

— Сивер, где людоеда поймал? — спросил он, когда мы подошли вплотную. — Ну дела, вот народ-то обрадуется.

— Тебя там не было, — недружелюбно ответил казак.

— Чего щёки дуешь? — ничуть не смутился часовой. — За прошлый раз злобу копишь? Брось. Я к вечеру сменюсь, можем ещё сыграть. Заходи к Юрасику, сегодня снова пульку расписываем. Придёшь?

— С гранатой. Догадываешься для чего?

— Да ладно тебе злиться. Вдруг отыграешься? А людоед у вас странный, совсем не похож на миссионера. Зря притащили, Гвоздь вам за него ничего не даст.

— А вот и даст, — встрял Танцор. — Он заряжен.

— Гонишь.

— Ветер гонит.

Постовой посмотрел на меня внимательней.

— Заряжен?

Он вынул рацию.

— Караулка? Слышь, сообщите Гвоздю, тут людоеда заряженного привели, — и повернулся к Сиверу. — Иди. Куда вести, знаешь.

Моё предположение, что Квартирник имеет четырёхугольную форму, оправдалось. Вход в здание находился напротив ворот. Его укрепили, превратив в блокпост и снабдив дополнительно массивной металлической дверью. Охранник на входе ещё раз связался с пресловутой караулкой, и только получив добро, позволил нам пройти внутрь.

За дверью оказался длинный узкий коридор, в конце которого находился очередной пост. Хорошая задумка. Одного бойца хватит, чтобы забаррикадировать коридор телами тех, кто решиться пройти этим путём без позволения хозяев.

За постом находился внутренний двор. Когда-то он наверняка имел отношение к тюрьме, а сейчас одновременно походил на прачечную, кухню, хлев, амбар и детскую. Шум, гвалт. В одной стороне натянутое на верёвках бельё, в другой столовские печи, на которых что-то варят, кипятят. По двору снуют женщины, дети, козы, куры. Мужчин почти нет, только старики. Оно и понятно, кто-то должен добывать пропитание. Ни о какой социальной поддержки речи идти не могло — не то время и не те обстоятельства.

Всё это напоминало жилой блок, только под открытым небом. Хотя спали люди, скорее всего, не здесь, во всяком случае, не все. Тюрьма большая, камер хватает. Мне кажется, Контора зря пустила это место на самотёк, из него можно было сделать неплохой филиал Загона в качестве аванпоста на границах с Водоразделом и конгломерацией.

Мы прошли краем двора мимо забранной решёткой арки, служившей когда-то проездом для техники. Люди при виде меня замолкали. Дети указывали пальцами. Со всех сторон слышался шёпот: людоед… Не любят здесь миссионеров, серьёзно, видать, наследили. Одна старуха спросила, шамкая:

— Сивер, хде людоеда свежевать станете? На площади али у себе?

— Не знаю, как Гвоздь велит.

— На площадь ташшыте. Пущай народ полюбуется на кровопивца.

Миновав арку, поднялись по ступеням широкого крыльца. Когда-то он был застеклён, но теперь от былой красоты остались только рифлёные столбы по углам и балясины между ними. Возле внутренних дверей стоял боец с автоматом. Я обратил внимание, у местной охраны на левом рукаве красовался самодельный шеврон: на чёрном поле красный ромб. У дикарей, захвативших меня, шевронов не было.

Боец открыл дверь, и мы оказались в прохладном вестибюле. Нас уже ждали четверо. Без лишних разговоров на голову мне надели мешок и затянули петлёй. Сердце ёкнуло. Что они собираются делать? Взяли под руки, повели. Ступени, поворот, опять ступени. Босыми ногами я чувствовал холод пола. Подвал? Шуршание подошв ботинок сопровождающих отражалось от стен осторожным эхом.

Звякнула цепь. Меня уложили на пол, надавили коленом на поясницу. В затылок уткнулся ствол. Предупредили тихо:

— Дёрнешься, убью.

Срезали скотч с запястий, велели вытянуть руки, нацепили кандалы. Снова загремела цепь, и меня неудержимо потянуло вверх. Запястья сдавило, от боли я едва не закричал.

Сняли мешок.

Две лампочки над головой освещали квадратное помещение. Пахло сыростью. На стенах непристойные надписи, стишки, корявые рисунки. Там, где краска облупилась, получалась неказистая стилизация под лофт. В начале семейной жизни Данара настаивала, чтобы мы отделали так нашу кухню. Но, во-первых, она слишком маленькая, во-вторых, возникало ощущение, что ты в подвале, а в подвале я обедать не привык. Хотя сейчас бы не отказался. Трое суток не ел.

Я стоял по центру, вернее, висел, с трудом доставая кончиками пальцев ног до пола. Боль в запястьях с каждой секундой ощущалась острее, я скрипнул зубами, и кто-то за моей спиной сказал:

— Цепь ослабь.

Ослабили. Боль пошла на убыль.

— Ко мне разверните.

Двое взяли меня за локти, повернули. Блок, на котором висела цепь, скрипнул.

— Сивер, с чего ты решил, что это миссионер?

Передо мной стоял мужчина лет шестидесяти. Невысокий, плотный, седая борода аля-Хемингуэй. Он и сам чем-то походил на писателя, вот только армейская парадная форма делала это сходство смешным.

— Да ты глянь, Гвоздь, глянь. — Сивер ткнул пальцем в мою сторону. — Плащ, как и положено. Рожа прям натурально людоедская. Вон какую нажрал.

— У нас через одного рожи людоедские, что ж мне теперь всех свежевать? А плащ… Плащ с тела снять можно. Иди, пройдись по двору, десятка два точно найдёшь. Это не показатель. Лучше признайся, что решил статов срубить по лёгкому. А, Сивер?

— Да как же! Он заряжен!

— Я тоже заряжен. И что? Людоедом меня назовёшь?

— Тебя нет. Ну, Гвоздь. Ты в авторитете, хозяин Квартирника, тебя все знают. А этот… Ну глянь ты.

— Гляжу, Сивер, гляжу. Зарядка у него уже заканчивается, блеска почти нет.

Гвоздю надоело с ним спорить.

— Последний аргумент тебе, Сивер. Капустин, спусти с него штаны.

С меня стащили брюки, трусы. Я дёрнулся, но тут же для успокоения получил по почкам.

— Смотри, Сивер, — Гвоздь кивнул на моё сжавшееся хозяйство. — Примас своим миссионерам яйца режет. У этого оба на месте. Можешь даже сосчитать: первое, второе. Так что хвостик тебе свинячий, а не награда. И штраф за ложную тревогу. Пятьсот статов. Сроку месяц. Не заплатишь, я тебя самого кастрирую. Танцор, тебя тоже касается.

— Как же так, Гвоздь?

— А вот так.

Хозяин счёл разговор с дикарями законченным и обратился ко мне. Рассматривал минуты, покачивая головой.

— Кто ж ты на самом деле, бедолага? Плащ миссионерский, одежда загоновская, штрихкод на запястье. Говоришь-то хоть по-русски?

— Могу по-английски, — прохрипел я. — И по-немецки тоже. Ты на каком предпочитаешь?

По почкам прилетел новый удар. Я выгнулся и заскулил. Сука-а-а… Наногранды нанограндами, а боль никто не отменял.

— За что?!

— За наглость, — хмыкнул Гвоздь. — Забыл, что старшим грубить нельзя? Отвечай по существу, и будет тебе счастье. Готов к разговору?

— Как тут не согласиться. Готов.

— Отрадно слышать. Так кто ты такой?

Я закашлялся.

— Можно сначала штаны надеть, а то неуютно как-то. Да и не прилично в приличном обществе без штанов находиться.

Гвоздь кивнул, и на меня натянули штаны.

— Слушаю тебя. Только рассказывай так, чтоб я поверил. А иначе… Ребятушки, покажите ему, чем мы любим преступников потчевать.

Мужик в белом халате и лицом законченного садиста, которого хозяин обозвал Капустиным, подкатил столик и продемонстрировал хирургический набор: ножи, щипцы, расширители и прочий инструментарий, от которого стало холодно. Когда старуха говорила про свежевание, я думал, это форма речи такая, оказалось, всё по-настоящему. И сразу захотелось говорить только правду.

— Загонщик я. Ты же видел штрихкод. Да и одежда…

— Не показатель, — мотнул головой Гвоздь. — Среди моих квартирантов столько татуированных, что я удивляюсь, как сам до сих пор штрихкод себе не наколол. Капустин, ну-ка сними с него перчатку, чтоб сговорчивее был.

— С какой руки?

— Да пусть с левой.

— Гвоздь, — качнулся Сивер, — народ во дворе просил, чтоб его на площади свежевали. Уважь людей.

— Им тоже останется. Приступай, Капустин.

Здоровяк взял скальпель, крючок.

— Да погодите вы! — взвизгнул я. От страха тело покрылось липким потом, в горле запершило. — Погодите… Я реально с Загона. Миссионеры меня в Придорожном взяли месяца полтора назад. Я в рабочей бригаде был, охранником. У вас в тот день электричество обрезали. Примас хотел меня в миссию взять, бухтел всякую хрень про Великого Невидимого, перед посвящением наногранды вкололи. А я сбежал. Не верите? Вот у этих, — я кивнул на Сивера, — планшет мой и ножи!

— Ножи? — вскинул брови Гвоздь. — Какие ножи? От Гудвина? — и развернулся к дикарю. — Ну-ка, усач, выворачивай карманы.

Сивер попятился. Подручные хозяина прижали его к стене, обшманали, вытащили ножи, планшет.

— Гвоздь… — затрясся усатый. — Это не по закону. Мы хабар по чесноку взяли.

— Ты мне про закон лепить вздумал? Я здесь закон! А ты плесень. Я же предупреждал, чтобы весь инклюзив от брата Гудвина несли мне. С баблом не обижу, доверием обласкаю. А ты, сучий потрох, скрысятничал. И ты тоже, — повернулся он к Танцору.

Молодой рухнул на колени.

— Хозяин…

— Я вам кров дал, работу подкидывал, надеялся в основной состав перевести, а вы вон как со мной, да? Ах вы крысы. Две поганых, наглых крысы. Что ж теперь с вами делать? Освежевать? Что ты там говорил, Сивер? Людей уважить? Вот и уважу. Капустин, давай обоих на площадь. Давно у нас народ не веселился.

— Хозяин! — снова запричитал Танцор. — Это не я, это… хозяин!

Дикарей уволокли. Танцор попробовал упереться, но несколько ударов в живот лишили его способности к сопротивлению. Быстро у квартирантов с расправой.

Гвоздь обошёл меня со спины, постоял немного и шепнул в ухо:

— А ты опасный… Как тебя?

— Дон.

— Ты опасный, Дон. Два ножа у миссионеров отжать. Как сумел-то?

Я не стал ничего скрывать, очень не хотелось вслед за Сивером и Танцором отправляться на площадь.

— Один мне выдали для тренировок. Я на рукояти инициалы свои нацарапал, потому что после посвящения насовсем обещали отдать. А второй у Урсы забрал. По темечку ей заехал, когда она с послушником сношалась.

— У самой Урсы? Ох, ты. А не врёшь?

— Нахрена? Я так понял, у вас тут лучше не врать.

— Умный мальчик, далеко пойдёшь. Ну а в Загоне что делал?

— Я ж говорю, в ремонтной бригаде охранником. Да я в Загоне прожил всего неделю, из-под станка выбрался. Потом в шоу у Мозгоклюя участвовал. Победил. Не смотрел что ли?

— В шоу? Победил? Складно рассказываешь. И главное, достоверно. Прям так и хочется поверить.

— Да ты в планшет глянь. Там имя моё и номер.

— Какой номер?

— Двести сорок, сто двадцать семь, сто восемьдесят восемь.

— Хорошо, проверю. Разряжен он у тебя только. Но ничего, у нас тут и розетка есть, и зарядник.

Он отошёл к стене, подсоединил планшет к заряднику.

— О как.

— Что? — вздрогнул я.

— Тут пишут: аннулировано. Дон, уверен, что это твой планшет? Показания не сходятся.

— Может Контора решила, что я умер? Времени сколько прошло.

— И как быть?

Как быть, как быть… Не знаю, как быть. Что знаю наверняка: не хочу на площадь. Сквозь стены прорвался всплеск криков. То ли люди кричали, то ли те двое неудачников. Если я не найду ответы на его вопросы, то сам скоро буду так кричать.

— Гвоздь… Я могу к тебе так обращаться? Гвоздь, ты знаешь Гука?

Хозяин Квартирника не ответил, но по глазам догадался: знает. Ну ещё бы, кто не знает Гука.

— А Мёрзлого?

Тоже знал. И, кажется, эти имена ему пришлись не по вкусу.

— Сообщи в Загон. У вас же должна быть связь. Пусть не с Гуком, но с Мёрзлым наверняка. Просто назови моё имя.

Гвоздь заложил руки за спину, качнулся на пятках. Он сомневался. Какой-то недомерок в миссионерском плаще вдруг начинает оперировать именами, за которыми стоят огромные ресурсы. Если он врёт, а ты сунешься, то может так прилететь, что никакие стены не спасут. На его месте я бы тоже сомневался. Проще пристрелить недомерка и закопать за периметром втихаря. Возможно, Гвоздь так и поступит.

— Простой охранник, говоришь? Ладно, охранник, повиси пока здесь. Подумаю, что с тобой делать.

Глава 8

Он ушёл, выключил свет, я остался стоять в полуподвешенном состоянии. Руки онемели, спина затекла. Через час я начал проклинать всех и вся, через два понял, что подыхаю. За стенами уже наверняка вечер, а то и ночь. Никаких звуков снаружи не проникало, только в углу пищали мыши. Откуда они здесь, кругом кирпич и бетон.

В воспалённом мозгу начали роиться безумные образы: искажённые дома, деревья, смеющиеся лица, столб с примотанной Соткой. Она махала рукой, как будто звала. С края сознания доплыл кофейник-далла[11], в котором я готовил кофе по особому рецепту для гурманов. Этот рецепт нашла Данара. Она отыскала его в старой поваренной книге. Данара…

Удар по щеке.

— Что?

— Очнулся, археолог?

Голос знакомый. Где я его слышал?

— Ну так что?

Это уже Гвоздь. В ярко освещённом пространстве возникли контуры хозяина и ещё кого-то.

— Он.

— Заберёшь?

— Что при нём было?

— Наглеешь, Твист.

Твист… Твист… Точно! Штурмовик из команды Мёрзлого, его замыленная копия.

— Мёрзлый велел взять всё.

— Я мог не сообщать вам.

— Мог. Но сообщил.

— В следующий раз умнее буду.

— Зря ты так, Гвоздев. Мёрзлый рано или поздно обо всём узнает и потребует ответа. Хочешь отвечать перед Мёрзлым?

Хозяин не хотел. Перед Мёрзлым никто не хочет отвечать. Я помню это лицо. Маска смерти. Что бы ты ни делал, куда бы ни бежал — он дотянется и воздаст по заслугам, и это будет похуже свежевания. Не с него ли примас лепил образ Великого Невидимого?

Цепь ослабла, я рухнул на пол. Щёлкнул ключ, наручники раскрылись. Надо мной склонился Твист.

— Ну, привет что ли? Давай, продирай зенки, домой поедем. Командир тебя заждался.

Тело я почти не чувствовал и, вместо того, чтобы встать, заёрзал по полу как червь. Твист присел на корточки, растёр мне сначала руки, потом ноги. Мышцы пронзили иголки, я скрипнул зубами. Больно. Но чувствительность начала восстанавливаться.

Твист бросил мне под ноги берцы. Я обулся, встал. Придерживаясь за стену, двинулся к выходу. Наногранды всё ещё работали, отдавая последнюю силу. Когда вышли во двор, я уже мог передвигаться без поддержки.

Двор заливало восходящее солнце, я провисел на цепях почти сутки. Народ смотрел на меня без вчерашней ненависти, и свежевания не требовал. Отчасти это могло быть связано с тем, что посреди двора на Т-образной перекладине головой вниз висела окровавленная туша. Кровь уже запеклась, тело выглядело как сплошная короста. Понять, кто это, Танцор или Сивер, было нельзя. С уверенностью можно сказать лишь то, что это его крики пробивались вчера сквозь стены.

Меня передёрнуло.

— Не нравится? — самодовольно проговорил Гвоздь. — Такова се ля ви, в смысле, жизнь. Преступление должно иметь наказание, иначе начнётся хаос. Не мои слова, но Фёдора Михайловича Достоевского. Мудрейший был человек. У меня его полное собрание сочинений. Могу дать почитать. С возвратом, разумеется.

— Наказание? — процедил Твист. — Для этого не обязательно кожу сдирать.

— Традиция.

— Садисты вы тут все. А ты главный садист.

— Зато из людей тварей не делаем.

Твист не ответил, только покачал головой, а я подумал, что лучше: быть заживо освежёванным или превратиться в язычника?

Гвоздь вывел нас за блокпост. На дороге стоял броневик, от него тянулись провода к трансформаторной будке. Заряжался. Рядом, облокотившись на моторный отсек, курил штурмовик.

— Дальше провожать не пойду, — сказал, останавливаясь, Гвоздь. — Мёрзлому привет и наилучшие пожелания. Будет рядом, пусть в гости заезжает. Но если мимо проедет, не обижусь.

Твист кивнул:

— Передам. Слово в слово.

У въезда стоял вчерашний постовой. Сегодня он выглядел не таким весёлым.

— Как там Сивер? — поддел его я.

— Нормально, долги отрабатывает. Такими людьми, как он, хозяин не разбрасывается.

— Значит, на перекладине Танцор висит? Знатно он вчера орал, аж в подвале слышно было.

Постовой сощурился.

— Чё ты хочешь, загонщик? К тебе претензий нет, они сами подставились. Бывает. Но что бы ни случилось, друзей ты здесь не найдёшь.

— Да я и не ищу.

— Вот и езжай с богом.

От Квартирника дорога вывела к Обходному шоссе. На перекрёстке стоял информационный знак: «Развилка». На противоположной стороне табличка с указателями: «Квартирник, Посёлок Маньки Лютика, Северный пост, Красный анклав». И стрелки направлений. Все эти поселения в той или иной степени подчинялись Конторе, и пусть Гвоздь сколь угодно кичится тем, что у него на запястье нет штрихкода, но благосостояние его основано на статах. Не штрихкод так планшет, зря что ли он розеток везде понатыкал и зарядник с собой носит?

Проезжая мимо сельсовета, я хотел попросить Твиста притормозить, чтобы поискать мою эмпэшку. Но тут же отказался от этой мысли. Смысла в этом уже не было, автомат наверняка нашли. После того происшествия в Придорожном побывало полно народу. Поставили новый столб, восстановили проводку, убрали мусор возле здания, окна закрыли ставнями, навесили новую дверь. Вполне возможно, Контора решила создать здесь ещё один пост, чтобы прикрыть этот участок дороги от прихода незваных гостей типа миссионеров и всякого рода рейдеров.

За мостом на встречке показался караван грузовых платформ в сопровождении двух лёгких броневиков. Охрана не штурмовики, а простые работяги вроде меня. Вооружение допотопное, обмундирование разноцветное. Стрелок с первого броневика приветливо махнул, я махнул в ответ, Твист сделал вид, что не заметил.

На платформах сидели люди. Шлак. Мужчины и женщины, в руках вещи. Не похоже было, чтобы их везли против воли, скорее всего, стандартное сотрудничество с какими-нибудь льготными установками.

— Куда их? — спросил я.

— А тебе не всё равно? — фыркнул Твист.

— Раз спрашиваю, значит, нет, — в той же тональности ответил я.

— Твое дело клетчатое: делать, что скажут, и помалкивать. Андестенд?

— Would you like to give me an English lesson? Come on, say something else, it will be interesting to hear you grunt. (Хочешь дать мне урок английского? Давай, скажи что-нибудь еще, будет интересно послушать, как ты хрюкаешь (англ.)

— Чё?

— Произношение у тебя, говорю, хреновое. Ты не говоришь, а хрюкаешь. Это я к тому, кто из нас двоих помалкивать должен.

Твист покраснел, сжал пальцы в кулаки. Он положенец, терпеть от шлака оскорбления не привык, и по закону имеет полное право меня отхерачить… Ну, допустим, у него это получится. Но я всё равно подобрался, приготовился дать сдачи. Зря что ли Андрес со мной мучился? Но Твист хлопнул ладонью по крыше кабины.

— Штык, тормози.

Водитель надавил тормоз. Штурмовик поднялся с сидушки и кивком указал на дорогу.

— Пошёл вон, шлак. Дальше пешком. До Загона километров сорок, к вечеру дотопаешь, если твари тебя не сожрут. А они сожрут, потому что здесь у них пастбище.

Я не стал ничего говорить, взял плащ, махнул через борт. Он меня попугать решил? Лады. Только Мёрзлый его в Квартирник посылал не для того, чтобы на обратном пути меня твари сожрали. Теперь пускай объясняет, как так получилось, что он один вернулся. Вот уж народ поржёт, когда Мёрзлый ему гланды без наркоза удалять будет.

Броневик рванул с места с пробуксовкой, Твист помахал мне пальчиками на прощанье. Я сделал рожу кирпичом, дескать, похер, ничего не боюсь. Но под ложечкой засосало. Один на дороге. Слева дикие заросли, справа огромный пустынный город. Когда участвовал в шоу, так страшно не было. Во-первых, сначала Коптич подсказками помогал, потом Алиса приглядывала, во-вторых, слабо представлял, на что твари способны. Слова словами, но пока в деле их не увидишь, спишь спокойнее. А теперь представляю, и эти знания смелости не добавляли. Когда бежал от миссионеров, успокаивало наличие в крови нанограндов. Они вообще делают человека достаточно дерзким и быстрым. Но сейчас ощущение силы сошло на нет. Слишком много потратил на бег.

Я попробовал определиться, как лучше поступить. Ножа нет, нанограндов нет, если нарвусь на тварь, ничего хорошего не получится. Как не крути, а этот Твист сука. Сорок километров по Территории без оружия… Чёрт меня дёрнул грубить этому мудаку. И какого хера я вообще вспомнил про Мёрзлого? Висел бы сейчас на цепях в подвале у Гвоздя. А может и не висел, уж как-нибудь договорились бы, всё же неплохой хабар к нему через меня приплыл.

Возле жёлтой трёхэтажки дёрнулись кусты. Я вздрогнул, подобрал палку с обочины. Если там пёсотварь, попробую провернуть трюк Коптича, если багет, быть мне обедом, потому что ни убежать, ни на дерево забраться не смогу.

Кусты снова дёрнулись. Я отчётливо увидел, как затряслись ветки. Раздался треск, зашелестели листья. Я приставил палку к плечу. Из заросшего кустами палисадника выбрался… Лизун!

Я одновременно и вздрогнул, и выдохнул с облегчением. Как же напугал…

Тварь опустилась на корточки и с любопытством уставилась на меня. Большие выпуклые глаза осмотрели мои руки, сжимающие палку, переместились на лицо. Страха лизун не испытывал. Подошёл ближе, почти вплотную, повёл носом, принюхиваясь. Сделал ещё шаг, протянул лапу, дотронулся до палки.

Наблюдать за его действиями было занимательно. Как будто ребёнок лет трёх-четырёх пытается разобраться в значении находящихся вокруг предметов. Он потянул палку на себя, я отпустил.

— Понравилась? Можешь забрать.

Но едва палка перекочевала в его лапы, он тут же выбросил её и отскочил назад. Выжидающе замер, мотнул головой, словно звал меня за собой. И я пошёл. С запозданием мелькнула мысль: вдруг засада? Твари сговорились, послали самого слабого, и ждут за углом… Нет, для них это слишком сложно. Они, конечно, умные, но не до такой же степени. В их головах ничего кроме первичных и приобретённых инстинктов быть не должно.

Лизун обошёл трёхэтажку с торца и юркнул в подъезд. Я подождал, борясь с сомнением — идти, не идти — и двинулся следом.

Внутри подъезда воняло гнилью и плесенью. Подвал наверняка залит водой, оттуда и прёт этой гадостью. Лизун, прыгая через ступеньку, поднялся на третий этаж. Я за ним. Происходящее становилось похожим на квест, знать бы только заранее, какой сюрприз ждёт в финале.

Итог оказался заурядным. Лизун зашёл в квартиру и лёг на диван у окна. Эта комната — его логово. В углу валялись кости, слишком мелкие, чтобы быть человеческими, наверное, не очень крупного пёсо. Вдоль стены неприхотливая мебель, несколько стульев, комод. И всё? Я за этим шёл?

На всякий случай решил осмотреться. Открыл шкаф, может там что завалялось… Ничего не завалялось. Пустые вешалки, светлая фетровая шляпа на полке. Хоть бы ружьё какое-нибудь висело на стене, пусть и не заряженное.

Потоптавшись по квартире, я направился к выходу. Зря припёрся. Чтобы добраться до Загона засветло, нужно торопиться, да и то вряд ли успею. Лучший сейчас для меня вариант, держаться возле обочины, ждать, когда кто-нибудь проедет мимо. Обводное шоссе не трасса Е 95, но шанс доехать до Загона автостопом есть.

Но лизун вдруг приподнял голову и зашипел. Просит остаться?

— Чего ты хочешь от меня?

Лизун перевёл взгляд на окно. Я подошёл. На дороге стояли твари. Четыре взрослых язычника и два детёныша.

Вот как!

Если бы лизун не увёл меня за собой… Боюсь подумать, что было бы. Язычники вышли из зарослей за шоссе, там всего-то метров пятьдесят, фора недостаточная, убежать не успеть.

Лизун спас меня. Почувствовал тварей и сделал выбор в мою пользу. Спасибо ему за доброту. Но я чего-то не понимаю. Лизун примаса перегрыз верёвки на моих запястьях, этот увёл с дороги. Определённо, лизуны испытывают ко мне некую слабость. Или страсть. Надеюсь, они не видят во мне сексуального партнёра, иначе это будет слишком.

Я приник к окну. Двое язычников стояли на обочине, прикрывая детёнышей, двое других, принюхиваясь, ходили вокруг кругами. Близкий запах человека сводил им скулы. Они понимали, что я где-то рядом, но где? Догадаются зайти во двор и поискать в доме? Вряд ли, они бояться высоты. Или всё-таки голод пересилит?

Из-за угла соседнего дома вышел мужчина, огладил ладонью бороду и, не скрываясь, пошёл навстречу язычникам. Огнестрельного оружия при нём я не заметил, только кинжал в правой руке. Поверх камуфляжной куртки бронежилет, на голове бандана. Я прижался щекой к раме. Кажется, он собирался напасть на язычников. В одиночку? Глупость какая. Даже под нанограндами это безумие. Один против четверых! Но он явно понимал, что делает. Шёл неспешно, поигрывая кинжалом в пальцах, и посвистывал. Язычники, увидев его, сделали стойку. Дерзость человека их озадачила. Но это длилось мгновенье. Двое растопырили руки и завизжали. Звук тонкий, режущий, как у циркулярной пилы, и такой громкий, что я вздрогнул.

Бородач словно не услышал. Он шёл, продолжая поигрывать кинжалом и насвистывая какую-то неизвестную мелодию.

Я обернулся к лизуну:

— На кого ставишь?

Тот зевнул и отвернулся к стене.

А я поставил на человека. Не логично выходить на тварей, не имея в рукаве пары козырей. Этот наверняка имел.

Язычники сорвались с места. Мужчина рванул им навстречу. Увернулся от летящего в лицо языка, ударил кинжалом под челюсть. Быстро, резко. Лезвие целиком вошло в голову. Развернулся, ударил второго. Одна секунда — два трупа. Стоявшие на дороге язычники, подхватив детёнышей, бросились назад в заросли.

Из-за дома вышли ещё трое в бронниках и при автоматах. Один на ходу развязал вещмешок, достал нанокуб. Вот в чём дело, это артель старателей. Много слышал о них, но встречать до сих пор не доводилось. Только кто: дикари или загонщики? По экипировке невозможно определить наличие статуса или его отсутствие.

Пока один старатель сушил тварей, трое других встали на обочине и начали обсуждать что-то, кивая на заросли. Я следил за ними. Выйти к ним, нет? А если это квартиранты? Опять к Гвоздю потащат. Отсюда до Квартирника километров семьдесят. Два дня от зари до зари топать, вот удача-то. Но с другой стороны, в одиночку бродить по территории, где твари на каждом шагу, перспектива мало заманчивая, а с этими есть шанс добраться хоть до какого-то поселения живым.

Я снял плащ, собрал его в скатку. Поискал глазами верёвку, чтобы связать края и закинуть за спину. Руки всегда должны быть свободны, это правило я уже усвоил. Не нашёл. Кивнул лизуну на прощанье:

— Пока, приятель. Спасибо за помощь.

Спустился вниз. Некоторое время стоял за углом, потом быстрым шагом направился к дороге.

Заметили меня сразу. За оружие хвататься не стали, но ухо уловило щелчок переводчика. Появление незнакомца старателей не обрадовало. Чтобы не усугублять ситуацию, я поднял руки и крикнул издалека:

— Я один. Больше никого нет.

Тот, что с кинжалом, спросил:

— Что за свёрток?

— Это плащ. Просто плащ.

— Почему не наденешь?

— Это миссионерский плащ, — не стал скрываться я. — Достал по случаю. Хорошая вещь от дождя, от холода. А сейчас слишком жарко, вот и снял.

— Оружие есть?

— Нет.

Мои ответы старателей не успокоили. Двое продолжили пристально выглядывать места возможной засады.

— Ты откуда здесь взялся?

Я пожал плечами.

— Не поверите, мужики, лизун приютил. У него тут квартирка на третьем этаже. От язычников прятался.

И осёкся. Имел ли я право говорить об этом? Это всё-таки старатели. Хоть и говорят, что они лизунов не трогают, но кто его знает. Исключения бывают всегда.

— У Петьки что ли? — ничуть не удивился старатель.

— Тоже его знаете?

Они знали, и это обоюдное знакомство снизило подозрительность. Чтобы закрепить впечатление, я повернулся, дабы все смогли убедиться, что оружия у меня действительно нет. Опустив руки, спросил:

— Почему Петька?

— Это его настоящее имя. Он ещё до Разворота здесь жил. В комоде в верхнем ящике паспорт лежит. Фамилию не помню, а зовут Пётр. Петька, короче. Ты сам откуда?

— Загонщик. Третий жилой блок. Зовут Дон.

— Шлак, стало быть.

— Если по статусу, то коричневый.

— Цвет не имеет значения. Сюда как занесло? От каравана отбился?

— Длинная история.

— У нас есть время. Прохор, что с хабаром?

Старатель с нанокубом поднял голову.

— Нормально, Старшина, с первого сорок взял.

— Добро. Ну а ты, Дон, рассказывай, не таись.

В его глазах я разглядел серебряный отблеск. То, что он под нанограндами, было понятно с самого начала. Нормальный человек не может двигаться с такой скоростью и так резать язычников.

— А что рассказывать… Ехал из Квартирника в Загон, повздорил с водилой, тот меня высадил. Лизун, Петька который, лапкой помахал, дескать, заходи, гостем будешь. Я зашёл. Тут язычники, затем вы. Туда, сюда. Мне бы в Загон, мужики. Вы не в ту сторону двигаетесь?

— Не в ту.

Старшина в мою болтовню не поверил, усмехался недоверчиво в бороду.

— Дон, говоришь… Не ты у Мозгоклюя на последнем шоу выплясывал? Кровавый заяц.

— Точно, — улыбнулся я. — Было дело. Узнал? Пришлось побегать. А вы куда сейчас?

— В Приют.

— Понятно… А где это?

— Не знаешь, где Приют находится?

— Да я из-под станка недавно выпал, двух месяцев не прошло. О чём-то слышал, о чём-то нет. Возьмёте с собой?

— А чё те в Приюте делать? — хмыкнул Прохор. — Это место особое, смотритель таких как ты не любит.

— Да мне сейчас до любого поселения добраться бы. Одному по Территории ходить, только тварей кормить. А с Приюта всё равно кто-нибудь в Загон пойдёт. Не сегодня, так завтра. Хоть пешком, хоть на платформе. Одному мне живым добраться не светит.

— Приют не поселение.

— Значит, не возьмёте?

Старшина сомневался. Бросать меня здесь, реально скормить тварям. Но жизнь — ценность непререкаемая, помнит ли он об этом? Особенно учитывая, что я — собственность Загона.

— Загон ценит жизнь, — негромко произнёс я. — Любую.

— Загон, — скривился Старшина, оглаживая бороду. — Много ты знаешь про Загон.

— Не много, согласен, только то, что в планшете нашёл, да кое-что рассказывали добрые люди.

— Какие ещё люди?

— Ну… — Я хотел упомянуть Коптича, но вспомнил, что дикарь по имени Харитон отзывался о нём не слишком проникновенно, и решил не теребить его память. — Гук посвятил немного в местные расклады. Кое-что от Ровшана слышал, от Кума…

Я назвал несколько имён, но ни на одно из них старатель не отреагировал. То ли не слышал, то ли виду не подал. Переглянулся со своими, потом окликнул Прохора:

— Что с хабаром?

Тот поднял над головой колбу.

— С двух — шестьдесят с лишним, почти семьдесят карат.

Я искренне позавидовал. Неплохие поступления. При средней цене двести семьдесят статов за карат, эти старатели за утро обогатились примерно на восемнадцать тысяч. Делим на четверых, получается четыре с половиной тысячи. Вычитаем расходы на снаряжение, продовольствие, всё равно остаётся много. Рыжик хвастал, что рембригада периодически отстреливает тварей и с того живёт неплохо. А у старателей это «периодически» случается пусть не каждый день, но пару раз в неделю наверняка. Куда они статы девают? Экипировка у них что надо. Не новая, но серьёзная. Камуфляж, общевойсковые бронежилеты, наколенники, налокотники, респираторы со сменными фильтрами. У двоих АК-74 под малоимпульсный патрон, у Прохора помповое ружьё. На груди у Старшины кобура. Всё это наверняка стоит дорого, но оно того стоит.

— Уходим, — сказал Старшина. — Сегодня мы своё отработали. И Петьке гостинчик оставим, неделю пировать будет.

Старатели выстроились цепью на расстоянии пяти-шести шагов друг от друга и пошагали к зарослям. Я остался на дороге. Так и должно быть. Я им никто, ответственности за меня они не несут. И вообще, сам виноват, нечего было Твисту грубить, сейчас бы уже в Загоне чай пил с Мёрзлым.

Старшина обернулся.

— Что встал, Дон? Догоняй.

Я подбежал к нему и заглянул в глаза преданной собакой.

— Только давай так: до Приюта мы тебя доведём, а дальше сам.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Ступай вперёд. Под ноги смотри, тут коряг полно. И не забывай оглядываться.

Я пристроился в спину к Прохору. Руки дёргались, искали оружие. Язычники рванули куда-то в эту сторону. Вряд ли они устроили засаду, гибель двух товарищей послужила им хорошим примером, но могли быть другие. Когда пробирались через заросли, я вертел головой, выглядывал меж сплетения веток знакомые контуры тварей, прислушивался к интуиции. Интуиция молчала, исчезла вместе с нанограндами.

Через час выбрались на грунтовую дорогу. Обычная двухколейка, ненакатанная, неизбитая. Она шла под углом к шоссе, постепенно забирая к востоку. Где-то недалеко должна быть речка. По лесу растекался шум падающей воды. Неплохо бы устроить привал, перекусить. Я не ел четыре дня.

Но вместо реки мы вышли к запруде. Щебёночная насыпка когда-то полностью перекрывала русло, однако водослив не работал, и вода пробила ток ближе к противоположному берегу. Оттуда и доносился шум водопада. По центру насыпи стояла коробка монолита. Окон нет, только на третьем этаже под самой крышей широкие круглые отверстия. Первоначально они служили то ли декорацией, то ли вентиляцией, но в связи с новыми реалиями их перепрофилировали в бойницы. Удобно осматривать окрестности и отбивать атаки врагов. Вход, очевидно, находился с другой стороны, и чтобы пройти к нему, нужно было обойти монолит по узкому проходу между стеной и краем насыпи. Если сделать это без разрешения тех, кто находится внутри, то велик шанс получить сверху камнем или поленом, а то и пулю.

Перед запрудой был вкопан столб, к нему прибит дощатый щит:

«Приют старателя. Законы Загона здесь не действуют».

Глава 9

Дорога довела до запруды. С верхнего этажа монолита за нами давно наблюдали. Я не видел кто, но линза оптического прицела начала отсвечивать сразу, едва мы вышли из зарослей, так что последнюю сотню шагов пришлось идти под прицелом винтовки. Неприятное ощущение. Впрочем, кроме меня никто не обратил на это внимания, хотя не понимаю, как можно не обращать внимания на подобные вещи.

Минут через пять из окна выглянул пожилой мужчина. Он подслеповато щурился, пытаясь разобрать, кто перед ним, потом хлопнул себя по лбу:

— Старшина!

— А ты кого ждал, Демидыч? — усмехнулся глава артели.

— Да бес тебя разберёт. Вас же четверо всегда было, а тут считаю: раз, два, три, четыре, пять… Тьфу, ошибся что ли? Опять по новому: раз, два…

— Не ошибся ты, — остановил его Старшина. — Верно сосчитал. Но пятый не наш. На дороге подобрали.

— Не ваш? Чей же?

— Загонщик.

— О как. И чёго загонщику в Приюте понадобилось? Нам чужаки без надобности.

— Ну ты особо-то не привередничай. Я, к примеру, тоже загонщик, и что?

— Ты старатель, на всех Территориях отметиться успел. Да и знаю я тебя с Разворота. А этого не знаю. Ты чьих будешь, клетчатый?

Чьих… Как будто собаку окликнул. Сейчас ещё свистнет, подзывая… Но не в моём положении привередничать.

— Из Загона, зовут Дон.

— Дон? Как речку что ли? Или этот, который с бабами. Имя у него такое интересное, не наше.

— Да назови как угодно, только впусти, накорми и спать уложи. И в баньку бы неплохо.

— О как, — снова дёрнул головой смотритель. — Ты б ещё к лесу задом меня повернул.

— Задом — это не ко мне.

— Ну, заходи, коли так.

Старшина, слушая нас, ухмылялся в бороду. Потом хлопнул меня по плечу и первым поднялся на насыпь.

Гуськом мы обошли монолит. Проход был настолько узок, что идти приходилось, прижимаясь к стене. Я глянул вниз. Не то, чтобы высоко, метров семь-восемь, но если свалишься, мало не покажется. Русло внизу было завалено корягами, камнями, наверняка многие из них падали на головы тех, кто не смог договориться со смотрителем Приюта.

По другую сторону насыпи в озеро вдавался пирс, в конце были причалены три лодки. Ещё одна медленно шла от берега к берегу, двое рыбаков проверяли сеть.

Входа в монолит как такового не существовало, его давно заложили кирпичом, но была приставная лестница, которая вела к пробитому на уровне второго этажа отверстию. При необходимости лестницу можно было втянуть внутрь. Поднявшись, я подумал, что попал в дешёвый трактир позапрошлого века. Четыре неуклюжих стола, один был занят компанией суровых мужчин. Судя по экипировке тоже старатели. У стены напротив некое сооружение, напоминающее барную стойку, справа холщёвая ширма. Вместо лампочек жировые свечи, вонючие как помойная яма.

Старшина заговорил с кем-то. Похоже, все тут друг друга знали. Артельщики прошли к свободному столу, я встал возле стойки. Спасибо мужикам, что довели до безопасного места, дальше сам. Но что делать, честно говоря, не знал. Я реально здесь чужой. Для начала неплохо было бы перекусить, потом осмотреться, переговорить со смотрителем, найти попутчиков до Загона.

Ширма колыхнулась, в зал вошла женщина весом под центнер в фартуке и косынке.

— Ещё одних принесло. Старшина, ты ли? Обедать будете?

— Будем, — кивнул старатель. — Нам как обычно, тёть Люб, и не скупись, мы голодные.

— Садитесь за стол, сейчас подам.

Тётка исчезла, а я втянул в себя воздух. Кроме прогорклого запаха жира пахло рыбой и специями: петрушка, укроп, лавровый лист. Слава богу, не гвоздика. Тётка вынесла в широких глубоких плошках варёную рыбу и четыре больших глиняных кружки с бульоном. Старатели брали рыбу руками, торопливо ели, прикладывались к кружкам.

В сторону столов я не смотрел, но не мог не слышать чавканья, и от этих звуков живот сводило судорогой.

— Чего затаился, клетчатый? — к стойке подошёл смотритель. — Жрать, небось, хочешь?

— Хочу.

— Ну ещё бы, по морде видно, что хочешь, вон как скулы торчат. Но у меня расклад такой: бесплатно только вода в речке. Смекаешь? Чем расплачиваться намерен?

— А чем они расплачиваются? — кивнул я на обедающих.

— Можно вещами, одёжка там, обувка. Или часы. Их в любом поселении примут, даже сломанные. Но чаще патронами. У тебя что есть?

У меня ничего не было, всё, кроме фляги, забрали квартиранты. Но флягу отдавать последнее дело. Разве что плащ. Я развернул его и положил на стойку.

— Возьмёшь?

Смотритель потёр кожу пальцами, посмотрел швы.

— Людоедский что ли? — он скосился на меня с подозрением. — А ты сам, случаем, не их ихних?

— Не из ихних. Могу штаны спустить, если не веришь.

— Не надо, верю. Старшина абы кого не приведёт, тем более людоеда, — он снова потёр кожу. — Нет, не возьму. Вещь хорошая, это любой скажет. В ином месте за неё много выручить можно. Но я наживаться за твой счёт не стану. Не христиански это. Можем так поступить: покуда из Приюта не свалишь, я тебя кормлю, а ты караульным поработаешь. Дело не хитрое, стоять возле окна да по сторонам поглядывать. Договор?

Для меня это был выход.

— Договор.

— Мать, — смотритель отогнул край ширмы, — подай ему.

Тётка Люба принесла миску отварной рыбы и кружку бульона. Есть хотелось просто жуть как, но торопиться я не стал, ел медленно, прожёвывая каждый кусочек и впитывая в себя вкус долгожданной настоящей еды. Краем глаза посматривал на старателей. Им кроме рыбы и бульона поставили банку с мутной жидкостью. Наверняка самогон. Пили прямо из банки, утирали губы рукавами и возвращались к рыбе. Расплатились патронами — шесть малоимпульсных для калаша. По ценам Загона где-то около ста пятидесяти статов. Дорого, особенно в сравнении с комплексным обедом. Но для старателей это не деньги.

— Дальше пойдёте или останетесь? — спросил смотритель.

— Отдохнём денёк, — ответил Старшина. — Завтра хочу до поля дойти, а там и до Василисиной дачи рукой подать.

— В прошлом месяце у Василисиной дачи ревуна видели. И уже не впервые. Остерёгся бы туда ходить.

— Так то в прошлом месяце, а сегодня он у тебя под боком оказаться может. Или у Северного поста. Не угадаешь. Да и не нападает он без надобности.

— У него одна надобность — брюхо набить.

Пообедав, артельщики спустились по внутренней лестнице на первый этаж. Там, как я понял, было что-то вроде гостиницы. Вторая артель собралась и ушла из Приюта.

— А ты давай туда, — смотритель указал пальцем на потолок. — Сидит там у нас один караульщик, ты вторым будешь.

Сначала я спустился к запруде, наполнил флягу, и только после этого поднялся на третий этаж. Вода очень важный компонент жизни, это я испытал на себе.

Помещение наверху выглядело просторнее, чем трактир. Во-первых, здесь отсутствовала ширма, во-вторых был свет. С каждой стороны по три круглой формы окна, именно окна, а не отверстия. В них вся округа как на ладони: озеро, река, зелёные кроны деревьев. Завалиться бы в кресло-качалку, чашечку кофе на подставку, и наслаждаться видом и тишиной.

Вместо кресла на полу валялся тюфяк. Я сразу понял, что хочу спать. Полубессознательная ночь на цепях, сытный обед — мозг приготовился отключиться.

— Эй!

Я вздрогнул и обернулся. Возле стены сидел на корточках мальчишка лет шестнадцати. Худой, с грязевыми потёками на щеках. Удивительно, как я не заметил его сразу. В руках карабин с оптикой. Вот значит кто держал меня на мушке.

— Ты кто?

— Ты сам кто? — с вызовом ответил пацан.

— Меня смотритель в караул отправил…

— В караул? Ну тогда и карауль, а я пошёл.

Пацан всучил мне винтовку, подсумок с патронами.

— А ты куда?

— Жрать! Я здесь с утра, а уже вечер, и ни одна тварь за целый день куска рыбы не подала. Эти вон никак сети не проверят. Рыбаки херовы. Специально время тянут. Забрались в кусты и дрыхнут.

Я выглянул в окно. Лодка стояла у берега, людей не было.

— Погоди… Пацан! Я вторые сутки на ногах, мне бы вздремнуть пару часиков. Ей богу ничего не вижу и не соображаю.

— Мне на твои проблемы плевать. Тебя дед за хавчик подписал, вот и отрабатывай.

— Да я даже не знаю, что делать.

— Смотри по сторонам. Кого увидишь, тварь или людей, зови деда. Стреляешь хорошо?

— Из такого ещё не пробовал.

— Ну тогда и не пробуй. Дед сам всё сделает. Он хоть и кричит, что нихрена не видит, но с трёхсот шагов в банку попадает.

Он спустился вниз. Я покачал головой и пошёл осматривать рабочее место. Со стороны озера Приюту вряд ли что грозило — вода почти до горизонта. Твари, насколько мне известно, не плавают, во всяком случае, я о подобном не слышал, да и людям нужна лодка или хотя бы плот.

Там, где запруда была разрушена, тоже пройти сложно. Прорыв примерно метров десять, с разбега не перепрыгнешь. Я, конечно, видел, как миссионеры под нанограндами прыгали с одного барака на другой, но там от силы было пять метров, так что если тут кто-то захочет перейти, ему сначала придётся построить мост. А вот со стороны грунтовки и вдоль реки подобраться легко. Вокруг заросли ивняка, открытого пространства почти нет, лишь перед запрудой небольшая луговина. Сюда нужно поглядывать чаще и внимательней.

Для начала я осмотрел оружие. В марках разбираюсь плохо, могу сказать, что это из разряда охотничьих. Прицел — простая короткая трубка с двумя барабанчиками ввода поправок. Магазин коробчатый на пять патронов. Патроны семь шестьдесят два на тридцать девять, самый распространённый на Территориях.

Стрелять из такого мне действительно не доводилось. МП сорок, арбалет и калашников в армии, вот и весь мой список боевых стрельб. Но если возникнет необходимость, нажать на спусковой крючок смогу.

Я выглянул в окно. Вроде бы никого. Прислонился спиной к стене, вытянул ноги. Закрыл глаза… Всего-то на минутку.

— Ты чё, совсем охерел?! — удар ботинком по колену заставил меня подпрыгнуть. Пацан. — А если тварь выйдет или рейдеры? Нам из-за тебя подыхать всем?

Я всё-таки уснул, и пусть проспал не долго, но вырубился так, что не услышал, как подошёл этот сопляк.

— Я предупреждал, что двое суток не спал.

— Да ты чё, совсем тупой?

Я сгрёб его за грудки.

— Слышь, недоносок, тебе родители не объясняли, что взрослым хамить нельзя? Я тебе сейчас зубы пальцами вырву, каждый по отдельности, и единственное слово, которое ты после этого сможешь внятно произнести, будет «а-а-а». Понял?

— Да ты… мудак…

— Не понял.

Второй рукой я обхватил его за шею и сдавил. Пацан захрипел, лицо стало багровым.

— Пусти, па… пажалуст…

— Что надо сказать?

— Пра… пра… сти…

Я ослабил захват. Пацан вырвался, отскочил и плюхнулся на тюфяк. Потёр горло, закашлял.

— Ты прям… сдавил как. Чуть не сломал. Силища как у подражателя.

Да, что есть, то есть, силы у меня прибавилось. Такое впечатление, что наногранды вышли, а силу забрать забыли, во всяком случае, часть.

— А ты знаешь, какая сила у подражателя? Боролся с ним что ли?

— Ага, с ним поборешься. Он тебя раздавит, только попадись в лапы. Отец рассказывал, как подражатель одного дружка его раздавил, кишки и через рот, и через жопу полезли.

— Настолько сильный?

— Уж поверь.

— Поверю. А отец у тебя где? — я кивнул в сторону озера. — Кто-то из этих?

— Прям, — хмыкнул пацан. — Это зашлакованные с Загона. Придурки. Натворили чё-то и сбежали, чтоб в яму не попасть, а дед их пригрел. А отец мой — старатель! — он произнёс это с гордостью, видимо, для мальчишки профессия старателя была равнозначна чему-то героическому. — Дед говорил, ты из Квартирника шёл? Отец сейчас там. Сивер его погоняло. Слышал?

Да, я слышал. Как тут не услышать. Свела судьба воедино. Сутки назад его папаша обобрал меня до нитки, а потом чуть под освежевание не подвёл. Да и себя заодно. Хреновый из него старатель получился. Тут уж скорее не старатель, а рейдер. Но говорить этого мальчишке не стал. Пусть поживёт иллюзиями, потом сам как-нибудь узнает, без моей помощи.

— А смотритель дед твой?

— Ну, — кивнул пацан. — Только тётка Люба не бабка. Бабку свою я не помню, и мамку не помню. Дед говорил, их твари на поле порвали, давно уже, я маленький был.

— Возле Полынника?

— Не, это с той стороны Развала. А это здесь. Километров пятнадцать, за Анклавом. Оно меньше, но тварей и там полно.

— А где их больше, на поле и в Развале?

— Ясен пень в Развале. Ты чё, совсем… — пацан закусил губу. — Ты с неба свалился что ли, не знаешь, где твари тусуются?

— В Загоне о них мало кто знает, а видят только на экране в шоу Мозгоклюя.

— Мозго… чего? Клюя? Ха, вот же погремуху придумали. Кто его так обидел? Он мозги что ли выклёвывает?

— Вот видишь, и ты не всё знаешь. Мозгоклюй — это положенец, то есть, человек с положением, обеспеченный. Он живёт в Загоне и снимает кино о том, как твари нападают на людей и пожирают их. Многим нравится.

— Что ж там может нравиться? Сплошная кровища. У вас там в Загоне все долбанутые что ли? — он покрутил пальцем у виска.

Этому мальчишке ещё многое предстояло узнать о жизни за стенами Приюта. Дед оберегал его, как мог, но рано или поздно ему всё равно придётся выйти в люди. Ох, сколько же ему открытий чудных преподнесёт этот мир.

— На вкус и цвет, как говорится…

На дороге мелькнула тень и пропала. Что или кто это был, разобрать не успел, слишком быстро. Солнце зашло, воздух заметно потемнел, так что могло и показаться.

Я вскинул карабин к плечу, посмотрел в прицел.

— Увидел чего? — подался ко мне пацан.

— Не знаю, тень вроде.

— Дай гляну.

Я передал ему карабин. Пацан прильнул к прицелу, долго всматривался.

— Давно деду говорил, тепловизор надо. А он жмётся, старый хрыч. Цены кусачие, понятно, но жизнь-то…

Договорить он не успел. По ушам хлестнул звук выстрела, и его отбросило на спину.

Два месяца назад я бы впал в ступор, а сейчас рухнул на пол и откатился к стене. Ногой подцепил плечевой ремень, подтянул карабин к себе. С оружием в руках стало спокойнее. Но куда стрелять? И главное, в кого? Чуть высунулся из-за края окна. Дорога пустая, как и луговина перед запрудой. Стреляли однозначно из зарослей, с опушки. Я представил траекторию. Если там кто-то есть… Во-первых, не разгляжу, темно, во-вторых, не дурак же стрелок там сидеть, наверняка сменил место. Он же не знает, что старый хрыч на тепловизор поджался.

— Ванюша…

В лестничном проёме показалась голова смотрителя, и позвал он явно не меня.

Я кинул взгляд на пацана. Он как упал, больше не двигался, не понятно ранен, убит. Скорее всего, хана парнишке. Стоял грудью к окну, расстояние до опушки метров сто пятьдесят, стрелять могли только из винтовки с оптикой. Ни ветра, ни дождя. При таких условиях даже я не промахнусь.

— Подстрелили его, — негромко сказал я.

Смотритель оказался крепким на эмоции, причитать по внуку не стал. Подобрался, стиснул зубы, склонился над телом.

— Дышит. Эй, сюда! Помогите!

В караулку поднялся Старшина. Вдвоём они осмотрели пацана. Старшина покачал головой.

— Лёгкое пробито. Видишь, кровь на губах пузыриться? Выходного отверстия нет. Пулю доставать надо.

— Сможешь?

— Я тебе врач? В Анклав надо.

— Довезём?

Старшина огладил бороду.

— Можно наногранды вколоть, два карата, не больше, иначе не выдержит. Есть у тебя?

— Не держу, ты же знаешь. Одолжи свои, я заплачу.

— У Прохора возьмёшь, скажешь, я разрешил.

— Спасибо, не забуду. И выбираться надо. Долго он даже с нанограндами не продержится.

— Подумаем.

— А чего думать? В лодку и на дальний берег, оттуда до Анклава десять километров. К утру на месте будем.

— Если позволят, — Старшина наконец-то вспомнил обо мне. — Дон, кто стрелял, видел?

На мой взгляд, этот вопрос следовало задать в первую очередь.

— Нет. Но стреляли оттуда, — указал я в сторону зарослей.

Из подсумка Старшина достал монокуляр. Темнота сгустилась сильнее, но под нанограндами для него она оставалась сумерками. Может кого-то и разглядит.

Выстрел не мог быть случайным. Нет никакой логики в том, чтобы выстрелить и сбежать, если только это не заказ. Но что мог натворить шестнадцатилетний подросток, чтобы его заказали? Здесь другое. Никто в здравом уме не станет ссориться с Приютом. Это любимое место старателей, и задеть кого-то из его обитателей, значит, задеть все артели разом. Так что тут кто-то очень серьёзный или кто-то очень беспредельный, не удивлюсь, если и то и другое вместе. В разговорах часто упоминали рейдеров. Возможно, они.

В караулку поднялись ещё двое старателей. Один занял позицию с видом на озеро, второй прошёл к окнам, выходящим на насыпь.

— Дон, — тронул меня за руку смотритель, — помоги Ванюшку вниз спустить.

Я взял пацана под мышки, старик за ноги. Спустившись, положили его на стол. Подбежала тётка Люба, запричитала.

— Запади, старая! — шикнул на неё смотритель. — Лестницу втяни, а то ненароком залезет чужак какой. И лаз заслонкой прикрой.

Распорядившись, он расстегнул рубашку на груди пацана. Под ключицей кровоточило маленькое отверстие. Кровь била короткими не сильными толчками. Я приподнял тело, и пока держал, старик сложил в несколько слоёв кусок марли, приложил к ране и перемотал бинтом.

— Прохор, Старшина велел дать два карата. Я расплачусь потом.

Старатель выложил из вещмешка шприц, банку с нанограндами. Набрал в шприц дозу и протянул смотрителю. Тот закатал пацану рукав, вколол наногранды в вену.

— Дон, держи его за плечи.

По лицу пацана прокатилась судорога, мышцы напряглись, глаза раскрылись. Он заколотил кулаками по столу, тело выгнулось. Мы навалились на него втроём и держали, пока первый порыв не схлынул. Когда конвульсии прекратились, смотритель опустился на скамью и устало махнул рукой:

— Мать, самогоночки принеси.

Тётка Люба вынесла пол-литровую банку, плошку с варёной рыбой. Дёд выдохнул, поднёс банку ко рту и не отрывался, пока не опустошил половину. Я пить не стал, но от рыбы не отказался.

— Демидыч, кто мог стрелять в мальчишку?

Смотритель вытер губы и пожал плечами:

— А хер его знает. Кто угодно. Хоть рейдеры, хоть квартиранты. И те, и те одинаково по беспределу работают. Если узнаю, какая сволочь стреляла, из живого кишки выпущу!

Он сжал кулак и стукнул по колену. Чувства понемногу брали верх над силой воли. Всё-таки внук. Как не крепись, а эмоции не удержишь.

Я доел кусок, взял второй.

— Часто нападают?

— Да какое… Так, погрозят издали. Ну стрельнут по стенам, попугают. Брать у нас, в общем-то, нечего. Специально ничего ценного не держу, чтоб без соблазну. Они это знают. А рыба… Что рыба. Приходите, жрите. Не жаль.

Он снова приложился к банке.

Я подошёл к лазу. Заслонка прикрывала отверстие не полностью, оставляя небольшую щель на уровне глаз. С умыслом так было сделано или нет вопрос десятый. Разглядеть удалось только полосу неба и звёзды на нём, а вот услышать…

В зарослях прокуковала кукушка. Два осторожных ку, потом почти сразу у реки новый вскрик. Им ответила третья, но уже возле озера. Прошла минута, и снова ку-ку с заметным ударением на первом слоге.

Вся эта перекличка выглядела знакомой. Память начала шевелиться, вызывая к жизни недавние образы…

Я рванул в караулку. В темноте споткнулся о тюфяк, зарычал нервно:

— Они сейчас пойдут!

— Кто пойдёт?

— Людоеды!

Глава 10

— Тихо, не ори, — голос Старшины осадил мою нервозность. — С чего ты взял?

— Слышишь: ку-ку, ку-ку. Это они перекликаются. Ударение на первом слоге — приготовиться. Они готовы, понимаешь? Они сейчас пойдут!

Старшина поднял палец, останавливая меня. Шум падающего водопада перекрывал все прочие звуки, но сквозь него всё же прорвалось протяжное кукование. Оно доносилось с нескольких сторон сразу, и вдруг резко оборвалось.

— Старшина, на озере лодка. Приближается.

— Это рыбаки возвращаются.

— Или людоеды, — добавил я. — Сколько их?

— Трое.

— А у Демидыча двое. Где они третьего взяли?

Старшина не стал искать ответ.

— Клюква, следи за лодкой, — приказал он. — Увидишь что подозрительное, вали всех троих. Грызун, держишь насыпь, ни одна сука не должна прорваться.

— У людоедов все бойцы заряжены, — подсказал я.

— Мы тоже не петрушку выращиваем, — отозвался Старшина. — Готова, артель? Держим каждый свой сектор, на чужие не заглядываемся.

Минуты две ничего кроме шума падающей воды слышно не было. Потом раздался стук и топот ног по деревянному настилу — лодка причалила к пирсу. Со стороны зарослей ударили винтовки. Вспышки выстрелов замигали в темноте как свечи на ёлочной гирлянде. Били по окнам, кучно, патронов не жалели. С потолка посыпалась бетонная крошка. Я вжал голову в плечи и плотнее прижался к стене.

Клюква дал по пирсу короткую очередь, выждал мгновенье, добавил вторую. Раздался всплеск воды, как будто кто-то прыгнул в озеро. Выстрелил Старшина; передёргивая затвор, поймал в ладонь тёплую ещё гильзу, положил в карман.

Минута — и снова только шум водопада.

Старшина опустил карабин, медленно выдохнул.

— Минус два, — осклабился Клюква. — Одна тварь свалила. Старшина, не поверишь, баба. Юркая, как глиста. Но двое валяются на пирсе. Стопудово людоеды. Не соврал зашлакованный.

— Пусто, — отозвался Грызун.

— У меня тоже пусто, — проговорил Старшина. — Глаза не закрываем, смотрим внимательно. Их здесь много, не меньше десятка.

— Больше, — вставил я в разговор свою лепту. — И это только начало. У них любимая забава гранаты кидать, так что близко к стенам не подпускайте. Если к нам сюда хоть одна залетит…

— Дон, откуда у тебя такие познания? Сигналы, гранаты.

— Сталкивался.

— И плащ у тебя от их кутюрье.

— Зато рожа нормальная, не крашенная. И яйца на месте.

— Даже про яйца знаешь, — покачал головой Старшина. — Сколько ты здесь, второй месяц? Я с Разворота по Территориям брожу, но и половины из того, что ты рассказал, не слышал. Больше скажу, людоеды в этих краях давно не появлялись. Они в основном с квартирантами бодаются за Северную дорогу, или с конгломерацией счёты сводят. А к нам сюда не совались лет десять точно. Я уж забывать про них начал. И вдруг ты. А следом они. Ничего к своему утреннему рассказу добавить не хочешь?

Сказано это было так, что отмолчаться или отшутиться не получится. Да и какой смысл? Старшина не дурак, до чего-то уже сам догадался, а до остального чуть позже додумается, и если додумается не в мою пользу, то хрен знает, какие последствия наступить могут. Квартиранты меня едва не освежевали, а эти могут попросту в окно выкинуть на съедение моему старому другу примасу. Мне такой расклад не интересен.

— Послушником я был, — Старшина в ответ на это кашлянул, и я поспешно добавил. — Не по своей воле. Взяли нас недалеко отсюда, в Придорожном. Я в ремонтной бригаде сотрудничал, эти мрази нас подловили. Рыжику, бригадиру, башку снесли, меня в послушники определили, остальных к столбу поставил. Месяц у них проходил, потом сбежал.

— Чем же ты так Олову приглянулся? Он вроде бы до мальчиков не падкий, а в послушники только детей берёт, их под себя прогибать проще.

— Олову?

— Главный у людоедов.

— Примас? Так вот как его зовут. Я-то всё пытался узнать… Олово. Да, ему подходит. Есть в нём что-то пластичное. Он решил, что я проводник, поэтому и не тронул. Только какой из меня проводник, я этих мест вообще не знаю.

Клюква присвистнул, а Старшина обернулся ко мне.

— Проводник?

— Ну. А помощник его ещё от себя приплёл про какие-то лица. Типа, у проводника должно быть две рожи и обе разные. Я толком не понял, а они не объяснили. Знаешь что-нибудь про это?

Старшина хмыкнул:

— Слышали, артель?

— Джекпот, — выразился за всех Грызун.

— Именно, — согласился Старшина. — Теперь понятно, зачем они сюда пожаловали. И уже не уйдут.

— Можешь объяснить, что это значит? — попросил я.

— Позже. А сейчас давай вниз. Предупреди деда, пусть лаз укрепит. Долго людоеды осаду держать не смогут, им весь этот шум не на руку, значит, штурмовать будут серьёзно. Скажи Прохору, чтоб зарядил тебя, пригодишься. Нам как в той сказке, ночь простоять да день продержаться.

— Зарядил, это…

— Ну ты же не аккумулятор, верно?

— По полной?

— Обойдёшься. Заряженный проводник мне без надобности. На четверть.

На четверть так на четверть. Ё-моё, четверть дозы! Пальцы затряслись в предвкушении. Снова это чувство злобы, уверенности и вседозволенности.

— Дон, — Старшина покачал головой, — не радуйся так. Не забывай о контроле. Ты в первую очередь человек, а не тварь. Помни об этом.

Я кивнул и бегом бросился вниз. Пацан по-прежнему лежал на столе. Грудь вздымалась высоко, но кровь на губах больше не пузырилась. Дед сидел возле него, на коленях старенькая двустволка, через плечо патронташ. Всего-то? Я думал у него арсенал покруче загоновского, уж точно калаш есть, а то и пулемёт. И экипировка соответствующая. Если они тут с начала Разворота рыбу варят, то давно можно было поднакопить на что-то более приличное.

Тётка Люба вздыхала за ширмой, Прохор стоял возле лаза.

— Старшина велел меня зарядить, — первым делом подался я к нему.

— Чё?

— Глухой? Я повторю, мне не сложно.

— Нормально я слышу. С чего он вдруг так расщедрился?

— Об этом лучше у него спросить.

Прохор пробурчал под нос нечто нечленораздельное, но уточнять не пошёл. Достал из вещмешка знакомую банку, шприц.

— Сколько?

Был велик соблазн назвать полную дозу, но я сдержался. Вряд ли глава артели обрадуется, когда узнает, что я несколько превысил свои полномочия.

— Четверть.

Прохор набрал наногранды в шприц и протянул мне.

— Коли.

— Я сам не умею.

— Тренируйся. Не всегда кто-нибудь рядом окажется.

Я взял шприц, поднёс иголку к вене. Рука задрожала. Твою мать… Вроде бы проще ничего нет: воткнул иглу в вену, надавил на поршень, почувствовал облегчение. Но это если кому-то, а когда себе, в голове возникает барьер, инстинкт самозащиты, страх причинить самому себе боль. Хотя какая там боль, господи, — комариный укус. Но всё равно страшно.

Я глубоко вдохнул, задержал дыхание. Главное, первый раз, потом привыкну. Воткнул иглу, зажмурился. По венам поплыло тепло. Всё горячее, горячее. В голове взорвался салют, и громыхнуло так сильно, что свалило с ног. В ушах загудело, ноги заелозили в конвульсиях, свет погас…

Из носа текла кровь. Я провёл ладонью по лицу: так и есть — кровь. Откуда? Прошлый раз такого не было. В ушах продолжало звенеть, по мозжечку стучали тысячи маленьких молоточков. Бред какой-то! Зато стало светлее, хотя все свечи разом погасли. Но свет — это работа нанограндов. Зарядка работает.

Я повернул голову. Вокруг битые тарелки, обломки мебели, куски стекла. Стол, на котором лежал пацан, превратился в хлам, а тело мальчишки отшвырнуло к лазу. Демидыч валялся рядом, неестественно закинув ноги к голове. Прохор…

Прохор спас меня, прикрыв собой. Вся сила взрыва и осколки достались ему, меня лишь оглушило, да и то наногранды быстро восстанавливали потери. В правом предплечье торчала крупная щепка. Я выдернул её, и рана начала зарубцовываться.

Опираясь ладонями о пол, поднялся. Голова немного кружилась, подташнивало, но больше никаких признаков ранений не было. Вовремя я зарядился.

В караулке длинными очередями заработал автомат. Сухие щелчки отбивали безумную тарантеллу, но прислушиваться к ней было некогда. С той стороны лаза кто-то скрёбся. Сначала едва слышно к стене прикоснулись струны приставной лестницы, заскрипели ступени под тяжестью тела. Вздрогнула заслонка, начала сдвигаться.

Я подобрал двустволку Демидыча. Проверять заряжена ли не стал, надеюсь, заряжена. И надеюсь, что с той стороны заслонки Урса. С удовольствием всажу заряд дроби в её разукрашенную морду.

Присел на корточки, замер. Погладил подушечкой пальца спусковой крючок.

Над порогом поднялась голова. Лицо незнакомое, может и видел в миссии, но вспоминать не стал. Надавил на крючок, голова откинулась назад, разбрызгивая кровь. Снизу закричали, я высунул ружьё наружу и выстрелил вдоль стены. Быстро преломил стволы, эжектор отбросил пустые гильзы. Похлопал по карманам. Мать моя женщина, патроны-то у Демидыча. Ползком пробрался к деду и начал выковыривать патроны из гнёзд патронташа. Зарядил ружьё, несколько штук сунул в грудной карман.

Прижимаясь к стене, выглянул в лаз. С этой стороны можно было рассмотреть только озеро, пирс и кусок заросшего ивняком берега. Людей не было. Посмотрел вниз — на земле лежало тело в позе эмбриона. Вот и я причастил почитателя Великого Невидимого к вечному, путь чист ему на Вершину.

Втянул лестницу внутрь, установил заслонку на место. Огляделся. Этого недостаточно. Разломать такое заграждение дело одной минуты. Подтащил стол, придавил заслонку, сверху набросал обломков от стойки и скамеек. Посмотрел на трупы и добавил их к образовавшейся баррикаде. Не по-христиански поступать так с погибшими, но пусть послужат Приюту в последний раз. Зато, теперь заслонку хрен сдвинешь.

Наверху снова заработал калаш. Две длинных очереди, перезарядка, и вдогон ещё очередь. Бой не окончен. Перехватив ружьё в левую руку, поднялся в караулку.

Клюква лежал размотанный в мясо возле стены. Бронежилет в лохмотьях, половина лица чёрная, одна рука оторвана, вторая подвёрнута под себя. Если бы не наногранды в крови, давно бы сдох, а так ещё держится, хотя при таких ранениях ни один самый продвинутый наногранд не залатает. Грызун наложил ему жгут на обрубок, но это лишь продляло агонию.

Старшина лежал на тюфяке. В иной ситуации я бы подумал, что он спит. В лице ни кровинки, вот только чуть выше виска маленькая дырочка. Один небольшой осколок — и всё. А повернись он за мгновенье до взрыва, шагни влево, вправо, и был бы жив.

Общая картина понятна. Миссионерам удалось забросить несколько гранат в караулку, хотя я предупреждал, что за этим надо приглядывать. Одна или две скатились на второй этаж, в результате произошёл маленький Армагеддон. Результат: из защитников Приюта остались только я и Грызун.

Грызун на вид человечишко неприятный. Тощее лицо в мелких морщинах, глаза выпуклые, то ли алкаш, то ли нюхач. Но наверняка в завязке, иначе бы в артель не взяли.

Я склонился над телом Старшины. Жаль его, хороший мужик был. Но раз уж беда случилась, то ничего не поделаешь. А мне из всего этого выбираться, поэтому надо отбросить прочь предрассудки и воспользоваться образовавшимся наследством. Экипировка у погибшего старателя знатная. То, что со стороны выглядело как броник, на поверку оказалось разгрузочным жилетом для страйкбола с домашней доработкой. Арамидная ткань, керамические вставки. На уровне живота открытая пистолетная кобура, рукоять торчит наружу под левую руку. Выше три кармана под коробчатый магазин, с правой один большой — под планшет. Я взялся за пистолет, потянул. ПЛК[13]. Достаточно лёгкий, эргономичный и точный. Магазин на четырнадцать патронов, место под планку Пикатинни. Но самое главное — патрон тот же, что и для МП, а их у меня в заначке под мостом целая россыпь.

— Мародёрствуешь, — просипел Грызун, хотя ноток осуждения в голосе не прозвучало.

— Предлагаешь людоедам оставить? — не поворачивая головы, ответил я. — Или ты в одиночку отбиваться собрался?

— Почему в одиночку? А Прохор?

— Отвоевался Прохор. И дед тоже. Да и Клюква скоро к ним присоединится.

Жилет пришёлся впору. Сверху я надел плащ, повернулся, повёл плечами, не жмёт, не мешает. Примерился к кинжалу. Ни в какое сравнение с ножом брата Гудвина он не шёл, но всё же лучше, чем ничего. Я провернул его в пальцах, поменял хват, сделал несколько коротких пассов. Грызун присвистнул:

— Где такому научился?

— В школе для послушников.

— Покажешь пару приёмчиков?

— За периметром следи, а то вместо пары приёмчиков прилетит очередная пара гранат.

Я сунул кинжал за пояс брюк, потом найду ему более подходящее место. Открыл боковой подсумок: тактический фонарь, монокуляр, патроны россыпью, несколько пакетиков с синим порошком. Вытащил один и продемонстрировал Грызуну.

— Наркота вам зачем?

Грызун ощерился:

— Обезболивающее, — и облизнул губы. — Наивный ты, Дон. После нанограндов это самый ходовой товар на Территориях. Статы не везде спросом пользуются.

— Сколько такой пакетик стоит?

— Смотря где. В Загоне за дозу просят пятьдесят статов. В Квартирнике дешевле сотни не найдёшь. В конгломерации от трёхсот и выше. Я ребят знаю, которые с этого только и живут. Но если поймают с наркотой, сразу яма.

— Хочешь сказать, Загон наркоту в конгломерацию поставляет?

— И в конгломерацию, и в Прихожую. По всем Территориям. Нюхач — это чисто наша затея, загоновская. Слышал, мужик есть такой в Конторе — Тавроди? Он там один из главных.

На слух имя казалось знакомым. Где-то я его действительно слышал, причём не так давно, но ни с какими образами оно не вязалось. Может, потом вспомню.

— И что?

— Это он придумал нюхач, ещё до Разворота. Сотрудничал при городском институте лаборантом-химиком, ну и открыл секрет. Технология вроде бы известна всем, ничего сложного: выпариваешь соцветия крапивницы, сушишь, смешиваешь — и нюхай своё долгожданное счастье. А повторить никто не может. Вроде делают, как положено, в нос сшибает, слёзы градом, а кайфа с гулькин хрен, на двоечку с плюсом. И боль не снимает, так, притупляет чутка.

— И в чём секрет?

— Ну, если б я знал. Если формула выползет наружу, нюхач станет дешевле комплексного обеда.

— Часто нюхаешь?

Грызун хихикнул:

— А чё бы нет? Привыкание не больше, чем от алкашки, без ломок, без похмелья, только в мозгах что-то щёлкает и хочется снова и снова. Затягивает, сука… Но это побочное. Дашь пакетик? Старшина никогда не отказывал.

Врёт. Думаю, Старшина вообще не знал, что он развязался, а сейчас лапшу мне на уши вешает. Но плевать, мне с ним на сушку не идти. Выбраться бы только отсюда.

Возле стены заелозил ногами Клюква, захрипел и затих. Отмучился. Вот кому следовало сыпануть на понюшку, чтоб ушёл в мир иной в ярких красках.

— Ладно, давай так: выберемся, я тебе всё отдам.

— Договор, — расцвёл Грызун. — Теперь как-то жить надо. Артель тазом накрылась, считай, без сотрудничества остался. Жаль мужиков, классные были. Ты в мешке у Прохора не шарил? Там баночка должна быть заветная. Чуешь о чём я? Можем поделить.

Это он о баночке с нанограндами. С последней сушки они взяли почти семьдесят карат, и до этого в ней сколько-то плескалось. Хорошая сумма набежать может.

— Почему нет? Мы теперь с тобой равноправные партнёры. Всё наше, если выберемся.

Я спустился на второй этаж. Вещмешок Прохора валялся возле разбитой стойки. Внутри коробка с пищевыми брикетами, зубная паста, мыло, запасные фильтры для респираторов, скотч. Банки с нанограндами не было. Проверил под обломками, осмотрел труп Прохора, обхлопал карманы. Когда раздался взрыв, он держал банку в руке. Или уже не держал?

— Ищешь чего-то?

Я вздрогнул. Тётка Люба! Она сидела на стульчике у плиты и в темноте комнаты видеть меня не могла. Но слышала шаги.

— Да… вещь одну.

— Эту? — в её ладонях была зажата та самая банку.

— Эту.

— Ты же Дон, так? Тот новенький из артели. А Старшина где?

— Убит.

— Вот как. Словно сговорились. И дед мой тоже, и Ванюшка, — она всхлипнула и замотала головой. — Получается, одна я. И как теперь быть? Одной мне отсюда не выбраться.

— Отсюда никому не выбраться. Будем сидеть и ждать помощи. Утром обязательно кто-нибудь придёт. Услышат выстрелы, сообщат в Загон.

— Сколько вас?

— Двое. Я и Грызун.

— А их?

— Ну…

— Не дожить нам до утра, — она встряхнула банку. — Я тебе её отдам. На. А ты меня выведешь.

— Куда? Все выходы под прицелом. Ждать надо.

— Сидя здесь только смерти дождёмся. А Демидыч всё давно подготовил, как будто знал, что такое случится. Внизу ход есть под пирс. Там не глубоко. Доберёмся до лодок, уплывём к дальнему берегу. Я уже старая, сама не сумею, а ты подсобишь.

То, что Демидыч товарищ предусмотрительный, не удивительно, недаром он столько лет на одном месте просидеть умудрился. И тётка тоже не дура. Оставаться в Приюте, только бога за бороду дёргать. Миссионеры штурмовать здания умеют, вдвоём с Грызуном нам периметр не удержать. Ещё одна граната, и хана.

Я положил банку в вещмешок и поднялся в караулку. Грызун приложил палец к губам.

— Дон, там идёт кто-то.

— Кто?

— Хрен знает. Лица не разобрать.

Я выглянул из-за откоса. Человек в чёрном кожаном плаще двигался вдоль русла к плотине. Непонятно, мужчина, женщина.

— Сын мой, где ты, отзовись!

Примас. Меня передёрнуло. Рука потянулась к кобуре.

— Не молчи, Дон. Ты жив, я чувствую это.

Чувствует он… Я подмигнул Грызуну и чиркнул пальцем по горлу.

— Сдох он! — крикнул старатель. — Нехер было гранаты швырять. Придурок ты, Олово. И вся банда твоя — придурки!

Примас подошёл к насыпи.

— Дон, ты же слышишь меня. Чего ты испугался? Мы тебя любим, мы желаем тебе добра. Не оскорбляй наши чувства. Четверо братьев уже погибли. Хватит! Ты же не хочешь новых смертей.

— Я хочу только одной смерти — твоей! — не выдержал я. — Умри, примас, это и будет добром!

— Могу помочь! — выкрикнул Грызун.

Старатель вскинул автомат к плечу и выпустил полрожка по людоеду. Примас резко сместился вправо, и пули взрыхлили место, где он только что стоял.

— Шустрый, сука, — выругался Грызун. — Видал, какая чуйка? Покруче, чем у твари. Такого из одного ствола не завалишь.

— Сын мой, вернись в семью, — с грустью сказал примас, — мы ждём тебя.

— Хорошо, я подумаю. До утра, ладно?

— Думай, мы подождём.

Я метнулся к Клюкве, подобрал автомат. Ружьишко Демидыча мне больше не понадобится. Вытащил четыре магазина из разгрузки, рассовал по карманам. Следовало бы обшмонать всё, включая ранец, но времени не было. В добрую волю примаса верят только глупцы. Ждать он не станет, нападёт. Нужно торопиться.

— Грызун, давай за мной.

— Куда?

— Уходим. Нечего здесь больше делать.

— Куда уходим? Высунемся, сразу пристрелят.

— Не боись, есть лазейка.

Мы спустились в трактир. Тётка Люба держалась за обломок стойки, пытаясь на ощупь пробраться к спуску на первый этаж. Грызун взял её под локоть.

— Мать, жива что ли?

— Жива… Вы уж, ребятки, пособите мне, а я за вас отмолюсь.

На первом этаже темнота была ещё плотнее. Я едва различал контуры пристроенных к стене нар. Настоящая гостиница. Приют предлагал старателям полноценный отдых, и, судя по количеству спальных мест, пользовался устойчивым спросом.

— Тут западня у стены, — тётка Люба повела незряче руками. — Койку отодвинь.

Я ухватился за край настила и сдвинул нары в сторону. Опустился на корточки, провёл ладонями по полу, нащупал кольцо, потянул. Люк давно не открывали, если вообще открывали когда-либо. Посыпался мусор, всплеснулась вода. Я застыл на минуту, прислушиваясь к звукам. Ничего настораживающего. Опёрся о края лаза и медленно опустился в воду.

Глубина оказалась чуть выше колен, над головой завис деревянный настил пирса. Я помог спуститься тётке Любе. Оказавшись в воде, женщина охнула и закусила губу. За ней спустился Грызун.

— Ребятушки, спасибо вам, — зашептала тётка, — век не забуду. Давайте уж к лодке быстрее…

— В лодку нельзя, заметят, — прошипел старатель. — Надо вдоль насыпи до берега, а там в лесок. Тогда точно уйдём.

Я согласно кивнул, но тётка Люба начала тянуть свою лямку.

— Да как же я пешком? У меня ноги не ходят. Помилуйте, давайте уж как-нибудь на лодке. Может и не увидит никто.

Грызун пихнул её в бок:

— Поможем тебе, мать, не сс… не беспокойся.

Я почувствовал за спиной движение. Дёрнулся вправо, пропуская мимо нацеленные вилы, резко подался назад. Развернувшись, ухватил противника за руку, притянул к себе и обхватил за шею. Людоед упал на колени, разбрызгивая воду, попытался вывернуться. Силы в нём было немеряно, я захрипел, удерживая захват, и сильнее сжал шею. Хрустнули позвонки, тело обмякло.

Слева щёлкнул взводимый курок. Я выхватил из-за пояса кинжал Старшины и метнул его на звук. Глухой шлепок, всплеск, и больше ни звука, только судорожное дыхание Грызуна.

Ещё несколько секунд я стоял, прислушиваясь к тишине. Откуда появились эти двое? Как будто из-под воды вынырнули. Я почувствовал их лишь когда они пошли в атаку. Миссионеры хитры на выдумку, хоть и кажутся инфантильными. Они знали о запасном выходе, примас специально направил сюда эту парочку. Засели под пирсом и ждали.

И дождались.

— Дон.

— Что?

— Тётке Любе… копец.

Женщина висела у него на руках, в груди торчали вилы. Да чтоб вас всех! Не день, а сплошные потери, только эта, похоже, на моей совести. Я-то от удара увернулся, а вот тётка Люба его даже не увидела. Хорошо хоть умерла мгновенно. Один зуб попал в сердце, второй пробил бок и едва не проткнул Грызуна.

— Отпусти её.

Он опустил тело в воду, перекрестился.

— Тебя не задело?

— Не, — Грызун сглотнул.

— Тогда выбираемся. Я первый, ты за мной. Когда пойдём, ноги из воды не вытаскивай, иди, как будто по льду скользишь. Меньше шума будет.

Глава 11

Мы прошли по кромке насыпи, вода доходила до пояса, по телу бежала дрожь. Я боялся, что на насыпь кто-нибудь поднимется, и тогда придётся стрелять. Нас обнаружат. Сколько вокруг людоедов? Два десятка? Три? Грызуна однозначно пристрелят, меня попытаются взять. Я нужен им живой, не просто же так примас предлагал вернуться в семью, и не побоялся подставить своих детей под пули. Вон их сколько валяется. Я по-прежнему для него что-то значу. Что? О каком проводнике он говорил?

Со стороны зарослей донёсся звук голоса. Слов не разобрать, но, кажется, Андрес. Голос звучал настойчиво, и только единожды сквозь него прорвалось короткое: нет. Это уже примас. И по тону, и по тембру. О чём они спорили, оставалось только догадываться, но это впервые, чтобы с примасом кто-то спорил, тем более, всегда послушный и относительно миролюбивый Андрес.

Через минуту раздалось знакомое: ку-ку. И со всех сторон ему начали отвечать: слева, справа, из зарослей.

— Раскуковались, суки, — оскалился Грызун.

Скрипнул гравий, с насыпи скатилось несколько камешков. Кажется, миссионеры пошли на штурм Приюта. Да, так и есть. Вовремя мы слиняли. Беда в том, что они скоро поймут, что внутри никого, кроме трупов, нет, и вот тогда начнётся настоящая аллилуйя. До этого момента желательно уйти подальше от озера.

Сразу за насыпью начиналась луговина — сто шагов по открытой местности. У миссионеров где-нибудь должны сидеть дозорные, их выставляли даже тогда, когда мы громили посёлок конгломерации. Два крадущихся в темноте человека вызовут не просто подозрения, но уверенность в том, что это не друзья. Пройти без проблем не получится. Можно попробовать проползти вдоль берега, но опять же вопрос в дозорных. Где они? Смотрят, как штурмуют Приют или приглядывают за окрестностями?

Я чувствовал присутствие направленного на меня зла. Оно текло с двух сторон полноценными кровавыми потоками: от реки и от зарослей. Были отголоски чего-то третьего, более слабого, тонкими красными пунктирами они тянулись наискосок по кромке озера, и были не злом, а лишь зачатками зла. Всё вкупе возбуждало мою собственную злость. Наконец-то наногранды заработали в полную силу. Зрение обострилось, ускорились реакции. Если бы это произошло ещё под пирсом, тётка Люба была бы жива. Я бы заранее ощутил присутствие людоедов, а дальше вопрос техники.

Возле Приюта хлопнул выстрел, через мгновенье второй, а потом пошло как по накатанной. Били из всего, что имели: дробовики, винтовки, револьверы. Сухие щелчки, громовые раскаты. Не использовали только гранаты, боялись задеть меня. Хорошо, что бояться, значит, ещё не догадываются, что я уже не там.

— Куда дальше? — осторожно спросил Грызун, останавливаясь у края насыпи.

— К лесу. Иди за мной и не вздумай оглядываться. Держись уверенно и нагло.

Он не стал спорить и не стал спрашивать, почему именно так, а не по-другому. Я пошёл первым, выбирая направление по тем самым пунктирам, которые тянулись от озера. Если кто-то из миссионеров видел меня, то доложен принимать за своего. Человек в длинном кожаном плаще, при оружии. Идёт уверенно, не торопясь, точно знает, что ему нужно. Тот второй, за его спиной, чем-то от него отличается, но опасности не представляет…

Возле опушки пунктиры начали сливаться и превратились в пятнышко. Я точно определил его положение — за старой осиной, давшей многочисленные тонкие побеги. Удачное место чтобы спрятаться.

От дерева отделилась тень.

— Кто идёт? — вопросил мягкий, почти детский голосок. Они послушников с собой взяли?

— Гудвин, — стараясь подражать бурлящему басу толстяка, проговорил я.

— Брат Гудвин? Ты разве не остался в миссии?

— Примас послал меня на помощь тебе.

— Кто с тобой?

— Брат Бачиа.

— Брат… Кто? Он же…

Договорить миссионер не успел. Я придавил его к осине, попытку вырваться пресёк на корню, ухватив за горло.

— Дёрнешься, кадык вырву.

— Дон?

Послушник затрепыхался… Нет, не послушник. Послушница. И не просто послушница — Малка! Подружка Белой. Вот так встреча. Примас сполна насладился наложницей и выдворил из гарема. Голова обрита, лицо раскрашено синькой. Она уже не послушница — полноправный член секты, миссионерка.

— Дон, не убивай.

Не убирая пальцев с горла, я обыскал её. Нашёл револьвер, сунул в карман плаща. Ни ножа, ни вил. Из неё такой же боец, как из Гука писатель.

— Сколько вас?

— Не знаю, клянусь Великим… — я сдавил пальцы. — Тридцать, сорок. Я не считала, Дон!

— Как меня выследили?

— Дон… — она почти плакала. — Это всё примас. Только он знает как. Ему Великий Невидимый шепчет…

Или кто-то из Квартирника. Гвоздь, например. А может у штурмовиков утечка. Впрочем, никто из них не мог заранее знать, что я окажусь в Приюте.

Но как-то же они меня нашли?

Однозначно кто-то сдал, и это не дед с бабкой и не старатели. Если бы кто-то из них, то штурмовать Приют, тратить ресурсы и жизни было бы глупо. А примас не дурак, он мужичок прижимистый, людьми своими не разбрасывается. Меня бы потихоньку спровадили или просто повязали и с рук на руки передали миссионерам. А тут такой шум. Если не в Загоне, то в Анклаве наверняка услышали.

— Дон, — засипел Грызун, — кончай девку, уходить надо.

Малка заскулила:

— Не убивай…

— На колени, сука!

Малка послушно опустилась на землю. Её колотило.

— Дон, пожалуйста… я всё сделаю… что захочешь…

Я вытащил из вещмешка скотч.

— Руки перед собой ладонями наружу.

Она вытянула, я обмотал запястья скотчем, рывком поднял её на ноги.

— Пискнешь — шею сверну. Кивни, если поняла.

Она послушно закивала.

— Молодец. Грызун, приглядывай за ней.

Старатель выдохнул:

— Зря, лучше прибить. На кой она тебе сдалась?

Я и сам не понимал, на кой, но убивать девчонку не хотелось, а если оставить, она тут же сообщит миссионерам, куда мы пошли… Наверное, я ещё не достиг того уровня безразличия, когда человеческая жизнь перестаёт иметь значение.

— Зря, не зря, это лишь время покажет, а твоё дело исполнять. Ходу.

Шум возле Приюта стих. Миссионеры забрались внутрь, обыскали здание, теперь пытаются понять, как и, главное, куда я ушёл. Минут через десять-пятнадцать найдут люк, найдут три трупа под пирсом, вычислят направление. Проверят дозорных, выяснят, что одного не хватает. Короче, у нас двадцать минут преимущества.

Я перешёл с шага на бег. Ветви хлестнули по лицу, но это не беда. Беда будет, если миссионеры нас догонят.

Малка запиналась на каждом шагу, сбивала с темпа. Силы Великого Невидимого примас для неё пожалел, она задыхалась. Всё-таки прав Грызун: надо было кончить шалаву. Разум с этим соглашался, а сердце по-прежнему протестовало. Глаза у неё как у Данары. Стоило посмотреть в них… Я ещё тогда на озере это понял, потому и уплыл, и как оказалось — правильно сделал. Может и сейчас правильно, что не убил? Кто знает.

Отмотав километра три, остановились на отдых. Малка едва дышала. Свалились под деревом и захрипела. Да, девочка, это тебе не в келье на примасе прыгать. Но, надо отдать должное, она ни разу не пожаловалась и не попросила остановиться. Характер на лицо.

Я глотнул из фляги, протянул Грызуну. Фляга у нас одна на троих, зато вода рядом. Всё это время мы бежали вдоль берега озера. Если предположения мои верны, то справа в нескольких километрах Обводное шоссе. Можно свернуть к нему, уйти вглубь Развала. С калашом мне теперь ни один багет не страшен. Боеприпасов хватит, чтобы повторить путь до ворот Загона.

— Грызун, ты местность хорошо знаешь?

— Как ладонь свою, — отозвался старатель.

— Куда нам лучше?

— До Анклава. До него по прямой не больше пятнашки. Оттуда свяжемся с Загоном. Я людишек знаю, подъедут на платформе, доставят в родной дом с комфортом. Они же и наногранды примут. Пусть малость дешевле, зато без проблем.

— А какие могут быть проблемы? — я забрал у него флягу, передал Малке. Девчонка благодарно кивнула.

— Ну а ты как думаешь? Завалимся мы такие красивые на биржу: нате вам, пожалуйста, сотню карат. И нас как кинуться обнимать! А самым первым Мёрзлый. Знаешь Мёрзлого? Возьмёт за кадык, как ты эту шлюшку, и спросит: где украл?

— Не понимаю, что тут страшного? Расскажем.

— Пока мы рассказывать будем, наши караты уйдут в банк, а оттуда их уже не достать. Пойми, Дон, просто так прийти и выложить наногранды нельзя. Нужно иметь лицензию. У тебя она есть? Нет. У меня тоже. Лицензия была только у Старшины. Поэтому и приходится действовать в обход существующих правил. Дешевле, зато надёжно.

— Насколько дешевле?

— На треть.

Да уж. Но, в принципе, наногранды халявные, мне без разницы почём их толкать, хотя на будущее надо учесть момент про лицензию.

— Ладно, до Анклава так до Анклава. Иди первым, показывай дорогу.

— Да тут одна дорога, не промахнёшься. Кстати, как насчёт пакетика? Для поднятия духа, так сказать, и улучшения физического состояния.

— Я же сказал: когда выберемся.

Грызун оскалился, и хотя было видно, что нюхнуть ему не терпится, настаивать не стал.

К рассвету мы преодолели ещё километров восемь. Малка совсем выдохлась, и в какой-то момент я закинул её на плечо и потащил на себе. Не лучшее решение; пусть усталости не было, наногранды восполняли потерю сил, но и расход наверняка шёл не хилый. Четверть дозы должно хватить на три-четыре дня, а мне надо продержаться суток двое. За это время по любому доберусь до Загона. А там видно будет.

Солнце начало припекать. Деревья как-то незаметно разошлись и отступили, открывая расчерченную суходолами равнину. Далеко впереди виднелись серые строения Анклава. Часа полтора — и будем на месте.

Чем дальше мы отходили от линии деревьев, тем чаще я оглядывался. Казалось, на опушке вот-вот появятся люди в чёрных плащах, и тогда придётся играть с ними в салки. С Малкой на плече сделать это будет не просто. Далеко не убегу, а бросать её…

— Поставь девчонку на землю!

Приказ прозвучал от края заросшей орешником лощины. Из кустов поднялись люди в песочного цвета полевой форме, в пилотках, в кирзачах. Десять-двенадцать справа, столько же слева, у всех трёхлинейки. Я вновь увидел протянувшиеся ко мне кровавые потоки. Они несли то же зло, что и в случае с миссионерскими дозорными. Если проводить параллели, то это новое явление означало опасность. Интуиция проявлялась не только в виде мысленного толчка, но и начала принимать визуальный эффект. Жаль только, что произошёл он, когда сопротивляться уже поздно.

Я спустил Малку с плеча, она испугано всхлипнула, не понимая, кого бояться больше, меня или этих неизвестно откуда взявшихся солдат. Внешне они ничем не отличались от тех редбулей, которых я видел рядом с Наташкой Куманцевой.

— Хай, парни! — приветственно поднял руку Грызун. — А мы до вас. Мы из артели Старшины…

— Что-то я его среди вас не вижу, — перебил старателя редбуль с изъеденным оспой лицом.

Он единственный из всех носил портупею. Погон нет, но на левом предплечье одна жёлтая годичка. Наверняка это обозначение звания, а не срока службы.

— Старшина в Приюте остался.

— Что так?

— Людоеды гранатой угостили, мы только вдвоём уцелели. И вот ещё людоедку по дороге прихватили. Хотите, можем подарить.

Редбуль брезгливо поморщился. Измазанная синей краской и бритая наголо Малка выглядела не очень. А вот если бы он видел её голой, как я…

— Что нам понравится, мы сами возьмём, а пока что оружие аккуратненько на землю и пять шагов вперёд. И не надо судьбу испытывать. У меня половина солдат новобранцы, любое неловкое движение могут неправильно истолковать и открыть стрельбу на поражение. Мы-то вас тут прикопаем, не сложно, но рапорт о происшествии мне всё равно писать, а потом ещё разборки с товарищем комиссаром. Ну его нахер этот геморрой.

Испытывать судьбу, когда на тебя направлено два десятка стволов, затея не из лучших. Я положил калаш, двумя пальцами вытащил пистолет, поднял руки, показывая, что больше ничего нет, и сделал положенное число шагов в обозначенном направлении. Редбуль заглянул нам в глаза.

— Да вы заряжены, ребятки.

— А чё бы нет? — ответил Грызун. — Мы с сушки, нам положено быть заряженными.

— Разберёмся.

— Из леса людоеды могут набежать, — на всякий случай предупредил я. — Как бы беды не случилось.

— Это вряд ли, — покачал головой редбуль. — Здесь территория Красного анклава, людоеды к нам не полезут.

— Вот как? А я думал, здесь всё Загону принадлежит.

— Анклав не Загон! — повысил голос редбуль. Похоже, моё замечание пришлось ему не по вкусу, да и другим редбулям тоже.

— Ну, нет, так нет, я просто предположил.

Связывать нас не стали, невелика проблема два старателя, пусть даже под дозой. Да и не враги мы для редбулей, они сами показывали это своим отношением. Пока шли, я попробовал снова прочувствовать те потоки, которые начали тянуться ко мне с Приюта. Да, это реакция на опасность, очевидно, одно из преимуществ, получаемых человеком от нанограндов наравне с регенерацией и выносливостью. Только это не всегда срабатывает, или я ещё не научился им пользоваться. Чем шире и ярче поток, тем сильнее угроза, может быть, поэтому я выбрал направление, где сидела Малка. От неё исходили маловыразительные бледные пунктиры. Они и сейчас продолжали исходить. Я видел их даже с закрытыми глазами.

— Грызун, ты когда заряжен, опасность чувствуешь?

— Чувствую. Её всегда под нанограндами чувствуешь, интуиция-то усиливается… Чё там насчёт пакетика? Дай хотя бы один. Мы вроде как выбрались.

— Да погоди ты со своими пакетиками. У тебя как интуиция проявляется? Виденья есть?

— Виденья, это когда перенюхаешь, а когда интуиция, то это просто понимаешь, что туда идти не надо или наоборот надо. Я сейчас понимаю, что в Анклаве безопаснее. Я бы и шаг прибавил, да боюсь редбули за нами не поспеют.

А вот у меня Анклав доверия не вызывал. Слишком мрачно всё. Кирпичные стены зданий над серым забором, широкий ров перед ним, вышки, колючая проволока. Возле проходной нас заставили поднять руки и обыскали. С меня сняли плащ, разгрузочный жилет, забрали вещмешок, и только после этого разрешили войти. Я так и не смог понять свой статус: пленник или гость?

За забором всё было упрощено и безукоризненно: чистые дорожки, белёные бордюры, подстриженные газоны. Чистота вообще была показательна, и на фоне общей серости зданий и однотонности транспарантов выгодно выделялась. Вдоль дороги были установлены инструктивно-методические и учебные плакаты в стиле социалистического реализма с предостерегающими надписями вроде «Враг не дремлет!» и «Ты не забыл выключить лампочку?».

На мой скромный художественный взгляд это являлось издевательством над изобразительным искусством. Но с другой стороны, Пикассо мне тоже не нравится, да и Сальвадор Дали где-то далеко за гранью понимания, так что грех пенять на зеркало, коль рожа крива.

Но что мне однозначно пришлось по душе, это равенство. Оно проявлялось во всём: в одежде, во взглядах, в обращении. Людей было много, одни занимались уборкой, другие шли по делам. На плацу бойцы обоих полов отрабатывали строевые приёмы. Существовало различие в деталях, например, как та портупея на командире редбулей, доставивших нас в Анклав, или в количестве годичек на рукавах, во всём остальном отличить одного человека от другого и определить его положение в местной иерархии, было сложно.

А ещё дисциплина. Её я ненавижу с самого рождения. Мама рассказывала, что в младенчестве я кушал кашу исключительно под столом, в знак протеста к общепринятым правилам, и долгое время отказывался признавать авторитет бабушки. Та же тенденция просматривалась в школе с учителями, в институте, с представителями власти. Однако в мире, где опасность подстерегает тебя на каждом шагу, дисциплина очень важная составляющая общественного выживания. В Загоне присутствовали лишь её зачатки, в миссии она проявлялась в беспрекословном послушании примасу. В Анклаве это была обязанность, причём не уставная, не навязанная, хотя вокруг всё так и смердело военщиной, а добровольная.

Особенно чётко это проявилось в столовой. Нас отвели сначала туда. Небольшие столики на четверых, сиреневые занавески на окнах, всё те же транспаранты, раздача. Людей было мало, завтрак заканчивался. За крайним столом сидел полный мужчина в очках. По количеству годичек на рукаве он относился к высшему составу Анклава. Каждый проходивший мимо считал своим долгом поздороваться с ним, и он отвечал неизменно вежливым и терпеливым голосом. В миске зелёная каша, чай в кружке. Никаких привилегий и отдельных кабинетов.

Я взял поднос. Повар подал тарелочку с морковным салатом, щедро навалил в миску зелёной каши, пожелал приятного аппетита. Чаю я налил сам. На вид настоящий, попробовал, действительно настоящий, только горьковатый и терпкий. Тут же в лотке нарезанный кусками ржаной хлеб. Я взял два, посмотрел на сопровождающего, тот не отреагировал, значит, можно.

Для меня такое меню не эксклюзив, бывало и лучше, но в любом случае привычное. Есть можно. Для Грызуна явно малосъедобное. Он пожевал хлеба, запил чаем, к остальному не притронулся. Малка накинулась на кашу так, будто никогда не едала. Она орудовала ложкой с такой поспешностью и так громко чавкала, что на нас начали оборачиваться. Я понимал её, в миссии подобный завтрак вряд ли подают даже примасу, но всё равно постучал пальцем по столешнице и губами показал: помедленнее.

Из столовой нас отвели в штаб. Вся инфраструктура Анклава создавалась по типу военного лагеря. По краям казармы и жилые строения, внутри служебные здания. Штаб в центре. На флагштоке красное полотнище, на карауле боец в парадной форме, с автоматом, в начищенных сапогах отражается солнце. Проходя мимо, сопровождающий отдал честь.

В прохладном вестибюле нас встретила милая женщина с четырьмя годичками. Представилась как штаб-звеньевая Голикова. В руках планшет. Сколько бы ни говорили редбули, что Анклав не Загон, но живут они именно по законам Загона.

Голикова улыбнулась, глядя на Малку:

— Как тебе у нас? Не обижали? Покормили?

Людоедка закивала. От переизбытка чувств она даже не могла правильно выразить мысль:

— Всё вкусно… и я так… никогда не было…

— Я рада, что тебе понравилось. Если есть желание, можешь остаться с нами.

— Можно?!

— Конечно, девочка. Дежурный!

Подошёл боец с красной повязкой и штык-ножом на поясе.

— Проводите рекрута в адаптационный сектор.

Я чуть шевельнул уголками рта. Малку купили за тарелку каши и визуальное благополучие. Понять её легко. Что хорошего она видела в своей мелкой жизни? Ненасытный член примаса? Лист крапивницы и горсть кедровых орехов? Новая жизнь, несомненно, будет лучше. В разы. Но за всё придётся платить. Не знаю пока, чем они расплачиваются, но сыр, как говорится, ни в одну мышеловку просто так не подкладывают.

Пришёл наш черёд. Взгляд штаб-звеньевой стал жёстче.

— Вам остаться не предлагаю. Ты, — повернулась он к Грызуну, — загонщик? Назови номер.

— Сто восемнадцать, триста один, два нуля четыре.

Голикова забила номер в планшет.

— Позывной «Грызун», статус «синий», двенадцать лет назад вышел из-под станка. За что попал в Загон?

— Там написано, — осклабился старатель.

О как, у неё есть доступ к базе данных загонщиков, и сейчас она получила цифровое досье на Грызуна. Не знал, что такое возможно. Получается, на каждого из нас собирают данные, начиная с первого шага, и чтобы получить информацию, достаточно ввести личный номер. Хотелось бы посмотреть, что написано обо мне.

— Освобождён условно-досрочно из ИК восемнадцать по программе о переселении и обмене.

— Не освобождён условно-досрочно, а помилован, — уточнил старатель. — Прочувствуй разницу.

ИК восемнадцать. Исправительная колония. Грызун опасный преступник, получивший свободу в обмен на отправку в Загон. Интересно, много здесь таких помилованных?

— Разницы никакой. При любом исходе ты не имеешь права на обратный проход.

— А нахрена? Мне здесь нравится.

Голикова кивнула:

— С тобой разобрались. После обеда в Загон отправляется караван, можешь отбыть с ним.

— А если я корешам своим сообщу, и они за мной прикатят?

— Как пожелаешь. Задолженности за тобой не числятся. Можешь хоть пешком отправляться.

— Барахло верните.

— Получишь на КПП при отбытии. Теперь ты, — женщина повернулась ко мне. — Номер?

— Двести сорок, сто двадцать семь, сто восемьдесят восемь, — отчеканил я.

Она забила номер в планшет.

— Аннулирован.

Ответу я не удивился, об этом ещё два дня назад Гвоздь говорил.

— Всё верно, товарищ командир, — кивнул я. — Контора считает меня погибшим.

— Основание?

— Этот вопрос лучше задать им. Запросите досье, там должна быть указана причина.

— Досье на аннулированные единицы можно получить только непосредственно в Конторе, да и то по особому разрешению. Я могу поместить тебя под арест, в подвале как раз пустует несколько камер, отправлю запрос в Контору и буду ждать разрешения. На это может уйти несколько лет. Готов ждать вместе со мной?

— Если на одном диванчике, то и я бы подождал, — хихикнул Грызун.

— Ты ещё здесь? — Голикова смерила его жёстким взглядом. — Могу организовать камеру по соседству. Срок тот же.

— Ухожу, ухожу, — вскинул руки в защитном жесте Грызун. — Дон, я в твоём рюкзачке пошвыряюсь, не против? Мы таки выбрались, пора и расслабиться.

Он бегом бросился к выходу.

— И как же теперь быть? — спросил я.

— Придётся подняться в отдел дознаний. Знакомые в Загоне есть? Я свяжусь с ними, и если они подтвердят твою личность, отправишься вслед за дружком.

— Знакомых хватает.

— Тогда идём. Все передвижения по штабу разрешены только под охраной бойцов дежурного караула. Надеюсь, ты не против.

— Да хоть целой роты, — пожал я плечами. Не я придумывал правила, не мне их и менять.

Кивком головы Голикова подозвала двоих бойцов. В общей компании мы поднялись на второй этаж и прошли в дальний конец коридора. Возле окна стояла декоративная пальма, на двери табличка «Секретариат».

Голикова указала пальцем рядом с собой:

— Встань сюда.

Я встал. Удар по затылку бросил меня на колени. Сила взбрыкнула, я резво подскочил, развернулся, но сознание работало лишь наполовину. Я видел только пятна, движения стали медленными, и я сполз по стене на пол. Меня перевернули на живот, нацепили наручники и вновь поставили на ноги.

Голикова похлопала меня по щекам, приводя в чувства:

— Ну же, открой глаза… вот так. Заводите.

Зрение начало фокусироваться, я разглядел несколько человек. Они сидели на стульях вдоль стен, все в полевой форме и явно не рядовые. Девушка в гимнастёрке открыла дверь в соседний кабинет, и моя милая сопровождающая произнесла громко:

— Наталья Аркадьевна, к вам на приём кровавый заяц собственной персоной!

— Ну, наконец-то.

Голос надтреснутый лающий. Я слышал его всего раз, но запомнил навсегда: Наташка Куманцева, комиссар обороны Анклава.

Глава 12

— Где поймали?

— Звено Шварца подобрало на выходе из леса. Выясняли причину ночной перестрелки у Приюта, наткнулись на него и ещё двоих. Я сначала не поверила, думала, похож. Пыталась получить досье, сличить по фотографии, но Контора заблокировала доступ. А дружок назвал его по имени — Дон… Наталья Аркадьевна, — голос штаб-звеньевой завибрировал от радости, — я едва не подпрыгнула! Сразу привела его к вам. Что прикажете делать?

— Надо подумать. Это не должно случиться быстро. Кровь наших товарищей взывает к отмщению.

Я захохотал. Смех получился сардонический. Кровь товарищей взывает к отмщению! Гук велел держаться от Анклава подальше, говорил, они злопамятные, обязательно отмстят за тех придурков на шоу, а я сам к ним припёрся. Сам! Да ещё Грызуна поторапливал: шнеллер, шнеллер… сука… Вот тебе и шнеллер.

Голикова влепила мне пощёчину.

— Отставить! — остановила второй замах Куманцева. — Это истерика. Сейчас пройдёт.

Она подошла к секретеру, достала бутылку конька, плеснула в стакан на два пальца. Я облизнул губы. Алкоголь лучшее средство, чтобы привести нервы в порядок. Но Наташка опрокинула коньяк в себя. Псина редбулевская.

Не дожидаясь приглашения, я ногой развернул стул и сел. Пошли они нахер. Буду вести себя нагло и по хамски, терять всё равно нечего. Похоже, меня приговорили ещё до того, как я сюда попал.

Куманцева выбила папиросу из пачки, закурила и спросила, глядя в окно:

— Что было в Приюте?

— Людоеды напали, — в который уже раз поведал я.

— И?

— И всё. Всех выживших подобрало звено Шварца на выходе из леса.

— Приют под защитой старателей, — сказала штаб-звеньевая. — Ерунда получается. Олову нет смысла портить с ними отношения. Возможно, кто-то сымитировал под них, прихожане, например. Или квартиранты, у них с Оловом старые счёты, а подставы — главная тактика Гвоздя.

— Там был примас, — ответил я. — А девчонка, которая пришла со мной, из его гарема. Мне не веришь, у неё спроси.

— Разберёмся, — глубоко затягиваясь и выдыхая, проговорила комиссар. — Танюш, направь туда роту Плашкина. Пусть осмотрят всё, похоронят погибших. Поставьте караул, перекройте периметр. Давно пора прибрать Приют к рукам. Ступай.

— А этого?

— В карцер. Я подберу для него подходящее наказание.

Карцер находился в этом же здании в подвале. По всем приметам выходило, что раньше здесь была гарнизонная гауптвахта или что-то вроде того. Несколько камер в ряд, стол, удобства, решётка, гнетущая атмосфера. Меня приняли два контролёра. Поставили раком, обыскали и в той же наклонной позе довели до хаты. Объяснять правила общежития не стали. Я попробовал заикнуться, когда обед, и мгновенно схлопотал по почкам. Больно. Даже присел. Зато понял, что вопросы к охране не приветствуются.

Арестантов было мало, большая часть камер пустовала. Постельки заправлены чистым бельём. Матрасики, подушечки, всё аккуратно, однообразно. С меня сняли наручники. Я потёр запястья, сел на нары.

По решётке ударила дубинка.

— Встать! Сидеть на кровати до отбоя запрещено!

Ну вот и первое правило. Посмотрим, насколько чётко оно соблюдается охраной.

— А если я покажу тебе средний палец и назову засранцем, что станешь делать, засранец?

Контролёр влетел в камеру, замахнулся. Я перехватил его руку и направил энергию движения тела в стену. Соприкосновение получилось плотное. Шлепок. Охранник выключился, я подхватил его под мышки и уложил на пол. Быстро проверил карманы. С оружием проблемы, только штык-нож и деревянная дубинка. Ни то, ни другое не подходит. Надеюсь, у второго что-нибудь найдётся.

Выглянул в проход. Контролёр склонился над столом, заполняя журнал.

— Эй, тут другу твоему плохо.

Охранник выпрямился и с недовольным видом направился ко мне. Вид лежавшего без сознания товарища его скорее удивил, чем насторожил.

— Что с ним…

Я саданул ему ребром ладони под основание черепа. Ударил не сильно, чтоб не убить. Убивать кого-то сейчас, это дополнительный минус в мои отношения с редбулями, а они и без того не радужные. Обыск ничего положительного не дал, набор вещей тот же. Придётся и дальше обходится тем, что есть, то есть голыми руками. Взял наручники, сковал охранников, закрыл решётку, ключи положил на стол. Теперь надо продумать, как выбраться отсюда.

Закрыл глаза, вспоминая расположение зданий внутри Анклава. От КПП мы шли по аллее прямо. Слева плац, справа хозблок, столовая, за ними казармы. Совершенно не понятно, куда лучше направиться. Выходов наверняка несколько, но знаю я только один. Кругом вышки, охрана, если лезть через забор, то сто процентов нарвусь на пулю. Была бы ночь — другое дело, а средь бела дня шансов нет. Разве что сделать рожу кирпичом и ровным прогулочным шагом дойти до ворот, потом бегом до Загона. Милая штабс-капитанша, пардон, штаб-звеньевая, обещала, что снарягу отдадут на выходе. Ну и хорошо. Главное, не встретить по дороге её саму.

Я постоял возле дверей, сделал несколько глубоких вдохов, собираясь с духом. Ещё ни разу мне не доводилось совершать побеги из тюрьмы. Опыт в таких случаях имеет большой положительный момент. Но чего нет, того нет. Я толкнул дверь, поднялся по лестнице, выглянул в вестибюль. Народу много. Большинство стоит перед окном дежурного, двое бойцов застыли у выхода. Это типа швейцары, сам так год отстоял в армии. На лица, как правило, не смотришь, считаешь секунды, ждёшь смены.

Несколько человек обсуждали что-то, сбившись в кружок. Я прошёл мимо них, мимо швейцаров. Запоздало подумал, что можно было одолжить одёжку у контролёров, замаскироваться, по физическим параметрам мы не далеко ушли друг от друга. Но тут же отбросил эту идею. Сейчас я банальный загонщик, пару-тройку таких же разноцветных мелькнули на улице перед глазами. Никто не обращал на них внимания. А вот на бойцов в форме поглядывали. Не зная местных правил можно легко совершить ошибку, обман раскроется и план рухнет.

Я вышел на аллею с плакатами. Зевнул, делая вид, что никуда не тороплюсь, и медленно двинулся к КПП. Идти метров пятьсот. Свернуть бы на параллельную дорожку, затеряться среди подстриженных кустов акации, но возникло понимание, что там пройти будет сложнее. На периферии зрения расплылось единое красное кольцо. Я шёл, а оно сдвигалось то влево, то вправо, но к центру щупальца свои не протягивало.

Напротив столовой собралась группа бойцов. Командира я узнал: тот самый командир звена Шварц. Он стоял боком к аллее, проверял внешний вид подчинённых. Краснота расширилась, сердце забилось короткими частыми рывками. Я прибавил шаг, краснота сместилась за спину.

До КПП оставалась сотня метров. Возле раскрытых ворот формировался караван из тентованных электроплатформ и двух лёгких броневиков. Опасности с этой стороны не было вообще. Разнорабочие грузили тару, закатили несколько пустых бочек.

У стены стоял боец, опираясь на трёхлинейку как на костыль.

— Когда отправляетесь? — спросил я.

— Как прикажут, так и отправимся. Тебе что за дело?

— Хочу с вами.

— Хотеть не вредно. У нас все желания оформляются через дежурного. Иди к нему. Если выпишет пропуск, лезь на первую платформу. В ней тряпьё старое, поедешь как на перине.

— Понятно. А такого шустренького с выпученными глазами не видел?

— Здесь где-то.

Значит, Грызун не уехал. Ну ещё бы, баночка-то с заветными каратами у меня, да и порошок вряд ли ему позволили взять.

Я зашёл на КПП. Сразу справа комнатка дежурного. Молоденький звеньевой с наивным взглядом голубых глаз, шахматная доска на столе.

— Привет. Как дела? Мне бы пропуск на выезд.

— Уже выписал, — улыбнулся дежурный.

В затылок упёрся ствол пистолета.

— Тихо, Дон, тихо, — голос до мельчайших ноток отчётливо знакомый. Женский. — Всё хорошо, родной. Ручонки назад протяни. Медленно!

Каждая мышца напряглась, мысль заработала холодно. Меня ждали. С первой секунды побега редбули отслеживали каждый мой шаг, просчитали, что я сделаю с охраной, куда направлюсь. А интуиция в очередной раз промолчала. Я слишком сильно стал ей доверять, а она раз за разом подводит. Цирк какой-то…

Я подался вперёд. Каковы мои шансы увернуться от пули? Действие нанограндов ещё не закончилось, реакция вполне соответствующая. Попробовать уйти с линии атаки, заблокировать вооружённую руку противника и… если он настолько туп, как я о нём, вернее, о ней, думаю, завладеть оружием, перестрелять всех на КПП, захватить платформу и свалить. И да, не забыть забрать плащ, уж очень он мне нравится.

— Не шали! Руки, говорю, назад! У меня нет приказа брать тебя живым. Дёрнешься, спущу курок.

— Всё, всё, начальница. Сдаюсь.

Я послушно завёл руки за спину, на запястьях щёлкнули браслеты, на лодыжках застегнули кандалы. Теперь точно не сбежать, скован по рукам и ногам. Дежурный с размаху влепил мне ладонью по губам. Голова мотнулась, во рту возник тревожащий вкус крови. Злоба встрепенулась, мне потребовалось усилие над собой, чтобы не рвануться и не вцепиться зубами в глотку этого голубоглазого сосунка. Взгляд приковала пульсирующая жилка на шее. Я смогу её разгрызть…

Всё тот же голос за спиной попросил:

— Добавь ещё.

Дежурный добавил.

Вторая пощёчина вернула спокойствие. Тело расслабилось. Сейчас я ничего не добьюсь, только впустую потрачу нервы и наногранды. Сберегу их на чёрный день.

Повернувшись, я увидел строгое и по-прежнему милое лицо штаб-звеньевой. Глаза чуть подведены, ярко-красная помада, тонкий слой пудры.

— Привет, Танюш, давно не виделись.

Голикова промокнула платком мои разбитые губы, застегнула верхнюю пуговицу на рубашке, хорошо хоть в гроб лечь не предложила.

— Молодец, умеешь контролировать себя. Давно колешься?

— Ты про наногранды?

— Нет, про берёзовый сок.

— Я бы хлебнул.

— Сейчас тебе Наталья Аркадьевна накатит целый стакан. Идём.

Она вывела меня на улицу. Куманцева стояла возле броневика, прислонившись к борту плечом. Всё такая же подтянутая, строгая, суконное платье, косынка, сапоги, добавилась только одна деталь — маузер. Я с трудом сдержал смех. Если бы не сдержал, она меня из этого маузера тут бы и кончила.

— О, товарищ комиссар… Вас-то здесь и не хватало.

Я приготовился наговорить ей кучу любезностей, но она не стала вступать со мной в распри, и лишь кивнула конвою:

— К стенке.

— Что? — я закрутил головой.

Меня подтащили к стене КПП, сквозь густую побелку просвечивали пулевые отметины. Много отметин. Значит, приговор в исполнение здесь приводят часто. Над головой висел железный крюк. Конвоиры приподняли меня, зацепили за него наручники. Ни дёрнуться ни влево, ни вправо, можно только висеть как колбаса и качаться.

Четверо встали напротив, подняли винтовки. Куманцева скомандовала:

— Заряжай!

Передёрнули затворы. Отвратительный звук. Кожа на висках натянулась, сердце застучало и полезло по пищеводу к гортани. Надо что-то сказать. Что? Что так нельзя. Ведь я же… никого не убил, тюремщики живы. За что? А те на шоу… Я защищался! В контракте не написано, что я не имею права защищаться.

— Цельсь!

— Я защищался!

В моём голосе прозвучали нотки собачьего воя. Сука-а-а… Я не хочу умирать, я не готов к смерти. Это так внезапно.

— Погодите, у меня семья! Не надо! У меня больная жена, дочь! Кто им поможет? Вы что ли, редбули поганые? Кооператив радикал-социалистов! Ну да, у вас тут всё по справедливости, по закону. А в чём справедливость, когда тебя неподготовленного, без оружия бросают в пустой город и заставляют бежать на потеху толпе? А со всех сторон твари и охотники. Комиссарша, ты когда-нибудь трепыхалась на мушке? А теперь обвиняешь меня в том, что я защищался? Да, я завалил твоих редбулей! Завалил! Жалко, не всех. Подъехать бы к вам на танке и расхерачить всю вашу поганую общагу, чтобы даже руин не осталось.

На танке? Точно, у меня же есть танк. Отдам им, пусть заберут. Им пригодится, они запасливые, а мне надо выжить, всего лишь выжить.

— Погодите!

— Пли!

Залп. Я почувствовал, как пули впиваются в стену: одна, вторая, третья, четвёртая. Все рядом. По телу струился пот. Они лишь пугали меня. Пугали.

Конвоиры сняли наручники с крюка. Ноги тряслись, я не устоял и сел на асфальт. Господи…

Подошла Куманцева.

— Страшно?

Я не смотрел ей в глаза, было стыдно. Стыдно, что испугался, что пытался прикрыться семьёй, вымаливая жизнь. В душе возникло опустошение, которое проявляется после яростного выброса эмоций. Редбули о чём-то переговаривались, посмеивались. Они решили, что сломали меня. Да, я проявил слабость, не смог, как и положено мужчине, заглянуть в дуло винтовки и принять свою судьбу. Но это не значит, что я сломался. Нет! Это сделало меня сильнее. Я чувствовал, как злоба, до того мало мне подконтрольная, стала вдруг холодной и обрела новый смысл. Разум стал ясным и более близким. Своя рубашка должна быть ближе к телу, это её обязанность, и с сегодняшнего будет именно так.

Меня вернули в ту же камеру, из которой я сбежал. Контролёров сменили. Новая пара выглядела покрепче, хотя это не существенно: сильнее, слабее. Как говорил Андрес, всё зависит от подготовки. От опыта. Если ты глупый и сытый, то шансов на победу у тебя нет. А я сейчас умный и голодный. Я буду бороться.

Кандалы не сняли. На голову натянули мешок, затянули горловину. Кто-то сказал, что за каждого убитого охотника я получил по четыре года, а всего — двенадцать. То есть, на шоу я убил троих редбулей. Скорее всего, это сделал Гук, но сидеть всё равно придётся мне. Двенадцать лет! Один из контролёров глумливо проговорил, что так долго не живут.

Кто бы в этом сомневался. Держать меня в тюрьме Куманцева не станет, я ей здесь не нужен, и милашке с четырьмя годичками на рукаве тоже. Я — собственность Загона, и Конторе не понравится, что её собственность сидит под замком в Анклаве. Если я преступник, Контора сама меня накажет, а у автономии такого права нет. За самоуправство им впендюрят по самые гланды, так что рисковать никто не станет. Суд состоялся, мне впаяли срок, показали местному населению приверженность закону и справедливости, но если со мной вдруг произойдёт несчастный случай, никто в этом не виноват. Вопрос лишь в том, как быстро случится означенный случай.

День-два, вряд ли дольше, смысла затягивать нет. Шуму наделали много, утечки будут обязательно. Голову даю на отсечение, у Конторы везде свои глаза и уши, и не одни. Максимум к вечеру информация будет у Мёрзлого. Надеюсь, я ему ещё нужен. Раз уж он послал за мной людей в Квартирник, пошлёт и в Анклав.

Лязгнула дверь. Я вздрогнул. Мимо прошли несколько человек, повернулся ключ в замочной скважине. Кого-то вывели.

Я сидел готовый ко всему. Страха больше не было, силы почти не осталось. Она убывала, я чувствовал это. Оказывается, эмоции тоже пожирают наногранды. Мне осталось всего несколько часов, а потом я опять стану бессильным. Какое ужасное и бессмысленное состояние — бессилие.

Но пока остаётся хоть крупица, нужно ею воспользоваться. Попытаться снова вырваться отсюда. Только теперь я буду хитрее. КПП не подходит. Наверняка есть ещё проходы, территория Анклава большая, одним не обойтись, должно быть несколько, но все они под надёжной охраной. Так что наиболее подходящий вариант — через забор. Снять часового на вышке, перепрыгнуть, дальше ров и, возможно, минные заграждения, как в Квартирнике. Со всем этим я справлюсь. Осталась самая малость — добраться до ключей, чтобы снять кандалы.

Шум в проходе затих, я выждал несколько минут, подошёл к решётке и позвал:

— Эй, начальник, оправиться бы.

— Я тебе штаны не держу, оправляйся.

— Мешок сними.

— А ты на ощупь. По звуку. Но если промажешь, языком вылизывать будешь.

Пёс. Ладно, попробуем с другой стороны.

Я лёг на нары, постарался сделать это как можно громче, да ещё высказался, дескать, какие они жёсткие, могли бы и подстелить что-нибудь.

Ноль реакции. У охраны чёткий приказ — не подходить ни под каким предлогом. Если это так, то и снаружи стоит наряд. Всё, приплыли, мне отсюда не выбраться.

Глава 13

Утром решётка открылась, вошли сразу несколько человек. Сдёрнули мешок. Один оттянул мне веко.

— Чисто.

Разумеется, чисто. Последний наногранд в крови растворился ещё ночью, я сразу почувствовал это. Стало по-настоящему тоскливо. От ощущения беспомощности засосало под ложечкой. Мне определённо нужна новая доза, чтобы вновь испытать прежнюю силу, благодушно воспринимая хлипкость всех прочих передо мной. Это как наваждение: безудержная власть над чужой жизнью. Единственный минус, я не умею пользоваться своими преимуществами так, как это делает примас, и не умею сохранять хладнокровие. И уже не факт, что научусь.

— Выводите.

Кандалы с меня сняли, оставили только наручники, хотя могли снять и их, я больше не опасен. Волоком потащили к выходу. Ту же самую процедуру повторили ещё с одним арестантом. Перед штабом стояла тентованная платформа. Нас побросали в неё как мешки с мусором, следом влезли двое конвоиров с автоматами, сели у заднего борта.

Кажется, я оказался прав в своих подозрениях: моё время пришло. Не знаю, что они задумали, но вряд ли что-нибудь обычное. Для обычного могли просто придушить в камере, сказать, что повесился, и закрыть дело. Даже если конторщики придерутся, всегда будет оправдание: мы его не трогали, он сам. А сейчас предложат выбор, например, посадить на кол, поджарить на костре, четвертовать. Что я предпочитаю? Или закопают живьём, а на могилке посадят дерево, и уже никто не догадается, что на этом месте произошло на самом деле.

Платформа объехала штаб и направилась в противоположную от КПП сторону. Здесь я тоже угадал, в Анклаве несколько выходов. Мелькнули ворота, часовой, блокпост. Дорога за периметром не асфальтированная, а грунтовая. По обе стороны потянулись поля. Я привстал с места. Капуста, морковь, свекла. Меж гребней виднелись согбенные спины, по краям стояли лабазы с охраной на случай появления тварей. Наташка Куманцева заботилась о своих людях: и кормила, и охраняла, и мстила.

За рекой ничего подобного уже не было, просто луговина с густыми берёзовыми и осиновыми околками. Да и река одно лишь название. Платформа переехала её вброд, не замочив ступиц.

Некоторое время я разглядывал попутчиков. Конвоиры обыкновенные солдаты в застиранных гимнастёрках. В руках винтовки, через плечо подсумки с запасными обоймами. Мой собрат по несчастью выглядел их точной копией, только без оружия. Все собранные, молчаливые, заранее готовые ко всему, что их ожидает.

Я подмигнул арестанту:

— За что взяли, друг?

Он посмотрел на меня как на пустое место и отвернулся.

— Не хочешь говорить, не говори.

Платформа подпрыгнула на кочке. Меня мотнуло, я плечом задел конвоира и мгновенно получил прикладом по рёбрам. Да что ж вы все в одно место…

— Назад! Быстро!

Конвоиры направили на меня оружие, один ткнул стволом в грудь. Я отодвинулся.

— Ладно, ладно. Нервные вы какие-то. Это ж просто кочка была. А на счёт «назад»… Если рассматривать платформу с точки зрения технического устройства, то ваше назад — это её перёд. Вы должны были сказать: вперёд. То есть… Хотя кому я это объясняю.

Платформа поднялась на бугор и остановилась. Нас вытолкали из кузова, поставили на колени. Под горкой колыхалось поле крапивницы. Видимо, то самое, куда собирался Старшина. Большое. С северной стороны оно было ограничено оврагом, зато с южной тянулось до самого горизонта. Сколько глаз мог охватить, везде томилось под лучами восходящего солнца голубовато-зелёное море соцветий, из которого местами выкарабкивались кривоватые сосны. Внучок Демидыча говорил, что это поле меньше того, что за Развалом. Даже боюсь подумать, какое поле там.

Подъехал броневик, из него вышли шестеро бойцов, снаряжённые не хуже штурмовиков Мёрзлого. Получается, у редбулей тоже есть свои элитные подразделения, только если у штурмовиков отличительной чертой являлись тактические маски с волчьими мордами, то у этих — металлические шевроны в виде гвардейского знака.

Последней вышла штаб-звеньевая. В мою сторону не смотрела намеренно, хотя ежу понятно, что здесь она ради меня. Сделала отметку в планшете и произнесла громко:

— Начинайте.

Гвардейцы подняли нас и погнали к подножью. Внизу стоял лабаз, а чуть дальше невысокий бетонный столб с вмурованным в вершину кольцом. Сквозь кольцо была пропущена цепь длинной метров пятнадцать, концы которой заканчивались ножными браслетами. Один браслет нацепили мне на лодыжку, второй на моего молчаливого сотоварища. Земля вокруг истоптана, трава клочками, кости, обрывки одежды. В стороне сложенные пирамидкой черепа.

Кажется, я начал понимать, что происходит. От этого места до края поля крапивницы оставалось не более сотни шагов. Нам выдали защитные маски и деревянные дубинки по типу бейсбольных бит. Видимо, редбули решили поохотиться на тварей, а нас выставили в качестве живцов. Судя по аксессуарам и сохранившимся следам, они делают это не в первый раз.

Подошёл конвоир с ведром, почерпнул из него ковшиком и плеснул на меня.

Твою мать… Кровь!

— Вы чё, суки… ополоумели?

— Не дёргайся. Это свиная.

Он снова почерпнул и плеснул мне на голову, потом то же самое проделал со вторым арестантом. Я кое-как отплевался, обтёр лицо рукавом, повязал маску. Гвоздикой пахло не сильно, ветер дул от нас, но игнорировать меры безопасности не стал. А вот кровь — это подлая затейка, и не важно, свиная она или чья-то другая. Твари на кровь потянутся как пчёлы на мёд. Здесь одной дубинки будет мало, нужен пулемёт.

Я повернулся к лабазу. Площадка с охотниками была полностью закрыта, оставалась лишь узкая щель для стрельбы.

— Голикова, правила какие-нибудь есть?

— Только одно: не уходить далеко от лабаза.

Юмористка. Тебя бы саму привязать к этому столбу и посмотреть, как ты вокруг него бегать будешь.

— Зашлакованный, — тихо позвал арестант.

— Ты разговариваешь? — с издёвкой хмыкнул я.

— Слушай, твари сейчас потянуться, они кровь за километр чуют. Злые становятся, как… — он покосился на лабаз. — Но выжить можно. Надо опуститься на колено и замереть. Пока ты не двигаешься, они не так враждебны, да и заметят не сразу. А начнёшь дёргаться — сразу беда. И, главное, не бояться. Страх для них наркота, особенно для багетов. Сможешь не бояться?

— Постараюсь.

Ничего нового арестант не сказал. Страх, кровь, движение — все эти признаки я испытал на себе, когда был под нанограндами, знаю, что и как действует успокаивающе, а что вызывает агрессию. Проблема в том, что любые ограничители работают недолго, и тварь всё равно нападёт.

— Они будут стрелять, — кивая на лабаз, продолжил шептать арестант, — поэтому не становись на линию огня. Лучше вообще не поднимайся. Если тварь приблизиться слишком близко, откатывайся в сторону. Но за меня не прячься. Запутаем цепь, сдохнем оба.

— Зовут тебя как?

— Гавриил.

— Как архангела?

— Я не верующий.

— Это уж твоё дело, а я в таких ситуациях во что угодно верить готов, — я перекрестился. — Господи, этому дураку всё равно, так помоги мне за нас обоих.

Стебли крапивницы разошлись, вышел язычник. Я опустился на колено и склонил голову, чтобы не встретиться с мутантом взглядом. Следил за ним периферийно. Он принюхивался, как те язычники на Обходном шоссе, потом сделал несколько шагов вперёд.

За ним вышли ещё двое. Стадные твари, поодиночке не ходят. Запах крови тянул их к лабазу. Мы, сколько бы ни пытались слиться с местностью, всё равно перед ними как на ладони. Я вспомнил жуткие кадры из шоу, когда двое язычников бежали за добровольцем. Тому удалось взобраться на сарай и продлить агонию. А у меня что? Бесполезная бита. Ни одного язычника ею не напугаешь. Одна надежда на меткость тех, кто в лабазе и на то, что у Голиковой всё-таки нет прямого приказа отправить меня на тот свет. Просто пугают, как вчера на КПП. Ну в самом деле, не такая уж я большая угроза Анклаву.

Тот, что вышел первым, растопырил руки и завизжал. Значит, заметил жертву и готов к нападению, стоять на коленях дальше не имеет смысла. Я поднялся. Что теперь? Спрятаться? За столб — не поможет, забраться наверх — слишком короткий. Такая защита ничего не даст.

Мысли рвались в голове и никак не хотели сойтись воедино и принять нужное решение. Нервы, нервы. Я уже привык жить под нанограндами. А теперь реакция не та, скорость другая. Всего-то неделю, или сколько там прошло с первого укола, а без них чувствую себя голым. Или хотя бы ружьишко, старую одностволочку, чтобы восстановить былую уверенность, а иначе… Страх заползал в душу.

Язычники одновременно сорвались с места. Сколько им понадобиться, чтобы преодолеть сто шагов? Десять секунд? Восемь? Я принял стойку бэттера[15], перехватил биту двумя руками, взмахнул. Сейчас она моя соломинка, и я буду за неё держаться.

Гавриил оставался в той же коленопреклонённой позе. Он не дёрнулся, даже когда до язычников оставалось пятьдесят шагов. Лишь когда стал различим каждый гнойник на их мордах, он начал подниматься.

Выстрел!

Пуля пробила голову первого язычника. Шлепок, розовое облачко, зависшее в воздухе, и тварь по инерции проехала по земле к моим ногам. И сразу ещё два выстрела. Я почувствовал, как пот облегчения катится по лицу и по спине между лопатками. Руки тряслись.

Из лабаза выскочили конвоиры с нанокубами, принялись сушить тварей. Я смотрел на сочившуюся по трубкам серебристую жидкость. Глоток бы, один глоток. Ведь через желудок наногранды тоже смогут попасть в кровь?

— Дон, как впечатления? — раздалось за спиной.

— Прекрасно, — опуская биту, ответил я. — Вторая серия будет?

— Не сомневайся.

— Рад этому.

Я сел, прислонившись спиной к столбу и обхватив колени руками. Биту положил рядом.

— Зря ты их злишь, — прохрипел Гавриил. Лицо его казалось вымученным, губы искусаны в кровь. Тоже нелегко далось представление.

— Кого? — не сразу сообразил я.

— Штаб-звеньевую и комиссара нашего Наталью Аркадьевну. Они хорошие. Много добра людям делают.

Не знаю, для кого они хорошие, по мне так циничные тётки с комплексами тургеневских девушек и замашками дев-воительниц. Не дай бог на такой жениться.

— По-твоему, я за всё это благодарить их должен?

— Должен, не должен… Может, и не должен. Но раз до этого дошло, значит виноват. Терпи и надейся.

— Терпи. Замечательное слово. Ты сам-то за что терпишь?

Он сжал кулаки, на скулах заиграли желваки. Отвечать Гавриил не хотел, но и держать в себе, видимо, устал.

— За трусость в бою.

— О как, в бою, — иронично протянул я. — Прям в настоящем? И с кем воевали, если не секрет?

— С Загоном.

А вот это уже интересней. Я развернулся к нему. Гук говорил, что у загонщиков с редбулями были тёрки на заре Разворота, полегло немало народу, и Анклав вынужден был подчиниться Конторе, правда, на правах автономии. Однако было это о-го-го как давно, а Гавриил старым не выглядел, от силы тридцатник, и участвовать в тех событиях не мог. Значит, Анклав восставал ещё как минимум раз, и не так давно.

— Подробности можно?

Гавриил скосился на конвоиров, те были заняты сушкой, и заговорил, понизив голос:

— Два года назад зашлакованные зажали нашу связистку в Петлюровке и пустили по кругу. Что она там делала, не знаю, у нас об этом не говорят, но точно не собой торговала. Вырвалась каким-то чудом, добралась до Анклава и уже здесь умерла. Наши подали протест, потребовали наказать насильников. Контора четверых отправила в яму, а один оказался положенцем, сыночком начальника производства Битумных озёр. Я видел его, гондон ещё тот. Его оправдали, типа, просто стоял и смотрел, и запрятали в Золотую зону. Наталья Аркадьевна приказала перекрыть Обводное шоссе и обрезать провода в Квартирник. Это наше обычное проявление недовольства. Квартирник пару дней покукует без электричества, караваны постоят, ничего страшного. А Контора уступит, не любит она конфликтовать. Но на этот раз не уступила. Подъехали штурмовики Мёрзлого, раскатали наши баррикады, человек двадцать увезли на ферму, да ещё пригрозили, что в следующий раз отправят туда всех редбулей. Для нас это оскорбление, мы радикал-социалисты, а не псы. Комиссар объявила всеобщую мобилизацию, на шоссе установили блокпост, заняли позиции в Развале. К резервной электростанции и к троллейбусному депо отправили гвардейцев, перекрыли рельсы на Полынник. Меня мобилизовали, дали трёхлинейку…

— Тормозни на секунду, — остановил его я. — Сколько народу в Анклаве?

— Точно не знаю. Тысячи четыре, наверное.

Четыре. Ха. В одном только третьем блоке столько же, а их у нас восемь. Плюс положенцы, квартиранты, наёмники из дикарей.

— Четыре тысячи не серьёзно.

— В каком смысле?

— В прямом. Мы вас одной только численностью задавим.

— Не в численности дело. У загонщиков руки из жопы растут, не знают, как автомат разбирается. Из профессионалов только штурмовики да внешники, остальные — шлак, клетчатые. Всё строится на сплошном сотрудничестве, подготовка нулевая. А у нас всеобщая воинская повинность и учения на регулярной основе. При необходимости каждый под ружьё встанет. Любые конфликты Контора за наш счёт решает. Мы её основная военная сила!

— Почему же тогда вы под Конторой сидите, а не она под вами?

Гавриил поморщился.

— Ресурсы-то у вас.

— Так забрали бы их. Смелый наскок на Восточный въезд. Полсотни хорошо подготовленных бойцов, фактор внезапности. В Загоне только периметр охраняют, а внутри патрули с дубинками да глаголы с заточками.

— Мы и попытались. Когда штурмовики подъехали снова, мы против них пушечку выкатили и предложили сдаться. Они сдались, куда деваться-то? Обложили из грамотно, смысла подыхать просто так не было. Мы на их броневики сели и к въезду. Только охрана у вас всё равно прошаренная. Мы едва подъехали, по нам сразу из гранатомёта влупили. Из двух звеньев я один остался.

— Так ты трус, потому что выжил? Интересная политика. И сколько тебе за это дали?

— Половину отсидел… Да я не жалуюсь. Тела ребят на ферму отправили, тварей кормить, а я вот…

— Тоже кормишь, ха-ха, — мне стало смешно. — Сослуживцы твои в бою погибли, а тебя в качестве живца используют. Часто сюда привозят?

Гавриил пожал плечами.

— Раз в неделю, иногда два раза. От лишних нанограндов Анклав не отказывается. У нас тоже старатели есть, но всю добычу мы обязаны в Контору сдавать. А это неучтёнка. Для внутренних запасов.

Нормальная такая неучтёнка. С трёх язычников конвоиры не меньше сотни карат скачали, это шесть полноценных доз с хвостиком. А Голикова ещё и вторую серию обещала. Да тут настоящий Эльдорадо.

— Понятно. Ну а чем война закончилась?

— А ты как думаешь?

— Накрячили вас.

— По полной программе. Подключили Квартирник, внешние посты, свободные поселения, даже рейдеров наняли, предложения по особому сотрудничеству разослали. Короче, обложили как волков. Пока штурмовики с особистами Развал от гвардейцев зачищали, эти здесь никому высунуться не давали. Рейдеры пробили периметр с южной стороны, взяли семейную казарму, устроили показательные казни. Вопли стояли похлеще, чем в Квартирнике. Рейдеры конченные отморозки… Потом Мёрзлый подоспел со своими. Рейдеров, конечно, остудил, но мёртвых-то уже не воскресить. В общем, сдались мы. Мёрзлому сдались. Он та ещё сука, но по беспределу замечен не был. Обещал всем жизнь, правда, нелёгкую, и слово своё сдержал. Опустошил под чистую наши склады с боеприпасом и оружием. Потом приехали люди от Конторы. Наталью Аркадьевну не тронули, а двоих её замов отправили в яму на трансформацию, и вдогонку ещё человек сорок, которых посчитали неблагонадёжными. Право автономии оставили, но теперь это лишь видимость, на самом деле Анклав полностью подчиняется Конторе, у многих уже штрихкод на запястье. Жена рассказывала, когда на свиданку приходила, скоро цветовой статус введут…

Из зарослей выскочил багет и попёр на нас. Я кувырком ушёл за столб, Гавриил подпрыгнул и заметался, напрочь позабыв о собственных советах не бояться. Багет почувствовал страх, ускорился. С лабаза одиночными ударил калаш: один выстрел, второй, третий. Пули попали в грудь. Я видел, как проминается кожа и тут же стягивается, одна пуля отрикошетила. Боль разозлила багета сильнее. Он захрипел, взмахнул штыками. Двадцать шагов! Глаза пиявками присосались к Гавриилу, а тот застыл, словно зачарованный, только голова качалась, отрицая действительность: нет, нет. Я ухватил за цепь, дёрнул, пытаясь уронить его, крикнул:

— Ложись!

С лабаза били уже три калаша. Пули впивались в багета, рвали грудные мышцы, живот, пах. Кровь брызгами разлеталась вокруг него. Из разорванного живота вывалились кишки. Багет наступил на них, споткнулся и, не чувствуя боли, пополз на коленях. Новая очередь угодила в голову. Вылетел глаз, располовинило челюсть. Но тварь ещё жила. Мутант тянулся штыками к Гавриилу. Два шага, один. Я схватил биту, ударил его по расколотой пулями голове, снова, снова. Сука, да когда же ты сдохнешь?!

Он сдох. По телу прокатилась волна конвульсий и электрическим зарядом ушла в землю. Я провёл ладонью по лбу. Поверх подсохшей свинячьей крови, на кожу лёг свежий слой — от багета. Несколько капель попало на губы, на язык. Я брезгливо сплюнул, утёрся рукавом.

Возле трупа орудовал конвоир с нанокубом. Вряд ли он много насушит, пули калибра семь шестьдесят два превратили багета в дуршлаг, половина крови расплескалась по округе.

Я отбросил биту, встряхнул руками, расслабляя плечи, как будто после тяжёлого трудового дня, и посмотрел на Гавриила. Редбуля трясло. Он сжал пальцы в кулаки и не мог отвести взгляд от штыков.

С лабаза спустилась Голикова и приказала конвоирам:

— Этих на платформу. Возвращаемся.

Кто-то из гвардейцев со смехом проговорил:

— А ничё так получилось, да? Красиво. Я думал, этот хрен до него доберётся. Как его колотило, обосрался бедный. Штаны ему поменяйте, а то весь штаб провоняет.

— А чё ты ржёшь, Коновалов? Я выиграл, с тебя пиво.

— Да не боись, проставлюсь. Посмотрим, кто в следующий раз проставляться будет.

Вот как, они ещё и ставки делают, ублюдки. Поставить бы их всех перед багетом с битой в руках, и посмотреть, обосрутся или нет.

На нас снова надели наручники, посадили на платформу. Гавриил склонил голову. Мне показалось, он плачет. Я придвинулся ближе. Так и есть. По щекам текли слёзы, губы вздрагивали. Мужчина плакал, потому что мужчина зае… устал. Я съездил на эту охоту один лишь раз, и то чувствовал себя опустошённым, а он дважды в неделю. Дважды в неделю стоять, прикованным цепью к столбу, смотреть в глаза бегущей твари и думать: добежит, не добежит? Никакие нервы не выдержат.

— Часто кто-то погибает? — спросил я.

Он хлюпнул носом.

— Не… Суть в том, чтобы подпустить тварь как можно ближе, но чтобы подсадной остался цел. При мне только один погиб. Тоже загонщик. Он капусту воровал, его поймали и вместе со мной отправили на поле. Заметался, как я сегодня, — Гавриил вздохнул. — Спасибо, что спас.

— Ни в моих руках автомат был.

— Багет до меня не дотянулся, потому что ты меня отдёрнул. Если бы не это…

Он расстегнул рубаху и показал на груди две свежих ранки от штыков.

Заскрежетали, открываясь, ворота, мелькнули кусты акаций. Платформа повернула и остановилась напротив штаба. Спрыгнув на дорожку, я увидел два броневика. Один тот, на котором ездила штаб-звеньевая, второй… Я едва не расплылся в улыбке.

Твист!

Вот честно, не люблю его, характер поганый, язык гнилой, дали бы разрешение — пристрелил. Но сейчас его появление означало одно: он приехал за мной. Перед ним стояла Голикова. Лицо, скажем так, радостью не блещет. Я же говорил, что в Анклаве стукачей не меряно, быстро в Контору доложили, что у редбулей в подвале загонщик, который в шоу Мозгоклюя победил. На что они с Наташкой рассчитывали?

Гвардейцы рассредоточились полукругом, взяли под охрану вход в штаб и правое крыло. Возле левого расположилось звено бойцов. От главного КПП подъехал ещё один броневик. Между плацем и казармами протянулась стрелковая цепь.

Твист оценил эти приготовления кривой усмешкой.

— Голикова, ты со мной воевать собралась? Не слишком много народу нагнали? Нас здесь всего-то я да Штык… Штык, помаши тёте ручкой.

Водила высунул руку в окно и сделал короткий взмах.

— Никто с тобой не воюет, Твист, — штаб-звеньевая подобралась, скользнула взглядом по штурмовику, по окнам второго этажа. В крайнем слева колыхнулась занавеска. — Обычные сборы, проверка бдительности. У нас это часто бывает.

— Понятно. Наталья Аркадьевна нас своим присутствием почтит?

— Некогда ей. Дел много.

— Что ж, без неё разберёмся. Догадываешься, зачем приехал?

— Пока нет.

— Дурочку из себя не строй.

Гвардейцы передёрнули затворы. Двое шагнул вперёд, остальные подняли автоматы на уровень плеча.

— Осторожно со словами, загонщик!

— Тихо, тихо, ребята, — оскалился Твист, и хмыкнул. — Они у тебя какие-то бешеные, Голикова. Крапивницы переели? Нельзя в людей вот так стволами тыкать, научи их этикету.

Штаб-звеньевая повела головой, и гвардейцы отступили.

— Ты для начала сам научись, штурмовик. Книжку какую-нибудь почитай. А то пришёл в чужой дом, ноги не вытер и грязными сапожищами по ковру топаешь. Говори чего надо и проваливай.

— За ним приехал, — Твист кивнул на меня.

Голикова снова скользнула глазами по окнам второго этажа и произнесла тихо:

— Невозможно. Он осуждён по законам Анклава.

— Какие ещё законы Анклава? Новую войну накликать хочешь? Он собственность Загона, как и ты, и подружка твоя бедовая, и все эти бродяги с оружием. И судить его может только Контора. Если вам разрешают между собой собачиться, играть в судей и прочую хрень, то это не значит, что вам позволено хозяина за руку кусать. Наручники с него сними!

Гвардейцы заскрипели зубами. Как же им хотелось всадить в Твиста по целому рожку. Я бы и сам всадил с удовольствием, но он говорил дело. От него сейчас зависела моя судьба, ибо не факт, что очередную поездку к полю я переживу.

Штаб-звеньевая коротко кивнула конвоиру:

— Сними.

Конвоир щёлкнул ключом. Я сбросил наручники, подмигнул Гавриилу:

— Всё нормально чувак, ты не трус, — и повернулся к Голиковой. — Снаряжение моё где?

— Где снял, там и ищи.

Я забрался в броневик, стукнул по крыше кабины:

— Штык, у КПП тормозни.

— А если не тормозну?

— Тогда я выпрыгну на ходу, сломаю ноги, потом Мёрзлый сломает твои. Тебе этот геморрой нужен?

— Тормозну.

В броневик запрыгнул Твист, поморщился. Согласен, вид у меня не презентабельный. Кровь пропитала и рубаху, и брюки, да и запах не из парфюмерного магазина. Отстирать вряд ли получится, проще выкинуть и купить новый комплект, тем более что в вещмешке храниться неплохой бонус в баночке, тысяч на тридцать статов.

Перед КПП Штык остановился. Я забежал в дежурку. Всё тот же звеньевой сидел за столом, раздумывая над шахматным этюдом. Увидеть меня он никак не ожидал. Я сходу влепил ему пощёчину. Он затрепыхался, я добавил с левой.

— Это тебе ответка сам знаешь за что. А теперь вещи мои верни.

— Тебя всё равно поймают, — он смотрел на меня лесным зверьком.

— Забудь. Судимость сняли, от комиссаршы вашей вышла мне полная амнистия и прощение. Даже поцеловали напоследок. Вещи, говорю, давай.

Он открыл шкаф, вытащил плащ, разгрузку, автомат, вещмешок. Я развязал тесёмки. Баночки внутри не было, как не было и пакетиков с нюхачом.

— Где? — навис я над дежурным. Тот без дополнительных вопросов понял, о чём я спрашиваю.

— Твой товарищ забрал, — проговорил он испуганно и протянул журнал. — Вот, смотри, его подпись.

Ай да Грызун, ай да сойкин сын! Прибрал под себя наше общее наследство. Он, конечно, имеет на него право не меньше моего, но зачем всё-то было забирать?

Я оделся: застегнул разгрузку, сверху накинул плащ, автомат повесил на шею. Мой МП был очень даже неплох, и связывало нас с ним целое серьёзное испытание. Но теперь у меня техника получше: АК-74 под малоимпульсный патрон, а плюсом к нему пистолет Лебедева. Твист, увидев меня, прищурился:

— Знакомая разгрузка. Такая только…

— У Старшины, — закончил за него я. — А теперь у меня.

Объяснять, как заполучил экипировку, не стал, хотя взгляд штурмовика требовал разъяснений, но если я и должен держать перед кем-то отчёт, то точно не перед Твистом.

Глава 14

Всю дорогу до Загона мы молчали. Нам было, что сказать друг другу, особенно мне, но будить лихо пока оно тихо, никто не хотел. Когда показались терриконы, я встал, облокотился о борт. Дома, примыкавшие к шоссе, казались обихоженными. Окна застеклены, стены отштукатурены, дорожки подметены. В палисадниках овощные грядки, на игровой площадке дети. Два месяца назад, когда я на броневике с Рыжиком отправлялся к Придорожному, ничего этого не было, только кучи мусора и заплаты на асфальте. Похоже, Контора проводит какой-то социальный эксперимент, переводит людей из блоков в городскую застройку. Не эти ли квартиры обещали по стандартному сотрудничеству?

Справа по обочине двигался пеший патруль — группа человек семь-восемь. Все из внешней охраны. Эксперимент экспериментом, а тварям объяснить трудно, что отныне город им не принадлежит, понадобятся более радикальные методы. Что ж, надеюсь, у Конторы это получится.

Броневик проехал сквозь террикон. На разъезде Штык повернул к угольным шахтам, но, не доезжая, свернул к малоприметному одноэтажному зданию, почти не видимому на фоне серого ландшафта. Оно походило на притопленный каземат. Земля вокруг ровная, утрамбованная, по углам заграждения из бетонных блоков по типу бастионов, на крыше две башенных артиллерийских установок с тридцатимиллиметровыми автоматическими пушками. У нас была такая на полигоне. Сам не стрелял, но видел последствия выстрелов, так что очень не завидую тем, кто под эти выстрелы попадёт. Башни полностью прикрывали дорогу от террикона к угольному складу и Петлюровке.

Справа от дороги находился учебный полигон, тренировались на нём не только штурмовики. Группа в коричневых и синих рубашках преодолевала полосу препятствий. Действовали слаженно, но не слишком уверенно. Инструктор матерился и время от времени постреливал им под ноги из автомата.

У входа в здание стояли три броневика. Когда мы подъехали, штурмовик у дверей в приветствии поднёс руку к голове.

Внутри всё выглядело серым, холодным и пустынным. Шаги отдавали эхом, которое скатывалось вниз по лестницам на глубину четырёх этажей. Вход на каждый этаж перекрывали бронированные двери с круглыми окошками-бойницами, за каждой из которых стоял часовой.

Твист провёл меня в самый низ. Лестница заканчивалась не очередной бронированной дверью, а переходила в длинный широкий штрек, точно такой же, как между жилыми блоками. По потолку тянулись коммуникации, тусклые лампы едва позволяли что-то рассмотреть. Я споткнулся об рельсы, Твисту пришлось придержать меня за локоть. Рельсы уходили вглубь штрека, на тупиковой ветке стояла ручная дрезина.

Вдоль рельсов мы прошли метров двести. Ощущения складывались не самые приятные. Куда меня ведут? Зачем? Вроде бы не арестант. Твист впереди, за ним я, руки свободны. Слева возникло ответвление, перекрытое решёткой, над притолокой видеокамера. Твист повернул к ней лицо. Щёлкнул магнитный замок, мы прошли ещё немного и оказались в просторном зале. Несколько десятков человек сидели за компьютерами; знакомый звук процессора, дробь клавиатуры. Настоящий колл-центр. Не отсюда ли поступают сообщения на планшеты?

Я как собака потянул носом… Пахло, чёрт возьми, кофе! В углу возле пульта охраны стоял кофейный автомат — настоящий, похожий на те, что установили на первом этаже торгового центра, в котором находилась моя кофейня. Я проходил мимо них каждый день, и лишь ухмылялся, когда кто-то опускал монеты в приёмник и забирал пластиковый стаканчик с мутным напитком. Это не кофе, это бесполезный коричневый напиток с сахаром и молоком…

— Жди, — велел Твист и ушёл.

Я шагнул к автомату. Почти забытый запах сводил с ума, теперь я понимаю ощущения тварей, почувствовавших свежую кровь, и понимаю, что был неправ, считая растворимый кофе из автоматов бесполезным напитком. Один бы глоток!

Ценников на корпусе не было, только кнопки и названия: капучино, латте, эспрессо, двойной эспрессо. Сбоку сканер для считывания штрихкода. Я поднёс к нему запястье. Результат нулевой. Поднёс ещё раз — то же самое. А у меня вообще статы есть на счету?

— Привет, Дон, — девичий голос заставил меня взволновано вздрогнуть. — Выглядишь, как будто из Смертной ямы выбрался. И воняешь так же.

— Алиса?

Вот кого не ожидал встретить. Всё такая же красивая, чёрные волосы завязаны в узел, синие глаза смотрят с прежней холодностью, только уголки губ едва заметно подрагивают, выдавая что-то вроде радости. Неужели она рада видеть меня? Тогда я тоже рад её видеть. Да почему, собственно, «тогда»? Я определённо рад!

— Штрихкод не работает? Ничего удивительного, ты списан, сама отправляла данные в базу.

— Даже если бы работал, у меня на счету пусто.

— Контора каждому даёт кредит. На чашку кофе хватит.

— И сколько стоит чашка?

— Не дорого, двадцать статов.

Для кого как. Есть люди, и таких много, кто в день зарабатывает меньше, и получается, что для них чашка кофе — непомерная роскошь. Даже для шахтёров с их заработками от шестидесяти статов в день, это очень дорого.

— Тебе какой? — она приложила запястье к сканеру.

Я нажал двойной эспрессо. Автомат загудел, горячая струя ударила в стаканчик, распространяя кофейный аромат. Алиса вновь приложила запястье, выбрала латте.

— Как поживаешь, Дон? — она сделала осторожный глоток.

— Нормально поживаю, спасибо. Вот, вернулся из далёкого путешествия. Пока не успел привести себя в порядок.

— Не сомневалась, что ты выкарабкаешься, — она улыбнулась. Красивая у неё улыбка. — Когда нашли эмпэшку в Придорожном, но не нашли тело, Контора велела тебя списать. Но Мёрзлый сказал, что ты вернёшься, и я тоже так считала. Ты упёртый, Дон.

— Работаешь на Мёрзлого?

— Ага.

— Много платят? Не разоришься, угощая меня кофе?

— Я на обеспечении по второму разряду. Питание и проезд бесплатно, плюс триста статов в день на мелкие расходы. Так что могу ещё одной порцией угостить. Будешь?

Я посмотрел на дно стаканчика. Когда-то я угощал друзей и знакомых, теперь угощают меня.

— Не откажусь.

Я видел эту девчонку всего лишь второй раз, и всё, что знал о ней, сводилось к небольшому отрезку моей жизни, из которого я не должен был выйти живым. Алиса мне помогла. Не по собственному желанию, по приказу, но всё равно помогла. Могу ли я теперь считать её своим другом? И что вообще может значить дружба в Загоне?

— Что за место? — спросил я.

— Царство Мёрзлого, — усмехнулась Алиса и уже серьёзней добавила. — Центр безопасности Загона. Я не могу рассказать всё, не имею права, но если ты здесь, значит, это важно. Когда Гвоздев сообщил о тебе, Мёрзлый сразу послал Твиста, и когда тот вернулся один, — Алиса хихикнула. — Я думала, Мёрзлый его убьёт. Что там между вами произошло?

— Не сошлись в правилах произношения английского языка.

— Не хочешь говорить, не говори.

— Это правда. Так и было.

— Твист не знает английского, а все его правила сводятся к уставу штурмовиков и барной стойке в Петлюровке… Кстати, вот и он. Встретимся, Дон.

Алиса помахала на прощанье и ушла. Я посмотрел ей в след. На ум пришли сточки из старой песни: «ах, какая женщина, какая женщина…»

— Оружие оставь, — притормозил мои распевки Твист.

Я положил автомат на пульт охраны, вынул пистолет, положил рядом, обхлопал карманы.

— Патроны выкладывать?

— Не обязательно. Иди за мной.

Твист провёл меня через зал к неприметной двери. За ней оказался кабинет: рабочий стол, диван, шкаф с книгами. На спинке потёртого кресла висел бронежилет, тут же шлем, оружие, разгрузка. На столе беспорядок, в корзине для мусора пустые стаканчики из-под кофе. Похоже, здесь не только кабинет, но и комната отдыха.

Возле шкафа стоял Мёрзлый, листал книгу. Странно было видеть начальника Центра безопасности Загона таким: без маски, с изуродованным лицом и с книгой. Что хоть за книга?

— Заходи, Дон, присаживайся. Твист, свободен.

Я сел на диван. Мёрзлый поставил книгу на полку, скрестил руки на груди и дружелюбно улыбнулся. Но мне в его дружелюбие не особо верилось. Даже в такой непринуждённой обстановке штурмовик вызывал трепет; я чувствовал себя как мышь перед котом.

— Рад видеть тебя, Дон. Поговорим?

— А есть варианты?

— Расслабься, — он прошёл к столу. — К тебе лично у меня претензий нет, но всё равно вопросов накопилось много. Начнём?

— Куда ж я денусь.

— Общая картина мне известна, но нужны подробности, так что давай с момента, как вы подъехали к Придорожному и дальше по порядку со всеми деталями. Без утаек, Дон.

Я поёжился: от него утаишь… Мёрзлый как будто насквозь видел людей, понимал, когда врут, когда говорят правду, и при необходимости мог эту правду вытянуть. Поэтому врать я не стал, рассказал всё, как было: про примаса, про секту, где прячутся, про быт, про столбы, про судьбу ремонтников.

— Надо бы Куму сообщить, — вспомнил я просьбу старшего ремонтника.

— Сообщим, — кивнул Мёрзлый. — Продолжай.

Когда я рассказал о нападении на поезд с углём и на поселение конгломерации, Мёрзлый сузил глаза.

— Думаешь, у примаса есть люди в железнодорожном депо?

— Я этого не говорил.

— Но думал.

— Это лишь предположение. Не хочу никого обвинять, но мы подошли к путям за час до поезда. Как будто точное время прибытия знали. Часто по той ветке поезда ходят?

— Раз в два-три дня, без учёта графика составов дальнего следования. Ладно, я разберусь с этим. Дальше.

Я подробно описал, как миссионеры захватывали посёлок, что сделали с пленными. Из наводящих вопросов понял, что Мёрзлый и без меня знает, где находится миссия, а вот количество сектантов и способ набора рекрутов ему были неизвестны. Для меня это выглядело не существенным, так, детальки бытия, но Мёрзлый крутил в голове свои схемы, и мои сведения его заинтересовали.

Рассказывая, я невзначай глянул ему в глаз. Мёрзлый был под дозой. Собственно, я уже начал привыкать, что начальство постоянно отсвечивает серебром, это давало им преимущество перед шлаком. Лучше работало не только тело, но и мозг. И ещё это ощущение власти и безнаказанности, полной, твою мать, вседозволенности!.. У меня аж слюнки потекли от таких мыслей.

— Дон, Дон, где витаешь? — Мёрзлый щёлкнул пальцами. — Не спи. Продолжаем. Ты получил дозу, сбежал… Как сбежал?

— Да просто. Андрес меня связал, а их лизун, прикинь, прискакал в келью, перегрыз верёвки…

— Лизун перегрыз верёвки?

— Ну да. Лизуны вообще ко мне неровно дышат. Этот верёвки перегрыз, а Петька — слышал про него? — увёл меня с шоссе, перед тем как туда язычники заявились.

Мёрзлый сидел задумчивый, мои откровения значили для него больше, чем для меня.

— А примас случайно не употреблял таких обозначений, как… двуликий?

— Примас нет, а Андрес говорил, что у меня два лица, вроде как двуликий Янус, и что я проводник. Спросил у Старшины, что это может значить, он обещал рассказать, но не успел. Миссионеры обложили нас в Приюте, закидали гранатами, выбрались только я и Грызун. Что за проводник-то?

Мёрзлый смотрел в стену, и выражение его лица мне не нравилось. Оно было по обыкновению холодным и равнодушным, но вкрадывалось что-то землистое. Неприятный оттенок, убийственный. Надеюсь, он вызван не моими откровениями.

— Проводники, Дон, это не те, кто могут куда-то провести, это люди, на которых наногранды оказывают более сильное воздействие. Они обладают способностями, которые не доступны другим, например, видеть в инфракрасном диапазоне, фотографическая память, собачий нюх. Способностей может быть несколько, но ими чертовски сложно управлять, не у всех получается, приходится учиться. Замечал за собой что-нибудь необычное?

— Инфракрасного зрения точно нет, — я пожал плечами. — Разве что…

— Что?

— Иногда перед глазами возникают красные линии, и там, откуда они тянуться, высока вероятность опасности. У меня появляется время приготовиться к ней или обойти. Но часто вообще ничего не вижу, а в следующее мгновение нате вам по голове.

Мёрзлый отмахнулся.

— Это процесс формирования интуиции естественный для проводника. Краснота исчезнет, останется чувство направления и общее понимание опасности. Будешь ощущать это даже без нанограндов, так же как часть силы и реакцию. Чувствуешь, что стал сильнее?

Никакой дополнительной силы я пока не испытывал, но мальчишка, внук смотрителя, говорил, что хватка у меня как у подражателя, а ведь в тот момент я был не заряжен.

— Не знаю, вроде есть что-то…

Мёрзлый достал из ящика стола бутылку бурбона, выдернул пробку и хлебнул прямо из горлышка. Посмаковал, поводил языком по дёснам и протянул мне:

— Будешь?

— Нет, спасибо. Разве наногранды не уничтожают алкоголь?

— Не сразу. И послевкусие остаётся, — он сделал второй глоток.

— Понятно. А у тебя какие способности?

— С чего ты решил, что я проводник?

— Ты как будто ревнуешь меня к силе.

Мёрзлый вытер губы и поставил бутылку на стол.

— Вот так мы и чувствуем друг друга. Ревность, ненависть, и чем дальше, тем больше. Это как ментальная связь, которая никогда не рвётся. Про тебя я понял сразу, когда увидел в той баньке. Дряхлый говорит, что у тварей тоже есть нечто подобное, и среди них существуют проводники, твари, обладающие большей силой и чувствительностью, чем остальные. Только выявить их он не может. Он считает, что они способны координировать и направлять других тварей на выполнение определённых задач. Бред, конечно, я в это не верю. Но иногда действительно создаётся впечатление, что они разумны.

— Один мой знакомый говорил, что их нельзя недооценивать.

— Никого нельзя недооценивать, даже тараканов. И верить тоже нельзя, иначе можно оказаться в плену собственных иллюзий. Учти это, Дон. Я знаю, о чём говорю. Моя первая способность в этом и заключается: я умею отличать правду от лжи. Поэтому мне не врут. Никогда. А когда врут, я нахожу способы заставить человека сказать правду.

— А Гук на что способен?

— Гук не проводник.

Он произнёс имя моего крёстного с неохотой. Они так и не примирились, чему я был бы очень рад, и получается, что их нынешнее сотрудничество вызвано лишь крайней необходимостью.

— Много таких как мы?

— Таких людей в принципе не может быть много. Ты, я, Олово, ещё один человек из Конторы. Наверняка есть другие, о ком я не знаю. И каждый важен, поэтому Олово и пытался тебя вернуть. Два проводника, это как галантерейщик и кардинал…

Он улыбнулся, а меня передёрнуло. Не идёт ему улыбаться.

— И что мне теперь с этим делать?

— Запомни главное: проводник не значит бессмертный. Наши возможности заставляют людей нервничать. Кто-то захочет тебя убить, кто-то использовать, поэтому, чем меньше людей будут знать о тебе, тем лучше. Ты говорил Старшине, что Олово назвал тебя проводником. Кто ещё это слышал?

— Только Грызун.

— Грызун это…

— Старатель из артели Старшины. Мы вместе выбрались из Приюта, а когда редбули повязали меня, стащил баночку с нанограндами, пакетики с нюхачом, и свалил в Загон. Скорее всего, залез в какую-нибудь нору в Петлюровке и оттягивается там.

— Понял, с этим я разберусь. Теперь веди себя нормально, как обычный человек. Не дёргайся, не суетись. Отныне мы союзники. Я за тобой пригляжу, решу, что делать дальше. О нашем разговоре никому. О том, что ты проводник, тем более. Пожелания есть?

— Два. У меня семья…

— Знаю, Гук говорил. Посмотрю, что можно сделать. Ещё?

— Можно мне лицензию на торговлю нанограндами?

— Чего?

— Ну, чтобы… Если добуду наногранды, чтобы можно было сдать их в банк без всяких вопросов.

— Ты где такую ересь слышал? Добудешь наногранды, иди и сдавай, тебе только спасибо скажут.

Я сжал кулаки. Грызун, лицензиар хренов. С самого начала хотел накрячить меня по нанограндам. Ну ничего, встретимся как-нибудь на узком мосту через пропасть.

Мёрзлый надавил кнопку селектора:

— Алиса, зайди.

Открылась дверь.

— Да, босс?

Алиса его секретарша? Не знал. В сердце кольнуло. Ну ещё бы, такая ладная. Не крапивницу же ей собирать.

— Оформи бойца.

— В качестве?

— Во внутреннюю охрану жилых блоков.

— Будет исполнено, босс.

— Только без ужимок, прошу тебя.

— Хорошо, Вячеслав Андреевич. Дон, пошли.

Она вела себя чересчур вольно, значит, Мёрзлый ей многое позволяет. А что взамен она позволяет ему?

У Алисы оказался свой маленький закуток. Не кабинет, а именно закуток, отгороженная от колл-центра ниша с рабочим столом, компьютером и парой полок. На столе, что не удивительно, стояла вазочка с букетом полевых ромашек.

— Планшет свой давай.

Я достал из вещмешка планшет, положил перед монитором. Алиса подсоединила его к системному блоку, открыла данные.

— Ты у Мёрзлого секретаршей?

Я всё никак не мог выкинуть из головы маленькую, бестолковую и бессмысленную ревность. Понимаю, что это не моё дело, но вот задевало…

— Помощницей.

— И в чём состоят твои обязанности?

— Если ты про секс, то ошибаешься.

— Даже не думал об этом.

— Думал. По ухмылке твоей сальной видно. Давай сразу определимся, Дон. Я сплю с тем, с кем хочу, и статус тут никакой роли не играет. Начальник, не начальник. Я вольна в своём выборе. Кстати, ты о своей жене не забыл?

— Нет. А к чему ты это?

— Внутренняя охрана жилых блоков в частности занимается тем, что встречает из станка прибывающий в Загон шлак. Помнишь, как тебя встречали? Может быть, повезёт, и вы встретитесь.

Ловко она перевела стрелки.

— Сомневаюсь, два месяца прошло. Если их хотели отправить сюда, значит, они уже здесь. Ты можешь проверить списки вновь поступивших за последние два месяца?

Если уж у Голиковой был выход на базу данных Загона, то у помощницы начальника Центра безопасности он должен быть непременно.

— Не могу, — пошла в отказ девчонка. — Во-первых, нельзя просто так войти в базу данных и просмотреть её. Во-вторых, мой уровень доступа позволяет лишь отправку запроса по конкретным данным: имя, фамилия, статус, и если Контора одобрит запрос, то мне их дадут.

— А если не дадут?

— Одно из двух: или их нет в Загоне, или данные засекречены. Если они официально считаются погибшими, то придёт сообщение, что данные аннулированы. Но ты не спеши паниковать. Ты уже дважды был аннулирован. Диктуй имена.

Я продиктовал:

— Донкина Данара, двадцать шесть лет и Донкина Кира, шесть лет.

Алиса забила имена в поисковик, подождала минуту и покачала головой:

— Пусто. Такие люди в Загоне никогда не числились.

Я посмотрел куда присесть, не нашёл и опустился карточки. Моих в Загоне нет или их данные засекречены. Если нет, то вряд ли уже появятся. Два месяца слишком большой срок, тянуть с отправкой дальше бессмысленно. И что там на Земле произошло, один Господь ведает. А если засекречены, то… то может Мёрзлый что-то найдёт по своим каналам. Он обещал, а я ему нужен.

— Алиса, ты мой планшет восстановила?

— Ага. Пользуйся.

Я взял планшет, включил. Примас и Белая говорили, что Гук прислал важное сообщение. Я открыл раздел «Личное».

Дон, Мёрзлый обещал разыскать твоих жену и дочь. Встретимся вечером в помывочной, есть разговор.

В принципе, ничего особенного он не написал, разве что есть разговор. О чём?

— Дон, ты должен кое с кем разобраться, — не отрывая взгляд от монитора, сообщила Алиса.

— В смысле? С кем разобраться?

— Ты должен решить проблему и подтвердить свой новый статус.

Планшет загудел.

Предложение по особому сотрудничеству: ликвидация особо опасного преступника.

Глава 15

В предложениях по особому сотрудничеству не существует вариантов выбора: «да», «нет». Оно само по себе подразумевает согласие, потому что в случае отказа ты сам имеешь все шансы превратиться в цель для особого сотрудничества. Об этом знают все. Я тоже об этом знаю, потому что уже имел возможность убедиться в подобном. Но бездумно бросаться в бой по приказу, куда-то бежать, кого-то ликвидировать — на такое я не подписывался. Я хочу жить, просто жить. Обнимать жену, собирать детей в школу. Я обычный бариста, не герой, я имею на это право.

Или нет?

— Кто отправляет предложения по особому сотрудничеству?

— Центр безопасности.

— То есть Мёрзлый?

— Вячеслав Андреевич лишь указывает или подтверждает цель, а исполнителя подбирает аналитическая группа, исходя из целесообразности и возможностей.

— Почему они подобрали меня? Я вернулся в Загон час назад, у меня планшет только что заработал. Как ваша группа узнала обо мне так быстро?

— Закрытая информация. Если не хочешь идти на сотрудничество, просто не подтверждай запрос.

— И за мной пришлют группу штурмовиков.

— Мы не на шоу, Дон, никто за тобой штурмовиков не пошлёт. Тебя всего лишь вычеркнут из списков потенциальных сотрудников, и ты станешь обычным шлаком. Будешь махать кайлом или крутить баранку. Но ты же понимаешь, что это не твой путь. Ты другой, тебе это быстро наскучит. Да и семью свою ты таким образом не найдёшь.

В этом она права, и тогда желание обнять жену и собрать детей, останется только желанием.

— Решай, Дон. Если не подтвердишь запрос, группа начнёт поиск нового сотрудника.

Я написал короткое «да» и отправил обратным сообщением. Ответ пришёл быстро:

Вам необходимо проследовать в Петлюровку. О прибытии сообщить и ждать дальнейших указаний.

Время исполнения не указано, но из сути задания понятно, медлить нельзя. Я встал, закинул вещмешок за спину. Петлюровка так Петлюровка.

— Верное решение, — кивнула Алиса.

— Куда я денусь from a submarine[17]. Ты мне только объясни, почему именно ликвидация? Загон не приемлет смерть, это даже конченые нюхачи знают. Каждая жизнь имеет значение. Почему не отправить преступника в яму?

— Дон, ты задаёшь сложные вопросы. Не забивай себе голову, не иди на поводу у отживших понятий типа совести, нравственности и прочей ерунды. Просто выполняй условия сотрудничества, и награда не заставит себя ждать.

Она выдвинула ящик стола и кивнула:

— Возьми.

Я заглянул. Поверх бумаг и карандашей лежал мой нож.

— Откуда он у тебя?

— Брат Гудвин подарил, — Алиса свела брови. — Ты опять задаёшь бессмысленные вопросы. Или бери, или отваливай.

Я взял. Обхватил рукоять, потянул из ножен. Да, это то, что мне нужно, нечета кинжалу Старшины. Можно и колоть, и рубить, и вспарывать.

— Вообще-то у меня было два ножа.

— Радуйся этому.

Возле пульта охраны я забрал оружие. Твиста не было. Как теперь выбираться из этого подземелья? Дежурный объяснил, что в сопровождении я больше не нуждаюсь и могу выйти сам. А зайти? Только по вызову. Понятно, этот момент выяснили, теперь бы разобраться в статусе. Данные в планшете указывали ясно: Дон, уровень коричневый, как и было раньше. Доступ арсенала: вторая категория. Это уже новое, до этого была третья. Что поменялось? Использование оружия на территории Загона запрещено по-прежнему, но с маленькой оговоркой. Отныне я имею право применить его, если есть прямой приказ вышестоящего начальства уровня «положенец». То есть, никакого-то там хрена в синей или зелёной футболке, а полноправного гражданина Загона. И дополнительно, я имею право носить оружие заряженным, а не с отстёгнутым магазином.

Выбравшись из Центра, я пошёл напрямик через пустырь к виднеющимся вдалеке строениям Петлюровки. Калаш на шее, правая ладонь на ствольной коробке, палец нежно поглаживает переводчик. Нервы подрагивают, заставляя волосы на затылке шевелиться.

Я должен ликвидировать человека. Опасного преступника. Дожил.

Пугал не сам факт ликвидации, чужая смерть больше не вызывала тех эмоций, которые обуревали мной во времена участия в шоу, а то, смогу ли я сделать всё правильно и без ущерба для себя. Убивать мне уже приходилось. Случайно, по приказу, из необходимой самообороны. Я никогда не готовился к подобным свершениям, всё происходило само собой, быстро и без каких-либо размышлений, ибо размышлять времени не было. А сейчас я должен действовать как наёмный убийца. Должен найти этого человека, посмотреть ему в глаза и сделать то, для чего искал его.

Кира, поздравь своего папу, он становится убийцей. Такая вот петрушка. Но если это нужно для того, чтобы ты, солнышко, могла спокойно жить, учиться, смотреть утром в окно и улыбаться… В этом новом мире, где каждый друг другу тварь, я готов на всё.

— Клетчатый!

На дороге остановилась бронеплощадка, внутри открытого бронекорпуса десяток сине-коричневых из внешней охраны. Кажется те самые, которые недавно штурмовали полосу препятствия. Первая мысль была: докопаться решили, дескать, бродят тут всякие, автомат не за спиной, магазин пристёгнут. С правилами в Загоне строго, это не безудержная вольница Квартирника и не беззаконие Приюта, здесь порядок, который необходимо соблюдать. А не хочешь — заставят.

— Куда путь держишь, служивый?

В говорившем я узнал Сурка. Выглядел он обшарпанным, что не удивительно после полигона, и как будто постаревшим.

— Дон? — удивился синий. — Вот так встреча. Мужики, это тот самый кровавый заяц, помните? Прошёл слушок, что ты сдох. Стал начинкой для багета.

— Ага, — кивнул я, — стал. Он меня переварил и…

— Понятно. Куда тебе?

— В Петлюровку.

— Садись, подвезём.

Я забрался через задний борт, сел на пол, вытянул ноги. Пассажиры смотрели на меня с подозрением.

— Экипировочкой обзавёлся, — кивнул Сурок. — В прошлый раз у тебя ржавая эмпэшка была, а сейчас АК, и пистолет, гляжу. Лебедева?

— Плащ людоеды подарили, разгрузка Старшины. Погиб он, земля ему пухом, а экипировку мне завещал, — отмёл я разом все вопросы.

— Да ты не ершись, я ведь не обвиняю тебя ни в чём. Чем теперь заниматься намерен? К нам в охрану не желаешь?

— Уже. Только во внутреннюю.

Пассажиры презрительно зафыркали. Сурок кивнул:

— Ну да, ну да… Мозгоклюй новое шоу замутил. Не слышал? Теперь зайцев вооружать будут. Чем не знаю, но добровольцев на полигоне готовят как на войну. Во будет потеха. Не шоу, а смертоубийство. Охотникам раньше триста статов платили плюс премия за каждую тушку. Желающих было хоть отбавляй. А нынче предлагают пять сотен в день, и очереди что-то невидно. Не хочешь поучаствовать?

— Если только ты в зайцы пойдёшь.

Сурок рассмеялся.

— Весёлый ты, Дон. Я когда тебя впервые увидел, так сразу и понял — весёлый. Ну ладно, приехали, выходи.

Бронеплощадка тормознула, я махнул через борт.

— Спасибо, что подвезли.

— Бывай, Дон, увидимся.

Когда я вошёл в Петлюровку, солнце уже опустилось до терриконов. На дорогу легли длинные тени, ветерок повеял первой прохладой. Возле домов загорелись огни, но жизнь здесь только начиналась. Из открытых окон доносились смех, песни и брань. Через дорогу перебежала стайка мальчишек. Глянули на меня, посчитали несущественной добычей и подскочили к подвыпившему загонщику. Окружили, затараторили. Один запустил руку в карман, загонщик схватил его за ухо, поднял на уровень плеча, мальчишка заверещал. Из-за угла тут же проявились двое дикарей с битами. Наверняка ещё ножи где-нибудь припрятаны.

— Э, чё за нах… Детей обижать любим? А ты случаем не педофил?

Разборки дело скользкое, повернутся может в любую сторону, мне сейчас не до этого. Я не стал вмешиваться, забил в планшет:

На месте.

Ответ пришёл быстро:

Следуйте в салун «Отвёртка». Обратитесь к бармену.

Знакомое заведение, и не так уж далеко находится. Я смешался с общим поток и в нём добрался до салуна. Перед входом творилось нечто несуразное: бились двое дикарей. Бились неумело. Любой послушник из миссии раскидал бы обоих за полминуты. Они больше орали и грозили друг другу египетскими казнями, чем махали кулаками. Причина драки сидела рядом на ступеньке, вытирала сопли подолом и бормотала что-то несвязное. Когда я проходил мимо, она посмотрела на меня и высоким голосом провизжала:

— А-а-а… падла… туда же…

В общем, Петлюровка в вечернее время место очень оживленное. Несколько раз я ловил на себе недружелюбные взгляды, и, возможно, только наличие оружия не позволяло хозяевам этих взглядов подойти ко мне ближе. Хотя как знать, если забрести в тёмный проулок или глухой тупик, то не факт, что оружие поможет.

Я вошёл в салун. Все столы заняты, к барной стойке не протолкнуться. Дым, угар, крики, звон бьющейся посуды. На оркестровой площадке под звуки пианино пыталась что-то петь затянутая в концертное платье толстуха. Я прислушался. Если отбросить в сторону шум, то пела она на удивление хорошо. Красивый глубокий голос. И песня очень знакомая. Старая…

К долгожданной гитаре я тихо прильну,

Осторожно и бережно трону струну,

И она отзовётся, зазывно звеня,

Добротою наполнив тебя и меня.

Те немногие слушатели, которые внимали певице, дружно захлопали в ладоши и затянули припев вслед за ней.

От зари до зари,

От темна до темна,

О любви говори,

Пой, гитарная струна[18].

Раздвигая народ плечами и не отвечая не нелестные выкрики, я прорвался к стойке. Бармен был тот же, что и в прошлый раз: мрачный и крепкий как бочонок пива. Я бы, кстати, не отказался от кружечки, но в разделе «Финансы» светился жирный ноль, а повторно влезать в красную зону не хотелось.

— Дон? — без всяких наводящих вопросов, спросил бармен.

Я кивнул. Он наполнил кружку, поставил передо мной.

— За счёт заведения, — и добавил чуть тише. — Жди.

Бармен ушёл, вместо него шустрый юноша принялся наполнять посетителям кружки и стопки. У кого не было штрихкодов и планшетов, расплачивались смарт-картами.

Слева примостился лысый мужичок в коричневой майке, похожий на высохшую поганку. Подмигнул.

— Выпьем, приятель?

От его подмигивания мне стало неприятно. Он на что намекает?

— Я не по этой части.

— Так и я тоже. Просто выпить зашёл. День выдался тяжёлый, требуется отдых, а в жилом блоке так не развеешься. Да и цены здесь ниже, чем в помывочной.

Юноша плеснул ему водки до краёв. Мужичок опрокинул стопку в себя, крякнул. На кармане у него было вышито имя: Желатин.

— Любезный, ещё стопочку плесни. И грибочков солёных подай, — он повернулся ко мне. — Грибочки у них — чудо. Подают с луком, со сметаной. Ум отъешь! Я сейчас говорю, а у самого слюнки текут. Закажи тарелочку, не пожалеешь.

Желатин не походил на человека с достатком. Я уже давно обратил внимание, что те, кто по местным меркам прилично зарабатывал, старались покупать не майки, а рубашки, которые стоили гораздо дороже и являлись своеобразным показателем обеспеченности. Но сдаётся мне, что ценник на грибную закуску значительно выше того кофе, которым угощала меня Алиса, однако Желатин ел грибы и не вздрагивал от мысли, что они стоять больше среднего дневного заработка. На чём же он зарабатывает, если может позволить себе такую роскошь?

Вернулся бармен, положил на стойку ключ.

— Второй этаж, комната шесть.

Я накрыл ключ ладонью.

— Пиво не убирай.

По широкой лестнице поднялся наверх, прошёл по галёрке, повернул в коридор. Возле двери с цифрой «6» остановился. Приник к полотну ухом, прислушался. Изнутри доносился то ли скрип, то ли хрип. Что или, вернее, кто меня ждёт с той стороны? Справлюсь? Должен справиться. А если он заряжен? Заряженный человек на порядок быстрее, вплотную к нему подходить нельзя.

Я снял автомат с предохранителя, левой рукой сунул ключ в скважину, повернул.

Музыка заиграла громче, хор пьяных голосов подхватил очередной шлягер прошедшего века. Я замер на секунду — тональность скрипа не изменилась — скользнул в приоткрытую дверь и тут же закрыл её за собой.

На столе горела лампа. В круг света попадали стены небольшой комнатки, тумбочка с бутылкой и узкая койка. На койке дёргались двое, от этого и происходили хрипы и скрипы.

Я облизнул губы. Ну и кто из них цель? Или я должен ликвидировать обоих?

Из-под мужской туши на меня уставилось женское лицо с размазанной по щекам косметикой. Женщина посмотрела сначала на автомат, потом на меня, потом снова на автомат, и забарабанила ладонями по голой спине мужчины.

— Эй, эй, эй!

— Ты чё?

— Кто это?

Мужчина обернулся. Грызун!

И всё встало на свои места. Мёрзлый обещал разобраться со старателем, чтобы тот не проболтался о новом проводнике, и выполнил обещание, но почему-то решил сделать это моими руками. Хочет повязать кровью? Так на мне уже и так литры, в той числе свиной. Или действительно выбор осуществляет группа аналитиков?

Грызун подскочил. В голом виде он выглядел совсем уж нелепо. Ноги кривые, бугорок между ними скукожившийся, тело в тюремных наколках. Звёзд на плечах не наблюдалось, но куполов, крестов и прочего хватало в избытке.

— Ты… ты чё, Дон? Привет. Как нашёл меня? Я думал, тебе кранты.

Он говорил, а глазами елозил по куче одежды на полу. Если пошевелить её, там наверняка найдётся и автомат, и нож.

— Я оденусь? Ну ты крут! Вырваться от редбулей…

Он потянулся за штанами, я молча вскинул автомат к плечу.

— Дон, Дон, погоди. Не стреляй! Ты из-за нанограндов так рассердился? Да, господи, я и не собирался тебя кидать. Твоя доля у меня. Я сейчас всё переведу. Делов-то на пять минут. Я достану? — он взял с тумбочки планшет. — Вот смотри: оформить перевод… получатель: Дон… Сумма какая красивая. Твоя доля четырнадцать тысяч восемьсот семьдесят семь статов. Час назад сдал всё до последнего гранта. Курс сегодня двести шестьдесят один стат за карат. Мы богачи, Дон. Давай запястье.

Он подался ко мне, в глазах загорелась надежда, окаймлённая серебряным блеском. Я оценил расстояние: шагов пять. Ещё два — и он до меня дотянется. Не уверен, что справлюсь с ним в рукопашную.

— Тормози, Грызун. Встань на место.

— Стою.

— Ты, вроде, говорил, что продать наногранды может лишь тот, у кого есть лицензия. У тебя её нет, а посредник берёт треть. Значит, сумма должна быть меньше, не настолько красивая.

— Какая ещё лицензия? — пьяным голосом пробормотала женщина.

— Заткнись, дура! — резко обернулся к ней Грызун. — Дон, всё не так просто. Я сейчас объясню…

— Ладно, Грызун, не грызи мозги. Я уже знаю, что никакая лицензия не нужна. Ты с самого начала хотел меня кинуть.

— Дон, я…

Он сделал шаг вперёд, я надавил на спуск. Короткая очередь отбросила старателя к стене, кровь из его головы брызнула на лицо проститутке. Та завизжала, я вздрогнул и снова надавил на спуск, чисто на автомате. Две секунды, два трупа.

По жилам прокатилось облегчение, словно груз сбросил. Я даже выдохнул и почувствовал толику радости. Чем это вызвано не знаю, но совесть за два новых убийства меня мучить не будет.

Я набрал сообщение:

Выполнено.

Подумал и добавил:

Одна попутная жертва.

Отправил и рассмеялся: попутная жертва. Какая глупейшая мысль. Я превращаюсь в такого же нигилиста, как Алиса.

Постоял немного, обошёл комнату. Что делать дальше? Ждать ответа или уходить? Никогда не готовил себя к профессии наёмного убийцы, даже фильмов на эту тему не смотрел. Наверное, подожду немного и спущусь вниз, там на стойке пиво киснет.

Скрипнула дверь за спиной. Я резко повернулся. Палец уже привычно лёг на спусковую скобу.

— Спокойно, любезный, — на пороге стоял Желатин. — У нас особое сотрудничество на очистку и уборку. Ты своё дело сделал, дай нам своё сделать.

Желатин вошёл, за ним ещё двое. Новые особисты принесли с собой несколько мешков, деловито засунули в них трупы и принялись замывать пол от крови. Я склонился над Грызуном, подобрал планшет.

— Слышь, — снова заговорил Желатин — не трогай ничего, это наша награда за труды, таковы условия сотрудничества.

Всё верно, каждый получает по делам его. Что прилетит мне, пока не знаю, а им достанутся плюшки с трупов. Думаю, что с тела Грызуна они неплохо поднимутся, на много порций грибов хватит.

Я вернулся к стойке. Пиво моё так и стояло нетронутым. Народ гудел, певица исполняла очередной шлягер. Всё шло своим чередом. Выстрелов не услышали, а если услышали, то не обратили внимания. В Петлюровке постреливают часто, потому что законы Загона здесь не действуют.

Пришёл ответ:

Сотрудничество засчитано. На ваш счёт переведено две тысячи статов.

В душе возникло ощущение, что меня обокрали. Грызун предлагал значительно больше. Не факт, что я бы получил обещанное, но суммы всё равно несопоставимые.

Допив пиво, я выбрался из салуна на улицу. Народу не убавилось. Возле крыльца стояла платформа с логотипом Смертной ямы на борту, Желатин с компанией упаковывали в кузов мешки. По очертаниям не сложно было догадаться, что находится внутри, но люди как будто не замечали этого, а может, не хотели замечать. Красивый вечер, тёплая погода, лучше выпить пивка и закусить грибочками, чем ковыряться в грязном белье Загона.

Через рабочий выход я прошёл в жилые блоки. Первым делом добрался до отделения арсенала, сдал оружие, патроны. Закатал в вещмешок плащ, разгрузку, и тоже сдал. Учётчица подтвердила вторую категорию доступа и дополнительно сообщила, что отныне я имею право на десятипроцентную скидку при покупке экипировки и боеприпасов. Я поблагодарил за информацию и направился в свой блок.

Место моё оказалось занятым. Пожилая женщина лежала, подогнув под себя колени и уткнувшись бездумным взглядом в стену. Одежда на ней не выглядела заношенной, наверняка из новой партии.

— Давно прибыли? — спросил я.

Она повернула голову.

— Три недели.

— С вами не было молодой женщины с азиатскими чертами и девочки шести лет?

— Не было.

— Понятно. Где сотрудничаете?

— Понимаете… я пыталась, но не понимаю как, — она протянула мне планшет. — Сообщения так быстро приходят, что я не успеваю. Ездила на сбор крапивницы, но с моей спиной, да и руки уже… Если б вы знали, что я там видела, — на её глаза навернулись слёзы.

— Я знаю, я тоже это видел. Ладно, отдыхайте.

Вдаваться в её проблемы — это накручивать себя, переживать за неё, за сотни таких же, как она, старых, беспомощных, больных, одной ногой уже опустившихся в яму. Нет, мне есть о ком переживать. А теперь ещё надо идти к Ровшану, просить новое место.

Старосты за своим столом не оказалось, не было и самоката, уехал куда-то. Впрочем, он даже до туалета пешком не ходит. Оставшуюся без хозяйского присмотра конторку охранял хлыщ Крючёк. Увидев меня, выпучил зенки.

— Тебя аннулировали!

— Где Ровшан? — не вдаваясь в подробности, спросил я.

— Так это… На ужин отъехал. Тут недалеко, возле раздачи. Самокат увидишь…

Дальше я слушать не стал. Трапезничать в общем зале Ровшан не станет, побрезгует. Он же великий, значит, сидит в каком-нибудь кабинете как принц датский в окружении кастрюль и тарелок, и балует себя лучшими яствами. Так и было. Самокат стоял прислоненный к раздаче. Повариха кинулась мне наперерез, как разъярённая курица.

— Куда прёшься, шлак? Да ещё в грязи. Тобой полы что ли тёрли?

Что есть, то есть: ни умыться, ни постираться я до сих пор и не сподобился. Но это не моя вина, времени не было.

— Кто там, Тамара? — раздался знакомый чавкающий голос.

— Тут и не поймёшь сразу.

— Это я, Дон.

— Пусти его.

Повариха послушно отступила и ткнула пальцем на прикрытый шторой проём. Я вошёл.

Обеденный кабинет у Ровшана был небольшой, зато чистый и светлый. Стол заставлен тарелками и тарелочками, в каждой что-то своё. Такого разнообразия я не видел даже в баре для положенцев в депо. Сыр, колбасы, жареная курица, отварной картофель, селёдка. Отдельно в графинчике водка. Живут же старосты, нечета зашлакованным.

В отличие от хлыща, Ровшан моему воскрешению не удивился. Указал на стул рядом:

— Присаживайся. Отужинай со мной.

Я не отказался. Последний раз удалось поесть вчера вечером в тюрьме Анклава. Подавали кашу из крапивницы и воду. Так что я, не стесняясь, подцепил вилкой кусок селёдки, взял картофелину. Ровшан налил в рюмку водки, подвинул. Я отказался.

— Ну как хочешь. Ты насчёт места?

Я кивнул.

— Извини, что твоё отдал, из Конторы сообщили, что ты больше не с нами. Где был-то?

— Долгая история, — я намазал масло на хлеб, сверху положил сыр. — Да и неприятная. Не хочу вспоминать.

— Чем собираешься заниматься? Если хочешь назад к Куму…

— Не, спасибо, я пока здесь. Во внутреннюю охрану определился. Завтра первый день сотрудничества. Давай с местом решим побыстрее. Мне ещё в душ сходить, да и спать хочется. Задолбался я по Территориям мотаться.

Место мне Ровшан выделил неподалёку от старого: Д-56. Пока я ходил в помывочную, староста подсуетился, направил людей поменять подстилку, повесить новую занавесочку, даже картинку с актрисой из прошлого прикололи на стенку. Видимо, дошли до него слухи, что я встречался с Мёрзлым, а знакомство с такими людьми чего-то да значит, вот он и подстраховывался. Я помылся, оплатил чистку, стирку, пока ждал одежду, сыграл с банщиком в шашки. Между ходами спросил осторожно:

— Гук давно не заходил?

— Да уж месяц не видел, — не отрывая глаз от доски, ответил банщик. — Говорят, где-то возле Полынника.

Полынник — это территория Загона, на которую уже давно зарились прихожане. Если Мёрзлый отправил Гука туда, значит, намечается что-то нехорошее.

Глава 16

Разбудил меня зуммер. На планшет пришло сообщение:

Управление внутренней охраны: к 6–30 прибыть на общее построение в Радий.

Я посмотрел время: 5–49. Мать твою, они ополоумели в такую рань?

Но делать нечего, пришлось подниматься. Отныне я сотрудник внутренней охраны, а Радий у них место сбора. Мне следовало поторопиться.

Я оделся, умылся. На завтрак уже не успевал, пошёл голодным.

Блоки оживали, коридоры наполнялись людьми, гудели планшеты, рассылая сообщения по сотрудничеству. В Радии собрались сотрудники внутренней и внешней охраны, похоже, это их общее место сбора. Внешники выстраивались возле проходной, внутренняя служба встала полукругом напротив прохода к станку. Командовала женщина в зелёном комбинезоне с нашивкой на правой стороне груди: начальник внутренней охраны. Обращались к ней с толикой страха и подобострастия по имени-отчеству: Галина Игнатьевна. Женщина вызывала стойкое ощущение неприязни: тяжёлый взгляд, хрипловатый голос, близко посаженные глаза, стрижка под мальчика. Справа на поясе кобура с револьвером. Я присмотрелся, огнестрельное оружие было только у неё, у остальных дубинки и электрошокеры. Одеты по-разному: в коричневое, в синие, на левой руке обязательная повязка с логотипом Центра безопасности — оскаленная волчья морда в красном круге.

Я встал с левого края, хотя по росту мог пристроиться к правофланговому. Ровно в шесть тридцать начальница скомандовала «смирно» и зачитала несколько вводных. На планшеты пришли данные по ночным преступлениям на территории всего Загона и ориентировки. Я глянул мельком, Грызун в них не числился, значит, Желатин сработал чётко, а может ЦБ прикрыл.

Дальше начался развод. Отправляли парами в патруль по коридорам и блокам. Пары уже были устоявшиеся, как и схемы маршрутов патрулирования. Основная задача понятна без объяснений: ходить, приглядывать за порядком, жёстко реагировать на нарушения. Мне как новичку пары пока не было. Начальница глянула на меня зверем, поиграла желваками и сказала:

— Кстати, забыла представить нового сотрудника. Знакомьтесь…

Строй обернулся ко мне.

— Дон, статус коричневый. Вы должны помнить его по последнему шоу Мозгоклюя. Кровавый заяц. С сегодняшнего дня он будет сотрудничать… Гоголь, он твой. Обучишь, расскажешь, покажешь. Всё, как обычно. Только сначала своди его на базу, экипируй, как положено, а потом в шестой блок.

После развода подошёл мужчина в синей рубашке, буркнул недружелюбно:

— Иди за мной.

База внутренней охраны находилась сразу за заслоном, прикрывающего подходы к станку. Мы свернули в боковой коридор и оказались в рукотворном помещении с низким потолком. Вдоль стен стояли стеллажи, у входа выстроились в ряд электросамокаты. Чуть дальше несколько самодельных нар, коробки, ящики, столы. Общее впечатление — упорядоченный бардак, который никак не вязался с тем, что руководитель подразделения женщина.

Гоголь пошвырялся среди хлама, выудил на свет пояс, дубинку, электрошокер и с брезгливым видом протянул мне:

— Держи.

— Повязку, — напомнил я.

Он снова полез в хлам, чихнул, выругался и вытащил повязку. Я нацепил всё на себя, жаль, зеркала нет, посмотреть, насколько грозного вида получился охранник.

Покончив с экипировкой, мы направились в шестой жилой блок. От третьего он ничем не отличался. Те же комплексы нар по десять койко-мест в ряд и два в ширину, верёвки с бельём между комплексами, снующие дети, недружелюбные взгляды нюхачей. И лица те же, и очереди в помывочную и в столовую. Утро в самом разгаре. Пока основная часть населения не разойдётся по сотрудничествам, очередям и суете не будет конца.

— Бабло есть? — глядя на меня из-под бровей, спросил Гоголь.

Его нахмуренный вид начинал раздражать. Ладно бы он на всех так реагировал, но за время патрулирования мы несколько раз пересекались с коллегами, и с ними он вёл себя вполне нормально. Похоже, он только на меня смотрит недовольной букой.

— Если ты насчёт прописки…

— В жопу твою прописку! По статусу тебе положена коричневая майка. Несоответствие внешнему виду влечёт наказание до трёх дней принудиловки. Хочешь в яму? Ради бога. Только из-за тебя и мне прилетит. Топай в магазин. Я до старосты, через двадцать минут вернусь.

Магазин находился возле помывочной. Ни витрин, ни рекламных плакатов, только доска над входом с надписью «Магазин».

Я зашёл. Народу никого, лишь двое подростков прилипли к прилавку со сладостями. Продавец с заспанными глазами дежурно улыбнулся.

— Чем могу услужить гражданину охраннику?

Магазины в жилых блоках чем-то напоминали универмаги: длинное узкое помещение с прилавками, стеллажами и услужливыми продавцами. Ассортимент достаточно широкий, основная составляющая — продукты питания и одежда. Цены тоже широкие. Подростки, пускавшие слюни над сладостями, взяли пачку печенья за двенадцать статов, и это было не дорого.

— Футболку, — потребовал я.

— О, это сюда, — продавец указал на гардеробную систему в центре магазина.

Футболки и женские платья висели на плечиках. Зелёные, синие, коричневые, чёрно-белые, с длинным рукавом, с коротким, с открытым горлом, с отложным воротником, косоворотки. Тут же брюки однотипно чёрные, зауженные, клёш, свободного кроя, в обтяжку. Рядом на стенде туфли-лодочки, берцы, ботинки, полусапожки, кеды.

Я взял ценник и тут же одёрнул руку. Кусается. Обычная хлопковая футболка с наружным карманом под планшет — триста десять статов. Хотелось бы знать, кто их покупает, если средняя оплата сорок статов в день. Понятно, почему у тёщи бизнес процветает. Рубашки стоили дороже. Я приглядел себе коричневую безрукавку на выпуск, приталенная. На мне бы она смотрелась идеально. Цена восемь сотен.

— Подобрали что-нибудь? — влез под руку продавец. — У нас самый большой выбор и самые низкие…

Я посмотрел на него, и он заткнулся.

— А что-то более приемлемое имеется?

— Могу предложить б/у. Бывшее в употреблении, так сказать. Но всё чистое, заштопанное.

Он снял со стеллажа картонную коробку, в которой кучей была свалена одежда. Я перебрал половину и выбрал более-менее подходящую рубашку, почти один в один с той, что мне понравилась.

Продавец кивнул:

— У вас хороший вкус, гражданин. Триста сорок статов, пожалуйста. Но если пожелаете, то за дополнительные пять статов наша швея вышьет ваше имя на закрылке кармана.

Вышивать всё равно придётся, правда, в помывочной это обойдётся на три стата дешевле, но гулять так гулять.

— Желаю.

— И ещё: если старая рубашка вам больше не нужна, то наш магазин готов выкупить её по цене, скажем, — продавец сделал задумчивый вид, — двадцать статов. Сами понимаете, рубашка не новая, имеются следы починки, одной пуговицы не хватает, обшлага потёрты. Двадцать статов очень хорошая цена.

Я бы отдал её и бесплатно, ибо таскать старую рубаху с собой неудобно, а выкинуть жаль. В общем, покупка обновы обошлась в триста двадцать пять статов. Накладно, учитывая, что всю предыдущую одежду выдавали бесплатно.

Я расплатился и вышел. Вовремя. Гоголь подходил ко входу.

— Готов? — он осмотрел меня критически. — Потянет. Всё, идём на обход.

Гоголь вкратце набросал общую схему сотрудничества внутренней охраны. Развод в шесть тридцать утра, потом либо двенадцатичасовое патрулирование, либо сидишь на базе в ожидании приказа. На следующий день меняешься. Приказать могут что угодно, чаще всего конвоирование осуждённых на ферму. Периодически возникают форс-мажоры в виде облав и разборок с обнаглевшими глаголами. До открытой поножовщины не доходит, потому что и глаголы, и охрана в той или иной степени работают на Контору, но спуску давать нельзя, да и форму держать надо. Для этой цели на базе создали уголок, где можно потягать железо и побуцкать друг друга боксёрскими перчатками. Ночью на базе дежурит бригада из пяти-шести человек на случай какого-либо чрезвычайного происшествия.

За всё это полагались талоны на бесплатное питание, шестьдесят статов в день и премиальные за рейды.

— Что за рейды? — спросил я.

— Сегодня увидишь, — не стал вдаваться в подробности Гоголь.

Задачи патрульных заключались в том, чтобы бродить меж комплексов, реагировать на устные заявления граждан и пресекать любые бытовые склоки, при необходимости проводить следствие и суд. Гоголь показательно разобрал передо мной несколько дел, сводившихся к банальному воровству постельного белья и продуктов питания. Во всех случаях наказание ограничилось предупреждением.

Совершив пару кругов, мы отправились в столовую. По бесплатным талонам получили хлеб, зелёную кашу, масло и чай. Я рассчитывал на большее, как минимум на макароны и сосиску, на раздаче всё это было, но исключительно за статы.

— Ремонтников на ТЭЦ лучше кормят, — присаживаясь за стол, сказал я.

— Это стандартный завтрак по всем бесплатным талонам для жилых блоков, — пережёвывая кашу, резко ответил Гоголь. — Чему ты удивляешься?

— Да я не удивляюсь. Просто констатирую.

— Констатирует он… Не нравится, иди назад к ремонтникам.

Я прожевал ком каши, одновременно языком сковыривая остатки с зубов, и сглотнул.

— Что ж ты злой-то такой? Рычишь на меня с самого начала, словно я у тебя жену увёл.

Он поперхнулся, побагровел. Что, действительно увёл? Так вроде у меня здесь ещё ни с кем не было. Белая с Малкой пытались, да я отказался.

— Ты… Ты вообще нехера не помнишь?

— Что я должен помнить?

— Сука, — он ударил кулаком по столу, я едва успел кружку подхватить, чтоб не опрокинулась. — Ты меня подстрелил на шоу! Тебе мало?

Подстрелил? На шоу? Вот так встреча. Он, оказывается, один из тех охотников, которые пытались завалить меня в Развале. Только который конкретно?

— Я там до хрена кого подстрелил. Можешь место уточнить?

— Возле киоска. Ты засел, а мы…

— …из калашей меня выкуривали, — продолжил я. — Помню, помню. Трое против одного. А получили дырку от бублика.

— Ты в меня попал!

— Ты тоже мог в меня попасть. И чё теперь, предъявы друг другу кидать будем? Ты хотел не за хрен собачий премиальных срубить. Выбрался такой смелый с калашом на безоружных, а теперь обиженного корчишь.

Гоголь запыхтел, но крыть ему было нечем. Он, конечно, молодец против овец, но против молодца сам овца. Так что пускай злобу свою усмиряет.

— Ладно, проехали, — доедая кашу, выдохнул он и протянул руку. — Мир.

— Мир, — согласился я.

Пока пили чай, прилетело сообщение:

Управление внутренней охраны: патрулю шестого блока пройти к месту Ч-19. Заявитель с места Ч-16, заявлена пропажа одной дозы нюхача.

Отдельной ссылкой было прикреплено видео. Я посмотрел. Соплюшка лет десяти-двенадцати что-то толкает глаголам. Те довольные вручают ей предмет. Что конкретно, не ясно, картинка всё время дёргалась, словно снимали из-под полы, хорошо различимы только лица и сам факт передачи.

— Вот и первое преступление, — усмехнулся я.

Гоголь, посмотрев видео, скривил губы:

— Мелочёвка. Девчуха что-нибудь стащила у соседей или родителей и поменяла у глаголов на безделушку, а добрая душа стуканула. Надо проверить. Если родителей обокрала, погрозим пальцем, они ей и без нас неплохо всыпят, если у соседей…

Он не договорил и, дожёвывая на ходу хлеб, поспешил к выходу.

Комплексные места «Ч» находились за помывочной. Блочные трущобы. Вентиляция не работала, вонь шла такая, что в пору задохнуться. Жили здесь нюхачи да подёнщики, перебивающиеся обычным ежедневным сотрудничеством, либо воровством. Дети с малых лет приучались к тому же. На каждом месте по реестру числилось минимум двое, а то и четверо. Ч-19 располагалось внизу, одноместные нары, но проживали трое: мать, отец и дочь. Родители нюхачи. Молодые, меньше тридцатника, но глаза уже замыленные. Если не остановятся, то год-два — и в яму.

Всё семейство сидело, забившись на нары, и пробитыми глазами смотрело на жирного мужика. Тот пыхтел, тряс кулаком, но им было абсолютно плевать все его потуги. У отца семейства под глазом набухал свежий синяк.

— Ты его? — тут же наехал Гоголь на жирного.

— Сам он, начальник. Они уже с утра нюхнули, вон, соседи подтвердят. Сидят, смотрят на мир сычами. А дочка ихняя, эта тварь, воровка…

Он долбанул кулаком по стойке, сотрясая нары.

— Ладно, спокойно. Разберёмся. — Гоголь оттеснил мужика от нар. — Конкретно, что пропало?

— Как что? Я в заявлении указал: пакетик с нюхачом. Доза целая. Эта прошмандовка!..

Он снова занёс кулак над головой, и Гоголю пришлось хватать его за майку.

— Успокойся уже. Ещё раз дёрнешься, я тебе променад до ямы устрою за неподчинение.

Толстяк скрипнул зубами, но напор снизил.

Я стоял за плечом Гоголя, следил за его действиями. Он вывел на экран планшета форму «Протокол», начал заносить данные: имена, номера. Вся ситуация сильно смахивала на полицейский сериал, с той лишь разницей, что в нашем сериале наркотики разрешены, а продавцы наркоты преступниками не являются. Опрос свидетелей показал, что девчонка стащила у соседа пакетик с нюхачом и сдала его глаголам за тюбик дешёвой губной помады. Тюбик был изъят, девочка, как бы странно это не звучало, арестована. Тут же на месте состоялся суд. Гоголь назначил ребёнку три дня принудиловки и вызвал конвоиров. Вот и вся судебная система Загона.

— Начальник, и чё? — взвыл толстяк. — Кто мне нюхач вернёт?

— Вот тебе тюбик, — Гоголь отдал ему помаду, — иди, договаривайся с глаголами. Захотят они сделку назад провернуть, ради бога. Не захотят — твои проблемы.

— Чё? Да эта хрень столько не стоит. На пакетик десяток таких надо.

— Видео ты снимал?

— И чё?

— Через плечо. Если б ты попытался сделку остановить, тогда было бы основание для возврата потерянного имущества. А ты решил наградку за донос получить. Получил?

— Получил. Двадцать статов. Но за пакетик-то я полтинник отдал!

Гоголь едва сдерживался, чтоб не взматериться.

— Слушай… Я тебе только что объяснил, что надо было делать. У тебя чем уши забиты? — и уже тише процедил. — Сдрисни, сука, с глаз моих, пока я тебя реально в яму не отправил.

Толстяк обиженно заскулил, а мы, подхватив девочку под руки, направились к старосте. Там уже стояли двое конвоиров. Нацепили девчонке наручники и повели к выходу. Она отреагировала на это по-детски легко. Посмотрела Гоголя и спросила:

— Дядь, а на принудиловке хорошо кормят?

— Голодной не останешься, — буркнул тот.

А вот я бы не был столь уверен. За два дня, что я там провёл, мне дали лишь несколько листьев крапивницы.

До обеда мы сделали ещё круг. Занятие нудное. За шестьдесят статов кружить по жилому блоку, разбирать склоки, отправлять народ на принудиловку… На кой чёрт Мёрзлый меня сюда сослал? Заниматься следственной практикой? Приобретать опыт общения с внутренней охраной? Вся охрана, хоть внутренняя, хоть внешняя подчиняется Центру безопасности Загона, который находится под контролем Мёрзлого. Мёрзлый — один из высокопоставленных конторщиков. Сколько их всего я не знаю, вряд ли больше десяти, и между ними просто обязаны быть разногласия. Это я так мягко называю внутривидовую войну. Контора разделена на враждующие кланы, как минимум на два. Этот вывод исходит из наличия среди конторщиков общего количества проводников. Один клан возглавляет Мёрзлый, другой — тот, кого он назвал человеком из Конторы.

Мёрзлый наверняка в проигрыше. На меня он сделал ставку. Я ему нужен для каких-то особых поручений, которые в состоянии выполнить только человек, обладающий особыми способностями — проводник. Я не против. Все миры делятся на наших и не наших, и если ты не примешь ничью сторону, то будешь отгребать и от тех, и от тех. Не знаю чем, но Мёрзлый мне нравится, хоть я его и побаиваюсь. К тому же, он приложил руку к моему выживанию в шоу и обещал разыскать семью. Это основание к доверию. Возможно, через какое-то время выяснится, что Мёрзлый самый главный подонок Загона, а тот человек из Конторы в действительности наше великое светлое будущее… Мне нужен Гук. Очень нужен. Я хочу поговорить с ним. Только ему я доверяю… И ещё Алисе. Наверное.

— О чём задумался, Дон? — окликнул меня Гоголь.

Мы сидели в столовой. По талонам нам выдали борщ, кашу с куском тушёного мяса и яблочный компот.

— Да вот, — ковыряясь ложкой в тарелке, вздохнул я. — Мясо это из кого сделано?

— Не бойся, не из тварей. Хотя в Петлюровке легко нарваться на отбивную из язычника.

— Пробовал?

Гоголь пожал плечами, но по выражению лицо не сложно было догадаться: пробовал. Тварь — это почти что человек. Бывший человек. Жрать тварь, жрать человечину… Я с отвращением посмотрел на свой кусок.

— Не будешь? — потянулся к нему Гоголь.

— Забирай.

— Ну и дурак, — он переложил мясо к себе. — Это натуральная свинина. За шахтами находится животноводческий комплекс и овощные поля. Я проезжал там однажды. Большая часть продукции идёт в Золотую зону, они там крапивницу не жрут. А все остатки перепадают нам, — и повторил не без удовольствия. — Дурак.

Про Золотую зону я слышал уже второй раз. Впервые её упомянул Гавриил, но тогда обстановка была не слишком удачная для расспросов, а сейчас время вполне подходящее.

— Можешь пояснить, что за Золотая зона?

Гоголь снова посмотрел так, словно хотел назвать меня дураком в третий раз.

— Дон, о таких вещах знать надо. Золотая зона — это элитный посёлок для положенцев. Он находится в пустоши за Битумными озёрами. Добраться туда можно только на поезде. На всём пути не найдёшь ни одного источника, жара страшная. И только в посёлке есть вода. Озеро, пальмы, песок, коттеджи, кондиционеры, склады с продовольствием, с оружием, собственная маленькая электростанция. Там же располагается главный офис Конторы. Всё это за тройным кольцом охраны. Первое кольцо — внешняя охрана. Они стоят на границе пустоши. Тоже свой посёлок, укрепления, моторизованные патрули. Я пытался попасть к ним, но туда только по рекомендации. Второе кольцо штурмовики. Эти сотрудничают на ротационной основе. У них несколько небольших постов вокруг Битумных озёр, которые заодно приглядывают за Территорией. И третье кольцо — наёмники с большой земли. Особая каста. Приезжают по контракту, получают немеряно, подчиняются исключительно Конторе. Псы. Я видел их у станка. Наши штурмовики тоже не услада для младенцев, но у этих, говорят, даже танки есть.

Значит, обратный билет всё-таки существует. Можно и попасть сюда, можно и выбраться. А Дряхлый болтал про путь в один конец. Или это только для таких как я он один? Впрочем, сейчас это не существенно.

— А Битумные озёра что такое?

— А Битумные озёра это территория, где на поверхность выходят открытые залежи битума. Вязкое болото метров семьдесят в ширину и километров триста в длину. Перейти можно только в трёх точках, и все они под контролем штурмовиков. У Загона на этой территории предприятие по добыче и переработке битума и асфальта. После нанограндов, это главный источник доходов Конторы. Основные поставки идут в конгломерацию в обмен на железо…

— А на кой он нужен?

— Железо?

— Битум.

— Дон, ты меня удивляешь. Это единственный продукт для производства жидкого топлива. Видел БТР на ферме? Думаешь, он на чём ездит?

— А он ездит?

— Летает, блин! Конечно, ездит. И не только он.

— Я думал, у нас всё двигается на экологически чистом электричестве. Платформы, броневики.

— В пределах Загона и на его территориях — да. А уже в Полыннике тебе электричества не хватит. Бензин в этом плане удобнее. Его можно подвезти, а электричество надо проводить. Чувствуешь разницу?

— Типа того, что рейдеры могут перерезать провода, если увидят, — вспомнил я свой небольшой опыт ремонтника.

— Верно, — кивнул Гоголь.

— Что же тогда не перейдём к массовому использованию бензина? У нас полей непаханых миллионы гектаров. Задолбала уже эта крапивница.

— Работы по переработке битума в топливо начались два года назад. Успехи скромные. То ли не получается у них что-то, то ли ещё что.

— А у османов получается? Сколько Контора туда битума гонит?

— Я не знаю, я с железнодорожным ведомством не сотрудничаю. Хочешь, у них спроси. А ещё лучше, вообще таких вопросов не задавай. Окажешься на карандаше у безопасности, ничем хорошим не закончишь. Понимаешь о чём я?

— Это в яму что ли? Так я там уже был. Как видишь, выбрался.

— Один раз повезло, во второй уже не отбрыкаешься.

Я бы мог опровергнуть это, как-никак отныне я друг и соратник самого Мёрзлого, а под его контролем не только охрана, но и ферма, однако говорить об этом нельзя. Гоголь расценил моё молчание как знак согласия.

— Хорошо, что понимаешь.

До вечера обошли блок ещё несколько раз. Из-за этих круговоротов я вымотался, ноги гудели, и все желания были настроены на ужин и мягкую постель. Часы показывали половину седьмого. Рабочий день закончен, пора возвращаться в родные пенаты.

— Всё, — заглядывая в планшет, сказал Гоголь. — Теперь к четвёртому выходу.

— Для чего? — не понял я.

— В девятнадцать ноль-ноль выход из-под станка. Наша задача: встреча, контроль и отправка грузов по адресатам.

— И как часто?

— Каждый день.

Вчера я бы воспринял эту новость как надежду, но теперь точно знаю: ни Киры, ни Данары там не будет. Надеяться не на что. Так что отныне это ненужная обязанность за всё те же шестьдесят статов. Отдых откладывается.

На базе находилось человек тридцать, примерно половина от тех, кто был утром на разводе. Начальница указала на Гоголя:

— Ты старший.

Сама она, похоже, к станку идти не собиралась. Может оно и к лучшему. Гоголь построил нас в колонну по два, сам встал впереди. Возле станка образовали коридор. Я стоял четвёртым от начала.

Станок — всё та же стальная махина, похожая на огромный контейнер: ребристые стены, бетонный постамент, крышка на пневмоприводе. Я видел и чувствовал, как это работает изнутри. Ощущения малоприятные: тошнота, головокружение, неоновый свет обжигает глаза. Теперь я наблюдал за тем, что происходит снаружи. Контуры контейнера начали расплываться, сначала понемногу, потом всё больше, больше. Это не было вибрацией; вся конструкция словно размягчилась, стала матовой. Она то сжималась, то разжималась, того и гляди взорвётся.

Я отшатнулся.

— Стой спокойно, новичок, не дёргайся, — вернул меня на место сосед.

Мельтешение продолжалось минут десять. Наконец контейнер снова обрёл контуры, вернулся в прежние параметры и замер. С шипением заработал пневмопривод, крышка поднялась… Я ожидал увидеть людей, но оказалось, что контейнер под крышу забит ящиками, коробками и тюками. Надеюсь, не мы это разгружать должны. Тут бригаде профессиональных грузчиков на полночи работы.

Из четвёртого выхода появилась фермерская охрана, такие же, как мы, только логотип другой: перевёрнутый треугольник и рваный круг. Мелькнула бритая голова Матроса. Следом вышли осуждённые на принудиловку, везли за собой ручные тележки. Весь груз из контейнера стали перегружать на тележки и увозить. Работали споро. Что находилось в ящиках, не понятно, на таре ни ярлыков, ни лейблов. Вроде бы расслышал лёгкий звон соприкоснувшегося стекла, когда мимо проносили картонные коробки. И ещё от одного мешка исходил густой аромат кофейных зёрен. Почувствовал его не только я, многие потянули носом, в том числе и Гоголь.

Разгрузили контейнер за два часа. Всё это время мы стояли как наказанные, ни отойти, ни присесть. Лишь когда крышка контейнера захлопнулась и последние тележки с грузом скрылись за воротами четвёртого выхода, раздался короткий вздох облегчения.

Я решил, что на этом всё, но отпускать нас Гоголь не торопился. Он стоял возле контейнера с Матросом и в задумчивости постукивал кулаком по стальной крышке. Матрос показывал ему что-то на планшете. Один раз посмотрел на меня, усмехнулся. Узнал, стало быть.

Вдоль стены были составлены столы и стулья, возле них уже расположилось несколько человек. Закурили. Запах табачного дыма растворил остатки кофейного аромата. Я поморщился и отошёл к противоположной стороне. Охранники здесь сидели на корточках, некоторые, закрыв глаза, дремали.

— Долго нас держать будут? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Сегодня во втором блоке рейд, — ответили мне.

Про какой-то рейд Гоголь говорил утром, но не объяснил, что за штука такая. Только сказал, что за него премиальные дают. Значит, что-то опасное, либо неприятное, либо и то, и другое.

— Что за рейд?

— Ты из какой деревни приехал?

— Он новенький.

— А, ну тогда готовься. В полночь выступаем.

— В смысле «в полночь»? А отдыхать когда?

— Ты сюда отдыхать пришёл? Это внутренняя охрана, сынок. Здесь статы за отдых не платят.

— Чё ты докопался до него, Аргон. Чувак впервые на таком деле, ему объяснить надо.

— Вот ты и объясняй, Ковтун.

Круглолицый мужик в коричневой футболке повернулся ко мне вполоборота.

— Контора составила списки по второму жилому блоку тех жителей, которые в течение месяца тратят меньше девяти статов в день. Наша задача их собрать.

— Не понял, зачем? Почему именно меньше девяти? Почему не десять, не восемнадцать? Пятьдесят шесть тоже хорошая цифра.

— Блин! — снова вспыхнул Аргон. — Что за молодёжь недогадливая? Питание трёхразовое, комплексный обед три стата. Три на три — девять. Чё тут непонятного? Меньше девяти статов тратишь, значит, не жрёшь нихрена, скоро подохнешь. А кому принадлежит жизнь в Загоне?

— Так мы их в яму? — дошло, наконец, до меня. — На трансформацию.

— Молодец, пять баллов.

Я прислушался к себе, дрогнет ли хоть одна струнка: жалость, сострадание, милосердие, справедливость? Да, где-то что-то вроде шевельнулось. Сама по себе ситуация казалась немыслимой, и нечто человеческое по-прежнему трогало что-то, что не до конца превратилось в прагматизм. Но в то же время я с хладнокровием понимал, что помочь тем людям не могу. Их уже приговорили. Даже если я возьму автомат, покрошу к чертям всю охрану, тех людей это не спасёт. А крови прольётся больше. И в чём тогда смысл? Можно устроить революцию, поменять систему, власть, но, боюсь, через какое-то время мы снова вернёмся к нынешнему корыту, и будем жрать из него полными ложками, потому что менять надо не системы, менять надо людей: взгляды на мир, на вещи, на отношения…

Но кое-что не получалось и сейчас. Я сопоставил суточные расходы:

— Погодите, не сходится. У них же за проживание вычитать должны, это дополнительно десять статов в неделю. Уже девятнадцать получается.

— Да сходится всё, успокойся. Когда ты в красной зоне, любые поступления уходят на списание долга. Жрать тебе не дадут, но с нар не погонят, по закону не положено.

— С нар не гонят, чтобы проще было отслеживать и вылавливать во время рейдов, — пояснил Ковтун.

— Так и должно быть. — Аргон блаженно вздохнул. — Получим номера, соберём шлак. Каждому дополнительно недельная оплата, четыреста двадцать статов. Жаль, что не часто. Купить бы ружьишко, да во внешку уйти.

— Во внешке что ли лучше? То же говно.

— Может и так, но хотя бы на воздухе. Солнце каждый день видеть буду, а не всё это…

Ждать пришлось долго, я успел задремать. Проснулся, когда подошёл отряд фермеров и принудиловка с тележками. На планшете часы оттикали половину двенадцатого. Пора бы.

Гоголь подал знак, мы поднялись и той же колонной отправились ко второму блоку. В коридорах почти никого не было, те, кто встречался, жались к стенам. Возле входа в блок остановились. Матрос начал отдавать распоряжения:

— Действуем по обычной схеме: четыре группы по двадцать человек в проходы, пятая здесь. Проверяем указанные места, сличаем номера, отмеченных на выход. Не торопимся, но и в носу не ковыряемся. При сопротивлении можете сломать пару рёбер, — он многозначительно посмотрел на меня. — Неходячих грузим на тележки.

— Много сегодня?

— По списку семьдесят шесть. Ворон не считаем, нагибаться и заглядывать под нары не стесняемся, тёмные углы стороной не обходим. Пока всех не соберём, рабочий день не закончится. Всё ясно? Начали!

Меня определили в чётвёртую группу, туда же попали Аргон и Ковтун, старшим — синий охранник с фермы. Нам достался самый дальний проход, с комплексами «Г», «Ж», «К», «О», «Т», не считая тупиков и закоулков. В каждом комплексе по сто, сто двадцать номеров. Всё это предстояло прошерстить, игнорируя злобные взгляды и мат недовольных жителей. Люди нашему вторжению не радовались, и не потому что их потревожили, а потому что понимали, с какой целью мы заявились, и что когда-нибудь точно так придут за многими из них.

Первые комплексы проверили без особых проблем. Действовали грубо. Если жилец спал, сдвигали штору, вздёргивали на ноги и по штрих коду определяли личный номер. Кто-то сам протягивал руки для проверки, но мы всё равно осматривали место, проверяя, нет ли кого под кучей тряпья.

Ковтун наткнулся на старичка, которому явно было под сто. Его без лишних вопросов выволокли в проход. Он едва стоял, ноги не держали, но выглядел ухоженным. Две женщины завыли как по покойнику. Аргон ткнул одну электрошокером, и крики резко прекратились. Ковтун проверил старика по базе.

— Не наш. Прикиньте, ему сто два года. Ты как дышишь, дед? Тебя давно должны были в утиль списать.

— Если оплата с номера поступает, значит, имеет право на существование, — ровным голосом произнёс фермер.

Я мельком глянул на женщин. Дочери спасают отца. Повезло старику.

В следующем комплексе нашли первого клиента. Мужик лет сорока, крепкий, только лицо исхудавшее, не ел давно. Правая нога непомерно раздута, вот и причина, почему не платит. Неработоспособный. Он сидел на верхних нарах, даже не пытаясь спрятаться, наоборот, крикнул с усмешкой:

— Давно ждал вас. Помогите спуститься, — и добавил с грустью. — Может пожрать дадут напоследок. Что скажешь, охранник? Дадут мне пожрать чего-нибудь нормального перед трансформацией? Всё же какая-никакая, но смерть, а желание смертника закон.

— Дадут, не сомневайся, — скривился Аргон. — Так накормят, что до следующей смерти вспоминать будешь.

— Спасибо тебе на добром слове, уважаемый. Дай Бог, вырвусь из клетки и покусаю тебя в тёмном коридоре.

Мы с Ковтуном сняли его, посадили на тележку. Фермер проверил номер и кивнул: наш. Принудиловщики потянули тележку к выходу.

Со стороны крикнули:

— Эй!

Возле соседнего комплекса стоял на коленях охранник и, заглядывая под нары, тыкал пальцем. Мы подошли. Я опустился рядом и почувствовал резкий запах испражнений. Твою мать, они чё там…

Фермер опустился рядом, подсветил фонариком.

— Похоже, схрон. Глубоко зарылись, до конца не пробиваю.

Он протянул фонарик мне:

— Давай. Надо проверить.

— Я не полезу.

— Что значит… — он опешил. — Я приказываю! Лезь!

Меня закусило.

— Приказывать тварям в яме будешь. А я в эту нору не полезу.

Мы встали друг против друга. Фермер сжал кулаки, стрельнул глазами по сторонам, выискивая поддержку, однако на помощь ему никто не спешил, охранники ждали, что будет дальше. Аргон потирал руки в предвкушении интересного зрелища. Кто-то с верхних нар выкрикнул:

— Народ, наши фермеров раком ставят!

К проходу потянулись люди, засверкали огоньки планшетов. Меня узнали.

— Это Дон. Кровавый заяц!

— Дон, врежь ему! Наваляй ему, Дон!

Сегодня же чат будет забит кадрами моей стычки с фермером. Может я и совершал что-то неблаговидное, собирая беспомощных и отправляя их в Смертную яму, но фермеров не любили больше, и в создавшейся ситуации зрители поддерживали меня.

Фермер потянулся к дубинке. Он делал это нарочито медленно, на показ, словно рассчитывая, что я испугаюсь или одумаюсь. Зря рассчитывал. Я не стал ждать, и левым боковым врезал ему в челюсть. Технически удар получился не чистым, зато сильным и резким. Прав был Мёрзлый, утверждая, что отныне часть силы будет со мной всегда. Фермер влетел в стойку комплекса и осел. А меня затрясло. Взбрыкнувшее сознание требовало продолжения боя. В бешенстве я ударил ладонью по стойке, вскинул руки, зарычал. Народ в страхе отхлынул. Это добавило мне злости. Кому ещё врезать?!

И в этот миг я увидел Матроса. Он не двигался, просто смотрел на меня, скрестив руки на груди, а у меня на висках надулись жилы. Ведь это он избил меня и полуживого бросил в камеру. Почему бы не потребовать с него за боль и обиду?

— Матрос, кажется, нам есть о чём поговорить?

В зависшей тишине мой голос прозвучал вызывающе.

Матрос не шевельнулся.

— Всё хорошо, Дон. Мой сотрудник был не прав. Он не должен был приказывать тебе. Он мог только попросить, и тогда бы ты не отказал, верно? Значит, к тебе лично претензий нет.

Матрос говорил спокойно, движения его угрозы не несли, хотя мог приласкать меня по полной программе и отправить в яму на принудиловку, ибо я нарушил положение о статусе, поднял руку на старшего. Сознание перестало трепыхаться, кровь успокоилась. Чёрт, я взорвался, не имея на то никаких оснований, даже не имея нанограндов, всёго лишь из-за того, что не хотел лезть в эту вонючую нору. Мёрзлый просил вести себя тихо, а я вспыхнул, как спичка.

Матрос обернулся к зрителям.

— Чего собрались? Это не шоу. В яму хотите? Могу организовать.

В яму не хотел никто, народ начал рассасываться. Матрос вернулся ко мне.

— Дон, проверить нору всё-таки надо. Это должен сделать ты. Понимаешь почему?

Я понимал. Инцидент с синим фермеров так или иначе всплывет, ибо стукачей вокруг хватает. Меня могут привлечь к ответственности за драку и невыполнение приказа. Но если я проверю эту проклятую нору, тогда драку можно будет списать на случайный удар локтем или что-то вроде того. Матрос прикрывал меня. Так и должно быть, Матрос ходит под Дряхлым, Дряхлый ходит под Мёрзлым, я тоже хожу под Мёрзлым, значит, мы одна команда и должны помогать друг другу.

Я перевязал нос и рот банданой и полез под нары. Включил фонарик. Нора не широкая, ширины едва хватало, чтобы протиснуться, задевая плечами стенки. Клаустрофобия мне обеспечена. Вонь сразу стала осязаемой как в том анекдоте: не пахнет, но глаза щиплет. Хотя вру, здесь и пахнет, и щиплет, но лезть всё равно надо. Ход тянулся под небольшим уклоном, через несколько метров поворачивал влево и плавно перетекал в полусферическую камеру. Неведомые копатели постарались на славу. В куче тряпья и отходов сидели четверо. В свете фонарика лица казались сморщенными и серыми. Три женщины и ребёнок. Волосёнки всклокочены, щёки измазаны, непонятно мальчик или девочка. В самодельной нише трепыхался жидкий огонёк жировой лампадки.

Я протиснулся в камеру, сел. Дышать было нечем, просипел, сдерживая рвоту:

— Штрихкод предъявляем.

Провёл планшетом над протянутыми запястьями, проверил номера. Вся четвёрка — наши клиенты. Господи, даже ребёнок. Его каким боком к списку пристегнули? Все дети до четырнадцати лет должны проходить обучение в блоковых гимназиях, и независимо от возраста получают ежедневное пособие в двадцать статов и талоны на спецпитание. У меня над головой соседи родили четырёх огрызков и живут за их счёт, нехера не делают. Вот же жизнь…

Я не стал ничего говорить, развернулся и, работая локтями, пополз обратно. Выбравшись, задышал в бешеном темпе. По лицу катился пот.

— Что там, Дон? — спросил Матрос.

— Пусто. Только говно да тряпки.

Не знаю, почему я соврал. Никого из тех, кто сидел в норе, жалко не было. Но почему-то показалось, что они имеют право не быть пойманными, как и я, когда был зайцем.

— Ладно, продолжаем. — Матрос похлопал в ладоши. — Что стоим? Вперёд! Вперёд! Доноры сами себя на ферму не отправят.

Я поднялся, стряхнул грязь с коленей. От меня разило как от сортира. Аргон скорчил рожу, как будто его вот-вот стошнит, демонстративно зажал нос. Я огрызнулся:

— В следующий раз ты полезешь.

— Не обращай внимания, — миролюбиво сказал Ковтун. — Он так-то нормальный, просто иногда ведёт себя неправильно.

Подбежал Гоголь, заглянул под нары, выругался:

— Задолбали уже рыть. Как кроты, ей богу.

Он сделал отметку в планшете.

— А землю куда прячут? — спросил я.

— Разбрасывают по блоку. Уборщики сметают, вывозят наружу. Каждый раз по две-три новых норы находим. Вообще, это забота конторщиков. Староста должен эту хрень выявлять и своими силами устранять. Мы лишь протокол подписываем.

И побежал дальше. Я кивнул ему в спину:

— Тоже нормальный?

Ковтун кивнул:

— Ага, тоже. Мы все здесь нормальные. А как по-иному? Мы же закон. На нас люди ровняются.

Я посмотрел на него. Серьёзно говорит или прикалывается? Брови сдвинуты, взгляд честный. Похоже, серьёзно.

— Нормальные люди охотниками в шоу не идут.

— Это не от хорошей жизни. За участие — триста статов в день, за убитого зайца — тысяча. Кто ж откажется, когда есть возможность заработать? Я бы тоже не отказался. Зайцы списанный товар, как и доноры.

— Говорят, теперь зайцам ружья выдавать начнут.

— Значит, цены повысятся.

В следующем комплексе взяли сразу пятерых. Сидели в рядок на одних нарах, под нюхачом, на слова не реагировали. Их так же в рядок погрузили на тележку и отправили в коридор. Вот будет прикольно: очнуться завтра в камере с венчиком крапивницы под носом. Что станут делать?

За полтора часа проверили весь проход. Остановились возле каптёрки старосты. Матрос ушёл, а я заглянул в столовую. На раздаче горел огонёк, но людей не было, еды тоже. Получается, сегодня без ужина, пропали талоны. Староста блока, худощавый дед с выбеленной бородой, предложил чаю. Приказал хлыщу, тот сгонял на кухню, принёс кружки, два чайника. Мог бы расщедриться на бутерброды, с него не убудет, сомневаюсь, что обеденный стол у него меньше, чем у Ровшана. Но не расщедрился.

Пить чай я не стал. Дожидаясь, когда остальные группы завершат обход, сходил в помывочную, под горячим душем смыл с себя налёт вони. Пока мылся, прачка застирала одежду, прошлась по ней утюгом. На выходе меня поймал Гоголь.

— Возвращайся в блок, Дон.

— Всё на сегодня?

— Для нас да. А фермеры ещё раз пройдут.

— Недобор?

— Ага, почти двадцать голов. Но это естественно. На каждом рейде не добираем. Невозможно всех сразу собрать, кто-то прячется, кто-то в Петлюровке оттягивается. В следующий раз попадутся.

Я посмотрел на планшет, третий час ночи.

— Развод как обычно, без поблажек?

— Да, как обычно. Не опаздывай.

Вот же счастье мне Мёрзлый устроил — внутренняя охрана. Рабочий день с утра до утра, и главное, чтоб на развод не опаздывал. Не, надо увольняться. За шестьдесят статов…

На планшет пришло сообщение:

Дополнительная оплата за переработку: 420 статов.

Я покачал головой. И даже в этом случае мне эта профессия не нравится.

Глава 17

Поднял меня всё тот же зуммер. Читать сообщение не стал, и без того знаю, что там пишут: явится в Радий к шести тридцати, иначе трындец. Время тоже смотреть не стал. С закрытыми глазами надел рубашку, сунул ноги в берцы. Взял с полочки зубную щётку, поплёлся в помывочную. Пришлось немного потолкаться в очереди. Народ стоял какой-то нервный, мужики обсуждали вполголоса новости. Пока чистил зубы и протирал холодной водой глаза, уловил краем уха неблаговидную фразу «опять эти педрилы с Прихожей». Встряхнул мокрыми волосами, стал слушать внимательнее.

Компания рядом обсуждала если не войну, то военные действия. Непонятно только: мы напали или на нас. Вроде бы не мы, и теперь как бы должны объявить набор желающих проливать кровь за Загон.

Говорили шёпотом, косились на мою повязку с волчьей пастью и, походу, никто идти на службу не хотел. Но опять же, если Контора прикажет, деваться некуда, идти придётся.

Разом у всех загудели планшеты. Я открыл сообщение:

Требуются добровольцы для ведения боевых действий, оплата — триста статов в сутки. Контракт на стандартное сотрудничество — одна неделя с возможным продлением до одного месяца. Добровольцы переходят на довольствие Конторы по второму разряду.

Стоявший рядом мужичок отложил бритву и присвистнул:

— Охренеть! По второму разряду… Стало быть, здорово припекло.

— Что даёт второй разряд?

— Полное обеспечение до окончания сотрудничества плюс синий статус после. Если выживешь, конечно, — мужичок выключил планшет. — Нахер, лучше крапивницу жрать.

— Нажрались уже, — отозвались дальше. — Из всех щелей лезет. А тут триста статов. И статус.

— И могила, если чё.

— Насрать. Чем такая жизнь, лучше могила. Вчера во втором опять шлак собирали. Семьдесят душ ни за что в яму отправили.

— Там половина нюхачей.

— А половина старики! Хочешь, чтобы на старости лет тебя в тварь трансформировали? Я не хочу. А ветераны боевых действий получают пожизненную пенсию.

— Десять статов в сутки.

— На комплексный обед хватит.

Поднялся спор, что лучше: погибнуть в бою или жрать крапивницу? Большинство сходилось во мнении, что крапивница предпочтительнее. Я ещё раз перечитал сообщение. Стало быть, Контора призывает добровольцев для ведения боевых действий. Где — не сказано. Зато триста статов в день и минимум неделя, плюс полное обеспечение, и, если верить моим сотоварищам по умывальнику, пожизненная пенсия.

Для меня это что-то новенькое. Несмотря на службу в армии, воевать мне ещё не доводилось. Гук, по его рассказам, собрал все горячие точки начала девяностых. Он знает, что это такое. Видел, нюхал, пробовал на зуб. Может и мне понюхать?

Из благополучного Жени Донкина, баристы и полиглота, я всё больше превращался в жёсткого проводника Дона, враждебно реагирующего на каждый косой взгляд и резкое слово. И мне это нравилось. Негатив меня подпитывал, как чужая кровь вампира, с ним я становился живее и сильнее. Ещё бы нанограндов каплю, хотя бы пол дозы… треть… четверть… Сидя в жилых блоках я нанограндов не получу, значит, надо выбираться наружу.

Обратным сообщением я написал короткое «да».

Отказ! Отказ!

Не понял… Я же готов идти добровольцем. Что за нахер?

Планшет выдал новое сообщение:

По всем действующим спискам стандартного сотрудничества на данный запрос — бронь. Вам необходимо уволиться и перерегистрироваться как свободный агент. Направить запрос на перерегистрацию?

да / нет

Палец потянулся к «да» и замер. Если бы я по собственному почину устроился в охрану, сомнений не возникло, однозначно, увольнение и война. Но сюда меня определил Мёрзлый, а у него планы. Я, конечно, могу послать его вместе с планами, но не уверен, что это правильное решение, поэтому любой ход необходимо согласовывать с ним. Дисциплина таки, вашу дивизию.

Надо сходить к Мёрзлому, попросить перевода. Может быть, Алису встречу, поболтаем.

Я вернулся к нарам, поправил одеяло, глянул на часы: до построения оставалась пара минут. Бегом бросился в Радий. Издалека заметил, что развод уже начался. Начальница выговаривала кому-то, трясла пальцем. Сейчас и на меня трясти будет за опоздание.

Прилетело ещё одно сообщение. Они сегодня с цепи сорвались? Весь спам я отключил, оставил только переписку по текущему сотрудничеству и личное. Видимо, опять что-то от Конторы. Не останавливаясь, нажал мигающий зелёный…

Предложение по особому сотрудничеству: операция прикрытия.

Я остановился. Какого ещё прикрытия? О чём это? Впрочем, какая разница, от особого сотрудничества отказываться нельзя. Предложение надо подтверждать, а что делать, они объяснят позже.

— Дон, быстрее в строй! — недовольным голосом проскрипела Галина Игнатьевна.

— Да погоди ты…

Я вывел раскладку, отправил подтверждение и только после этого посмотрел на Галину Игнатьевну. Глаза у начальницы были каждое величиной с блюдце.

— Что? Как? Да, я!..

Фразу прервало очередное сообщение:

Вам необходимо получить оружие и проследовать в железнодорожное депо к хранилищу старого подвижного состава. О прибытии сообщить и ждать дальнейших указаний.

Я сбросил пояс с дубинкой на пол, туда же отправил повязку и приложил руку к голове:

— Пардон, мадам, вынужден откланяться. Вышестоящее начальство вызывают-с.

Развернулся и прежним аллюром двинулся в арсенал. Вот теперь меня уволят безо всяких согласований.

В арсенале сидела Мария Петровна. Она сразу меня узнала.

— Привет, Дон, давно не заглядывал.

— Ой, что вы, я теперь у вас частый гость, — я просунул в окно руку запястьем вверх. — Мою обмундировочку, пожалуйста.

Мария Петровна сверила данные и отдала помощнику запрос на выдачу.

— Ты изменился, Дон.

— В какую сторону?

— Не знаю. Просто стал другой.

— Какой другой?

— Наглый. И сильный. Когда я увидела тебя впервые, ты был как затравленный зверёк.

— В тот день я вернулся с шоу.

— А сегодня откуда возвращаешься?

— Ещё только отправляюсь.

Принесли мои вещи. Я надел разгрузку, вытащил пистолет, проверил, осмотрел запасные обоймы. Повесил на шею автомат, слева к бедру привязал нож, надел плащ. Широкие полы прикрыли оружие. Как хорошо снова почувствовать на себе стихию Диких Территорий. Мне этого не хватало.

Перед прощаньем Мария Петровна выложила на стойку глушитель. Длинная хрень, добавляющая полкило к общему весу и ещё не факт, что действительно глушит выстрел.

— Возьми.

— Зачем он мне?

— Дают — бери. Главное, вернуть не забудь, — и добавила с хитрым прищуром. — Ты не в лесу, Дон, шуметь, как в «Отвёртке», не обязательно.

Она знает про мои дела в «Отвёртке». Кто ещё в курсе? В «Отвертке» заместо глушителя сработала музыка, а что сработает там, куда я направляюсь сейчас? Похоже, Мария Петровна не хуже Конторы знает, что ждёт меня впереди.

Проходя через Радий, я не без удовлетворения отметил обращённые ко мне взгляды коллег. В них было всё: удивление, зависть, раздражение. Из банального шлака, участника реалити-шоу по забегам через Развал, я превратился в настоящую звездень, может быть даже в монстра. Не каждый способен похвастаться подобной экипировкой. Аргон так и вовсе губу закусил, ему о таком только мечтать.

На проходной меня попытались придержать внешники. Причины прежние: автомат не за спиной, магазин пристёгнут. Я вежливо посоветовал им выучить в лицо тех, у кого допуск арсенала выше третьего уровня. Вряд ли таких людей много, от силы десяток. Контора не нуждается в большом количестве отборного шлака.

Выбравшись на улицу, я прошёл вдоль железнодорожных путей к депо. Располагалось она по большей части в терриконах, и жизнь в нём не прекращалась ни на минуту. Пыхтели паровозы, сцеплялись вагоны, по рельсам сновали ремонтные бригады, ручные дрезины. С разворотной площадки доносился постоянный скрежет, где-то за ней дробил нервы паровой молот. Люди сплошь чумазые и крикливые.

Я никогда не заходил в глубину этого суетно-громового царства, не было необходимости, поэтому не сразу определился, куда идти. Пришлось тормознуть дрезину. Пропахший мазутом сотрудник махнул рукой вдоль терриконов:

— Дуешь до последнего ангара и слева видишь свалку. Это и есть хранилище старого подвижного состава.

— Далеко дуть?

— Километров восемь.

Вот мне повезло.

— А доехать можно?

Железнодорожник посмотрел на высунувшийся из-под полы ствол автомата и кивнул на дрезину:

— Садись. Довезу тебя до третьей стрелки, ну а оттуда ещё с километр.

И на том спасибо. Пока ехали, поглядывал по сторонам. Всё-таки Загон вне жилых блоков ничем не отличим от обычной матушки Земли. Всё как там: люди, производство, воздух. В небе стайка птиц. Странно, но когда я бежал из миссии и когда передвигался по Территориям, совсем не обращал внимания на то, что вокруг: такое же, не такое же… Хотя та щука, которую сожрали квартиранты, выглядела самой что ни на есть по земному аппетитной.

— Приехали, — предупредил железнодорожник. — Я на фабрику, а тебе прямо.

Дрезина притормозила, я спрыгнул и пошагал по шпалам к прикрытому утренней дрёмкой горизонту. Людей не было, ангары пустые, но рельсы накатанные. Охраны на гребне терриконов не заметно, да и сами терриконы уже стояли не стеной, а верблюжьими горбами, словно горы с седловинами. По сути, вот он конец защитного периметра, подходи, кто хочет, бери, что угодно. Но впечатление было обманчивым. Вдалеке я заметил лёгкий броневик внешней охраны. Как минимум, патрули здесь проезжают, да и дрезины наверняка не случайно появляются. Загон фишку держит, и о своих жильцах заботиться не хуже Анклава.

Впереди замаячили старыми памятниками остовы разбитых паровозов и вагонов. Настоящее кладбище. Кучи железа, строительного мусора, бытовых отходов. Запах чуть лучше того, что пришлось осязать в норе под нарами. Здесь тоже были норы, а в норах люди. На меня смотрело жалкое подобие человечества. Некоторые бродили меж куч, выискивали что-то полезное. Бьюсь об заклад, что если проверить эти существа на донорские списки, то большая часть окажется в них. И Контора наверняка знает об этом, но не трогает.

Возле первой кучи мусора я остановился, присел на некое подобие табурета и отправил сообщение:

На месте.

Ответ пришёл через минуту.

Доложить о готовности и ждать дальнейших указаний.

Готовность сто процентов. Алиса, это ты? Если ты — подмигни.

Посторонние разговоры в сети запрещены.;)

Ага, значит, она.

Я знал, что это ты. Прикинь, думал о тебе вчера. Как дела? Чем занимаешься?

Дон, избавь меня от своего словоблудия!

Зачем тогда подмигивала?

Она молчала минут пять.

Надеюсь, ты не выглядишь, как людоед?

Не выгляжу.

Молодец, а то я думала, что ты наденешь этот ужасный плащ. Тебя в нём за километр узнать можно. А твоя задача оставаться незаметным… Всё, пока. Жди указаний.

Хорошо, что она меня не видит, а то бы схлопотал словесную затрещину.

Я посмотрел вверх, проверяя, нет ли в небе, кроме птичек, коптеров. Чисто, затрещина не грозит. Да и что тут делать коптерам? Это территория Заг…

Очнулся я в какой-то душной конуре сидя на стуле. Твою мать, снова… Да когда же это кончится? Руки связаны за спинкой, ноги примотаны скотчем к ножкам. Голова свешивается на грудь, изо рта слюна. Ни автомата, ни ножа. Разгрузки тоже нет. Плащ валяется рядом на полу.

Не двигаясь, попытался осмотреться и осознать, что произошло.

Произошло тоже, что обычно, я уже начал привыкать к этому: дали по голове и затащили хрен знает куда. Разоружили, связали. Убивать не собираются, во всяком случае, пока, иначе бы я не очнулся.

Теперь осмотреться.

Место не знакомое. Полуземлянка, полухибара. Пол земляной, потолок… не видно. Справа светлое пятно, луч солнца падает под ноги. Окно. Но расположено достаточно высоко, отсюда понимание, что помещение имеет отношение к землянкам. Обстановка убогая. Вдоль стен лежаки, старое шмотьё, обувь, посуда. Короче, лавка старьёвщика. Люди… Кто-то чавкает, сколько — не понятно, может и один. Слабый запах гвоздики… жуёт крапивницу.

Я бы тоже пожевал. В глотке пересохло, слюна вязкая, в голове пчелиный улей.

В землянку кто-то вошёл, вернее, спустился. Чертыхнулся, задев плечами косяки на входе. Чавканье прекратилось.

— Не убил его? — спросил вошедший.

— Нет.

— Смотри… Примас шкуру со всех снимет.

Голос относительно знакомый. Относительно — потому что вроде бы слышал, но где и при каких обстоятельствах убей, не вспомню. И примас… Опять примас! Никак не оставит меня в покое. Даже в Загоне дотянулся. А я намекал Мёрзлому, что у него есть тут свои люди.

— Пора бы ему очнуться.

— Да очнулся уж. Притворяется. Я видел, как он башкой мотнул. Хошь, дёрну его?

— Сам.

Сильные пальцы сграбастали меня за ворот и встряхнули. В голове взорвалась бомба, я охнул.

— Ну что, заяц, снова встретились?

По голосу не узнал, а воочию… Сиваш. Вот так да. Не хочу сказать, что удивился, здесь удивлялок на каждом шагу немеряно, но увидеть именно его не ожидал.

— Какого хера… Ты чё вытворяешь, внешник? — захрипел я.

Охранник с размаху ударил меня по губам.

— Забыл главный закон Загона? Старших по статусу надо уважать.

— Да я бы уважил, руки связаны.

Сиваш разжал пальцы, выпуская мой ворот. Дышать стало легче.

— Я взял — забирай, — сказал второй.

Наконец-то удалось разглядеть его. Коренастый, широкие скулы, длинные седые волосы, давным-давно спутавшиеся в колтуны. Он сидел в углу на груде тряпья, в руке недоеденный лист крапивницы. Одет непонятно во что, я бы назвал это обносками. Голос глухой, почти загробный.

— Заберу.

— Ты говорил, недолго.

— Раз говорил, значит, сделаю. Я тебя подводил когда-нибудь?

— Нет.

— И не подведу. Денёк у тебя посидит, не протухнет. Приглядывай за ним, он малый изворотливый.

— Заплатишь когда? Ты говорил, сегодня.

Сиваш вздохнул:

— Значит, сегодня. Вечером вернусь и заплачу.

Он постоял, щурясь на меня. Лицо довольное, как будто сметаны объелся.

— Не знал я, Дон, что ты… — он не закончил фразу, но мы оба поняли, о чём она.

— Ты на Олово по убеждениям работаешь или за статы? — морщась от боли в затылке, спросил я.

— Тебе не всё равно?

— Интересно.

— У примаса спросишь. Он тебя самолично встречать будет. Яйца-то болтаются ещё? Сегодня отрежут. Ох, примас недоволен тобой, уже нож приготовил, обещал без нюхача резать, на живую. Ох, подёргаешься, ох, повоешь.

Похоже, ему доставляло удовольствие смаковать процедуру кастрирования.

— У тебя самого-то на месте?

Сиваш демонстративно дёрнул бёдрами.

— Да вроде покачиваются.

Он заржал, запрокинув голову. Больной человек.

— Ладно, вы тут оставайтесь, ребятки, — внешник подмигнул бомжику. — А тебе вечером занесу, как обещал.

— Десять доз, — бомж растопырил пятерню.

— Десять, десять, не сомневайся.

Сиваш ушёл. Несколько минут бомж обшаривал меня мутными глазами, потом поднялся и приблизился вплотную. От него воняло помойкой, впрочем, здесь всё воняло помойкой. От этого запаха желудок выворачивало наизнанку. Что ж за невезуха такая! Я снова вляпался, и снова в этом замешаны людоеды. Во всяком случае, Сиваш точно впахивает на примаса. Но на это плевать. Вопрос в другом: как он узнал, что сегодня утром я приду на свалку?

Я сам об этом узнал всего-то час назад. Решение по кандидатуре на сотрудничество принимал Центр безопасности, куратором назначили…

Не может быть! Алиса человек примаса? Не хочу в это верить…

Молодая, ладная, как раз такая, как нравится Олову…

Да нет, не мог он с ней ничего. Расстояние не позволяет. Она в Загоне, он в пустоши…

Или мог? Возможно, существует дорога, о которой я не знаю. Прыг в платформу — и на месте. А уж о мужской силе примаса можно складывать легенды. Белая, помниться, даже глазки закатывала, а уж крики из его кельи я сам слышал. Да и Алиса говорила, что выбирает партнёров независимо от внешних показателей. Так неужели она этого сморчка выбрала? А теперь и меня подставила.

— Сиваш говорил, ты нужен живым, — зашипел бомж.

Я скривился. От него разило не только помойкой, но и гнилыми зубами. По сути, зубов почти не было, так, гнилые осколки на дёснах. Не хочу показаться кровожадным, но яма по нему не первый год скучает.

— Да, живым.

— Сиваш не говорил, что целым.

— То есть? Ты чего задумал?

Меня пробрала дрожь. Бомжара опустился на колени, вытащил из складок одежды нож.

— Можно взять кусок, — он поднёс лезвие к моему бедру. — Маленько отрежу. Можно. Надоели листья.

— Стой, стой… Стой!

Я дёрнулся назад, стул опрокинулся. В фильмах в таких ситуациях стул обычно разваливается, герой освобождается и начинает валить негодяев. Подо мной стул не развалился, то ли конструкция другая, то ли сценарист сцену плохо прописал. Зато второстепенное лицо не растерялось и всадило мне нож в ногу.

— Сука, ё-ё-ё!..

Снаружи загремело. В землянку влетела выбитая дверь, следом влетели штурмовики. Помещение наполнилось криками, дымом. Тупой носок берца врезался мне в нос. Я попытался сжаться, но скотч не позволил. Бомж зарычал, схватил штурмовика и как куклу отбросил в сторону. Метнулся к выходу, автоматная очередь отбросила его обратно. Мне снова досталось ботинком, на этот раз по губам. Извиваясь, я попытался отползти в угол. Не получилось. Перевернулся на бок, потом, помогая локтями, встал на колени. Теперь стул прикрывал меня со спины, словно панцирь.

И вдруг всё стихло. Я застыл. Слышались только прерывистое дыхание и шарканье подошв по полу.

— Это кто тут у нас черепаху изображает?

Мёрзлый…

— Мёрзлый, — прошептал я.

— А ты кого ждал?

Меня подняли, вернули в исходное положение, срезали путы. Я провёл ладонью по лицу. Нос разбит, губы разбиты, хорошо хоть зубы не выбили, только затылок саднит.

— Ну вы, блин…

Вокруг меня стояли четверо штурмовиков и Мёрзлый. Туша бомжа валялась у стены. Пули расчертили его по диагонали от плеча к бедру, вокруг тела натекла красная лужа.

— Хреново выглядишь, Дон.

— С вами, бл… — я глубоко вдохнул и выдохнул, замиряя нервы. — Что вообще происходит? Что за подстава, союзник? Присылаете сообщение, иду, а тут привет, — я кивнул на тело. — Да ещё Сиваш.

— Всё хорошо, Дон, успокойся. Так и было задумано.

— Что задумано? Ты в курсе, что этот дебил меня на куски резать собирался? Ногу проткнул. Да ещё вы добавили! Я вам что, чучело экспериментальное?

— Недурственное сравнение, — согласился Мёрзлый. — Но я бы предложил другое, что-нибудь вроде живца или подсадной утки. Как тебе? На мой взгляд, так будет точнее.

От Мёрзлого повеяло чем-то загробным, землянку словно туманом холодным овеяло, но мне почему-то стало жарко. Я облизнул губы и сглотнул. Совсем забыл на кого голос повышаю. Штурмовики попятились, а я проговорил почти шёпотом:

— Так нечестно.

— Некогда было в курс тебя вводить. Ночью поступили данные, что на тебя пришёл заказ. Человечка, принявшего сообщение, мы отследили. Я с ним поговорил, он рассказал, что заказ должен выполнить Сиваш. Где, как — неизвестно. Опять же, живым, мёртвым, обглоданным — тоже нет данных. Пришлось импровизировать. Скинули Сивашу информацию через своего шныря, что утром ты будешь на свалке погибших поездов. Сиваш клюнул, ну и вот результат. По-моему, хорошая комбинация. Как считаешь?

Холод постепенно откатился. Я вытер пот со лба.

— А человечек, принявший сообщение, Алиса?

— Ах, да, Алиса, — Мёрзлый повернулся к выходу и крикнул. — Алиса!

В землянку сначала ввалился Сиваш, кубарем скатившись под ноги Мёрзлому, и только потом вошла девчонка. Я прокашлялся. На ней были светло-зелёные брюки от горного комплекта, тактическая майка, выгодно подчёркивающая небольшие округления на груди, на голове полевое кепи без кокарды. На поясе справа висела кобура открытого типа, из которого выглядывала рукоять револьвера, справа подсумок из чёрной кожи. Это выглядело обалдеть как сексуально. Амазонка, Лара Крофт, Василиса Микулишна. Кого там ещё можно вспомнить? Я отвёл взгляд, иначе бы она прочитала в нём такое…

Мёрзлый жестом отправил штурмовиков на выход, а сам склонился над Сивашем, хлопнул его по щеке.

— Очухивайся давай.

Алиса подступила ко мне.

— Дон, я же предупреждала, чтобы ты не надевал свой плащ. Ты в нём демаскируешься.

Оп… Я ошибаюсь, или в её голосе нотки беспокойства?

— Извини, так получилось. Сама что здесь делаешь?

— Курирую тебя. Забыл? У нас особое сотрудничество.

Я встал, подобрал плащ, в куче тряпья заметил разгрузку, там же лежал автомат, нож, хотел подобрать, но меня повело, и я неловко плюхнулся обратно на стул.

Алиса вынула из подсумка ингалятор.

— Рот открой.

— Что это?

— Разогреватель крови. Не бойся.

Не бойся… Пять минут назад я был готов обвинить её в предательстве. Возможно, поторопился, а возможно, нет, если второе, то это не ингалятор, а яд в виде лекарства. Но рот всё-таки открыл. Алиса надавила впрыск, я вдохнул. Минуту ничего не было. Потом поднялся жар, как будто вколол себе полный шприц нанограндов, в глазах потемнело. Однако эффект был кратковременный, секунда — и всё прошло. Но я почувствовал облегчение. Голова не раскалывалась, ноющая боль в ноге прошла, рана стянулась.

— Это обезболивающее? — спросил я.

— Оживитель. Физраствор на основе нанограндов. Используется при ранениях и сильной физической усталости. Как себя чувствуешь?

Я потянулся к ингалятору.

— Можно ещё пару впрысков?

— Достаточно.

Алиса убрала лекарство в подсумок. Осмотрела мою ногу, рану на затылке, разбитый нос. Пока осматривала, спросила:

— Решил, что это я тебя подставила?

— С чего ты взяла?

— Я бы именно так и решила. А ты не глупей меня, во всяком случае, очень на это надеюсь. Сопоставил плюс с минусом и привёл уравнение к общему знаменателю, и на вершине всех ответов — я.

— Но ты ведь не делала этого?

— Конечно, не делала! — Алиса игриво ударила меня по щеке, и это был первый удар за последние два месяца, который принёс мне удовольствие.

— Не хочу отвлекать вас от столь милой беседы, — повернулся в нашу сторону Мёрзлый, — но есть дела поважнее. Алиса, прочисти мозги нашему знакомому.

Сиваш сидел прислонённый к стене, руки и ноги замотаны скотчем. Глаза бездумно скользили из одного угла землянки в другой, видимо, хорошо ему встряхнули кумпол, когда брали.

Девчонка снова достала ингалятор, зажала Сивашу нос, и когда тот попытался вдохнуть, впрыснула ему порцию оживителя. Внешник затряс башкой, в глазах появилось осмысление. Увидев Мёрзлого, дёрнулся и побледнел.

— Вячеслав Андреич, вы…

— А ты кого хотел увидеть? Олово?

Сиваш глубоко вздохнул, окончательно приходя в себя.

— О чём вы, Вячеслав Андреич? Какое олово? Что я тут вообще делаю? Где я? — столкнулся со мной взглядом и побагровел. — Если вам этот что-то наплёл — не верьте. Он лжец! Я следил за ним. Какого хера, думаю, с утра, при полном параде… А свалка, сами знаете, не лучшее место. Защита дырявая, только патрули да контрольные точки. Давно пора создать сплошную линию обороны. Сколько раз я в Контору сообщал! А этот… этот… Надо ещё проверить, с кем он тут встречался.

— Со мной, — улыбнулся Мёрзлый. — Это я ему тут встречу назначил.

— Вы? Ну, если…

Мёрзлый положил руку на плечо Сивашу.

— То, что не сдаёшься сразу, хвалю. Молодец. Уважаю людей, которые держаться своей стороны. Но всему есть предел. Я дал тебе возможность выговориться, ты выговорился, теперь давай по существу проблемы. Итак, ответь мне, Сиваш: с какой целью пытался захватить Дона, каким образом и кому, намеревался его передать?

Снова повеяло холодом. Если бы Мёрзлый в этот момент обратился ко мне с вопросом — с любым вопросом, даже о том, кто убил Кеннеди — я бы выложил всё без утайки. Сиваш оказался крепче нервами.

— О чём вы, Вячеслав Андреич?

— Неправильный ответ.

Холод стал сильнее. Губы внешника посинели. Ресницы, щетина, волосы на голове покрылись инеем, глаза застекленели. Это продолжалось секунд пятнадцать. Сиваш захрипел:

— Не я… Не я…

Ледяные полосы побежали по стене, перекинулись на потолок. Раздался треск, сухой, как будто льдина преломилась. Мне стало страшно. Дико страшно. Зубы застучали одновременно и от холода, и от страха. Вот она особенность проводника наяву. Не представлял, что человек способен на подобное. Я нащупал что-то под рукой, сжал, словно это могло помочь, и замер.

— Ты должен ответит, Сиваш, — сквозь нестерпимый холод прорвался голос Мёрзлого. — Я жду ответа.

Внешник заморгал:

— Да, да… скажу, скажу…

Резко потеплело. Там, где только что тянулись ледяные полосы, засеребрилась вода. Несколько капель упали мне на колено, расплылись по брюкам кляксами.

— Дон, — шепнула Алиса, — отпусти меня. Пожалуйста.

Только сейчас я осознал, что сжимаю её запястье. На нежной коже наверняка останутся отпечатки моих пальцев. Вот что делает страх. И уж если я так испугался, то что должна чувствовать эта девчонка?

Однако Алиса была спокойна: то ли выдержка сильнее, то ли уже видела подобное и привыкла. Я отпустил её руку и пробурчал:

— Извини.

Она не стала ничего говорить, просто приложила ладошку к моей спине, и по телу сразу разлилось тепло.

Мёрзлый поднялся, скрестил руки на груди и, в упор глядя на внешника, сказал:

— Говори.

Сиваш мотнул головой на меня.

— Этот… Ты же знаешь кто он, да? Конечно, знаешь, ты же такой же… Олово велел найти его и переправить на Василисину дачу. Там у примаса есть кто-то. Кто не спрашивай, и как оттуда его в пустошь переправлять будут, тоже не спрашивай. Хоть до костей заморозь, а меня в подробности не посвящают. Моё дело взять, посадить на поезд, а дальше пусть сами решают.

— На поезд как сажаешь?

— Ну ты даёшь, начальник безопасности, — осклабился Сиваш. — К любой бригаде подойди, они за пол штуки куда угодно посылку отправят. Это же люди, одну крапивницу жрать никто не хочет. Накачиваю клиента самогоном, дальше тендер, сверху уголь, а то и так. На выходе всё равно не проверяют. Отправляю сообщение в общий чат, типа, посылка ушла. Мне ответ, где будут ждать. Отсылаю машинисту данные в личку, он в месте назначения притормаживает, передаёт встречающим. Вот и весь расклад.

— Понятно. На Олово давно работаешь?

— Не помню. Помог он мне сильно однажды, когда здесь ещё обитал, я обещал доброту его не забывать. Ну и лет десять назад он мне о том обещании напомнил.

— Что делал для него?

— Что делал… Информация. Что ещё ему нужно? Расписание поездов, характеристики, новости. Людишек переправлял, — он кашлянул. — Детей. Девочек. Не мне тебе рассказывать про Олово, Мёрзлый.

— Платил чем?

— Нанограндами. Чем же ещё? За человека триста, за информацию двадцать, тридцать, сорок, в зависимости от ценности. Но платил не каждый раз, а когда сумма приличная набегала. Не обманывал. Олово никогда не обманывает. Для него это важно — сдержать слово, — Сиваш покосился на меня. — Он сказал, что приберёт этого проводника под себя, и он обязательно приберёт. Бойся, Дон, бойся.

Я повёл плечами.

— А может примасу бояться стоит?

— Как же! Судя по тому, как тебя мусорщики взяли, Олову достаточно пальчиками щёлкнуть.

— Ну, один палец мы ему сломали, придёт время, и остальные сломаем.

— Когда ломать станешь, меня вспомни. И про яйки свои не забудь. Динь-динь! Недолго им болтаться осталось.

— О чём это он? — скосилась Алиса.

— Не заморачивайся.

— Олово своим миссионерам яйца отрезает, — захохотал Сиваш. — Не знала? Ему тоже скоро отрежет. Дон Кастрато! Петь будет — заслушаетесь.

Алиса шагнула вперёд.

— А как на твой счёт, Сиваш? Сам-то петь любишь?

Я не успел заметить, как в её руке появился нож, тонкий и длинный, словно хирургический скальпель, и, похоже, она знала, как им пользоваться. Алиса перевернула его в пальцах, сменила хват и нацелила острие на промежность Сиваша.

По выражению её лица я не усомнился, что она применит нож по назначению. Сиваш тоже в это поверил. Смеяться ему расхотелось, он склонил голову, чтобы не смотреть Алисе в глаза, и спросил:

— Вячеслав Андреич, куда меня, в яму?

— А ты на что рассчитывал?

— Не надо, прошу вас. Я отработаю. Я все схемы знаю. На меня прихожане дважды выходили, им тоже информация нужна. Я сказал, что подумаю, но… Вячеслав Андреич, у них ещё кто-то есть, и я выясню кто. Я всё для вас сделаю.

— Разберёмся. — Мёрзлый повысил голос. — Гном, Твист, забирайте клиента. Давайте его в нашу допросную, там посмотрим.

Штурмовики волоком утащили внешника. Мне тоже настало время уходить. Особое сотрудничество закончилось, и пусть оно сложилось не так, как предполагалось, но оплата, надеюсь, на счёт поступит. Не зря же я по голове получил. Хотя вся история вышла малоприятной. Если когда-нибудь она всплывёт наружу, мои коллеги-охранники оборжутся. Уходил героем, вернулся побитой собакой.

Я собрал экипировку, взял плащ под мышку.

— Ты куда направился? — спросил Мёрзлый.

— Ну как же, пора, так сказать, на сотрудничество. Надо перед Галиной Игнатьевной извиниться, я при расставании немножко неправ был. Цветочков наберу по дороге, может, не уволит.

— Про Игнатьевну забудь. Охрана — это временное. С сегодняшнего дня переходишь в штат свободных агентов. Алиса, оформишь.

— Да, босс.

— А вечером у нас особое задание.

— Какое?

— Пообщаться надо с принимающей стороной, — Мёрзлый усмехнулся. — Ты же не думаешь, что я упущу шанс увидеться с Оловом?

Конечно, не упустит, только вот почему-то все стремятся увидеться с ним за мой счёт. При таком подходе меня надолго не хватит.

На выходе я толкнул Алису локтем в бок и тихо спросил:

— Что значит свободный агент?

— Человек, не имеющий стандартного сотрудничества. Шлак.

— Можно подумать, до сегодняшнего дня я был кем-то другим.

— По отношению ко мне ты всегда будешь шлаком, не переживай.

— Спасибо тебе на добром слове, госпожа.

— Обращайся.

Глава 18

Судьба в виде бомжеватого мусорщика затащила меня в самую глубину свалки. Между грудами добра из ржавых паровозов, вагонов, земли, строительного мусора и прочего хлама пролегали зигзагообразные тропы. Местное население с подозрением поглядывало на нас с высоты этих груд, а при встрече шарахалось в боковые проходы и норы. Они не боялись, просто стереглись. У каждого за поясом торчал топорик или нож, и каждый походил на сбежавшего из психушки маньяка. С такими рожами бояться кого-либо глупо.

Я на всякий случай снял автомат с предохранителя, но Алиса покачала головой:

— Не надо.

— Не надо, потому что не нападут или не надо, потому что не поможет?

— Они не опасны.

— Уверена? Ты посмотри на них, это стопроцентное попадание в яму. Дряхлый о них знает?

— Кстати, молодец, что напомнил, — не оборачиваясь, заговорил Мёрзлый. — Надо бы тебе с Дряхлым повидаться.

— Не горю желанием. Наша последняя встреча мне не очень понравилась.

— Остришь? Значит, освоился. Это радует. Но ты должен запомнить, Дон: любая моя просьба — это не просьба, а приказ, и оспаривать его не надо. Помнишь два главных армейских правила? Здесь они тоже работают.

Алиса повернула ко мне своё милое личико и поджала губки: вот так.

На выходе со свалки стоял броневик. Алиса села за руль, мы с Мёрзлым — или как мне теперь его величать, Вячеслав Андреич? — в кузов. Я предполагал, что обратно поедем той же дорогой, какой я сюда прибыл: сначала к Радию, возле депо свернём на Петлюровку и уже оттуда к Центру безопасности. Но Мёрзлый коротко бросил: Фитюшин — и Алиса рванула напрямую вдоль свалки. Дороги как таковой здесь не было; открытая местность с редким кустарником легко просматривалась до самого горизонта, и везде лежал однообразно-пустынный пейзаж. В кузове серьёзно потряхивало, Мёрзлый даже вынужден был хлопнуть по крыше, после чего Алиса чуток снизила скорость. Гонять она любила, это хорошо было заметно по манере вождения: агрессивная, как пантера, и безбашенная, как пьяный комбайнёр во время уборочной. Одной рукой я вцепился в борт, другой в лавочку, но и это не гарантировало, что на очередной кочке меня не выбросит из броневика.

— Алиса! — уже явно сердясь, крикнул Мёрзлый. — За руль больше не сядешь.

Это обещание подействовало лучше, чем хлопки по кабине. Алиса с неохотой ослабила давление на педаль газа, и мы поехали с нормальной скоростью. Мёрзлый минуту сидел молча, потом вдруг сказал:

— На счёт мусорщиков Сиваш прав. Они подошли, ты даже не заметил. А должен был. И подготовка не ахти. На полигон тебя отправлю, потренируешься.

— Так на полигон или к Дряхлому? — хмыкнул я.

— И туда, и туда. И прекращай юродствовать. Всё слишком серьёзно, чтобы строить из себя клоуна. Ты же не хочешь рассердить меня?

Нет, этого я не хотел. Сердить Мёрзлого — ха! Лучше сразу в яму. Добровольно. Сегодняшнее представление меня впечатлило, хватит надолго.

— Как скажешь, командир. Извини, не хотел тебя расстраивать, характер просто дрянь. И уж если быть реально серьёзным… Можешь объяснить систему защиты Загона? До сегодняшнего дня мне казалось, что терриконы окружают всю территорию и, признаться, вид свалки меня не вдохновил. Это же настоящая дыра в обороне. Дырища, я бы сказал. Заходи, кто хочет, бери, что надо, и получается, что шанс встретить тварь на территории Загона не равен нулю.

— Всё не так плохо, Дон, всё не так плохо. Терриконы лишь часть обороны, окружить ими весь Загон мы не можем, да это и не нужно. Никто, кроме Османской конгломерации, не обладает силой, способной нанести по нам серьёзный удар, но с ними у нас взаимовыгодное сотрудничество. Мы поставляем им уголь — ресурс, необходимый для получения энергии.

— Что мешает османам захватить шахты? Какая у их армия? И тогда к чёрту любое сотрудничество.

— Логично. Но один только уголь погоды не делает. Слышал о Битумных озёрах? Если посмотреть на карту, то увидишь, что Загон находится на границе пустоши. Она простирается на запад до Прихожей и дальше. Небольшая часть, как язык, тянется к Кедровым горам, отделяя от нас конгломерацию, остальное на юге. Сплошное море гравия, пыли и ветра. Воды нет. Ближайший источник находится примерно в семистах километрах от нас.

— Золотая зона?

— Верно. Битумные озёра располагаются чуть ближе, около пятисот километров. Это такое…

— …вязкое болото на три сотни километров, перейти которое можно лишь в трёх местах, контролируемых нашими бойцами, — вспомнил я рассказа Гоголя. — Извини, что перебил, я слышал об этой территории. Битум перерабатывают в жидкое топливо, что-то вроде нефти или бензина, возможно, мазут, машинное масло, и поставляют конгломерации. Если османы ударят по Загону, то лишаться этих поставок, что для их экономики смерти подобно. Но это не объясняет провалов в обороне Загона. Кроме конгломерации есть Прихожая и Водораздел, а так же толпы мутантов, которым на любой битум насрать, причём в буквальном смысле этого слова. Они понятия не имеют, что такое битум и экономика в целом. Их не интересуют поставки, им нужна трепещущая плоть. Мясо.

Мёрзлый кивнул.

— С мутантами ты точно подметил. Но у них есть серьёзный минус, они не переносят жару. Они держаться возле крапивницы, возле водоёмов, а в пустошь не лезут. Ты уже почувствовал, что под дозой постоянно хочется пить. Наногранды вытягивают воду из организма, и её необходимо восполнять, иначе банально умрёшь от обезвоживания. В пустоши нет ни воды, ни крапивницы, поэтому мутанты несут угрозу только со стороны Развала. С востока нас прикрывает река. Напротив Загона она полноводна. Мы установили вдоль берега наблюдательные пункты и пустили патрули. Этого хватает. Дальше река утекает в пустошь и растворяется, но там такая жара, что никакие мутанты не пройдут.

Мёрзлый провёл рукой от свалки в южную сторону.

— А вот здесь сложнее. Температура ещё не настолько высокая, а ночи и вовсе прохладные, и если иметь запас воды, то обойти терриконы вполне возможно. Небольшие группы по пять-десять человек иногда устраивают набеги. Укол булавочный, но неприятно. Поэтому пришлось разработать систему внешних постов. Отправляем туда людей с семьями, даём льготы, обеспечиваем продовольствием, боеприпасами, а они несут караульную службу. Пока этого достаточно. Прихожане с нами как бы не воюют, нанимают рейдеров, но обеспечить наёмников запасами воды, позволяющих обойти или разгромить нашу защитную систему, не могут. Поэтому им необходим контроль над Полынником. Он — ключ к западной границе.

— Слышал об этом месте.

— Небольшой заброшенный город вроде Развала. Там находится водный источник, единственный между нами и Прихожей, и если прихожане возьмут Полынник, у них появится плацдарм для дальнейшего наступления на Загон. Вот тогда будет жарко во всех смыслах.

Жарко во всех смыслах… Получается, утреннее сообщение о наборе добровольцев, так или иначе связано с Полынником, происходит очередное обострение, куда обе стороны срочно стягивают резервы. И крёстный мой тоже там.

— Гук в Полыннике, да?

— Для своего статуса, Дон, ты задаёшь слишком много острых вопросов.

— Ты же сам говорил, что мы союзники. Причём здесь статус? Я хочу разобраться в ситуации, помочь по мере сил. Без подсказок ясно, что ты держишь меня за младшего партнёра, но определяющее слово здесь всё-таки «партнёр», а не наёмный сотрудник.

Мёрзлый кивнул:

— Умный ты. Молодец. Какой университет заканчивал?

— Лингвистический.

— Какими языками владеешь?

— Английский, немецкий. На итальянском и французском говорю с акцентом.

— Это нам тоже пригодится, союзник, — он снова кивнул. — Да, ты прав, Гук там. Я отправил в Полынник сотню людей, и отправлю ещё. Мы не можем потерять этот город. А Гук сам был не против, я лишь предложил ему. Людьми с таким опытом как у него не разбрасываются, — он закусил губу и проговорил тихо. — Даже если мы больше не друзья.

Мне очень хотелось спросить, ну просто язык чесался, что же произошло между ними в те далёкие годы во время Разворота? Голову даю на отсечение, что свой шрам Мёрзлый заработал благодаря моему крёстному. Вряд ли он самолично сделал это, слишком уж похоже на удар багета, но без долговязого здесь точно не обошлось.

Но боюсь, за такой вопрос мне может прилететь в глаз, а я сегодня и так получил достаточно, и ещё неизвестно, чем день закончится.

Броневик перевалил через рельсы. Они уходили дальше на юг, в пустошь. Параллельно им тянулась дорога. Алиса повернула налево к Загону. В сторону реки уходили овощные поля, о которых говорил Гоголь, вдоль гребней ползали клетчатые с мотыгами. По краю в несколько рядов выстроились свиноводческие фермы, исходящий от них своеобразный запах чувствовался даже на расстоянии.

Минут через двадцать показался угольный разрез, сразу за ним обогатительная фабрика. Десятки грузовых платформ сновали в обе стороны, стучали отбойные молотки. Дальше потянулись вагоны с углём, рельсы раздвоились, расстроились. Навстречу пропыхтел маневровый, издал пронзительный гудок.

Возле одноэтажного кирпичного строения Алиса надавила тормоз. Мы выбрались из броневика и направились к крыльцу. Я подумал было остаться, но Мёрзлый промолчал, значит, надо идти за ним.

Справа от входа висела табличка. Я задержался на мгновенье, читая: «Белостановский угольный комбинат. Администрация». С момента гибели города и переименования его в Развал, прошло уже больше тридцати лет, а табличку до сих пор не поменяли.

Мы прошли через вестибюль. Народ при виде Мёрзлого расступался и спешил уйти по своим делам. Секретарша в приёмной управляющего вытаращила глаза и что-то залопотала. Алиса скользнула по ней безразличным взглядом, и она замолчала.

Входя в кабинет, Мёрзлый поднёс руку к виску:

— Приветствую железнодорожных дел начальника. Как дела? Чем дышишь?

За столом сидел мужчина в белой сорочке, в галстуке, рядом чашка с остывшим чаем. На стене за его спиной висела карта железнодорожных путей. Мужчина приподнялся в кресле и кивнул сдержанно:

— Добрый день, Вячеслав Андреевич. Неожиданно вы.

— Я всегда неожиданно, Фитюшин.

— Так и есть. Чем могу быть полезен?

— У меня вопрос относительно твоего ведомства. Сколько составов ты отправляешь сегодня в конгломерацию?

— Сколько составов? — Фитюшин потянулся к ноутбуку. — Минуту… А зачем вам это, собственно?

— Безопасность Загона.

Мёрзлый произнёс это так, как, наверное, во времена Петра Первого произносили формулу: «слово и дело государево». Только тогда это производило фурор на окружающих, Фитюшин же, как мне показалось, иронично усмехнулся.

— Да, это важно. Тогда конечно, смотрите, — он развернул ноутбук экраном к нам. — Один отходит в шестнадцать ноль-ноль, груз: двадцать три вагона с углём, три цистерны с синтетическим топливом, одна платформа с прессованным битумом.

— В какое время он будет у Василисиной дачи?

— Ну-у-у, при средней скорости… Часа через два я полагаю.

— Понятно. А второй?

— Время отправления семнадцать ноль-ноль, груз: четыре вагона с углём. Это поставки для приграничных мукомолен. Паровоз старенький, серия «ерь»[21], принадлежит не нам, а железнодорожной компании конгломерации. До Василисиной дачи он доползёт в лучшем случае к полуночи. Но я бы на это не особо надеялся.

Пока они изучали расписание поездов, я подошёл к карте. Такой полномасштабной видеть мне до сих пор не доводилось. По центру располагался Загон, от него как путеводные нити разбегались чёрно-белые пунктиры железных дорог. Одна отходила налево к Северному внешнему посту и к Полыннику, а уже от него к Прихожей. Выше на севере был обозначен Водораздел, но дорогу до него не довели.

Вправо и вверх тянулась ещё одна ветка. Подбираясь к Кедровым горам, она резко сворачивала на восток и уже там разделялась на шесть направлений, которые как паутина опутывали огромную территорию конгломерации. Кружками обозначались места: Сарай, Буин-Захра, Поште-Бадам. Кружков было много, названия их ничего не объясняли.

Третья ветка уходила строго на юг. Ближе к краю она пересекала длинную чёрную кляксу, над которой от руки было написано: Битумные озёра. А вот Золотой зоны я не нашёл. То ли места не хватило, то ли не отметили в целях безопасности. Скорее всего, второе. Всё южное направление было вычерчено чересчур схематично и небрежно. Но хотя бы я начал представлять общие размеры и направления мира. Не знаю пока, насколько велика его обжитая часть, однако судя по тем территориям, которые мне пришлось одолеть, тут есть, где заблудиться.

Когда мы вышли из администрации и сели в броневик, я сказал:

— Скрытный.

— Ты про Фитюшина?

— Ага.

— Член совета Конторы, успел отметиться ещё в Комитете спасения. Хороший хозяйственник, поэтому и выдвинули на должность управляющего. Ещё что подметил?

— Он точно не тот человек из Конторы, не проводник.

— Так и есть, не проводник. Проводник — Тавроди. Слышал о нём?

— Грызун что-то говорил, вроде бы он нюхач создал.

— Верно, — кивнул Мёрзлый. — А потом выделил и наногранды. Умнейший человек. Если отбросить эмоции, то он спас всех нас.

— А если не отбрасывать?

Мёрзлый подмигнул мне. Сложное это ощущение видеть, как подмигивает одноглазый человек. Дрожь по коже.

— Чем старше человек становится, тем больше в его голове тараканов. Этот мир ему уже не интересен, не те масштабы. Он хочет новых открытый, глобальных, а для этого необходимы иные размеры. Догадываешься, какие?

Я промолчал, а он продолжил:

— Наногранды — это такая штука, которая позволяет жить долго, если не бесконечно. Лабораторные мыши, на которых тридцать лет назад испытывали свойства нанограндов, живы до сих пор. Они ползают по клетке в кабинете у Дряхлого. Тавроди нужны ресурсы, которые позволят ему продолжить опыты. Однако наш мир слишком скуден. Битум, уголь, железо. Не наберётся и половины таблицы Менделеева. Поэтому ему нужна Земля. Вся. Ну и люди, разумеется. Это главный ресурс. Так уж получилось, что только мы и собаки способны выжить, нанюхавшись пыльцы, и переродиться в тварей. Контора была создана специально для того, чтобы Тавроди мог продолжить опыты по воздействию нанограндов на людей. Он, как и Олово, одержим этим. Оба пытаются выйти на новый уровень, дать миру нового человека. Только Олову для экспериментов вполне достаточно его секты, а Тавроди желает примерить на себя рясу самого господа Бога и осчастливить всё человечество.

Мёрзлый говорил так, словно пытался произвести на меня впечатление. Частично ему это удалось. Рассказ выглядел вполне правдоподобно, особенно с учётом того, что злых гениев в нашей истории всегда было в избытке, не перевелись они и сегодня. Но что-то скребло. Хотелось чего-то более существенного, чем просто слова. Я так и сказал:

— Есть подтверждение версии?

— Это не версия. Тавроди не скрывает своих замыслов, он говорит о них открыто, лишь прикрываясь разговорами о пользе для всего человечества, но проблема в том, что при этом всю Землю придётся превратить в Загон, а людей — в шлак. Считаешь такую систему подходящей? Твоё право. Алиса, останови.

Девчонка резко нажала на тормоз, и я едва не врезался головой в плечо Мёрзлого.

— Не веришь мне, Дон, можешь вернуться к Фитюшину. Скажи, что ты проводник, и через час будешь стоять перед Тавроди. Он слово в слово перескажет тебе эту историю, только в другом ракурсе. Иди. Я тебя не держу. Тебе по-любому придётся кому-то поверить, не мне, так ему.

Я не торопился выходить, и тогда Мёрзлый достал из грудного кармана фотографию. На снимке четверо. Трое стоят: по краям Гук и Мёрзлый, между ними невысокий невзрачный мужчина под шестьдесят, щуплый, с копной седых волос, похожих на шапку одуванчика. Под ним на корточках примас, такой же, каким я видел его несколько дней назад. Все улыбаются. На этой фотографии они друзья, и не скрывают этого.

— Таких фотографий было напечатано четыре. Не знаю как остальные, но я свою сохранил.

— Это и есть Тавроди? — указал я на человека-одуванчика.

— Да, он.

— Я знаю его. Когда меня взяли боевики Широкова, этот человек был в подвале, где держали шлак. Не помню, каким именем он тогда назвался, но выглядел так же, как остальные: в клетчатой рубахе, в брюках, в берцах. Когда нас переправили в Загон, охрана сразу увела его через четвёртый выход… Я думал, он один из нас.

— Он часто бывает на Земле, там у него лаборатория. Что-то ищет. Или кого-то. Ладно, Алиса, рули к Центру.

Добравшись до кабинета, Мёрзлый первым делом достал бутылку бурбона и сделал несколько глотков. Вытер губы и глотнул ещё раз. Алиса села на диван, потом словно что-то вспомнив, подошла к селектору, нажала клавишу и сказала:

— Девочки, принесите кофе, — посмотрела на меня. — Два кофе. И бутербродов.

Да, кофе это то, что мне сейчас нужно. Один только его аромат привёл меня в чувство. Ночью я спал от силы часа три, завтрак пропустил, обед пропустил, поэтому бутерброды тоже пришлись к месту. Мёрзлый отказался, а мы с Алисой запихнули в себя по пять штук. Белый хлеб, сыр, масло, колбаса. Живут же некоторые.

Опустошив половину бутылки, Мёрзлый шумно выдохнул.

— Значит, начинаем операцию «Поезд». Нравится название? Только что придумал. Алиса, ты в колл-центре на связи.

— Как обычно, — фыркнула девчонка.

— Дон, ты опять послужишь приманкой… Алиса, отправь сообщение Твисту: пусть выдвигаются к Василисиной даче. Там рощица неподалёку, Твист её знает. На дачу не соваться, ждать приказа. И Сиваша ко мне.

— Не проще всем на поезд сесть? — спросил я. — Зачем распылятся?

— Не проще. Чтобы всю группу взять, надо отдельную теплушку прицеплять к составу. За поездом наверняка следят, дополнительный вагон вызовет подозрения. Олово не глуп, у него в Загоне не только Сиваш, есть и другие. Если что-то почувствуют, могут дать отбой, и встреча со старым другом не состоится. Ты же не хочешь, Дон, чтобы наша встреча со старым во всех отношения другом не состоялась?

— Век бы его не видел.

— А я вот соскучился, так что действуем по моему сценарию. Плащ и разгрузку оставь здесь, оружие тоже. Тебе это не понадобится. Алиса…

— Да, босс.

— Расскажи ему в подробностях о тех местах, о Василисиной даче, карту покажи. Он должен ориентироваться не хуже тебя.

— Можно подумать, я там часто бываю.

— Да уж почаще его. И шевелись, мне ещё инструктаж паровозной бригаде проводить.

Глава 19

Через полтора часа мы стояли с Сивашом на платформе возле обогатительной фабрики. Я изображал сильно пьяного, держался за плечо внешника и боролся с рвотными позывами. Я не актёр, с системой Станиславского не знаком, но если за нами действительно наблюдают, то этой показухи будет достаточно. Вряд ли они лучше меня разбираются в теории сценического искусства. Когда поезд подъехал и, распуская пары, остановился, Сиваш на руках затащил меня в будку машиниста, там посылку приняли и аккуратно перенесли в тендер. В глазах машиниста и кочегаров застыла беда. Не буду гадать, чего наговорил им Мёрзлый на инструктаже, но если они вдруг окажутся невозвращенцами, не удивлюсь. Впрочем, это их не спасёт, что-то подсказывало, что Мёрзлый при желании достанет их где угодно и сделает всё, что пообещал.

Сам начальник безопасности сидел в тендере на куче угля в полной экипировке, рядом Гном и двое штурмовиков. Вроде бы это моё прикрытие, но я бы предпочёл автомат и пару гранат, вот только Мёрзлый даже нож не позволил взять.

Прозвучал гудок, колёса застучали по стыкам. Набирая скорость, поезд проехал мимо угольного разреза. Вдалеке показалась ТЭЦ, Центр подготовки штурмовых отрядов. У Восточного въезда притормозили, внешник в синей рубахе махнул рукой — езжай — хотя по протоколу должен был проверить визуально и будку, и тендер. Кочегары засучили лопатами, забрасывая уголь в топку, удары колёс на стыках посыпались по возрастающей.

Минут через пятнадцать в тендер заглянул машинист.

— Вячеслав Андреевич, от Сиваша пришло сообщение, передача у водонапорной башни.

— Понял, свободен.

Сидеть на угле было неудобно, какой-нибудь мелкий камешек всё время норовил влезть под задницу и надавить посильнее. Кое-как разворошив мелочь под собой, я достал планшет, хорошо хоть его Мёрзлый позволил оставить, и перечитал последнее сообщение:

Вы переведены в ранг свободного агента. Социальный статус понижен до «клетчатого».

На счету: 4148 статов.

Внимание: при входе в красную зону вы будете поставлены на финансовый учёт. Обязательная трата: девять статов в сутки либо использование бесплатных талонов на питание.

Ну, красная зона мне ещё долго не светит, а рубашку придётся менять. Любая проверка автоматом назначит принудиловку. Вот уж Матрос оборжётся, если увидит меня в клетке.

Я посмотрел на дремлющего Мёрзлого. Почему он не сделает меня штурмовиком? Трудностей не будет, это ведь его ведомство. Или помощником, как Алису? Повысился бы социальный статус, оплата, выросло уважение. Синяя рубашка даёт право на переселение в восьмой жилой блок, где условия жизни на порядок выше. Я же стараюсь, делаю всё, что прикажут, даже сейчас еду на встречу без оружия, совершенно не зная, что ждёт меня там. Но за всё это я получаю понижение статуса до уровня «клетчатый». Спасибо вам, друзья, за доброту и ласку, ведь именно этого я от вас и ждал.

Через час снова заглянул машинист:

— Подъезжаем.

Мёрзлый мгновенно очнулся от дрёмы.

— Готовность номер один! Дон…

— Всегда готов.

— Держи.

Он протянул мне нечто похожее на маленький одноразовый шприц. Сердце взбрыкнуло. Если это то, о чём я подумал…

— Здесь четверть дозы. Силу не демонстрируй, глаза не открывай, они не должны понять, что ты заряжен. Помни: это твоя безопасность на тот случай, если у нас что-то пойдёт не так.

Я закивал:

— Да, да.

Быстро закатал рукав, воткнул иглу в вену. Ну наконец-то… По жилам прокатился огонь, голова обрела ясность. Оружия мне не дали, но теперь я сам оружие.

— Дон, — Мёрзлый схватил меня за руку, — не увлекайся. Наногранды не панацея от опасности, это возможность выжить в критической ситуации. Повторяю: не дай им понять, что ты заряжен. Используй силу только для защиты, нападать не вздумай. Мы не знаем, кто тебя встретит, но скорее всего они тоже будут заряжены, а когда появится примас… Ты с ним не справишься, Дон.

Его слова раздражали.

— Да понял, не дурак. Видел я, как он от пуль уворачивался.

— Рад слышать это, — Мёрзлый протянул пуговицу. — Это датчик, положи в карман. По нему мы будем отслеживать твоё местоположение. Так что не бойся, мы всегда рядом и знаем, где ты находишься.

Поезд загудел, притормаживая. Я перебрался в будку машиниста. В окне проплыло добротное строение паровой мельницы, дальше показалась платформа, сразу за ней водонапорная башня и паровозная колонка. Возле поворотного крана стояли трое. Лица незнакомые, одеты как дикари, у двоих укороченные трёхлинейки, у третьего через плечо патронташ и обрез двустволки в кобуре на поясе. При желании вытаскивать обрез не обязательно, кобура крепилась к поясу не жёстко, достаточно ухватить рукоять и повернуть оружие в любую сторону. Это приспособление не против тварей, оно против людей.

Прислонившись к бортику, я наблюдал за троицей. Они определённо не людоеды. Те, что с трёхлинейками, ведут себя достаточно вяло, значит, не заряжены, третий подрагивает, беспричинно дёргает губами, морщится. Мимические мышцы работают на полную. То ли нервничает, то ли под дозой. Думаю, что под дозой. И даже не пытается скрыть этого, весь на показухе. Пальцы правой руки постоянно играют волну и обжимают отполированную рукоять обреза.

Я прищурился. Это не просто обрез, это лупара — оружие итальянской мафии. Патроны для неё делают с усиленным зарядом пороха, начиняют картечью, резаной проволокой, гвоздями. На расстоянии пятнадцати метров эта штука настолько убойна и накрывает такие площади, что можно завалить сразу несколько человек.

— Эй, мы за посылкой! — крикнул нервный, когда поезд остановился.

— Забирай, — ответил машинист.

Игра в пьяного продолжилась. Пока я спускался, машинист придерживал меня за ворот. Я пару раз попытался сорваться, взматерился, стукнувшись лбом о поручень, а спустившись, и вовсе уселся на плиты платформы.

— Ну вы его и накачали.

— Какого дали, таким и отдаём.

Первым делом меня обыскали, потом отвели руки назад и замотали запястья скотчем. Встречающие знали толк в доставке, видать, я у них не первый. Ну ещё бы, примас абы кому доверять не станет.

Меня подхватили под руки, повели. Облегчать жизнь своим новым спутникам я не намеревался. Ноги переставлял кое-как, путался в них, дышал тяжело и с хрипами, приседал. Давалось это нелегко, ибо сложно притормаживать, когда энергия бьёт ключом, но, кажется, справлялся.

— Хомут, давай передохнём, — выдохнул один из встречающих. — Реально тяжёлый, гадёнышь. На кой хер такой примасу сдался?

— На кой сдался, не твоё собачье дело.

Меня бесцеремонно бросили на землю.

— Шмель, у тя во фляжке чё осталось?

— Чё осталось, то моё.

— Да ладно жопиться, дай глоток. Во рту пересохло.

— Воды попьёшь.

— Вот падла.

Пока мои носильщики переругивались, я осмотрелся из-под прищура. Алиса, учитывая пожелание Мёрзлого, достаточно подробно просветил меня относительно данной территории.

Василисина дача — беспутный посёлок в пустоши, управляемый местной администрацией. Шесть длинных трёхэтажных зданий стояли в два ряда, обратившись одним концом к железнодорожной платформе, а вторым к полю крапивницы. Возник посёлок задолго до Развала в качестве пансионата для железнодорожников и их семей. Обычно такие учреждения принято располагать в курортных зонах и живописных местах, чтоб радовать взгляд отдыхающих. Здесь ничего похожего не наблюдалось. Из всех достопримечательностей — недействующий фонтан в центре. Окна на первых этажах, как и везде, заложены кирпичом, в уличной пыли колупаются куры. Команда оборвышей от шести до десяти гоняли мяч, несколько взрослых с воодушевлением следили за игрой, подбадривая отпрысков криками.

Над дверями висели вывески с названиями заведений, в основном гостиницы и магазинчики. В конце улицы трепыхалось полотнище с крупными буквами: ТЕАТР. Всё сильно напоминало Петлюровку, да и контингент, похоже, не лучше. Основная часть населения дикие старатели, сборщики крапивницы и многочисленные сотрудники сферы услуг. Первое здание справа — администрация посёлка. Прямо на стене синей краской было выведено: «Все вопросы решает Василиса!», а ниже специально для дебилов намалёвано пояснение: «И больше никто!!!». На ступеньках в обнимку с дробовиком сидел часовой, у его ног вылизывалась кошка. Тут же с торца гудела трансформаторная будка, распределяя электричество по посёлку. И никаких тебе защитных сооружений, хотя до поля крапивницы, а значит, и до тварей, было не больше километра.

— Всё, хорош прохлаждаться! — рыкнул нервный. — Тащите дальше.

— Сам бы потаскал его, Вагул, — с обидой проговорил Хомут. — Он за восемьдесят кило весит.

— И что предлагаешь, бросить? С нас примас, — он перешёл на шёпот, — кожу снимет и плащи пошьёт. Хочешь плащом стать, Хомут? Я не хочу.

Пыхтя и ругаясь, дикари потащили меня дальше. Возле фонтана кто-то крикнул:

— Вагул, где загонщика подцепил?

— Твоё какое дело? Самый любопытный? Без носа остаться хочешь?

— Чё ты кусаешься? Просто так спросил.

— Просто так иди у жены спрашивай.

У крайнего здания, как раз напротив театра, остановились. На фасаде два входа, вывеска над первым сообщала, что сие есть лучший кабак по эту сторону пустоши, и называется он: «Дикий кактус». Как ни удивительно, но за околицей я приметил два больших кактуса. Оба походили на канделябры высотой метров десять. Не помню, как называется этот вид, но смотрелись они весьма экзотично.

Когда меня затащили внутрь, по пищеводу прокатилась волна. Желудок вывернуло и потянуло наружу. Похоже, переиграл, вживаясь в роль пьяного, и вот вам результат. Но рвотный позыв длился недолго, мгновенное ощущение — и закончилось.

Я оказался в длинном зале. Заведение не было заполнено и на половину. Это не Петлюровка с постоянным потоком посетителей. За дальним столом шла игра в карты, у стойки сидели двое, глядя задумчивыми взглядами на пустые пивные кружки. Женщина-бармен протирала стопки, зевала, отсутствие клиентов её не напрягало.

Меня усадили за стол в центре, прислонив спиной к стене. Пахло крапивницей, вернее, кашей из неё — вечный запах блоковых столовок. Хомут и Шмель и встали у дверей, Вагул прошёл к стойке. Любители пива встрепенулись и посмотрели в мою сторону. Одного я узнал. Осип, боец из группы прикрытия Андреса. Он сразу направился к подсобке.

Ну, вот и всё, сейчас появится примас. Вряд ли он поручил провести встречу Андресу или Готфриду, нет, он хочет сделать это лично, иначе не гонялся бы за мной по всем Территориям. Да и желудок мой среагировал именно на него. Давно не виделись, вот и почувствовал.

Я расслабил плечи. Штурмовики сейчас окружают здание. Мы не были уверены в том, где состоится встреча. Лучше всего в пустоши: открытая местность, максимальная возможность для маневра. Как бы быстро и неутомимо миссионеры не бегали, но от броневиков не уйдёшь. Но и в посёлке тоже сойдёт. При любом раскладе примасу не уйти, разве что прилетит воздушный шар. Но и на этот случай у Мёрзлого есть достойный ответ — зенитка.

Мне показалось, что сквозь стены я слышу шум двигателя платформы со спаренной установкой, он у неё протяжный и злой, как у беременного верблюда…

Из подсобки вышел примас, и в зале сразу возникло напряжение. Казалось, тронь воздух пальцем, и он защёлкает. Картёжники перестали проговаривать ставки, барменша выдохнула и отодвинулась подальше от стойки.

Следом за примасом появилась Урса. Рожа довольная, на груди деревянный крест, значит, официально руководит миссионерами в этой операции она.

— Здравствуй, сын мой, да прибудет с тобой сила Великого Невидимого, — мягко проговорил примас, усаживаясь напротив меня. — Не притворяйся, ты вовсе не пьян. Эти дураки не способны отличить пьяного от трезвого, ибо живут по лживым законам, но меня ты не обманешь.

Он положил на стол нож.

— Мы должны завершить то, что намеревались. Без обряда инициации ты не сможешь исполнить свою миссию и подняться на Вершину.

Я вздрогнул. Мать вашу… Значит, слова Сиваша о том, что примас собрался кастрировать меня, не были бахвальством. Олово действительно намерен сделать это.

— Понимаю, ты боишься. Это очень не просто отказаться от мужской сущности, от возможности владеть женщиной, доставлять ей удовольствие и видеть потом продолжение себя в своих детях. Но ты должен понимать, что не являешься обычным мужчиной. Ты не обычный. Ты прошёл послушание и заслужил право стать миссионером, а Великий Невидимый настаивает: что заслужил, то и получи. Вот ты и получишь по заслугам своим!

Я всё ещё пытался работать под актёра, сидел с прикрытыми глазами и чувствовал, как по лицу ручьями стекает пот. Мозг лихорадочно искал выход. Что делать? Руки замотаны за спиной скотчем. Максимум, на что я способен, рвануть что есть силы к дверям и выскочить на улицу. Двое дикарей у входа не проблема, справлюсь. Но вот Вагул у стойки может натворить дел. Реакция у него ускоренная, рука всё время возле рукояти. Ганфайтер херов! Один выстрел… Боюсь, я даже до дверей добежать не успею. Впрочем, стрелять он не станет, я нужен примасу живым, другое дело, что сам примас легко остановит меня. Он быстрее. Значит, что? Ждать. Мёрзлый говорил, что бояться нечего. Штурмовики уже здесь, они видят сигнал с датчика, знают, где я нахожусь и… И?

— Сейчас ты думаешь, что штурмовики Мёрзлого окружают здание.

Я открыл глаза. Примас смотрел на меня в упор и улыбался. Он всё знал. С самого начала он просчитал ситуацию и переиграл Мёрзлого. Сиваш не главный его доносчик в Загоне, есть другие. Кто? Фитюшин? У того было и время, и возможность сообщить Олову, что Мёрзлый интересовался отправкой составов в конгломерацию, а дальше не сложно сопоставить факты и понять, зачем начальнику безопасности такая информация.

Но если это так, зачем примас явился на встречу?

Он что-то приготовил. Какую-то каверзу. В рукаве у него настолько мощный козырь, что он не сомневается, что сможет выбраться отсюда вместе со мной.

Что ты задумал, сволочь?

— Мёрзлый предсказуем, — проговорил примас. — Он дал тебе дозу, пригнал штурмовиков. Решил, что это поможет взять меня. Меня! О, Великий Невидимый, благодарю тебя за то, что своим разумом ты ослепляешь моих врагов, и они не видят очевидного, — примас перекрестился. — Мёрзлый привык полагаться на силу там, где нужна изворотливость. Ему не надо было пытаться поймать меня, и уж тем более нельзя было использовать тебя. Ты слишком ценен. Он объяснил тебе, кто такие проводники?

Я кивнул.

— Мёрзлый любит рисковать. Всегда любил. Это его и губит. Он как одержимый бросается вперёд, забывая про тыл. А это именно то место, которое нужно беречь больше остальных. Где его тыл, Дон, как ты считаешь?

Плевать, где у Мёрзлого тыл, сейчас меня больше беспокоили мои передовые позиции. Нож лежал на столе, пальцы примаса любовно поглаживали рукоять. Примас человек слова, сказал, отрежет, значит, отрежет. Как же это не правильно!

Я заёрзал. Что для меня лучше: умереть при попытке к бегству или превратиться в выхолощенного поросёнка? Какой богатый выбор.

— Его тыл — здесь, — не дождавшись ответа, сказал примас, и щёлкнул пальцами. — Приведите.

Двое миссионеров вывели из подсобки человека. Сверху до пояса натянут мешок, но даже он не скрыл точёную женскую фигуру. В голову бросилась кровь. Показалось мне это или нет, но… Данара? Господи! Пусть я не видел лица, но линии тела, рост один в один. И осанка. Это точно она!

Пленницу подвели к столу и усадили на стул. Она молчала, только ткань на уровне рта втягивалась и выпирала при дыхании, а меня продолжало колотить. Данара… Данара… Какое отношение имеет она к Мёрзлому?

Примас кивнул, и Урса сорвала с пленницы мешок.

Я вздрогнул: Алиса?!

Девчонка выглядела абсолютно спокойной, лицо холодное, слово вырезано изо льда. На правой скуле царапина и синяки от пальцев на шее. Руки замотаны скотчем, на костяшках ссадины. Она сопротивлялась, и сопротивлялась умело, у одного сопровождающего разбиты губы и нос, у другого заплыл глаз. Когда сняли мешок, Алиса сделала несколько глубоких вдохов, восстанавливая дыхание, и опустила глаза.

Я думал, она что-нибудь скажет, выругается, заплачет, но ни одна эмоция не скользнула по её лицу. Ну и выдержка. Мужики обзавидуются.

— Как ты тут… — вырвалось у меня.

Сейчас она должна сидеть за компьютером в колл-центре, но ни как не в этой пропахшей крапивницей клоаке между мной и Оловом. Да ещё скалящаяся рожа Урсы над нами. Чему эта глупая приорша радуется? Стоит мне рассказать примасу, чем они с послушником занимались, вместо того, чтобы искать меня, ей всяко станет не до смеха.

— Знакомься, Дон, это…

— Знаю. Алиса, помощница Мёрзлого. Думаешь, если взял её в заложники, Мёрзлый тебя выпустит? Шкуру старого енота тебе на воротник, а не пропуск в миссию.

— Ошибаешься, Дон, уже выпустил. Он не окружает здание, как ты думал, он даже не вошёл в посёлок, а сидит со своими штурмовиками на рельсах и ждёт, когда я позволю ему войти. А всё потому, что Алиса не просто помощница, она его дочь.

Пару секунд я переваривал информацию. Дочь. Ну, теперь понятно. Вот откуда исходит её холодность. Одна кровь. Оттуда же и должность помощницы с обеспечением по второму разряду, хотя упрекать Мёрзлого в использовании служебного положения наивно и глупо. Не тот случай. Алиса могла лежать под пальмой в Золотой зоне, пить коктейли и заниматься прочей ерундой, каковой занимается золотая молодёжь, а вместо этого наравне с нами скачет по пустоши, а сейчас и вовсе попала в ситуацию, которую ни один отец своему ребёнку не пожелает.

— Алиса…

Девчонка подняла голову.

— Дон, я не обязана отчитываться перед тобой, а уж тем более докладывать, кто мой отец.

— Я не об этом. Ты молодец, умная девочка, красивая. Скажи только, как тебя со всеми этими качествами сюда занесло?

Алиса перевела взгляд на примаса.

— Очень просто. Мой дорогой дядя Олово имеет большое количество последователей не только в Загоне, но и непосредственно в Центре безопасности. Прискорбно признаваться в собственной слепоте, но Штык оказался подлецом и предателем. Вот уж от кого не ожидала. Вызвал меня к угольному разрезу, наплёл, что отец велел проследить за Фитюшиным, а там эти двое, — Алиса лёгким кивком указала на сопровождение. — Связали, погрузили в платформу и привезли сюда. Хорошо, что не надругались по дороге.

— Видимо, нечем, — сыронизировал я.

— Тебя то же самое ждёт, — пообещала Урса.

— А твоего послушника?

— Прекращайте, — остановил нашу перебранку примас. — Тебя, девочка, никто не посмеет тронуть. То, что поцарапали немного, сама виновата, не надо было сопротивляться.

— Жаль, что я револьвер свой в колл-центре оставила, а то бы всех троих пристрелила, — без тени сарказма произнесла Алиса. — Ну ничего, у меня ещё будет время.

У неё, возможно, и будет, а вот моё подходило к концу. Вокруг стола собралось человек двадцать. На меня смотрели как на загнанного кабанчика. Примас кивнул, меня сграбастали и вытащили на середину зала. Двое держали под руки, ещё двое ухватили за лодыжки и силой развели ноги на ширину плеч. Держали крепко, не вырваться. Примас встал напротив, миссионеры выстроились полукругом за его спиной и загудели: у-у-у-у-у.

Несколько дикарей в качестве зрителей встали у стойки, наблюдая за тем, что должно произойти. Зрелище обещало быть запоминающимся. Вагул опёрся о стойку локтями и щерился прореженными зубами.

Примас поднял ладони перед собой и, покачиваясь на пятках, скороговоркой прочитал молитву:

— Сущий Свет во едино, да будет с нами. Сущий Бог во едино, да будет с нами. Имя Богу нашему — Великий Невидимый, да будет оно в нас. Узрим Сущность его, ибо она в нём.

Гудение усилилось. Миссионеры тоже начали раскачиваться, впадая в религиозный транс.

— Тот, кто встал передо мной, тот заслужил право узреть Правду. Да будет он чист помыслами своими. Тот, кто встал предо мной, тот заслужил возможность избавиться от скверны. Да будет он чист телом своим. Очистим же плоть грешную от грязи и позволим силе подняться над слабостью.

Гудение стихло. Примас воздел руки с ножом над головой.

— Дон, готов ли ты прикоснуться к Правде Великого Невидимого?

Я задёргался, рубашка насквозь пропиталась потом. Не знаю, что сейчас больше мною владело: страх или ненависть, наверное, страх, но и ненависти было в избытке.

— К чему? К правде? К какой правде? Ты безумный старик, по тебе яма плачет!

— Дон, согласен ли ты очиститься от скверны?

— Не согласен! Пошёл ты нахер вместе со своей шоблой к своему невидимому мутанту. Ненавижу вашу веру и вас вместе с ней!

— Мы принимаем твоё согласие. Великий Невидимый принимает твоё согласие. Да случится очищение, да станешь ты одним из нас.

Я повернулся к Алисе. Она сидела, опустив голову, и не смотрела в мою сторону, а я как будто ждал от неё чего-то. Но чего? Чем может помочь мне такая же пленница как я сам? У неё точно так же связаны руки и в отличие от меня даже нет нанограндов в крови. Да и вообще, это я должен её спасать.

Урса, ухмыляясь, приспустила с меня брюки, примас поднёс нож к мошонке.

— Одну минуту, старик! — выкрикнул я в бессильной надежде. — Одну минуту. Позволь.

— Это тебя не спасёт.

— Может быть. Но хотя бы отсрочит.

Где-то в глубине души витала надежда, что Мёрзлый всё же придёт на помощь, хотя здравый смысл утверждал, что Алиса ему дороже. Дочь одна, а проводника можно найти где-нибудь в другом месте, рисковать ради меня он не станет. Так что… Я закрыл глаза и сосредоточился. Если из этой передряги не вырваться, тогда нужно успокоиться и принять неизбежное. Меня оскопят, а не убьют. Раны зарубцуются, память останется. Я отомщу всем им и каждому в отдельности.

Я расправил плечи, втянул в себя воздух через нос… И увидел мир глазами Вагула. Он всё так же опирался локтями о стойку, отпуская в мой адрес едкие замечания. Происходящее ему нравилось, он ждал, когда нож рассечёт мою плоть. Боль, кровь — всё это доставляло ему удовольствие. Он и сам не против поступать таким образом, и уже поступал. Соседского мальчонку он поймал недалеко от оврага, затащил под откос и медленно резал, наслаждаясь его криками, а потом, пока он ещё был жив, надругался. Останки оттащил к полю крапивницы и издалека наблюдал, как твари жрут их.

Откуда я это знаю? Я как будто получал воспоминания из собственной памяти, а Вагул… как в шутере от первого лица. Я видел перед собой общую картину: себя с закрытыми глазами, примаса с ножом, Урсу, миссионеров. Повинуясь наитию, приказал Вагулу поднять руки, развести их в стороны. Погасил выскочившую из подсознания мысль, дескать, кто поднял мои руки? А дальше пошло как в любимой стрелялке. Я вытянул обрез и выстрелил дуплетом. Отдача отбросила руку, разбила локоть о край стойки, но боли не было, потому что это была не моя рука. Не обращая внимания на вопль дикаря, перезарядил оружие и снова выстрелил.

Расстояние небольшое, несколько метров, заряд картечи пробил широкую брешь в рядах миссионеров. По полу заелозили рваные тела и среди них Урса. Досталось наконец-то суке! Я преломил стволы, потянул из гнёзд новые патроны. Успел заметить, как к бару бросился примас, и в то же мгновенье Вагул захрипел, уронил обрез и зажал располосованное горло. Но это я увидел уже от дверей глазами Хомяка. Не раздумывая, заставил его поднять к плечу трёхлинейку, прицелиться в старика. Выстрел! Пуля прошла по касательной, ударилась о стойку и срикошетила в полку с бутылками. Зазвенело стекло, осколки посыпались под ноги барменши. Та завизжала, присела, а я передёрнул затвор, но сделать второй выстрел не успел. Нож примаса вспорол Хомяку брюхо.

Игра продолжалась, и она мне нравилась. Я переместился к Осипу, заставил его отпустить меня, а потом разрезать скотч на запястьях. То же самое проделал с Алисой. Девчонка переводила взгляд с меня на миссионера и не понимала, что происходит. Но теряться не стала и побежала к выходу. А я развернул Осипа к примасу, выхватил из кобуры пистолет и открыл огонь. Выстрел, второй, третий. Примас скакал по кабаку молоденьким козлёнком. Осип выпустил в него всю обойму, но ни разу не попал.

Увёртливый старик. Сменив обойму и продолжая выцеливать Олово, я попытался пройти к выходу. Однако одновременно удерживать под контролем чужое сознание и владеть собственным телом оказалось невозможно. Нужно выбрать что-то одно. Я выбрал Осипа. Главная цель — примас. Уберу его, решу все свои проблемы.

Я взвёл курок, надавил на спусковой крючок, и понял, что не могу сделать этого. Палец не слушался. Осип дёрнул головой, вытряхивая меня из себя, я напрягся, пытаясь удержаться, но сил почти не осталось. Почему?

Примас подошёл к Осипу, похлопал по плечу, забрал оружие. Я почувствовал, как на меня навалилась гора, и под её тяжестью опустился на пол. Воздуха не хватало, хотелось пить, сердце билось в бешенном ритме. Перед глазами поплыли звёздочки, голова закружилась, во всём теле дикое опустошение.

Старик присел возле меня на корточки.

— Вот в чём твоя сила, Дон: в контроле других. Впервые такое встречаю. Ты не разочаровал меня.

Он улыбался и, не смотря на то, что я покрошил его людей, не испытывал ко мне злости.

— Мы ещё увидимся, Дон, прощай.

— Ты меня бросаешь? — не скрывая сарказма, проговорил я.

— Алиса убежала, скоро здесь появится Мёрзлый, поэтому приходится уходить одному. Но ты помни, Дон, я всегда рядом. Со временем ты будешь становиться сильнее, мне будет труднее справиться с тобой, но всё же я попытаюсь. Мне нужен твой дар. Очень нужен.

Я уже не мог сидеть, и лёг на пол, уставившись в потолок. Говорить тоже не мог, но всё же прошептал:

— Сдохни…

— Когда-нибудь, Дон, когда-нибудь.

Он ушёл, а я так и остался лежать, не в силах пошевелиться. Мне была нужна вода, много воды и хотя бы один карат в вену. Всё вместе спасёт меня, а пока я чувствовал, как тихонько умираю. Рядом кто-то кричал, стонали раненные. Потом громыхнуло, как будто поезд с разбегу врезался в бетонный блок. Я на минуту оглох, ослеп, а когда пришёл в себя, увидел Алису. Девчонка водила платком по моему лицу, и ничего приятнее этих прикосновений я в жизни не чувствовал.

— Жив? — долетел издалека голос Мёрзлого.

Алиса помогла мне приподняться и поднесла к губам ингалятор. Надавила впрыск, я вдохнул, она надавила ещё. Мёрзлый подал флажку с водой. Я впился в горлышко, даже прикусил его зубами, чтобы ненароком не отняли, и пил, пил, а потом отвалился и задышал.

Меня взяли под мышки, оттащил к столу и усадил на скамью. Пол был залит кровью, кто-то из штурмовиков поскользнулся и едва не упал. Тела Вагула, Хомяка и трёх миссионеров оттащили к стене и побросали друг на друга. Барменша, уже не такая скучная, выставила на стойку бутылку самогона, Шмель трясущейся рукой наливал себе в стакан.

На периферии зрения снова возник Мёрзлый.

— Вот и проявился твой дар.

Он сказал это без какого-либо энтузиазма, словно и не был рад, что я наконец-то стал полноправным проводником, помощником и союзником в его нелёгком деле борьбы со злым гением, вознамерившимся захватить матушку Землю и превратить её в один огромный Загон.

— В курсе, ты чуть не убил себя?

Я промолчал.

— За три минуты ты сжёг все наногранды. Четверть дозы! Дон, ты чем думал?

— Думать некогда было, — огрызнулся я.

По правде говоря, я и не думал думать. Не до того было. Когда к твоим яйцам подносят нож, мыслительный процесс становится неактуальным, и на первый план выходит банальное действие. Вот я и действовал. А то, что подобные действия выжигают наногранды в крови, я знать не знал, а добрые союзники предупредить не соизволили, так что могут идти со своими придирками туда, куда я примаса периодически посылаю.

Алиса свела брови и печальным голосом пропела:

— Пап, ладно тебе, видишь, он и без того не в себе. Отойдёт, поправится, ты ему всыплешь, как любишь делать, а пока не трогай.

Это была откровенная манипуляция отцовскими чувствами. Точно так же Кира манипулирует мной, используя весь диапазон давления от грустного голоска до слезоточивых глазок, когда у неё возникает необходимость добиться чего-то своего. Как, оказывается, смешно смотреть на это со стороны.

В кабак вошла женщина. Года давно преодолели шестьдесят, слегка полновата, одета в строгое платье, на голове чёрный платок. Некоторое время она стояла на пороге, оглядывая зал, лужи крови на полу, трупы, разгромленный бар, потом прошла к нашему столу и, не спрашивая разрешения, села. Столь твёрдая уверенность подсказала, что эта женщина и есть та самая Василиса, чьим именем названа дача и которая решает все вопросы.

— Не говори «горе» пока не пустишь загонщика в дом, — проговорила она.

— Ты бы лучше людоедов не пускала, — в тон ей ответил Мёрзлый. — Ну-ка расскажи мне, как Олово здесь очутился? Похоже, это не твой дом, а его.

— Я его не пускала, Мёрзлый, и ты знаешь, что не вру. Всё ещё чувствуешь правду?

— Увы, а иначе давно разогнал ваша шарашку. Злишь ты меня, Василиса, очень злишь. Следи за своими. В прошлый раз у тебя рейдеры перевалочную базу устроили, теперь Олово. Терпение моё испытывать вздумала?

— Это свободное поселение. Люди приходят, люди уходят. Здесь никому не отказывают в приюте и никого не держат силой. И никому не позволяют правила диктовать. Кто за этот бардак ответит? Бог с этими миссионерами, но там у стены двое моих валяются, и это не абы кто, они за порядком приглядывали.

— Их Олово замочил, — с трудом выговорил я, не уточная нюансов. — А за Вагула ты спасибо сказать должна. Маньяк ещё тот. У вас ребёнок недавно пропал? Его рук дело. И, походу, не он один такой пропавший.

— Ты о чём, шлак? — нахмурилась Василиса. — Ты кто вообще, чтобы на моих людей наговаривать?

Но, кажется, я угадал, народ в посёлке пропадал. Возможно, пропажи списывали на миграцию, всякое в жизни бывает, сорвались, уехали, но ребёнка на это не спишешь.

— Не хочешь верить, не верь, мне плевать, — я повернулся к Мёрзлому, — а только мальчика он изнасиловал и убил. Косточки можно на краю поля у оврага поискать, если пёсотвари не растащили.

Мёрзлый кивнул, подтверждая. Василиса напряглась, новость её не обрадовала.

— Хорошо, по Вагулу вопрос снимаю, — согласилась она и ткнула в меня пальцем. — Только ты, зашлакованный, языком зря не трепли. Для родителей это горе, я сама с ними переговорю. А за разбой, — Василиса обвела взглядом зал, — кто-то должен ответить. Здесь не Петлюровка, у нас из культурных мест только театр да кабак. Где теперь люди стресс снимать будут? Кругом кровища одна.

С культурным местом она, конечно, переборщила, да и с разрухой тоже. Тут делов — тряпкой по полу пройтись, полку поменять, брагу под самогон поставить и можно дальше стресс снимать. Но Мёрзлый спорить не стал.

— Будет тебе ответчик. Твист! Тащи сюда этого говнюка.

Твист выскочил из кабака и через минуту вернулся, толкая перед собой Штыка. Рожа у штурмовика была разбита в мясо, шёл он приседая, то ли почки отбили, то ли яйца. Алиса смотрела на него обозлённой коброй, наверняка, она и отбивала.

— Получай, — махнул Мёрзлый. — Чего хочешь из него делай. Хошь режь, хошь суп вари. А лучше брось на краю поля, пусть его язычники заживо обгложут.

Штык вздрогнул.

— В тварь его обращу, — немного подумав, сказала Василиса. — Посажу на цепь возле администрации, будет прохожих пугать. А надоест, высушу и османам продам, они из него чучело сделают.

— Тоже вариант.

В Загон возвращались на броневике. Я сидел зажатый между Алисой и Твистом. Слабость так и не прошла, тяжело даются уроки владения даром проводника, нельзя пользоваться им бесконечно. Каждое движение выкачивает из крови наногранды. Сколько я находился вне себя? Две минуты? И четверть дозы улетело, словно и не было. Полная доза обеспечит восемь минут контроля, только боюсь после такого я уже не встану. Дар высосет все силы. Потребуется постоянная подзарядка. Но, допустим, Мёрзлый обеспечит меня, как союзника и партнёра, нанограндами. Возникает другой вопрос: как вновь заставить дар работать? Сегодня это произошло благодаря страху, а чего Загон потребует от меня завтра?

Примечания

1

Мессия — буквально Помазанник; в данном сюжетном эпизоде игра смыслов, в которой Дон пытается принизить примаса, а примас указать Дону на его непонимание целей главы сектантов.

3

Речь идёт о тульском мастере по изготовлению охотничьих ножей Егоре Петровиче Самсонове.

5

Тул — старорусское название колчана, имел цилиндрическую форму и использовался пешими стрелками.

7

В христианстве — наказание для мирян.

9

Кармашки, нашиваемые на груди черкески, в которых хранили готовые к использованию ружейные заряды; своеобразный вид патронташа.

11

Традиционный арабский кофейник, предназначенный для варки и подачи кофе. Фото можно найти в дополнительных материалах.

13

Пистолет Лебедева компактный.

15

В бейсболе игрок, отбивающий мяч.

17

С подводной лодки (англ.)

18

Слова Роберта Рождественского.

21

Промышленные и маневровые поезда, использовавшиеся начиная примерно с середины девятнадцатого века и вплоть до середины двадцатого. Существуют экземпляры, действующие до сих пор.

Content

Олег Велесов
Шлак 2.0

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания