Карина Демина

Ведьмин рассвет

Глава 1

Дом еще стоял.

Странно.

Я не думала, что все будет так… нет, я вообще не думала. Только робко надеялась, что не осталось уже этого дома, и двора тоже, и что я просто приеду. И уеду, убедившись, что искать что-либо поздно.

А он стоял.

Лютобор появился в шесть утра. Снова джинсы, майка и рюкзак через плечо. Причем рюкзак старый, выцветший на швах добела, покрытый россыпью мелких пятен и даже заштопанный.

— Купил как-то в первую поездку, — сказал княжич, видя мое недоумение. — Третий курс. И волонтером. Экспедиция бюджетная, а потому только волонтеров и набирали. Ну и мне предложили. А я с радостью. Я… тогда только-только историей по-настоящему увлекся.

— А до того?

— До того что-то было интересно, но ведь готовили меня не в историки.

Документы.

Мобильник. Зарядка. Что еще взять-то? Воду? Мы ведь не на неделю едем. Так. Пару часов туда. Час или два на месте и обратно. Я повертела бутылку в руках.

— А куда готовили?

— В управленцы. К счастью, я еще подростком показал полную неспособность к юридическим наукам. А вот бухгалтерия там, экономика… дополнительно со мной тетка Люци занималась. Правда, как-то сказала, что таланта у меня нет. И даже способностей.

— Тебе сказала?

— Нет, конечно. Отцу моему. И что толку с меня будет немного. Я потом уже, когда документы нес, и вспомнил её слова. В общем, на экономический конкурс был, в отличие от исторического, ну и подумал, что какая разница? Зачем, если таланта нет. И даже способностей?

Действительно.

Дом я погладила.

Я уезжаю, но ненадолго. Вернусь. И мы вместе будем думать, как дальше жить, раз уж дом этот мне теперь принадлежит. А решать надо, потому что… потому что одно дело — вот так, в гостях, и совсем другое, когда отвечаешь тут за все.

Надо будет осмотреть все толком.

И с вещами Наины определиться. Ладно, зелья там или… но ведь спальня. И тапочки. И шаль, халат, да и в остальном. Любой человек со временем обрастает всякого рода мелочами, которые сердцу дороги. Куда их? Выбросить? Если Афанасьев не забрал, то не нужны, выходит?

Жаль.

Какая бы ни была Наина, но все равно жаль. Иррационально.

Оставить?

Это чужие вещи.

Отдать? Кому? Наверняка есть какая-то организация, которая примет… или… подумаю. Когда вернусь.

В машине княжича пахло выпечкой, а на заднем сиденье виднелась корзинка для пикника. Даже не корзинка, а корзина. Корзинища. Вот я бы в такую, пожалуй, влезла.

— На самом деле я даже рад, — княжичу то ли надоело мое молчание, то ли просто тишина тяготила, но он заговорил, когда мы выехали за пределы Упыревки.

— Чему?

— Всему. Не случись то, что случилось, что бы меня ждало? Какой-нибудь факультет экономики и управления, на котором я был бы где-нибудь в числе таких же, не особо способных и совершенно бесталанных.

Надо же, как он это близко к сердцу принял.

Даже утешить тянет.

— А так?

— А так… мне нравится история. Действительно нравится. И раскопки… на самом деле собственно раскопки — это заключительный этап. До него еще куча работы. Скажем, определить место, хотя бы примерный район раскопок. Это не так и просто, особенно, когда речь идет о регионах отдаленных. А такие сейчас и интересны. Москва там, Новгород и прочие исторические области — это одно. Там копано и перекопано все, хотя тоже может свезти на неожиданные находки. А вот взять пару сотен километров севернее… восточнее.

— Курганы?

— Курганы известные тоже или вскрыты, или как раз закрыты для раскопок, если есть подозрение на аномальную активность. И чтобы там копать, нужно получить высочайшее дозволение. А чтобы его получить нужно предоставить обоснование. Четкое и внятное. И тут уже общие фразы а-ля «поспособствует развитию отечественной археологии» не прокатят. Нет… так что все начинается в архивах. Поиск документов, желательно не слишком известных. Определение каких-нибудь событий, которые имели место быть и представляют интерес. Сопоставление карт. Местность ведь меняется. Поиск ориентиров. Затем снова те же обоснования, разрешения на предварительную разведку…

Надо же, никогда не думала, что так все сложно. Но слушаю. Интересно. Да и отвлекает от собственных суетливых мыслей.

— Я разведку люблю едва ли не больше, чем сами раскопки. Это… своего рода экспедиция, но малыми силами. Я и пара еще или студентов, или коллег. Выезжаем на место. Снова ищем, снова сопоставляем… местных вот опрашиваем. Архивы опять же потрошим местечковые. Ну и потом сканируем.

— Силой?

И на кладбище нужно будет заехать. Только сперва, наверное, в магазин. Ту же лопату купить. Или тяпку. Там я тысячу лет не была, все наверняка заросло. Полоть… краску? Оградку покрасить. Что еще?

— Когда я есть, то да, силой… тут своя сложность. Слишком слабый дар возьмет только верхние слои почвы. Там пару монет можно найти, подковы или что-то вроде. Дальше размывается. А вот если дар сильный, то можно войти в своего рода резонанс. Глубокое исследование провести. Почва и предметы в ней накапливают силу с разной скоростью, особенно, если рядом где-то поля или линии, или хоть какой-никакой источник. Вот и дают артефакты отклик.

— Тогда почему…

Я запнулась, так и не озвучив вопроса.

Потому.

Потому что не так много одаренных с приличным запасом силы, готовых потратить этот запас и свое время на ковыряние в земле.

— Все правильно, — Лют понял по выражению лица. — Мои… знакомые как раз предпочитают проводить время с большей пользой. Для себя ли, для рода. Сильный маг может многого добиться, хоть так, хоть на государевой службе. Даже из нашей группы парень один, толковый очень, талантливый… не сирота, но с семьей там было сложно, поэтому его не обучали. Я ему помог кое с чем разобраться… в общем, прогресс у него случился. Качественный скачок силы. А следом и предложение поступило, которое он принял. Сейчас служит Императору и неплохо себя чувствует.

— А…

— К тому же все, что найдено, это собственность Императора. Выплачиваются, конечно, какие-то деньги… но не скажу, что на многое их хватит. Так что это я могу себе позволить развлекаться, как братец выразился.

И кажется, эта фраза тоже задела Люта до глубины души.

— Это ведь не только развлечение.

— Не только, — согласился он. — Но… со стороны, пожалуй, так и выглядит. Нет, семья не в обиде… к счастью, я довольно известен уже. Статьи вон вышли. Да и есть пара интересных находок за мною числится, которые род может поставить себе в заслугу. И награды есть… не то, чтобы я хвастаюсь.

— Хвастаешься, — заверила я.

— Хвастаюсь. Немного… хоть чем-то, — Лют не обиделся, но улыбнулся. — Одно время я пытался приносить роду пользу.

— Но?

— Меня попросили не мешать людям работать. И вернуться к историческим изысканиям. Хотя я искренне старался!

— Верю.

Просто… бывает так. Вот со всеми бывает. Почему людей не удивляет, если кому-то боги не дали слуха там или голоса. Или таланта к живописи. И удивляет, что кому-то не дали таланта быть управленцем.

— Не подумай, что я совсем беспомощный. Все-таки учили меня с детства и неплохо. Только… я могу оценить работу управляющих. Бухгалтерию там проверить. Ну и в целом присмотреть. Но когда доходит дело до развития там, расширения… лучше мне не вмешиваться. Так что… следует признать, что я на редкость бестолков.

— Расслабься. Я и собственной жизнью не управляю, — я откинулась на сиденье.

А ведь могла бы и отказаться.

У меня машина имеется. Служебная формально, но по сути даденая мне в личное пользование. И никто бы не стал возражать, воспользуйся я ею. Поехала бы одна.

Справилась.

Я всегда справляюсь одна.

Но почему-то больше не хочется. Устала? От одиночества? Проблем? Понятия не имею.

— А что за медаль?

— В смысле?

— Ты сказал, что у тебя награда имеется…

— Орден, — поправил Лют. — Орден Белого пламени.

Даже так?

Это же… за что историку могут дать Орден Белого пламени?

— Довелось… выкопать одну вещь… довольно опасную. Честно говоря, предполагай кто, что она в том могильнике будет, нас бы и близко не подпустили, — Лют смотрел на дорогу. И лицо изменилось. И мелькнуло на нем что-то. — Главное, что я, когда сканировал, всплеск ощутил, но такой, слабый… истолковал… в общем, там вроде как поселение было. Довольно крупное, торговое. А в таких местах всегда артефакты остаются, ну а они всплески и дают. Мы еще, помню, обрадовались. Значит, не впустую, значит, с находками пойдем… а находки — это статьи. И информация. О том, что было тогда. Как оно было тогда… это, пожалуй, даже важнее, чем сами находки и статьи.

— И что…

— Было поселение. Не сказать, чтобы огромное, городом не назовешь, но вполне себе приличное. Тын там, ров. И терем имелся не только княжеский. Дома… люди… нам бы сообразить, что… люди эти в один день жизни лишились. Только… раскопки — это порой на гадание похоже. Тем более, когда почвы и климат такие, что органика за пару десятков лет разлагается. Вот и остается… тут вроде дом стоял. Там еще один. Кости? Людей и скотьи, но вперемешку. Иные тоже растворились, находишь там, скажем, нижнюю челюсть и по ней предполагаешь, кто это был и как помер. Там… там изначально костей было больше, чем должно бы. И лежали так… есть разница, и можно сказать, допустим, что вот тут кладбище, потому что кости в одних позах. Или вот, что мор был, кости в домах и позы другие. Или нападение… по следам на этих костях, повреждениям и прочему, есть признаки… мы решили, что мор случился.

Слушаю.

И отвлекаюсь. Потому что на кладбище стыдно появляться. Там… что там от могилы осталось вовсе?

— Кстати, мор и был, если технически сугубо. Но не естественной природы. Не болезнь.

— А что?

— Всплеск темной силы. Там… в общем, там умерли все и в один миг. Артефакт, который пытались подчинить, вышел из-под контроля.

Такое случается. Не то, чтобы нам рассказывали… достоверных случаев всего-то пару, и те благообразно именуются «происшествиями». Причем информация о таких происшествиях как правило закрыта. Но случается, да.

Да.

— И что это было?

— Темный венец. Его нашли на местном владетеле… кстати, тот вот отлично сохранился. Мы, как до терема добрались, то… все и понятно стало. Терем сам неплохо сохранился. Тоже вот… голову бы включить, что ненормально это. Но нет, мы уже учуяли… находка, открытие… и Гришка все подбивал меня силу использовать. Мол, копать обыкновенным образом — долго, муторно. Этак и год провозиться можно, а вот чтобы аккуратно и верхний слой убрать. Я сперва отнекивался, но… я моложе был. Дурнее. Да и не думалось тогда о плохом. Вот и взялся помочь рабочим. Расчистил… там стены остались. Крыша… осела большей частью, но с крыльца пройти можно. А внутри — ни крупицы земли. Зато костьми пол выстлан. Люди иссохли… а он остался. Ни одежды не истлели, ни сам мертвец. Сидел в резном кресле и улыбался. А потом… потом верно, артефакт почуял присутствие живых.

Лют выдохнул.

И потер лоб.

— Или еще раньше… скорее всего раньше, когда я рабочим помогал. Или вовсе на разведке. Я почти успел… понять. Старые вещи опасны. А тот венец, он не просто старый, в нем была иная сила. Понимаешь?

Не та ли, что сокрыта в Источнике?

И не та ли, к которой стремилась ведьма Наина, то ли жизнь себе продляя, то ли посмертие откладывая? Не та ли, что Источник изменила.

— Гришка… Григорий Аленьев. Мой старый приятель. Он хорошим был ученым. Перспективным. И куда более талантливым, чем я.

Был.

— Мы тогда вошли и… и я сказал, что нельзя трогать. Надо особистов звать. Штука опасная. Только связи нет. Связь не слишком с этими вот дружит… Гришка и сказал, что, мол, иди. А я тут. Покараулю, чтоб из рабочих никто не сунулся. Что… мне бы сообразить… увидеть, учуять след… но там такая аура смерти висела, дышать тяжко было… я и вышел.

А Гришка остался.

И не устоял.

— Я только и успел, что деда набрать… на его звонок быстрее ответят, как почуял, что он ожил.

— Гришка…

— Гришку он подмял. И еще двоих выпил… к счастью, мы только двоих вниз взяли.

— А дальше?

— Дальше я… блок поставил. Как учили. И Гришку вытащить попытался. Эта тварь… я даже не уверен, что оно когда-нибудь человеком было. Навалилось тогда на блок… ему ведь сила нужна, чтобы восстать. А у Гришки силы — пара капель.

То ли дело княжич, может, не больно талантливый в том, что экономики касается, но родовою силой сполна одаренный.

— Тогда… щит затрещал. И я понял, что если не удержу, что… плохо помню. Только что я против… немертвого? Неживого? Смешно еще стало. Мол, история — наука тихая, спокойная… и деда жаль. Он бы расстроился. А потом провал. У нас случается… родовая особенность. Когда перед глазами марево и все такое… раньше вроде как полезное качество. Боевое безумие.

Не вяжется.

Лют и боевое безумие. Это что-то из древних сказаний или любовных романов, где это самое безумие приходит в очень нужный и важный момент. А чтобы вот так по-настоящему…

— Я в больничке уже в себя пришел. Сказали, что сумел тварь накрыть. Удержать… удерживать почти десять часов, пока подмога прибыла. Если бы она на свободу вырвалась, было бы тяжко. Жертвы были бы… тем более, что копали мы рядом с городком одним… а она после сна голодная.

Княжич вздохнул.

— Гришка вот…

— Умер?

— Откачали, но… разум человеческий — хрупкая вещь. Я… семью его не бросил, но все равно чувствую себя виноватым.

От совести не откупишься. Мне ли не знать.

— Он в хорошем заведении. И за ним смотрят. Сейчас вот тихий, спокойный. Спит. Мультики вот любит. Раскраски еще. Рисует иногда… лепит. Венец тот. Подробно так. Его произведения изымают, да и сам он под особым надзором. Даже если очнется, вряд ли выпустят. Потому что…

Потому что опасное это дело, древние неушедшие за грань твари.

Я знаю.

Я тоже… столкнулась вот.

И Лютобор понял.

— Так что раскопки… дело такое… можно и откопать чего-нибудь этакого. Из прошлых времен. Поэтому любые мало-мальски серьезные раскопки требуют высочайшего дозволения. И согласований. И к группе приставляется наблюдатель от особого отдела.

— А у вас…

— Наш был стар и полагал, что ничего-то серьезного мы не откопаем. Если бы там курганы или место древних сражений, или погосты какие, или старое капище, хотя их вообще копать запрещено.

И правильно.

Всецело поддерживаю.

— А тут… вот… потом тоже разбирательство долго тянулось. Он обязан был фон замерять, колебания… да и я сам тоже… но я списывал все на мощный слой, культурный, высокую энергоемкость… тем более тварь эта пряталась. Они хорошо скрываться умеют.

Знаю.

Теперь на личном опыте.

— Вот по итогу мне орден и всучили. Заодно уж пришлось подписать кое-какие бумаги…

Я поглядела на княжича искоса.

— Особому отделу всякие люди нужны. Если… тебя это смущает.

— Нисколько.

Правду сказала. Хотя понимаю. К Особому отделу и отношение в обществе, мягко говоря, неоднозначное. Опасаются их, чего уж там говорить. Крепко опасаются.

И слухи…

Про исчезнувших в застенках граждан, которые однажды неосторожно высказались. Про эксперименты над людьми, надо полагать, теми, исчезнувшими и высказавшимися неосторожно. Про эксперименты не над людьми.

И в общем…

Неоднозначное.

Наши их тоже не любят. Честно говоря, даже сложно сказать, почему. Не по причине слухов, точно… не потому ли, что и внутренними расследованиями отдел порой занимается? А еще имеет обыкновение просто появляться и забирать дела, без особых объяснений?

— Дед посоветовал не распространяться в обществе… там не поймут. И брат сказал так же. Одно дело орден, это… достойно.

И можно записать в заслуги рода. А вот связаться себя со службой в столь специфической конторе.

— А другое дело…

— Именно. Тут, скажем так, память родовая сказывается. В свое время Особый отдел сделал многое для укрепления власти Императора. И сама понимаешь, далеко не все этому обрадовались…

Потому что, если где-то власти прибыло, то где-то её и убыло.

— Да и сейчас порой приходится заниматься делами, которые многие полагают… личными. Семейными даже.

Вроде тех книг в серебре? Даже думать не хочу, что станет с тем, кто эти книги взял да и отдал студентке Яне Ласточкиной для написания реферата.

— Поэтому я пойму, если вдруг ты сочтешь… что продолжать общение со мной… тебе теперь неприятно.

— С чего бы?

Княжич пожал плечами.

— Мало ли…

Мало ли.

Много ли.

— А зачем им историк? — я решаю сменить тему.

— Я консультирую… так уж вышло, что талант у меня все же обнаружился, — Лют, кажется, выдохнул и с облегчением. Неужели и вправду полагал, что я гордо прикажу остановиться и выйду из машины, чтобы не терпеть рядом с собой такого… какого?

Отложившего свои дела из-за сомнительной поездки на край мира? Ладно, в соседнюю область. Но эта поездка ему лично не нужна.

А дела у него наверняка есть.

И…

И вообще.

— И какой?

— Выяснилось, что я неплохо слышу старые артефакты. Более того, умею находить с ними общий язык. Я еще в университете работы писал по исторической артефакторике. Период, правда, брал узкий… но читал много. Интересная тема, на самом-то деле. С нею мне и помогли… книги там, рукописи… еще вот… Особый отдел — сложная структура. И я работаю в той его части, которая опасным наследием занимается. Скажем так. Не свечами на бабкином чердаке, но… чем-то посерьезней. Посложнее…

Да и со свечами тут, как выяснилось, многое наворотить можно. Что уж говорить о том, что посерьезней.

И выходит, что моим делом… то есть, делом Розалии, они заняться должны?

— На самом деле такие вот штуки — редкость несказанная. Так что нам повезло… не повезло тогда. Просто не повезло.

И княжич получил орден с предложением. А тот, другой, уютную палату в психиатрической лечебнице.

Да уж…

Я хотела что-то сказать. Честно. Но… ничего не сказала.

А потом мы приехали.

И я увидела дом.

Глава 2

Старый забор накренился, а в одном месте и вовсе лег, придавив сочные жирные стебли крапивы. Та, изогнувшись, поднялась меж штакетин, растопырила колючие ладони, словно предупреждая, что гостям тут не рады.

Но дом еще стоял.

И дорожка.

Помню эти плоские камни, врытые в землю. В дождь они блестели, и я порой сама лила воду, чтобы увидеть этот блеск. Желтый. Красный. В том, черном, будто серебряная пыль проступает. И я присаживаюсь, касаясь её.

У самого дома зеленой стеной поднимается сныть. Над нею, покачиваясь под собственной тяжестью, возвышаются огромные шары пионов. Надо же… и его помню. Как мешали в ведре куриный навоз и лили под корни, подкармливая. И мне еще обидно было, как это, пион ест такую гадость?

А мама смеялась.

Вот… вот лицо её, сколь ни пытаюсь, вспомнить не получается, а смех и сейчас как наяву.

Я протянула руку. И не коснулась.

Оглянулась.

Машину княжич отогнал чуть в сторону. И сам в ней остался. Спасибо. Он… хороший. Очень. Слишком даже. И пельмени лепит вкусные. И…

Выбрось из головы, Ласточкина.

Вы не пара.

И близко.

Шаг.

Старая дверь. Замок… я словно во сне наклоняюсь. Порог сложен из тех же крупных гладких камней, что и дорожка, но один — с секретом. И ключ нашелся. Старый, покрытый черной пленкой то ли земли, то ли плесени, но… пальцы стирают её.

А металл поблескивает.

Как?

И замок цел. Причем я знаю, что замок этот тот самый, который мама повесила, в больницу уезжая. Почему его не сняли? Почему он не проржавел, как должен был бы? Почему он вовсе выглядит так, будто… будто его вчера повесили?

Ключ проворачивается не сразу.

Но я стараюсь. И замок с хрустом — время все-таки сказалось — раскрывается. Я дрожащими пальцами пытаюсь вытащить его из дужек, но не выходит. И в какой-то момент палец застревает между дужкой и замком. И обидно. До слез обидно.

— Погоди, — княжич перехватил руку. — Не спеши. Давай я. Вот так.

И замок приподнял.

Палец мой злосчастный вытащил. Да и дверь открыл.

— Помощь нужна?

— Не знаю, — честно сказала я.

Изнутри пахнуло… да всем и сразу. Подгивающим деревом. Затхлым воздухом, который случается в запертых домах. Травами. Лекарствами.

Страхом моим.

Чего я боюсь-то? Это же просто дом. Старый. Заброшенный. И не уверена, что он вообще мне принадлежит. Там, в детдоме, я как-то не думала о возвращении.

— Давай тогда я? — княжич смотрел спокойно и серьезно. — Иногда в них может прятаться… всякое.

— Венец мертвеца?

— И это тоже. Кстати, он теперь под таким именем и значится.

Не было у нас венцов.

И даже серег.

То есть одно время были, я помню, красные камушки и гнутые дужки-замочки, левый из которых обломался. Куда подевались? Еще при маминой жизни… продала?

Наверное.

Княжич присел у порога.

Провел ладонью.

Хмыкнул.

— Заговор, — сказал он. — От незваных гостей. Причем сильный, старый и на крови. Поэтому и работает.

— Как?

— Посмотри, — Лют взял меня за руку. Пальцы у него теплые, а я понимаю, что замерзла. — Вот так… не спеши. Чувствуешь?

Разве что прикосновение его.

Или… да.

Тепло, исходящее от порога. И заклятье не на нем. В нем. Заговор? Из тех самых, старых, которые наука не то, чтобы отрицает, скорее уж осторожненько так, с оглядкою, сомнением, упоминает, что есть они. Но с недоказанной эффективностью.

И в исполнении сложны.

А зачем сложно, когда можно проще и эффективней? По этой самой науке.

— Мы пройдем, — я первой перешагнула через этот порог, держа княжича за руку. Званый он гость. Званый и нужный. В сенях темно. Оконце давно заросло пылью, и свет почти не пробивается, но его хватает, чтобы увидеть стену. Да, на ней когда-то висели грабли, и лопата, и еще там, дальше, ведра стояли. А веник из березовых прутьев до сих пор жмется в углу.

И я касаюсь стены.

А под пальцами оживает сложная вязь заговоров. Они отличны от заклятий, в них нет четкой структуры, скорее уж заговоры похожи на сложные узоры из тех, что вышивают по сей день на рушниках и сорочках.

— Это… — княжич тоже видит. И руку мою не отпускает. — Надо же… я прежде только читал… твоя мать была ведьмой?

— Нет.

Я помню. Я ведь довольно большой была, когда она заболела. И будь она ведьмой… ведьмы, даже необученные, нужны, особенно в селе. Их уважают.

Им кланяются.

К ним идут с нуждой ли, с бедой ли.

А мы… к нам редко кто заглядывал. И теперь мне кажется, что матушку в селе вовсе сторонились. Не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь к ней в гости приходил. Или чтобы она останавливалась с кем-то поболтать. Мы и в магазин-то выбирались не на привоз, а ближе к вечеру.

Почему?

Кухня.

Земляной пол. Печь… мама её белила каждую весну. А к осени та все одно становилась темною. Однажды я нарисовала на печи цветы, мелками…

Вот они, до сих пор.

— И тут, — княжич касается бока. — Твое творчество?

— Это в тот год, когда мама…

Я не смогла сказать это вслух. А он понял. Кивнул. И уточнять не стал.

— Если не она, то та, что до нее точно была ведьмой. Взгляни.

Снова вязь.

— Я не все понять могу, но вот эта часть, — палец Люта очерчивает круг, — встречается во многих мотивах украшений. Считается, что для крепости. Но зачем на печи?

— Для сохранения жара, — я вдруг поняла. — А это… это чтобы огонь не выбрался. И в стенах тоже, от огня.

Нет, узоры не стали понятны, просто… просто я вдруг почувствовала, какой из них и для чего надобен. И пожалуй, я бы смогла повторить.

Или создать свой?

Правильный.

Поэтому и ненаучные они, что нет правил, как и нет вовсе одинаковых. У каждой ведьмы своим выходит.

Комната одна. И две кровати. С высокими спинками да на пружинах. Они еще скрипели жутко, помню, когда ворочаешься. И провисали в центре. Мама под свой потом доски подкладывала. А мне на них было жестко.

Мне нравился скрип.

И что провисала эта сетка, особенно, если в кровать кирпич положить. Зачем? Понятия не имею. Но я одно время так, с кирпичом, обернутым в полотенце, и спала.

— Знаешь… я приезжала на кладбище, а не сюда… то есть после детдома как бы поехала, но… почему-то не вошла. Дом снаружи выглядел так, будто вот-вот развалится. А тут на самом деле и жить можно.

Вполне.

Пусть пол в кухне земляной и неровный, я помню, как мела его, пытаясь выцарапать из яминок мелкий сор. А здесь, в единственной комнате, одну стену которой занимает печь, пол дощатый и досочки скрипят. Туалета нет.

Ванны тоже.

Мама мыла меня в тазу, поливая сверху прохладной водой.

Воды тоже нет.

Мы ходили к колодцу, который там, во дворе.

Я огляделась.

— И пыли почти нет… немного паутины. За годы все должно было бы разрушиться.

— Не всегда, — Лют не спешил заходить, так и остался в дверях. — Раньше тоже умели использовать силу, пусть иначе, чем сейчас. Но бывает, что старые вещи выглядят так, будто их вчера сотворили.

— И почему… почему здесь ничего не тронули?

Подушки вот осели. Пуховые некогда, они были тяжелыми и огромными, но пух давно превратился в прах. Однако… здесь, в деревне, подушки — ценность, как и одеяла. Их должны были бы забрать из опустевшего дома. Но не тронули.

Из жалости к сироте? Что-то крепко сомневаюсь.

Одеяло… пуховое и большое. Мама принесла его откуда-то и, помню, это одеяло было легким, а еще невероятно жарким. За годы оно слежалось, превратилось в тонкую тряпочку. И ситец пододеяльника пожелтел. Но опять же, оно есть.

Как и покрывало.

И полка с книгами… да, не читать, но на растопку сгодились бы. Мебель старая, но добротная. А скатерть расшита васильками. Мамина работа. Я погладила эти цветы, мысленно попросив прощения за то, что так долго ехала.

— Возможно, войти не смогли? — предположил Лют. — Тут же заговор…

От гостей незваных.

Надо… закрыть глаза. Вспомнить. Больницу вот помню распрекрасно. Ту женщину в темном костюме с юбкой, которая еще норовила перекрутиться, тоже помню. Социальный работник. Она говорила тихо и как-то виновато, хотя уж точно в моих бедах её вины не было.

Запах её духов.

Поминки…

Похороны. Гроб. Могила. И не здесь, не на деревенском кладбище, что логично было бы, а там, в райцентре. Доктор сумел получить место на муниципальном кладбище. И многое другое…

Надо бы его найти.

Спасибо сказать.

И не только ему… в детский дом тоже. Можно ведь и не просто заглянуть. У меня деньги есть, с которыми я понятия не имею, что делать. А там постоянно что-то да нужно было. И в больнице тоже наверняка найдется что-то, на что бюджета не хватает.

Они ведь не обязаны были со мной возиться. Ни доктор тот, ни… другие.

Я провела пальцами по старенькому комоду с зеркалом. Стекло помутнело, как и полировка комода.

— Хотя будь что-то и вправду ценное, это бы не остановило, — произнес Лют.

Нет ничего ценного. В старом шкафу, двери которого запираются на ключ, хранится белье. Белые простыни. Наволочки. И пододеяльника два, самых простых, ситцевых. Ниже — мамина одежда. И моя тоже. Юбки. Пара блузок… а ведь не помню, чтобы я в школу ходила.

Странно.

Я должна была бы, ведь возраст… но в упор не помню. И одежды школьной нет. А вот учебники на столе лежат, стопочкой. Тетради опять же. Я пролистываю. Надо же, какой аккуратный у меня был почерк.

Неграмотной я не была. Читать и писать умела. И что-то знала, если в детдоме в школу как раз-то пошла и со всеми… четвертый класс, кажется?

Или третий?

Главное, что тогда мне было неуютно. Хотя… это детдом, мне там в принципе было не слишком уютно, да и мамину смерть я переживала. Первый год вообще как в тумане.

Не понимаю.

Газеты какие-то. Да, мама выписывала. И снова книги. Пушкин. Толстой почти полное собрание. Потрепанные обложки, и значит, читали их… точно, читали. Помню, как мама сидела у окна с книгой. И я еще крутилась, что-то спрашивала, а она вздыхала и отвечала.

Ни на одной нет библиотечного штампа.

Я потрясла головой и вернула книгу на место.

Документы…

Нет ничего. А я ведь знала, где папка лежит. Мама уже потом, как заболела, не раз и не два показывала мне её. И все повторяла, что там документы. Но в больницу она поехала сама и уже с этой папкой. Значит, забрала с собой?

Вот все-таки что я хочу найти?

Свое прошлое?

Себя, настоящую?

Я закрыла глаза и потянулась. Дом… тут моя память. Родовая? Матушка не рассказывала ничего… а и вправду. У меня ведь должны были быть родственники. Или она тоже сирота и о своих родителях ничего не знала? А родители отца? Две сироты? В деревенском доме… нет. Откуда же этот дом взялся…

Помню.

Вдох.

Солнце помню, что пробивается сквозь трещину в стекле. И бумагу эту. И еще ту, что клеили по осени, пытаясь хоть как-то утеплиться. Я и мама.

Всегда вдвоем.

И когда она уходила, мне… мне становилось одиноко. Это тоже помню. Пол. Пылинки, что танцуют в свете. И тени под кроватью. Вообще-то там стояла коробка, куда мама складывала куриные яйца. И еще простынь лежала, старая, на которой сушилась мать-и-мачеха.

Другие травы.

От трав вкусно пахло…

Кошка на подоконнике, трехцветная и с глазами странными. Один голубой, второй желтый. Сидит, щурится, смотрит на меня. А когда я начинаю хныкать, не от страха, почему-то одиночество нисколько не пугало, она лениво спрыгивает и идет. Кошачий хвост вьется лентой, и касается ладоней. И я начинаю ловить его, но ухватить не получается.

Обидно.

И смешно еще.

И я смеюсь, громко…

Сколько мне? Разве дети помнят себя в таком возрасте?

А вот уже старше, да… я разглядываю картинки. И еще мама принесла карандаши. Они далеко не все новые, некоторые вообще сточены наполовину, но зато рисуют. И листики. Не альбом, но старые обои, которые мама нарезала квадратами. Я ложусь на пол и тоже пытаюсь рисовать.

Кошку.

Та привычно лежит на подоконнике, снисходительно наблюдая за моими попытками.

Кошка…

В деревне кошки — это же нормально. Они в любом доме были, а то и не по одной. Они выходили гулять и возвращались, когда им вздумается. Они ловили мышей, а порой и крыс. Они… куда подевалась наша после маминой смерти?

Или… еще раньше?

Почему память такая странная? Нет бы сразу и все выдала, желательно в хронологическом порядке, а она тут подсовывает картинки-ребусы. Разгадывай, как хочешь.

Мама плачет.

У нее на платье грязь. А платье новое, я помню, как мы его вместе выбирали. В город ездили. А это событие. И в магазин зашли, он еще мне огромным показался. А там платья. Мне тоже купили, и еще курточку удивительной красоты. А маме вот это, бледно-голубое с вышивкой по подолу. А теперь на нем расплывались уродливые пятна.

И я не знаю.

Мне страшно. Я спешу обнять её, успокаиваю, шепчу, что отстираю, обязательно…

Откуда пятна?

Нет, она могла бы вымазаться случайно, наверное, но… точно. Пятна были на спине, и такие… округлые? Будто… будто кто-то бросил в нее чем-то… грязным.

А она гладит меня по волосам.

И кошка, та самая, трехцветная с глазами, который один желтый, один голубой, втискивается на руки. Она мурлычет, громко, как трактор. И боль отступает.

Наша боль.

Я выдыхаю.

И руки убираю. В этом доме нет ничего. Ни тайников, ни погреба. Точнее погреб как раз имеется, я в него загляну, просто, для порядка, раз уж вернулась.

Но… чувствую, ответы надо искать не там.

Глава 3

В погребе, как я и предполагала, было пусто. Ну, как… банки стояли, трехлитровые и поллитровые, некоторые даже закатанные, но здесь, внизу, заговоры то ли работали хуже, то ли их вовсе не было, главное, что банки эти напрочь заросли жирной темной пылью. А потому разглядеть, что же в них хранилось, было сложно.

Тем более при свете фонарика.

Сам погреб представлял собой глубокую ямину, чуть расширяющуюся внизу. С одной стороны полки с этими вот банками, с другой — отделенное досками пространство с остатками мумифицировавшейся картошки.

И запах соответствующий.

Лют, сунувшийся было следом, поморщился, но ворчать и возмущаться не стал, только выбраться помог. И еще платка подал, хотя толку-то… изгваздалась я знатно.

Что дальше?

— Надо… — я поморщилась, потому что даже думать о таком было неприятно. — Надо с соседями поговорить. Может… может, они что-то да знают.

— Тогда стоит поискать старосту… председателя. Кто тут за главного? Или… — Лют задумался, явно пришел к той же мысли, что и я, и она ему тоже, что характерно, не понравилась. — Я церковь видел… если кто чего и будет знать, то там.

Он поежился.

Упыри церквей не любят.

Да и у ведьм с ними отношения своеобразные весьма. Но я же не на службу, я же так, поговорить… да элементарно, если мама из местных, там будет информация о её родителях.

Семье.

Если она есть.

Но… если и есть, мне там вряд ли обрадуются, иначе бы не бросили. Сложно все. Запутано.

Только киваю да вздох давлю. А Лют берет меня за руку.

— Хочешь, я с ними поговорю?

— Спасибо, но… это же мое дело.

— И что? Знаешь, когда я пытался мудро управлять корпорацией… — Лют кривовато усмехнулся. — То тоже пребывал в уверенности, что все надо делать самому. И во все вникать. И вникал. Старательно весьма. Так вот мой старший брат потом сказал, что мне нужно учиться делегировать полномочия.

— Предлагаешь делегировать тебе…

— Почему нет?

Ни по чему.

Наверное, просто раньше… раньше я была одна. И справлялась со всем сама. И сейчас справлюсь. Пострадаю немного, затем пойду и сделаю. В конце концов, я же не подвиг совершить собираюсь. Просто найти кого-нибудь, кого можно расспросить.

— Вместе, — я поняла, что отказ его обидит. Нет, не потому, что Люту так уж хочется покопаться в тайнах моего прошлого. Просто он ведь искренне помочь хочет.

И предлагает без задней мысли.

Без того, чтобы записать на меня призрачный долг этой помощи.

— Вместе, — он согласился и дверь прикрыл. А потом, спустившись на тропинку, отряхнулся. — Все-таки… жаль дом. Таких почти не осталось.

— Чтобы без водопровода и канализации?

— Нет, чтобы заговоренные от погреба до крыши. Да и раньше такие мало кто позволить себе мог… разве что ведьма.

Ведьма?

— У моей мамы дара не было.

— Возможно. Но дом этот очень старый, и та, кто жила до твоей мамы, вполне себе…

Он замолчал.

— Извини.

— Ничего. Я бы сама хотела понять, что тут было. И кем она была.

Церковь местная ничем-то не отличалась от иных деревенских церквушек. Ни уникальной архитектуры, ни особой красоты. Каменный куб и синие купола, совсем недавно чищенные и крашеные, а потому именно купола эти и приковывали взгляд. На фоне их сами стены, побеленные, гляделись неказисто, даже грустновато. И цветы, высаженные вокруг, странным образом подчеркивали эту, пошедшую пятнами, побелку.

Пахло… цветами и пахло.

— Доброго дня, — сказал Лют, и только тогда я увидела женщину в темных одеждах.

Княжич улыбнулся.

А я… я вдруг испугалась. Причем даже не знаю, чего именно. Женщина эта была стара. Невысокая, сгорбившаяся под тяжестью прожитых лет. Её лицо, белое, одутловатое, изрезали морщины, веки почти сомкнулись, скрывая глаза, но…

— Явилась, — проскрипела она, разгибаясь.

И шею постаралась вытянуть, чтобы стать выше. Только спина при этом странно перекосилась, одно плечо стало выше другого, а над шеей обозначился горб.

— Ишь ты, не издохла… проклятое семя, — и сплюнула, но тут же, спохватившись, перекрестилась широко. И поклон отвесила. — И чего тут надобно?

— И вам доброго дня, — я поняла, что знаю её.

Точнее не так.

Помню.

Смутно. Эти вот одежды, которые в пол, которые широкие и скрывают фигуру. И платок, расшитый цветами. Он и цвет-то сохранил, несмотря на прошедшие годы, темно-фиолетовый, да с легкой прозеленью.

Раньше она была моложе.

И злее.

Я помню даже не её саму, скорее уж этот голос, хриплый, каркающий.

…отца в могилу свела! — этот голос гремел и звенел, заполняя всю-то комнатушку. — И явилась?! Чего явилась! Тут тебя не звали! Вон поди!

Руки помню. Пальцы, которыми она вцепилась в маму, выталкивая, подталкивая её к порогу.

— Так, — княжич, верно, что-то да ощутив, взял меня за руку. — Могу узнать, с кем имею честь беседовать?

И сказал так, что у меня по спине мурашки побежали. Вроде бы и вежливо, но чуялось за этой вежливостью что-то этакое… древнее.

Недоброе.

Повелительное.

Впрочем, женщину это не проняло.

— Упыря себе нашла… чего уж тут. Порченое семя к порченому… проклятое к проклятому… так оно и ясно… счастье, что Митенька до этакого позора не дожил… — и снова перекрестилась, а заодно уж и поклон отвесила. — Ничего, Господь все видит…

— Знаешь, — я поглядела на княжича. — Сдается мне, что мы зря тут… пошли.

В конце концов, на церкви свет клином не сошелся.

— Вот, вот… идите… иди, чтоб глаза мои тебя не видели! Чтоб… — крик старухи всполошил стайку воробьев, до того спокойно копавшихся в песке. И пичуги прыснули в стороны, что привело женщину в ужас. Она замерла вдруг, уставившись в пустоту, а потом медленно подняла руку. Кривые пальцы растопырились, из горла же вырвался сип. — Воронье кружится! Воронье! Воронье! Летят! Летят! За мной летят! На голову сядут! Глаза выклюют! Господь милосердный, оборони… защити… Господь видит, Господь знает! Все, все знает… и про тебя, проклятая, проклятая… явилась проклятая! Ничего, Господь оборонит…

Она рухнула в песок, бормоча то ли проклятия, то ли уже молитву, и закрестилась, торопливо, суетливо, как-то совсем уж не по канону.

Я потянула княжича за собой.

Желание заглядывать в церковь, и без того слабое, окончательно исчезло. В конце концов, запросы можно подать и через ЗАГС, там тоже информация остаться должна бы. И… и может, не для всех доступна, но если княжича попросить, он не откажет.

Я не люблю просить, но сейчас уже согласна.

— Яна? — откуда появился этот мужчина, я не заметила. — Яна?! Постой!

Я остановилась.

— Проклятая! Изыди! Сгинь! Чтоб тебя…

— Погоди, я сейчас, — он почти бежал по дорожке, причем нелепо как-то, медленно и раскачиваясь из стороны в сторону. — Не уходи…

Он был высок, выше меня на голову. И в плечах широк. А лицо незнакомое, хотя… да, я такое бы запомнила. Левая половина красна и изрезана шрамами, правая гладкая, но какая-то… неправильная? Пожалуй. Угол рта поднят, глаз вот опущен.

И с ним целители работали.

С лицом.

С человеком этим. Только не все им под силу. Глаз вот левый не сохранили, и меж век пустота, поэтому, может, и хорошо, что веки эти почти сомкнулись.

Но в остальном…

Он повыше Люта будет.

И опаснее. Даже теперь, ломанный когда-то, собранный по кускам, все одно опаснее.

— Дмитрий, — он протянул руку Люту. — Ласточкин. В миру был. Сейчас сан принял, но это уже… идем, а то она не успокоится.

— Это… — Лют взглядом указал на старуху, которая то ли молилась, то ли грозилась небесам.

— Мама. Моя. И бабушка. Её. Только… у нее с головой уже совсем… а тут уж, — он махнул рукой. Правой. Левую Дмитрий прижимал к себе. — Тут… может, если… не в дом, в дом она увяжется, но на берегу место одно есть. Туда она точно не пойдет.

Старуха и вправду поднялась и весьма бодро ковыляла по дорожке, потрясая выдранным из земли сорняком.

— Это она что делает?

— Полынь. Нечисть отгоняет, — пояснил Дмитрий.

Выходит… он мой дядя?

Родной?

Тогда почему… нет, вопросов много, но я оставлю их при себе. Пока. В душе сумятица.

— Идем, — Дмитрий встал между мной и старухой, чтобы громко сказать: — Там за алтарем полы не помыли.

— Полы?

— Грязнющие. Ты бы, матушка, поглядела, а то нехорошо.

— Полы… полы не мыли? Как не мыли? — всполошилась старуха. — Это же ж…

Она все же запнулась.

И головой затрясла.

— Хитришь, Митька! Хитришь! Сколько лет-то минуло? А ты все мамку обмануть норовишь? Мало тебя пороли, мало… все на кривую дорожку норовишь! Не доведет тебя вранье до добра-то? Господь видит! Все видит!

Дмитрий молча развернул старуху и подтолкнул к церкви.

— Иди уже!

Она, вывернувшись, хлестанула его травою по лицу.

— Иродище! Рожа страшная! А все почему? Все потому, что ты Господа не уважал! Вот тебя и наказали… грешника! Как есть грешник!

— Вороны, — тихо произнес Дмитрий. — Они рядом. Вдруг да услышат.

А потом резко отступил, руки убирая и быстро так, будто боясь, что старуха бросится следом, захромал прочь от церкви. Причем чем быстрее шел он, тем сильнее была хромота.

Лют потянул меня следом.

И я пошла, пока старуха, задравши голову, выглядывала в небе воронов.

Недалеко?

До речушки и вправду недалеко было.

Она, выбираясь из леска, разрезала луга пополам. И меж них уже привольно расплескивала синие-синие воды. Берега её пологие поднимались по-над рекой. И здесь уже снова звенели, гремели силой травы.

Кошачья лапка.

И клевер золотистый. А вон и шуршащий. Уже на самом песке — цмин с желтыми нарядными головками. А из воды выглядывали тонкие ниточки осок.

— Дмитрий, значит? — первым заговорил Лютобор и меня за спину задвинул.

Дмитрий хмыкнул.

И кивнул.

— Он самый… Дмитрий Дмитриевич, — он провел руками по лысой голове. Шрамы от ожогов поднимались и по ней, слева больше, справа меньше. — Ласточкин… Извини. Тут… хрен поймешь, с чего рассказ начинать. Если спрашивать есть, спрашивай.

Спрашивать было о чем, но… я почему-то не могла и рта открыть. И Дмитрий все правильно понял.

— Батюшка наш, твой дед, стало быть, при церкви этой был. Батюшкой. Блин, по-идиотски звучит.

— Как-то ты на попа не больно тянешь, — заметил Лютобор.

— Ну… попы тоже люди. И как люди, разными бывают. Мне вот смирения не хватает крепко. И не только его…

— Пороли мало?

— Пороли как раз так, что порой думал, зашибут к… тут знать-то надо. Церковь эта — старая, то есть не сама, но некогда тут иной храм стоял, почитай, едва ли не с тех времен, когда на землю эту крест только-только пришел.

Что-то мне уже начало не нравится.

Я переглянулась с княжичем.

А Дмитрий опустился на берег, ноги вытянул, вздохнул.

— Стоять тяжко. Сидеть тоже не особо, хотя в свое время изрядно меня подлатали…

— Где?

— Да… после уж. Тут собьюсь. Рассказчик из меня еще хуже, чем поп.

Ему было больно. И я слышала эту боль, тщательно скрываемую, но давнюю, выпестованную, родную уже почти.

— В общем… и Ласточкины при той церкви… вроде как предок наш, дальний, в те незапамятные времена из Царьграда прибыл, дабы нести людям свет истинной веры. Так во всяком случае отец уверен был. Его Дмитрием звали.

— Это я уже поняла, — получилось… резковато.

— Нет, того, первого самого Ласточкина, который Ласточкиным тогда и не звался. С той поры всех старших сыновей Дмитриями кличут. Вот… ну про времена те давние мало что сказать могу. Документов не осталось, если вовсе были они когда. Знаю лишь, что предок тот жену отыскал себе. И жили они в этой деревушке, церковь вон воздвигли. И примером своим многих в веру обратили. После уж сын его веру крепил. И внук. И правнук… так и повелось, что старший сын с именем стезю выбирал. Точнее выбирали.

Дмитрий потер ногу.

— Даже я от… ну да не о том. Не обо мне. Вот… но и вера-то менялась. Раскол потом случился… и другой уж предок наш отказался принять новые правила. За что и претерпел смерть мученическую. В церкви его спалили. И потом еще долго новой на этом месте не было. Но после вон, поставили.

— С той церковью многое сгорело?

— Многое, — согласился Дмитрий. — Но и уцелело немало. Его ведь предупредили, чтоб бежал, чтоб спасал людей. Многие уходили в леса. А он… иконы вот вывез, спрятал. Утварь всякую. А сам в церкви заперся. Вот и вышло.

Интересно.

Наверное. В историческом разрезе.

— Отец мой всегда того Дмитрия в пример ставил. Как образец веры. Только… помогало слабо. Он был очень… своеобразным человеком.

Его лицо опять скривилось.

— Жить требовал по канону. По старому канону… вбил себе в голову, что веру возрождать надобно, что истинная-то утрачена, что погрязла церковь в сребролюбии, что разрушается она, гниет и все такое. Ну и принялся порядки свои ладить. А надо сказать, что тут он — если не царь, то почти… местные наш род крепко уважают.

Я думаю.

И выходит… хотя, кажется, начинаю понимать.

— Начал он с семьи. Наша небольшою была. Я, брат младший Федька, и сестрица… старшая. На два года. Матушка больше рожать не могла, за то отец её пенял, что, мол, нагрешила она, если Господь силу женскую отнял.

Мне не жалко старуху.

Нисколько.

Потому что…

— Воспитывал нас… он и вправду полагал, что добра желает. Порол… вот. И меня. И Федьку. Матери твоей тоже доставалось крепко, но все ж не так. Девка. Учиться он ей запретил. Сперва ей. Потом уж и прочим деревенским начал говорить, что, дескать, учеба излишняя вредит. Что дело бабы — покорность и все такое… не все слушали, да он упертый же ж. И главное, это я толком сказать ничего не могу, язык кривой, а он вот умел. Даже я вон, хоть знал его, настоящего, а тоже заслушивался… одно время верил даже, что виноватый и грешный, недостойный. Он же привез откуда-то семьи, из тех, что старой веры держались. Поселил. Общину думал создать… ну как думал, не только думал… деревня-то к тому времени чуть захирела, а тут ожила. Люди появились, скотина. Лесопилку поставили, мельницу. Еще кое-что так… стариков да старух местных приголубили, мол, уважать надобно. Я-то еще мелким был, оно большею частью мимо меня проходило.

Он траву погладил.

— Но рос… рос и как-то оно… душно мне тут было. Тягостно. Посты и молитвы. Молитвы и посты. Мать в черном ходит, глаз поднять не смеет. А потом будто раз и все-то вокруг девки тоже в черном, тоже глаза в пол. И заговорить не с кем… а отец заметил, что я на девок заглядываться стал. Ну и выбрал мне невесту. Еще радовался, вон до чего славно, у меня невеста, у сестры жених. Мне шестнадцать только. Какая невеста?!

Кажется, его и сейчас-то наличие этой невесты возмущало до крайности.

А я, кажется, начала что-то понимать.

Жених.

И… вряд ли такой, которого матушка полюбила.

— Она сбежала? — поинтересовалась я. — Моя мама?

Только недалеко.

Или побег не удался?

Глава 4

— Не совсем. Если бы так… — он замолчал, глядя в воду. — Тут, недалеко, лес начинается… сперва обыкновенный, потом…

— Необыкновенный?

Странно, что меня это нисколько не удивляет. Кажется, начинаю привыкать к тому, что необыкновенного в моей жизни день ото дня прибывает.

— Именно, — он улыбался тяжко, точнее, может, когда-то улыбка эта и была красивой, но ныне шрамы прочно заковали лицо, и часть его стала неподвижною маской, а другая — тоже маской, пусть и подвижною, но оттого лишь более жуткой. — Необыкновенный…

Повторил он это донельзя странным тоном.

— Лесной народ? — догадался княжич. И видя мое недоумение, пояснил. — Когда-то… в Европе было неспокойно. И люди воевали с теми, кто не был людьми. Мой вот предок предпочел пойти на службу к русскому государю, и он такой был не один. Фэйри, знаю, тоже переселялись.

— Фэйри?

— Они себя предпочитают называть лесным народом, — Дмитрий переставил ногу руками и пояснил. — Затекает страшно. Кровообращение так толком и не восстановили… в общем, тут недалеко холм их. И земли их, еще когда пожалованные. Они леса окрестные держат. Отец их сильно не любил. Еще до того, как… случилось, что случилось.

То есть, он хочет сказать…

— У нас с ними давний договор был. И я вот его подтвердил, когда приехал, потому как… — тяжкий вздох. — Личное личным, но и мы, и они понимает, что друг от друга деваться некуда. Они леса окрестные держат. Тут и зверье, и ягоды, и грибы, и травы всякие. Ими и торгуют, а еще снадобьями. Мы же им — хлеб вот, ткани, утварь всякую… ну как, мы, с нами-то все больше по мелочи всякой, а так есть представитель Торговой гильдии Его императорского Величества.

Как сказка.

Почти.

Что я знаю о фэйри? Да ничего, почти… живут в лесах, где-то там, за океаном. И в холмах еще, которые не совсем холмы, а… что?

Снова общие фразы?

Общинные дома сложного устройства? Традиционная архитектура с ярко выраженными национальными элементами? А еще структура у них семейно-клановая. И тщательно соблюдаемый принцип территориальности.

Понимай, как знаешь. Раньше-то мне большего и не требовалось. Если подумать, то зачем? Где студентка Ласточкина, пусть и старательная, но слабосильная и с ясной перспективой будущей жизни, и где заморские фэйри.

— Когда еще дед мой был жив, то они в деревню заглядывали. Не так, чтобы часто, но и дивом не было. И наши к ним ходили… особенно Барвиниха.

— Ведьма? — Лют выразительно посмотрел на меня.

— Теперь-то понимаю, что слабенькая, — Дмитрий задумчиво повертел в руках травинку. — Учиться она точно не училась, да и могла немногое. Зубную боль заговорить или вот роды принять, тут до акушерского пункта далеко. Да и ей наши больше верили. С коликами шли младенческими, со спинами потянутыми, с ушибами. Чего серьезного если, то она в больничку сама отправляла. Зелья варила еще. За ведьму её держали. А она в лес хаживала. И с лесным народом ладила неплохо. Вот… сестрица моя по нашим меркам особой красотой не отличалась. Худая очень. И фигура такая… мальчишеская. У нас тут более традиционные вкусы. Еще веснушки были. Отец её вечно шпынял, что страшная, тощая и рябая, что жених, которого он отыскал, того и гляди откажется. Извини. Сложно рассказывать. Скачу с одного на другое, чтобы все и сразу… к тому-то времени он с Барвинихой разругавшись был. Его бы воля, вовсе бы выжил. В церковь её запретил пускать. В деревню тоже. Бабы все одно бегали, но тайком уже. Боялись его крепко. Не о том надо. О сестре… не знаю, где и когда сестра ними встретилась. В лес она ходила… пусть и не слишком собою хороша, но травы знала, да и ягоды собирала, как никто. Их отец сдавал на заготовку.

А деньги, надо полагать, оставлял себе.

— Она землянику приносила, огромную, сладкую. И чернику… нам бы задуматься, откуда такая, но… матушка тогда старалась лишний раз отца не гневить, а потому или не понимала, или не хотела. Я с отцом воевал, но без особого успеху. Федька отсиживался, соображал с малых лет, что лучше под горячую руку не соваться. Анька в лесу все, то одно, то другое… отец и похвалил как-то, мол, хоть неказистая, а работящая. Мужу будущему оно нравится.

До замужества, подозреваю, дело не дошло.

К счастью?

Или…

— Ведьмина ночь была… проклятая. Отец требовал, чтобы ночью этой люди не спали, чтобы молились в храме. И все-то были, все… а она не пришла. Кого бы другого он, может, и не заметил бы. Но Анька… — Дмитрий покачал головой. — Не знаю, готовилась ли она, планировала ли или же вышло все случайно. Думаю, что случайно, иначе она б хоть вещи свои из дому забрала. Она ведь знала, где документы лежат. И я… я бы помог. Я тогда как раз раздумывал, как бы сбежать. И сбежал бы, да мне и шестнадцати не было. Поймают и домой вернут. А отец точно пришибет. Вот и выжидал, тянул, дни считал за днями, когда ж смогу-то… Анька не сама появилась. Потом. На утро. Барвиниха пришла. К полудню… отец тогда дом обыскал. И всех-то Анькиных подружек тоже расспросил. И выяснилось, что давно-то она ни с кем не дружит, с ранней весны еще. Что в лес уходит на целый день, а куда и где — никто не знает. Он тогда уже, думаю, понял, что и к чему. Мужиков созывать начал. На том все и затянулось. Староверы, может, и крепко свой порядок блюдут, да только в большинстве своем понимают, где порядок, а где — статья уголовного кодекса. И что, прежде чем воевать с нелюдями, надобно выяснить, что да как. Расспросить. Может, дело-то обыкновенное.

Он явно повторял чужие слова, услышанные когда-то да в душу запавшие.

Мы… слушали. Просто вот слушали.

— Тут-то Барвиниха и пришла. Они тогда в нашем доме засели. Отец, да старейшины… четверо их было, кто имел право говорить за всех, хотя все одно решал дед Никифор. Как бы он сказал, так бы и стало. Меня выгнали, само собой, но я свой дом знал, скоренько нашел, как вернуться тишком. Интересно было. Да и Анька… она добрая. И меня всегда жалела. В общем, в тот день многое переменилось. Казалось бы… все просто. Анька в лесу встретила кого-то из тех, иных. Не сказать, чтобы вовсе удивительное дело, обыкновенное даже по нашим местам. Ей бы встретить и разойтись, а вот… чем-то она зацепила его. Так-то они с людьми кровь не мешают. Редко случается, чтобы иначе. Признаюсь, потом пытался понять, но что-то там с силой связано. Хотя какая у Аньки сила? Не знаю. Главное, что любовь у них произошла. Взаимная. И такая, что разом из головы все наставления вылетели, и страх перед отцом, и жених им найденный.

Любовь, она такая.

Недалеко от безумия. Да и… почему-то я вдруг ясно поняла, что до этой любви ничего-то хорошего в маминой жизни не было. Страх. Работа. Молитвы. Предназначение. И понимание, что из этой клетки, навязанных, чужих обязательств ей не вырваться.

А тут вот шанс.

На счастье.

Пусть недолгое, пусть такое вот, краденое, но все одно.

— Удивительно, что и паренек тот… он тоже из дому ушел. Лесному народу человеческая невеста не по нраву пришлась, да… а он вот заупрямился. Вдвоем они к дереву пошли… к какому — не спрашивай.

Не буду.

Догадываюсь.

Тот ли дуб? Иной ли?

— Главное, что без спросу, без благословения под этим дубом встали. И клятвы произнесли. И кровь смешали. По старому обычаю.

Лютобор только головой покачал.

— Барвиниха там и встретила этих… блаженных, как она сама сказала. Уходить собрались, куда глаза глядят. Ни документов, ни денег…

Сколько ей было?

Восемнадцать?

А тот парень, который мой отец… странно, у меня отца никогда-то и не было, а тут вдруг…

— Она их к себе отвела. И пошла к отцу моему. Договариваться. Чтоб документы сестрины отдал. И денег ей выделил, в приданое, коль обещал.

— Не самая разумная затея… — заметил Лютобор. — Если ваш отец был настолько фанатичен, то…

— Не скажи, — покачал головой Димитрий. — Он, конечно, как понял, о чем она твердит, в ярость впал. Так орал… и словами… в жизни подобных от него не слышал. Потом стал требовать, чтоб все собрались. С ружьями. С огнем. К холму пошли. Чтоб нелюдей за позор покарали. Но тут уж его не послушали.

А мне вдруг холодно стало.

Разом.

И пальцы заледенели. Я их ко рту поднесла, подула…

— Никифор, помню, встал. Заговорил. Мол, если девица выбор свой сделала, то так тому и быть. Ушла из дома отцовского? Пускай. Но отныне двери в этот дом запереть надобно и обратно не пущать. А войну начинать по-за дури девичьей он не собирается. Ну и остальные… а средь них — жених Анькин. Сказал, что, мол, раз так все вышло, то пускай. Что вины отцовой он не видит, ибо в любой бабе бесы сидят, однако же подарки, невесте дареные, вернуть надобно. И деньги, что за нее уплочены.

Надо же, до чего интересно.

Подарки?

Деньги?

— Отец стал орать, что Аньку назад притащит, что дурь из нее выбьет, но… кому она нужна, нелюдем порченая.

Сказал. И осекся.

— Извини. Это я то, что тогда слышал, повторяю… ну а Барвиниха добавила, что Анька уже совершеннолетняя. И коль отец дурить вздумает, она жалобу напишет. Участковому. А участковый — её крестник, это все-то в округе знали. Вот…

Объясняет.

Многое.

Кроме того, что… если у них такая любовь. Если он, тот безымянный фэйри ради матушки моей из семьи ушел, к людям, то… то куда он после подевался?

Понял, что любви одной недостаточно?

— Убили его, — дядя понял мой вопрос, пусть бы и не произнесла я его вслух. — В лесу… аккурат по осени. Охота тут, не в заповедных, в наших лесах. Лесной народ дичину выпроваживает, когда много косуль с кабанами — это тоже для леса не очень хорошо, вот они и гонят. А тут, стало быть, охотники съезжаются… стрелять начинают. Порой так, что спасу нет.

— Застрелить фэйри? В лесу? — Лютобор чуть нахмурился. — Это… как-то… сказочно звучит, уж извините.

— Тут не знаю… это я уже после выяснил, что да как. Той осенью меня уже тут не было. Сбежал. Отец после того, как Анька у Барвинихи поселилась да со своим мужем… пусть они по нашим законам и не расписаны были… в общем, он совсем разум потерял. Мать смертным боем бить стал. Мол, она за дочкой не досмотрела, виновата. Мне доставалось, Федьке. Но я за то лето крепко вдруг вытянулся. И как-то в ответ толкнул. А потом и по уху заехал. Потом вовсе как-то… мать оттаскивала. Я плохо помню, что да как… будто пелена ярости на глаза упала. Наверное, если бы не она, убил бы. И понял, что убью всенепременно, если останусь. Паспорт забрал. Предложил маме уехать в город, но отказалась. Сказала, что любит его, что не бросит… вот как так?

Ответа у меня нет.

И ни у кого.

— Я тогда ушел… к Аньке заглянул попрощаться. Она меня поцеловала. И подарила обережек. Простенький такой.

Дмитрий коснулся шеи.

— Он меня и спас… она хорошая была. И останься я… от этой мысли по сей день отделаться не могу, что если бы остался, глядишь, все бы и иначе сложилось бы… даже если б зашиб его… оно, конечно, грех даже думать, но… может, оно меньшим злом вышло бы? Хотя зла меньшего и не бывает. В общем, я у них переночевал, а там мне Барвиниха письмецо сунула. Она-то сама бездетная, а вышло, что многим помогла. Вот и остались связи. С этим письмецом я и поехал, сперва в Жердовку, а там и дальше… к Павлу Степановичу попал. Думаю, что видела она во мне, и тьму эту, и дурь. Понимала, что сам не справлюсь, а если укорот не дать, беда будет.

Водя в реке пошла мелкой рябью, и желтый лист, из тех, первых предвестников осени, что в июне родятся, закружился на этой воде.

— Пал Степаныч в корпус меня определил. Кадетский. Сказал, что силы во мне изрядно, а вот мозгов и дисциплины нет. Я-то не слишком радовался, да понял уже, что сам там, на воле, не выдюжу… после корпуса в армию пошел. Там и прижился. Не буду врать, что крепко по дому скучал. Сперва-то Аньке письмо написал, да… потом как-то то одно, то другое. Жизнь новая. Такая, которой я тут не видел. Закружила, завертела… а там… там всякого случалось. Да и не скажу, не буду врать, что сильно мы с Анькою близки были. Она мне не писала. Я ей. Мать меня вовсе прокляла, когда поняла, что я всерьез ухожу. Федька тоже… он не хотел с отцом оставаться. Ну вот и вышло, что без семьи мне было проще. Вроде как за делами укрылся и нет их. А дела-то… меня еще в кадетском заприметили. И предложили перейти.

Он замолчал и почему-то поглядел на Лютобора.

— Особое подразделение? — тихо сказал тот.

И Дмитрий кивнул.

Уже для меня пояснил.

— Разным занимались по воле батюшки-Императора. На мне по сей день клятв о неразглашении, что блох на бродячем кобеле. Ну да… в последние годы все больше по аномалиям энергетическим. Оно и хорошо… лучше аномалии, чем с людьми воевать.

Он руки поднял.

— И вышло так, что пришлось по миру помотаться. А там и осесть под чужой личиной, да за чужой жизнью приглядывая… тогда-то и начал задумываться о том, кто я есть. Все думал, как дело закончится, так вернусь домой. С мамкой помирюсь. Отец, чай, не рискнет меня тронуть. Федьку вон в люди выведу, если захочет. Аньку… я ей подарок выбрал. Там… когда сам не собой становишься, в голове колобродить начинает. Чем дальше, тем больше размывается граница. И перестаешь понимать, кто ты есть на самом-то деле. Вот и цепляешься за все, лишь бы не свихнуться. А у меня и зацепиться, как выяснилось, не за что.

Я прикусываю губу.

И молчу. Гляжу на воду и молчу.

— Десять лет… это, конечно, не самый большой срок, но достаточно, чтобы почти сойти с ума. А потом… потом все пошло не по плану. Там, где я был, порой случается, что вечером одна власть, утром другая… а там и бунты, мятежи, и всякое… иное. Главное, что объект, за которым я присматривал, проходил по первому уровню потенциальной опасности. Присматривал изнутри, потому как были и те, кто вроде как курировал работу извне, я и за ними заодно. Так вот, этот объект попытались захватить. И у них получилось, да… почти… закончилось все стихийным выбросом энергии. А он вызвал пробуждение части… — Дмитрий замолчал и дернул шеей. — Это уже закрытая информация. Главное, что выбирались мы… долго выбирались.

— Тебя там? — поинтересовался Лют. — Энергетическая… болезнь?

— И она тоже. Говорю ж, долго выбирались. По горам, по… свои-чужие, такая круговерть, что и не понять, кто да где. На мне гражданские, которых я и поставлен был охранять. Не приспособленные совершенно, но как-то тянулись, старались. И я тянул. Повезло. Пару месяцев и вышли. К своим. Там-то я и отключился… честно, даже не помню, как в больничку попал. Очнулся уже там. Мне и говорят, что, мол, два года как лежу… и что хрен его знает, сколько еще лежать буду. Повреждения и все такое… ладно рожа, я и раньше особо красавцем не был, а вот нервная система — другое. Сперва-то я и руками еле-еле шевелил.

Не хочу сочувствовать.

И пялюсь на воду до рези в глазах. Солнечный свет отражается, потому-то и больно. Глазам. И еще губы пересохли совершенно. Облизываю их.

Уйти бы, но…

Я же пришла, чтобы узнать о себе. Кто сказал, что это будет приятно.

— Потом судороги… приступами. И лекарства не помогали. Целители тоже мало что могли. Меня определили в госпиталь для ветеранов. На постоянное проживание.

А про энергетическую болезнь нам рассказывали. Редкое явление, если подумать, потому что все люди в той или иной мере способны поглощать силу. Просто у не-магов она в теле не задерживается.

Правда, если поток силы высокой концентрации, то начинаются нарушения.

Разного рода.

Обратимые большей частью, но…

— Бросить меня не бросили, тут врать не стану. Целители при отделе состоят хорошие. Да и возили ко мне и тех, что московские, и профессора даже одного из Петербурга. Им и самим, как понимаю, любопытно было. Редкий случай.

Полагаю, на нем не одну монографию написали.

— С сестрой ты не связывался, — уточнил Лют.

— Нет, — Димитрий покачал головой. — На кой я ей нужен был? Прогнозы один другого веселее. То ли останусь навек лежачим, то ли смогу все-таки в инвалидную коляску сесть, но приступы все одно будут. И после каждого — откат… и выходит, что как здоровый был, так не вспоминал. А тут…

Наверное, оно бы правильно.

Только горько. До того, что язык к нёбу прилипает от этой невысказанной горечи.

— Не знаю, почему я не сдох. Из упрямства, наверное. Я ж по жизни еще тот идиот упертый. Но… пару лет и в кресло пересел. Там и на ноги встал. Рожа вон как-то затянулась. Остальное… в храм заглянул. Честно, в первый раз от тоски, потому как заняться-то особо нечем. А в нем мне стало… хорошо. Не в том плане, что резко снова уверовал, нет. Просто… как внутри что-то да отпустило. И задышалось. Потом уж заметил, что в храме никогда-то приступов не бывает. И что поправляться я стал, вопреки прогнозам. А там и разговорился с одним батюшкой, тоже из бывших, из военных.

— И тоже решил стать?

— Видений не было, — Дмитрий развел руками, правда, получилось неловко. — И прозрений тоже. И путь этот… скорее уж я не видел другого для себя. В госпитале мне, как на ноги встал, намекнули, что койка казенная и другим пригодится. А я ходячий. За стенами… ну да, есть квартирка, есть пенсия и по выслуге, и по ордену…

— «Георгий»?

— «Первозванный», — уточнил Дмитрий.

А я… снова не нашлась, что сказать.

Орден Святого Апостола Андрея Первозванного — высочайшая награда. И кавалеров его за всю историю едва ли сотня наберется, особенно если живых.

Вручали его большей частью посмертно, родственникам.

— Полагаю, никто не надеялся, что выживу… пенсия да, неплохая. И жить можно, если не с шиком, то всяко безбедно. Только не мог я просто сидеть вот… месяц промаялся, два. В храме ближайшем дневал и ночевал, чтоб с ума не сойти. Да и пошел учиться. Хотя, конечно… да… старый и вообще… ну а там уж разговорился как-то. Одно за другое. Мне и предложили приход.

Он повернулся, словно пытаясь разглядеть ту самую церковь.

— Сказали, что, мол, больше и некому. Что… проклятый он.

Глава 5

— Проклятый? — вот тут-то я и удивилась.

Не чувствовала я над церковью проклятья, да и вокруг тоже.

— Вот и я удивился. Расспрашивать стал. Тут-то и выяснилось, сперва одно, потом другое… я ж в сентябре уехал, а в ноябре, стало быть, мальчишка этот, Анькин муж, погиб. Анька уже тогда в положении была. И вышло, что одна осталась. Домой ей возвращаться никак, отец точно убил бы. Я где-то там. Она письма писала, только я их не получил. То ли потерялись, то ли еще что случилось… вот. Барвиниха её при себе оставила. Учить, как понимаю, начала. Тому, чему научить можно. А в деревне беды начались. Сперва пчелы на пасеке попередохли, причем разом. И не спасли, хоть пытались по-всякому. Потом сушь пришла, да и колодцы один за другим пустеть стали. Поля, почитай, вымерли. Следом и скотина захворала.

Он снова потер руку и пожаловался.

— Зудит, зараза, этакая… староверы скоренько смекнули, полагаю, да и предпочли убраться восвояси. А вот местные к Барвинихе пошли, мол, пусть она к лесным людям заглянет да и сделает так, чтобы все, как прежде. Но она отказалась… мол, сами натворили, вам и разгребать.

— Разгребли?

— Да как сказать… вроде бы как представитель торговой гильдии являлся, дела улаживал. Мор и сушь после того отступили, но и прежнего не было. Земли окрестные оскудели, и леса тоже. Ягоды, чтоб как в былые времена, дичь… все это куда-то да подевалось. Нет, не начисто, что-то осталось, конечно. И договор они блюли, но…

Любой договор блюсти можно по-разному.

— Я это все с рассказов знаю. Барвиниха отошла года через два. Дом свой она еще до смерти Аньке отписала, сама в райцентр возила, документы выправляла. Да и Аньку не только заговорам учила. Силу вот… не знаю, кому. Кому-то отдала, если умерла, как написано, в один день.

Мне?

И потому я уродилась ведьмой?

Слабенькой? Но… но это все же шанс, который мне подарили? И кто? Не родня, но просто женщина пожалевшая мою маму?

— Как-то вот и жили. Отец мой из церкви, почитай, не выходил. Федька от него тоже сбежал. Я и не знаю, куда, хотя искал, пытался, но не вышло. Матушка осталась. Только уже тогда, как понимаю, она не в себе была. А как отца не стало, так и вовсе… вбила себе в голову, что его Лесной народ извел.

Стало быть, неспроста.

— Её тот, кого на отцово место прислали, пытался угомонить, но она все ходила, сыпала проклятьями. Вот и определили… в лечебницу. Это уже я забрал. Ты… прости.

— За что?

— За все. За то, что дурак. Сбежал. Сестру бросил. Тебя бросил. Я, как более-менее на ноги встал, то искать пробовал… знакомых попросил. Помогли. Но ты уже в университете училась. Вот и подумал, что пускай. Что тебя-то тут ничего и не держит. Своя жизнь, а… ведьмы, они неплохо зарабатывают. К чему тебе тут-то? Я и прочие здешние проблемы?

Ни к чему.

Наверное.

Я и сейчас, пусть многое прояснилось, не очень понимаю, зачем пришла. И радости нет. И горечи нет. Скорее… муторное чувство выполненного долга.

— А ты кошку видел? — вырвалось у меня вдруг.

— Кошку?

— В детстве кошка у нас жила. Такая… трехцветная. И глаза еще разные. Один голубой, а другой — желтый?

— Ведьмова, — кивнул Дмитрий. — Её тут все знали. Еще та… заразина. Мне как-то руку располосовала от плеча до пальцев. Зашивать даже пришлось. Отец еще и выпорол.

— За что?

— За дело, как ни странно. За то, что полез к демоновой твари. Я ведь и вправду тогда… дури много, злости тоже. А на ком её спускать?

От кошки всегда пахло странно… не шерстью, нет. Вереском? Пожалуй.

— Но куда подевалась, того не знаю. Может ушла, следом за Барвинихой? С кошками такое бывает.

Нет, не ушла. Не за нею. Я ведь помню. Барвиниху — нет, а кошку — ясно так.

Дмитрий поднялся, пусть и получилось не сразу.

Вот и все.

Наверное.

Или…

Что сказать? Что рада обретению родственника?

Я не слишком-то рада. Чужие мы люди. И пусть понимаю, что в случившемся нет его вины. Он и сам ребенком был, когда из дому сбежал. Но все равно обидно.

И горько.

А еще, по сути чужой он мне. Как и я ему.

— Спасибо, — говорю, потому что обида обидой, а вежливость — вежливостью. — Это… многое объясняет.

Дмитрий кивает и наклоняется, как-то криво, перекашиваясь на один бок. Пальцы разминают затекшие мышцы, а лицо снова кривится.

И мы с Лютом стоим. Он потому, что стою я. А я сама не знаю, почему не ухожу. Самое ведь время вежливо попрощаться. Зайти еще раз в дом, поискать там фотографии или хоть что-то из моего детства. Закрыть и уехать.

Кстати, если он маме достался, то сугубо теоретически теперь принадлежит мне? И если так, то надо какие-то бумаги оформлять? Или нет? Я в права наследства не вступала, а там, сколь помнится, срок ограничен. И кому теперь дом принадлежит?

— Дом, — дядя, если и не читал мысли, то думал в том же направлении, — я на себя оформил.

Сказал это виновато.

— Просто, чтобы не пропал. А то как выморочное имущество пошел бы. На тебя перепишу, если хочешь.

— Нет, — я подумала и поняла, что пусть в этом доме и прошло мое детство, но он все равно… чужой стал? Да и есть у меня уже один.

И его бросать неможно.

А этот… этот найдет себе хозяйку. Со временем.

— Отдай его той, которой он нужен будет, — я вдруг преисполнилась уверенности, что так оно и случится.

Скоро.

Весьма скоро.

Ни одно место не должно остаться без хозяйки. А это ждало… меня? Не знаю. Ждало. Надо будет заглянуть, попрощаться, поговорить с домом, попросить прощения, что бросила, и пообещать, что надолго он одним не останется.

— Хорошо, — кивнул Дмитрий. А затем задал вопрос, от которого я впала в легкий ступор. — В лес тебя отвести?

В лес?

Мне… не надо в лес.

Или…

— А есть смысл?

— Не знаю, — он все же распрямился. — Они людей избегают. Наших. Но если ты их крови, то выйдут. А надо ли тебе встречаться с ними — сама думай.

Думать.

Я бы думала… наверное.

Надо ли?

Еще одна родня, которая от меня открестилась. Ведь не могли же они знать, что мама осталась она, что меня родила. И если во мне действительно их кровь, то… то не та кровь, которая нужна, раз бросили.

И тогда логичнее было бы вежливо отказаться.

Развернуться.

Поговорить с домом да и уехать. Мне еще на кладбище, в конце-то концов.

— Отведи, — сказала я зачем-то. — Пожалуйста.

Лес.

Лес всегда меня манил. Тот дом, в котором я росла, стоял близко-близко к лесу. Или наоборот, это лес подобрался близко-близко к дому, выпустив любопытных березок, которые перевешивали ветви через старый забор. Лес разослал под ними земляничные полянки, где ягода была сочной и сладкой.

И я помню, как собирала её.

В корзинку, но больше все-таки в рот. А кошка, та самая ведьмина трехцветная кошка, забравшись на ветку, приглядывала за мной.

Сколько мне было?

Не знаю.

Знаю, что лес остался прежним. Даже воздух в нем, звенящий хрустальный, такой, который пить хочется. Я и пью, хватаю губами.

И там, в груди, тяжесть тает.

Тропинка… и снова из моего детства. Только раньше к ней выбирались грибы. Россыпью лисички, и рыжики еще с хрупкими шляпками и дырявыми ножками. Сыроежки разные, но их я брать боялась, вдруг да перепутаю с поганкой.

Белые тоже встречались, целыми семейками. И подосиновики. Я их больше остальных любила. Они крепкие, червивыми почти не бывают, а еще срез синеет, легко от иных грибов отличить.

Надо же…

Лес разный.

А тропинка вьется, ложится под ноги сама, и гудят над головой дерева, то ли от радости, что вернулась я, то ли удивляются, как быстро выросла.

Выросла.

Да…

Если все так, то… то они меня не бросили? Нет, не сходится. Я мало знаю о лесном народе, но те же оборотни не допустили бы, чтобы ребенок их крови в детдоме оказался. Наверное. А тут…

Я четко уловила, когда лес изменился.

Граница была… невесомая.

Это как в паутину угодить, которая почти невидна, но прикосновение липких нитей к лицу невозможно не заметить. Я и заметила.

Остановилась.

И не только я.

Дмитрий, который упрямо шел за мной, тоже застыл, обеими руками опираясь на березовый ствол. Кажется, я шла слишком быстро. Он тяжело дышал, а по лицу катились капли пота.

— Дальше… мне ходу нет, — сказал он сиплым голосом.

— А я, пожалуй, загляну в гости, — Лют стоял перед границей, разглядывая что-то, одному ему видимое. Потом кивнул.

И сделал шаг.

Обернулся.

Нахмурился.

— Дойдешь обратно?

— Куда я денусь, — отмахнулся Дмитрий. — Сейчас чуть постою. И потихоньку… надо лекарства давать. А то ж совсем худо будет.

Это уже было в сторону сказано. А он прислонился спиной к дереву. И бросать так нехорошо, но тропинка под ногами зовет, звенит голосами синих колокольчиков.

И белых.

И розовых.

Сколько их здесь. И никогда не видела, чтобы в одном месте и столько. Иду. Лют за мной. Не приближаясь, но и не отставая. Я же с трудом сдерживаюсь, чтобы не побежать, захлебываясь от счастья. Этот лес, он совсем-совсем другой.

Волшебный.

Как в сказке.

Деревья до самых небес. И кружевные кроны пропускают солнечный свет, который наполняет лес, как шкатулку. Доверху. И даже больше. И запах, хвои, ягод, грибов и смолы древесной. Цветов и трав, которых здесь великое множество.

Собрать бы.

Но…

Я останавливаюсь у поляны.

Дуб?

Надо же… нынешний кажется отражением того, с которым я уже знакома. И даже появляется мысль, что этот дуб — тот самый и есть. Что просто… просто почему бы волшебному дереву не существовать сразу в нескольких местах одновременно? Не самое странное, что может быть.

Но нет. Этот дуб — другой.

У него листва медная с золотой каймой. И форма листьев иная, край не закругленный, а острый. И узоры на коре, словно на стали вьются, только красно-золотые, в цвет листвы.

Корни же поднимают дуб над землей.

— Здравствуй, — говорю ему, кланяясь, ибо, может, древо и иное, но все одно не из простых. — Я пришла… правда, не знаю, зачем.

Шаг.

Здесь нет ковра из листьев. Напротив, поляна поросла травами. Вот и мелкий мятлик. Овсяница над ним поднимается купинами. И темные красные головки клевера покачиваются под собственной тяжестью.

Трава мягка, что шелк.

И под ногами пружинит.

— Я тут обожду, — Лют остановился на краю поляны. — Извини.

Ничего.

Я понимаю. Странно, но действительно понимаю. Это чужой дом, и если во двор можно заглянуть незваным гостем, то уж дальше ломиться — последнее дело.

Кора теплая.

И под нею чуется сила. Такая… не такая, как там.

Я прижалась к этой коре щекой и застыла. Надолго? Кто его знает. Сила потянулась ко мне, сила обняла меня, теплая, как старое пуховое одеяло. Ласковая.

Странно так…

Лесной народ? Но я человек. Во мне нет ничего иного, отличного… ладно я, я к собственному отражению в зеркале давно привыкла. Но ведь другие-то почувствовали бы? В детском доме. В университете? В конце концов, как-то оно бы проявилось.

Кроме того, что мне в лесу спокойно.

— Семя этого древа мой прапрадед привез с собой, — этот голос вывел меня из задумчивости. И заставил открыть глаза, правда, получилось с трудом.

Я заснула?

Или почти?

— Он взял его с разрешения королевы, которой было проще отпустить его, нежели начинать новую войну, когда эхо старой еще тревожило молодые сердца.

Женщина.

Такая… такая обыкновенная, что я даже разочарование чувствую. Невысокая. Полноватая. Далеко не юная, да и прекрасной её не назовешь. Скорее уж со следами былой красоты.

А про фэйри говорят…

Она усмехнулась и провела ладонью перед лицом, стирая маску.

Говорят.

Пожалуй… правду говорят.

Теперь она стала моложе… или нет? Сложно сказать. Такое вот идеальное лицо, которое пугает этой вот идеальностью. Фарфоровая кожа. Легкий румянец. Четкая линия губ, только цвет их слишком ярок.

— Так лучше?

— Нет, — честно ответила я. — Это ведь тоже маска?

Она пожала плечами. И вернула прежний облик. А вот он как раз настоящий… пожалуй?

— Мой прапрадед принадлежал к королевскому роду и имел право примерить корону из чертополоха. Но он понял, что новая война погубит весь народ. А потому предпочел отступить. Он взял с собой семя дуба. А еще чашу, меч и фиал с кровью той, которая дала начало роду Дану. И отправился за море. А с ним — все те, кто не желал признавать власть Неблагой Королевы.

Ничего не понимаю.

Но слушаю внимательно. Потом разберусь.

— Здесь он заключил договор, обменяв силу и умение свои на эти земли. И они были отданы ему в вечное владение. Тогда-то он и полил землю кровью той, которая дала начало роду Дану, а еще своей. И принес жертву богам, дабы не гневались они на чужаков. А затем вырыл яму, положил в нее семя и врага своего.

Добрые были времена.

Специфические.

— И дар был принят. Три дня прошло, и поднялся священный дуб. А еще через трижды три мой прапрадед снял с него первые листья, чтобы сделать корону. Она до сих пор венчает чело моего сына.

— Я… очень за него рада.

Спросить про имя? Или подождать, пока дама представится? Или вовсе извиниться и уйти? Или не уходить, но поинтересоваться, не знает ли она совершенно случайно моих родственников?

— Ты на него не похожа.

— На кого?

— На моего сына.

— А должна быть? — что-то она мне не нравится. Не внешне, нет, скорее вот ощущение такое, что она меня разглядывает, как…

— Но ты нашла дорогу, и это что-то да значит. Идем, — и развернулась, нисколько не сомневаясь, что я последую за ней.

Я поглядела на дуб.

На красные листья, на кору, по которой пробегали искорки. На Люта.

— Прошу прощения, уважаемая дана, — произнес он и протянул мне руку. А я подошла и взяла, потому что… что-то не хотелось мне идти за этой вот уважаемой даной в неизведаные дали и одной. — Боюсь, я не могу позволить вам…

— Я твоего позволения не спрашиваю, — обернуться она не соизволила. — Оно мне и не нужно.

— Ошибаетесь, — Лют потянул меня. И встал так, что очутился на самой границе круга, а я — за его спиной. — Яна находится под покровительством моей семьи. И я отвечаю за её безопасность.

— Она сама пришла.

— Ей было интересно и только.

— Тропа открылась. Священный дуб признал её.

— И вновь же, это ничего не значит.

Что-то мне чем дальше, тем меньше нравится все это вот.

— Это значит, что в ней кровь моего внука.

— Возможно, — Лют не выпустил моей руки. А я сама вцепилась в его пальцы. — Но вы о том и прежде знали. Однако как-то не спешили сохранить эту кровь.

Молчание.

— Дитя не было признано вашим народом, — спокойно и даже равнодушно продолжил княжич. — А потому сейчас Яна свободна в своем выборе. И если ваш сын желает встретиться с ней, то пусть придет.

— Многое себе позволяешь.

— Не больше, чем вы.

Что-то чем дальше, тем больше мне не нравилось ни происходящее, ни эта вот женщина.

Она сделала шаг.

Прищурилась.

— Не стоит, — сказал Лют. — Вы знаете, что я прав.

Загудели деревья, смыкая ветви, словно желая запереть нас здесь, на поляне. Потянуло силой, живой, но не доброй.

— Уходи, — она смотрела в глаза княжича. — Уходи и я отпущу тебя, памятуя о договоре… я скажу, что ты исполнил свой долг, если тебя это волнует.

— Не это, — Лют выдержал её взгляд. И руку мою не отпустил. — Договор и прочее… это вы с дедом разговаривайте. Яна, тебе тут больше ничего не надо?

Ничего.

Пожалуй.

Я посмотрела на дуб, который стоял, равнодушен к тому, что происходит вокруг, и развернулась. Было опасение, что ударят в спину, что…

Шаг.

И ничего.

Сила вокруг гуляет, пусть чужая, но… не опасная.

— Постой, — этот окрик заставил меня замереть. — Ты ведь пришла. Зачем?

— Сама не знаю, — честно ответила я, обернувшись. — Но не стоит переживать. Я не претендую на вашу корону.

— Корона и не примет того, в ком есть проклятая кровь.

Она, эта женщина, снова была иной. Не человеком, но и не той подавляющей красавицей. Нечто среднее. Нечеловеческое совершенно, но и не настолько чуждое, чтобы это пугало.

— Почему проклятая? — спросила я.

— Тебя только это интересует?

— Не только. Но вы ведь все равно не скажете?

— Разговор?

А глаза у нее разные. Как-то я сразу и не заметила. Разные глаза. Один желтый, что цветы ястребинки, другой — синий, как вода в роднике.

— А я, кажется, вас знаю… — я шагнула к ней. — Только… вы выглядели иначе.

Она чуть склонила голову.

И в движениях её есть нечто донельзя знакомое.

— Поговорим? — спросила она.

Мягко-мягко. Даже с горечью.

И я кивнула.

— Поговорим.

Глава 6

Её звали Мёдб.

И в жилах её текла кровь великой Морриган, королевы Воронов и повелительницы Мечей. Она была не так стара, чтобы помнить прежние времена, но она наизусть заучила все три тысячи семьдесят восемь строф Памяти.

А еще она была хорошей дочерью, почитавшей волю родителей.

И когда вступила в возраст девы, то взошла на ложе мужчины, которого выбрали для нее, ибо он был славен, силен и родовит.

Странно было слушать такое…

Она родила сына.

И села подле ног его, когда сын стал достаточно взрослым, чтобы примерить корону из дубовых листьев и чертополоха. Она была примером для всех.

Живой памятью.

И хранительницей традиций. Ибо традиции — все, что у них осталось.

Традиции.

И кровь, чистота которой была священна.

Вот только…

— Я воспитывала сына так, как воспитывали меня, — Мёдб чувствовала себя виноватой, эта женщина, которая присела на ветвь березы. И дерево с радостью приняло тяжесть её. — Мне казалось, что это — единственно верный путь. Сохранить себя. Народ. Память.

— Я бы поспорил…

Лют так и не оставил нас. И я была ему благодарна, потому что… кошка кошкой, память памятью, а вот как-то не хотелось сгинуть вдруг в глубинах местного леса, если Мёдб решит оставить меня погостить.

На годик-другой.

Или не на годик. В легендах про их умение со временем управляться многое сказано.

— Когда мой сын придет в твой дом спрашивать за свою кровь, тогда и поспоришь, — с легкостью согласилась Мёдб.

А волосы у нее на самом деле не золотые, скорее рыжие, но не яркие, как у оборотней, скорее такого вот приглушенного ржавого цвета, какой случается, когда листья дуба начинают утрачивать исконную зелень.

— Поспорю, — буркнул Лют.

Он держался позади.

— Во многом в том, что случилось, есть моя вина… здесь тихое место. Обжитое давным-давно. Сын мой правит, я же… оказалось, что мне совершенно нечем заняться. Тогда еще и интернета не было.

— А сейчас есть? — удивилась я.

— Конечно. Мы же не совсем дикари. Хотя, конечно, сын был не слишком рад. Сперва. Но оказалось, что с интернетом очень удобно дела вести. Заявки составлять и все такое. Потом он и сам втянулся, пусть даже и ворчит, но я-то знаю, где он вечерами просиживает.

Что-то у меня уши покраснели.

Нет.

Это все-таки коронованная особа, да и дед…

— Воевать ему нравится, хоть и виртуально… клан какой-то собрал… — Мёдб махнула рукой. — Мужские глупости…

— Это не глупости, — Лют почему-то тоже смутился.

И он в онлайн-игрушки режется?

— Я вот переводами занялась. Есть один… человек, который эпосом интересуется. Но многое понимает неверно. Мы с ним переписываемся. Весьма занятно… но это теперь. А раньше… раньше я стала гулять. Сперва по своим землям, потом дальше и дальше. Скучно ведь.

Она словно оправдывалась.

И пальцами разбирала косу.

— Её я встретила в лесу… мы людей не слишком любим, уж извините. Вас много. А нас с каждым годом все меньше становится. Да и память… память у тех, кто с младенчества слышит истории великих войн, крепка.

Вздох.

— Но когда я увидела человеческого детеныша, заблудившегося на болоте, я не смогла уйти. Я вывела её к людям. И потом как-то заглянула проверить. Раз. Другой.

— Кошкой?

— И кошкой в том числе.

— Это как…

— Нет, — сказал Лют. — Оборотни имеют одно обличье. А дети Леса могут принимать любое. Зверя, птицы…

— Далеко не все, но те, в чьей крови жива песня праматери Дану. Сейчас нас таких можно сосчитать по пальцам руки… но да, мне нравилось быть кошкой.

Она потянулась.

И плавно сменила обличье.

Кошка. Та самая. Крупная, пожалуй. Теперь я понимаю, что таких больших кошек не бывает. Трехцветная. И с разноцветными глазами. Рука сама потянулась потрогать.

— Я приглядывала за ней. Смотрела, как она росла… она была сиротой, но с даром. И старая ведьма взяла её в ученицы. Девочка старалась. А мне стало интересно. Я… была еще так молода, когда родился сын. И не королевское это дело, младенца нянчить. А когда он подрос, то с сыном занимался муж, ибо мужчина научит мальчика мужским делам. Других детей у меня не появилось. Не подумай, что я считала девочку своей дочерью. Отнюдь. Она была человеком, а я — из детей Дану. Но я тоже могла её кое-чему научить. Я принесла ей кое-каких трав. Потом показала, как ходить по лесу. Она была умной, и догадалась, кто я.

Это ведь не о моей маме речь?

Нет, конечно. Скорее уж о той, кому принадлежал тот дом.

Барвиниха?

Зато понятно, как она сумела договариваться с этими… лесными людьми.

— Мы стали разговаривать. Она приносила мне книги. У нас были свои. Да и не только. В моем доме неплохая библиотека, но больше классика… а она приносила разные. По анатомии. Фармацевтике. И еще журналы, где писали…

Чего только в журналах не пишут. Я кивала.

— Наверное, нас можно было назвать подругами. Она приходила даже тогда, когда люди вновь изменились. Люди часто меняются. Но это не так и важно. Нам казалось. Она жаловалась на жреца, что тот сделался нетерпим и гневлив, что смущает он прочих речами. Я слушала и тоже жаловалась. На сына, который также сделался нетерпим и гневлив без меры…

Две женщины, пусть одна и королевского рода. А разговоры до боли обыкновенные.

— Что слушать не желает моих советов… хотя, быть может, я чересчур уж настойчиво давала их. Не знаю… знаю, что мне нравились эти наши разговоры. И чай из большого серебряного сосуда. Самовара, — она повторила это слово медленно. — И варенье. Я приносила наши сладости. И мы вместе разбирали травы. А еще я смотрела, как она старится, и понимала, что людям отмерян куда меньший срок. Я даже почти решилась привести её сюда, но опасалась, что сын разгневается. А потом произошло то, что произошло.

Вздох.

И мне заранее неудобно, что я вижу тень этой слабости.

— Когда-то мой сын выбрал себе деву не из числа знатных или сильных, нет, он пошел против слова моего и слова мужа, предпочтя услышать голос сердца, но не разума. Но выбор его, как ни странно, был удачен. Дева дома его подобна ивовой лозе, что склоняется пред ветром, чтобы распрямиться, когда ветер этот стихнет. И плющу, обвивающему нерушимые скалы, укрывающему их от холода и снега. И спустя годы глаза его горят, когда он смотрит на нее… о том знали все. Да и сам он не раз и не два говорил о любви. И внук мой, для которого слово отца было истиной, решил, что поступит также.

— Вот только выбрал он женщину из рода людей? — это Лют сказал почти шепотом.

— Именно, — Мёдб вытащила из волос бледный цветок. — Люди всегда его влекли. А может дело не в них, но в том, что разум ищет познания. А что познавать в доме, где изучен каждый угол? Он и повадился ходить за мной. Я сперва и сама не замечала, потом-то… только просила не показываться в истинном обличье. Он стал соколом.

Финист, чтоб его, ясный…

И дальше понятно.

Встретил матушку. Проникся… хотя вот гляжу на Мёдб, которая в годы свои сохранила красоту, и думаю, что иные-то из племени Дану не хуже. И чем могла привлечь наследного принца простая… кто? Селянка? Дочь священника?

— В её душе горело пламя, — Мёдб глядела на меня снисходительно. — Люди… разные. Но мы видим не лица, нет. Мы видим то, что тут…

Она положила ладонь на грудь.

— И порой видим уродливое, порой — странное… но та дева и вправду была хороша. Она часто заглядывала к моей подруге. Пряталась, как я понимаю. Там-то внук и увидел…

А ведь она мне даже не бабушка.

Прабабушка.

Вот же… столько родни у меня, оказывается. А радости от обретения семьи не чувствую. Совершенно. Наоборот, бежать от них всех хочется.

— Я сперва я не увидела в том дурного. Мне и в голову не могло прийти, что он решиться связать с ней судьбу. Я думала, что это просто игра. Молодость — это молодость. Кровь кипит. И кровь взывает к жизни. Я знала, что они соединили тела, но чтобы он повел её к дубу… чтобы смешал свою кровь с её кровью… и кровь эта оказалась…

— Проклятой? — подсказала я.

А что? Все только о том и твердят.

— Именно.

— Так что с ней не так-то?! — я не выдержала.

— Все так, девочка. Только… кровь твоей матери несла в себе силу иного бога.

— Да, она была дочерью священника…

Мёдб фыркнула совершенно по-кошачьи.

— У вас много жрецов, но далеко не все они отмечены тем, кому служат, — сказала она. — Да и твоя мать, она не приносила клятв, не преклоняла голову пред знаком Его, доброю волей принимая служение.

— Её крестили.

— Над новорожденными произносят много слов, но далеко не все они имеют силу, особенно, когда дитя вырастает и выходит из-под власти родичей. Это сложно. Но поверь, кровь твоей матери она… это как в нашей крови течет сок Прадрева. Ты стояла под сенью дуба, что несет в себе память об этом Прадереве. И наша кровь тоже. Она дает нам силу. Она делает нас тем, кем мы являемся. Так и в ней было то… — Мёдб задумалась. — Наверное, это похоже на то, что вы называете святостью.

Моя мама святая?

Нет, не то.

Я, кажется, понимаю, что она хочет сказать. Но и у меня нет правильных слов, чтобы описать. Не святость. Скорее сила, которая таится в тиши старых намоленных храмов, в глазах праведниках или невзыскательной скромности вещей, родом оттуда, из прошлого, когда боги были близки людям.

И если так…

Нет, совпадение?

Или…

Совпадение.

— Тот, от кого получила она дар, он даже не враг праматери Дану… это как… смешать воду и масло? — Мёдб до сих пор недоумевала, как подобное случилось.

— И это от того, что сила была? — уточнил Лютобор.

— Была. Но иная. Не та, что у моей подруги. Не та, что у тех дочерей рода человеческого, которые называют себя ведьмами.

У мамы не было дара.

Ни крупицы.

Или…

— Сила разная, дитя, — мягко произнесла Мёдб, и в голосе её прозвучали знакомые мурлычущие ноты. — Одна направлена вовне. Она позволяет подчинить травы или вот…

Ладонь раскрылась и на нее села бабочка. Обычная березовая пяденица. Но…

— Тварей больших и малых. Она дает власть.

— А та? Которая… у мамы?

— Свет, — Мёдб поднесла бабочку к губам и резко вдохнула. Губы её сомкнулись, а щеки дернулись.

Это было… странно.

— Свет, горящий в ночи, — она улыбнулась, а я сумела не вздрогнуть. — Вот чем она была. И пусть свет этот незрим был глазами, но его чуяли… и мой внук в том числе. К этому свету стремились, как путники спешат к огню, дабы защитил он их от тех, кто таится во тьме, согрел, сберег.

— Но…

Если стремились, то почему мама осталась одна? И как…

Мёдб поднесла палец к губам.

— Не спеши, дитя… мой сын, узнав о том, что сотворила кровь от крови его, разгневался. И был его гнев столь силен, что отрек он свое дитя от имени, и отсек ветвь его рода, и велел уходить, не оглядываясь, и не возвращаться.

Странно как.

Мне почему-то другой разговор вспоминается. Люди, нелюди… не так уж мы и различны.

— Внук мой тоже оказался горд. И сказал, что если так, то не нужны ему ни отец, ни род, ни само священное древо. И ушел, не взяв с собой ничего.

Дети.

Повзрослевшие телом, но не разумом. Или это я такая, слишком вдруг уж взрослая, понимающая, что в мире большом одной любви, чтобы выжить, не хватит?

— Они были детьми, — повторила Мёдб. — Я пыталась сказать это сыну, но, боюсь, сделала лишь хуже. Он обвинил во всем меня. Сказал, что это я в своем неуемном любопытстве открыла мальчику путь к людям. Будто он когда-то был заперт или запрещен.

Это уже прозвучало раздраженно.

И я почти увидела, как нервно дернулся кошачий хвост.

— Тогда и я, оскорбившись, ушла, решив, что время и тишина остудят гнев моего сына, а в сердце его проснется любовь. Да и… его жена не оставила бы свое дитя без помощи. Но нужно было время.

А времени не было?

— Они остались у моей подруги.

Странно, что Мёдб избегает называть имя этой женщины.

— Она приняла детей в доме своем. И не потребовала платы. И сказала, что так правильно, а я… я тогда не слишком поняла. Я и теперь многого не понимаю в том, что делают люди. Но рада была. Еще она сказала, что мир вовне велик и сложен, и что они не готовы ко встрече с этим миром. Тогда мне показалось, что все… если не наладилось, то почти.

На кончики пальцев её опустилась еще одна бабочка, на сей раз огромная, с черно-желтым узором на крыльях. Бабочка шевелила ногами, тонкими усиками и переползала с пальца на палец. Мёдб следила за ней, застыв.

— Его убили? — нарушила я тишину. — Моего отца?

А ведь все равно, кто-то бы да должен был заметить во мне иную кровь.

— Да, — Мёдб вздрогнула, и бабочка, сорвавшись с пальцев, улетела. Она затрясла крыльями, роняя хлопья чешуек, а потом вовсе сгинула в высоких травах. — Это случилось осенью, поздней, вскоре после ночи больших костров…

Она прикрыла глаза.

— Они жили. Хорошо. Я заглядывала… порой. Когда внук уходил… он слышал лес. И приносил травы. Моя подруга помогала продавать их. Оказалось, что этого довольно, чтобы жить. Они купили животных. Корову… молоко сладкое, — разноцветные глаза чуть прищурились. — Мне нравилось. Мы подружились с той девочкой. Она угощала меня молоком, и я даже подумывала показаться. Теперь мне кажется, что она знала, кто я… какой крови… но молчала. Внук мой был упрям. Как и его отец. Он даже свою мать в дом не пустил, что уж обо мне говорить. Но я помогала, как умела. Я запретила крысам и мышам тревожить этот дом. Я отвела пути хорьков и лис, когда они привезли кур. Я даже сумела сделать так, чтобы странные эти птицы не болели.

Наверное, это было много.

Но…

— И я почуяла, когда свет её души словно бы погас. Тогда и поняла, что случилось-таки невозможное. Масло и кровь смешались.

В одном ребенке?

Во мне?

Я подняла руку. Обыкновенная. Левая, впрочем, тоже. Кожа вон обветрилась и даже жесткая местами. Мелкие царапинки. И ногти пора бы постричь, не говоря уже о маникюре.

— Скажу честно, я не думала, что сие возможно.

— А о чем думали? О том, что избранница вашего внука состарится, умрет, а он вернется к корням священного древа? — раздраженно произнес Лют.

— Людям отмерян малый срок, — Мёдб нисколько не смутилась. — И да, я и сыну так сказала. Зачем убивать первую любовь, если можно просто подождать, когда она умрет сама?

Жутко звучало.

Честно.

И теперь уже я понимала, что все-таки мы разные. Или… нет?

— Но дитя… дитя, в котором соединились несоединимые силы…

Получилось на диво обыкновенным.

Даже обидно.

— Он тоже понял. И обрадовался, мой мальчик.

А она? Мёдб?

Хотя… чего это я. С чего бы ей радоваться, если мое появление однозначно рушило такой замечательный план? Или… не рушило? В конце концов, мама действительно умерла бы раньше отца. А я… меня можно было бы оставить жить среди людей.

— Но свет её становился глуше. День ото дня. Ты забирала его.

— Полегче, — произнес Лют.

— Я не желаю обидеть, тот, чье место в ночи, — Мёдб отвернулась. — Я лишь говорю, что есть. Две силы сошлись в одном теле. И усмирили друг друга. Свет души её матери погасил кипящую кровь Дану. Но и сам был почти истрачен. Только для них это не имело значения. Глупые счастливые дети…

— Как его убили? — задаю я вопрос, правда, не уверена, что так уж желаю знать ответ.

Глава 7

— Вороны рассказали… вороны — мудрые птицы. Но характер у них скверный. Не хотят служить. Приходится договариваться, обещать… но тогда меня нашли вороны. И сказали, что он лежит у старого дуба. Я и сама ощутила, что оборвалась нить, что кто-то ушел. Нас мало. И все мы — дети Дану, слышим друг друга… и тогда горе мое было велико.

Я представляю.

Или… нет, не представляю.

Боюсь даже представить. И не хочу. Потому что… потому что плакать здесь — не время. Не место.

— Но первыми его нашли люди. Они и принесли тело в дом моей подруги. А она позвала того человека, который служит хозяину всех земель людских и носит знак его.

Участкового, надо полагать.

— Он сказал, что моего внука застрелили охотники. В лесу… здесь много охотников было.

Белые пальцы сжимаются в кулак.

И раскрываются.

— В его груди зияли раны. Такие бывают от вашего оружия. Если стрелять в упор…

— Вы не обращались в… — начал было Лют.

Но Мёдб взмахнула когтистой рукой, обрывая слова.

— Это не вернуло бы нам сына. Заяви мы протест, началось бы дознание. Император вынужден был бы прислать сюда своих людей. Они бы стали задавать вопросы… зачем? Мы и так знали, кто это сделал.

В её глазах сгустилась ненависть.

— Тот человек, в крови которого горела та же сила, что и у твоей матери. Тот человек, который приходил к дому нашей подруги и проклинал её. И не только её. Тот человек, чья ненависть была сильнее разума. Он как-то сумел дотянуться до моего внука. Я много думала о том. Мой мальчик был силен и ловок. И никто из людей не одолел бы его в равном бою. Нет… его позвали. Куда-то… зачем-то… а он отправился на встречу. Ему пообещали мир? Пожалуй. И прощение. И признание родом его жены. Нам сложно жить одним. Это вы, люди, можете спрятаться от других и не тяготиться одиночеством.

А вполне себе версия.

И вправду.

Если мой дед сыграл кающегося старика… он, наверное, был не совсем в своем уме, если решился на подобное. Но… он ведь утратил власть. И мечту его разрушили, о поселении староверов, которым бы он мудро управлял. Сперва дочь ускользнула из-под власти, связавшись с тем, кого старик полагал тварями, лишь смерти заслуживавшими. Потом и сын, надежда рода, сбежал.

Жена…

Она давно была сломлена и не тяготилась тем. Младший сын? Ему он наверняка тоже не верил. И искал виноватых. А кого винить, если не нелюдь?

Вот и…

Придумал, что хочет помириться с дочкой. Позвал на разговор, а там…

— Вы ведь сильнее человека. И быстрее, — Лют не спрашивал, утверждал. И Мёдб согласилась:

— Верно. А потому это был подлый удар. Он использовал нечто… нечто такое, что досталось ему в наследство вместе с силой. Нечто, вобравшее в себя его ярость. Нечто, что принадлежало вашему, человеческому Богу. И потому было опасно для моего мальчика.

Мы с Лютобором переглянулись.

Ответ?

Или новый вопрос. Надо… надо обдумать будет. Потом. Позже.

— А когда тот упал, сраженный, его и застрелили.

Мёдб провела пальцами по лицу.

— Я забрала его тело. И унесла к корням Священного древа, там ему место. Я позволила этой девочке идти рядом, ибо её печаль была подобна свету умирающей звезды. И никто-то, даже мой сын, не посмел сказать, что не имеет она права ступить под сень дуба. Она подарила свои слезы. И ушла бы следом, как велит обычай, но…

Ей не позволили.

К счастью.

Наверное.

Мысли путаные. Бестолковые мысли.

— Она носила дитя, — сказала Мёдб. — А потому мой сын велел ей возвращаться. Она же не посмела ослушаться, хотя… после все же ослушалась, приходила к Священному древу.

— Как?

— Вот и сын, когда узнал, был удивлен, ведь тропа откроется не каждому. А раз так, то не в его власти и праве запрещать. Она и тебя приносила. Не помнишь?

— Нет, — отвечаю честно. И хмурюсь, но и вправду не помню, хотя такое забыть бы сложно.

— Вы мстили? — Люта интересовало совсем другое.

— Сперва мой сын желал мести. Он готов был взять жизнь того, кого полагал виноватым. И многие иные жизни. И я не стала бы противиться. Более того, я первой позвала бы ветра, чтобы принесли они летний жар и зимнюю стужу к дверям ваших домов. Но в лес пришел человек из числа чужаков. Он был стар, но крепок телом и силен духом. А еще смел, если решился ступить на наши земли. Человек этот поклонился и сказал, что признает вину. Но не только. Он знал старый Закон. И просил взять его жизнь платой за жизнь моего внука. Кровь за кровь. Вина за вину.

И это не был мой дед.

— Как его звали?

— Звали? Да… Никифор. Он был старшим над чужими людьми. И был в ответе за людей. А потому мой сын не имел права отказать. Это была хорошая цена.

Все-таки я поспешила, решив, что мы похожи. В чем-то — несомненно. Но вот… взять жизнь человека, по сути ко всему этому непричастного?

— Остальные ушли. Пускай.

— А пчелы? — уточнил Лют. — Скот там. Земля, которая перестала урожай давать?

— Мы не вредили людям, — в глазах Мёдб блеснуло зеленое пламя. — Но это не значит, что мы должны были им помогать. Люди… вы живете быстро. И память у вас, как ваша жизнь. Вы привыкаете к переменам легко, сперва противясь, затем принимая как должное. Иногда это хорошо… в моем сердце еще живут песни Туманного берега. И боль сильна. И у моего сына. И у прочих, кто однажды оставил ту землю, но не память о ней.

Она прижала руки к груди. И я поняла, что она не лжет.

— А вы… когда-то мы пытались измениться. Стать добрыми соседями. Показать, что от детей Дану может быть польза. Мы давали силу земле. Земля давала хлеб. А люди делились им с нами. Сначала они помнили, что до нашего появления земли эти были пусты. И благодарность жила в сердцах их.

— Но не долго, — завершил Лют.

— Именно. Мы просто забрали свое. В конце концов, сейчас есть службы доставки, которые привезут и хлеб, и молоко… и как вы там говорите? Черта лысого.

— Это да…

— А вороны? — не удержалась я, зацепившись вдруг за малость. — Моя… та женщина, которая мать моей матери…

Вот не поворачивается язык назвать её бабушкой.

— Она воронов видела. И до сих пор их видит.

— Иногда мы прилетали. Посмотреть, как они живут.

И вряд ли ограничивались только наблюдением. О нет, они не делали ничего такого, что нарушало бы закон. Но… в законе не сказано, что птицам запрещено пугать людей.

А напугать они старались.

И старуха сошла с ума.

А её муж? Мой дед? С ним тоже что-то стало, не то, недоброе? Хотя что может стать недоброго с таким человеком… в смысле, он сам по себе был далек от понятия добра.

— Почему вы её бросили? — задаю вопрос в сущности глупый. — Мою маму?

Потому что мама была чужой им.

Человек.

И косвенно виновный в смерти моего отца. А значит, спрашивать надо не о том.

— И меня? Почему вы бросили меня?

Мёдб чуть склонила голову.

— Ей было не место среди детей Дану. Моего внука любили. И многие девы готовы были бы сразиться за право взойти на его ложе.

А тут какая-то…

Человек.

Обычная. Не слишком красивая с их точки зрения. Не родовитая. И с кровью проклятой.

— Смерть его наполнила болью и гневом их сердца.

— И оставаться среди них было бы небезопасно, — завершил Лют. — Кто-то точно не удержался бы.

— Именно, — согласилась Мёдб. — Да и она сама не пожелала остаться. Она была довольно разумна. И моя подруга сказала, что готова принять её.

И приняла.

Та, неизвестная мне ведьма, которая ушла то ли до моего рождения, то ли вскоре после, потому что я в упор не помню её.

— Когда ты родилась, твоя мать отнесла тебя к дубу и положила у корней его. И мой сын пришел взглянуть на дитя. И увидел, что кровь Дану погасла, погасив и ту, другую.

Вот что значит, проклятое.

Никаких истинных проклятий, скорее просто происхождение. Я могла бы быть принцессой рода Дану… или кто там у них есть. Или же скромной девицей в забытой богами деревне. Жила бы, как живут все, пасла бы гусей, коров и не надеялась на большее.

А вместо этого…

Ничего.

— Ты родилась человеком. Обыкновенным.

— И потому не представляла интереса для детей Дану.

— Именно.

— Но ты… ты же приходила, — я все-таки не понимаю. Пытаюсь вот. Честно пытаюсь, но все равно не понимаю. — И что стало с той женщиной, которая… Барвиниха?

— Да, люди называли мою подругу этим смешным именем. Она ушла. Она прожила долгую жизнь и устала. Но вам, овеянным силой, тяжело уходить. Твоя мать не могла бы принять эту силу, ибо кровь её отвергала подобное. А ты — иное дело. Ты была пуста и чиста, как прибрежный песок. И она написала на нем слово.

А я получила силу.

С нею и шанс.

— Так зачем ты приходила? — я смотрю в разноцветные глаза Мёдб, понимая, что именно хочу услышать. Что она полюбила меня. Что видела во мне память о внуке. Что хотела защитить, уберечь… что не могла поступить иначе. Скажем, сын её запретил вмешиваться.

— Не знаю, — Мёдб тоже понимала, но не стала лгать.

Не захотела?

Не сочла нужным?

— Сперва по привычке. Потом… ты видела меня даже когда иные люди были слепы. И ты слышала голос леса. Тебе было два, когда ты пошла на него. А я следом… я тебя вернула, непослушное дитя. Потом мы уходили уже вдвоем. Твоя мать молчала.

Потому что не могла запретить?

Кому?

Ребенку, который ничего не понимает?

Или той, что некогда держала в руках народ Дану и не привыкла к запретам? Наверное, ей нелегко приходилось, моей матери.

— Ты могла бы помочь.

Это прозвучало обвинением, правда, донельзя жалким.

— Я помню, как мы жили… она работала…

— Здесь. Недалеко. За краем леса. Один человек разводил овец. Он был чужаком и ничего не знал ни о моем сыне, ни о других. Пришел уже после. И взял её на работу. Он взял бы её и в дом, я говорила ей, что глупо идти дорогой мертвеца, но она не услышала. Вы, люди, порой странные.

— Она любила моего отца.

— И что? — вполне искренне удивилась Мёдб. — А мой внук любил её. И это было глупостью, но молодости глупость простительна. Однако он ушел. Она осталась. Или думаешь, мой внук, видя все, был бы рад её горю и одиночеству?

Не знаю.

Ответов у меня нет. Я, кажется, лишь сильнее запуталась во всем. Потому сижу, покачиваюсь, взад и вперед.

— Мы бедно жили… она собирала травы. И я тоже, — память, наконец, оживает, разворачиваясь единым полотном.

Травы.

И старый велосипед, к багажнику которого прикручена корзина. Корзина плетеная и с крышкой. Её надо подвязывать веревкой, чтобы не свалилась. Но все равно удобно складывать травы. Я сажусь на раму. Там жестко, несмотря на подушечку, и мы едем. Я готова терпеть неудобства, держаться обеими руками за ручки велосипеда, потому что мы едем в соседнее село.

Там заготовительный пункт.

И травы примут.

И денег дадут. А потом мы обязательно пойдем в магазин и купим мороженое.

— Лес тебя слышал, — Мёдб кивает.

А еще она, кошка трехцветная с разными глазами, знала, куда меня вести. И на полянках тех я неизменно находила что-то, за что готовы были платить.

Пусть и немного. Немного — это больше, чем ничего.

Только… они все равно… хотя… я им чужая. А мама тем более.

— А потом она заболела.

— Она давно заболела, девочка, — вот теперь Мёдб смотрит на меня с жалостью. — Еще тогда, когда дала тебе жизнь. А может, когда узнала, что мой внук погиб. Я видела в ней болезнь. Она грызла её изнутри, исподволь. И тут ни травы, ни заговоры не способны были остановить её.

Наверное, потому что мама считала себя виноватой? В смерти отца. В… в том, что все так получилось? И в деревне её наверняка не любили. И поддерживали эту вот уверенность, что она действительно виновата во всем и сразу. Это же легко, когда есть человек, которого можно назначить виновным.

Земля перестала родить.

Передохли пчелы.

Свиньи и козы, и кто там еще был… скисло молоко, а мух расплодилось немеряно.

Правильно. Виновата.

— Я могла удерживать болезнь, но многое и мне не под силу. Но я забрала её боль.

Вот… а я думала, что это у меня получилось.

— А я… — я закусила губу. — Почему…

— Потому что ты была человеком, — Мёдб смотрела в глаза, и взгляд её был тяжел до того, что я с трудом выдержала его. — А людям не место среди детей Дану.

— И что изменилось? — Лют снова задал вопрос, заставив меня сдержать рвавшиеся обвинения.

Человеком?

Да, я была человеком. И оставалось. И… и все равно они могли… не верю, что не было способов. Что я первый человек, в котором есть капля их крови.

Нет.

— Изменилось? — она чуть сморщила носик.

Прабабушка… вот интересно, если я назову её так, Мёдб обидится? Скорее всего… вечно прекрасная, неувядающая, пусть и бывшая, но королева детей Дану не может быть прабабушкой.

— Ты потребовала от Яны пойти за тобой. Ты собиралась забрать её. Что изменилось?

— Все просто, — Мёдб оскалилась, а я только обратила внимание, что зубы у нее совсем даже нечеловеческие. Заостренные и с длинными клыками. — Она перестала быть человеком. Кровь проснулась.

Не хватало мне…

— Дану?

— Не знаю. Но Священное древо слышало тебя. Хотя выглядишь ты все равно слишком по-человечески. Но мой сын, возможно, сумел бы исправить это.

— Не стоит, — я покачала головой и встала. — Лют прав. Вам не было дела до меня столько лет, пусть так все и остается. Но я помню тебя. И если у тебя возникнет желание поговорить со мной, то… сотовая связь у вас, как понимаю, тоже имеется?

— Конечно, — Мёдб не стала спорить, но вот улыбка её сделалась шире. — Я обязательно позвоню тебе. Или приеду в гости… ты же не будешь против?

Не знаю.

Не уверена…

— Где её похоронили?

— Кого?

— Твою подругу. Ту, которая…

Единственная осталась рядом с мамой, приняла её в дом свой, а потом и подарила этот дом. Она отдала мне силу, а с ней — и ту жизнь, которую я имею.

И если так, то этой женщине я обязана больше, чем всей новоявленной родне.

— Понятия не имею, — Мёдб потянулась, и фигура её рассыпалась золотой пылью. — Какое мне дело до того, что происходит с мертвыми людьми?

Глава 8

Когда мы все же вышли к деревне, солнце перевалило через высшую точку и тени на земле стали длиннее.

— Не обижайся на нее, — Лют снова первым нарушил затянувшееся молчание. — Дети Дану далеки от людей. И не столько по внешности и способностям, сколько по восприятию мира.

— Я и не обижаюсь, — я пожала плечами, поняв, что все-таки лгу. Обижаюсь. И еще как… хотя, если подумать здраво, то да, они действительно другие.

Совсем.

— Подозреваю, она сказала далеко не все. Но тут спросить больше не у кого, разве что потревожить твоего деда…

— Нет! — вот эта мысль мне совершенно точно не понравилась.

— И верно. Мёдб сама расскажет о тебе… или не расскажет. Зависит от того, насколько ей выгодно. Они вечно интригуют. Это даже не столько ради выгоды, сколько уж особенность такая… голос крови.

— Тогда стоит порадоваться, что во мне эта кровь помалкивает.

К чему-чему, а к интригам я никогда не имела способностей.

— А вот к дяде твоему заглянуть стоит.

— Зачем?

Говоря по правде, я склонялась к тому, чтобы просто уехать. Тихонько.

— Спросить, где похоронена та женщина. Даже если на церковном кладбище для нее не нашлось места, а скорее всего так и есть, он может знать.

И он знал.

Он уже облачился в рясу, которая сидела на нем, как ни странно… правильно? Так, как должно? Не знаю. Но что-то изменилось в фигуре Дмитрия, в нем самом.

Он не стал выше.

Серьезнее.

И лицо его, разделенное на две половины — интересно, смогла бы Цисковская исправить это разделение — словно светом наполнилось.

Чушь какая.

Просто солнце глаза слепит, вот и мерещится всякое.

— Да, знаю, — он кивнул и оперся на трость. — В Савлюково она. В райцентре. Это недалеко.

И снова вид виноватым сделался.

— Там гражданское кладбище, которое не в церковном ведении. Отец бы в жизни не позволил бы ведьме нераскаявшейся тут лежать, — Дмитрий кивнул на кладбище за церковью. — И сестру там же, в Савлюково, хоронили. Если подождете…

— Нет, — я покачала головой. — Извини, но…

— Понимаю, — он не обиделся.

А я?

Вот если бы он был как та старуха, склочным и злым, полубезумным, можно было бы просто откреститься от такой родни. Как с лесными людьми.

Я им не была нужна? И они мне теперь не особо. Встретились, поглядели друг на друга и разошлись к обоюдному удовольствию, чтобы снова не встречаться, но уже до конца жизни.

А он…

Он не будет настаивать на встречах. И семейные посиделки — это не про нас, даже если сбросить со счетов мою свихнувшуюся бабку. Но и уходить вот так, просто, неправильно. А обещать, что вернусь, нечестно.

И стоим мы.

Смотрим друг на друга. А в голове месиво… каша…

— Есть еще кое-что, — Дмитрий опирался на трость, и та была крепка, сделана из темного дерева, гладкого, лоснящегося. И на черном лаке его пальцы казались сероватыми. — От отца остались кое-какие заметки. Даже не столько от него. Наш предок, самый первый, летопись вел. Пытался во всяком случае. Потом после него тоже. Отец вон тоже, и дед. Правда, порядка в этом нет, записи лежали, что в подвале, что под крышей. Большею частью ерунда всякая, вроде примет или набросков проповедей. Старое и вовсе почти все сгорело или сгнило в тайнике. А позже уже и мыши помогали, и плесень. Я сам на это добро случайно наткнулся. Попросили для школьного музея глянуть, ну и вот… разбирать сел. И разбираю.

Лютобор протянул визитку.

— Если нужна будет помощь.

А я подумала, что, наверное, стоило бы свой номер телефона оставить. Просто… просто потому, что он все же родственник. И не такой уж плохой. И наверное, это очень даже полезно, иметь родственника, особенно если награжденного орденом Андрея Первозванного.

Но…

— Я наберу, — сказал Дмитрий, взяв визитку. — Если… будет что-то и вправду важное.

— Спасибо.

И я не знаю, что еще сказать.

— Действительно, спасибо, — отступаю. И кажется, что еще немного и просто трусливо сбегу. Но Дмитрий кивает и говорит:

— Легкой дороги.

Ехать недалеко.

Я была уже здесь как-то, и на похоронах, и позже уже, но почему-то в памяти ничего толком не сохранилось. Наверное, потому что это кладбище было насквозь обыкновенным, муниципальным, из тех, что не находились под юрисдикцией церкви. Оно расположилось за городком, мало отличавшимся от деревни. Правда, за последние годы он разросся и обзавелся целым выводком почти одинаковых двухэтажных домиков из красного кирпича. Они отделялись друг от друга и дороги кружевными оградами и смотрелись донельзя мирно.

— Надо же, — не удержалась я. — Коттеджный поселок? Здесь?

— Почему нет? От Москвы, конечно, далековато, но вот пара крупных городов рядом имеется. А так место чистое, тихое. Леса вон, впридачу. Экология…

Ну да, леса здесь имелись.

Такие вот…

Слегка жутковатые.

— А кладбище?

Пусть оно и находилось через дорогу, отделенное и от коттеджей, и от самой этой дороги вереницей ровных туй, что высились зелеными колоннами, но все же сама близость должна была бы смущать.

— Думаю, его планировали… — Лют сделал движение рукой. — Реструктурировать.

— Перенести?

— Да.

Я поежилась.

Это еще хуже, чем через дорогу. Дома на костях… или нет, дома здесь вряд ли бы рискнули ставить. И не из уважения к умершим, скорее уж потому, что слух о кладбище всенепременно просочился бы. И стоимость таких домов упала бы. Кому охота жить над бывшим кладбищем?

А вот какой-нибудь торговый центр.

Или сквер.

Или что-то еще, общественно значимое, но куда как более приятное, нежели кладбище.

— На самом деле, как оказалось, перенос кладбищ — не такое уж редкое явление, особенно в растущих городах… правда, обычно стараются решить вопрос до начала строительство собственно домов.

— А здесь, стало быть, не получилось?

— Около трех лет тому были пересмотрены кое-какие нормы… отчасти из-за таких переносов. Случилось пара довольно неприятных инцидентов.

Мертвых нельзя тревожить.

Ни ради сквера, ни ради торгового центра… в принципе не стоит. Это знает любая ведьма. И знание данное идет… оттуда и идет, откуда и сила.

— Скорее всего тут была достигнута предварительная договоренность…

И кто-то влетел на деньги.

Серьезные, как понимаю.

Зато забор у кладбища новый, этакая изящная кованая ограда. А перед ней — молоденькие туи стражей вытянулись, между ними прополз пузыреплодник с алою листвой. Даже красиво. Только высаживали эту красоту спешно и силой делились щедро, подстегивая рост. Вот и приболел, что пузыреплодник, что туи.

Я покачала головой и коснулась алого листа.

Все не так и плохо, надо только чуть скорректировать.

— Теперь разрешения о переносе кладбищ визируются нашей службой, — Лют не торопил. Машину он оставил на новенькой стоянке. — Поэтому желающих… обойти разрешение немного.

Стоянка пуста.

А вот сторож в сторожке имеется. На нас глядит искоса, неодобрительно.

— Свободных мест нет, — буркнул он. — Кладбище закрыто.

— Не для посещений, — Лют коснулся ворот и хмыкнул. — Металл хороший, а вот на рунной вязи сэкономили, литьем делали, а не резьбой. Впрочем, тут и так сойдет.

Он втянул воздух.

Прикрыл глаза.

И я повторила.

— Комиссия, что ли? — сторож-таки выполз. Он был стар, трезв и, подозреваю, по этому поводу мрачен. — Ездят и ездят… никак не успокоятся…

— Пять лет должно пройти с момента последнего захоронения, после чего, собственно, и можно ставить вопрос о признании кладбища недействующим, — прокомментировал Лют. — И подавать прошение на вывод его из списка активных. Ну и дальше там…

— У меня тут мама, — говорю зачем-то.

И сторож как-то сразу успокаивается.

— Проводить? — спрашивает он. — В какой сектор?

А мне стыдно, потому что да, нужно провожать, сектор я помню, а вот номер… и дорогу тоже.

— Третий год уж как закрыли. Тоже комиссии ездили-ездили, — он не упрекает меня, этот человек, за то, что редко бываю. За то, что не приезжаю хотя бы пару раз в год, навести порядок. — То одни, то другие… там и наш градоначальник явился, собственною персоной. Мол, реорганизация… ага… хрен ему собачий, а не реорганизация. От батюшки-императора бумага пришла. Неможно кладбище трогать! И верно… придумали… мертвым покою никак…

Место я узнала.

А памятник новый, из белого камня. Мрамор? Натуральный? Искусственный? Мамино фото вот… только старое. На нем она такая… такая… наверное, меня моложе. И не узнать.

Или…

Я на нее похожа.

Но памятник новый. И еще оградка, тоже кованая, как та, что вокруг кладбища. А перед могилкой — лавочка. Рядом — розовый куст. Огромный такой, выше меня. Его тоже в прошлый раз не было.

Я толкнула калитку.

И…

И что сказать? Здравствуй, мама? Я пришла тебя навестить? Извини, что давно не заглядывала? И не знаю, кто все сделал тут… или знаю? Не лесные люди, нет. Им мертвые не интересны. А вот дядя Дмитрий, который Ласточкин, это… он?

Я коснулась куста.

Так и есть, магмодифицированный. И сорт удачный. Только силой подпитать стоит, потому как ту, что была в удобрении, он почти вычерпал. Если уж иного ничего делать не надо, то ему помогу.

Я обернулась.

Лют о чем-то беседовал со сторожем, и тот явно проникся важностью разговора, вон, спину распрямил, плечи расправил и кивает так, серьезно. А еще руками разводит в стороны…

— Я буду заезжать. Наверное. Постараюсь. Извини, совсем не хочу… я почти ничего не помнила, а теперь вспоминать стала, но все больше ерунду какую-то.

Что еще?

Ничего.

И уходить вот так быстро неудобно. Это на побег похоже, но правда в том, что мне и хочется бежать, причем не возвращаться, но… я отступаю медленно.

И вернусь.

Обязательно.

Потому что… понятия не имею, почему, но знаю — так надо. Так правильно. А пока… пока мне нужно отыскать могилу еще одного человека, которого я совершенно не помню, но если бы не она, жизнь моя сложилась бы иначе.

И меня нисколько не удивляет, что могила эта столь же ухожена. И памятник, пусть без фото, но из того же белого камня, то ли мрамора, то ли имитации его, главное, добротный. Здесь тоже розовый куст растет, с которым я делюсь силой.

Все?

— Наверное, надо оставить сторожу денег, — я обнимаю себя. — Чтобы приглядывал.

— Уже. Ему платят.

Кто?

Хотя… кто еще.

— Дядя?

Лют кивает и предлагает:

— Едем? Ты ведь еще хотела в больницу.

Да. И заглядываю. Правда, того самого врача, который маму лечил, нет, да и больница давно уже переменилась, преобразилась. Стала чище вот, светлее, только запах остался прежним, больничным и горестным. И тут, наверное, я совсем бы потерялась, если бы не Лют.

Он как-то сразу нашел с кем говорить.

О чем говорить.

Я так… просто стояла. Смотрела. Пыталась вспомнить что-то помимо этих вот длинных коридоров. Тоже странно все. Ремонт ведь. И краска новая. И плитка тоже новая. Картины на стенах. И даже огромный аквариум имеется, с рыбками. А все равно проступает сквозь это вот, новое, серая тоскливая пустота. Когда-то коридор казался мне бесконечным…

— В общем, нам предоставят список того, что нужно, — Лют снова вывел меня из этих вот унылых размышлений, — а ты посмотришь, выберешь чего. Можно, конечно, и деньгами. У них есть благотворительный счет. Отчетность здесь довольно строгая, растащить не должны. Сама решай.

Не могу.

Не хочу ничего решать. Я просто… просто хочу уже уехать. Я устала от этого прошлого, которое полезла копать, сама не понимаю, зачем.

Из-за смутной надежды… на что?

На то, что в своем прошлом найду подсказку на то, что мне делать в настоящем?

— Ясно, — Лют все понял по моему взгляду, а потому быстро распрощался с женщиной, его сопровождавшей, и подтолкнул в спину. — Идем. Найдем, где поесть, а там уже и поговорим.

— И чай? — вопрос мой прозвучал жалко, и вряд ли он понял, что я хотела пошутить.

Пыталась.

— Куда без чая? С чаем все станет легче… если тебе сложно, я могу заняться этим вопросом.

— Нет.

Потому что есть вещи, которые я должна сделать сама. Да, если попрошу, Лют переведет деньги на счет больницы. Или разберется с этим вот списком, прикупив что-то донельзя нужное. Или оплатит ремонт там… не знаю, что можно еще оплатить. Но это будет он.

А я…

Я ведь взрослая. И самостоятельная. Во всяком случае, хотелось бы думать, что взрослая и самостоятельная. И справиться способна с такой вот малостью.

Надо будет все-таки дяде позвонить.

Спасибо сказать, что он за могилами приглядывает… и нет, желания общаться тесно у меня не возникло. Ни с ним, ни с Мёдб, хотя, подозреваю, что она как раз-то на мое желание плевать хотела. Ну да ничего, буду надеяться, что я все-таки больше человек, а потому не особо её заинтересую.

Пусть себе другую игрушку найдет.

Я потерла лоб.

И окончательно очнулась.

Глава 9

Мы сидели в ресторанчике. Небольшой, но уютный, он расположился на первом этаже жилого дома. Витрина во всю стену из темного стекла пропускала солнечный свет, но делала его приглушенным, неярким. И то, что оставалось на улице, было каким-то… далеким?

Сказочным?

Внутри играла музыка. Горели ароматические свечи. И пахло свежей выпечкой. К слову, выпечка была чудесной. Мы ели. Молча.

Лют из вежливости не мешал думать.

Я же… я просто не хотела говорить. Мне нужна была эта тишина, и мне её дали, пусть и ненадолго. Звякнул колокольчик над дверью, и дверь открылась, впустив даму неопределенно-элегантного возраста. И тут же раздалось притворно удивленное:

— Лют⁉ А я и не поверила, когда мне сказали, что ты появился в нашем захолустье… Привет дорогой…

Её окутывало облако духов, столь же изысканных, как и сама она.

— Но решила проверить, а и вправду…

— Привет, Тео. Рад тебя видеть, — произнес княжич ну очень вежливым тоном, который, правда, не оставлял сомнений, что видеть её он не совсем и рад. Точнее даже наоборот. — А ты тут какими судьбами? Знакомься, Яна, это Теодора.

— Тео, можно просто Тео… не возражаете? Эй, мне кофе… не могу без кофе совершенно! И выпечки какой-нибудь, хотя, конечно, вредно…

— Тебе?

— Ах, дорого, брось… — Тео провела ладонями по талии. — Женщинам в этом мире куда сложнее приходится. Во всем себя ограничиваешь, а чего ради?

— Чего?

Мне тоже было интересно. И меня заметили, удостоили взгляда, такого, донельзя насмешливого.

— Ради того, чтобы какой-то паразит после десяти лет брака решил, что в праве бросить…

Так это…

— Это лучшая подруга моей жены, — произнес Лют мрачно.

А Теодора улыбнулась. Вернее оскалилась. И у меня прямо зачесалось оскалиться в ответ. Были бы у меня клыки, как у Мёдб, посмотрели бы, чьи больше.

Хотя… детство какое-то, клыками мериться! Тем более, когда их у тебя все-таки нет. Я языком потрогала, убеждаясь, что за прошедшие пару часов сугубо в физическом плане я не изменилось. Проснулась там кровь или не проснулась, но клыки не отросли, красоты тоже, кажется, не прибавилось.

— Ах, она так страдала, так страдала…

— По-моему, утешили её довольно-таки быстро.

— И что? Душевные раны так быстро не зарастают. А ты, такой негодник, еще и сына отнял!

— Вот уж неправда, — возмутился Лют. — Никто ей не запрещал видеться с Гором. Если бы захотела…

Теодора рассмеялась, как-то неуместно и хрипло.

— Ты все такой же доверчивый… слышала, жениться собрался? Старик настаивает? Наследников мало?

— Тебе какое дело?

— Может, и никакого… а может… — она чуть прищурилась. — Может, у меня тоже планы.

— На меня? — Лют, кажется, не обрадовался.

Совершенно точно не обрадовался.

— А что… я из хорошей семьи. Пусть не молода, как эти дурочки, которые в свадебных платьях бегают, но положа руку на сердце, наследник у тебя уже есть, да и в целом ваш род довольно велик. Так что продолжать его, надрываясь, нужды нет. Знаем мы друг друга давно…

— Именно поэтому в жизни не поверю, что я тебе нужен.

— Как сказать… как сказать… — Теодора понюхала кофе и скривилась. — Дрянь… вот почему ни в одном приличном с виду кафе не способны сварить мало-мальски хороший кофе?

— Просто у них иные представления о хорошем. Так что, дорогая, давай начистоту. Что тебе нужно?

— Свадьбы? Там… белое платье, фата, цветы… и чтобы все поздравляли, умилялись и желали разных благоглупостей…

— Скажи об этом Константину. Он, думается, будет совершенно не против.

Теодора фыркнула, а я… я как-то даже обрадовалась. Иррационально. И вправду, почему бы не порадоваться, что у человека в личной жизни все хорошо? Даже вот какой-то Константин имеется, который готов устроить свадьбу.

— А может, я тебя всегда любила? — темные ресницы дрогнули. — Безответно, тихо…

— Тихо ты не умеешь. Безответно тоже.

— Тогда не хочу, чтобы ты в чужие руки попал? Лялечка расстроится. Все-таки не чужие люди…

— Вряд ли.

— Ну… — она надула губки и покосилась на меня. — Это… личный разговор… очень-очень личный.

Голос её стал хриплым и таким, что у меня по спине мурашки побежали.

— О кладбище? — предположил Лют и поглядел на меня. — Видишь ли, Яна, у Теодоры строительная фирма. Она и вправду из хорошей семьи, которая уже не одну сотню лет в строительном бизнесе. Большей частью на господрядах. Нет, строят они очень хорошо. Отлично даже. И опыт сказывается, и специалисты у них великолепные.

— Я папеньке передам. Он любит, когда его хвалят.

— Это не похвала. Но вот Тео решила от семьи отделиться. Сперва у нее была компания, которая занималась отделкой, затем просто выполнять чужие проекты стало скучно и Тео обратила внимание на дизайн. Сама выучилась, да и пару дизайнеров толковых в штат приняла. Только и это надоело? Полагаю, Тео решила, что пора замахнуться на нечто большее, верно?

— Скучно, когда ты из себя умника строишь, — Теодора все-таки поднесла чашечку к губам.

— Рядом с Москвой строить рискованно. И сложно. Земли поделены. Интересы тоже. Новым игрокам никто не рад, а папенька нашей Теодоры вмешиваться не будет принципиально…

Она лишь фыркнула.

— И вот ей поступило интересное предложение…

— И вправду интересное. Земля. Недорого. И место такое… экологически чистое. И от Москвы всего пару часов. Сам городок миленький. При хороших пиарщиках раскрутить его — дело плевое.

— А наличие кладбища тебя не смутило?

— Его обещали перенести! — заявила Теодора, и в голосе её слышалось искренняя обида. — Эта лысая сволочь клялся и божился, что все согласовано…

— А твои юристы не проверили.

— Проверили, — она чуть поморщилась. — Предупредили, что устные договоренности крайне ненадежны.

Тео щелкнула пальцами.

— Но ты опять решила, что умнее прочих.

— Я не решила, но этот толстый потный засранец…

— Тео?!

— В твоем-то присутствии я могу сказать, что думаю, — фыркнула Тео. — Он был и есть толстый потный засранец, но тогда он изъявил желание поучаствовать в проекте. Финансово. А сам понимаешь, ничто не заявляет о серьезности намерений так, как желание человека вложиться деньгами. Поэтому я подумала, что вопрос действительно решен.

— И начала стройку. Однако вопрос не решился, кладбище осталось, а вид на кладбище — это не то, что поднимает стоимость недвижимости.

— Именно.

— И при чем здесь я?

— Возможно, и не при чем… но ты что-то на кладбище делал.

Вот интересно, откуда она узнала? И главное, как? На том кладбище никого-то кроме меня, Люта и сторожа не было. Он донес? Или кто-то, кого мы не видели?

— Ты по нашей заявке прибыл? Да признайся же!

— Нет, — Лют покачал головой. — Извини, но в данном случае ничем помочь не могу. Кладбище перенести не так и просто.

— Боги… — она воздела очи к потолку, а потом мизинчиком подхватила ресницу. — Ты такой зануда иногда, что просто сил нет… ну кому оно нужно? Старое давно не работающее кладбище! Да мы построили новенький крематорий. И колумбарий при нем. Между прочим, с дизайнерским оформлением, а люди все равно на кладбище стремяться… подавай, открывай…

— Я тут при чем? — вопрос прозвучал куда как жестче. А я стянула с тарелки последнюю слойку, кажется, с вишней.

Точно.

— Между прочим, в вашем возрасте и при вашем типе фигуре стоит поменьше налегать на мучное. Что? И нечего на меня пялиться, я правду говорю! Или это твоя новая… да нет, быть того не может! Ни рожи, ни…

— Зато я молчать умею, — пробубнила я с набитым ртом. — Когда не спрашивают.

— Вот и молчи! Твоего мнения действительно никто не спрашивает, — огрызнулась Теодора как-то… резко. Слишком уж.

А я что.

Молчу.

Смотрю на нее, жую слойку и молчу себе… а что она ерзает, так это, наверное, из-за переживаний. Финансовые переживания, по себе знаю, очень пагубно на нервах сказываются.

И мелкие проклятья тоже.

Вот не знаю, кто на нее навесил, но вижу, такое вот, тоненькое, бледной дымкой, которую не сразу-то и разглядишь, но хорошее, крепкое. Из тех, что здоровью не вредят, но жизнь способны изрядно попортить.

Я прищурилась.

Раньше я проклятий не видела. И вообще не видела волшбы. А тут вдруг… прозрела? Случайность? Я перевела взгляд на Люта. Ничего нового. Княжич как княжич.

Обыкновенный.

В смысле, такой, как был.

— Тео, ты или говори прямо, что надо, или мы тебя не держим, — княжич спину выпрямил и вид у него был такой, что…

— Извини, — Тео поняла и откинулась на спинку стула. — Проклятье… не знаю, что со мной в последнее время творится. Вроде бы понимаю все, что порой стоит помолчать, а иногда… папенькиной новой подружке тоже вот высказалась. И папеньке… а теперь он на меня обижается. И говорит, что раз так, то пора проблемы самой решать. И с Костей постоянно ругаемся. На пустом вот месте! И ты извини… ты ничего так. Для человека. Не модель, конечно, но у этого вот на моделей идиосинкразия. Я Лельке так и говорила, а она…

Тео махнула рукой.

— Опять… — и потерла висок. — Проблема не в том, что кладбище есть. Это ладно, тут я сама виновата, попала. Но кое-как в ноль вывести получится. Подпишемся на пару государственных программ. Жилье там в рассрочку и прочее. Для малоимущих или многодетных. Или специалистов… короче, варианты есть. Проблема в том, что кладбище хотят перевести в действующее!

Проклятье то вспыхивало, то почти гасло.

Меня это даже завораживало.

Настолько, что прямо руки зачесались потрогать. Но тут я удержалась. В конце концов, мы с этой Теодорой не настолько близко знакомы, чтобы трогать чужие проклятия.

Красивое.

По-своему.

Гадюки ведь тоже красивы. И это той же породы. Вон, узор сложный, и все же знакомый, сродни тем, которые я в доме видела, правда, этот вязан уже не на стенах, а на… на чем, к слову?

— Чего она на меня так смотрит-то?

— Не нравишься, — ответил за меня Лют и покосился, пытаясь понять, чего это я и вправду уставилась. Я поерзала.

Проклятье обвивало шею, и нити его уходили под одежду. К телу привязали? На волосы? На кровь? На кровь такую пакость делать чересчур, а вот на нечто, что к телу прилегает и… и вокруг шеи.

Точно.

Вон оно, колечко темное, посверкивает даже сквозь атлас жакета.

Я отвернулась, удовлетворив свое любопытство.

— Кладбище еще до начала стройки закрыли. Вывели из общего пользования. Вроде как должны были сделать новое, на западе. Мне предложили построить колумбарий. Кстати, неплохой проект вышел… выгодный, в отличие от… вероятно, в серию запустим, типовым проектом, — тонкая ладонь взлетела и опала. — А потом оказалось, что если кладбище переноситься не будет, то и оснований открывать новое нет. Что, мол, дешевле выделить дополнительно землю и старое снова перевести в действующие. И ходатайства идут. Пока возят хоронить на церковные, но это же ж не может продолжаться вечно! На меня давят. Я давлю… от этого спать перестала!

— Так а я-то тут причем?!

— У тебя есть связи, — Тео наклонилась и ресницами взмахнула. — И не делай вид, что не понимаешь, о чем я… поспособствуй. Сугубо по-дружески… нет, нет, не отказывай… просто… подумай, я ведь тоже пригожусь. Вдруг тебе понадобится…

— Дизайнерский колумбарий?

— Хотя бы… — Тео пожала плечами.

А я не утерпела.

— А что у вас на шее?

— Что? — пальчики коснулись этой шеи.

— Украшение какое-то?

Золотое сердечко. Простенькое такое с виду, хотя… жемчужина в самом его центре отнюдь недешева. Розовая, округлая и будто золотой пыльцой подернута.

— Костик подарил… странная штучка, но мне нравится, — Тео щелкнула мизинцем по жемчужине. — Есть что-то донельзя милое в этом примитивизме…

— Не носите, — посоветовала я.

Тео чуть нахмурилась.

Перевела взгляд с меня на украшение… а жемчужина-то в пыльце, но с одной стороны та будто стерлась.

— Нам бы домой до ночи… — сказала я. А Лют, тоже жемчужину разглядывавший, кивнул. И молча поднялся. Тео будто и не заметила. Она сидела за столиком, держала золотую цепочку и глядела, как медленно вращается в сердце жемчужина, посыпанная золотой пылью.

Глава 10

В машине я обняла себя и закрыла глаза. Притвориться бы спящей, да притворяться не умею. И обида эта внутри совершенно не понятна.

На что обижаться?

На кого?

В том и дело, что не на кого. И все равно, почему плакать хочется.

— Кто такой Константин? — сидеть с закрытыми глазами надоело быстро. Тем более солнце светило слева и щеку грело, и нос щекотало, отчего хранить невозмутимость было совсем уж невозможно.

— Давний ухажер Теодоры. Она была помолвлена, не с ним, с одним весьма достойным человеком из хорошей семьи.

— Но замуж не вышла?

— Нет. Помолвку разорвала, ничего не объяснив. Ушла из дома. Сбежала даже. И поступила в школу искусств. Отец её пригрозил, что оставит без гроша, так и сделал. Но вмешалась прабабка… она своеобразная дама весьма. В общем, школу искусств Тео закончила, как и академию, да не здесь… она по сути неплохая. Своеобразная весьма.

— И подруга твоей бывшей жены.

— Именно.

— И что она теперь…

— Расскажет о встрече. Сочинит что-нибудь о том, чего на самом деле не было. Исключительно из любви к искусству. И даже сама поверит, что все именно так, как рассказывала. А что не так с украшением?

— Проклято оно, — сказала я, глядя в окно. Пейзаж за ним стремительно менялся. Дорога улетала вдаль. Мимо проносились серые столбы электропередач, справа виднелся лес, но далекий. — Или не проклято, а заговорено? Причем интересно… мелкое, но гадкое.

— Ясно…

— Я не обязана была ничего говорить.

— Не обязана, конечно, — Лют кивнул.

Тогда почему меня совесть мучит? Она ведь не оценит. Примет, как должное. В лучшем случае. В худшем только фыркнет. Такие, как Теодора, всегда смотрели на меня сверху вниз. А я… я предупредила же.

Просто предупредила.

— Но спасибо, что сказала.

— Ничего толком и не сказала-то.

На самом деле мне бы эту жемчужину в руках подержать. Тогда, глядишь, я и больше поняла бы. И может даже снять сумела бы. Точнее скорее всего сумела бы снять. Несложное же, но…

— Ей хватит. Тео на самом деле не дура. И бизнес свой она начала на деньги прабабки, но было тех немного. Однако ей хватило. Её знают. Даже так… скажем, её очень хорошо знают. И заказывать дизайн где-то кроме считается… признаком не совсем разумного поведения, — Лют по-прежнему подбирал слова.

Я вздохнула.

И призналась себе, что веду себя, как капризный ребенок. А я ведь не ребенок. Совсем. И вообще… что мне до этой Теодоры.

— И кто ей такое подарил?

— Думаю, матушка Константина. Тео давно с ним встречается. Начала, пожалуй, до нашего с ней знакомства… тогда Костик был. Сейчас Константин Ефремович, уважаемый человек, известный. С положением. Он ей не раз и не два предложение делал. А она отшучивалась только. Она к нему и привязана, и в то же время все одно не решится.

— Почему?

— Он человек. Причем совершенно обычный. Без дара. Да ладно, дар. Без титула и рода. Из тех, про которых говорят, что сами себя сделали.

А Теодора — из старой семьи, где свои правила и чужака не примут.

— Его матушка, сколь знаю, Теодору недолюбливает.

Я думаю.

Я бы тоже на её месте недолюбливала подобную девицу, которая и не отпускает, и не подпускает.

— Она мечтала, что у сына будет нормальная семья. Дом, дети… что он будет счастлив.

А в результате ни дома, ни детей, но лишь великосветская упырица, которая в любой момент может просто взять и уйти.

Хотя, конечно, печать в паспорте никому не мешала уходить.

— Думаешь, она?

— Больше некому… Тео язвительна. И порой не щадит знакомых, говорит, что думает. Но это мелочи.

— А с кладбищем ей поможешь?

— Не знаю, — честно ответил Лют. — В свое время она поддержала меня. И жену мою уговорила согласиться, иначе разводили бы нас куда дольше, если бы вообще… так что во многом благодаря ей развод произошел относительно легко. С ней сложно, но я ей обязан.

Лес приблизился. Раскрыл зеленые объятья, пропуская сквозь себя серую струну дороги. И тень его накрыла машину.

— Я посмотрю, что там на самом деле. Хотя вряд ли что-то смогу… есть уложения. При райцентре обязано быть муниципальное кладбище широкого профиля. Работающее. И если одно закрывается, второе должно открываться. А открыть новое кладбище не так и просто. Сперва нужно вывести земли из пользования, сменить тип назначения их. Оборудовать, включая магическую защиту. И многое, многое иное. Это затратно. Старое кладбище расширить проще. Однако…

Однако хуже кладбища за окном может быть только действующее кладбище, где постоянно кого-то да хоронят.

— Мне нужно понять, кто производил оценку. Там ведь есть ограничения… ни одно кладбище нельзя использовать бесконечно. Чем больше людей захоронено, тем больше накопление остаточной энергии. А чем больше накопление… в общем, с определенного уровня возможен взрывной рост. И снова крайне неприятные последствия. Причем тут важно учитывать и количество захоронений, и давность их, и то, кто похоронен… разные люди уходят. И разные люди к ним приходят. Так что… надо смотреть. Если фон и вправду высокий, то кладбище надо закрывать. Не переносить, а именно закрывать.

— Тогда да…

Что тут еще скажешь?

Ничего.

— Ты… предупреди её, — мне вдруг становится стыдно за то, что все-таки не сказала про проклятье. Пусть даже эта вот Теодора мне категорически не понравилась, но это же еще не повод вот так?

— Предупрежу, — княжич улыбнулся.

А потом сказал.

— Ты поспи, если хочешь…

Не хочу.

Наверное, не хочу. Я вообще сейчас не знаю, чего именно хочу. А потому смотрю на дорогу, которая выбралась из леса и снова в поля. Она лентою ложится на холм, чтобы потом, на той его стороне, спуститься и снова лентой. Машин встречных немного, и эта пустота, простор там, снаружи, успокаивает.

— Знаешь, мне кажется, я становлюсь параноиком…

— С чего бы?

— Просто… совпадение? То, что Мёдб сказала. Сила и все такое… мой предок… получается, пришел откуда-то… издалека… и поселился. Жил. Взял жену. Дети появились… то есть, это нормально, конечно, — как сложно порой бывает выразить мысль, тем более когда сама не очень понимаешь, что именно хочешь выразить. — Не было бы детей, и не было бы меня. Но я о другом. Она сказала, что его кровь отмечена… в смысле, кровь моего отца. Силой. И значит, он имел отношение какое-то к артефакту? Святыне христианской?

— И ты думаешь, что речь идет о той самой святыне, которая заперла ведьму?

— Возможно. Просто… тут бы понять… может, это другая святыня. Мало ли их?

— На самом деле мало. Очень, — Лют поглядел на меня. — Таких, которые истинные, которые могли бы изменить человека, рядом с ними оказавшегося. Единицы. И да, если бы знать временной промежуток, можно было бы сказать точнее. С другой стороны, с летоисчислением порой такой бардак творится, что тебе не рассказать. Вон, каждый год статья появляется о том, что какая-то находка была неправильно датирована. Что на самом деле она старше или моложе, чем заявлялось, и все такое. Поэтому да, было бы неплохо, но я думаю, что ты права… тут еще кое-что.

— Что?

Я не хочу быть правой.

Я… я жила себе. Росла. Привыкала к мысли, что я сирота и ею останусь. А тут вдруг… сперва этот дар ведьмин, а с ним — чужой долг, который не понятно, чем обернется, но вряд ли чем-то хорошим. Теперь еще и это… и другой долг.

— Дело в самом мире. Слышала о концепции разумной биосферы? Она, конечно, весьма спорная, поэтому в научном мире и считают её этакой… выдумкой.

— Слышала, — буркнула я. В конце концов, я тоже училась.

— Хорошо. Так вот, сама, концепция, скажем так, излишне смелая. И выводы Сепаринский делает явно поспешные, но кое-что в самой теории есть. В частности, что касается определенных мест и явлений. Не вся земля… одинакова. Особенно с точки зрения однородности энергетического покрова.

— Про хозяйку места мне рассказывали. Ты. Или не ты… извини, не помню.

— Хорошо, — он кивнул. — Тогда все просто. Подобные места стремятся сохранить себя. Они пребывают в исходно равновесном состоянии, которое и важно. Этакая самостабилизация. Но поскольку место все равно взаимодействует с внешним миром, часто равновесие нарушено. Вот такие места и притягивают людей, которые способны исправить ошибки. Своего рода посредники. Так что место в свою очередь влияет на окружающий мир, меняет его, но чужими руками.

Я посмотрела на свои руки.

Обычные.

Хотя это так, дурю. Но да, пожалуй, соглашусь. Тогда многое становится понятно. Я не сама такая умная, я просто инструмент, места, источника, богини, чье имя я и в мыслях произносить не хочу, иных древних сил, которые были еще до того, как возникли боги и уж тем более люди.

Но это не я сама.

Нахожу пары.

Возвращаю ушедших.

Восстанавливаю равновесие. Да… так и легче.

— С этой точки зрения закономерно, что место притягивает всех тех, кем равновесие было нарушено, — продолжил Лют.

— То есть я потомок… чей? Священника из Византии? Того, который взял и замуровал ведьму? Используя некий… некую святыню?

Все-таки артефактом подобные вещи называть неправильно. Неуважительно.

— Но при том сам изменился и передал… изменение потомкам?

— Вероятнее всего.

— А… — я прикусила губу. — А полозова кровь? Как с нею? И она говорила, что вернуться должно их дитя… то есть ведьмы и князя… но это не я. Это те, которые были до меня…

Наина.

И её дочь.

И остальные, что жили здесь сотни лет. Они почему дверь не отворили?

— Во-первых, Змеедева могла всего не знать, — Лют вел машину аккуратно, но на меня поглядывал. — И скорее всего не знала. Может, предположила что-то, может, выдумала. Не со зла. Просто к слову пришлось. Или решила себе, что так все и было.

— Как твоя Теодора?

— Не моя. Но в целом верно.

Я задумалась.

А и вправду. Она ведь появлялась редко, полудева-полузмея, та, которая где-то в ином мире обретается, меж золотых рек и озер из живого пламени.

— Во-вторых… кем была та, кого священник взял в жены? И какая кровь была в её жилах? Уж прости, но в те времена многие известные рода не чурались заключать браки с иными. Или не браки… тут раз на раз не выходило. Главное, что знали, мешаная кровь может одарить немалой силой. Так что тут все сложно и зыбко, но в теории у нашей княжны… а думаю, что речь именно о ней, могла быть и полозова кровь, и лесных людей, и оборотней, и кого-нибудь еще…

— Думаешь, княжна?

— Коль строить воздушные замки, так от души, — Лют широко улыбнулся. — Давай представим, как оно было…

Я прикрыла глаза.

А и вправду, почему бы и нет?

Вот лес.

И дуб, который сотни лет мало чем отличался от нынешнего. Надо будет и с ним поговорить. Князь. Ведьма. Любовь, что до конца времен и все преодолеет. Ключи, которые свиваются ведьминым словом, и разливается озеро, которого прежде не было. А на берегу его становится город.

Сперва маленький, неказистый.

Но время идет.

Реки ведьминым словом текут ровно, ведут рыбу и корабли. Растет торговля. Растет и город. И вот уже раскинулся он, обнял полукругом озеро. Дома… в моем представлении почему-то нарядные, как игрушечные. С резными ставенками да петушками на крышах. На самом деле все иначе, думаю, было победнее, погрязнее, но я же просто представляю.

Так пусть город пропавший красивым будет.

Чтоб как в сказке.

И церковь в городе становится. Многие наверняка недовольны. Чужая вера. Чужой бог. Чужие правила. Но разве будет кто с князем спорить? Особенно, когда силен.

Когда за плечами его и дружина, и торговцы из дальних краев, и ведьма тоже.

— Он привез княжну…

На ладье, такой, которая широкобокая и с алым парусом. Люд встречает княжескую невесту. Всем охота поглядеть. А с ладьи на берег по сходням сгоняют коров да овец, несут сундуки с приданым, а следом важно ступает дружина.

И княжна молодая.

Гремит по-над церковью голос колокола. Праздник… праздник великий. Только ведьма обижена крепко. И расходятся они с князем, понимая, что одной любви недостаточно.

Воображение…

А вот и другие гости. Эти наверняка прибывают в город без помпы, на каком-нибудь корабле торговом или таком, что торговым притворяется. На них простые одежды, да и выглядят они обыкновенно, для византийских купцов, и только в доме княжеском меняются.

Благословляют.

Сколько их было? Трое?

Да, кажется, Лют говорил о троих… нет, надо бы документы найти, раз уж ему встречалось. Но мы же пока играем в теории.

Так что трое.

Двое при князе, а один — при княжне юной. Почему бы и нет? Она ведь не просто так себе княжна, но еще и мать будущего правителя. И следовательно, весьма важно воспитать её, а с нею и этого самого будущего, сугубо в теории, правителя правильным образом.

Да…

И вот двое ушли с князем ведьму одолевать. Ушли и не вернулись. Понял ли тогда третий, что бежать надобно? А может, еще до того их отослали? Почему бы и нет? Святыня святыней, но ведьмы — существа опасные, могла бы и проклясть, или еще чего учинить. И разумно было бы взять княжну и отправить в гости, скажем, к родичам, чтоб там пожила, пока проблемы не улягутся.

А с нею и наставник духовный.

Потом же… не стало ни города, ни князя, ни святыни.

— Вернуться в Византию он не мог, — сказала я. — Тот, третий, который уцелел…

Я кратко изложила Люту свои фантазии. Смеяться он не стал, но сказал:

— Тут ты права. Утрату подобной святыни ему бы не простили. И никто не стал бы слушать оправданий. В лучшем случае сослали бы в какой монастырь подальше, грехи отмаливать. В худшем… скорее всего просто убили бы. Так что да, ему было бы разумнее остаться.

— А княжна? Почему она… не вернулась?

— Не захотела? Да и не знаем мы, было ли ей куда возвращаться. Про её братьев, отца ни слова не сказано. А они должны были прийти на помощь. Там же война ожидалась… и вот представь, привели они свои дружины, а в итоге и потонули с ними.

Я поежилась.

Тогда ведь людей бессчетно погибло.

— Вот и выходило… вернуться домой? Кем? Наследницей? Или беглянкой, которая чудом спаслась, когда другие погибли? Её мигом бы проклятою окрестили. Добавь, что веру опять же сменила. А к христианству в те времена относились… не всегда с пониманием. Вполне могло статься, что её бы потребовали.

— Кто?

— Жрецы. Или жрицы. Есть свидетельства, что порой старым богам приносили человеческие жертвы. И далеко не всегда это были рабы или пленники. Её могли бы отправить следом за родичами, чтобы унять их гнев. Или еще по какой причине. Причину найти не сложно.

Я поежилась.

— Тогда… двое беглецов?

— Ну, полагаю, уезжали они не с пустыми руками… впрочем, главное, что уехали. Поселились. Жили себе. Крепили веру. Храм отстроили. Думаю, вполне себе неплохо. Она рожала детей. Он — воспитывал. Ну и дальше…

Пока не появилась на свет моя матушка, у которой произошла любовь…

Твою же ж… просто слов нет.

Еще немного, и я окончательно уверюсь в собственной избранности.

— Главное, — Лют чуть замедлился. В надвигающихся сумерках Упыревка казалась такой нарядной, почти как тот, выдуманный мною город, — помнить, что все могло быть совершенно иначе.

— Надо, — я вздохнула. — Надо напрашиваться в гости? К дяде? И архивы семейные… искать?

— Надо, — согласился он. И сказал. — Я завтра ему позвоню, если хочешь.

А я взяла и ответила:

— Хочу.

Глава 11

У моего забора появилась лавочка. Такая вот беленькая, с гнутою кованой спинкой и деревянными планочками, которые спускались узорчатой волной. Спинка была неудобная, потому как изображала виноград, а железные листья его не то, на что хотелось бы опереться.

Впрочем, Свята и не опиралась.

Сидела, закинув ногу за ногу, и о чем-то говорила с Ульяной Цисковской. Причем услышав рокот мотора, она замолчала, обернулась и, узнав машину, вскочила.

— Ну вот, тебя и встречают, — Лют глядел на Святу.

Цисковская-младшая сидела тихо и выглядела какой-то несчастной.

— Встречают. Ты… зайдешь?

— Пожалуй, оставлю вас. Свята все равно выгонит.

— Даже так?

— Ей надо куда-то энергию девать.

Договорить он не успел, потому как энергии в Святе и вправду хватало. Дверца распахнулась и мне сказали:

— Привет! А мы тут тебя ждем!

— Давно?

Я устала с дороги и, честно, сейчас совершенно не была расположена принимать гостей.

— Неа. Я знала, что вы не скоро. Просто заглянула вот… дед послал.

— Зачем?

— Еды принести. Сказал, что у тебя наверняка пусто, а Анри опять разошелся. Нам столько не сожрать. В смысле, он сказал по-другому, но зря, конечно. Мор, когда полнолуние близко, вообще как не в себя ест. Я иногда опасаться начинаю, что он и меня… ну и Гор тоже. Но он не от полнолуния, а если задумается. Он и задумывается. Но Анри и вправду разошелся.

Лют вытащил мой рюкзак, который вручил мне.

— До завтра? Завтра ужин…

— Вот-вот… Анри тоже сказал, что он не может вот так, сходу, ужин торжественный. Ему настроиться надо… в общем, я еду принесла, а тут она сидит. В печали. И я решила, что тоже посижу.

— В печали? — уточнил Лют. И прежде, чем Свята сообразила с ответом, добавил. — Тебя забрать?

— Да нет, я сама… потом. Тут… тут такое… а к вам гости!

— Доброго вечера, — Ульяна поднялась и обняла себя. — Я, наверное, зря пришла… я еще вчера… просто… документы вот принесла. А тут так тихо, спокойно… думать хорошо.

А глаза у нее покрасневшие, это даже в сумерках видно.

— Ужин, — сказала я искренне. — Пойдем, посмотрим, что там ваш Анри послал.

Свята хихикнула и Ульяну подхватила под локоть, потянула к воротом, что-то на ухо говоря и настойчиво так. А я… я выдохнула.

Значит, все в порядке.

То есть, горе никуда не делось. И боль осталась, там, внутри. Но если так, то Свята с ней справляется. И живет. Может, не совсем, как раньше, но почти.

— Может, все-таки и я останусь? — Лют не спешил уходить. — Опять какие-то… знакомые… важные… или еще кто… я не хочу.

— Надо, — сказала я наставительно. — Но если надоедать станут, то… окно закрывать не буду.

— Спасибо.

— Кстати, а почему ты прошлый раз через окно полез-то? Если можешь просто войти?

Не самый своевременный вопрос, но давно хотела уточнить, да все забывала как-то.

— Сам не знаю, — сказал он. — Растерялся, наверное.

— Наверное.

И уходить бы пора, потому что в доме зажегся свет. И девчонки наверняка добрались до кухни. Мне еще их выслушивать, выяснять, что за беда приключилась, а потом отдохнуть бы. И узнать, что там с конкурсом, раз уж я в нем все еще участвую. А я стою и смотрю на княжича.

Он на меня.

Дурные мысли, Ласточкина.

Очень.

У тебя вон древний князь неоткопанный лежит где-то. Святыня, от которой надо спасти древний источник. Не говоря уже о проклятии, что то ли есть, то ли не очень. Но рисковать чужой жизнью надо ли?

— Спокойной ночи, — говорю и поспешно поворачиваюсь спиной.

Все-таки я сегодня откуда-то да сбежала.

— Спокойной… — донеслось вслед. — Помни, ты обещала окно не закрывать…

Кажется, это слышала вся улица.

И девчонки.

— Целовались? — деловито уточнила Свята, выставляя из корзины тарелки и тарелочки. Причем не одноразовые, а вполне себе фарфоровые.

— Нет.

— И зря.

— Сволочи они… — шмыгнула носом Ульяна и часто-часто заморгала.

— Кто?

— Все… мужики все…

— Он её бросил, — сказала Свята мне так, будто это что-то да объясняло.

— Кто и кого? — я плюхнулась на место. Пахло… одуряюще. Нет, в той корзине, которую княжич с собой прихватил, тоже было много всякого, вкусного, дорогу скрасившего. Но тут…

— Белая рыба в сливочном соусе с кедровыми орешками и лемонграссом, — Свята поставила одну тарелку передо мной, вторую — перед Ульяной. — Есть еще оленина по-охотничьи в травах, рулетики с черносливом. Он проси оценить.

— Кто?

— Анри. Повар дедушкин. Он просит, чтобы ты все попробовала и оценила…

— Все в меня не влезет, — я окинула взглядом стол. — И зачем оценивать?

— Для праздничного меню.

— Ненавижу рыбу, — Ульяна отправила кусок в рот и зажмурилась, впрочем, упрямо повторила. — Все равно ненавижу… а еще есть?

— Так кто кого бросил?

— Никто не бросал… статья вышла, — Ульяна шмыгнула носом и вонзила вилку в оленину. Или эти шарики из утиной грудки, вываренной в меду с маслом? Свята их тоже упомянула. — Моего… научного руководителя… помнишь, я тебе о нем рассказывала? Он в соавторы Медведкову взял!

— Сволочь, — согласилась Свята, подсовывая мне нечто на шпажке и соусницу. — Сперва макни.

— А меня не указал! Даже… даже третьей не указал! Это из-за нее…

— Медведковой?

— Да! — Ульяна решительно подвинула себе блюдце с белесой пирамидой, по бокам которой стекали тонкие струйки темно-вишневого соуса. — Это что?

— Пудинг из печени, грецкого ореха и чернослива…

— А почему белый?

— Понятия не имею. Это личный рецепт. Травы, наверное. Или сливки… действительно, — Свята уставилась на пудинг. — Белый. Почему? Спрошу.

— Так, — я оценила полупрозрачные листики мяса, в которое обернули начинку. — Давайте к делу… значит, ты статью писала, но в соавторы тебя не взяли?

— Не писала. Он писал. Там данные мои и Медведковой. Её взял, а мои вычеркнул! И меня вычеркнул! А Сашка, это секретарь кафедры, говорит, что он Медведковой предложение сделал! — это Ульяна произнесла уже с завыванием. Правда, пудинг выть несколько мешал. Поэтому слезы не полились. — Хотя, если так, то понятно… небось, и руководителя попросит сменить. Меня попросит. Ну, то есть, чтобы я руководителя сменила. Другого выбрала. Из-за этой дуры! А она ведь дура. Все знают! Но у нее папенька в министерстве здравоохранения пост имеет…

— А у тебя бабушка…

— При князе местечковом состоит, ага, но толку-то… — Ульяна потыкала вилкой в полупрозрачный кубик на шпажке.

— Заливное из судака и речной форели с начинкой… не знаю, из чего.

— Ненавижу рыбу, — с чувством глубокого удовлетворения произнесла Ульяна, отправляя кубик в рот. — В общем… тут… бабушка еще когда от двора отошла. Думала, что за князя замуж выйдет, а потом вообще привыкла. Мама моя в лечебнице. Она хороший целитель. Но хороших целителей много. А дочь у замминистра одна. И красивая… он на нее давно смотрел. Шеф мой. И теперь все. Конец…

— Погоди, — тарелочек на столе меньше не становилось. — Он был твоим… близким…

Вот про любовника вслух говорить неудобно как-то.

— Нет, конечно! — возмутилась Ульяна. — Просто… просто он такой… такой весь из себя… умный… интеллигентный. И знает столько! Он отличный специалист! Других таких нет… и мне казалось, что мы понимаем друг друга с полуслова. Что… что, возможно… когда я доучусь, то мы сможем… что-то сможем…

Она покраснела.

— А смогла не ты, — Свята была куда как более прямолинейна. И Цисковская запыхтела от возмущения.

— Это не этично! Отношения с аспиранткой своей! Но она ему проходу не давала! Медведкова! А еще она меня терпеть не может! Вечно гадости шепчет. Теперь, если замуж пойдет… и место при кафедре одно. Я думала, что моим будет. А теперь вот… Медведкова точно меня попрет.

— А если попробовать открыть второе?

— Ага. Через её папеньку? Нет уж… надо искать что-то. Но обидно же! Просто обидно! Он ведь так на меня смотрел, что я думала… думала… мы же без слов друг друга понимали…

Только каждый по-своему.

— Во-первых, — сказала я. — Не факт, что предложение было. И свадьба тоже состоится. Может, ваша Сашка все выдумала.

— Неа. Она, конечно, сплетни любит, но не выдумывает. Если сказала, то так и есть. Она мне и раньше намекала, что с Медведковой дружить надо, но я вот…

Ульяна переставила к себе тарелку с крохотными корзиночками с зеленым кремом.

— Это мясное суфле с фисташковым облаком. Там еще базилик и другие травы. Пока не разобралась, какие именно… — уточнила Свята.

— Во-вторых, он ведь тебе ничего не обещал, так? Клятв там. И вовсе…

— Но я же думала, что нравлюсь… но таки да, — Ульяна вздохнула. — Не обещал. Мы даже не целовались…

— Вот видишь.

— Но все равно обидно!

— Жизнь несправедлива, — заметила я туманно. — Главное, чтобы доучиться дали. И защититься. А то по-всякому бывает.

Ульяна задумалась, сжав в руке полупрозрачную шпажку. Кажется, подобные мысли ей в голову не приходили. Вот она нахмурилась. И сильнее…

А потом сказала.

— Нет уж! Я не позволю…

Что именно она не позволит, Ульяна говорить не стала. Только выдохнула резко и огляделась.

— Спасибо.

— Не за что. На самом деле все может быть не так и плохо…

— Мне Вишняков давно предлагал перейти, но у него тема смежная, а мне вот… — она облизала шпажку и икнула. — Мне моя интересна. И он ведь обещал… обещал, что мы на грант выйдем. Известными станем. Что, если удастся выявить механизм возникновения, это вообще сенсация будет… ну, то есть, вряд ли, конечно, полностью, но хотя бы что-то… перспективы…

Она зажмурилась и выражение лица сделалось донельзя мечтательным. Правда, ненадолго. Вспомнив, что перспективы откроются явно не для нее, Ульяна опять нахмурилась.

— А теперь что?

— Открывай для себя, — предложила Свята, расставляя крохотные тарелочки с еще более крохотными тарталетками. Или это не тарталетки? Право слово, еда выглядела кукольной.

— Если бы все так просто… это же… финансирование! — Уля ткнула вилкой в потолок. — Кто меня финансировать возьмется? Лаборатория. Сотрудники. Расходные материалы… там одна цифровизация архивов знаешь, на сколько потянет? А это даже не предварительный этап.

— Понятия не имею.

— Вот… и я не имею. Но, наверное, много… исследовательская работа сейчас — это вообще дико дорого. Хоть ты и вправду замуж за наследника выходи.

Она задумалась.

И крепко так.

Потом посмотрела на меня пристально, будто примеряясь с мыслью, посетившей её.

— Неа, — Свята качнула ногой. — Императрице заниматься наукой невместно.

— Так кто ж запретит-то? — удивилась Ульяна.

— Запретить, может, и не запретят, но… сама подумай. Балы давать надо? Надо, — Свята загнула палец. — Приемы опять же. Благотворительные комитеты.

По мере перечисления пальцев загибалось больше, а Ульяна делалась мрачнее.

— Инспекции… встречи с Дворянским собранием. Опять же, балы, которые уже не давать, но надо посещать. Музеи всякие, театры…

— Ненавижу театры. Даже больше чем рыбу.

— А придется, потому что скажут, что в немилость впали. Покровительствовать еще. Искусствам. Учреждениям всяким. Тебе не то, что на науку, на сон времени не останется.

Ульяна вздохнула и жалобно спросила:

— А что мне тогда делать?

И обе на меня уставились, будто бы я вот знаю, что им делать.

— Наверное, не спешить, — я поняла, что еще немного и лопну. — Для начала убедиться, что все именно так, как оно есть.

— А…

— И твоя эта… секретарь все же может ошибиться. И твой научный руководитель, даже если женится на этой вот… как её…

— Медведковой?

— Да. Женитьба и карьера — одно дело, а наука — другое. Твоя тема интересна, и работать по ней кто-то да должен.

— Ага… Медведкова работать не любит.

— Вот… правда, может получиться и так, что работать будешь ты, а имя делать он. Но тут уже в процессе надо разбираться. Так что вернись. Поговори начистоту. Послушай, что он скажет. А там… сменишь руководителя, останешься, уйдешь на другую кафедру. Варианты будут.

Ульяна крепко задумалась.

— Вот, — не утерпела Свята. — Я же тебе говорила, что она умная!

Умная. И усталая, как собака. Спать хочу… завтра же…

— Что там завтра, — раз уж вспомнилось, я решила спросить. — На конкурсе?

— А… ничего особенного. Выставка будет.

— Чего?

— Работ.

— Каких? — да что это такое, что каждое слово вытягивать приходится.

— Творческих. Кто-то акварели пишет, кто-то маслом, кто-то вот в скульптуре… ты не волнуйся.

Поздно. Я уже волнуюсь, потому что у меня в закромах ни акварелей, ни масла, ни тем более скульптур нет. О чем я Святу и проинформировала.

— Да там все на месте надо будет! Раньше с готовыми приезжали, а потом скандал случился, когда выявили, что одна из невест себе работу купила у известного живописца. Дура… ну и теперь, значит, в первую половину дня все рисуют там, лепят, скульптурятся. Можно, кстати, и дар использовать. Даже желательно. Вот… а потом выставка. На площади.

По спине побежали мурашки.

— Дядя Мир говорит, что на сей раз никакой толпы. Сначала экспертная оценка, там приедут какие-то… из Москвы вроде как… и будут оценивать. Анонимно, — Свята бодро мотала ножкой. — А потом уже выставку для всех откроют. И ящик поставят. Голосовательный. Туда можно будет кинуть, за какую работу голос отдаешь. И в конце дня голоса считают. А победитель получает приз от князя и города. Ну и работу музей выкупает.

Я закрыла глаза.

Вот интересно, будет тут хоть один конкурс, в котором я не опозорюсь? Рисование… рисовала я разве что в глубоком детстве, когда с мамой жила. А в детском доме рисование считали не самым нужным предметом. Так что…

Ничего.

Я же так… я ж не всерьез. Тем более времена приверженности к реализму прошли. Капну пару капель краски на холст и заявлю, что я художник и так вижу. Вот. А кто не видит, у того воображение плохо работает.

— А краски где покупать?

— Если своих нет, то выдадут. Ну и глину еще. Может, лепить?

Лепила я еще хуже, чем рисовала.

Нет уж.

— Тогда, наверное, мы пойдем… — Свята подхватила Ульяну за руку. — Что передать Анри?

— Передай, что он волшебник.

— Это да… он любит, когда его хвалят, — кивнула Свята.

— Погоди! — Ульяна встрепенулась и стащила со стола что-то. — Я ж не так к тебе шла! Я ж по делу! Я нашла данные! Ну, про твою Игнатьеву… которая старшая. В общем, у нее там особо агрессивная форма. Шансов изначально не было, тем более, что выявили все на поздних сроках. И ей предлагали кесарево сделать, но она отказалась. Плод недозревший, риски огромные. А когда ребенок родился, то уже и поздно было. Это если вкратце. А вот у дочки её, я запросила информацию, так чисто. И проклятий никаких нет. Её проверяли. В том числе и на спящие. Императорские целители между прочим и ничего не нашли.

— Но взглянуть на нее сейчас, если получится, взглянешь?

— Естественно! Если вдруг, то это же такой материал… уникальный! То есть, мне жаль, конечно, но…

Материал.

И диссертация.

И даже, если получится, целое научное открытие.

— Там, кажется, в другом дело, — я подавила зевок. — Если вкратце…

Рассказ уместился в пару минут, та часть, которая касалась болезни Игнатьевой. И Ульяна задумалась. Крепко так.

И минуты на две.

Потом покачала головой и, словно извиняясь, сказала.

— Это очень многое меняет. И если все так, то… случай и вправду уникальный. Мне надо будет с бабушкой посоветоваться. Ты не думай, она, может, и с характером, но когда касается целительства, тут обманывать не станет.

Я и не думаю. Я кивнула.

— Посоветуйся.

— И тем более надо взглянуть на эту твою… то есть, не твою… и чем раньше, тем лучше. Но если срок большой, то можно будет что-то да заметить. Спрогнозировать… хотя, честно, я не вижу вариантов. Извини.

Извиняться не за что.

А что до вариантов… у меня один имелся. Осталось понять, стоит ли его тратить на незнакомую мне Марию Окрестин-Жабовскую, в девичестве Игнатьеву?

Глава 12

Ночь прошла спокойно, что даже огорчало. Вот сейчас я бы точно не отказалась от очередного сновидения, в котором бы кто-то древний и мудрый разъяснил бы, что делать дальше.

Лучше поэтапно.

Мол, пойди туда… в общем, чтоб хотя бы как в сказке.

Сказки не было. Была реальность. И в этой реальности требовалось встать, сползти с кровати, привести себя, если не в порядок, то в подобие его, и позавтракать. Или сначала позавтракать, а потом все остальное? Главное, что на площадь надо к одиннадцати, а значит, время еще есть.

Я покосилась на окно, которое так и осталось приоткрытым.

И обидно даже… не пришел. А я не то, чтобы ждала, но… окно ведь оставила. Это что-то да значит, когда женщина, рискуя простудиться, оставляет открытым окно. Понять бы, что еще… ну да ладно.

Гости опять же. И у меня, и у него там.

И вымотались оба.

И Лют вовсе даже не обязан вот так являться, то ли по приглашению, то ли… и по приглашению не обязан.

Кофе я пила в гордом одиночестве, закусывая чем-то, наверняка кулинарно-гениальным, но совершенно неясным по составу. Да и плевать.

Вкусно.

А в голове все та же каша. Но разбираться с нею лень.

Я успела и кофе допить. И зубы почистить. И расчесаться и даже влезть во вторые свои джинсы, почти новые и совсем чистые, особенно, если не приглядываться. Футболка с котиками.

И тонкая рубашка наверх.

Красавица?

Увы, зеркало показывало, что со вчерашнего дня я мало изменилась.

— Кровь, кровь… — пробурчала я, собирая сумку. Ну как, скорее уж вещи перекладывая, потому что на часах еще половина десятого, а чем еще себя занять, я не знаю.

Но занятие нашлось.

Чужака у ограды я почувствовала еще до того, как он в калитку затарабанил. И даже сразу поняла, кто пришел. А поняв, испытала преогромное желание сделать вид, что меня нет дома.

Но ведь не уйдет.

— И вообще, — строго сказала я своему отражению. — Ласточкина, ты взрослый человек. А взрослые люди должны уметь решать проблемы.

Мою звали Гришка.

Именно Гришкой он и выглядел. Куда только подевался аристократический лоск. Растрепанный. В мятой и явно не слишком свежей рубашке, которая выползла из брюк и теперь игриво выглядывала из-под полы пиджака. Тоже мятого.

И грязноватого.

От Гришки пахло алкоголем и зубы, в отличие от меня, он давненько не чистил. Судя по дыханию.

— Ты! — сказал он, указав на меня пальцем. — Это ты во всем виновата!

— А то, — калитку я, подумав, решила не открывать. Вот… как-то не видится мне Гришка адекватным, в том смысле, что способным к разговору.

— Я же тебя, Ласточкина, как человека попросил! — он положил руки на калитку и дернул. Но та не поддалась. Я же отступила, раздумывая, стоит уже на помощь звать или как. — А ты… ты… что ты сделала?

— Избавилась от темной ведьмы? — предположила я.

— Игнатьев… вчера… — Гришка опять дернул калитку, но, несмотря на изящество, держалась крепко. — Выставил… меня выставил! Да как он посмел!

— Слушай, успокойся, а? — я стояла шагах в трех. И наверное, наш разговор слышала вся улица. Ну и плевать.

— Он… меня… и Машка туда же! Идиотка! Изменил я ей, видишь ли… кто-то донес… раскопал… а кто, если не ты?

Князь?

Вряд ли. Это как-то мелковато. Вот шею Гришке он свернуть мог бы, пожалуй, если бы счел его достойным столь высокой чести. А вот вылавливать любовниц, фото делать… не представляю. Маверик? Тоже как-то… нет, тут скорее совпало.

Или кто-то ситуацией воспользовался, что при Гришкином умении располагать к себе людей, тоже очень может быть.

— Заявила, что знать меня не желает! Ну и хрен с ней, — Гришка оттолкнул калитку. — Кому она нужна, дура…

Я только головой покачала и себя обняла.

— Завтра-послезавтра сдохнут… и он, и она… — Гришка осклабился. — Может, и к лучшему… ребеночек-то выживет, а я при нем останусь. Опекуном.

Над наследником. Не знаю, правда, есть там что наследовать или нет, дело не мое, но ребенка уже жаль.

— А от меня тебе чего надо? — я удержалась, чтобы не добавить пару слов покрепче.

— Пусти.

— Зачем?

— Жить, — Гришка калитку рванул. — Да открой ты!

— Нет.

— Чего?!

— Нет, говорю, — повторила я чуть громче. — Если надо, где жить, то ищи гостиницу. Или там квартиру, комнату… да хоть сеновал сними.

Он уставился на меня с удивлением и как-то жалобно переспросил.

— Сеновал?

— Или сарай. Просто с гостиницами в городе сложно. Конкурс все-таки. Ярмарка. Концерт вот, говорят, был. Народу понаехало. Поэтому вряд ли номер отыщется. Поэтому, если и сдадут тебе чего, то сеновал. В лучшем случае. А вообще возвращайся ты домой.

— Яночка, — Гришкин тон переменился. — Дорогая… я понимаю, что ты на меня обижена…

И на калитку оперся, всем видом своим показывая, что в ближайшее время домой не вернется.

— И я поступил с тобой, возможно, не слишком честно… но у меня не было другого выхода! Мне нужен был этот брак! Сама подумай, что бы нас ждало вдвоем? Нищенское существование. Служба где-нибудь на нижних чинах без малейшей перспективы роста? Разве это тебя устроило бы?

— Устроила, — ответила я, понимая, что уже устала. Подзатянулась эта сердечная драма, превращаясь из драмы в на редкость унылую комедию. — Тогда меня это как раз устроило бы. И существование… не такое уж нищенское. Дарники неплохо зарабатывают, да и служба льготы давала. Можно было бы уехать… на Север перевестись. Или на Восток. Там и зарплаты выше, и премиальные, и надбавки. Затем и выслуга пошла бы.

Гришка посмотрел на меня, как на сумасшедшую. Ну да, надбавки.

— Это гроши. Жалкие гроши… а у меня семья.

— С которой ты меня так и не познакомил.

— Просто… моя матушка… она старого рода и воспитания такого же. Она бы не приняла мезальянса.

— Да… то ли дело — генеральская дочь. Нет, Гриша, я не впущу тебя. Ни в дом, ни в постель, ни в душу. Один раз ты уже нагадил. Так что… возвращайся. Благо, тебе есть куда. Подавай на развод. Тогда сможешь придумать какую-нибудь гадость про жену, обвинить её в развале семьи. У тебя хорошо получается обвинять. С карьерой, конечно, будет сложно теперь, но ты справишься. Я в тебя верю.

— И ты вот так просто возьмешь и…

— А как, Гриша? — я склонила голову, разглядывая человека, которого когда-то любила. Любила ли? Или эта вот любовь была тоже моей выдумкой?

Моей мечтой о семье?

О той, которой у меня не было? О той, которой хотелось бы? Такой вот, чтобы маленькое счастье на двоих. И может, я так отчаянно хотела этого счастья, что побежала за первым, кто даже не пообещал, кто просто намекнул, что оно возможно?

И любила я не Гришку, а собственную мечту?

И ради этой мечты мирилась со всем?

— Дура, — ласково произнес он. — Ты и вправду поверила, что нужна этому упырю?

Нет. Наверное. Пока не знаю. Пока сложно говорить о чем-то.

— Что он тебя любит?

Тоже нет. И я его не люблю. Пока. Есть взаимная симпатия, пожалуй, и только. А станет ли она любовью или переродится в просто хорошие дружеские отношения? Время покажет. Хотя осталось его немного.

До ведьминой ночи.

— Конкурс этот… позорище… ты бы видела себя со стороны! Сюда собрался весь свет… и ты. Ты, Ласточкина, клуша и всегда ею была. Ни рожи, ни кожи… бродяжка безродная, которую из милости пригрели…

— Не безродная, — я вдруг поняла, что совершенно не злюсь на него. Что глупо злиться на того, кто… кто не поймет, даже если объяснить. — У меня есть род.

Какой бы ни был.

— И даже не один.

Есть.

Со всеми долгами, с которыми мне предстоит разобраться. С тайнами. С бедами. Неудачами. И с родичами. Такими разными, неприятными даже, но… это мой род.

И моя кровь.

Я положила ладонь на ближайшее дерево, и ощутила, как отзывается сила, уходит в корни, а от них уже устремляется выше, к листве. И значит, если так, то я не зря вчера ездила?

Выходит, что не зря.

Дерево откликнулось, зашелестело ласково, и меня обняло теплым ветром, успокаивая.

— А ты, Гриша, пользуйся моментом. Погляди, столько невест вокруг. Глядишь, и найдется какая… готовая пожалеть несчастного.

— Главное, чтобы ты, Ласточкина, потом не пожалела.

Калитку он все же выпустил и ушел. А я стояла, держась за дерево, наслаждаясь теплом и еще странным чувством не-одиночества. Пусть даже здесь и сейчас я была одна.

— Госпожа ведьма, — от размышлений о собственном месте в мире меня оторвали. Я открыла глаза. Калитка. Забор. И у калитки парень характерной рыжины и наружности. — Извините, госпожа ведьма. Мне показалось, что этот человек вам угрожал. Мне предпринять меры?

— Не стоит, — я покачала головой. — А вот на площадь, если проводишь, будет неплохо.

Оборотень кивнул и радостно оскалился.

— Невесты у меня нет! — предупредила я на всякий случай. А то мало ли. Вдруг от меня именно её и ждут.

Парень оскалился еще шире и сказал:

— Так это пока. А по дороге вдруг да попадется? Только… я Миру все одно доложусь. Ну про этого… типа. А то ходют тут всякие.

Пускай.

Гришкин характер и проблемы, которые он влечет, уже не мои. Совершенно.

До площади мы добрались к половине одиннадцатого.

Люди… на сей раз люди держали по-за оградой, которую выставили, разделив площадь на две части. С одной стороны виднелись небольшие столики, рядом с некоторыми уже стояли мольберты, рядом с другими виднелись ящики, даже, кажется, какое-то сложного вида сооружение наличествовало. А возле него суетилась тоненькая и хрупкая девушка. Она то наклонялась, то дергала что-то и при том тихо дружелюбно материлась под нос.

На нас она глянула.

Нахмурилась.

И решительно заступила дорогу.

— Мне нужна помощь, — сказала она и ткнула пальцем в штуку. — Мой станок заело! Его надо приподнять, а у меня вот.

И руки вытянула.

Руки были тонкими, что веточки. Пальцы и вовсе полупрозрачными, как и сама эта девушка.

— Яна, — сказала я, осторожно пожав пальцы.

— Стужа, — девушка руку забрала. — Мне он нужен! Позволите одолжить?

— Ну… если он не против.

— Он не против, — оборотень широко улыбнулся. — Госпожа, вы…

— Тут уже не заблужусь.

И вправду я видела и помост, и расставленные на нем коробки, в которых копались девицы. А ведь, судя по количеству столиков, осталось нас не так и много. Это даже успокаивает. Даже если я дальше не пройду, то ничего страшного.

Я старалась.

И не в самом начале отсеялась.

— Добрый день, — рядом с ящиками к удивлению своему я обнаружила Маверика. Он поклонился мне и даже изобразил подобие улыбки. А я спросила. — Тут говорят, что краски взять можно. И кисточки.

— И палитру, если нужна.

— Понятия не имею, — призналась я честно и шепотом добавила. — Я… очень давно не рисовала.

— Есть скульптурные массы. Глина трех видов, в том числе с имитацией мрамора.

— Леплю я еще хуже, чем рисую…

— Музыка?

— И это мимо. А что, и музыка будет?

— Собственного сочинения. Смысл конкурса, — пояснил Маверик, — в том, чтобы оценить творческий потенциал. В прошлом году три девушки по результатам получили направление в Императорскую школу искусств. И личные стипендии от князя.

Серьезно.

— И выходит, что конкурс этот — не только развлечение…

— Именно. Князь полагает, что людям нужно предоставлять возможности. И его задача, как владетельного князя, помогать тем, кому помощь нужна.

Я еще больше зауважала старого князя.

И даже грустно стало, что я его надежд не оправдаю. Нет, в Императорскую школу искусств я не стремлюсь, но все одно…

— Если позволите совет… — Маверик замолчал.

— Буду очень благодарна.

Он поманил за собой и подвел к ящику, который стоял чуть в стороне. Маверик извлек неказистого вида коробочку, которую протянул мне.

Краски?

— Экспериментальная партия. Краски, которые напрямую взаимодействуют с силой, — пояснил он. — Правда… получается не всегда. Но мне кажется, вы справитесь.

— И как с ними… что с ними делать?

Кажется, Свята что-то такое упоминала. Про живопись и силу, а я вот пропустила мимо ушей.

— Обычные краски после нанесения можно изменить, воздействуя на пигмент. Сделать ярче, тусклее, создать разного рода эффекты, — пояснил Маверик. — К примеру, в прошлом году одна юная и весьма одаренная дама создала пейзаж, в котором изменялось освещение. Весьма серьезная работа… её выкупили для галереи Её Императорского Величества.

Я коробочку приоткрыла. В ней обнаружилось четыре тюбика, причем совершенно одинаковых с виду. Ни тебе подписей, ни обозначений.

— Но, полагаю, это не ваш вариант. Эти краски действуют иначе. Они не требуют создания исходного наброска. Нанесите краску на холст, желательно более-менее ровным слоем. А потом попытайтесь представить то, что вы хотели бы изобразить.

Да?

Вот так просто?

Тогда почему остальные их не берут? Я вижу, что эта коробка как раз полная. И девушки предпочитают иные краски. Акварель вот. Гуашь, кажется. Или это не гуашь? Я о красках и знаю лишь то, что они бывают разными.

— Далеко не у каждого получается передать образ правильно. Все же то, что видим здесь, — Маверик коснулся головы. — Весьма индивидуально. Художнику проще с обычными. Он сперва создаст картину, а потом расширит и изменит её.

А я не художник. И на краски в руках смотрю с подозрением.

— А если у меня не выйдет?

— Тогда соврете, что белый холст — ваше видение мира. Главное, в представлении подобных работ красиво их обосновать.

И улыбается так…

Оказывается, он умеет. И шутить. И улыбаться.

— Спасибо, — я краски взяла. И кисточки, которые были упакованы в тубу. — Я постараюсь не опозориться. Честно.

Маверик чуть поклонился и сказал:

— Князь будет рад, если у вас найдется время отужинать с семьей…

Наверное, он сказал бы что-то еще. Или я бы спросила, но…

— Милейший! — этот резкий голос был знаком. — Помогите, будьте любезны. Я не нахожу нужных красок. Мне сказали, что нет нужды везти свои…

Платиновая блондинка в темно-зеленом платье в пол, взмахнула рукой.

— Прошу прощения, — Маверик указал на мольберты. — И советую занять место, пока они еще остались.

И это тоже было мудрым советом.

— Эй, вы меня вообще слышите? Вас для чего сюда поставили?! Я буду жаловаться князю, подобное отношение к гостям заставляет думать, что…

Глава 13

Место мне нашлось.

Рядом с той девушкой, которая все еще пыталась настроить свой станок. Ткацкий? Я видела старые ткацкие станки. Они выглядели как-то попроще, что ли?

А этот…

Чудовище, рядом с которым Стужа казалась еще более хрупкой. Впрочем, рысь со станком управлялся легко. Приподнимал то один его край, то другой. Что-то подкручивал. И раскручивал. И снова закручивал. Опять передвигал, повинуясь резковатым указаниям девицы.

Я покачала головой.

И не стала вмешиваться. Сами разберутся. Столик мой стоял у самой ограды, за которой уже начали собираться люди. Уже пахло съестным, и пусть была я сыта, но аромат жареного шашлыка заставлял мечтательно щурится.

Куплю себе.

И кукурузы из той вон тележки тоже. И еще мороженого. В рожке вафельном, чтобы шарика три разноцветных, а поверху — соус с сиропом и шоколадная стружка.

Объемся и все-таки лопну.

Я подвинула мольберт…

— Яна! — Серега вынырнул то ли из-под земли, то ли из-за кустов, что росли за лавкой. — Дорогие мои! А вы не верили! Я же говорил вам, что она никуда не денется! Яна, улыбочку! И пару слов для моих подписчиков!

На Сереге было ярко-розовая футболка, разрисованная золотыми сердечками, и драные джинсы, причем не понять, дизайнерски или сами по себе. Главное, что ремень отсутствовал и джинсы держались на тощих бедрах Сереги не иначе, как силой воли или чудом. Я послушно улыбнулась — все же люди за меня голоса отдали, пусть даже я их и не просила, но обязывает, и помахала рукой.

— Как вы себя чувствуете? — Серега ткнул камеру мне в лицо.

— Замечательно.

— О! Мы знаем, что на вас было совершено покушение! Что вы сражались со злом! И его одолели!

Я поерзала.

А Стужа, отвлекшись, повернулась ко мне. И не только она.

— Мои подписчики волновались! Переживали! Вы читали комменты?

— Н-нет…

— Конечно, вы занятой человек… столько сделали… говорят, вы причастны к тому, что наш дорогой Дивьян очнулся?

— Немного.

— Какая скромность! Ладно, я понимаю… это тайна… и то, что случилось тогда, тоже тайна?

— Несомненно, — отозвалась я, пожалуй, несколько нервозно. — Я не могу…

— Говорить. Да, да… мы не будем лезть туда, куда нас не просят. Но… дорогие мои! Ставим лайки, чтобы поддержать нашу Яночку! Мы болеем за вас! Мы вас любим!

— Я тоже вас люблю, — выдавила я, чувствуя острое желание провалиться куда-нибудь под землю.

— Она нас любит! — завопил Серега на всю площадь. — Вот! Ура! Ах да… Яночка, вижу, вы взяли краски. И непростые… да, да… это те самые краски!

Вот теперь я начала волноваться. Что значит «те самые»?

— Кто со мной давно, тот должен помнить, чем два года тому обернулась попытка княжны Волокович воспользоваться этими красками и талантом… — Серега выразительно замолчал, а в моей душе шевельнулось нехорошее предчувствие. — А для тех, кто не помнит, я оставлю ссылку в описании!

— А вкратце можно? — шепотом поинтересовалась я. — Без ссылки?

— Можно, конечно! — он расплылся в улыбке, отключая камеру. — Но лучше по ссылке… это словами просто не описать. Картина вышла весьма неоднозначной, хотя сугубо с художественной точки зрения стоит отметить и композицию, и общую достоверность. Но ситуация… все же как-то неприлично демонстрировать портрет аманта потенциальному жениху… да еще в весьма… легкомысленном виде, не оставляющем, если можно выразиться, простора для толкований. Да… впрочем, тогда все разрешилось свадьбой к обоюдному удовольствию княжны и княжича Горислава… про аманта не скажу.

Серега вдруг сбросил маску легкомысленного придурка и пояснил.

— Краски реагируют с силой, это верно, вот только чтобы управлять ими осознанно нужны годы тренировок.

— А если нет?

— Если нет? Тогда они возьмут не ту картину, которую транслирует художник, — Серега ткнул пальцем в свой лоб. — А то, что имеет наиболее яркий эмоциональный окрас. У княжны, на ее беду, это было недавнее свидание с неким молодым человеком, которого она и запечатлела в весьма одиозной позе. Хрестоматийный случай, можно сказать. Так что…

Улыбка его сделалась донельзя коварною.

— Могу посоветовать или заменить краски, или…

Или.

Вот тебе и «или».

И как это понимать? Почему Маверик не предупредил? Не знал? О таком вот скандале, который наверняка в городе не один день мусолили, а то и не один месяц. Нет, знал наверняка. Как и о подвохе с эмоциональной составляющей.

Промолчал.

Почему?

Не успел сказать? Не счел важным? Или решил проверить, что же такого, эмоционально значимого у меня в голове? Я посмотрела на холст.

На сцену, где Маверик что-то отдавал новым конкурсанткам. И оскалилась. Значимое, стало быть… будет вам… эмоционально значимое.

Эмоциональней некуда.

Ровно в одиннадцать заиграла веселенькая музыка, настраивая собравшихся невест на боевой лад, и на сцене появился княжич.

Бодрый.

И почему это меня бесит?

Нет бы порадоваться за человека, я сижу и сжимаю кисточку… спокойней, Яна. Дышим глубже и улыбаемся.

— Доброго дня! — голос Люта, усиленный колонками, полетел по-над площадью. Люди отозвались криками, кто-то захлопал, кто-то затопал. — Я счастлив сказать, что после вынужденного перерыва наш чудесный конкурс продолжится! И на сей раз все будет именно так, как обычно…

Интересно, это князь мальчишек к порядку призвал или они сами решили, что хватит с них потрясений? В то, что фантазия иссякла, не верю совершенно.

— Ибо всем нам нужно немного… — княжич пальцами показал, сколько именно. — Отдохнуть. Расслабиться. И вспомнить, сколь удивителен окружающий нас мир.

А рыжий оборотень маячит за границей. Стало быть, со станком разобрался. Но уйти — не уйдет. И не один он. Вон в толпе выделяется еще одна макушка. И еще.

Я насчитала с полдюжины оборотней, а их наверняка куда больше.

Мир, однажды упустив ведьму, перестраховывается. И не скажу, что я против.

Княжич вещал со сцены о роли искусства в жизни людей, и о том, как счастлив он, что ему предстоит познакомиться с бездной талантов, в нас таящихся.

— Болтливый очень, — произнесла Стужа, поглаживая станок.

— Есть немного…

— Ты не подумай, — она поглядела на меня. — Я не претендую на князя. Мне бы в Академию попасть…

— Я тоже не претендую.

— Да ладно, — Стужа подвинула низенькую табуреточку, которую явно с собой принесла. — Все знают, что вы уже помолвлены.

Когда только успели?

— Тайно, — уточнила она. — Это, конечно, секрет…

Ага, очень тайная помолвка по большому секрету, который бережно хранит каждый житель Упыревки.

— Некоторые бесятся, но мне до того дела нету… — она заложила светлую прядку за ухо. — Я в Академию хочу. А отец замуж отправляет. Я бы и так поступила. Сама. Но жить за что? А вот если стипендия будет…

Она вздохнула.

И сказала себе жестко:

— Будет. Я справлюсь.

— Я себе тоже так часто говорю, — призналась я.

— И как? Помогает?

— Через раз.

— …наблюдать за работой конкурсанток можно будет…

— А что это такое? — все же поинтересовалась я. — Похоже на… не знаю, на что.

— Ткацкий станок.

— Да?

— Это семейный, — Стужа нежно погладила. — Меня бабушка научила… он делает… в общем, увидишь. Тут проще показать, чем объяснить. Слушай, он еще долго говорить будет?

К счастью, княжич тоже, похоже, устал от речи, и потому быстренько пожелал нам удачи, напоследок сказав, что времени у нас — четыре часа, а если кому-то нужно больше, то стоило подавать предварительную заявку…

Ничего интересного.

Прозвенел гонг. И девицы бросились к мольбертам. А я вспомнила, что благородные особы писать акварели с детства учатся. И играть. И чему только не учатся благородные особы. Впору посочувствовать.

Я посмотрела на холст.

Белый.

И краска, которую я выдавила на палитру, тоже белая. Не совсем, чтобы жидкая, но кистью цепляется легко. Я сделала мазок. Белым по белому…

Второй.

Третий.

Так, а если краску сразу на холст выдавить? Оно быстрее получится. И размазывать ровно. Ровно размазать я ведь могу? Могу.

Я даже, признаться, несколько увлеклась. Было в этом действии нечто весьма расслабляющее. Мажешь себе и мажешь.

Рядом зазвенела струна.

И еще одна.

Вторая… музыка донельзя странная. Какая-то ломаная, рваная, и бьет по нервам, раздражает, но в то же время мне не хочется, чтобы она прекращалась.

Я оторвала взгляд от холста. Так и есть, звенело то странное сооружение, рядом с которым застыла Стужа. Она выпрямилась, даже выгнулась, запрокинув голову, и стала видна тонкая хрупкая шея с синим узором сосудов, что проступили под кожей. Острый подбородок. Провалившиеся щеки. Глаза закрыты, а пальцы шевелятся. Быстро-быстро. И повинуясь им, по натянутым струнам скользят челноки. И вправду, как лодочки, туда и сюда. Туда и… и нити одинаковы, белые. Зачем тогда столько челноков? И как не путаются они?

Стужа ощутила мой взгляд и повернулась. Движение это далось ей нелегко. На лбу у Стужи проступили бисеринки пота, губы задрожали. Но она кивнула мне.

А музыка… музыка становилась все более целостной.

Звуки складывались и рассыпались. Или нет. Они будто искали друг друга, чтобы соединиться друг с другом, склеиться намертво. И тогда на белоснежной ткани полотна проступали цвета.

Смутные.

Я моргнула и отвернулась. Да уж. Показать и вправду проще. Но мне надо о своем творении думать. Я мазнула кистью в уголке и, не удержавшись, потрогала холст, который из белого стал сероватым. Мажется. И краска тепля такая.

Что там дальше?

Силу?

Тогда лучше вот… я пока ведьма неопытная, так что придется вымазать руки. Я растопырила пальцы и коснулась холста. И левой рукой тоже.

Вдох.

И… эмоционально значимое, стало быть. И что им, эмоционально значимого показать-то? Поляну, на которой умирала темная ведьма? Или ту пыльную сокровищницу, которая есть под корнями дуба? Или черноту на руках Святы? Страх за нее?

А может, кладбище. Я ведь только вчера там была, помню все распрекрасно. И память эта, подстегиваемая силой, рвется. Но я удерживаю.

Будь это для меня одной, я бы…

Нет.

Это личное. Слишком личное. Перед внутренним взором мелькали лица. Дядя… почему-то не такой, не страшный совсем, а мальчишка вихрастый, который того же возраста, что и Мор с Гором, только надломленный и злой. Он хотел бы быть иным, но не знал, как.

А когда понял, то и поздно…

Тоже нет.

Это все потом. Как и самокопания. Зато…

Я вдруг снова оказалась там, где живым не место. Серая, седая равнина. И снег шел. Или пепел? Сизые клочья падали с небес, которые тоже равнина. Здесь небо и земля — отражение друг друга. Но и пускай. Пеплом укрыло травы, но острые иглы стеблей пробили этот покров.

И дорожка есть.

И дуб. Хорошо… яркий такой. Здесь, в окружающей приглушенной серости, все краски воспринимаются ярче и резче.

Его ствол словно из янтаря выточен, такое же полупрозрачное живое золото. А листва — все оттенки изумруда. И не только его. На нижних ветвях показалась рыжина, которая появляется в первые дни осени. И значит, скоро она поднимется выше, захватывая лист за листом.

А потом и вовсе дерево станет медным.

И листья упадут под собственной тяжестью.

Странно о таком думать. Да и… я же просто рисую.

— Сила, — она стояла за моей спиной, та, с кем я не стала бы встречаться по собственной воле. — Это сила. Тянет к порогу. Но тебе и вправду здесь не место, девочка.

Она столь же высока и неестественно прекрасна. До ужаса. Теперь я во всяком случае понимаю, что значит выражение «ужасно красива».

Сомнительный комплимент.

— Искренний, — возразила богиня и наклонилась. — Но раз уж ты сама нашла путь, то пускай… я не могу сполна наделить тебя своей силой. Это нарушит равновесие.

Её губы коснулись моего лба.

И прикосновение это причинило боль. Такую, что я, не выдержав, закричала. Громко-громко.

— Теперь ты можешь приходить и не опасаться, что не найдешь обратной дороги.

Богиня выдержала мой крик.

А слезу поймала пальцем.

Поднесла к губам и выпила. Это… это было очень странно.

— В слезах, пролитых от души, много этой самой души, — сказала она и велела. — Возвращайся. Все же живым здесь не стоит находиться слишком долго. Особенно поначалу.

А потом дунула.

И я вернулась.

Выдохнула.

И поняла, что замерзла. Заледенела от макушки до кончиков пальцев, которые просто-напросто не ощущались. И я поспешно сунула их в подмышки. Зубы стучали.

Солнце.

Солнце, наполнившее площадь, будто чашу, не грело. Точнее грело, но мало. А я… я пыталась справиться. Здесь так много всего… всего много.

Запахов.

Звуков.

Цветов. Яркие, слишком даже. Громкие. Оглушающие. Музыка эта… эта музыка, кажется, в голове звучит. Такая… такая переливчатая. Успокаивающая.

Именно, Ласточкина, тебе успокоиться надо.

Вдох сделать. И выдох. Медленно так. Вспомнить, чему тебя на медитациях учили. Не поддаваться панике и дышать, дышать… музыку вот слушать. Теперь будто ручей журчит, пробираясь по камушкам, спешит, несется к реке.

Или дождь.

Теплый, летний, который бы пить, пить, не умея напиться. Собирать капли в ладоши… и легче становится. Вот так. Вдох и выдох. И холод отступает, хотя все одно озноб трясет.

Надо было рисовать что-то другое.

Кстати…

Я осторожно покосилась на Стужу. Полотно было почти на том месте, на котором и в прошлый раз, хотя челночки мелькали с безумной скоростью, и полотно прибывало быстро.

Следовательно, там, где я была, время течет иначе?

Возможно.

А возможно, что времени как такового там вовсе нет. Но это не самое странное.

Я пошевелила пальцами, к которым возвращалась чувствительность. И вот лучше бы не возвращалась. В смысле, ощущения такие, словно я руку в крапиву сунула. Ну да ничего, перетерплю. А так… я огляделась. Девушки работали.

Сосредоточенно.

Кто-то что-то да писал. Кто-то лепил, кто-то словно бы руками махал… а на экранах одна картинка сменяла другую. Вот девушка с ворохом смоляных кудряшек, подвязанных голубой ленточкой, с сосредоточенным видом мнет кусок то ли синего пластилина, то ли глины. Хотя почему синей?

Вот моя старая знакомая, подвязавшая светлые волосы лентой, недовольно хмурится, глядя на холст.

Вот…

Кстати, вся эта анонимность напрочь лишена смысла. На экранах-то отлично видно, кто и что делает. Или анонимность для критиков?

Тоже так себе.

Как и вся эта выставка талантов.

На свою картину я смотреть боялась. Честно. А вдруг не получилось? Но… Ласточкина, хватит уже. Не получилось? Так и радоваться надо…

Надо было бы.

Потому что у меня все-таки получилось.

Не знаю, как. С обычными бы красками точно не вышло, а тут… тут серая-серая равнина. Она вышла светлой, почти белой, но все-таки… все-таки нет. Серой. Небо такое же. И чудом они не сливаются друг с другом. Кто знал, что у серого столько оттенков. Пепел этот, который почти снег.

И главное, чем больше смотрю…

Я отвернулась.

Кажется, дуб тоже вышел неплохим. Ярким. Не знаю, насколько получилось передать то, что я видела, но судя по равнине — получилось.

Вот только…

Я огляделась, пытаясь найти хоть кого-то из организаторов. И нашла. Маверика, который почувствовал мой взгляд и кивнул. А потом поспешил ко мне.

Хорошо.

— Помощь нужна? — поинтересовался он.

— А что, можно было?

Маверик чуть улыбнулся.

— Смотря в чем. Краски заменить. Холст. Кисти принести или что-то еще — несомненно. А вот в остальном, увы…

Ожидаемо.

— Нет. Я… дело в том, что я не уверена, что смотреть на это безопасно, — я сама теперь старалась не смотреть на картину. Такое чувство, что холодом от нее тянет. Тем самым, который еще живет внутри. — Просто… получилось, пожалуй, даже чересчур… точно. Это место…

— Позволите?

Маверик чуть подвинул меня.

Взглянул на картину.

И решительно перевернул холст подрамником вверх. Посмотрел на меня. Вздохнул.

— Надо было брать обычные краски? — шепотом поинтересовалась я. И сама себе ответила. — А лучше фломастеры. С фломастерами всяко безопаснее… для окружающих.

— Это смотря кто рисует, — Маверик набросил на картину тонкое полотно, само собой возникшее в руках. — Вам бы я посоветовал и дальше… воздержаться. Не то, чтобы живопись — это совсем не ваше. Просто… иногда талант раскрывается слишком уж своеобразно.

— И что мне делать? Ну… кроме того, что не рисовать?

Маверик бросил взгляд на часы.

— Отдохните. Прогуляйтесь по площади. Попейте чаю… или кофе. Он, конечно, не идеален, но порой неплох.

Что ж, совет стоил того, чтобы им воспользоваться.

Глава 14

На кофе Маверик зря грешил. Нормальный кофе. Я бы даже сказала, что очень неплохой кофе. Особенно, если четыре пакетика сахара высыпать.

Холод никуда не делся.

То есть, я уже и так отошла, но озноб вот остался. И пальцы покалывало. А кофе горячий, сладкий, из ближайшей лавочки. И пару пончиков с розовой глазурью, которые мне вручили вместе с кофе.

Подарок.

Подарки было брать неловко, но я взяла. И улыбнулась лохматому пареньку, стоявшему за прилавком.

Правда пить кофе пришлось стоя, потому что людей на площади собралось изрядно, и все лавочки были заняты. Но хотя бы столиков свободных имелось в достатке. А стоя… постою.

Я кофе почти и выпила, когда рядом раздалось.

— Ты не против? — Стужа поставила стакан на мой столик. — Просто там эти… я их побаиваюсь.

Я оглянулась.

Девицы. И знакомые. То есть очень знакома та, которая в центре, а другие так смутно, но я их тоже видела.

— Кофе здесь дрянь, но что поделать… — голос у блондинки оказался и резким, и громким. — Боги, как я устала от всего этого цирка…

— Ну да, конечно, — проворчала Стужа, высыпая в кофе пакетик с сахаром. Четвертый, кажется, а на столике лежало еще два. — Вообще-то я сладкое не очень, но когда потратилась, то силы восстанавливать помогает.

Она повела плечами.

А до нас донеслось:

— Но кто же знал, что в этом году все будет так… недостойно… папенька очень огорчился. Он надеялся…

— Пончики вкусные, — сказала я, потому как дальше слушать чужие разговоры сил не было никаких.

— Я… потом… — Стужа чуть покраснела.

— Угощайся, — я подвинула коробочку. — Я один съела, а второй не лезет. И таскать с собой не будешь, на жаре точно поплывет.

— Спасибо, — раздумывала она недолго и пончик схватила, жадно впилась в него зубами. — Извини. Это… просто… сил у меня меньше, чем у бабушки. А станок тянет.

— Я музыку слышала.

— Да? — а удивление Стужи было вполне искренним. — И как, красивая?

— Очень.

— Тогда хорошо, — она выдохнула. — Тут никогда нельзя быть уверенным, поймаешь узор или нет… я-то не слышу, поэтому и…

Она махнула рукой.

— Сложно. Я по цветам вижу, создаю. В итоге иногда получается, а иногда нет. А слухом меня с детства обделили. У сестер есть, а у меня вот… — она слизала глазурь с пальцев. — Поэтому отец и не хочет, чтобы я учиться ехала. Говорит, что толку от этого… вот если бы слух был.

— Мне показалось, что ты и так справляешься.

— Узор должен стабилизироваться.

— И что получится? Ну, когда стабилизируется?

— Чаще всего просто полотно. Из него можно будет сшить что-то. Раньше вот рубахи шили, свадебные. И детскую одежду. Она тогда мощным оберегом становилась, особенно, если сразу, по заказу, и волосы вплести в ткань, матери и ребенка. Но и без того тоже хорошо.

Я думаю. Силы-то сколько ушло. Вон, у Стужи круги под глазами залегли, и щеки ввалились, будто она неделю не ела.

— Пояса еще разные можно. На них, правда, раму менять надо, чтоб сразу поясом и ткать. А в процессе на силу заговорить. На удачу. На богатство. Когда-то моя прапрапрабабушка известной ткачихой была. От нее станок и достался…

— Вот ты где! — этот вопль заставил Стужу сжаться и отступить. — Дрянь!

Мужчина был огромный.

На две головы выше её, и меня тоже. И не только меня.

— Да как тебе только в голову пришло…

Он возвышался над остальными ледяным великаном, светловолосым и белокожим до того, что казался вовсе изо льда выточенным. И глаза ледяные.

И взгляд ничего хорошего не обещает.

— Ладно сама сбежала, но кто тебе позволил…

Люди поспешно расступались.

А Стужа застыла, не способная пошевелиться. Я же чуяла её страх. И… неправильность? Вот как это выглядит со стороны. Неправильность мира. А в чем — не понять. Главное, я точно знаю, что неправильность связана с этим, беловолосым и белоглазым.

Как бы там ни было, я допила кофе. Огляделась, пытаясь выцепить рыжую макушку — должны же рядом быть оборотни — и решительно, но глупо заступила дорогу.

— Не надо, — тихо прошелестела Стужа, разом растеряв былую решительно. — Он, когда злой, то плохо понимает…

Великан оттолкнул столик.

И кто-то завизжал. А толпа схлынула, оставив нас троих.

— Спокойно, — сказала я, надеясь, что голос мой звучит ровно. — Мне кажется…

— Заткнись и свали, — рявкнул парень.

А ведь это не отец Стужи. Молод больно. Вряд ли сильно её старше. Брат?

— Буран, и вправду… — Стужа все-таки отмерла. И снова выпрямилась. Если она и дальше так тянуться станет, то точно пополам переломится. — Я не вернусь.

— Посмотрим.

— И станок этот мой. Мне его бабушка оставила! Мой! — она сжала кулачки.

— И что ты с ним делать-то собираешься? Ты ж глухая!

— Это… это не имеет значения… бабушка говорила…

— Старуха просто в маразме была, — отмахнулся парень. — И сама не понимала, что городит.

Он мне не нравился.

Категорически.

— В общем так, — взгляд у парня был тяжелым. — Собирайся. Едем домой.

— Нет, — Стужа покачала головой. — Я не вернусь.

Он думал недолго.

— Ну и хрен с тобой. Кому ты нужна, дура калечная, а вот станок я забираю.

— Ты права не имеешь!

— Еще как имею! Будет компенсацией. Ты же меня бросила, сбежала… опозорила, можно сказать, перед всеми… — чем больше он говорил, тем шире становилась улыбка. — Как мне теперь людям в глаза смотреть?!

— Не имеешь… — Стужа замотала головой.

— Еще как… вот, — он вытащил из кармана конверт, который протянул Стуже. — Сама глянь. Твой отец, к счастью, человек разумный и понимает, что так дела не делаются…

— Он…

— Он согласился отдать в жены Свею. А приданым будет станок… ей, в отличие от тебя, как раз по рукам станет.

— Нет!

— А ты… раз уж так хочешь, можешь быть свободна.

Стужа развернула лист. Пальцы её дрожали. И казалось, что она того и гляди расплачется, она и моргала-то часто, слезы сдерживая.

И лист.

— Вы… не имеете права, — выдохнула Стужа сквозь стиснутые зубы. — Станок не принадлежит отцу. Он мой. И бабушка…

— В суде доказывать будешь. Хотя… какой суд. У тебя же денег нет. У тебя ж ни хрена нет!

— Зато у меня есть, — я сожалением заглянула в стаканчик, который был пуст. А чувство неправильности усилилось. Интересно, это мой дар так развивается? Или что другое? Я явно стала сильней.

И вижу больше.

Ну или ощущаю.

— Шла бы ты… — бросил парень, чуть прищурившись. — Ведьма…

— Ведьма, — согласилась я. А чего не согласиться, когда правда. — А ты кто таков?

— Буран, — он произнес это, вперив в меня взгляд. Тяжелый. И наверное, раньше я бы отступила. Сказала бы себе, что дело не мое. Что дело семейное. И значит, нечего в него лезть.

И что сами разберутся.

А я слабая.

Только я больше не слабая.

— И?

— Буран из рода Зимнего, — произнес он.

Наверное, это должно было что-то да сказать. Только ничего не сказало.

— Извини. Я не очень в родах разбираюсь.

Ему это не понравилось, а мне в ноги что-то да ткнулось, прямо под колени, едва не опрокинув. А под руку скользнула тяжелая рысья голова.

Надо же…

Зар!

Рысь сел на задницу и тоже на Бурана уставился. Внимательно так. Вон, кисточки на ушах и те подрагивали.

— Мы императору служим.

— Все тут служат императору, — а вот и княжич, выбрался из толпы. — Извини… пока доложили. Что тут у вас?

— Княжич… — Буран чуть склонил голову.

— Княжич, — эхом отозвался Лют. А я подумала, что интересная у меня жизнь, куда ни плюнь — одни княжичи кругом. Какое-то нездорово высокое их поголовье.

Зар широко зевнул и потерся о меня.

— В чем проблема-то? — княжич, который Лют, встал по другую сторону от меня и чуть впереди. И Стужа оказалась за нашими спинами.

— Проблема… да как сказать. Проблемы нет. Внутренние дела. Семейные. Не лезь.

— Ты решаешь их на моей земле, так что извини.

Бурану это не понравилось. Он снова нахмурился, качнулся… он больше Люта. И выше. И шире. И явно сильней. То есть, наверняка я не знаю, но выглядит именно так.

— Наши рода не враждуют.

— Именно поэтому я и хочу разобраться, — сказал Лют примиряюще.

— Это моя невеста, — Буран ткнул в Стужу. — Нас давно связали…

— Я тогда младенцем была! И согласия у меня не спрашивали!

— Как и у меня! Но я, несмотря ни на что, не отказался же! Мог бы! Повод есть… но я не отказался. Даже когда… не отказался же! — слышал Бурана, наверное, весь город. И пригород, подозреваю, тоже. — А что взамен? Ни благодарности, ни понимания! Сбежала. Отца опозорила. Меня опозорила! Еще и станок украла.

— Я ничего не крала. Он мой! — пискнула Стужа, кажется, несколько ободренная поддержкой. — Мне его бабушка завещала… то есть, подарила! И документы у меня есть!

— Документы — это хорошо… — пробормотал Лют. — И чего ты хочешь? Девушку вернуть?

— Нет уж, — Буран затряс головой. — Хватит с меня. Я другую нашел…

— Которая давно за моей спиной тебе глазки строила!

— А то… нормальная девка, а не эта, ледышка отмороженная, от которой доброго слова не дождешься.

— Можно подумать, от тебя их много было! Каждый раз… при каждой встрече ты мне напоминал, какая я! И какое ты мне одолжение делаешь, что не отказываешься! Тоже мне… герой!

— Хватит, — резко осадил Стужу княжич.

А Зар тихонько мяукнул, явно поддерживая.

— Итак, помолвку можно считать расторгнутой по обоюдному согласию. Верно?

— Да, — подтвердил Буран.

— Да, — Стужа шмыгнула носом. — Но станок им я не отдам! Свея с ним все равно не управится! Она ведь пробовала. И что? И ничего! Не вышло тогда, не выйдет и сейчас. Бабушкина смерть ничего не изменила! Или думаешь, я не знаю? Не видела, как она вьется, крутится… она и садилась за него не раз и не два! А что толку? Он её не слышит! И пользы никакой…

— Её не слышит — её детей услышит, — Буран явно успокоился. — Или внуков. Когда-нибудь.

— А до этого будет тихо гнить где-то в уголочке?

— Так, — Лют снова вмешался. — Станок, полагаю, тот, что на площади стоит?

Стужа кивнула и добавила:

— Он мой!

— Он принадлежит роду, а значит, распоряжаешься им не ты, а…

— У меня документы есть…

— Засунь их себе…

— Тихо! — Лют уже не выдержал и рявкнул во все горло. — Успокоились оба. Итак, имеется предмет спора. Станок, как понимаю, относящийся к артефактам созидательного типа?

Умеет он говорить занудно.

— И на него претендует род Зимний и…

— Вьюжин, — подсказал Буран.

Это получается девушка — Стужа Вьюжина? Фантазия, однако.

— Не так, — Стужа все же выступила. — Этот станок никогда не был собственностью рода Вьюжина. Моя прапрапрабабка привезла его, когда выходила замуж за прапрадеда…

— И как приданое…

— Не приданое! Был договор! — Стужа топнула ногой и тут же спохватилась. — Извините. Был заключен ряд. И в нем подробно описывалось приданое, а еще вещи, которые оставались бабушкиной собственностью[1]. В числе их — и станок. Она передала его своей внучке, а та потом — мне.

— Документы сохранились?

— Да. Только… я их в банке оставила. В ячейке… сняла… на всякий случай.

И глядя на Бурана, понимаю, что это она правильно. А то исчезнут документы, и потом поди-ка докажи, что они были.

— Бабушка на меня дарственную оформила. Она тоже есть… и у нотариуса копия, если вдруг.

Взгляд её сделался упрямым.

— Что ж, — Лют обратился к Бурану. — Если все действительно так, то любой суд, думаю, подтвердит право собственности…

— Хорошо, — Буран оскалился, но еще держался. — В таком случае, я его куплю!

— Нет.

— Цену сама назови. Тысячу? Две? Пять?

— Я не продам!

— А жить за что собираешься? После этого позора дома тебе не рады будут. И не примут.

А если и примут, то станок отберут.

Кстати, вот как Стужа сама сбежала, я понимаю, а как станок уволокла-то? Он же ж огромный. И неповоротливый.

— Не продам…

— Боюсь, — вновь встрял Лют. — Все не так и просто. Даже если бы у девушки возникло желание продать станок, вряд ли у нее вышло бы. Артефакт довольно старый и родовой. Ваша бабушка кроме… документов как-то иначе станок передавала?

Стужа кивнула.

— Кровью?

Она снова кивнула и ладонь поскребла.

— Сказала, что меня он выбрал… она бы совсем научила, но… умерла.

— Это еще доказать надо, что старуха в здравом уме действовала. У нее, между прочим, деменция была и любой юрист с легкостью договор дарения оспорит…

— Юристы многое могут. Но вряд ли найдется хоть один, который рискнет взять и разорвать привязку древнего артефакта к его владельцу, — перебил Лют. — И наличие такой привязки уже само собой является лучшим свидетельством права собственности. Что и закреплено в Кодексе. Статью уже, извини, не помню, но юристы, думаю, подскажут. Так что… и да, если привязка осуществлена, сменить владельца крайне сложно.

Кажется, Стужа и задышала легче.

— Спасибо…

— Не за что. К слову, рассчитывать, что после её смерти можно будет сделать новую привязку, я бы не стал. Такие артефакты довольно капризны. И мстительны. В лучшем случае он уйдет за хозяйкой, в худшем… история знает интересные примеры.

— Тогда как? — услышанное Бурану явно не понравилось.

— Добровольная передача. Действительно добровольная. Подобным вещам плевать на юридические соглашения и прочий мусор. Они суть видят. И отлично чувствуют принуждение. Любого рода. Вот когда появится кто-то, кому девушка сама захочет отдать ваш… станок, тогда и получится сменить хозяев. При условии, что этот гипотетический кто-то глянется самому станку. Впрочем, если не верите, можете заказать экспертизу.

Буран задумался.

И вот задницей чую, что ни до чего хорошего он не додумается. Просто таки вижу, как мысли в голове этой буйной колобродят, причем одна другой гаже.

Тяжкий вздох.

И решимость на морде лица.

— Что ж, — он вперился в Стужу взглядом. — В таком случае, я забираю свою невесту. Уж на это-то я право имею, сколь мне помнится. Слово было дано. И подтверждено перед людьми да богами.

— Лют? — я поглядела на княжича.

— Да как сказать, — мрачно произнес оно. — Если и вправду слово было подтверждено. Было?

— Отец… мне тогда двенадцать было! Что я понимала! Я его любила, между прочим, а он…

— Слово было подтверждено, — с нажимом повторил Буран.

— И что это значит? — поинтересовалась я шепотом. А то что-то не особо понимаю.

— Это значит, что детская помолвка была скреплена магически. Разорвать её можно, но с обоюдного согласия. Насколько понимаю, вы на это и рассчитывали?

— Он давно Свею обхаживал! Сестру мою. И… зачем ему я.

— Ты мне и вправду не сдалась.

Не она, станок этот нужен. И от него Буран не готов отказаться.

— Он ведь только что говорил, что помолвка разорвана…

— Говорил, — подтвердил Буран. — А теперь передумал.

— Подтвержденную перед богами помолвку одними словами не разорвать. Обряд нужен. А теперь, как понимаю, согласия на его проведение ждать не стоит?

— Не стоит.

— Я все равно не пойду за него! — Стужа обняла себя. — Я… я от рода откажусь, если…

— Давай, — осклабился Буран. — Откажись. И силу свою, от него полученную, отдай. И станок погубишь, и себя, дурища.

Стужа прикусила губу.

Что-то окончательно я запуталась.

— Собирайся. Нам еще ехать.

— Извините, — Лют покачал головой. — Клятвы клятвами. И замуж за вас девушка выйти должна, раз уж слово было сказано. Но это еще не значит, что её можно увезти куда-то против её желания. Все-таки не средние века. У нее есть права…

Буран поднял взгляд в небеса и сказал что-то тихо, под нос. Явно про женские права или около того.

— И что теперь? — я переводила взгляд со Стужи на княжича, а с него — на другого княжича. — Тупик?

— Тупик, — вынужден был согласиться Лют.

— Ну… — Буран поскреб макушку. — Вообще-то есть вариант… по старому обычаю. Вызови меня на бой. Одолей. И забирай невесту.

— А станок?

— Скажу отцу, что не сумел добыть… — он пожал плечами и даже обрадовался этакому замечательному варианту. — Только это… драться я всерьез буду. Так что, ежели чего, то извиняй…

Глава 15

Лют крякнул.

Хмыкнул.

И тихо сказал:

— Если я его одолею…

Прозвучало как-то не слишком уверенно, что ли.

— …мне придется взять девушку в жены. В противном случае её род сочтет себя оскорбленным… а я…

Стужа обняла себя крепче и буркнула.

— Да не хочу я замуж! Я учиться хочу!

— Это дикость, — сказала я. — Это какая-то совершенно дикая дикость!

— Мы чтим старые обычаи, ведьма, — Буран, кажется, немного обиделся. — Некогда мой прапрапрадед вызвал на поединок самого князя Московского, и победил его, чтобы забрать его невесту.

Мда. А мнением самой невесты они, надо полагать, не слишком интересовались. И вправду, на кой оно надо-то?

— Я… — Лют окончательно растерялся.

Зато Зар, до того сидевший тихо, даже будто бы дремавший, как это умеют кошки делать, даже сидя, потянулся и заворчал.

Выпустил когти, пробуя асфальт на прочность.

Что сказать, не больно-то прочным он оказался… вон, этак куски выдерет. Это ж какую когтеточку ему дома ставить надо-то?

Он перетек на передние лапы. И рявкнул. Так, что подпрыгнули и я, и Стужа, и оба княжича.

— Э… это он чего? — уточнил Буран.

— Мой брат, — Мир, как обычно, умудрился возникнуть из ниоткуда. И выглядел не слишком довольным. — Насколько я понял, он бросает тебе вызов.

— Он? — Буран ткнул пальцем в рыся, который рядом с Бураном не казался таким уж грозным. — Серьезно?

Второй рявк был полон негодования.

— Он, — подтвердил Мир, хмурясь сильнее. — Он… слушай, может, сам скажешь?

А это уже почти заискивающе.

— Тебе ведь все одно в человека обращаться…

И так искушающе.

— Бой там начинать и все остальное…

— Ага, — согласился Буран. — Сражаться по обычаю будем, коль и вправду… хотя… я котов не больно люблю… вечно метят, пакостят… один мне в тапки нагадил!

Вот теперь выражение лица и морды у братьев стало одинаково возмущенным. А я подумала, что хорошему человек кот в тапки гадить не станет.

— В таком случае, наверное… — я попыталась отвлечь внимание, потому как оборотни пялились на Бурана, он сверлил взглядом рысей. — Надо что-то подготовить… площадку там… судей.

— Каких? — отвлекся Буран.

— Таких, которые подтвердят, что поединок имел место. И что прошел честно.

А то знаю я таких, сперва котиков недолюбливают, а потом кричат, что их обманули и все такое. Нет уж, если играть, то так, чтобы не переигрывать после.

— Разумно, — согласился Лют. — Девушка пока побудет нашей личной гостьей. Составит компанию моему деду.

— Не сбежит? — Буран чуть нахмурился. — А то потом опять ищи её…

— Не сбегу, — Стужа сложила руки на груди.

А Буран поинтересовался, ткнув пальцем в Зара.

— Ты ж понимаешь, что если чего, тебе за этого драного кошака идти. Будешь за ним лоток убирать.

Возмущенный мяв был ему ответом.

— Уж лучше с драным кошаком, чем с тем, кто за спиной сестру обхаживает. А потом с легкостью меняет её опять на невесту. Скажи, только честно, сколько бы я прожила после нашей свадьбы?

Буран не ответил.

Отвернулся.

— Тогда… не тяни, княжич.

— Часа, — вмешался Мир, — думаю, хватит, чтобы организовать все. Ограждение сдвинем. Людей оттесним. А места на площади хватит. Щиты?

— Поставлю, — Лют протянул руку Стуже. — Идем.

И мне тоже это сказал.

Добавил чуть тише:

— Яна, с тобой тоже поговорить хотят. По поводу картины.

Вот… не хватало головной боли-то.

— Мне уже начинать волноваться? — улыбка у меня получилась нервной.

— Уже? Поздно уже волноваться, — оптимистично ответил княжич. — Да и дед там будет.

Не успокоило. Вот совершенно.

Господин Поздняков, который и собирался поговорить со мной об искусстве, был человеком весьма объемным, причем большая часть этого объема приходилась на живот. Округлый, какой-то несуразно огромный, особенно по сравнению с вытянутой и чуть приплюснутой головой, тот возлежал на коленях. И серый не по погоде жаркий костюм лишь подчеркивал эту выдающуюся часть тела.

Господин Поздняков, точно опасаясь, что излишняя резкость повредит животу, двигался медленно и мягко, а для пущей надежности сцепил руки перед собой. Причем получалось, что ими он словно бы живот поддерживал.

— Доброго дня, — произнес он премрачно и поглядел на меня так, что мне бы раскаяться и усовеститься. Наверняка моя выходка оторвала господина Позднякова от дел важных и суеты не терпящих.

— Доброго дня, — вежливо ответила я, поняв, что ни раскаяния, ни угрызений совести не испытываю вот совершенно.

Взгляд у него мутный.

Нехороший взгляд.

И то, что при беседе присутствует князь, не может не радовать. Думаю, что не будь здесь князя, беседовали бы со мной совершенно иным тоном.

Вон, господин Поздняков на князя покосился. А тот слегка нахмурил брови.

— Госпожа…

— Ласточкина, — подсказала я. А то ж понятно, что человеку важному недосуг запоминать всяких там.

— Ласточкина, — повторила Поздняков медленно, явно пробуя имя на вкус. — Признаться… не ожидал… меня пригласили в качестве эксперта по магической составляющей, но ничего интересного… что может быть интересного на местечковых конкурсах живописи?

И скривился.

Мне даже обидно стало. Сразу и за всех. Девочки вон старались, а этот…

И князь услышал.

Запомнил.

Пусть виду не подал, но точно знаю — запомнил. У упырей память отличнейшая, как нам говорили.

— Извините, но я говорю, что думаю… и тут такое… такое… — мягкие ладошки чуть оторвались от живота. — Неожиданно. Да, да… весьма неожиданно… и любопытно. Кого вы собирались убить?

— Что? — мне показалось, что я ослышалась.

Но господин Поздняков спокойно, прежним, расслабленно-ленивым тоном повторил вопрос.

— Кого, госпожа Ласточкина, вы собирались убить своим творением?

— Никого.

— Но вы знали, что картина представляет опасность.

— Предполагала, — как-то разговор этот совсем не понравился.

— Тогда с какой целью написали её? Если не собирались никого убить?

— Ни с какой. То есть цель была одна. Участие в конкурсе. Я не умею рисовать. Совсем.

Он сделал вид, что не верит.

— И мне посоветовали взять особые краски, которые сами рисуют. Силой.

— Запечатление, — кивнул господин Поздняков, и три его подбородка собрались складочками под четвертым. — Весьма своеобразная методика… многие профаны от искусства полагают, что главное — точность. Но точность — это к фотографии. Истинный художник запечатлевает эмоции! Впечатления.

— Вот… мне сказали, что нужно представить что-то, что впечатлило.

— И вы представили себе… это?

Он махнул рукой, указав на картину. То есть на нечто, прикрытое тонким полотном, вроде даже тем, которое Маверик набросил.

— Да.

— Почему?

— Потому что! — рявкнула я, чувствуя, что теряю терпение. — Тот пейзаж меня ну очень впечатлил! И вообще… я художник! Я так вижу!

— Вы сами говорили, что не умеете рисовать. Так какой из вас художник? — поинтересовался Поздняков вкрадчиво.

— Не умела. А теперь вот научилась!

— То есть, вы планируете и дальше… рисовать?

И блеск в глазах. И ощущение, что я весьма близко подошла к чему-то… к границе? А за ней что? Лучше не проверять.

— Такое — нет, — врать не стоит. Сдается мне, что вранье он почует.

— А какое?

— Понятия не имею. Мне пока хватило этого эксперимента. Да и не факт, что картина действительно опасна. Может… может, я преувеличила. И вообще это же просто картина! Нарисованная! Проклятий я точно не накладывала.

Он кивал.

Кивал.

А потом произнес:

— Живопись бывает разной.

С намеком, который я совершенно точно не поняла.

— Простите?

— Живопись… живопись и музыка, любое искусство, если оно истинно, обращается не к разуму, но к душе. А душа хрупка и беспечна. Да… и потому существует особое искусство, которое может на душу повлиять. По-всякому, да… картины, которые сводят с ума. Музыка, пробуждающая ярость… многое, многое… знали бы вы, сколь изощрена фантазия человеческая, особенно в том, когда дело касается причинения вреда ближнему.

Тяжкий вздох.

— Князь поручился за вас.

— Спасибо.

— И ваша сознательность сыграла вам на пользу… похоже, вы и вправду… случайно?

Вопросительный взгляд.

— Случайно! — подхватила я радостно. — Совершенно случайно! И убивать никого не собиралась. И сводить с ума. И… просто так получилось.

У меня даже ладони вспотели.

Хотя я и вправду не специально.

— Вижу, вы понимаете всю серьезность… ситуации. И на будущее… я не буду просить вас давать неисполнимые обещания. Но… если вдруг окажется, что вы создадите очередное полотно… — взгляд сделался тяжелым. — Вы сообщите о том, верно?

— Д-да.

— Не важно, покажется ли оно вам опасным или же обычным. Не важно, каких достоинств будет. Или не будет… вы все равно сообщите.

— Клятву? — поинтересовалась я, понимая, что таки да, без клятвы не обойтись.

И господин Поздняков важно кивнул, сказав:

— Рад встретить столь ответственную особу.

И улыбка у него душевная. В смысле, душу от этой улыбки прямо наизнанку выворачивает. Но клятву я принесла. Картину… претендовать на нее не собираюсь.

— А с конкурсом что? — спросила я робко, когда кровь из пальца — а некоторые клятвы только на крови и приносятся — течь перестала.

— С конкурсом? — кажется, он даже несколько растерялся. — Ах да, конкурс этот ваш… вот не было печали… сейчас.

Поздняков поднялся. Признаться, мне показалось, что это-то у него не выйдет, что в какой-то момент необъятный живот перевесит. Но нет, он справился.

И медленно, вразвалочку, подошел к моему творению.

Сдернул покрывало.

Развернул.

Ткнул пальцем и палец поднес к носу. Понюхал. Потер краску.

— А вот краски могли бы и получше прикупить, княже. Экономите… впрочем, в данном случае невысокая их чувствительность скорее плюс. Да, да… итак… погодите. Эй там, принесите чистый холст!

Приказ был исполнен.

Взмах руками.

Прикосновение коротких пальчиков к белоснежной поверхности. Мгновенье. И появляется картина. Копия моей… нет, не копия.

Она похожа.

Но…

Глуше?

Цвета глуше, если можно так сказать об оттенках серого, которые вроде бы такие же, но неуловимо иные. Теперь я вижу не то место, которое между мирами, где тоска и безысходность, но просто серую равнину и серое небо. И дерево между ними.

— Как-то вот так, — Поздняков чуть наклонил голову. — Похоже… весьма… более того, если отвлечься от внутренней составляющей, сугубо внешне копии неотличимы. Величина мазка, интенсивность пигментации и прочее, и прочее…

Но та, которая моя, притягивала взгляд.

А эта серая была просто унылой. Проклятье…

— Оценку я вам поставлю, — господин Поздняков потер ладони. — Но на особо высокую не рассчитывайте.

— Виктор! — князь все же нахмурился. — Мало того…

— Мало, много… прежде всего я эксперт. И как эксперт скажу тебе, что это — мазня. Унылая. Бестолковая. Но с претензией на оригинальность.

— А это? — я указала на свою картину.

— А это — врата в безумие, — ответил он. — Но их оценивать… сами понимаете. Чем меньше людей знают правду, тем спокойней вам будет жить.

И вот не поспоришь.

Я и не стала.

В конце концов, мне же лишь отметиться надо, а не победы одерживать. И вообще, там схватка того и гляди начнется, за руку прекрасной девы и магического артефакта, к деве прилагающегося, а я тут какой-то ерундой страдаю.

— Я… пойду? — поинтересовалась я осторожно, ибо господин Поздняков уже явно позабыл о моем присутствии. Он стоял, подперев пальцами все четыре подбородка, пристроив локоть на мягкой подушке собственного живота, и смотрел на серую бесконечную даль.

Как-то оно… небезопасно.

Но с другой стороны он явно больше меня о таких картинах знает. А потому… я тихонько отступила. И еще на шаг. И почти дошла до двери…

— В следующий раз постарайтесь вспомнить что-то хорошее, — настиг меня голос Позднякова. — Если у вас получится… подобные работы куда более редки. К сожалению. Но потому и ценятся куда как выше…

Глава 16

А на площади все изменилось.

Во-первых, людей стало больше. Не знаю, каким образом слух о предстоящем поединке растекся по городу, но событие явно не оставило граждан равнодушными. Во-вторых, площадь разделили на две части. Исчезли мольберты и только чудовищного вида станок — все-таки как она его уволокла-то? — сдвинули ближе к сцене. Саму брусчатку вымели, убрали мелкий мусор.

За оградой вытянулось оцепление.

А я…

Я поняла, что понятия не имею, куда идти. До ограды-то я дошла, а дальше куда?

— Яна! — из толпы вынырнул Серега, несколько более взъерошенный, нежели обычно. — Вот вы где! Я нашел её, мои дорогие! Нашел!

И телефон в лицо сунул.

— Скажите, что вы думаете!

— О чем?

— О предстоящем сражении?! Правда, удивительно знать, что столь варварский обычай не только…

— Извини, — из толпы вынырнул Мир и подхватил меня под руку. — Серега, потом… позже…

— Но я…

— Она тебе интервью даст. Эксклюзивное!

— Слово?

— Ушами клянусь!

А меня спросить? Я, между прочим, не соглашалась на интервью…

— Не дуйся, — сказал Мир, утаскивая меня в толпу же, которая, правда, очень вежливо расступалась. — Серегу у нас любят и ценят. Твои рейтинги среди местных сразу взлетят до небес.

Я и до небес не хочу.

Я…

— Куда ты меня тащишь?

— Поговорить с этим ослом упрямым!

— А есть оборотни-ослы? — поинтересовалась я.

Мир от удивления даже споткнулся и наградил меня таким взглядом, что у меня едва совесть не проснулась.

— Это образно…

— Да я поняла, — успокоила я его. Хотя задумалась. А и вправду. Оборотни-волки есть. И рыси вот. Львы, наверное. Про медведей я точно слышала. А ослы? Почему нет оборотней-ослов? Или есть, но они скрываются? Тоже не очень понятно, зачем. Или… наверное, несолидно.

Там львы с тиграми да медведями, а ты осел.

Причем натуральный.

По жизни.

Я головой затрясла, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей о несчастных оборотнях-ослах. А Мир, подтянув меня к ограде, но с другой стороны, просто перекинул через щит. И сам перемахнул с легкостью.

Мы оказались у помоста.

Потом за помостом. И под помостом, потому что тот был достаточно высоким, чтобы под ним нашлось место куче коробок, проводам, что змеились по полу, каким-то розеткам и даже чему-то, весьма похожему на рояль, но без ножек. У рояля и стоял Зар.

Что сказать…

В рысьем обличье он выглядел куда как солиднее.

Высокий. Пожалуй, на полголовы выше Мира, но при этом худой до изможденности. Вон, щеки запали, под глазами темные круги. Майка, на плечах натянутая до предела, ниже висит красной тряпицей. Штаны и вовсе, кажется, чудом держатся.

Мда.

На меня Зар глянул и чуть склонил голову, приветствуя.

— Доброго… наверное… дня.

А глаза все еще рысьи, с зеленцой. И взгляд насмешливый, будто он наперед знает, зачем меня Мир приволок, и что я могу сказать, и что он даже выслушает и меня, и его, и всех остальных, только все одно поступит так, как решил.

Причем не только я это поняла.

Мир тоже вздохнул тяжко так, обреченно.

— Буран сильный.

Зар чуть пожал плечами, соглашаясь.

— Он не просто сильный. Бураничи еще с тех времен, как Север к Империи присоединился, служат. И уважают лишь личную силу. А ты… ты в последние годы, уж извини, не больно-то… — Мир развел руками. — И жалеть он тебя не станет.

Кивок.

Согласие. Зар точно знает, что жалеть его не будут. И ему это, кажется, только по вкусу.

— Или это такой хитрый способ самоубийства?

Задумчивость, которую Зар скорее изображает. Интересно, он говорить не способен или просто отвык?

Но вот качает головой.

Вытягивает руку. И сжимает кулак. Не впечатлил. От совсем не впечатлил.

— Да и на кой она тебе нужна-то? Тебе же, если победишь, жениться придется!

Кажется, это обстоятельство пугало Мира куда сильнее грядущей схватки. И вот не могу сказать, что он в чем-то неправ. Девица, конечно, в беде, но как знать, что она за человек-то?

И не окажется ли в беде после сам Зар?

Но он кивнул, показывая, что понимает.

— Ладно… — Мир нахмурился. — В таком случае… давай я. Сам. Раз уж на то пошло… я сильнее. И заломаю… и женюсь, один хрен когда-то да придется. Так что.

Зар оскалился.

И рыкнул. Негромко, но весьма выразительно.

— Вот… это у него от приворота? — шепотом поинтересовался Мир. — Последствия? Я там читал… психика может компенсировать утрату, перенося привязанность с одного объекта на другой.

Зар закатил глаза.

— Особенно, что касается изначально абьюзивных отношений и созависимости…

Я тоже поглядела на Мира с удивлением. Нет, таланты бывают разными, конечно, но… оборотень-психолог? Это еще более странно, чем оборотень-осел.

— Это… — что тут сказать, чтобы не обидеть. — Наверное, психолог разбираться должен…

Кошачье фырканье стало ответом.

— Или психотерапевт…

— Он отказался идти к психотерапевту.

Интересно, если посоветую хорошего зоопсихолога они сильно обидятся?

Хотя… хороших зоопсихологов в запасе у меня нет.

— Ладно… — Мир, кажется, окончательно смирился. — Ты там только не убейся, ладно? А если что… девицу всегда выкрасть можно. Это тоже вполне себе по закону.

Да?

Только вряд ли он имеет в виду законы государства российского, ибо в них ничего-то кражу девиц не говорилось. Я точно знаю.

Я основы уголовного права на отлично сдала!

— Удачи, — сказала я единственное, что в голову пришло. И Зар, чуть прищурившись, склонил голову. И улыбнулся. Улыбался он совершенно по-человечески…

А потом он ушел.

Мы же с Миром чуть отстали.

— Он… вообще как? — я решилась задать вопрос далеко не сразу. Честно говоря, я бы тоже пошла следом, пусть и в толпу, но мне надо видеть, что там будет.

И как будет.

— Лучше, чем было. Намного, — Мир сжал кулак. — Эта тварь… извини. Мы… в долгу. Род в долгу. Не забудем.

— Я не о том.

— Понимаю. Но… в общем, он уже может оборачиваться по желанию. Сама видишь. Проблема в том, что он не хочет. Упертый баран… это я образно.

— Понимаю.

Оборотни-бараны, если подумать, это близко к оборотням-ослам.

— Дома во второй ипостаси ходит, хотя и матушка просила, и отец. А он вот вбил себе что-то в голову и все. И главное, не поймешь, что ему не так. Хоть бы сказал.

— Возможно, говорить пока не получается.

Сколько он в рысьем обличье был?

— Возможно, — согласился Мир. — Главное, что больше в лес не сбегает. А остальное как-нибудь… справимся. И девица эта вот.

Девица ему категорически не нравилась.

А я… я промолчала.

Трусливо.

Но пусть хоть что-то здесь случится без моего непосредственного участия. Хотя… вопрос-то я могу задать?

— Слушай… — к делу, конечно, мой вопрос не относился, но все же. — А как она его украла? Этот станок-то? Он же здоровенный какой! Его и поднять-то с трудом можно. А она вон, худенькая.

Мир поглядел на меня с недоумением. А потом фыркнул.

— Это ж волшебный станок.

— Я поняла, что артефакт.

— Не артефакт, — поправил он. — Волшебный. Слышала сказки? Там, кинул Иван-царевич гребешок, и встал за ним лес густой. Или вон лента в реку превратилась…

— Это невозможно!

— Сейчас — да. Но в былые времена порой случались особенные вещи, такие вот… которые не людьми сотворены. И не нелюдьми тоже. В смысле, не теми, кто просто на земле живет. Осталось их мало…

И повторить волшебство, которое действительно волшебство, а не венец магической научной мысли, вряд ли у кого получится. И потому понятно, почему станок этот так нужен.

— В общем, победит Зар или проиграет, проблем мы отгребем по полной, — сказал Мир и почему-то почудилось, что он этому рад до крайности.

Место мне досталось на помосте, где уже выстроилась вереница кресел. В центральном восседал князь, за спиной его молчаливой фигурой застыл Маверик. Чуть дальше нашлось место Люту и Марку. Стужа, что характерно, сидела между княжичем и князем, глядя исключительно перед собой. А мне куда? Додумать не успела, потому что Свята, которую я сперва и не заметила, помахала мне рукой, а там и похлопала по креслу, приглашая.

Отказываться я не стала.

— Привет, — глаза Святы горели предвкушением. — Ты как? На форуме такое пишут! Читала?

— Нет, — я осторожно опустилась на стул. — И не собираюсь.

— Правильно, — одобрила Свята. — А то ж никаких нервов не хватит!

Вот-вот, тем более, что у меня нервов изначально немного было.

— А тебя и вправду с конкурса сняли? За незаконное использование секретного артефакта?

— Нет.

— Вот! Я так и написала, что чушь это. И выдумки.

Мир встал за князем и делал вид, что слышать нас не слышит, хотя наверняка слышит распрекрасно. Я же…

Не успела додумать, как раздался удар гонга. И что? Никакого шоу? Объявлений там и прочего? Хотя что это я…

Князь поднялся.

И Маверик наклонился, коснувшись чего-то на пиджаке. Князь же оперся на трость и обвел площадь взглядом. Клянусь, сразу стало как-то тише, что ли.

— Сегодня, — голос его, усиленный магией, разнесся над городом. Он не был громким или оглушающим, но даже я замерла, боясь пропустить хоть слово. — Мне выпала великая честь…

Пауза.

Всего на один удар сердца. И сердце пропускает этот удар.

— Время идет. И многие традиции остаются в прошлом. Я не возьмусь судить, к добру это или к худу. Всяк решит по-своему. Но впервые за многие годы здесь и сейчас раздастся голос родового горна, который возвестит начало поединка. Согласно старому Праву… подойдите.

Буран покосился на Зара.

И сделал шаг к помосту.

И еще один. Он остановился, глядя на князя снизу вверх. И поклонился, низко, с уважением.

— Рад приветствовать доброго сына Зимы на землях моих, — произнес князь.

— Благодарю, — Буран разогнулся. — И прошу простить меня, что пришел не с миром. Но если родич твой отступится, то не будет в том позора.

— Зар?

Зар тоже подошел. И тоже поклон отвесил, пожалуй, даже более низкий. А потом разогнулся и покачал головой.

— Вам обоим мила одна дева…

Дева сидела, обеими руками вцепившись в стул. И кажется, с помоста её с этим стулом и унесут.

— Мила, — буркнул Буран, но как-то не особо искренне.

Зар снова склонил голову.

— Может, стоит спросить, кто милее деве…

— Нет, — Буран тряхнул гривой волос, которую тут же перехватил, собрав в хвост. — Сердце девы, что ветер по весне, сегодня в одну сторону дует, завтра в другую… пусть будет по обычаю.

Зар кивнул, соглашаясь.

— Только… — Буран поглядел на Зара, перевел взгляд на князя и опять на Зара. — Я… я не хочу его покалечить.

Фыркнул уже и Мир.

— Видно, что родич твой болел. И еще не оправился. Но и отложить поединок тоже не могу. Я дал слово отцу…

— И это достойно.

— А потому, коль будет у твоего родича желание, пусть поставит кого-то вместо себя. Я согласен на замену. Это… не противоречит правилам.

— Надо же, — пробормотала я. — Он не такая скотина, какой показался.

— Кто? Буран? — Свята подвинулась ближе. — На форуме пишут, что это ты их стравила.

— Зачем?

— Чтобы убрать лишних претендентов… хотя, конечно, не очень логично. Тогда бы дяде надо было… и Буран ведь на тебя не претендовал?

— Нет.

— Вот! Я напишу, что они идиоты?

— Только вежливо!

— Ай, не поможет…

— Спасибо, — ответил князь. — И я не забуду твоего благородства, Буран, сын Зимы…

— А почему он сын Зимы? — поинтересовалась я шепотом, отвлекая Святу, которая быстро что-то набирала.

— Потому что он и есть сын Зимы… то есть, по легенде северяне возникли, когда дыхание Зимы опалило снежные скалы и все такое… их сила связана с зимой. И это хорошо.

— Почему?

— Потому что сейчас-то лето, — ответила Свята, поглядев на меня с удивлением. — И солнце вон. А дядя Зар все-таки болел долго. Вот на кой ему эта тощая?

Понятия не имею.

Но вот чую, что, может, Стужа ему и не нужна особо, но и Бурану он её не отдаст. После всего, что услышал. Ладно…

— Что ж, таков твой выбор, — провозгласил тем временем князь. И я поняла, что от замены Зар отказался. Вот… бестолочь!

Выживет, кисточки на ушах оборву, чтоб неповадно было!

Наверное.

И… и почему я волнуюсь? Я с ним едва-едва знакома. И до того только в рысьем обличье, считай, и видела… и все равно волнуюсь.

Ерзаю вот.

— Что ж, пусть начнется бой… — вдох. И выдох. Нелегко говорить князю, но он говорит. — И пусть будет он честен. Дозволено использовать силу свою, что дана землею и родом. Дозволено менять обличье, ежели в том будет нужда или желание. Дозволено использовать оружие, если будет о том договор…

Оба покачали головой.

И я выдохнула с облегчением. Все же без оружия шансов выжить у Зара как-то побольше, что ли.

— …но не силу заемную и вещевую волшбу.

— Это он о чем?

— Артефакты нельзя, — отозвалась Свята, не отрывая взгляда от мобильника. — Все-таки идиоты! Пишут, что ты хочешь всех извести и сама за князя замуж выскочить…

Точно, идиоты.

А князь, о моих коварных планах не ведая, продолжил:

— В таком случае бой будет длится до тех пор, пока один из вас не отступит, признав себя проигравшим, — князь замолчал, явно собираясь с мыслями, затем все-таки произнес. — А если нет, то… до смерти.

Слово было сказано.

И услышано.

Тишина над площадью стала звонкой-звонкой…

— Пишут, что Зар тощий и болел долго, и наверное, совсем умом двинулся, если… ага, а еще пишут, что он был сильным. И вообще в лесу жил. А в лесу зверь крепче становится.

Маверик подал князю шкатулку, простую и черную, но я чуяла исходившую от нее силу. В шкатулке оказался рог. Обыкновенный, разве что двумя серебряными полосами перепоясанный. Бычий? Турий? Понятия не имею.

Князь поднес его к губам.

И дунул.

— Стойте! — голос Стужи перекрыл их. — Я… я вернусь! Не надо никого убивать, Буран… слышишь…

Хриплый рев рога заглушил иные звуки. Он полетел-понесся над площадью и, отразившись от домов, вернулся, чтобы рассыпаться пылью да на брусчатку. Вдруг стало так… спокойно.

И выдохнула Свята.

А из глаза скользнула слезинка. И я подумала, что ей-то Зар знаком куда лучше, что она переживает за него больше, и если с ним что-то да случится, больно будет ей. Снова.

Звук еще не стих, когда Буран с оглушающим ревом бросился вперед. Он явно рассчитывал сбить оборотня с ног, задавить его силой, только… Зар вдруг просто сдвинулся в сторону. Как он это сделал, я не понял. Вот он стоит.

А вот его нет.

Вот он уже сделал что-то, отчего Буран полетел кувырком. И растянулся на брусчатке, правда, всего на долю мгновенья. Поднялся он быстро.

— Хор-р-рошо…

Я слышала его отлично, пусть и находился он далековато.

— Сильный враг… крепкий вр-р-раг… больше чести.

— Болтает много, — поморщилась Свята. А князь, ухватив Стужу за руку, усадил на место. И что-то говорил, втолковывал, то ли успокаивая, то ли рассказывая.

Схватка же…

Как описать?

Я смотрела. Честно. Потому что не смотреть было невозможно. Казалось, если отвести взгляд, то всенепременно произойдет что-то плохое.

И завораживало.

Волосы Бурана расплескиваются белой волной, и волна эта летит навстречу Зару. Уже не волосы — снежное крошево метели. И до нас доносится дыхание ветра, того, ледяного, истинного, что рождается в раззявленных ртах древних ледников.

И ветер этот разбивается о выставленные ладони Зара.

А Зар бьет, пытаясь выцепить в круговерти льда и снега ту скользящую, почти сроднившуюся с предвечной тьмой фигуру, в которой не осталось ничего и близко человеческого.

Я забываю дышать.

И хорошо, потому что снег касается щек.

Он оседает на ресницах Святы. На моих тоже. И холод сковывает губы. От холода отступают люди, которые, кажется, не думали, что увидят подобное.

Они шли смотреть на…

На представление?

А здесь…

Зар быстр.

И Буран.

И в какой-то момент круговерть почти успокаивается, а снег слетается воедино, вылепляя белоснежную фигуру, высокую и теперь — тонкую, ломкую, словно сложенную из вытянутых сосулек. Эта фигура нависает над Заром…

— Он же говорил, что будет в человеческом обличье… — мой шепот даже мне кажется оглушительно громким. И я слизываю с губ горький-горький лед. — Он же говорил…

— Может, передумали? Правилами дозволено…

Они стоят друг напротив друга.

Человек…

Нет, и Зар не человек. Он не так сильно изменился, даже нельзя вот сходу сказать, что в нем иное. Но… не человек. Как и Буран, сын Зимы.

И это стояние длится…

Только закипает земля.

И лед то подползает к босым ногам Зара, то отступает, ломается, брызжет острыми ледяными искорками, чтобы истаять в воздухе. Сила кипит. Бурлит, ищет выхода. И от этой силы, чужой, раздражающей, начинает ломить виски.

Её… много.

Слишком много, настолько, что… я трясу головой. Но силы лишь прибавляется.

— Проклятье… — Свята чуть подается вперед и щурится. — Быть того не может, чтобы…

Зар делает шаг назад. И тут же — возвращает ногу на место. Теперь я вижу эту силу.

— Он не может проиграть!

Ноги упираются. И все же…

Кипит.

За Заром сила леса. Живая. Родная. И я вижу связь его, чувствую теперь куда острее, чем прежде, как и свою собственную… а еще вижу, что та, другая сила, рожденная внутри ледяного чудовища, она не настоящая.

Как так…

Не настоящая!

Она похожа. Очень. И все-таки…

— Ты же говорила, что артефакты использовать нельзя? — глаза слезятся, потому что разглядеть инаковость этой силы непросто. Как льдом по снегу рисовали.

— Неа, — отозвалась Свята. — Силу личную — это да… обличье вот тоже не возбраняется менять, но тут уж как охота. А вот артефакты, если только не родовые, это подло.

Подло, стало быть.

А я уже почти решила, что он не сволочь.

Только… что сделать-то? И могу ли я хоть что-то? Скажем… князю? Пока отвлечешь, пока бой остановит, да и докажи, что был артефакт. Буран в одной рубахе стоял вон, но я чую… чую, как ярким осколком горит у него в груди… или это не артефакт?

А если артефакт, то, может, родовой? И тогда я своим вмешательством лишь опозорюсь?

Я прикусила губу.

Спокойно.

Думай, Яна. Думай…

Додумать я не успела. Зар вдруг отряхнулся, согнулся, припав на колено. Зарычало ледяное чудище, и столько радости было в его голосе, что я рот открыла…

Не успела.

Я не знаю, как Зар это сделал.

Рывок.

И грохот. Грома, бури… земля вздрагивает, а я с нею. И голова просто-напросто раскалывается. Не голова — земля, впитывая ту, иную, злую силу.

— Площадь мостить придется наново…

Голос Святы доносится издалека. И я моргаю.

Буран лежит и землю продавил, проломил и брусчатку, и то, что под нею. А Зар сверху. И руки стискивают горло уже не чудовища, но пока и не человека.

— З-с-даюсь! — этот голос доносится до князя. И тот с облегчением выдыхает.

— Бой окончен! — его голос тонет в том же звуке рога. И ко мне возвращается способность дышать. И думать. Я оборачиваю. Мир здесь. И княжич.

— Лют! — плевать, что слышат многие и расценят все по-своему. — Надо… кое-что посмотреть. На нем!

Я указываю вниз, где Буран все еще лежит на земле, раскинувши руки.

Кажется, получилось чуть громче, чем следовало.

Глава 17

Зар отступил.

И подал руку. Как показалось, не слишком охотно, скорее уж из вежливости. И Буран принял, поднялся резко, рывком…

— Идем, — рядом со мной оказался Мир, который просто-напросто развернул кресло. И меня из него выдернул. И тише добавил: — Что не так?

— У него что-то есть… сила. Другая. Не его. Но я могу и ошибаться.

Кивок.

И Лют все-таки оказывается рядом, заставляя оборотня отступить.

Внизу все также. Зар стоит, скрестивши руки на груди, и Буран никуда не делся, тоже стоит, заплетает растрепавшуюся косу. А волосы у него такие, что впору обзавидоваться. Длинные. Густые. И цвет удивительный. На первый взгляд они кажутся седыми, но после понимаешь, что это не седина, что цвет такой искрящийся белый, морозный.

— Там, на груди, — теперь я отчетливо видела серебряную искорку, что пульсировала в ритме чужого сердца.

— Объяснишь? — поинтересовался Мир мрачно.

Буран поглядел на меня. На Зара. Тот качнул головой и сделал знак.

— Что значит, все в порядке? — удивился Мир.

— Вот, — Буран потянул за белесый шнурок, и искру я увидела. — А ты ничего… сильная… если так почуяла.

Точно искра.

Ледяная.

Как будто кусок сосульки отломили, просверливши в нем дырку, сквозь которую и протянули нить.

— Извини, — Мир как-то сразу успокоился.

— Как интересно… можно взглянуть? — Лют протянул было руку и убрал. — Прошу прощения.

— Да ничего, я не в обиде, — Буран стянул нитку через голову. — Только руками не трогать!

А я вот ничегошеньки не понимала, только чувствовала себя полной дурой, которая подняла панику судя по всему на пустом месте.

— Это та сила, которую ты почуяла? — поинтересовался Мир.

Я кивнула, прикусив губу.

— Это его сила, — Лют растопырил пальцы, но к сосульке не коснулся. — Как твоя идет от земли, так его — тоже от земли, но той, которая предвечным льдом скована. Кстати, не ошибусь, если скажу, что это ледяной камень?

— Не ошибешься, — Буран улыбался широко и довольно. Кажется, проигрыш его не слишком-то огорчил. Наоборот, он разве что не сиял от счастья… — Отец дал. Мол, мало ли чего да как… мы ж там живем, на Северах. Там холод, хорошо, а тут вечно жарень. Зимой еще более-менее, а летом так вообще тяжко. Вот и берем с собой. Пока не истает, можем спокойно жить… на тебя я почти весь и потратил. Силен.

Это Буран произнес с уважением.

И Зар склонил голову, кажется, кланяясь, хотя могу и ошибаться. А потом взял и снова руку протянул, которую Буран и пожал спокойно так.

Ничего не понимаю…

— Спасибо, — сказал Лют, убирая руку. — Я читать читал, но чтоб близко… сам понимаешь, такие вещи в сокровищницу, даже если попадут, надолго в ней не останутся. Ледяной камень по сути своей и есть лед, но измененный силой источника. Как…

— Как вода?

— Именно. Тает он куда медленней обычного, и дети Зимы подпитываются его силой.

— И тогда получается…

— Я бы не опозорился, используя иной артефакт, — прогудел Буран несколько обиженно. — Это же ж… не знаю даже как сказать.

— Тогда приношу свои извинения.

Я… я чувствовала себя полной дурой.

— Ничего. Ты ж не знала. А Стужу ты, ушастый, не обижай. Хоть дурная на всю голову, а все ж родня… почти… — Буран махнул рукой и проворчал. — Бой-то записывали? А то отец пенять станет, что не выложился полностью и все такое…

— Она ведь тебе не нужна, так?

— Не нужна, — согласился Буран. — Вредная она. И гадкая… нас же малыми словом связали. И потом заставили повторить, как подросли. Я ж не хотел… мамка тогда тоже с отцом ругались постоянно. Она говорила, что Стужа глухая, что она мне жизнь попортит, что… он тоже ругался. Все ругались. И я злился. А у нее язык такой… что ни слово, то гадость. Парню я бы скоренько все объяснил, а девку же ж бить не станешь. В общем, тут оно и к лучшему.

— А станок? В нем ведь дело?

— В нем, чтоб его, и дело… не будь его, отец бы точно не стал неволить. Да только толку-то, когда за него кроме Стужи и сесть никто не может. А у нее все криво да косо получается. То-то и оно… теперь-то ни у отца, ни у её отца ко мне претензий не будет.

И улыбка стала широкой-широкой.

Все-таки гад он, Буран из детей Зимы, причем редкостный. Сам же девчонку довел. И чую, специально, сам к побегу подтолкнул, и следом отправился. И будь такая возможность, станок отнял бы, не задумавшись.

А потому…

Я сделала глубокий вдох. И выдохнула, сдерживая рвущееся наружу проклятье.

— Мы не враги? — уточнил Буран.

— Нет, — ответил за всех Мир. — Но и не друзья…

— Ну и ладно.

Последнее обстоятельства Бурана совершенно не опечалило.

Стужа сидела там, где её и оставили. Рядом с князем. И в руках держала фарфоровую чашку с кофе. Вторая была у князя. Я бы вот тоже не отказалась.

— Недоразумение, — сказал Мир. — Уладили. Теперь вот… чего дальше-то?

— А чего дальше? — князь пожал плечами. — Сюда иди, олух ушастый…

Зар почему-то на меня поглядел. Жалобно-жалобно.

— И не зыркай, она тебя в это все не тащила. Сам влез… так вот… силой владетеля земель данных, — прозвучало это как-то излишне пафосно. — Объявляю тебя, Зар, и тебя, Стужа из дома Зимы, женихом и невестой…

Ну хоть не мужем и женой сразу.

Кажется, это подумала не только я, потому как Зар явно выдохнул с облегчением.

— Ура? — сказала Свята шепотом. — Или не очень?

— Ура, ура… — князь допил кофе. — Вечером объявим и для всех. А пока подите-ка, детки, погуляйте… только без приключений постарайтесь. А то ж люди ждут.

Сперва я даже не поняла, про каких людей он говорит. А потом сообразила. Комиссия. Художественная. Которая будет оценивать творчество. И… надо, наверное, уходить.

— Идем, — Свята тоже до этого додумалась, заодно ухватила за руку Стужу, которая окончательно растеряла весь задор. — А то и так на форуме пишут, что тебе подсуживают…

И не только на форуме.

В толпе мы затерялись, причем как-то вот легко. Я думала, что на нас все-то будут смотреть, обсуждать, а оказалось, что внизу ни до меня, ни до Стужи, растерянно-молчаливой, никому-то и нет дела. Гремела музыка. Пахло шашлыком и попкорном. Кто-то зазывал купить мороженое. И люди гуляли по площади, мимо ограды, по улочкам, которые разбегались в разные-то стороны…

И я сама не поняла, как оказалась на одной из этих улочек с мороженом в руках. Три шарика — шоколадный, белый и розовый, политые сиропом и посыпанные разноцветной шоколадной стружкой.

Красота.

И дышать легче стало. Все-таки нервы у меня, мягко говоря, так себе.

— Ну, — Свята остановилась у какой-то лавочки. Улочка уходила от площади, а потому людей тут было немного. И лавочки оставались свободные. — Рассказывай.

— Что рассказывать? — Стужа сжимала мороженое решительно. — Я… я просто хотела учиться…

— Чему?

— Не знаю. Чему-нибудь… не дома. Уехать.

— Так плохо было?

— Нас пятеро в семье. Я и еще четыре сестры. Только они все с даром, а я вот… я глухая.

— Три? Два? Пять? — прошептала Свята в сторону и громче поинтересовалась. — Что я сказала?

— Да не в этом смысле глухая! — отмахнулась та. — Я силу не слышу. Потоки. И значит, не могу их направить толком, так, чтобы правильно, чтобы не путались. Чтобы мелодия складывалась. А следовательно, на станке работать… на нормальном. На бабушкином как-то еще выходит, а на обычном никак. Ткачихи мы.

— Те самые? — уточнила Свята.

— Ну да.

Мороженое таяло, я подхватывала сладкие капли языком и чувствовала себя при этом расчудесно.

Взрослая?

Солидная?

Вот именно. Взрослая и солидная. Могу себе позволить есть мороженое так, как мне хочется.

— Мама моя известной ткачихой была… и бабушка тоже. И прабабушка… прапрабабушка этот станок привезла. А потом уже своих дочерей научила, как делать так, чтоб ткань особая. Узоры придумывала. Это же не так просто, взял и наделил силой. Многое зависит от узора. В нем надобно грамотно все нити сплести, уложить. Вот от нее еще остался огромный такой сундук…

Стужа развела руками, показывая, сколь велик был тот сундук.

— С образцами разными. От простеньких, на которых дети учатся, до таких, что сейчас никто и не повторит-то… вот. Она и станки придумала, как делать. На одном много не наработаешь, да и капризный он, не на каждые руки откликнется.

Я киваю. А мороженое вкуснющее. В жизни такого не ела. Хотя… когда я вообще в последний раз ела мороженое?

Давно.

Тысячу лет назад, если не больше.

— Так вот, — Стужа поерзала. — Те-то, другие станки, они как бы… под человека. Каждая ткачиха с малых лет делает… не сама, конечно, помогают… это как бы… вот у Свеи, сестры моей, ухажеров много. Они и горазды мастерство показать. Делают… такие красивые…

Она зажмурилась и вздохнула.

— Свея могла бы любой выбрать. И любого.

— А ты?

— А я… я глухая, как выяснилось. Еще раньше… когда только-только учить начали. На детском, стало быть. Сестры легко, а я… не слышу. Они про музыку, про то, что надо, чтоб ровно звучала, а я вот никак. Ничего!

— Бывает, — Свята поглядела с сочувствием.

— Вот… тогда-то бабушка и решила посадить меня за свой. Вот, за этот. И оказалось, что на нем-то я могу работать! И получается даже! Правда, раз через два… но ведь получается!

— Это хорошо, — сказала Свята. И я кивнула, подтверждая, что раз через два — всё лучше, чем вообще никак. Только Стужа поникла.

— Потом… бабушка остальных сажала. Это тоже обычай. Станок отходит к той ткачихе, которая с ним управиться способна. Я еще думала, что все, что не видать мне его. А Свея была уверена, что станок будет её. Она и на детском такие узоры выкладывала, что её сразу в круг мастериц и приняли.

— Обидно?

— Еще как, — Стужа вздохнула. — Я тогда… я всю ночь проплакала. Думала, что конец… она-то, если сядет, в жизни больше к станку и не подпустит. И Буран еще.

— Зар лучше, — сказала Свята уверенно.

Стужа лишь плечами пожала, явно еще не понимая, как ей к новому жениху относиться.

— Ты не думай, он тебя не обидит. И деда тоже. Деда добрый. А если вдруг чего, ты вон Яне пожалуйся. Она ему быстро уши оборвет.

У меня чуть мороженое из рук не выпало от этакого заявления.

— Я…

— Нельзя, — Стужа чуть нахмурилась. — Жаловаться. По закону если, он мой жених, но… я-то учиться хочу. У меня способности есть. К рисованию. Может, я и глухая, но вот цвета мне даются… я сперва-то думала красками. Рисовать. А потом посмотрела, что все рисовать будут. И… и решила рискнуть. Правда, теперь тоже не понятно. В Академии-то ткачество не преподают. Дура я…

Свята сочувственно погладила Стужу по плечу и велела:

— Ешь. И дальше рассказывай. Что? Интересно же… у нас тут тоска смертная… была… до недавнего времени. Но это потом. Так что, станок твою сестрицу не принял?

— Нет. Свея и так, и этак… даже не шелохнулись челноки. Она тогда еще стала кричать, что это я его испортила. А бабушка велела мне встать. И челноки заработали. Я тогда от злости такой узор выложила, какой никогда раньше не получался. Ну и потом тоже не получался. И в образцах его тоже не было. Ну и вот… потом еще другие пробовали, но ничего. Бабушка тогда перед всеми объявила, что станок мне оставляет.

Стужа посмотрела на мороженое, которое вот у нее совсем даже не таяло.

— Так ругались тогда. Все. И она, и отец, мама… мамины сестры тоже… Свея рыдала и говорила, что я виноватая… На следующий день бабушка взяла меня в город, и мы к нотариусу пошли. Дарственную оформила. И еще в банк… там ячейку сняла.

Стало быть, не слишком верила в порядочность родичей.

— И документы, и станок…

— Он и вправду волшебный? — поинтересовалась Свята.

— Его сделала когда-то Бернарда Златокудрая из кости морского зверя и собственных волос, когда Охтун Одноглазый, муж её, заточил Бернарду на острове посреди моря, ибо придворный звездочет предсказал, что сын, ею рожденный, убьет Охтуна. Сына она родила. А после соткала из пены морской корабль, паруса которого никогда не теряли ветер, а борта были прочнее железа. Ну и уплыли они… сын Бернарды убил отца, как и было предсказано… в общем, там дальше не очень интересно.

Ага.

Главное все такое закономерное, до слез. Мы со Святой киваем.

— На остров Бернарде было разрешено взять лишь то, что влезает в игольницу…

Добрый муж.

Но он явно был из числа тех, кто несколько недооценивает сложные отношения женщин с пространством.

— А игольница была волшебной… ну теперь станок в ней хранится. Так уже повелось. Вот…

Стужа окончательно погрустнела.

— Отец сильно разозлится…

— А так бы не сильно? — уточнила Свята. — Ты мороженое ешь. Скоро на оглашение призов идти.

— Сильно, конечно, но теперь еще сильнее… я думала, что Буран просто от меня откажется. Я учиться пойду. Станок… он же мой. Я бы ничего с ним не сделала. Может… если бы получалось все-таки работать… зачарованные ткани дорого стоят… хотя я понятия не имею, кому их продавать вообще.

— Мог бы и отпустить, твой Буран. И отец тоже.

— Буран, если бы его воля, давно отпустил бы. Ему Свея нравится. Он ей даже станок сделал. Тайком.

Таким тайком, что Стужа узнала. И наверняка, не она одна. И в этом мне тоже видится коварство. А не побега ли Буран и добивался, чтобы потом без позора отказаться от негодной невесты?

— Он же ж мой жених, ему для меня бы ладить, а он… её носил. И она приняла челнок. Если б не я, это значило бы, что она согласна за него замуж пойти.

— Погоди, а у твоей сестры жениха нет?

— Пока нет… это меня просватали. Я же старшая. И Буран в роду старший, вот родители и решили… хотя теперь, наверное, от рода откажут. Или нет?

— Не откажут, — сказала Свята уверенно. — Они ж тогда опозорятся на всю страну. Скажут, что род слово не держит, закон не блюдет и вообще приданое зажали.

— Да не хочу я замуж… не хочу!

— Это ты пока только, — Свята встала с лавочки. — А там, глядишь, приглядишься… дядя Зар, он хороший. Только вот… ладно, потом. А то идти надо, объявлять скоро будут.

Глава 18

На площади Свята пробивалась сквозь толпу, за одну руку она тащила меня, за вторую — Стужу, которая так и держала несъеденное мороженое.

А на помосте уже выстроилась группа из пятерых мужчин, среди которых я к удивлению своему увидела Серегу. В той же футболке с сердечками и драных штанах. Те, кажется, опустились еще ниже, грозя вовсе свалиться к коленям.

— А…

— Он, к слову, довольно известный эксперт, — отозвалась Свята, предваряя мой вопрос. — Правда, больше стариной всякой интересуется. Кажется, даже монографию написал. Что-то там по живописи пятнадцатого века. Или шестнадцатого?

Ну да. Кому это интересно, в отличие от сплетен.

— А блог?

— А что блог? Блог у него для души. Кстати, там писать стали, что тебе подсуживают! Прикинь?!

Я подавила вздох.

И огляделась.

Девицы сбились в стайку и терпеливо ждали, правда, перешептывались при том и на нас поглядывали. Причем явно не с восхищением.

— Дуры… — буркнула Свята, одарив их тоже взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Меж тем на помосте появился князь, и шепотки стихли.

А я прикусила губу.

Подсуживают?

Не знаю.

Князь заговорил что-то там о радости, которую ему доставило созерцание наших творений, ибо он и раньше знал, что мы все безусловно талантливы, а теперь… сопровождая его речь на огромных экранах меж тем одна работа сменяла другую. И были они талантливы, пожалуй… хрупкие первоцветы, такие легкие и полупрозрачные, что кажутся невесомыми.

Натюрморт с парой апельсинов и кружкой.

Пейзаж.

Портрет.

И снова пара пейзажей, таких разных, но узнаваемых. И опять…

— Пейзажи любят, — заметила Свята. — Их легко трансформировать. И силу вложить…

Вот закат скользит по водяной глади. Или над заросшим тиной прудом кружат стрекозы… силу в работы вкладывали, а еще старание, умение и таланты. И потому моя собственная, серая, показалась жалкой по сравнению с иными.

— Мда, — произнесла блондинка, оказавшись вдруг рядом. — Бывает, что кто-то настолько бесталанен, что и откровенная помощь не спасает.

Розы в вазе.

Девушка, потянувшаяся навстречу солнцу… надо было брать фломастеры. За свое творчество было бы не так стыдно, как за эту вот, намагиченную картину.

А князь стал называть имена.

Первое… незнакомо. На помост поднимается девушка в старых джинсах, заляпанных краской, и столь же грязной клетчатой рубашке.

— Еще одно убожество… — блондинка кривит носик.

Второе…

Эта из аристократов. Она успела сменить наряд, да и прическу сделала. И князю улыбается донельзя вежливо, принимая из рук его черную коробочку. Содержимое неизвестно. А мне… мне обидно. Я бы тоже могла подняться на помост. Это было бы честно!

Справедливо!

Пусть я и не умею рисовать, но…

Скульптуры ничуть не хуже статуй. И очередное имя. И очередная… не победительница, так её назвать неправильно. Призерка? Пожалуй.

Она становится рядом с теми двумя. А там и третья… и…

— Иди, — Свята подпихивает в спину Стужу. — Давай…

А на экране — картина… нет, не картина. Не знаю, как назвать это. Вышивка? Тоже не то. Узор. Квадрат, сложенные из тонких зеленых нитей, будто хмель вьется.

Точно, хмель.

Вон и листья его. И шишки зеленые. В квадрат вписан другой, уже из синих нитей, будто вьюга узоры положила. А внутри него круг из двух половинок, синей и зеленой, что свились, проросли друг в друга.

И что это значит?

Смотрится красиво, а еще…

— Немочь бледная, — а блондинка злится. Не на Стужу, что все-таки поднялась и заняла место среди других, на всех, кто там, на помосте.

А князь называет следующее имя…

И дальше смотрим.

Скульптора отметили всего одного. И еще девушку, что поднялась, сжимая в руке скрипку. Она даже сыграла, и от музыки этой закружилась голова. А еще… еще я отступила тихонько.

Вот и конец.

Это просто конкурс. Очередной глупый ни на что не влияющий конкурс, в который меня сунули без моего желания и…

— Ты же вечером будешь? — поинтересовалась Свята, глядя превнимательно. — Деда приглашал.

— Значит, буду.

Получилось даже улыбнуться.

И…

И я действительно буду. А обида… она беспочвенная, как-нибудь да переживется.

— Еще… — этот брюзгливый раздраженный голос заставил меня задержаться. — Хотел бы отметить работу одной участницы, которая… проявила себя в несколько необычной технике.

Поздняков стоял, сложив руки на животе.

И как под ним-то доски не трещат?

— Было бы несправедливо недооценить это творчество… да… определенно… Яна Ласточкина…

Князь попросил?

И почему вместо радости — я ведь только что хотела оказаться там, на сцене, — я испытываю смущение. А Свята уже толкает в спину. Мол, иди, не задерживай народ.

Я иду.

Поднимаюсь по ступенькам, думая лишь о том, как бы не споткнуться, не растянуться на них. Вот будет смех. Но не спотыкаюсь.

— Зачем, — спрашиваю я у Позднякова, который дружелюбно скалясь трясет мне руку. Поздравляет, стало быть. И сейчас он играет в добродушного толстяка, но я-то видела его другим.

Совсем.

— Затем, что очень обидно, когда тебя не ценят, — говорит он вполне серьезно. — Да и работа в оригинале очень даже неплоха. Конечно, можно покритиковать композицию или там цветовую гамму, хотя смысла нет, все ведь довольно точно.

— Точно, — меня не спрашивают, но я отвечаю.

— Вот и мне подумалось, что несправедливо будет, — мне в руки суют бархатную коробочку и подталкивают к прочим призеркам. Те, кроме разве что Стужи, смотрят на меня… кто с недоумением, кто с легким презрением. А Поздняков склоняется над самым ухом:

— Девочка. Учись ценить себя. И требовать свое.

Еще бы понять, что требовать и у кого.

— Спасибо, — внутри отпускает. И… и плевать, что там, на площади, выставлена копия, которая разве что общее представление дает. Плевать, что станут говорить и про копию эту, и про… остальное.

Голову выше, Ласточкина.

И улыбку изобрази.

В конце концов, ты-то знаешь, что награда вполне заслужена. Хотя все равно случайная.

— Жуткий человек, — Стужа оказывается как-то рядом и цепляется за руку.

— Кто?

— Этот… из Петербурга.

Поздняков? Ну да, приятного в нем мало.

— Он весь смертью пропах, — Стужа морщит носик. — Некроманты, особенно старые… они… просто жуткие.

Да?

Смотрю на Позднякова по-новому и вижу-таки темную густую силу, что окутывает его облаком. Облако плотное, почти неразличимое, но оно есть. И он чувствует мое внимание.

Оборачивается.

И… подмигивает?

— …я бы, наверное, в обморок упала, если бы он ко мне прикоснулся.

И я вдруг понимаю, что он там был, на той равнине. Видел её… такою же? Иною? Не важно. Главное, он… знает.

И картина в надежных руках.

А князь снова берет микрофон и что-то объявляет, только все это мимо меня проходит. Музыка опять же грохочет. Люди устремляются на площадь…

— Поздравляю, — Лют жмет мне руку и жест этот получается до боли неловким. — И вечером жду. Сейчас никак… я заеду? К шести?

— Хорошо…

Лют сменяется Мирославом, а тот — Заром, который лохмат и раздражен. А еще понятия не имеет, что делать дальше. Со мной вот. С собой. Со Стужей.

— Надо твой станок собрать… — озвучиваю первое, что приходит в голову.

— Уже, — Стужа накрывает расшитый мешочек ладошкой и отступает так, чтобы я оказалась между ней и Заром. И тот замечает. Обижается, кажется.

— Хорошо…

Где хоть кто-нибудь? Мудрый опытный и вообще…

— Ты у нас пока поживешь, — Свята взбирается на сцену и подхватывает Стужу под руку. — Я говорила с папой. Можно, конечно, у вас…

И на Зара смотрит. А тот кивает, но как-то нерешительно.

— Я… мне ведь стипендию дадут. Если меня отметили, то я ведь поступила? Так? А еще купить хотели. Полотно, — Стужа смущена. — Если продать, то хватит… квартиру снять. Или комнату. Мне сказали, что если еще соткется что-то, то тоже купят. А я и не думала, что…

Зар ворчит.

И глаза зеленеют.

— Брось, — Свята тянет её за собой. И меня тоже. — Дом у нас большой. Папа не против. И дед сказал, что надо за тобой присмотреть. А то этот твой жених ему совсем не понравился. И вообще ты теперь наша!

Стужа вздрогнула.

— Я учиться…

— Да поедешь ты учиться! Осенью! А сейчас лето! Закрыт университет. И Академия… ну, документы разве что только. Но тут Зар отвезет… или я Мира попрошу?

Зар фыркнул раздраженно и отвернулся.

Отвезет.

Я не знаю, что и почему, но теперь ощущение неправильности исчезло. Напротив, я четко осознала, что сейчас все именно так, как должно.

Хотя…

Нет, это на грани самовнушения.

— Вот… только документы еще оформить надо. Паспорт, школьный аттестат… выписку из Уложения деда сделает, и диплом оформят, но справка у тебя есть?

— К-какая?

— Медицинская, по форме… — Свята тащила новую подругу к особняку, а я воспользовавшись минутой отстала.

И отступила, спеша затеряться в толпе.

Получилось.

Людей было много. Они прогуливались, разглядывая выставленные работы, не отказывая при том в маленьких жизненных радостях… чипсы, попкорн.

Шашлык.

Кукуруза, которой больше не хотелось. Музыка. И маленькая тележка, увешанная безделушками.

— Это просто смешно, — у мольберта, на котором выставили копию моей работы, собралась настоящая толпа. — Это… жалко даже! Серый, серый… уныло. И что он в ней нашел?

— Известно, что… — фыркнула моя знакомая блондинка. — Хороший гонорар.

— Поздняков? — рыжая девица в просторном лиловом платье покачала головой. — Нет… он известен неподкупностью.

— Просто цену нормальную не дали.

— Не скажи. Он экзамен принимает в Императорскую Академию Искусств…

Некромант?

Некромант-художник? Все страньше и страньше.

— …и многие готовы были не то, что заплатить… по-разному заплатить. Знаю, ему даже титул предлагали. И руку кого-то из младших Одоевских… отказался.

— Повезло Одоевской.

— Как сказать… говорят, что он чудовищно богат. И что вхож к самому Императору… и не только вхож, — девица воровато огляделась. — Но и дружен!

Это она сказала шепотом.

Но я услышала. И прониклась. И это ничего не значит. В конце концов, меня же не в Академию приняли, а просто сделали реверанс старому… знакомому? Другу?

Если такой человек приехал судить провинциальный конкурс живописи, то явно по личной просьбе. А где одна просьба, там и две…

Так, выходит, я могу в Академию поступить?

Если захочу?

Свята сказала… точнее Стужа… надо уточнить. Или не надо? Я ведь не собираюсь на самом-то деле?

— Это копия, — сказала брюнетка, коснувшись полотна. Причем касалась осторожно, даже не самой картины — холста.

— Быть того не может!

— Может, — брюнетка провела ладонью. — И эманации темные, стало быть…

— Поздняков делал, — кивнула рыжая. — Наверняка.

— Еще и картину за нее нарисовали! — возмутилась блондинка.

Надо бы уйти. Нехорошо подслушивать, но я стою, притворяясь, что очарована натюрмортом. Он и вправду хорош — чашка чая и ветка мимозы. Желтые капли цветов отражаются в чайной черноте.

Красиво.

— Не нарисовали, — поправила рыжая. — Сняли копию.

— Может, и нарисовали, — блондинка явно была настроена на скандал.

— Нет. Копия. Собственные эманации Позднякова таковы, что краски реагируют с силой непроизвольно… в общем, говорят, что на его картинах то, что за гранью. И обычный человек, если глянет, разума лишается. Или души.

Я застыла.

— Но это не точно, потому что вообще не факт, что эти картины есть. Вот… а копии он снимает неплохо. И печатью заверяет… ага, и она есть, — под пальцами брюнетки вспыхнул огонек. — Говорила же…

— А какой смысл? — уточнила рыжая, вглядываясь в картину. — Что это вообще такое? Честно говоря, жутко и уныло…

— Смысл… не знаю. Разве что исходник людям показывать нельзя.

— Почему?

— Потому что иногда магчувствительные краски берут больше, чем следует. А результат непредсказуем в плане воздействия на человеческую психику.

— Да ну… — блондинка отстранилась. — Это сказки все…

Правда, сказала как-то неуверенно.

— И чтоб такая… нет, чушь… скорее уж наняла кого-то, кто картину нарисовал. А с нее потом копию сняли. Чтоб авторство не определить.

Я подумала и согласилась, что версия вполне себе годная. Я бы тоже так подумала.

— Она сама творила, — эта девушка была невысокой и крепко сбитой, чем и выделялась среди прочих. — Я рядом стояла. И видела. Краем глаза. Что? Мне же интересно было! Вообще терпеть не могу эти творческие конкурсы… чушь сплошная.

— Тогда чего участвуешь?

— Понятия не имею… Ленка позвала. Она на первом этапе выбыла, когда каблук сломался. А я вот… в общем, там и вправду было это. Ну, вроде как… я все-таки не совсем рядом была. Вроде то же. Только… другое. Такое, ну… такое совсем… жуть прямо.

Я тихонько отступила.

Интересно, что из этих теорий попадет на форум? Вправду, что ли, заглянуть да почитать? Или лучше поберечь нервы?

Потом подумаю.

— А можно мне шашлыка? — поинтересовалась я у ближайшей тележки. В конце концов, что бы там ни говорили, а Поздняков прав.

Я заслужила.

Съем шашлык и посмотрю, что именно там я заслужила.

В черной бархатной шкатулке оказалась брошь. Крохотный, в сантиметров пять, дубовый лист из темно-желтого металла, сделанный столь точно, что показалось даже на мгновенье, что это тот самый лист, настоящий, только уменьшенный неизвестной мне магией.

Красота.

Я улыбнулась и осторожно погладила его.

Я заслужила… впервые, пожалуй, я точно знала, что заслужила эту награду. И испытывала не чувство вины, а просто радость.

Обыкновенную.

Глава 19

Платье нашлось в одном из маленьких магазинчиков, которых в Упыревке хватало. Бледно-зеленый шелк, простой крой и легкая вышивка по горлу. А главное, ощущение, что я в нем — если не красавица, то почти. И зеркало в примерочной подтвердило.

К платью в соседнем магазинчике подобрали и туфли.

Сумочку тоже принесли, причем именно такую, какую я сама бы выбрала. Так что вечер пройдет неплохо. Правда, чем ближе к этому вот вечеру, тем меньше уверенности во мне оставалось.

Я дважды заглянула в ведьмину книгу, которая, явно ощутив мое волнение, открыла рецепт хорошего успокоительного, а второй раз — заговор от прыщей.

Прыщей у меня не было.

Успокоительное…

Обойдусь.

Я красива.

Да, пусть не само совершенство, пусть мне далеко до тех, которые претендуют на роль невесты. Они и моложе, и сами по себе куда как больше соответствуют… но я все равно красива.

— Главное, — сказала я зеркалу, — повторять почаще. И вообще… я ж не невеста! Чего мне нервничать?

А не нервничать не получалось.

Надо было соглашаться на успокоительное. Определенно.

Вдох.

Выдох…

И Лют приехал вовремя. Это на самом деле ничего не значит, потому что… потому что он вежливый. И знакомы мы уже хорошо. Почти друзья даже.

Вот.

— У тебя выражение лица очень грозное, — сказал он, открывая дверь.

— Извини. Просто… нервничаю. Это ведь не семейный ужин?

— Да как сказать. С одной стороны, несомненно, семейный… с другой, — Лют несколько замялся.

— Не совсем.

— Именно.

— Другие победительницы? Или призерки?

— Скорее уж призерки. Да, они… и их сопровождающие. Знакомые деда, не пригласить которых было бы неприлично. Еще мой брат приехал с супругой. И… моя бывшая жена.

Вот ведь. Надо было на успокоительное соглашаться! Надо! Пора бы уже понять, что книга точно знает, что мне нужно. А я вот…

Я как-то морально не готова.

Хотя… какое мне дело до бывшей жены Люта? И вообще я к князю в гости еду. По личному его приглашению. Вот так надо повторять.

И поуверенней.

Я покосилась на княжича.

— Понятия не имею, зачем она приехала, — сказал тот, оправдываясь. — Она обычно избегает визитов. Даже Гор предпочитает к ней ездить, когда она свободна. И с дедом у нее некоторое… недопонимание, скажем так. А тут вдруг взяла и приехала.

— Дай угадаю, с подругой?

— Именно.

Стало быть, по мою душу. И что теперь? А ничего. Ровным счетом ничего. Причем оба это понимаем и молчим, напряженно так. Еще немного и воздух вовсе от напряжения остекленеет.

— Я тут кое к кому обратился… — Лют заговорил первым. — По поводу тех монахов… священников… и рукописей. Все же если вывезли артефакт подобного ранга, то где-то еще должны были бы упоминать. Или прямо, или косвенно. Просто Византия — не совсем моя специализация.

Я выдохнула.

Да, лучше говорить о специализации, древнем артефакте и не менее древней Византии, нежели о бывшей жене, которая вдруг снизошла до визита.

— И что?

— Позвонил я еще вчера, — признался княжич. — Такие вещи времени требуют, но сегодня мой… знакомый ответил. Кое-что есть. Правда тоже…

— Все сложно? — предположила я и угадала.

— Именно. Сложно и неоднозначно. Во-первых, это было более тысячи лет тому, поэтому информация о тех событиях, если и сохранилась, то весьма разрозненная. Во-вторых, сама по себе Византия этого периода весьма… своеобразна. Великое некогда государство раздирает смута. Власть. Богатство. Величие. И все это щедро полито кровью. Один заговор идет за другим. Чернь волнуется. Вспыхивают мятежи. И гаснут. Границы империи трещат… с одной стороны печенеги, с другой — арабы. Где-то там же то засуха и голод, то дожди и голод. Моровые болезни. Один император сменяется другим, часто перевороты кровавы, а еще после них так и тянет переписать историю, вычеркнув из нее упоминания о прежних неудачах и явив будущему мудрость. Ну или хотя бы обосновав законность восшествия на престол. Вот и горят неправильные, рукописи. Часто вместе с теми, кто их создал. Причем уничтожали и старые рукописи… и очень старые.

— Жутковато звучит.

— А оно и было… жутковато. Вообще в то время начинается повальное увлечение аристократии магией крови. Местами это в целом похоже на массовое помешательство, которое длилось и длилось… в общем, даже сейчас два из трех, дотянувших до наших дней темных артефактов, родом из Византии. Но это не совсем наш случай.

До поместья мы добрались. И Лют остановил машину, но покидать её не спешил. Да и я не торопилась. История ведь не дорассказана.

— В то же время в Византии сохранилось кое-что из наследия великого Рима. В том числе некая чаша, в которую по легенде собрали кровь Спасителя.

— Думаешь… та самая?

У меня и дыхание перехватило. Но Лют покачал головой.

— Вряд ли. Чаша была утрачена много позже. После обретена тамплиерами, после вновь утрачена, когда орден погиб… и мнения разнятся. Кто-то полагает, что она хранится где-то в глубинах Ватикана, кто-то — что рыцари сумели укрыть Грааль… кто-то вообще не верит в существование его.

Да, Ласточкина. И тебе бы вспомнить.

Вы же все это проходили на лекциях. И про Грааль, и про тамплиеров, которые были могущественны и велики, а потом оказалось, что этого недостаточно, чтобы выжить…

— Грааль и Копье — реликвии известные. Они, даже утраченные, все одно на виду. Да и… как бы это сказать… подобные святыни не так-то просто использовать. И уж точно никто не позволил бы увезти их из Священного города. Нет, тут что-то рангом поменьше.

— Я тебе сейчас по лбу дам. Сумочкой, — пригрозила я.

И княжич широко улыбнулся.

Весело ему.

А я сейчас от любопытства скончаюсь.

— Мой друг сказал, что попадалось ему упоминания о суде над тремя монахами, которые были объявлены беглыми и заочно отлучены от церкви за кражу. Души их приговаривались к вечным мукам, а самих отступников надлежало придать казни. Самое интересное не это. Интересно, что существовал и второй документ, с личной печатью императора, в котором некоему Никонасу, настоятелю монастыря Святой крови, повелевалось выбрать из числа верников своих трех монахов и отправить их в земли руссов, вручив с собой щит веры, дабы этим щитом одолеть язычников и привести сии земли под руку Византии. И подписан этот документ был лично басилевсом Василием II незадолго до его кончины. А второй, с отлучением, составлен уже во времена правления Романа III.

— Ни о чем не говорит, — честно призналась я.

— Василий правил довольно долго. И правителем был сильным. Своеобразным. Жестоким. Впрочем, тогда иные не выживали. Он сумел примириться с арабами. Затем начал войну с болгарами, одолел их и победил царя, а пленных, включая царя, велел ослепить… в Византии была какая-то патологическая страсть к ослеплению врагов. Он укрепил и расширил империю. Но умер, не оставив наследников. И императором стал его брат Константин, который, правда, на троне надолго не задержался. Следом к власти пришла его дочь, Зоя, через своего супруга Романа… впрочем, там дальше все совсем грустно… были мятежи, свержения. Но примерно в это время прекращает существование один весьма древний монастырь…

— Дай угадаю. Святой крови?

— Именно. К сожалению, о нем мало что известно. Разве что название сохранилось и то, что находился он в горах. Но по приказу императрицы Феодоры… это младшая сестра Зои, которая все же через годы, но заняла трон, пусть и ненадолго, так вот, по её приказу этот монастырь был засыпан землей. Позже, когда она вновь пришла к власти, она приказала вычеркнуть название этого монастыря из всех рукописей. «Предать забвению».

— Полагаешь…

— Мой друг говорит, что ситуация довольно уникальна. Именно поэтому и данных почти не сохранилось. Документы вымарывались, правились, переписывались начисто без упоминания. И сложно сказать точно, в чем причина. Но он полагает, что утрата некоего ценного артефакта, возможно, связанного с императорской династией, вполне может быть причиной. После смерти Василия II Византия медленно, но верно катится к пропасти. И вполне возможно, что этот вот «щит веры» и был тем, что обеспечивало империи стабильность. Или Феодора так полагала?

— И он здесь?

— Возможно.

— Щит… — я попыталась представить, но воображение отказывало. — Щит с собою таскать… как-то вот…

— Не обязательно, что это будет именно щит. Вполне возможно, что в документе выразились иносказательно. Главное, что где-то в это время… примерно в это время, в Византии хранились вещи, имеющие силу.

— Зачем тогда он их отдал? Император?

— Сложно сказать, — Лют посмотрел на дом. Да, надо выходить. Наверняка, нас уже заметили, и чем дольше мы сидим тут вдвоем, тем больше даем поводов для сплетен. — Возможно, что у Византии был не один артефакт. Скажем, если то же Копье или Чаша хранились в императорской сокровищнице, как это принято считать, то Василий мог решить, что утрата святыни, меньшей по значимости, допустима. Временная. Неспроста с ней направили троих хранителей.

Но ни один не вернулся.

— Возможно, что не только их…

— Возможно. Возможно, Василий увидел в ситуации шанс расширить Империю еще немного. Возможно, он был знаком с князем. Тот ведь учился в Константинополе, судя по всему. И помнишь, он привез жену, деву из хорошего рода… вряд ли императорской крови, но связь, пусть смутная, но вырисовывается. Князь желал объединить земли под своей рукой. Басилевс мог помочь… немного… с тем, чтобы после уже присоединить покоренные земли к Империи. Ну или обзавестись союзником. Сильным. Благодарным. И желательно, управляемым. Отсюда и монахи…

Лют все-таки вышел.

И подал руку.

Сказал:

— Ничего не бойся.

— Я и не боюсь, — бодро соврала я. И чтобы правдивей получилось, спросила. — А почему тогда императрица… почему она разозлилась?

— У нее в принципе характер был скверный. Хотя… подозреваю, что именно тогда, в смутах и сменах власти, исчезли иные реликвии. Признать их утрату было недальновидным с политической точки зрения. Это как прилюдно заявить, что тебя лишили права на власть. Это точно сочли бы высшим знаком, что власти династия не достойна. Так что где-то тихо изготовили копии.

— Но потеря разозлила.

— Именно.

— И назначили… виновных?

— Нашли. Назначили. Главное, теперь мой приятель загорелся желанием отыскать тот самый монастырь.

— Удачи ему.

И нам тоже.

Щит.

Что это может быть?

Хотя… да что угодно. От клочка одежды, которая была на Спасителе, до песка из-под ног его. Или действительно частицы креста. Или… множество вариантов.

— Идем? — княжич предложил руку.

А я не стала отказываться.

В конце концов, почему бы и нет… и немного интересно, какая она, бывшая жена моего… кого? И моего ли? Нет уж, я пока не готова. Ни к любви, ни к отношениям, ни тем паче к близкому знакомству с бывшими женами.

Красивая.

Пожалуй, даже не так. Совершенная. Пугающая этим совершенством. Даже Теодора была куда более человечна.

— О! Ведьма! — стоило вспомнить, и она тут как тут.

Рыжие волосы.

Платье цвета красного золота. И золото же на шее. Золото на запястьях десятком браслетов разной толщины и ширины. На ком бы другом смотрелось вульгарно, но Теодоре идет. И она золотым блеском своим ненадолго затмевает совершенство…

— Знакомься, — губы Теодоры касаются воздуха у моей щеки. — Лялечка, это наша ведьма!

Светлые волосы.

Светлая кожа, почти прозрачная. Легчайший румянец. Бледно-розовый оттенок помады. И строгий костюм цвета молочного нефрита.

— Ведьма Яна! — Теодора подхватила меня под руку и цыкнула на Люта. — Да отпусти ты девочку! Про нее и так неприлично думают! Я позабочусь… а тебя дед спрашивал!

Вот этого мне только не хватало.

А Лялечка… какое дурацкое прозвище. Ледяную королеву не могут звать Лялечкой… она смотрит снисходительно и слегка устало. Но без насмешки. Наверное, это хорошо.

Или… не очень?

— Я…

— Да иди уже! — Теодора сама развернула Люта. — Не съедим мы её. Так… обгрызем немного. Держи, — мне в руку сунули бокал. — И не хмурься ты так. Морщины появятся… к слову, спасибо!

— За что?

Рука Теодоры коснулась связки золотых бусин. И среди них я увидела ту самую жемчужину.

— Костик извинился. И мы поговорили. С ним. С Анной Федоровной… давно стоило. На свадьбу приглашу и отказываться не вздумай!

— Ты все-таки решилась? — Лялечка — все-таки как её зовут-то на самом деле, а то неудобно получается — подняла бровь, изображая удивление.

— Давно стоило…

— Твой отец будет недоволен.

— И не только он.

— В обществе не поймут.

— А и плевать, — спокойно ответила Теодора. — Где было это хваленое общество, когда у меня возникали проблемы? Или отец… я не его собственность, в конце-то концов!

— Ты могла бы составить неплохую партию. Несмотря на все… — Лялечка замялась.

— Да говори уже прямо. Все знают, что я живу с Костиком. И все это не одобряют. Но закрывают глаза… лицемерие, Лялечка. Одно сплошное лицемерие кругом. И чем дальше, тем яснее я это понимаю. И твоя неплохая партия тоже будет лицемерием. Мы станем жить, делая вид, что обожаем друг друга. Но он заведет себе любовницу, я… скорее всего тоже. Потом появятся дети, которые на самом деле не слишком нужны. И каждый из нас будет увлеченно заниматься делом, потому что ничего-то иного не останется. А чтобы не сойти с ума, придумаем себе… что-нибудь придумаем. Но это не поможет, и мы все одно будем сходить с ума.

Теодора чуть наклонила бокал.

— Мне бы раньше… только все смелости не хватало. Все в голове стояло, что как же… от меня отвернется общество… а теперь понимаю, что пускай и отворачивается. И хрен с ним.

— Твой бизнес на этом обществе завязан.

Вот… и почему они не могли поговорить об этом раньше? Чувствую себя напрочь лишней. Стою. Улыбаюсь так, что щеки трещат.

— Перепрофилируюсь. Буду вон крематории строить. Или кладбища облагораживать. Знаешь, какой контракт предложили? Там, оказывается, приличные деньги крутятся, особенно, если по госзаказу.

— Не знаю. Все равно это как-то… — Лялечка пригубила бокал. И обратила-таки взгляд на меня. — Вы свели мою подругу с ума.

Прозвучало шуткой. Только в каждой шутке есть доля этой самой шутки. И забывать о том не стоит.

— Я не нарочно, — ответила я, старательно улыбаясь.

— Простоваты. Но сильны. Сила заемная?

— Уже моя.

— Это хорошо… хранительница — не самый худший вариант, тем более в столице ты если и будешь появляться, то редко.

— И к чему это? — я чувствую, как поднимается раздражение.

Меня осмотрели.

Оценили.

И сочли годной?

— Правда, подумай, надо ли тебе оно… — Лялечка чуть пожала плечами. Бокал она так и держала в руке, к содержимому не притронувшись. — Быть вечной нянькой при невзрослеющем мальчике. Сначала это даже забавно, но постепенно начинает утомлять.

— Я не собираюсь…

— Не мое дело, — она отставила бокал на поднос официанта, который проходил мимо. — То, что делаешь ты. И то, что делает он. Это совершенно не мое дело. Но… просто подумай, прежде чем соглашаться. Он милый. Заботливый. Увлекающийся. Однако при том категорически не приспособленный к реальной жизни. Он не построит карьеру. Он не обеспечит тебе должного места в обществе. Он будет пропадать в своих экспедициях, ковыряясь в земле, чтобы что-то там отыскать, интересное лишь узкому кругу таких же заигравшихся в науку детей…

Наверное, можно было бы возразить, но я промолчала.

Стыдно.

— В таком случае, — вырвалось у меня, — вас можно лишь поздравить с разводом. Теперь ваша жизнь стала намного лучше… извините.

Я просто развернулась. И отошла.

Предлог?

Плевать на предлоги. Я имею право просто уйти и не говорить с тем, с кем мне говорить не хочется. А с кем хочется?

Я осмотрелась.

Зал был полон людей, но большей частью незнакомых или знакомых лишь смутно. Вот та троица девушек в легких платьях из числа конкурсанток. И те две, что прячутся у стены, тоже… и Свята должна быть. Или хоть кто-то знакомый.

Стужа… я даже не нее согласна. Хоть кто-то…

Раздражение накатывало волнами.

Нельзя же так! Привел и бросил. И вообще я не рвалась сюда, в гости, в которых чувствую себя совершенно лишней. Девицы меня заметили и склонились друг к другу.

На губах улыбки.

Ну да, мое платье простовато, теперь я это чувствую. И это тоже злит. Несказанно. А пытаясь справиться со злостью, я, кажется, расстраиваюсь.

— Извини, — Теодора подхватывает меня под руку и тянет в сторону. — На самом деле Лялька неплохая…

— Как её зовут?

— Её? А… да, ты права. Извини. Лалианна. Но она с детства это имя ненавидела. Мы росли вместе. И дружили… и дружим, хотя, наверное, уже недолго осталось.

— Почему?

— Вряд ли она захочет меня принимать, когда я сменю фамилию.

— Все настолько…

Глупо?

Пожалуй.

Теодора ведь не станет другим человеком. То есть, не человеком, но все равно ведь не станет другим. Из-за фамилии, из-за…

— Отец придет в ярость. Он уже почти договорился о новой помолвке и надеялся, что на сей раз я… как бы это правильнее сказать, образумлюсь. У него на меня планы. И на мой бизнес. И вовсе… пора уже взяться за ум. Знаешь, раньше мне казалось, что Лялька права. Что стоит разделять увлечения и дела семейные. Что увлечения, это… несерьезно.

— Ваш… жених был увлечением?

— Сперва — забавным пареньком, который точно знал свое место и просто восхищался мной издали. Иногда — помогал. Потом… помогал чаще. В какой-то момент я оказалась одна. Когда разорвала помолвку с тем, кого для меня отец выбрал. Он был… мой прежний жених, не сказать, чтобы плохим человеком. Скорее уж у него имелось весьма ясное понимание того, какой будет моя последующая жизнь. Роль женщины и все такое. А я поняла, что меня эта роль категорически не устраивает, и потому моя последующая жизнь будет другой.

— Зачем вы…

— Ты.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Не знаю, — Тео пожала плечами. — Тянет вот как-то. Может, потому что больше некому? А еще ты слушаешь. Лялька в последние годы такие разговоры не одобряет. Она еще когда сказала, что мне пора стать серьезнее. Что то, что хорошо в двадцать, к сорока уже выглядит глупым и смешным…

Лялька, вернее Лилиана, стояла у окна и смотрела то ли в него, то ли сквозь него. А может и не смотрела вовсе, но притворялась, что любуется видом из этого окна.

— Поэтому и не обсуждали мы с ней… больше не с кем. Да и с тобой… не думай, мы не подруги.

— И близко, — согласилась я.

— Просто… накипело, наверное. А может, очередное проклятье?

Я окинула Теодору внимательным взглядом.

— Нет.

— Значит, просто дурь прет… — вздох. — На свадьбу приходи. И Люта тоже приглашу. Скажу ему… он пойдет. Он-то, как раз и пойдет…

— А остальные?

— Отец… странно, что еще не донесли. Но разозлится так, что и думать страшно. Ладно, что человек, он бы может и смирился. Если бы человек из хорошего рода и все такое… а Костик безотцовщина. И рода у него нет. А что талантливый, что состояние его с папенькиным того и гляди сравняется… и в отличие от папеньки, он сам все нажил, а не от предков получил… это не важно.

— Речь тренируешь?

— Вроде того, — Тео оскалилась. — Её мне не дадут высказать. А если и вдруг, то слушать никто не станет. Мы и решили свадьбу не устраивать. Тихо распишемся… отец Костика купчишкой называет. Торгашом. Сам будто… не важно. Главное, я все-таки выбрала.

— И станет легче.

— Не станет, — она покачала головой. — Костиковы приятели, которые еще остались, меня тихо ненавидят. Думают, что я ему жизнь порчу, что без меня он бы давно нашел какую-нибудь достойную девушку, которая бы родила ему пяток детей…

Она чуть сощурилась и вздохнула.

— К детям я пока не готова.

— Поздно, — не знаю, почему у меня это вырвалось.

— В смысле? У меня…

— К весне… или весной, — я теперь увидела, как разделяется, расслаивается собственная сила Теодоры. — Девочка…

— Вот… ведь, — она выдохнула и улыбнулась вдруг совершенно счастливо. — Свадьбу надо будет перенести, а то опять слухи… или плевать на слухи, все одно пойдут. Ведьма…

— Что?

— Сделай мне оберег. Я… я заплачу. Хорошо заплачу! Для меня. И для ребенка. Чтобы… чтобы все в порядке было.

— Я не умею.

Такой, чтобы правильный, сильный, потому как обычные поделки, которые я создавала раньше, для Теодоры не пойдут.

— Вот и научишься заодно, — она явно не привыкла отступать. — Слушай… ладно. Ты только пока никому? Я Костику позвоню… он обрадуется. Наверное. Не знаю.

— Обрадуется.

— Думаешь?

— Он ведь любит тебя. Значит, обрадуется.

На самом деле понятия не имею, я с этим Костиком вообще не знакома, но Теодоре хочется услышать что-то ободряющее. Так что пускай.

Глава 20

Она сама подошла ко мне.

Лилиана.

А имя ей идет. Такое вот… изысканное.

— Извини, — она все так же держала бокал в руке. — Я была груба, пожалуй. Это меня не красит.

Взгляд усталый.

И зачем она приехала на самом-то деле? Вряд ли для того, чтобы встретиться со мной. Что ей до меня.

— Ничего страшного.

— И спасибо. За сына. Он переживал. Считал себя виноватым в том, что случилось с другом… вина и была. На нем. На Дивьяне. На нас вот…

От нее пахло сладкими духами.

И мятой. Причем мятный запах пробивался сквозь эти вот духи.

— Не скажу, что мы так уж близки, но он мой сын все-таки. Наверное, я его люблю.

— Наверное?

До чего странное признание.

— Хранительница… — Лилиана повернула бокал, позволив вину скользнуть по грани его. И выпрямила, глядя, как это вино возвращается, ложится на дно сгустком света. — Сложно с вами.

— В чем?

— Вы выправляете пространство, — она чуть поморщилась. — Не совсем верно. Вы все приводите к тому, как должно быть правильно, вне зависимости от своего желания. Или желания тех, кто рядом. Потому рядом с хранителями выправляются, если можно так сказать, и люди.

— Спасибо, — сказала я вполне искренне.

— Это неприятно… как ломать однажды неправильно сросшиеся кости с тем, чтобы они срослись снова. Хотя опять же, не факт, что на сей раз срастутся правильно. В голове появляются не те мысли. Возникают не те вопросы. Само ощущение… как будто вдруг понимаешь, что до того ты жила чужой жизнью. А это больно. И чем больше ты наберешь силы, тем сильнее будет воздействие.

Что-то перспектива не радует.

Да что там не радует. Откровенно вгоняет в дрожь.

— К счастью, в большинстве своем люди и не поймут, что происходит с ними. Откуда эти вот мысли. Желания странные, которые выползают. Решение все изменить, перекроить…

— А вы?

— В свое время я занималась изучением феномена энергетически стабильных структур. Пространственные аномалии. Их не так и много, но каждая по-своему интересна.

Она оглянулась и подняла бокал, приветствуя кого-то, мне не видимого.

— И что меня ждет?

— Понятия не имею. Дар предсказания весьма редок и, честно говоря, не точен. На бизнес-прогнозах еще как-то работает, а вот на людях и пробовать не стоит… мест, подобных этому, во всем мире едва ли дюжина. И у каждого свой характер. И свой хранитель. Их пытались изучать, но сделать это сложно. И то, что есть, большей частью теоретические выкладки.

Я и от теории не откажусь.

И Лилиана понимает.

— В Уральских горах есть так называемый Змеев камень. К нему тянет людей, которые так или иначе связаны с золотом. При том далеко не всех. Одни могут неделями блуждать, пытаясь добраться, да без толку… в девяностые экспедиция Императорского университета три месяца кружила, все карты рисовала… а там разной силы люди были. Но камня они и не увидели.

— Может, его и нет?

— Есть. Местные к нему хаживают. Кланяются батюшке-полозу. Просят чего… иногда он просьбы исполняет. И вот мальчишка-сирота, до того овец пасший, вдруг начинает жилы чуять и становится редким по силе рудознатцем. А девочка из третьего класса местной сельской школы, заблудившись однажды, проводит у камня ночь. Чтобы после начать вести дела семьи. И так, что семья живо становится одной из самых богатых в округе. Потом и не в округе… много такого. На самом деле подборка внушительная. От нее и вывод, в общем-то местную легенду подтверждающий, что камень этот пробуждает в душе золотые струны. Это если по легенде и поэтически. Практически же и приземленно, то у людей просыпаются таланты, которые имеют отношение к золоту ли как металлу или же к золоту, как символу богатства.

Странно, что туда паломники не ходят.

Или ходят?

Я озвучила вопрос.

— Ходят. Еще как… только говорю же, что не всяк пришедший дойти способен. Там это дело давно на поток поставлено. И опять же, города богатеют, золото прибывает… — Лилиана замолчала. Вздохнула. — Правда… есть мнение, что золотые дары иные глушат. И люди, камнем измененные, становятся как бы… черствы? Равнодушны к бедам иных? Для бизнесмена это, может, и неплохо. А для человека… я читала биографии. Все они были успешны. Богаты. И одиноки. Даже когда обзаводились семьей, она все одно распадалась. Впрочем, они не испытывали печали. Или тоски. Чем сильнее становился дар, тем меньше оставалось места эмоциям.

Как-то оно жутковато звучит.

— И почти прямо противоположная картина складывается у Лелиной Слезы. Это тоже камень, правда, если со Змеевым сложно сказать, что за он, то Лелин — сердолик. Огромная самородная глыбина, по прикидкам, в пару тонн весом. Но это сугубо оценочное, взвесить его не взвешивали. Пытались сканировать, но там техника плохо работает. И магия. И в целом все там плохо работает. Что поделаешь, энергетическая аномалия. Но в остальном все схоже. Лелина Слеза сокрыта в пещере, куда дорогу теоретически может найти всякий, но не у всякого это дорога к пещере выведет. И просить можно.

— О любви?

— О любви, — согласилась Лилиана. — Там оставляют камушки. Приносят в дар. Сердолик, нефрит, агаты… те редко, считаются вдовьими камнями. Там весь пол пещеры усыпан этими вот камушками. Считается, что нужно принести два, оставить, а один тогда можно взять.

— Вы там были?

— Пыталась. Но меня не пустило. Я упрямая. Я… две недели провела. Провела бы и больше, но ко мне вышла хранительница, и тогда мы поговорили. Она сказала, что я из тех, кто силой заставил сердце молчать. И что соваться в пещеры просто-напросто опасно. Было обидно… но статистику я собрала. К слову, самое забавное, что туда часто приходят парочки. А уходят порознь. Вдруг оказывается, что вот он на самом деле всю жизнь любил свою соседку… подругу… а она вовсе никого и не любила, но собиралась выйти замуж, потому что родители велели. Кто-то осознает, что должен помогать людям. Сиротам там, старикам… в общем, не самое безопасное для психики место.

А источник?

Что будет делать мой источник? И Лилиана посмотрела снисходительно.

— Успокойся. Здесь ничего такого не замечено. Аномальная активность отмечалась. И плотность поля вполне соответствует стандартной для артефактов… старого мира, скажем так. Но каких-либо закономерностей не удалось выявить. Разве что исцеления… или нет.

Тут она задумалась и на сей раз молчала долго.

А потом подняла взгляд, нашла в толпе Теодору, которая о чем-то весело беседовала с Миром, и будь у Мира невеста, я бы на её месте очень бы занервничала от этой вот беседы.

— Знаешь… многие ходили и возвращались ни с чем. Не рисковали воды пить. Но… для источников такой силы физическое воздействие всегда было вторично…

Теодора рассмеялась, запрокинув голову.

И Мир тоже улыбнулся.

— Изначально всегда было вторично… — Лилиана повернулась ко мне. — Будь осторожна.

— Почему?

Что-то уж больно резкий переход. И это не угроза.

— Помнишь, я тебе говорила, что… как кости неправильно сросшиеся ломают? Чтобы старый перелом выправить? Это больно. Физически. Но если ломать душу, будет куда больнее. И не всякий человек сумеет вынести эту боль.

— Я никого…

Лилиана покачала головой.

— Это не зависит от тебя. Ты лишь эхо той силы, но порой эхо столь мощное, что оно само по себе меняет тех, кто оказывается рядом. К тебе будут тянуться. И от тебя бежать. С тобой захотят говорить, выплеснуть все наболевшее. И проклянут, подспудно поняв, кто или что причиняет боль, правда, скорее всего объяснят это по-своему.

Чудесная перспектива. И главное, не получается сказать, что все-то это — выдумка.

— Я… мне вот в голову лезут всякие неправильные мысли. И я знаю, что они мои, но как бы… не этой меня. Прошлой. И что о содеянном я завтра пожалею. И буду пенять себя за несдержанность.

Вот меня еще и в неправильных мыслях обвиняют.

— Идем. Одна я не сумею, — Лилиана решительно шагнула в перед. — Тео!

Теодора обернулась.

И все-таки золото на ней много, да смотрится совсем даже не пошло.

— Скажи, дорогая, ты же собиралась пригласить меня на свадьбу? — Лилиана протянула руку, и на губах Тео появилась робкая улыбка. — Свидетельницей? На меньшее я не согласна…

— Твой муж будет недоволен.

— Будет. Но это исключительно его проблемы… я и без того слишком уж много думала о муже. И остальном…

Пальцы их сплелись.

И мир стал еще более чуточку правильным.

До чего же все непросто…

— Вы поладили? — Лют нашел меня сам.

— А ты сбежал.

— Нет.

— Сбежал. И бросил. Меня. Наедине с Теодорой и твоей бывшей женой! — я не собиралась прощать его. Не так быстро во всяком случае.

— Она просила об этом. И слово дала, что не обидит тебя.

— И?

— Лилиана… своеобразна. И характер у нее тяжелый. Но вот что касается слова, то держит она его всегда. Несмотря ни на что.

И поэтому обещание быть свидетельницей на свадьбе было произнесено?

Вслух и при всех?

— Она тебя все-таки обидела?

— Нет. А ты — да.

Лют смешался. И смутился, кажется, несколько растерялся.

— Извини.

Наверное, можно было бы извинить. Сказать, что он не нарочно. Он не хотел вреда, да и не подумал… можно.

— Ты знал, что она не обидит меня. Но я не знала. Я вообще не была знакома с этой женщиной. И не только с ней. Здесь… здесь чужие мне люди. Люди, которым я не слишком симпатична. И я осталась с ними одна. Это неприятно. Очень. Не делай так больше. Пожалуйста.

Вот.

Теперь он обидится.

Гришка всенепременно обиделся бы. И всем видом своим выразил бы эту обиду. А еще пробудил бы в душе чувство вины. И долго бы его подкармливал мелкими упреками.

Лют склонил голову.

И задумался.

— Извини, — сказал он тихо. — Я и вправду не подумал. Для меня ты уже давно стала совсем своей. Вот и… вышло глупо.

И я протянула руку.

— Мир?

Лют чуть улыбнулся и осторожно пожал пальцы.

— Мир… Тео хотела извиниться.

— Извинилась.

— И пригласить на свадьбу.

— Пригласила. А твоя жена вызвалась быть свидетельницей.

— Даже так? — вот теперь Лют искренне удивился.

— Это… так странно?

— Более чем. Она здорова?

— Без понятия. Я не целитель. Но мне показалось, что да… и что тут дело, наверное, немного во мне. Она кое-что рассказала. О таких местах, как источник, хранителях.

И одно уже это искупает вину Люта. Хотя вины и нет. Недоразумение, которое разрешилось. И я охотно поверю, что…

Так, о чем я вообще думаю?

Не о том, о чем надо бы.

— Так что неправильно?

Лилиана о чем-то разговаривала с Тео. И та тоже говорила. И выглядели они так… так, как и должны выглядеть давние подруги.

— Все, — Лют проследил за моим взглядом. — После нашего развода её положение в обществе пошатнулось. И до того статус был не так, чтобы велик… я младший в семье, занимаюсь не пойми чем, в жизни великосветской не участвую. Еще и развод.

— Почему она сама не занялась делом, раз уж ей надо?

— Она из семьи с весьма патриархальными нравами. Женщина должна реализовывать себя через мужа.

Даже жаль её стало. Немного. С её-то честолюбием.

— А у меня не хватило ума и догадливости поручить ей что-то, как это сделал нынешний муж. Второй брак стал для всех… неожиданностью. Тем паче, что супруг Лилианы происходил из весьма уважаемого рода. Он знатен. Богат. Известен. И потому был практически не ограничен в выборе жены.

Но выбрал именно Лилиану, что наверняка польстило её самолюбию.

— Он, в отличие от меня, сумел разглядеть её. Поручил сперва одно предприятие, затем другое… плюс тот уровень участия в светской жизни дал, который помог Лилиане занять достойное место у трона. А потому она прониклась к нему…

Не любовью.

Или любовь может быть разной?

— Она очень щепетильно стала относиться к тому, что может отразиться на его репутации. Пожалуй, куда более щепетильно, нежели он.

— А свадьба может?

— Присутствие на свадьбе, которую не одобрит род… а род Теодоры не одобрит эту свадьбу. Которая по сути вызов обществу… да еще и свидетельницей, что показывает, как раз одобрение.

— И идет в разрез с мнением общества, — догадалась я.

— Именно… может, это и неплохо.

Надеюсь.

А еще начинаю понимать, о чем меня предупреждали. И как-то вот… неспокойно, что ли? Нервы, Ласточкина, нервы.

Надо было соглашаться на успокоительное.

Я себя обняла. А Лют, отвлекшись от созерцания бывшей, которая уже мило ворковала с кем-то из числа оборотней, спросил:

— Яна, ты и вправду не сердишься?

Я прислушалась к себе.

И честно ответила:

— И вправду.

— Тогда… ты же спасешь меня?

И взгляд такой умоляющий…

Да, успокоительное определенно было бы не лишним.

— Составь мне компанию за ужином? — предложил Лют.

Совсем не лишним.

Глава 21

Как ни странно, сам ужин прошел без эксцессов. То ли присутствие князя сказывалось, то ли сама эта обстановка, столь торжественно-помпезная, что кусок в горло не лез.

Играла музыка.

Тенями скользили официанты, меняя одно блюдо на другое. Велись до крайности вежливые беседы. И я прямо чувствовала, как меня распирает от желания сделать что-то, что нарушит эту устоявшуюся прилично-пафосную атмосферу.

Но я держалась.

Разговоры и те велись о погоде и искусстве.

О роли искусства в понимании погоды.

О роли погоды в становлении современного искусства. Ну и так далее. У меня голова болеть начала. Я даже мысленно прикинула, не послужит ли головная боль индульгенцией? Тихо вот откланяюсь и удалюсь осмыслять чужую мудрость.

Но додумать не вышло.

Ужин завершился.

И всех пригласили в малый зал, оценить выступление звезды оперы. Я даже вздрогнула, как услышала. Предупреждать же ж надо. Заранее. Очень заранее, потому как с оперой у меня отношения были сложные. Сразу вспомнился Гришка, который оперу слушать любил и даже как-то билеты взял. Точнее ему то ли подарили, то ли поднесли, главное, что билеты появились.

И мы с Гришкой вышли в свет.

— Ты… — Лют чуть тронул меня за руку. — Очень хочешь слушать?

— Нет, — честно ответила я.

Я тогда долго собиралась. Старательно. Как же, меня впервые за все время Гришка пригласил куда-то, кроме общественного парка, в котором мы гуляли на заре наших отношений. Теперь-то понимаю, что не из-за глубокой романтичности прогулок под луной, а потому что Гришка не хотел на меня тратиться.

Тогда же…

Тогда мне показалось, что этот выход в оперу — это знак. Тот самый, что свидетельствует о новом этапе наших с Гришкой отношений.

Ладно.

— Понимаю. Лада, конечно, великолепная исполнительница, но её голос чересчур… ярок для нашей концертной залы.

Ага. Тут у них и концертная зала имеется?

— Вообще-то дед просил тебя побеседовать кое с кем… я буду присутствовать. Или Мир, если хочешь.

— Лучше ты.

Кивок.

И руку мне подали.

Увы, наш уход не остался незамеченным…

— А ты была в опере? — поинтересовался Лют, любезно открыв передо мной дверь.

— Однажды.

— И как?

Сложно. Гришка морщился и сказал, что выгляжу я простовато. Так, что сразу все понятно. А что именно понятно, он не уточнил.

Но настроение мое упало.

Места наши оказались где-то в середине зала. И рядом сидела полнотелая дама, от которой пахло духами и потом, причем потом сильнее. Она вздыхала и всхлипывала. И трогала драгоценное колье, что переливалось всеми оттенками радуги. Колье было красивым.

Дама тонко чувствующей.

Гришка увлеченным. Я же… я пыталась делать вид, что мне интересно. Я дважды прочла программку, которую мне Гришка вручил. И все одно ничего не понимала. Пение… не доросла я еще до того, чтобы получать удовольствие от такого пения.

— Своеобразно, — ответила я, надеясь, что звучит это в меру сдержанно.

— У меня обычно уши закладывает. А еще я как-то уснул. Я уставший был. Очень. А Лялька оперу запланировала. Там еще какая-то очень печальная ария была. Я на секунду глаза прикрыл, каюсь, а оказалось — уснул. Причем на самом драматическом моменте, когда дева то ли убивала, то ли самоубивалась…

Я не удержалась и хихикнула.

— Вот-вот, а мне потом не до смеха было. Мы крепко поругались. И я сбежал. В экспедицию, — Лют открыл очередную дверь. — Наверное, во многом она была права. Я вел себя совершенно по-детски.

— Разрисовывал обои и плевался шоколадом?

Он фыркнул.

— Не настолько. Сбегал. От проблем. От скандалов и ссор. От её попыток выяснить отношения. Или навязать мне то, что она считала правильным, вместо того, чтобы поговорить и прояснить… выяснить, что у нас разные представления о правильном. В какой-то момент я начал сбегать при малейшем намеке на недовольство. А потом и возвращаться перестал. В общем, не слишком-то по-взрослому.

Коридор почти пуст.

— А она?

— Она устала, наверное. Хотя до последнего пыталась удержать меня от развода. Не из любви. Из честолюбия. Но это мотив ничем не хуже. Наверное, будь я повзрослее, попытайся услышать её, все сложилось бы иначе.

Я кивнула.

И еще почему-то обрадовалась, что все не сложилось иначе. Ведь тогда он был бы женат. А я… я не о том думаю. Совершенно.

— Кто меня ждет?

— Игнатьевы, — Лют не стал врать или лукавить. — Дед говорил, что ты сама хотела встретиться.

Хотела.

Но можно было бы и предупредить. И вообще, я не готова, я… хочу сбежать?

Пожалуй.

Но вместо этого киваю, правда, уточняя:

— Я не уверена, что сумею помочь…

Она все еще красива, Маша Игнатьева, точнее уже Окрестин-Жабовская, пусть даже беременность и вытянула из нее силы.

На ней простенький сарафан свободного кроя, и розовые кеды с белыми шнурками. Я почему-то смотрю на эти кеды, на узоры из стразов, отмечая, что некоторые стразы отвалились. А на сама Машу не смотрю.

Будто это я виновата.

Хотя…

Нет, не я.

Она чуть опухла, да и кожа обрела нездоровый желтоватый оттенок. Губы потрескались. А коса, в которую Маша собрала длинные светлые волосы, была тоненькой, детской какой-то.

— Здравствуйте, — она с трудом поднялась.

Какой срок?

Рожать, наверное, совсем скоро. И значит, времени почти не осталось.

Вот отец её иной. Я видела генерала Игнатьева на снимках. Да и еще тогда, когда Гришка заявил об уходе, когда узнала, куда и к кому он ушел, полезла искать информацию. Так вот, сейчас генерал мало походил на свои портреты. Невысокий. Сутуловатый. Болезненно худой, с глубоко запавшими глазами, он казался совсем уж стариком.

Но упрямым.

Он поджал тонкие губы. Встал. Коротко поклонился, то ли мне, то ли Люту. Скорее Люту. Мне-то чего?

— Сидите, — махнул Лют. — Как вы?

— Спасибо. Хорошо.

А глаза у Марии красные, опухшие, и вовсе не от беременности. От слез? И мне её жаль.

— Доброго вечера, — вымучиваю из себя слова. И то, что в голове было, вылетает напрочь. — Я… меня зовут Яна. Яна Ласточкина…

— Знаю, — Мария кивает и убирает невесомую прядку с лица. — Теперь знаю… все так глупо получилось. И я… тоже дура…

Она всхлипывает, а нижняя губа вдруг отвисает, и выражение лица становится детским-детским. Кажется, что сейчас Маша вдруг все-таки разрыдается.

А я не хочу, чтобы она плакала!

Я…

Я, может, радоваться должна. Или вот злорадство испытывать. Или еще что там положено испытывать, глядя на поверженную соперницу.

Но…

Она не была соперницей.

Она моложе меня. И тоже любила. Искренне. А ей, как и мне, в душу плюнули. Еще и убили, потому что сейчас она умирает.

— Я… я не знала, что он вот так… что у него кто-то… есть… был.

— Был, — поправила я. — Гришка — засранец, но осторожный. Он бы не стал рисковать, заводя отношения с тобой, пока я имелась. Вы ведь проверяли его? Когда поняли, что все серьезно?

Я смотрю на генерала.

А он на меня. Взгляд у него волчий. И наверняка, в роду имелись не только люди, Поневоле вспоминаешь, что Мир говорил, про структуры и тех, кто в них служит. Но вот кивает.

— Проверял, — а голос с легкой хрипотцой. — Мне доложили, что жил он с одной девицей. А потом разошелся. Это дело молодое. Я не вникал. Зря, выходит…

Кулаки сжались.

И разжались.

— Садись, — я указала девушке на кресло. — Я… хочу кое-что проверить. Клянусь, что не причиню тебе вреда! Силой!

И сила отозвалась.

Появилась на ладони огненной бабочкой и развеялась. Не думала, что я так умею. И Мария улыбнулась вдруг, снова как-то по-детски… сколько ей лет-то?

— Я мечтала, что однажды у меня проснется сила… и бабушка обещала…

Она запнулась.

И поглядела со страхом.

— Нам сказали, что…

Вот ей могли бы и не говорить.

— Она и вправду… ведьма?

— В какой-то мере. И старая. Очень.

— Что она бы со мной сделала?

— Не знаю. Может, сменила бы тело, вытеснив твою душу, все же Розалия, её вместилище, была стара. Может, принесла бы в жертву. Может еще что… — я опустилась на край кресла. — Главное, что её больше нет.

— Нам… тоже так сказали, — отозвался генерал. — Я не знал. Клянусь.

Верю.

И не только я верю, если генерал еще жив. Он тоже присел, чуть скосившись набок. И руку к боку поджал, словно в этом боку что-то да болело. Да и не в князе дело.

— Полагаю, если бы Розалия заподозрила, что вы что-то не то думаете, — делюсь своей мыслью, — Мария осталась бы сиротой…

— Странно, что не осталась, — проворчал генерал.

— Не странно, — тут уже Лют заговорил, он тоже место нашел, у двери. — Расследование пока проводится. В том числе и служебное…

— Пускай, мне опасаться нечего, — отмахнулся Игнатьев.

— Так вот… Розалия любила тратить деньги, но не умела их зарабатывать.

Генерал кивнул:

— Что есть, то есть… от Машкиного деда много что осталось. Что он на Машку переписал, то в целости и сохранности, а что Розалии досталось, то быстро куда-то да делось… хотя она ж могла бы и заработать.

— Это тоже не так просто, — возразил Лют. — Силы у нее имелись, но не так и много. Большую их часть Розалия тратила, чтобы удержаться в чужом теле, что непросто. Да и мир изменился. Это она поняла. Займись она привычным делом, рано или поздно привлекла бы ненужное внимание. Причем скорее рано, поскольку вращалась она в кругах, где еще помнят темную силу.

Я молчу и тоже слушаю.

На Марию вот смотрю. А она — на руки. Кожа на них смуглая, и потому белый след от кольца выделяется.

— Я… ему вернула, — сказала она очень тихо. — Я думала, что он меня любит… а я его… он ведь долго смотрел… не спешил подойти… такой забавный. Растерянный. И потом тоже… стеснялся.

— Это он умеет, — согласилась я.

— Вот… на столе цветы оставлял. Такие маленькие-маленькие букетики… незабудки и ромашки. Так мило.

— Романтично…

— Именно. А наша бухгалтер, Вера Петровна, сказала, что он поганец и жмот.

Какая прозорливая женщина, Вера Петровна. Впрочем, бухгалтер. Этих букетиками полевых цветов не обмануть.

— А зимой как-то прихожу, а над моим столом снежинки. Из бумаги. Вырезал. И подвесил…

— Я вырезала, — тихо говорю. — Он попросил. Сказал, что нужно кабинет украсить. Распоряжение…

Машка поглядела на меня с обидой и возмущением. Ну да, мне тоже обидно.

А еще смешно.

Я хмыкнула.

И фыркнула.

И рассмеялась.

— Это талант! — говорю. — Так головы дурить… однозначно талант.

Она робко улыбнулась. И уточнила.

— А моя контрольная по магмеханике? У меня одна задача не получалась… там, где рассчитать среднюю плотность потока при изготовлении зелья…

— …на четыре компонента с разной степенью поглощения силы?

— Да.

— Я, — признаюсь. — Просил для друга…

— Так… выходит, это ты за мной ухаживала? — Машенька нахмурилась и вдруг тоже рассмеялась. — А я-то потом… просила как-то помочь с одной… задачей… похожей… а он отговаривался, что, мол, занят! А он просто сам не мог! Не мог её решить!

Смех её был громкий.

И оборвался всхлипом. А из левого глаза выкатилась слеза.

Она смахнула её и шмыгнула покрасневшим носом. Покосилась на отца. И тот вздохнул:

— Розка все… я хотел копнуть, да она отговорила лезть. Мол, и родовит, и собой хорош, и цепкий, сделает карьеру. Стало быть, будет Машка с титулом, а дети её — так и вовсе наследники… ну а что небогатый, так и я-то не больно много имел, когда женился. Показалось, что правильно оно. Хотя вот… теперь вроде вспоминаю, что не нравился он мне. А чем?

Он пожал плечами, будто до сих пор удивляясь, как вышло так.

— И главное, спешил. Только-только сошлись, а он уже с колечком… и свадьбу торопит, мол, любовь всей жизни. И снова… я ж понимаю. Думал, что понимаю. Сам такой. Однолюб. Увидел и все. Просто… вот тут, — генерал накрыл рукой грудь. — Сидит, что без этой вот женщины жизни тебе не будет. А потому не важно, как и что, но… мы тоже поженились через месяц после знакомства. Я и через три дня готов был заявление подать, она не хотела… вот и…

Ошибка хорошего человека, который полагает, что все остальные — такие же.

— А ему выходит… выходит… я не нужна была…

— Нужна, — спокойно сказала я. — Как ключ к карьере и положению. И не страдай особо. Не стоит он того.

Глаза у нее синющие, то ли от слез, то ли сами по себе.

— Гришка, если подумать, мелкий засранец. Да и не такая уж проблема. По сравнению с остальным…

Я посмотрела на Люта.

— Цисковская?

— Была.

— И?

— Сказала, что мне рожать надо. Немедленно. И тогда шанс будет, хотя тут соврала, — Машка вытерла слезы и теперь сразу успокоилась. — Я по глазам все видела.

— Но, может… — заикнулся было генерал. — Стоит прислушаться…

— Двадцать пять недель, — жестко произнесла Игнатьева — все-таки не получается у меня воспринимать её, как Окрестин-Жабовскую. — Срок всего двадцать пять недель. Ребенок родится недоношенным. И сильно недоношенным. Я знаю. Я читала.

— Когда…

— Я ведь не дура! То есть, с ним, конечно, получилось, что дура полная. Круглая даже.

Да хоть квадратная.

— Но… ты иногда рассказывал как маму полюбил. И как ухаживал. И… и я хотела, чтобы у меня так же. Чтобы меня любили… и показалось… не важно, главное, что я читала. Про беременность. Двадцать пять недель — это не тот срок, когда ребенок родится здоровым. Даже если вокруг целители, то… будут последствия. Кисты в мозгу. Проблемы с пищеварением. Отслоение сетчатки, что вообще часто у недоношенных. Может выйти так, что она на всю жизнь останется калекой.

— Но…

— А я умру, — ответила она совершенно спокойно. — Я умру. Дочь калека. И какой смысл тогда? У нее же по глазам все видно было! У этой вашей… смотрела, как на покойницу.

Она и кулачки сжала.

— А по вам не скажешь, что срок… такой… небольшой, — наверное, спрашивать о таком не стоит.

Выглядела Машка так, словно в любой момент родить собиралась.

— Это да… сперва ведь все нормально было. Папа… папа настоял на обследовании. И даже Феклистова привлек, это Её императорского Величества личный целитель. Вот. И все говорили, что хорошо… все хорошо.

Но генерал не поверил.

Я посмотрела на него. А он на меня. И понял? Без слов. Чуть качнул головой, и в этом движении мне почудилась просьба молчать. Значит, Мария не знает? Об обряде? Ведьмах? О том, что он тоже умрет.

И следующие слова подтвердили.

— Все началось недели две назад. Слабость сперва. Головокружение. Я списывала на анемию. У меня и раньше бывало, и потом тоже… постоянно железо пила. Еще и кололи, — Мария поморщилась. — Больно… но тут терпела. А живот расти начал. И быстро… и вот…

Она обняла пальцами.

— Многоводие… говорят, что я доносить не смогу. Эта вовсе хотела меня забрать в госпиталь. Но я отказалась.

— Почему? — уточнил Лют. — Госпиталь, поверьте, у нас отличный. Не хуже, чем в Москве.

— Я ей не верю, — Мария погладила живот. — Она… она же целитель. И может сделать так, что роды начнутся. И скажет потом, что я сама… может, глупость.

Может.

А может, и нет. Целители в чем-то бывают уперты до крайности. А Цисковская у меня доверия вовсе не вызывает.

— Но я лучше так. Пока… пока получится. А там… папа позаботится о дочке. И вырастит её. Как меня…

Генерал закрыл глаза. И выражение лица его стало таким, что я отвернулась.

Как сказать?

Ей вот, которая твердо знает, что вот-вот умрет. Но смерти не боится, потому что предпочитает рискнуть и дать шанс дочери? Потому что любит её, не родившуюся? Как её отец любит её саму? Как объяснить, что он уйдет первым? А Мария, скорее всего, за ним. Пусть и не сразу, но у нее не хватит сил противостоять болезни. И Гришка, засранец Гришка, останется единственным родным человеком у этой нерожденной девочки. И что распорядится, что родством, что наследством…

Я сделала вдох.

И сказала:

— Позволишь посмотреть? Клянусь, что не причиню вреда. Сознательно.

А то мало ли…

Мария поглядела на отца, тот кивнул… а я вот вижу нити, что протянулись от него к ней. И нити эти тонки, но по ним идет жизнь, которой хватит.

Пока хватит.

Я встаю.

И делаю шаг.

И руку протягиваю, в которую руку же вкладывают, просто и доверчиво. Пухлая ладошка, отекшая даже. Это верно, я чувствую, что почкам тяжело, они не справляются, и вода не выводится из тела. Им надо помочь.

Немного.

— Тебе что-то мочегонное назначали?

— Сбор. Травяной. Вчера. Но я его…

— Не пила?

— Я ей не доверяю! — она даже дернула руку, но я не отпустила. Плохо… надо кого-то другого пригласить, кому Мария доверится.

Хотя…

— Ты можешь найти Ульяну Цисковскую? — поворачиваюсь к Люту.

Как мне это сразу в голову не пришло?

— Это внучка Цисковской, — поясняю для генерала и Марии. — Она хорошая девушка… и учится. Но она специализируется на таких… похожих состояниях.

Про рак говорить вслух не хочу.

Но я чую болезнь.

Это как… как неправильность. Одна большая сплошная неправильность, поселившаяся внутри тела. Я могу её выцепить. Она зародилась и расползлась, выпустив нити корней. И ими уже оплела живот девушки, и ту, что пряталась в животе.

Ребенок был…

Был ребенок.

— Сдается, она была в числе приглашенных, — сказал Лют. — Я вас оставлю…

— Оставь, — согласилась я, руку убирая.

И что делать?

Водой спасать? У меня есть. А поможет? И кому? И не выйдет ли так, что вода, спасая Марию, убьет ребенка? Этого мне точно не простят.

— Ноги еще сводит, — Мария забрала-таки руку и, наклонившись на бок, потерла ступню. — Судорогой как… я представляла, что мы будем теперь втроем. Розовую коляску присмотрела… Гришка хотел мальчика, но я решила, что если все будет нормально, то и мальчика рожу. Потом.

Мечты.

И главное, я их понимаю. Смешно, но ведь у меня они были такими же. Ну или очень-очень похожими. Семья. Гришка. Коляска. Мы идем вдвоем, смотрим друг на друга и улыбаемся. И счастливы. Бесконечно счастливы…

— А теперь все вот… зря, — это она произнесла печально.

А Игнатьев посмотрел на меня и чуть качнул головой, отзывая в сторону. Я поднялась. Честно говоря опасалась, что Мария спросит, куда и зачем мы уходим и что от нее собираемся скрыть, но она словно и не заметила. Замерла, глядя на руку, на след от кольца.

И всхлипнула.

— Убить готов поганца, — пробормотал Игнатьев тихо.

— Это ничего не изменит, — я покачала головой. — Только срок себе заработаете. А ей нужна помощь.

Взгляд у него внимательный.

Выжидающий.

— Ты… знаешь?

— Что вы провели обряд и поделились с ней жизнью? Да. Гришка сказал.

— Сволочь.

— Не без того, — согласилась я. — Но он тут как раз не при чем. Но…

— Она умрет, да?

— Не знаю. Цисковская — отличный целитель. И вы наверняка можете позволить себе не только её… но…

— Они не помогут, — Игнатьев сжал кулак. — Когда-то мой тесть… он дотянулся до кого только мог. А мог он побольше моего, но… без толку. И я не спасу. Чуть, может, отсрочу, но не спасу… про тебя всякое говорят. Хочешь квартиру в Москве?

— Спасибо, но…

— Или денег? У меня не так много, но если подтяну, соберу…

— Не надо, — я вспомнила вдруг ковер из золота.

Сколько там было?

Я ведь могу взять. Просто протянуть руку и взять. И никто не оспорит мое право. Так что… сколько бы ни было у Игнатьева, это мелочь. Да и не нужны мне деньги. Нет, те, что есть, хорошо. Отказываться я точно не стану.

— У меня и связи есть… я…

— Если я смогу помочь, я помогу. Просто… помогу.

— Просто?

— Может, просто и не получится. Тут все запутано. Я еще сама не понимаю, что могу, а что нет. И поэтому обещать ничего не стану. Не потому, что не хочу помочь. Хочу… но я и навредить боюсь.

Вода живая.

Вода мертвая. Но чем дальше, тем яснее понимаю, что суть у этой воды одна.

И генерал чуть склоняет голову.

— Вы… — я не знаю, как говорить о таком. — Вы ведь понимаете, что если не получится, то опекуном девочки станет её… отец. И… и в детдом он её не отправит, это плохо скажется на репутации…

— Не станет, — отмахнулся Игнатьев. — Завещание я составил. Все отойдет внучке, но до совершеннолетия распоряжаться имуществом и присматривать за ней будет князь.

И слово сдержит.

Хорошо.

Уже дышать легче.

Глава 22

— Доброго дня, — от необходимости продолжать разговор меня спасает Ульяна Цисковская. В темно-зеленом платье, с волосами, убранными в высокую прическу, она выглядит старше своего возраста. — Мне сказали…

Она видит Марию.

И её отца. И все понимает. Крохотная сумочка отправляется на столик у двери, туда же — шелковые перчатки, а еще кольца, серьги и тяжелый кулон.

— Мешает. Старые камни изрядно фонят… это вы, получается, бабушку взволновали? Давно её такой сердитой не видела…

— Я… я не специально! — Мария моргнула.

И смутилась.

— Конечно, нет. Но она не привыкла, чтобы пациенты ей возражали. И терять их тоже не любит.

— Я не её…

— Пока, — Ульяна встряхнула руки и протянула их к Марии. — Было бы хорошо, чтобы и вовсе… знаю, чего вы опасаетесь. Но… бабушка в чем-то деспотична, и может показаться черствой, но на самом деле она никогда не будет делать что-то втихую. Скорее уж авторитетом задавит. Или попытается…

— Я… — Мария покраснела.

И все-таки коснулась пальцев Ульяны. Осторожно так, будто не до конца понимая, стоит ли ей довериться или все же лучше руки за спину спрятать.

— Закройте глаза. Расслабьтесь… может быть немного щекотно. Даже неприятно, но это сугубо ощущения. Сила не вредит. Но ей нужно проникнуть…

— Чешется, — пожаловалась Мария.

— Скоро пройдет… кровь примет силу и понесет по телу. Кровь тем и хороша, что она везде проникает, разве что кроме мозга, там свои особенности…

— Да?

— Кровь мозгу и нужна, и для него опасна. Там даже есть специальный барьер, — Ульяна говорила очень спокойно и с улыбкой, и казалось, что она просто рассказывает.

Впрочем, так и было.

Она рассказывала.

Про кровь. И барьер. Про кости, плотность которых тоже важна, она влияет на поглощение силы… сила сама по себе выстраивает каркас тела Марии, но ребенку она не повредит.

Совершенно.

Её речь плавна, что река, и я сама вдруг начинаю верить, что все-то сладится, все-то будет хорошо, что, возможно, проблема не так уж и серьезна, как я тут себе придумала.

И Цисковская ошиблась.

И все…

— Вот так… а теперь, — Ульяна огляделась и взгляд её задержался на стене. — Не диагностический экран, но тоже неплохо… смотри. Начнем строить проекцию именно с костей. Сила возвращается… неприятно?

— Немного.

Она задавала простые вопросы, заставляя Марию говорить, отвлекаться и от боли, и от страха, и от внутренней готовности умереть.

А на стене появлялся рисунок.

— Человеческое тело красиво. Не буду говорить, что совершенно, но что-то да в этом есть… большая берцовая и малая… видишь, цвет неравномерный, это говорит о том, что плотность у костей разная.

— Пятнышки?

— Это зоны, в которых ткань сделалась тоньше. Не волнуйся, остеопороз в принципе вполне нормален при беременности. Да и вообще женская болезнь, особенно с возрастом… ну и беременность, да… ты препараты кальция принимала?

— Да… давно.

— Ребенок в любом случае возьмет то, что ему нужно…

Проекция развивалась. И зачаровывала. Вот сложились кости таза чашей, и чуть выше, над ней, белыми мазками возникли другие косточки, малые…

Вот поднялся по-за ними позвоночный столб, чуть искривленный. А на кости плюсны уже накладывались полупрозрачные полосы мышц.

— …а вот твоему телу этого не хватит… витамины я тебе напишу, немного уберут дефицит. Странно, что твой врач не заметил… хотя… он сильный целитель?

— Д-да…

Мышцы ползли по берцовым костям, словно лоза по деревьям.

— Это с одной стороны хорошо, сила нужна, а с другой есть парадокс. Сила снижает чувствительность. Чем сильнее целитель, тем слабее он как диагност. Я не говорю, что он плохой диагност, отнюдь… еще ведь опыт нужен. Есть и немагические методы исследований, они-то как раз распространены широко… до недавнего времени считалось, что целители с невысоким уровнем только и годны, что практиковаться где-нибудь в сельских…

Сосуды.

Кожа.

Странно. И страшно в чем-то, даже жутко, но в то же время и вправду невыносимо прекрасно.

— …но теперь мнение меняется… он мог просто не почуять малые локусы. Остеопороз как таковой еще не начался… а вот исправить его ему легче, чем мне. Сейчас уже…

— Я буду голой?

— Ну… — замялась Ульяна. — Как бы… да.

— Я выйду, — генерал поднялся.

— Только далеко не уходите, — Ульяна не стала возражать. — Вас я тоже хочу осмотреть. Вы в конце концов связаны…

— Папа?

— Потом, — со вздохом произнес генерал. — Потом… поговорим.

— Обязательно… к слову, ребенок вполне здоров, никаких отклонений не вижу. Развитие хорошее… но да, ему бы еще неделю или две, чтобы легкие дозрели. В противном случае возможны… последствия.

Ульяна очень осторожно подбирала слова. И за это я была ей благодарна.

Не только я.

Генерал вышел. А проекция почти сложилась.

— Я такая страшная… — вздохнула Мария. — Не удивительно, что он изменять начал…

— Изменять он начал давно, — я не выдержала. — Когда еще ты была стройной и подтянутой. И не в тебе дело. Просто Гришка — козел.

— Все они такие, — Ульяна убрала руку и осторожно смахнула капли пота. Кажется, этот фокус, с проекцией, отнял у нее изрядное количество сил. — Мне приглашение прислали. На свадьбу. Сволочи…

Вздохнули теперь все трое.

И на проекцию уставились.

Что сказать… я понятия не имела, что нужно говорить. И потому благоразумно молчала.

— Тебе как рассказывать? — уточнила Ульяна, подходя к своему творению. — Просто… я не очень умею с людьми работать. До этого не приходилось с настоящими пациентами… то есть, приходилось, но обычно со мной наставник был. Он и рассказывал, что да как…

— Честно, — Мария сложила руки на груди. — Я устала, что все лгут и недоговаривают. Сперва этот… императорский целитель… я папу обижать не хотела, он ведь старался… вот… а этот смотрит свысока, говорит, как с дурочкой. И по глазам видно, что ему не интересно, что он думает, будто я себе болезни выискиваю. И отец тоже выискивает. Другие… твоя вот бабушка хотя бы не притворялась, но всего все равно говорить не стала. Начала там, что, мол, медицина за последние годы совершила рывок. Прогресс там. Новые методы, экспериментальное лечение… шансы неплохие, если… в общем, говори, как есть.

— Плохо есть, — Ульяна подошла к иллюзии и провела по ней пальцами. — Очень плохо. И… я не умею вежливо.

— Шансов нет?

— Мало. Смотри, — она что-то сделала, и проекция стала прозрачной — кожа, мышцы, только кости сохранили прежнюю плотность. — Вот здесь… здесь появилась опухоль.

— Это же…

— Матка. И тебе повезло, что возникла она явно не сразу, а потому плодное яйцо прикрепилось, и плацента сформировалась нормально, и питание тоже идет нормально. Но вот сама опухоль… она ненормальна.

— А бывают нормальные?

Мария обняла себя за плечи.

— Да как сказать… обычно опухоль растет. С разной скоростью, но в одном месте. А эта вот расползается. Видишь, она словно обнимает матку, причем… я даже не понимаю, как это происходит. Словно вдруг все ткани превратились в… так не бывает, конечно. Пусть сканирование силой и точно, но как метод еще нужно дорабатывать. Может, дело в диффузности, в том, что здоровые клетки перемешались с больными, хотя тоже как-то… главное, что она большая. Про скорость роста я ничего сказать не могу. Тут наблюдать надо, а данных, как понимаю, нет… из хорошего…

— А есть и хорошее?

— Есть, конечно… относительно. Метастаз не наблюдаю.

— И это…

— И тут снова многое зависит от того, с какой скоростью развивается опухоль, — Ульяна очертила полукруг на проекции. — Если сейчас сделать кесарево, удалить матку и провести пару курсов терапии, то шансы у тебя и вправду будут неплохими.

Мария поджала губы.

— Возможно, тебе повезет, и будет в запасе еще неделя. Или месяц. Или даже два или три, но особо я бы не рассчитывала. Любая опухоль в своем развитии проходит некоторые стадии, и практически неминуемо даст метастазы. А вот когда появятся они, что-то сделать будет куда сложнее.

— Ты же говоришь…

Она обняла живот.

— Я все-таки настоятельно рекомендую госпитализацию, — Ульяна не пыталась пугать. — Мы начнем колоть препараты, которые ускорят развитие ребенка…

— Это вредно!

— Расти сиротой тоже не слишком полезно, — отрезала она. — Поверь, их используют давно и польза много выше. Добьемся того, чтобы легкие раскрылись. И будем молиться, чтобы раскрылись они как можно скорее. И чтобы гормоны не подстегнули опухоль. И чтобы сама она развивалась не слишком быстро, и чтобы… много чего «чтобы».

— И тогда…

— Тогда, если все сложится, если повезет, то… опухоль удалим. Проведем пару курсов терапии. Сейчас и вправду появились новые методы, которых не было двадцать лет тому. И шансы у тебя будут выше, чем у твоей матери.

— Шансы… значит, ты не уверена?

— Опухоли подобного рода — одни из самых пакостных, — Ульяна сказала это не сразу. — И часто бывает, что и развиваются они практически моментально, и метастазы… то, что их нет сейчас не значит, что их не будет завтра. Или послезавтра.

— Все равно, — Мария посмотрела на стену. — Даже если я соглашусь… сегодня… родить… это ведь не даст гарантии, что я выздоровею?

— Не даст.

— Видишь. Значит, пусть будут препараты. Я… я лягу в госпиталь. Только папа пусть рядом будет. Так можно?

— Конечно, думаю, бабушка и сама настояла бы…

— У него в последнее время тоже со здоровьем что-то, — пожаловалась Мария. — Уставать стал. И сердце. Он не жалуется, но и обследоваться не хочет.

— Не волнуйся, — улыбка Ульяны походила на оскал. — От моей бабушки еще никто не уходил необследованным…

И Мария фыркнула.

А потом…

— Еще… ты можешь сделать так, чтобы он не знал, что со мной?

— Отец?

— Муж… я подала на развод, но время…

— Это тот, который изменяет? — уточнила Ульяна. — Не вопрос. Я скажу бабушке, что он тебя сильно нервирует. И его не то, что к тебе, его к госпиталю в принципе не подпустят. Так что договорились? Я останусь тут… буду проводить сканирование раз в пару дней. И как только легкие раскроются… еще у бабушки подруга есть. Неонатолог. Она как раз специализируется по стабилизации недоношенных детей…

Ульяна взяла Марию под руку и потянула за собой.

— …ты бы знала, каких детей она выхаживала… не буду врать, что вовсе без последствий, но сейчас она тестирует искусственную среду, которая имитирует…

Ульяна вела Марию к выходу.

А я думала.

Думала и понимала, что думать-то не о чем. Что… решение принято. Главное, дождаться. Неделя? Две? Сколько получится. Но расти сиротой и вправду радости мало.

Особенно, если больше о тебе позаботиться некому.

Я осталась в гостиной и не удивилась, когда в ней появился княжич.

— Ты как? — он выглядел обеспокоенным.

— Так себе… сложно сказать девочке, которая думала, будто у нее вся жизнь впереди, что этой жизни и не осталось. Хорошо, что говорить пришлось не мне.

Лют молча протянул бокал.

А я взяла.

И опустилась в кресло. Пригубила. Белое вино оказалось легким, слегка кисловатым, но с тонким ароматом летнего солнца.

— От меня опять ждут чуда, — пожаловалась я.

Вот напьюсь и учудю.

Имею право.

— Ждут. Иногда чуда очень хочется.

— Я понимаю. И почему-то чувствую себя виноватой, хотя ничего не обещала. И вообще к этой истории я отношения не имею. Но все равно чувствую себя виноватой! Это неразумно. Нерационально. И еще что-то там «не». Сам придумай.

Лют усмехнулся.

— С чудесами разум и рациональность не работают.

— Я знаю, — я допила вино. — Что там?

— Опера. Потом князь представит обществу Зара и Стужу… должен был сразу, но ждал, что появится кто-то из её родни.

— Не появились?

— Нет. Дед вроде бы как разговаривал… недоволен остался.

— Отказались?

— Это вряд ли. Отказать Стуже от рода… в обществе не поймут. Да, она сбежала, но станут говорить, что её вынудили, что фактически выбросили за дверь. А это очень плохо. Репутация пострадает так, что не отмоешься. Да и Император подобного без внимания не оставит. С другой стороны и поддержку они оказывать не обязаны. Для общества это знак, что выбор дочери они не одобряют.

— А она выбирала?

— Если допустила столкновение, то да.

— Какая… дичайшая чушь! — я даже восхитилась этаким извивом логики. И задумалась. Интересно, если бы меня не оставили с мамой… точнее, если бы мама не осталась с людьми, а ушла жить к потомкам фэйри, что было бы?

Меня бы тоже вот так, сговорили, не слишком интересуясь моим мнением насчет жениха?

Хотя… кому я, наполовину человек, обыкновенная до крайности, там была бы нужна? Жила бы вечной приживалкой, напоминанием о совершенных ошибках. Скорее всего.

— Есть те, кто думает, как ты, — заметил Лют. — Большей частью из молодых. Старые обычаи давно себя изжили. Слепое следование им по меньшей мере глупо и все такое…

— А ты? Ты как думаешь?

Мне было действительно интересно. А еще… наверняка те самые старые обычаи, которым нужно следовать, не одобряли невест не их рода. У оборотней понятно — суженая, она суженая и есть. Любую примут. Хоть завидуй этим самым суженым… и завидую.

Немного.

— Я думаю, что голова людям… и нелюдям дана, чтобы думать, — ответил Лют. Говорил он спокойно и серьезно. — Жаль, только долгое время я ею пользоваться не умел. Возможно… брак мой и не развалился бы.

Меня резанула обида.

Выходит, он жалеет?

О браке? Или о бывшей жене? Объективно, она куда как более красива. Да и в остальном подходит ему лучше…

Ты ведь не всерьез, Ласточкина?

— С другой стороны, уметь уживаться и быть счастливым — очень разные вещи. Будь дед более… жестким, я бы исполнял волю рода. Работал бы во благо рода. Делал бы то, что роду нужно. И если повезет, радовался бы, что мои усилия способствуют укреплению этого самого рода.

Странный у нас разговор, но интересный.

— И снова вопрос, хватило бы мне этого для счастья? А если нет, то чего стоит благо рода, если служение этому благу делает родичей несчастными? Такая вот… диалектика.

Да уж.

Философия — странная наука.

— И что мне делать? Со всем этим… чудом. И с остальным тоже? — мыслями я вернулась-таки к делам нынешним.

— Ничего? — предложил Лют. — Или для начала успокоиться и подумать, что вообще ты можешь сделать?

Многое.

В этом-то и проблема.

— Скажи, — я встала. — Князь… он обидится, если я уеду?

— Я могу сказать, что ты очень устала.

— Скажи…

— Тогда я тебя отвезу.

— Ты же пил.

— Сок, — Лют поставил бокал на столик. — Это осветленный яблочный сок с минералкой. Так что отвезу. Если подождешь немного.

Подожду.

Мне в конце концов не сложно.

И он меня отвез.

И даже проводил до дверей. И мы долго стояли у этих дверей, и говорили, говорили… не помню о чем даже, просто обо всем и сразу. И я на какой-то миг забыла обо всем.

Даже почти решилась…

В конце концов, я, может статься, не переживу Ведьмину ночь, так чего уж теперь… это не роман. Совсем не роман. Просто… ночь и фонарь над дверью. Желтый свет. Ночные мотыльки. Поцелуй, который вышел донельзя неловким.

И телефонный звонок.

Ненавижу телефоны.

— Извини, — княжич отстранился. — Этот дед… и…

— Конечно. Тебе пора.

Я первой отступила к двери, понимая, что еще немного и просто-напросто сбегу.

— Ты…

— Иди уже, — я взялась за ручку. — Завтра поговорим.

Почему-то прозвучало не слишком искренне. А дверь открылась с протяжным скрипом, в котором мне послышался укоризненный вздох. И дом обнял теплом, успокаивая, убаюкивая…

Глава 23

Во сне я видела город.

Древний.

И он действительно мало походил на тот, который нарисовало мне воображение. Озеро. Черная вода. Темные грязные какие-то лодки. Настил кое-где есть, но большей частью лодки лежали, зарывшись носом в размытый берег. Я видела и частокол, что огибал город этакою лентой из неошкуренных стволов. Видела крыши домов, тесно стоящих друг к другу. Они казались такими маленькими, что было не понятно, как в домах этих вовсе помещаются люди.

Узкие улочки.

Грязь.

Собаки и куры. Люди снова же, которые спешат, и каждый по своим делам. Это только во сне бывает, чтобы видеть все и сразу.

Терем высокий, отделенный от города внутренним кольцом ограды. Двор. И люди в нем. Спорят о чем-то, ругаются…

Князь.

Я его, не видев ни разу, узнала. Он уже не молод. И да, тогда старость наступала раньше, да и жизнь его, если подумать, была долгой. Она и сыпанула седины в волосы. Но князь все еще хорош собой. Не столько красив, сколько притягателен. И в лицо это хочется смотреть.

Сам князь тоже смотрит.

За ограду.

— Неспокойно мне, — тихо говорит он. — Неправильно это. Не по-людски…

А людей во дворе много. Оружные, теснятся, суетятся. И в этой суете я не должна бы ничего слышать, но меж тем слышу распрекрасно. Да и не только я.

— Ведьма — суть отродье диавольское…

А этот не похож на монаха.

Монахам подобает смирение. И одеваются они иначе. На этом же — богатая броня, которая сияет на солнышке. И плащ с плеч стекает алый.

— Тем паче зла она на вас. И оттого вступила в сговор с врагами вашими.

— Вступила ли…

— А как иначе? Проклятое семя. Нет ему веры. Да и сама грозилась. Все слышали…

— Так есть ей за что гневаться. Если по правде, виноват я… обманул…

— Ведьму.

— А какая разница, кого, если обманул?

— Во благо! И ныне вы, княже, должны думать не о ней. И не о себе, но о благе людском. Оглянись… — монах обвел рукой берег. — Твой град велик, твои земли обильны и богаты. И прибудут они еще по милости Господа, если проявишь ты должное благоразумие. Тебе дан шанс, какого не было ни у кого. Ты можешь объединить под рукой своей всех русов.

Все же говорил он чисто, но чуть не так, иначе, отчего становилось ясно, что русский ему не родной. Или просто сон мой искажал речь таким образом? Во снах чего только не случается.

— Разве сам не желаешь ты создать державу великую, каковой не знала сия земля? Научить людей жить по закону. По твоему закону… и поверь, скоро известие о том разлетится во все уголки мира. И многие, узрев правильный порядок…

Хорошо излагает.

Душевно.

А главное, именно то, что князю хочется слышать. Закон и слава, и бронзовый памятник от благодарного человечества в придачу. А взамен всего-то — маленькая подлость.

— Если уж так сердце твое неспокойно, княже, хотя лично отпустил тебя я грех сей, то после битвы, когда Господь дарует тебе победу великую…

Интересно, с чего бы уверенность такая.

— …освободишь проклятую от оков. И тогда-то, узрев силу истинное веры, проявит она кротость, каковая должна быть у женщины. А может, и сама уверует.

Несомненно.

Вот сразу, как восстанет из могилы, куда её живьем упрятали, так и уверует. Оно только так и бывает.

— Она поймет и простит, а если и нет, что значат желания одной женщины рядом с благом для всех…

И он согласился, княже.

Голову склонил…

Признал.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю все, как ты говоришь, пусть бы оно мне и не по нраву, но ты прав. Нельзя рисковать. Она сильна, и если и действительно возьмется помогать…

Сон истончился, я даже решила, что все, но он вернулся, только воды озера стали чернее прежнего. Они волновались, да и небо потемнело, затянулось тучами. А потом ветер пронесся, сминая озерную гладь. Раз и другой. И третий.

И волна поднялась, покатила к берегу.

Сперва тяжко, медленно, но все быстрее. И первая гневной ладонью отшвырнула лодочки с берега, накрыла их с головой и утянула. Она еще не добралась до частокола, как и сестра её, что обрушилась уже на корабли. Волны накатывали одна за другой, и озеро, впавши в ярость, спешило воплотить её.

Я видела, как рассыпался частокол, как былинками закружились бревна, и сгинули в пучине. Я видела, как вода вошла в город. Тысячеликая. Тысячерукая. С тысячею же жадных ртов, готовых поглотить все и вся… и это было страшно.

И страшнее стал лишь крик, что донесся из дворца.

Только…

Поздно.

А следом вдруг стало тихо, будто звук выключили. Правда, длилась эта тишина недолго. В ней зазвучали голоса. Сперва шепотом, но их было много и раз от раза становилось все больше. Эти голоса сплетались в один, и в нем звучали жалобы, проклятья…

— Я не могу, — я зажала уши руками. — Я…

Я не хочу видеть.

И слушать.

И каждый голос — это ведь жизнь, что оборвалась в ту ночь. Сколько всего?

— Много, — на мой незаданный вопрос ответили. И я обернулась. Конечно, кто еще может говорить за мертвых?

Я поклонилась.

— Это ведь сон?

— Что есть сны?

Понятно, точного ответа я не получу. А город исчез, и озеро, и все-то вовсе. Но сейчас серая равнина, расстилавшаяся вокруг, воспринималась родной и близкой. Уж лучше она, чем видеть, как умирали люди.

— Это было страшно, — я говорю, понимая, что у богини совсем другие представления о страшном. Она видела наверняка катастрофы куда более впечатляющие. Но… — Эти люди… они…

— Они там, — ответила она. — В этом дело. Они все там. Я не могу забрать их. Держит… отпусти. Их.

— Как?

— Ты поймешь, — улыбка у нее была печальной. — И выбор у тебя будет.

— Как у тех, кто был до?

— Они меня не слышали.

Вот повезло-то…

— А те кто слышал… сделали иной выбор. И то их право. Люди вольны в своих поступках.

Молчу.

Что тут скажешь? Пообещать? Как бы боком мне это обещание не вышло. Чую, что и без обещания выйдет. И все равно молчу.

— Та вода… — я спохватываюсь. — Которую ты мне дала… её для одного человека хватит, верно?

— Верно.

— А если… если женщина беременна, то получается двое? И надо ждать, когда она родит? Она больна, но… это я не о себе, это…

— Я знаю.

Откуда? Хотя… она же богиня, чему удивляться-то?

— Выбор, — сказала она спокойно. — Всегда дело в нем. Но кое-чем я могу помочь. Тебе… прежде кровь была не готова, а теперь… почему бы и нет.

Она сунула палец в рот и прокусила его.

Прокусила, чтоб…

А потом коснулась этим прокушенным, с черной каплей крови, пальцем моих губ. Я и дышать-то забыла. Здесь, во сне, кровь её была горькой. И она впиталась в губы, склеив их на мгновенье. А потом… потом закружилась голова.

И я провалилась.

В бездну ли.

В очередной сон, на сей раз, к счастью, без видений.

Проснулась я с больной головой. Причем боль эта накатывала волнами, то совершенно погребая под собой, не оставляя сил даже не то, чтобы сделать вдох, то отступая, и тогда возвращалась способность дышать, а с нею — и шевелиться. Правда, передышка длилась недолго.

Кажется, меня трясло.

Кажется, знобило.

В какой-то момент я сумела-таки сползти с кровати и добраться до туалета, где меня и вырвало. Там я и осталась, сидя на полу рядом с унитазом. Желудок то скручивало, то отпускало, чтобы снова сдавить невидимой рукой. И голова… голове легче не становилось.

Надо было вызвать…

Скорую.

Или просто кого-нибудь. Но телефон оставался в комнате, а сил добраться до комнаты у меня не хватало. Я пыталась, честно, но осознала, что если отпущу унитаз, то просто-напросто рухну. В какой-то момент, наверное, я все же отключилась, если не увидела, откуда он взялся.

— Яна? — этот голос пробивался сквозь боль и серую муть, облепившую меня. — Яна… ты слышишь меня?

Я хотела ответить, что слышу, но только всхлипнула.

— Сейчас… я позвоню… погоди.

Меня подняли.

И руки были теплыми. И сам он, княжич Лют, тоже был теплым. И я потянулась к этому теплу, а оно потянулось ко мне. И стало легче. Будто именно его, тепла, мне и не хватало. Я впитывала его, пила, не способная насытиться, боясь, что он уйдет и я снова останусь одна.

Я не хочу больше!

Я устала от одиночества, я…

— Тише, — меня, кажется, гладили по голове, и от этого хотелось плакать. — Тише, ты больше не одна… я тут… я никуда не ухожу.

И не ушел.

Следующее пробуждение принесло голод и жажду, причем и то, и другое были настолько сильными, что я застонала. А урчание желудка заглушило этот стон.

— Яна? — Лют тотчас сел.

Он, оказывается, был рядом, тут, в моей кровати.

— Ты…

— Пить, — выдавила я. Пересохшее горло ныло, и чувство такое, что в него песку насыпали.

Лют молча подал стакан воды, его и держал, осторожно, не давая мне расплескать. А я пила, пила и пила, чувствуя, как вода проваливается внутрь. И руки дрожали.

И ноги.

И кажется, я сама тряслась, с головы до ног.

— Вот так… — Лют вытер губы платком. — Еще?

Я с сожалением отпустила стакан.

— Есть… еда?

— Бульон будешь? Тебе пока твердого нельзя, Цисковская запретила. Но бульон крепкий. Анри сварил. Очень о тебе переживает.

Надо же… наверняка на самом деле этому Анри глубоко плевать на ведьму Яну, но приятно. И бульон действительно хорош. Теплый еще, при этом сытный. И голод ненадолго отступает. Правда, лучше бы был дальше, потому что когда я думала о еде, я не думала об остальном.

— Что… — я огляделась.

Сумрачно.

И за окном ночь. Окно это открыто, и на подоконнике лежат длинные тени.

— Что… случилось?

— Не знаю. Надеялись, что ты объяснишь.

Лют поднял с пола высокий термос. И стакан налил.

— Я… не знаю…

— Цисковская сказала, что похоже на отравление, но яд ей не известен… дед очень разозлился.

Я думаю…

— И хотел перевезти тебя к нам, но Цисковская сказала, что нельзя. Связь с местом… это место твоей силы, — Лют наполнил кружку травяным отваром. — И оно тебе помогает.

Дом?

Да, дом мой. И теперь я чувствовала его так, как не чувствовала раньше, весь, от флюгера на крыше, который стоило бы почистить, как и саму крышу, до корней, что опутали фундамент. И до камня, положенного в незапамятные времена в угол. Этот камень до сих пор хранил тепло человеческих рук.

— Поэтому я тут. Я Миру позвоню, что ты очнулась. Там… беспокоятся все. Зар вон за оградой ходит. Свята не спит…

— Извините, — мне стало стыдно.

— Что ты пила? Ела? Кто-то…

— Кто-то, — согласилась я, вспоминая тот мой сон. — Или скорее… нет, что-то — это оскорбительно.

Травы пахли уходящим летом. И я сделала глоток. Зажмурилась. Ромашка. И девясил… девять сил, солнцем согретых, светом напоенных да словом заветным зачарованных. Цисковская и вправду сильна. А еще умела. Даже завидно. И завидую я не силе, а именно этому вот умению, которого у меня нет.

— Я сон видела. И… богиню… ту, что когда-то… у источника, — мне все еще отчаянно не хочется произносить это имя вслух. Будто могу её… призвать? — Она показывала, как погиб город. Тот… это было страшно. Князь, ведьма… любовь. Политика. А в итоге тысячи людей, которые совершенно не при чем… тысячи погибли. И она сказала, что души их не ушли. Что здесь они.

Лют поддерживал кружку. И я была благодарна.

— А потом она дала мне каплю крови. И я проснулась. Стало плохо. Я хотела позвонить, но не смогла добраться до телефона. А ты как здесь оказался?

— Богиня… это многое объясняет. Допивай. Цисковская сказала, что отвар укрепляющий. Что ничего серьезнее она дать не рискнет, потому что нельзя предвидеть, как на тебя повлияет. Вот. А я сейчас.

— Не уходи! — я вдруг испугалась, что он исчезнет.

— Не уйду, — Лют вытащил телефон. — Просто наберу… и скажу, что ты пришла в себя. И что есть хочешь.

— Хочу, — бульон рухнул в никуда и в животе опять было пусто. Разве что в туалет вот захотелось. — Но… я как-нибудь так. Дома в холодильнике… что-то найдется. Я…

Лют приложил палец к губам.

И набрал номер.

Пара слов. И еще пара… и как он умудрился вот так, быстро и сухо все рассказать? У меня вот не вышло бы… в жизни бы не вышло так.

— Тебе надо умыться, — Лют убрал телефон. — Но сначала допить.

— Я… долго тут лежу?

— Три дня, — он ответил далеко не сразу, явно прикидывая, стоит ли говорить правду.

— Три… дня?

— Свята пыталась тебе дозвониться. И Ульяна Цисковская, но ты не брала трубку. Они и пошли смотреть. Когда они успели подружиться?

— Понятия не имею.

— Главное, что войти не сумели. Калитка вросла в забор.

— А она так может?

И по себе чувствую, что может, что еще не так может.

— И плющ поднялся. А это дурной признак.

— Я… не специально.

— Мне через забор лезть пришлось. Хорошо, что ты окно оставила открытым. Я тебя и нашел. Кстати, калитку так и не удалось отворить, как и ворота. Ты бы слышала, как возмущалась Цисковская, когда пришлось ей через забор перебираться. И дверь не открывалась.

— И как она?

— По веревочной лестнице.

Я попыталась представить Цисковскую на веревочной лестнице. И хихикнула. Нет, это… это чересчур.

— Она просила передать, что в следующий раз не полезет.

— Я… извинюсь.

— Обязательно. Она… своеобразная женщина, как и все целители, впрочем, но за тебя переживала. Два дня была рядом… ты силы тянула.

— Я?

Помню что-то такое… помню тепло, которого мне не хватало.

— Из меня сперва, но оказалось, что я не так силен, как думал. Потом из Цисковской… Мир вот отметился. Зар хотел, но Цисковская запретила. Он еще не стабилен, хотя после помолвки стало легче.

Кому?

— Но сила в тебя уходила… — Лют замолчал. — Цисковская потому и сказала, что это не совсем яд… точнее, что не материального плана, что воздействие идет на энергетическом уровне. Теперь, правда, понятно.

— Не мне.

Три дня.

Я… я страшная. Наверняка. Человек, три дня проведший в постели, не может выглядеть свежо… волосы грязные и спутались. Лицо… и пахнет от меня не розами.

— Боги… можно долго спорить о том, что они есть. Кто-то полагает надсуществами, высшими, кто-то — овеществлением энергетического поля планеты… кто-то просто считает, что боги — это боги и не надо выдумывать ничего нового. Главное, что они чересчур велики и могучи, чтобы мир яви выдержал их присутствие.

И потому она существует там?

Вовне?

— Вещи, которые подвергаются воздействию божественной силы, обретают разного рода свойства. И превращаются в могущественные артефакты… или волшебными становятся.

— Вроде станка?

— Именно. Скорее всего этот станок изначально был создан кем-то иным, богом или тем, кто почти достиг божественности.

Вот после трех суток забвения как-то подобное и бредом не звучит.

— Если вспомнить старые легенды, то обнаруживается интересная закономерность. Почти у всех народов есть история о том, как некая дева встретила прекрасного юношу и родила от него дитя, которое уже в младенческие годы явило чудесные способности. И часто в легендах фигурирует некая вещь, доставшаяся младенцу… к примеру чудесный меч или семена древа вечной юности, или венец…

— Или станок?

— Или он. Может, эта её прапрапра… бабка была дочерью человека и того, кто стал богом… говорят, когда мир был моложе, боги могли порой гулять в нем. А может, она сама согрешила, спутавшись с тем, кому не место средь людей, и от него получила дар и сына… но дело в ином.

Мне бы умыться.

В ванну залезть или хотя бы под душ. А я сижу и сказки слушаю.

— Сила, которую обретает младенец, с ним и остается. Ибо помимо дара у него и кровь есть. Та, иная. А вот со взрослыми сложнее. Таких историй немного, но есть… о человеке, который, лежит лежьмя, не способный пошевелиться, а затем встает и совершает подвиг. Или два. Или же он слеп. Или дурачок… или еще что. Главное, что ясно — божественная сила слишком велика, чтобы человеческое тело смогло её принять.

Я допила отвар.

Даже вкусный. И чувство голода притупил.

— То есть, получается, что эта кровь меня… отравила?

— Изменила, — поправил Лют. — Эта кровь тебя изменила.

— И… как? Кем я стала?

— Собой, Яна-Любомира. Ты осталась собой. Кровь, даже божественная, лишь кровь. Душу она точно не меняет. И это… это хорошо.

Глава 24

Три дня.

В голове, честное слово, не укладывается, что я проболела три дня. Да я в жизни так долго не болела. В жизни я вообще не болела.

То есть, не то, чтобы боги наградили меня железным здоровьем. Скорее уж я не могла себе позволить болеть. Вот чтобы так, лежа в мягкой постели, укутанная в пуховой платок — даже спрашивать не стану, откуда взялся — с кружкой чая в одной руке и бутербродом с малиной в другой.

Раньше…

В детском доме болезнь означала лазарет, куда изо всех сил старались не попадать. Не то, чтобы там делали что-то ужасное, скорее уж слухи ходили о детях, которые однажды попали в лазарет и исчезли. То ли на органы их продали, то ли еще куда, точно никто не знал, но лазарета и ведьмы, им заведовавшей, у нас боялись до дрожи. Меня как-то угораздило поймать ангину. И я помню огромное пустое помещение. Кровати в два ряда, разделенные ширмами. Тишину, которую изредка нарушал чей-то кашель. Горькие порошки, уколы и прочие мало приятные процедуры.

Потом, позже, болеть стало некогда.

Да и ведьмы, даже слабые, редко простужаются. И когда все-таки случалось, я видела в соплях и саднящем горле подтверждение собственной никчемности. К тому же Гришка боялся заразиться. Ему-то болеть никак нельзя было.

А я…

Я дура.

И наверное, вдвойне, если сейчас получаю от собственной слабости извращенное удовольствие. Или не совсем от слабости, но от того, что могу её позволить? Что рядом есть кто-то…

— Если ты уснешь носом в кружке, то чай вкуснее не станет, — ворчливо произнес Лют, эту самую кружку отбирая. — И вообще остыл. Я погрею.

— Ты домой пойдешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я нужен тут, — спокойно ответил он.

Нужен.

Тут.

И слышать это приятно. И немного неудобно. Чуть менее неудобно, чем когда я с его помощью до ванной комнаты добиралась. А он ворчал, что мне надо кого-то подождать, Святу там или Цисковскую, а лучше всех и разом, потому что…

И ворчание было таким уютным.

Домашним.

А ванна — родной. И вода неуловимо пахла вереском, а полотенце — лавандой. И я, завернувшись в это полотенце, долго сидела перед зеркалом, слушая, как скрипят доски под весом Люта, гадая, когда он начнет ругаться.

Он не начал.

Только время от времени спрашивал, все ли в порядке. А я отвечала, что все. И улыбалась. А отражение в зеркале показывало, что улыбка эта на редкость глупая.

И само отражение было так себе.

Потом я все-таки выбралась и позволила донести себя до кровати, на которой успели поменять белье. А еще стол накрыли. И заставили есть.

А потом пить.

И снова есть.

В какой-то момент я заснула, к счастью, сон был простым и без приключений. А проснувшись, увидела, что за окном светло.

— Завтракать будешь в постели или спустишься? — Лют как-то вот стразу почуял, что я проснулась.

— Доброго утра, — сказала я.

— Дня уж скорее.

И вправду. Два пополудни. Днее некуда. Мне бы усовеститься, но… я решила, что как-нибудь в другой раз. И мы завтракали. А потом пили чай.

Вот этот, ромашковый, к которому и полагались бутерброды с малиновым вареньем.

— И долго я такой квелой буду? — поинтересовалась я, отдавая кружку с недопитым чаем.

— Понятия не имею, — Лют кружку отставил на столик. — Боги… давно не отзывались. И не одаривали людей.

Ну да. Подарочек. Не всякого здоровья такой принять хватит.

— Хотя может просто не говорили вслух… твой дядя звонил.

— Тебе?

— Тебе. Но я взял трубку. Сказал, что ты болеешь. Он приехать хочет.

— Зачем?

— Не знаю. Сказал, что это важно.

— И что ты?

— Ничего. Предложил отправить за ним машину. Он и вправду может что-то знать…

— Из того, чего не знала мама?

— Да, — Лют устроился в кресле напротив. А он действительно очень сильно похудел за прошедшие дни. Вон, одежда просто-напросто висит, и я подозреваю, что это не из-за диеты. А спросить страшно. Но я спрошу. Потом. — Многие вещи… многие тайны передают по наследству. От отца сыну. Старшему, а он своему. Хотя, конечно, до крайности ненадежная схема. История знает случаи, когда такие тайны уходили в могилу с их носителем. Смерть бывает неожиданной.

— Думаешь…

А что я сама думаю? Ничего. В голове та же звенящая пустота. И она мне даже нравится. Как временное явление.

— Насколько я понял, твой дед… извини… был личностью весьма деспотичной.

Мягко говоря.

— А не в характере такой личности делиться тайнами. Намекать на их существование. Обещать поделиться. Дразнить. Держать этой тайной себе. Но в руки дать? Нет, вряд ли. Может, он бы и снизошел. Когда-нибудь, на старости лет, но твой дядя…

— Сбежал.

— Именно. И наверняка с точки зрения твоего деда это было предательством. Вторым…

После моей мамы.

— А потом сбежал и второй мой дядя.

Интересно, надо его искать или не стоит?

— Да.

— Я была… не человеком. Маму мою он ненавидел.

И потому, если что-то знал о прошлом, в жизни не сказал бы. А вот записать бы мог. Только с него стало бы записи уничтожить перед смертью. Или не успел? Или забыл? А может, просто спрятал? Вариантов тысяча. Но под теплым одеялом их легко перебирать. И может ли быть такое, что мой дядя наткнулся на этот вот дневник? Или не дневник? В общем, на записи? Вполне…

— Так он приедет?

— Сказал, что обязательно.

Хорошо.

Потому что Ведьмина ночь все ближе. А я по-прежнему понятия не имею, что мне делать. И надо ли вовсе что-то делать. Я же не обязана. Ничего не делать — это тоже своего рода выбор.

Просто остаться.

В Упыревке.

В этом вот доме.

Участковою ведьмой или ведьмой вольною, при городе. Варить зелья. Слушать сплетни. Давать интервью Сереге или кому там… коз вот завести можно, если станет совсем скучно. А источник этот, дуб, боги… ну как-то же обходились они без меня. Тем паче если место само может все сделать так, как ему нужно, при косвенном моем участии, то пусть себе и делает. Косвенно я поучаствовать не против. Буду находить оборотням невест, спасать заблудившихся в лесу или еще где. Получать деньги.

И радоваться.

Радоваться не выходило. Даже малиновое варенье, которое я с пальцев облизала, показалось вдруг горьким.

— Ты… — я посмотрела на Люта. — Отвезешь меня на поляну? Или хотя бы к лесу?

Он ответил не сразу.

И по глазам вижу, насколько не нравится ему эта идея. Ну да, я только-только очнулась, выбралась из трехдневного забытья. И на ногах, конечно, держусь худо-бедно, но именно, что скорее худо и бедно, а меня опять на приключения тянет.

Но я знаю — там ответы.

У него.

У того, кто хранит эти земли издревле. И наверное, помнит еще мир, в котором боги были настолько молоды, что понимали людей. А может, и мир, где богов и вовсе не было.

— Не сегодня, — ответил Лют. — Пожалуйста.

— Не сегодня, — я прислушалась к себе и поняла, что время еще есть. — Конечно, не сегодня. Сегодня я буду есть, спать и строить теории.

— Заговора?

— Какие еще… — я позволила себе улыбнуться. — Ты лучше расскажи…

— Про что?

— Про что захочешь… про древнюю Византию…

— Я бестолочь! — Лют стукнул себя по лбу. — Конечно… звонил мой друг.

— Тот, который хочет найти храм?

— Именно. Правда, предупреждает, что это тоже скорее теория… вообще история тысячелетней и более давности большей частью и есть теория…

История-теория.

Почти рифма.

Но я согласна. И на историю. И на теорию. И на рифму.

— Если взглянуть отвлеченно, какие великие реликвии ты знаешь? Помимо Чаши и Копья?

Я задумалась.

— Крест… и еще Плащеница.

— Крест. Плащеница. Плеть. Терновый венец. И гвозди, которыми руки Спасителя были прикованы к кресту, — Лют посмотрел на свои руки. — После падения великого Рима тем или иным путем, но большая часть реликвий оказывается в Византии. В Константинополе. Есть мнение, что именно их сила и позволила Константину стать Великим. И Императором. Но нам интересно не это… в четвертом веке нашей эры матушка Константина, Елена, отправляется в паломничество, чтобы отыскать святые реликвии. В частности её весьма интересует животворящий крест Господень. И она его находит. А с ним — гвозди.

Гвозди.

В доме тоже есть гвозди. Не те, конечно, но… гвозди в хозяйстве — вещь полезная. Вот. Пустота в голове сменяется привычной кашей отвлеченных мыслей.

— И если крест разобрали на части, то гвозди Константин перековал. Один он вковал в шлем, другой — в уздечку лошади… есть прямые на то указания[2]. Так вот, Феофан, писавший о том, упоминает лишь шлем и уздечку, которую позже тоже переделывали. Однако мой друг полагает, что гвоздей могло быть и больше. И скорее всего было больше. Тот же Кальвин, сосчитав святыни, хранящиеся в монастырях Европы, насчитал четырнадцать гвоздей. При том, что вновь же, многие не сохранились. Некоторые, несомненно, были не настоящими… полагаю, что большинство.

— Думаешь, что щит…

— Что возможно, Константин изготовил полный доспех, частью которого мог стать и щит.

Логично.

Зачем ограничивать шлемом и уздечкой? Я вообще не очень понимаю, как соотносится святыня и уздечка, но императору виднее.

— Далее этот доспех некоторое время хранился… судьба его не отслеживается. Возможно, что-то было передано наследнику. Или наследникам. Подарено важным людям. Скрылось в глубинах монастыря, тем паче, что в Константинополе хватало иных святынь. Да что там, почти все известные святыни христианского мира были там собраны.

Что уж какой-то щит, в котором то ли есть, то ли нет частицы бога.

— То есть, это все-таки щит в буквальном смысле слова?

— Или щит. Или наручи. Или шлем. Но лично я думаю, что все-таки здесь стоит читать буквально.

Я прислушалась к себе.

Ничего.

Ни озарения. Ни осознание. Только лишь вернувшийся голод. Интересно, если я располнею, это можно будет считать побочным эффектом принятия божественной крови?

— Завтра, — я потянулась и забрала еще один бутерброд с вареньем. — Завтра ты отвезешь меня и, если повезет, я получу ответы.

— А если нет?

Я взвесила бутерброд.

Мягчайшая булочка. Желтоватое масло. И варенье. В жизни не ела настолько вкусного малинового варенья!

— А если нет… тогда будем думать дальше.

А домой Лют так и не ушел.

Утром меня разбудил телефон. Номер незнакомый, но я дотянулась до трубки и ответила.

— Доброго утра, — солнце пробивалось сквозь шторы, намекая, что пора бы в комнате прибраться, а то пыли неприлично много. Вон, и под кроватью, и в воздухе, и на подоконнике легла тончайшей вуалью.

— Яна… — этот мурлычущий голос заставил меня подобраться. — Не уверена, что тебя это обр-р-радует…

Я увидела кошку, растянувшуюся на солнце, жмурящуюся от света и прижимающую к уху мобильник.

— …но мой сын изъявил желание нанести визит…

Это который мой дедушка?

— Не обрадует, — согласилась я, подавив зевок. — Спасибо за предупреждение.

— Ут-р-ром он уехал… так что вр-р-ремя спрятаться у тебя есть.

Есть.

Только прятаться я не буду.

— Кто там? — лохматый Лют заглянул в комнату.

— Судя по всему, прабабушка…

Сказала и фыркнула.

Прабабушке полагается быть солидной степенной дамой с очками, буклями и тросточкой, а не это вот… и уж точно, приличные прабабушки в кошек не превращаются. И не выглядят лучше правнучек.

— Предупредила, что её сын, мой дед, загорелся мыслью познакомиться.

Я потянулась.

Слабость исчезла. Напротив, сейчас меня переполняли силы. И желание совершить подвиг. Вот прямо здесь и сейчас, можно не вставая с кровати.

— Сказала, что скоро должен подъехать и есть время спрятаться.

— А надо? — в руке Лют держал лопатку. — Блинчики будешь? У меня, конечно, не такие, как у Анри, но тоже ничего.

— Блинчики — буду.

— С чем? — он улыбнулся. — Есть мед, варенье, сметана, икра красная…

Я прислушалась к себе.

— Со всем буду. Только помоюсь.

— Помочь?

Я прикусила язык, который едва не ляпнул, что не откажусь, если вдруг Лют решит спину потереть… вот же пошлость.

— Спасибо. Мне… много лучше.

— Не обманывайся, — спокойно сказал он. — Прилив энергии вполне может быть временным. И зови, если помощь нужна. Дверь не запирай. Приставать не стану, честное слово…

А вот это он зря, между прочим.

Но дверь я не заперла. Исключительно из соображений безопасности и здравого смысла. Я стояла под водой, наслаждаясь прикосновением воды к коже. Тем, что она теплая. Или вот, если кран повернуть, то холодная. Что я способна ощущать и холод, и тепло, и высунуть язык могу, поймав пару-тройку капель. Снять с полки пару флаконов.

Понюхать.

Соорудить шапку из пены. И смыть её, морщась, когда вода с пеной в глаза попадали. И все равно наслаждаться, будто… будто я проснулась.

Наконец.

Будто всю жизнь до того я, может, и не спала, но пребывала в сонной полудреме. А теперь взяла и проснулась. Божественная кровь, стало быть…

Той, что держит в руках своих смерть. А я вот живая… живая я… И с этой мыслью я все-таки выползла из ванны, чтобы переодеться, кое-как вытереть мокрые волосы и сказать своему отражению в зеркале:

— Я все-таки живая…

И не поспоришь ведь.

Глава 25

Мой дед появился, когда блины были съедены, вместе с вареньем, сметаной, медом и икрой. Поочередно. Хотя Лют вот сметану с вареньем смешивал, утверждая, что так вкуснее.

Я не верила.

И ратовала за раздельное питание. В смысле, чтобы один блин со сметаной, а второй — с вареньем. И главное, были-то блины хороши, тончайшие, полупрозрачные и с кружевным краем. У меня такие в жизни не получатся.

Я так и сказала.

А Лют ответил, что мне и не надо. Что он есть. И напечет, если будет нужно. Я еще подумала, что это уже как-то чересчур, что ли… и не намек даже, а прямо-таки заявление. Или намек? Или вовсе шутка?

Но додумать не успела.

Дом насторожился.

Он, слушавший нас, расслабленный и мирный, вдруг рассерженно заскрипел. И я ощутила, как расправляются колючие ветви в живой ограде.

И отложила недоеденный блин.

— Приехал, — сказала я Люту.

А тот вытер пальцы салфеткой и фартук снял. Желтый. С ромашками и подсолнухами. Поднялся и подал мне руку.

— Ты вполне можешь не впускать его, — он посмотрел в глаза. — И вовсе не выходить.

— И что тогда будет?

— Он обратится к деду.

— А князь ко мне с просьбой, отказать в которой будет неудобно. И встретиться все равно придется, — я вздохнула. Может, стоило все-таки спрятаться? В той же роще. Я же хотела в нее отправиться.

С другой стороны, в роще всю оставшуюся жизнь скрываться? Так себе план.

— Что бы он там ни говорил, помни, что прав на тебя он не имеет. Он сам отказал тебе от дома и рода. И теперь не может требовать что-либо.

А сердце ёкнуло.

Какой он?

Красивый.

Если мой отец был в половину столь же хорош, маму можно было понять. Высокий. Широкоплечий. Волосы цвета гречишного меда. Белая кожа. И медного оттенка глаза.

А еще джинсы потертые.

И рубашка в клеточку с закатанными рукавами. Причем рубашка расстегнута, и видна ярко-красная футболка с какой-то надписью.

Серьезно?

Он ведь… владыка фэйри. Дубовый венец. Запретная роща и все такое… и красная футболка. С рубашкой. С кроссовками, в которых разноцветные шнурки. В левом — неоново-зеленый, а в правом — оранжевый.

— Доброго дня, — я оторвалась от созерцания кроссовок.

— Доброго, — сказал он, чуть склонив голову. А волосы в косу заплел. И коса эта, через плечо перекинутая, — до пояса.

Ну и дальше что?

Не ожидает же он, что я на шею кинусь с воплем:

— Дедушка!

Не ожидает.

Если вдруг и кинусь, то очень удивится. Мягко говоря. Прямо-таки зачесалось реакцию проверить.

— В дом позовешь?

Я прислушалась к себе.

— Гостем, — сказала я. — Проходи. Будешь гостем.

Надо, может, как-то повежливее… но не получалось. И радости я не испытывала, и обиды, скорее уж раздражение — такое утро хорошее, и времени у меня мало осталось, а приходится тратить на новоявленных родственников, которых я в гости не приглашала.

— Доброго утра, — сказал Владыка — надо бы именем поинтересоваться — Лесных людей. — Юному князю.

— Пока еще не князю, — Лют чуть посторонился, пропуская гостя.

— Время летит быстро. И чем медленнее живешь, тем быстрее оно летит.

Он вошел.

И огляделся.

— Чаю? — вежливо предложила я, надеясь, что дедушка откажется.

— Буду рад, — он согласился. — Дорога была долгой.

— В два часа, — не выдержал Лют.

— Я давно не покидал дома.

— Помнится, мы встречались зимой на Императорском балу, — Лют поставил чайник, а из шкафа достал чистые тарелки.

И кружки.

— Это не так интересно, — фэйри оглядывался и любопытство его было каким-то… детским? — Меня нарекли именем Брюок. Это значит — великий принц. В ночь, когда я появился на свет, на небе зажглась новая звезда. И это сочли знамением.

Кружку он выбрал керамическую, с кошачьей мордочкой. Поднял её, повернул и сказал:

— На матушку похожа.

А я не нашлась с ответом.

И не только я.

— От меня ждали свершений. Но какие свершения могут быть в забытом богами лесу? Битвы… мне случилось принимать участие в некоторых. Тогда еще кровь мира кипела и тем, кто умеет слышать песнь птиц смерти находилась работа.

Сколько ему лет?

Сотня?

Полторы?

Не верится. Не воспринимаю я его… не воспринимаю и точка.

— Я готов был к дальнейшим подвигам, но моя матушка позвала меня домой и напомнила о долге пред Великим древом и народом. Я покорился.

А я-то тут каким боком?

— Я принял венец и власть…

Он чуть запнулся.

— Власть отдали менее охотно? — догадался Лют.

— Матушка отчего-то решила, что с меня и венца хватит. Она была мудрой правительницей, но пожелала править не только народом, но и мной.

Ошибка.

Даже у меня от этих слов побежали мурашки.

— Мы… долго живем, дитя, — теперь в его глазах появилось что-то этакое, чуждое и пугающее до икоты. — Но медленно взрослеем. Один человек… он давно уже умер. Он сказал, что подобные нам вовсе остаются детьми до самой смерти. А дети… дети хороши в своей наивности и вере в собственную правоту. А еще требовательны, ревнивы и жестоки.

И кружку подал.

— Сахар у вас есть? — уточнил владыка фэйри.

И я подвинула к нему сахарницу.

— Кроме того детям часто становится скучно. И тогда они обращают свой взор на мир.

— Как мой отец?

— Как моя матушка, — он развернул кружку кошачьей мордой к себе. — Интернет — великое изобретение.

Вот все-таки порой сложно уследить за извивами их мыслей. Но соглашаюсь.

— Не видя собеседника, воспринимаешь слова его, а не то, кто он есть. И благодаря беседам, я многое понял. И многое желал бы исправить, но теперь уже осознаю, что не все во власти моей.

На всякий случай осторожно киваю.

Кто бы спорил.

— Теперь мне очевидно, что возраст не имеет отношения ни к зрелости, ни к мудрости. И что сам я был не зрел. Мой… консультант полагает, что мне будет полезно научиться признавать свои ошибки вслух.

— И как? — уточнил Лют. — Есть польза?

— Пока только желание свернуть ему шею, — глаза дедушки блеснули красным. — И потому повторюсь, интернет — великая вещь. Он сохраняет людям жизнь.

Чай в меня больше не лезет. Как-то его многовато внутри, что несколько мешает адекватно воспринимать чужие откровения.

— Когда мой сын сказал, что ему приглянулась дева рода человеческого, я ответил, что в том нет беды. Главное, чтобы и сама дева ответила ему взаимностью, ибо мы соблюдаем закон.

И это он явно не про любовь с браком.

Точнее, про любовь, но не про брак.

— Мой сын был юн, его кровь горела и искала выхода. В годы его я утолял это пламя кровью врагов, но…

— Времена были мирными и врагов поблизости не наблюдалось?

Владыка тяжко вздохнул.

— И пламя, — продолжил Лют, — обернулось великой любовью? Но вам избранница сына пришлась не по нраву…

— Именно. Я бы принял её, будь она просто девой рода людского… наверное, — Брюок поморщился. — Говорить правду тоже полезно. Хотя желание убить того, кто дает мне эти советы, лишь крепнет. Но я решил, что последую им. А я тверд в своих решениях.

Да, да… я себе тоже так говорю.

Иногда.

— Кровь этой девы хранила иную силу. Ту, что была противна нашей. И я видел, что эта любовь не даст плодов, как видела и моя жена, и моя матушка. И если матушка говорила, что надо обождать…

— Вы ждать не желали?

— Не сумел. Моя кровь тоже еще была горяча. И мы с сыном говорили. Мы сказали друг другу больше, чем стоило бы. И я повелел сыну уходить.

А тот взял и ушел.

Наверняка, со временем и Брюок бы остыл, и мой отец… и прабабушка, что гуляла сама по себе, сумела бы протянуть нити меж двумя гордецами, привести их к примирению.

Время.

Им нужно было время.

— Я был зол. Весьма. Он нарушил все законы. И многие из тех, кто жил под моей рукой, решили, что если дозволено ему, то и прочим тоже…

В мирном поселении фэйри начались разброд и шатание?

— Ведь не только мой сын был молод. Не только его кровь искала выхода… и не знаю, к чему бы все привело, но однажды я услышал, как кричат сороки, разнося по лесу тревожную весть. А затем и старый дуб заплакал от боли, лишившись ветви своей. И моя женщина упала, ибо сердце её разорвалось от горя…

Мы все молчали.

— Тот… человек… я не уверен, что он человек, но все же, говорит, что нельзя полагать себя ответственным за все, происходящее вовне.

Психолог.

Владыка фэйри ходит к психологу? Молчу. И думать-то о таком буду осторожно, исключительно наедине с собой. Потому как вон, сверлит взглядом, того и гляди просверлит насквозь.

— Но я знаю, что в случившемся есть моя вина и только моя. Я позволил своей ярости, своей гордыне застить взор и лишить меня сына. Я решил, что он обязан повиноваться воле моей. Что я и лишь я имею право решать за него.

А психолог, наверное, хороший, если так.

Контактами поинтересоваться, что ли?

— Ваш сын… мой отец был совершеннолетним. Как и моя мать.

— По закону. Но… они оба оставались по сути детьми. И вели себя, как дети, не думая ни о чем, кроме себя…

Да.

Наверное.

И как ни тяжко признавать, но моя матушка просто искала любви, а когда нашла её, то не сумела отказаться. Я ведь и сама не сумела бы. Это на словах просто. Надо просчитывать последствия. Быть умнее. Понимать, что будущее сложно, как и сама жизнь, и одних эмоций, тех самых бабочек в животе, для этой жизни мало… на словах все и всегда легко.

— Мой сын привык к тому, что окружает его. Он не знал нужды и беды, он был любим и оберегаем с рождения. И он полагал, что весь мир подобен нашему дому. Он и людей-то видел такими, какими сам их придумал.

Мама не лучше. Пусть и видела она совсем иное.

— Им было бы сложно, — я не хочу говорить, потому что получается, будто я осуждаю своих родителей. За что? За то, что они решили, будто сами способны справиться со своей жизнью? Я не меньше ошибок наворотила.

— Перед тобой я тоже виноват, — а глаза у него яркие-яркие, уже и не медь — бронза, та, из которой когда-то ковали мечи. — Когда я узнал, что сын мой погиб, я хотел убить и твою мать. И прочих людей.

— Но не убили же, — звучит несколько нервно.

А ведь с него сталось бы.

— Она не стала бы противиться. Но… неправильно убивать женщин, если они не воины.

Отличная оговорочка.

Хотя…

— Моя прапрабабка, — Брюок понимает все верно. — Часто облачалась в доспех из перьев ворона и коры железного дуба. В одной руке она держала боевой топор. В другой — копье, которым разила врагов. И те трепетали от страха, слыша боевой её клич.

Гм. Если так, то, наверное…

— И тот, кто одолел её в честном бою, стал героем. Но твоя мать была иной. Она из тех, кто хранит пламя домашнего очага, но не способна защитить его пред ветром жизни.

Все-таки выражаются они чересчур уж пафосно. Интересно, это в силу рождения или тренировки сказываются? Ораторское мастерство там, риторика…

— Это… не имеет значения, — выдавливаю из себя, хотя, наверное, вру.

Имеет.

— Для меня — имеет. Тот человек, который меня раздражает, говорит, что я излишне увлечен собой.

И он прав.

— Пускай. Но если так, то я признал себе, что поступил подло.

— И пришли просить прощения? — интересуюсь так, чувствуя острое желание выставить очередного родственника за порог. Вот что за свинство? Родни у меня, оказывается, немало, но кого ни возьми, один другого страньше.

— Нет. Пришел познакомиться. Мне любопытно.

Ну да, с прощением это я несколько поспешила…

— Вы… отказались от меня, — я сцепила руки. — И пускай. В конце концов, ваше право…

— Я предлагал твоей матери дом и кров.

— Она не захотела.

— Верно. И это было правильно. Она недолго бы прожила. Быть может, ей позволили бы родить дитя. А может, и нет. Сложно сказать. Но были те, кто винил её в произошедшем. Одних мое слово остановило бы. Другие отыскали бы способ его обойти. Поэтому да, твоей матери было безопаснее среди людей. Я же запретил детям леса пересекать границу. Во избежание.

— А потом?

— Потом… ты родилась человеком.

И это прозвучало, как обвинение.

— Ну извините…

— Я знал, что моя матушка тебя навещает. И не задавал ей вопросов… я знал, что она тратит травы и силу, пытаясь продлить жизнь той, что породила тебя.

И не вмешивался.

Много это?

Мало?

Для человека, наверное, ничтожно мало. А для нарциссичного уверенного в собственной непогрешимости нелюдя?

— Я думал над тем, чтобы забрать тебя после её смерти. Я даже приходил.

— Не помню, — сказала я. А не запомнить визит подобного… подобного создания было бы сложно.

— Я закрыл твою память.

— Зачем?

— А зачем тебе помнить наш разговор? Он и длился-то всего ничего… я забрал твою боль. И помог восстановить силы. Ты, имея мало, тратила много. Это плохо.

— Но почему…

Почему не забрал тогда? Если уж снизошел.

— Ты была человеком. Кровь спала. И та, и иная… слабая заемная сила делала тебя чуть отличной от прочих, но и только. И среди моего народа ты навсегда осталась бы чужой.

Пожалуй.

Я попыталась представить, как расту среди… кого? Фэйри? Совершенных. Прекрасных. Одаренных. И в то же время по-детски жестоких, полагающих меня слабой и никчемной. И наверное, я бы легко поверила.

— Я говорил с человеком. Я дал ему денег, чтобы он нашел тебе хороший дом для детей.

— Почему не семью? — поинтересовался Лют. — Не говори, что у тебя с финансами плохо…

— Неплохо.

— Тогда почему не семью? Ты бы мог поручить… да тому же управляющему от короны, чтобы он подобрал девочке приемных родителей. Да и раньше… ты бы мог помочь её матери. Не травами, а банально деньгами. Чтобы она уехала куда… куда-нибудь подальше от отца, матери. От людей, которые её боялись и презирали. Чтобы жила нормально. Глядишь, тогда и не ушла бы она так рано.

Надо же. А Лют злится.

Почему?

Я тоже понимаю, что тот, кто сидит напротив, вполне мог бы устроить маме и отъезд, и безбедную тихую жизнь где-нибудь на другом конце империи.

И помочь ей выучиться.

Работу подыскать.

Это ведь не так и много… для того, кто правит народом фэйри.

— Мог, — согласился Брюок, хотя и не сразу. — Она сама не хотела уезжать. Я предлагал. Но она отказалась. Она снова и снова приходила к священному древу и говорила с моим сыном. Она сказала, что однажды они встретятся, там, после жизни. Смешно. Она верила в бессмертную душу, но не верила, что у подобных нам её нет.

Смешно? Ничуть.

— Затем ведьма ушла и отдала тебе свою силу. А сила всегда связана с местом. Ей нужно время, чтобы прижиться. Вот и пришлось…

Но…

Прикусываю губу.

— Что изменилось теперь? — Лют задал вопрос.

— Я. Я изменился. Во снах я слышу шелест листвы. И Священное древо недовольно. Оно говорит мне то, что говоришь ты. И то, что я сам знаю. Оно говорит, что я повел себя недостойно. И что желая наказать деву за её упрямство, которое полагал глупым, я лишил себя чего-то важного. Правда, не могу понять, чего именно. Ты все-таки человек.

Сегодня мне это уже говорили.

Владыка фэйри поднялся.

— Я думал. Много.

Радость-то какая… и наверное, что-то такое видно по моему лицу.

— Я не отказываюсь от долга, дева рода человеческого…

Он сунул пальцы в волосы и, подцепив что-то в них, потянул. А на стол лег, развернувшись, лист. Темно-красный, дубовый.

— Вот, — сказал Владыка. — Когда будет нужда, сожгли. Или сломай. Или просто позови.

И поднялся.

А провожать его я не стала. Обойдется.

Глава 26

Лют вернулся, когда я все еще сидела, разглядывая лист и не решаясь к нему прикоснуться.

— Ты в порядке?

— Как сказать… наверное, да. Ничего ведь нового он не сказал.

А я не услышала.

— Мог бы и соврать, — проворчала я.

— Они не любят лгать. Недоговаривать могут. Часто и недоговаривают.

— Зачем он вообще приезжал?

— Чтобы совесть успокоить. Главное, не бери в голову. Они очень своеобразны. По сравнению со своими соплеменниками Брюок образец спокойствия и сдержанности, не говоря уже о мудрости. Он не убил твою мать. Не вырезал все поселение…

— Просто гадил по мелочам.

— Отводил душу, — поправил Лют. — И не мог иначе. Его свои бы не поняли, откажись он вовсе от мести. Точнее воздаяния.

Вот как-то не тянет на воздаяние мор, на пчел насланный. И падеж скота. И вообще… почему они, если уж полагали виноватым моего деда, не убили его?

Я так и сказала. Точнее спросила.

— Сложно сказать… даже если спросить, тебе не ответят. Скорее всего дело в имперском наблюдателе… твой дед… с другой стороны. Он был священником, соответственно, за ним стояла Церковь, а даже Император старается не конфликтовать с нею. Добавь общину староверов, отношения с ними и сейчас непростые… плюс отсутствие прямых доказательств вины…

— Это для суда важно. Сомневаюсь, чтобы фэйри так уж заботил суд человеческий.

— Скорее всего, заключая договор с людьми, они принесли клятвы. Должны были…

— И вы…

— И мы, — не стал спорить Лют. — И тот, кто становится главой рода, обязан эту клятву подтвердить. И заключается она отнюдь не только на словах. Имеется в ней пункт о законе и законности, который превыше всего. Если бы следствие пришло к выводу, что твой дед убийца, то… другой твой дед получил бы право вызвать его на поединок. Опять же, если бы оба не относились к роду людскому, то спор можно было бы уладить в том же поединке, безо всякого суда и привлечения Императора…

— Как Зар?

— Именно.

— Но мой дед был человеком. И священником.

— Именно. Следствие… велось, я думаю.

И следователю не позавидуешь. Интересно, он до сих пор жив? Хотя… нового ничего я не узнаю, и к чему человека тревожить? Сомневаюсь, что у него о том деле остались приятные воспоминания, даже отвлекаясь на то, что дело об убийстве.

— По сути положил конец спору старец… ты не обидишься? Я связался с общиной и подтвердили, что один из старейшин, Никодим Заульский, отдал свою жизнь зачарованному лесу.

— А он мог?

— Мог. По сути это является признанием вины. И искуплением. Отказать в праве на искупление никто не может. Ни император, ни Владыка фэйри.

— Как-то это… не знаю. По сути чужой человек…

— Насколько я понял, община лишь выиграла. Император оценил поступок… который, скажем так, решил проблему и избавил его от крайне неприятного разбирательства.

А мой дед оказался не только подлым убийцей, но и трусом. Это ему бы пойти, раз уж вызвался, а он…

Я накрыла лист рукой.

Что мне с этим подарком делать? Шкатулку какую завести, что ли? Буду складывать всякое вот. Воду живую, пока не потратила, камни змеиные. И вот лист дубовый.

Как в сказке.

— Я им все-таки не нужна.

— К счастью, — сказал Лют. — Поверь, фэйри… они куда более иные, чем мы. И самое лучшее, что они могут сделать для человека — держаться от него подальше.

— Отвезешь? — спросила я. — К дубу?

— Вечером, — Лют подал руку. — А сейчас я отвезу тебя домой. Там Гор хотел о чем-то поговорить. И Свята беспокоится… и вообще, все перепугались. Дай им убедиться, что ты жива и здорова.

Жива. Здорова. И с листом вот.

Дубовым.

Волшебным.

Так и тянет разломить его, сказав заветное, сказочное: «Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной…»

Вот что за чушь мне в голову-то лезет?

— Знаешь, что тут было?! — Свята едва ли не силой меня из машины вытащила. — Идем… тут такое! Такое! Дед с Цисковской ругался! Пообещал, что если она не успокоится, то он тогда не знает, что с ней сделает. А она не успокаивалась и тоже на деда накричала!

— Цисковская?! — я из машины выбралась.

— Ага! Представляешь! Обозвала его олухом престарелым!

— Князя?

— Ага!

Свята запрыгала на одной ножке. Её переполняли энергия и радость.

— Из-за чего?

— Из-за того, что он не хочет повлиять на Ульку и Машку!

— Игнатьеву?

Лют выбрался из машины, но подходить не спешил. Стоял. Смотрел. И я кивнула, мол, все в порядке. А все и вправду… в порядке?

Или почти?

В груди будто… будто лед растаял. Я не нужна фэйри? Пусть… и вправду от этих лучше держаться подальше. Но я нужна здесь.

Святе вот.

И остальным тоже.

— Ага! Она говорила, что у Ульки нет опыта, такой случай вести. И вообще она должна думать системно, а не поддаваться эмоциям. А она тоже пришла и сказала, что желание пациентки первостепенно. А Цисковская сказала, что у некоторых пациенток в голове розовая вата и они не отдают себе отчет… в общем, потом слово за слово… и такой скандал случился! Дед сказал, что женится.

Я споткнулась.

— На ком? — уточнила, потому как, подозреваю, Ульяна Цисковская не согласится. Оно, конечно, с финансированием её исследований вопрос будет решен, князь, если надо, и центр исследовательский возведет в Упыревке, но… как-то все же…

— На Цисковской. На старшей. Сказал, что в него, сколько он жил, никогда вазами не швырялись.

Надо же, как мало, оказывается, нужно, чтобы мужчину впечатлить. Стоп…

— А она что? Вазой?

— Когда князь сказал, что Цисковская, возможно, профессионал, но иногда нужно и эмоции проявлять, а не только разумом руководствоваться… она и проявила. Еще сказала, что он олух, идиот и ничего-то в женщинах не понимает. А потом как взяла вазу… между прочим, китайскую, ей тысяча лет…

Я прикрыла глаза, сожалея, что не видела.

— Не попала, правда… деда, когда ему надо, быстрый очень… она еще сказала, что уволится. Только дед не даст… наверняка. Хороших целителей пойди-ка найди. А Цисковская, хоть и стерва, но целитель хороший. А может, и не стерва, если так от… вазой! Видела бы ты, как ловко! А потом развернулась и ушла. Сказала, что раз её не любят и не ценят, то и все…

В доме пахло грозой.

В буквальном смысле. Характерный запах озона мешался с ароматами цветов.

— А это…

— А, это тоже… к Стуже её отец приезжал. Станок требовал, чтоб добром отдала… ну и поругались.

— Весело тут у вас.

— А то… ты-то как? — в глазах Святы беспокойство.

— Все хорошо. Это… случайно получилось.

Мы остались в саду.

Почему бы и нет. Розы вон. Разные. Белые и красные. И еще желтые. И какие-то то ли бледно-лиловые, то ли голубые даже, с перламутровым нежным отливом.

Высокие.

Низкие.

Вьющиеся. Ползучие. И шарами повисшие на тонких стволах-штамбах.

И беседка утопала в розах. А подвешенная на цепях скамья чуть поскрипывала. На ней хватило места и для меня, и для Святы…

Я рассказала.

И про картину. И про ту сторону, на которую получилось выйти. Про… ту, что была на той стороне. Про кровь и благословение. И Свята слушала внимательно.

— Это хорошо, — сказала она. — Если очнулась, значит, приняла силу.

— Не чувствую я её.

Я еще с ведьминой до конца не освоилась.

— А и не надо… ты ж тоже не чувствуешь особо, как сердце работает, пока оно нормально работает, — Свята подтянула ногу к подбородку, а второй уперлась в землю и чуть качнула скамью. — И не всегда это сила. Иногда… часто даже, это другое. Дар… скажем… иные… такие, как дед или отец… или вот я… говорят, что когда-то все были людьми. Но однажды предки наши встретили кого-то из… старших.

Она оттолкнулась сильнее, и скамья скрипнула.

— И оказали услугу… знаешь, как в сказке… выполнил повеление или отыскал утерянное…

— Сходил туда, не знаю, куда и принес то, не знаю, что?

— Именно, — она слабо улыбнулась. — А за то Старшие одарили кровью. И кровь эта изменила человека…

— И получились оборотни и упыри… извини.

— Ага. Получились. Или такие вот…

— А твой отец, он кто?

— Он? Городовой.

— В смысле.

— Да в прямом. Знаешь, бывают домовые? Которые дом хранят, берегут. Так он то же самое, но уже город бережет. Вот и выходит городовой.

— Никогда о таком не слышала, — призналась я.

Свята кивнула.

— А он один такой. Это ж просто… силы много иметь надо. Те, кто место блюдет… это не обязательно дом может быть. Часто, да, но не обязательно… случается, что парк вот. Или лес особый. Или остров даже… вот… главное, что хранитель это место чует. Все-то, что происходит… ну тут, преувеличивают, конечно. Может он многое. Но не все. Иначе…

Иначе не случилось бы Розалии. И всего остального.

— А мама твоя?

— Мама из поляниц… их мало осталось. Она сильной была.

— И тебя любила.

— Да… — Свята часто-часто заморгала. — Теперь-то все будет хорошо… все…

Будет.

Наверное.

Если я найду способ исправить то, что сотворила не я. Отыскать чужой артефакт, который, как я понимаю, травит воду родника, а от того болеет и дуб. А еще освободить древнего князя и не менее древнюю ведьму. И души, ими загубленные, не допустив при том всплеска энергии, который способен стереть всю Упыревку с лица земли.

— Так до чего договорились-то? — уточнила я, надеясь, что тему сменить получится.

— Кто и с кем?

— Ну… отец Стужи… со Стужей там.

— А… ругаться пробовал, грозился от рода отречь, но появился Зар. Он пусть и не говорит… пройдет это же?

— Пройдет, — соврала я, искренне надеясь, что в итоге все-таки не соврала.

— Вот. Потом деда пришел… в общем, документы подписали.

— Какие?

— О помолвке. И объявление дали, в «Светской хронике». Еще Император одобрить должен, потому как она такая… по древнему обычаю. Но одобрит. Это у людей бы если, то согласия невесты спрашивал бы.

— А так не нужно?

— Не особо. Это же старый закон.

— И что Стужа?

— А что? Ей или отказываться и домой возвращаться…

Где ей наверняка высказали бы за все.

— А Зар… он ведь хороший! — это Свята произнесла с полной уверенностью. Я же согласилась. Хороший. Только вот…

Нужна ли ему невеста?

Вот такая, случайная? И пусть у меня ощущение, что теперь-то все именно так, как должно, но… ощущения мои. А невеста — Зарова.

Да и сама девочка не в восторге.

Был у нее уже жених.

— Деда сказал, что пока учится, то никакой свадьбы… — Свята опять качнула скамью. — Что, мол, их дому необразованные невесты не нужны. А потому пусть даже не думают.

Самое оно, чтобы как раз думать начали.

— Я вот тоже поеду. Осенью…

— В Академию искусств?

— Стужа и вправду отлично рисует. Ей станок и не нужен, я в жизни не видела, чтобы так… она мне портрет написала. И еще папу… настоящего увидела. А я… нет, я, наверное, на экономический. Или менеджмента? Мне ж город принимать… или нет, папа еще не старый, но все равно дел много. Помогать надо.

Она подтянула вторую ногу и села, упершись локтями в колени.

— А сама ты куда хочешь?

— Не знаю, — честно ответила Свята. — Я думала… раньше папа категорически против был. Мол, он сюда всех учителей выпишет. Даже если профессоров. Или удаленно можно, на крайний случай.

— Он просто боялся тебя потерять.

— Понимаю. Теперь понимаю… и я все равно надолго уехать не смогу. Я начала город чувствовать… раньше как на границе. Две крови. От мамы сила… знаешь, какой она была?

Если верить статуе там, в доме, то очень своеобразной.

— А от папы вот такое от… ты когда-нибудь чуяла водопровод?

— Только слышала. Когда соседи воду спускают.

— Я тоже слышала. Теперь же… вчера вот шла и поняла, что трубы менять надо на третьем участке. Может, мне в сантехники лучше?

— Не надо, — вряд ли любезный Марк Иванович обрадуется подобному выбору профессии. — А если потом начнешь кабеля электрические чуять? То на электрика пойдешь? Или вот на строителя?

Свята задумалась.

— Пожалуй…

— Ты… не спеши, — я посмотрела на нее, поняв вдруг, что я действительно старше. Может, не слишком опытней и вряд ли сильно мудрее, десять лет — это не такой уж и большой срок. Но… — Время-то есть. И выбор тоже.

Она задумчиво кивнула.

— Может… может, тебе в детстве чего-нибудь хотелось?

— Мороженого, — ответила она. — В детстве мне постоянно хотелось мороженого. А мне не давали. У меня часто горло болело! Думаешь, в мороженщики?

Спросила и улыбнулась лукаво, показывая, что шутка это все. И сама же разговор перевела.

— Гор тоже поедет. Он документы подал. На артефакторику.

— Хороший выбор.

— А Мор пойдет в военное… они с дядей Миром давно готовятся, а еще вот дядя Зар… в общем, у него выбора-то особо нет. Но он и сам хочет. Прошлым летом он там в лагере был, так понравилось и очень… странные они, оборотни.

— Страннее некуда.

Мне почему-то стало грустно. Как будто… как будто завершается что-то. Что-то очень важное. И для меня в том числе.

— После ведьминой ночи, наверное, надо будет съездить в столицу, дом городской привести в порядок. И еще для Стужи квартиру найти. Хотя она и в доме может, со мной… но она пока… не знаю, словно боится, что ли? Пускай. Деда сказал, что она не привыкла жить в семье. Дикая совсем.

Как и я.

Я тоже дикая. Была во всяком случае. А теперь вот… одомашнили, выходит?

— Ой! — Свята вскочила и от толчка качель-скамья пришла в движение. — Извини, совсем забыла… там же Гор просил, чтобы, когда ты придешь, я тебя привела!

Я протянула руку.

— Тогда идем, а то еще искать станут.

— Это вряд ли… он, когда увлечется, обо всем забывает. Даже поесть. Анри потом ругается, потому что он считает, что холодная еда — это оскорбление. Ну, та, которая изначально не мороженое…

Звонкий голос Святы пугал мотыльков.

А я… я вдруг поняла, в чем дело. Почему мне грустно. Завершается. Связываются оборванные нити. И мир становится таким, каким должен был быть.

Но тогда…

Зачем ему я?

Глава 27

Комнаты Гора расположились на втором этаже особняка. Окна в пол. Много солнца. И бетонные стены, расписанные граффити. Причем именно расписанные, потому что полу тоже досталось.

Книги.

На полу.

У окон. И на полках тоже. Но полок слишком мало, чтобы вместить все это богатство. Причем, судя по темным обложкам и размеру, некоторые из книг явно издавались не сегодня.

И не вчера.

Огромный стол у стены, где за книжными завалами прячется монитор. Системник, прикрытый майкой.

— Горка! — Святин голос заставляет мальчишку, сидящего на полу, вздрогнуть.

Он устроился в ярко-красном мягком кресле, обложившись какими-то листочками, и все теми же книгами. Взгляд Горислава был туманен и мечтателен. Правда, недолго.

— Извините! — он увидел меня и покраснел. — Свята, ты…

— Ты ж сам просил, — Свята подняла с пола носок, покрутила и кинула в мусорную корзину. — А что свинячишь постоянно, это не моя проблема.

— Вот скажу деду, что влюбился в тебя безмерно и жениться хочу…

Горка перевалился и встал на корточки.

— Кто хочет? — из дверного проема показалась голова Мора. — О! Яна! Ты живая!

— Нет, — мрачно ответила я, раздумывая, что вообще здесь делаю.

— Не живая?! — Мор подавился и закашлялся.

— Живая она, живая… олухи! — пробурчала Свята и кулак показала Горке. — А вздумаешь жениться, я тебе… я с тобой… я с тобой жить стану! И воспитывать! Твоя мама вон еще когда говорила, что задача любой женщины — воспитать мужа правильно.

— Может, детей? — уточнил Мор, откашлявшись.

— Детей, она сказала, жаль. А муж… ну на ком-то ведь надо тренироваться.

— Не надо на мне тренироваться! — Гор стыдливо отправил второй носок вслед за первым и поднялся. Пошевелил пальцами. Посмотрел на босые ноги и покраснел еще сильнее. — Прошу простит меня за неподобающий вид…

— Да ладно, — Мор тоже был бос и лохмат. — Фигня какая… ты лучше покажи, чего придумал!

— Это не придумка, это… понимаете… я хотел поговорить с Дивьяном…

— Но его не пустили!

— Вернее было бы сказать, что сперва, когда я появился, Дивьян спал. И меня попросили его не беспокоить. Сказали, что он слаб…

— А когда он опять пришел, оказалось, что Дивьяна увезли. Ну, в смысле, его перевели… типа в столицу… — договорил Мор и добавил. — Меня тоже не пустили.

— И меня, — Свята плюхнулась на кровать. — Только тогда, ну… тогда. И все.

— Они просто волнуются, — мягко заметила я.

А что еще сказать?

Что чудо случилось? И родителям очень страшно, что это чудо возьмет и закончится? И что сын, который очнулся, вновь впадет в состояние комы? Что… что поправится и, вернувшись к старым друзьям, повторит старую же глупость?

Или что само присутствие этих друзей сподвигнет… на что-нибудь такое, несказанно опасное? Возможно, даже умом они понимают, что все это глупости, что не станет Горислав вредить другу, но… страх иррационален.

Как и обида.

— Это да… — Гор отвел взгляд. — Но я не о том… я тогда долго думал… все вспоминал. А потом вспомнил, что сделал… не там, в лесу. Как поменял… ну, чтобы металлоискатель не металлы искал. Знаете…

Он упер сложенные щепотью пальцы в лоб.

— Тоже странно так. Я ж и раньше пытался… пробовал… дед просил. И отец… думали, что если найдут, ну, чего я там… где мы там… отыскали, то и поймут, как Диву помочь. И я честно… вспоминал. Даже гипнотизера приглашали! И еще других… особых… ну, которые умеют с памятью работать.

Я слушала внимательно.

— А оно ничего. Только голова начинала болеть… а один из тех, кого дед привозил, он сказал, что мозг сам блокирует память. Что он испугался. И что память эта не вернется, пока я сам ей не позволю. А я будто запрещаю… ничего не запрещаю же ж. Это ж все подсознательно.

Он даже сейчас оправдывался за это подсознание и память, которая никак не хотела возвращаться.

— Память вернулась?

— Я так думаю, что Дивьян очнулся и… то есть, она не совсем вернулась. Я как раньше в упор не помню, куда мы полезли… и как… и почему… помню, что он с картами приходил старыми. И мы их сличали. А потом… потом я менял контур у металлоискателя. Так-то с ним особо толку ходить нет. Звенит на всякую ерунду. Копейки там, крышки… тут все равно людей много, ходят на болота, теряют всякое. Или бросают. Хотя деда за мусор крепко ругается, но за всеми же ж не уследишь. Мы с простым металлоискателем пробовали уже. Два мешка набрали. Ерунды всякой. Поэтому и надо было менять. Вот. Я и вспомнил, как именно менял. Что делал. Там… там такая штука… простенькая вроде, но получилась у меня случайно! Подбором бы в жизни не нашел сочетания… семь камней на контуре… в классической артефакторике редко используют больше двух-трех, потому как начинается диссонанс. И сила размывается.

— Горка умный, — заметила Свята.

— Вот, — Мор уселся прямо на пол и вытянул тощие волосатые ноги. — А ты за него замуж не хочешь!

— Может, уже и хочу…

Гор чуть покосился, явно пытаясь понять, шутит она или нет.

— Шучу, — заверила Свята.

— Ну… я тогда камни рассыпал. Я иногда… неловкий.

— Когда на столе куча всякого очень нужного барахла, — поддержала Свята.

— Они полетели и легли так… ну так… я понял, что если камни брать разного направления, то искажение диссонанса можно нивелировать!

Ничего не понимаю, кроме того, что мальчишка куда умнее меня в его годы. И в нынешние мои тоже. Хотя я ведь артефакторике не училась.

— Тогда и попробовал. Если поставить четыре алмаза, два рубина и один изумруд…

— Получится ожерелье!

— Получится мощный энергетический контур! — возразил Гор. — Хотя по сути ожерелья-артефакты на этом принципе и строят. Я раньше просто не задумывался, почему артефактные украшения всегда из трех-четырех видов камней состоят. А теперь понимаю… в общем, я тогда все и сделал.

— И теперь тоже! — сдала его Свята.

— Я ведь просто проверить хотел! А вдруг это не память, а… не знаю… ну там… что там… ложные воспоминания. Или просто искаженные?

— И как? — перебила я Святу, которая открыла было рот. — Получилось?

— Получилось… идемте, я… покажу.

И мы пошли.

В соседнюю комнату, где на полу точно также лежали книги, а еще имелся диван, плазма во всю стену и беговая дорожка у окна. Правда, судя по одежде, на ней висящей, использовалась дорожка отнюдь не по прямому назначению.

— Это я один эксперимент ставил…

— Со мной, — похвастал Мор, засовывая что-то в рот. — Я её, между прочим, и тащил из спортивного зала на своем горбу…

Еще одна комната, библиотека, судя по уходящим в потолок стеллажам.

И дверь.

Лестница.

Подвал весьма и весьма просторный. Столы.

— Здесь даже больший бардак, чем в прошлый раз… — прокомментировала Свята, оглядевшись. — Горка, ты вообще здесь убираешься?

— Иногда, — Мор ответил за приятеля. — Он сюда слуг не пускает.

— Они, когда уберутся, я потом ничего найти не могу!

— А то сейчас можешь…

Вытяжка.

И шкаф с лабораторной посудой. Местами даже чистой. Мойка, этою же посудой заваленная. Столы. Проволока под столами. Деревянные ящики с наверняка очень важным и нужным чем-то. На столах — коробки и коробочки. Склянки. Кажется, полуразобранные часы или же это полусобранный артефакт? Обломки какой-то шкатулки…

— Вот, — Гор вытащил длинную палку с ручками-рожками на одном конце и круглым диском на другом. В целом в сооружении этом угадывался стандартный металлоискатель не самой продвинутой конструкции.

До столкновения с Гориславом.

Сейчас диск поблескивал семью драгоценными камнями, вставленными по всем заветам классической артефакторики в золотые гнезда. И вправду словно ожерелье драгоценное впаяли. Чуть выше серебряным узором пролегли руны, поднимавшиеся до второго контура. А от него уже по ручке поползли золотые нити.

Те замыкались на экранчике, явно переделанном.

— Он теперь берет на метров тридцать под землей, — сказал Гор. — Под водой чуть меньше… ну я толком не испытывал. Это если сугубо в теории.

Я кивнула.

Теория, чтоб вас…

— Вот так активируешь контур, — он надавил на зеленый камушек. — Добавляешь каплю силы…

Стрелка на экране метнулась и прибор запищал.

— Извини, тут везде уровень силы повышен. Гор спешно что-то сделал, и писк оборвался. А я выдохнул, поблагодарив небеса, что удержала это сооружение в руках. Не хватало разбить.

— Надо туда куда-нибудь… — Гор махнул рукой. — Прибор улавливает энергетические аномалии, больше в сторону гипермалии, то есть, повышенного уровня фона. Я так их про себя называю, потому что есть случаи, когда фон пониженный и тут я не уверен, что будет… отрицательный пик… гипомалия… надо доработать.

— Я поняла, — сказала я, понятия не имея, что делать с этим изобретением.

И изобретателем.

— Ты отцу показывал?

— Н-нет.

— Почему?

Гор пожал плечам.

— Я… не знаю… я… не уверен, что будет работать… я думал, что если мы проверим… как-нибудь… и я доработаю…

— Проверим, — сказала я. — Вот сейчас возьмем твоего отца и проверим.

— В лес поедем? — Свята подпрыгнула.

А Мор перестал жевать и глаза загорелись.

— Для начала выйдем в сад, — постановила я, чувствуя, что еще немного и процесс выйдет из-под контроля. — В доме же найдется пара-другая артефактов? Мор их спрячет в саду. А мы попытаемся найти.

— Может, — предложил Мор. — Лучше все-таки в лес?

— В сад, — сказала я, закидывая металлоискатель на плечо. — Все в сад…

Как ни странно, но меня послушали.

Прятать артефакты, которых набралась целая шкатулка, решили Мор вместе со Святой. А мы втроем сидели и ждали. Гор нервно ерзал, старательно делая вид, что совершенно, что вот нисколько не волнуется, я приглядывала и за ним, и за Лютом, который уже раз пятый ощупывал изобретение сына и что-то ворчал под нос, то ли одобрительное, то ли наоборот…

Лимонад вот еще пила.

Каким образом он появился в саду, и спрашивать не буду. Главное, что вовремя. Солнце светит и припекает, ветра нет. Душно, как оно бывает перед грозой. А потому лимонад, мятно-лимонный да с клубникой, замороженной во льду, именно то, что нужно.

— Патент, — наконец, Лют оторвался от изучения прибора. — Нужен будет патент. Если он и вправду работает…

— Работает! — Гор подпрыгнул. — Честно!

— Верю, — Лют не сдержал улыбку. — Но нужно будет провести полноценные полевые испытания… доработать.

— Как?

— К примеру, спрятать проводящие контуры под оболочку, чтобы не повреждались. И камни тоже.

— Зачем? Они крепко держатся.

— Крепко — это да… не настолько, чтобы не выковырять. Такая штука может быть очень полезна… по сути, как понимаю, она делает то же, что я. Выпускает широкое поле силы и ловит отклик… это очень облегчило бы жизнь археологам. Даже если отвлечься от артефактов, но в целом… та же органика накапливает силу. И чем старше, тем больше. Так что древние кости… вещи… многое.

— Дорогим получится, — я понятия не имел, сколько стоят камни, но выглядели те крупными.

— Тоже нужно смотреть. Может, получится обойтись техническими камнями.

— Это они и есть.

— И хорошо… а то, признаться, я решил, что ты снова какое-то матушкино украшение распотрошил… однажды он создавал амулет и понадобились сапфиры. А у Ляльки был браслет… красивый… работы мастера восемнадцатого века. К счастью, оправу удалось реставрировать, а вот камни пришлось заново подбирать.

— Я уже не маленький! — возмутился Гор. — И тогда… просто увлекся немного.

— На самом деле даже природные камни, если прибор будет работать стабильно и долго, окупятся. Они дешевле, чем работа одаренного… особенно, когда этого самого одаренного нет.

— Мы все! — Мор вынырнул из кустов, чтобы цапнуть стакан с лимонадом. — Мы крепко спрятали! Теперь ищите!

— Ну… — Лют протянул металлоискатель сыну. — Давай.

— А если не получится? — Гор, кажется, не ожидал, что все будет вот так. Быстро и прямо сейчас.

И в глазах его мелькнул страх. Лют хлопнул сына по спине:

— Тогда будешь дорабатывать…

— Получится, — сказала Свята. — Ты ж умный!

Глава 28

— Офигеть! — голос Мора донесся откуда-то из глубин сада. — А мы тут ничего… это что?

— Не знаю, но оно фонит… складывай!

Охота за сокровищами увлекла. Кажется, для них это стало очередной игрой. И пускай…

— Надо будет озадачить Маверика. И Люциферу Анисимовну, — сказал Лют. — Только схем добиться внятных… Я в его возрасте был… куда бестолковей.

И что на это отвечать?

— Дивьяна увезли, — сказала я, потому что самого Люта в возрасте Гора совершенно не представляла.

— Знаю, — он чуть поморщился.

— Гор расстроен. И он понял, что… там не хотят общения. Семья или сам Дивьян?

— Семья. Дивьян… пока не в том состоянии, чтобы чего-то хотеть. Он, конечно, очнулся. И Цисковская уверена, что жизни его ничего не угрожает. Но столько лет в коме… там в любом случае понадобится долгая реабилитация.

— А Гора они считают виноватым.

— Не совсем верно. Скорее уж мы теперь ассоциируемся у них с бедой и болезнью. А они надеются, что Дивьян встанет на ноги. Вроде бы как свадьбу собираются устраивать. Думаю, нас даже пригласят. Из вежливости… все-таки вражды между нашими родами нет.

— Но…

— Но мы отправим подарок. Из вежливости. Потому что вражды между нашими родами нет, — Лют покрутил в руке пустой стакан. — Дед весьма… восприимчив к подобным… нюансам.

Лют говорит осторожно, явно подбирая каждое слово.

А я понимаю.

Не простят. Поймут, но не простят.

— Есть! Еще! Слушай… а это же ж… это не мы! Мы нашли! Эй! Мы тут нашли!

Лют поднялся.

— Ничего не трогайте! — крикнул он и протянул руку. — Идем? А то что-то мне не по себе… найти всякое можно.

Это была шкатулка.

Старая.

И в земле, судя по виду, пролежала она не один год. Лак облез, дерево потемнело и теперь, на нем, облепленном грязью, сложно было рассмотреть узоры.

— Фон слабый, — Лют сам вытащил шкатулку и осмотрелся. На газоне то тут, то там зияли дыры, рядом с ними возвышались горки вскопанной земли. — Мда…

— Так срабатывало же ж! — Мор подпрыгивал на месте. — Честно! Мы там еще брошку нашли! И запонки! И какую-то фиговину! Очень древнюю… ну, я-то так не знаю, но с виду — древняя!

— Потом покажете.

Лют с трудом сдержал улыбку.

— А это вот… это чего? — Свята смотрела на шкатулку с восторгом. — Её закопали, да?

— Закопали.

— Специально?

— Скорее всего, — Лют счистил грязь с крышки. — Запонки можно обронить, как и брошь… дом старый, в нем в свое время немало вещей затерялось. Но вот шкатулку не теряли. А спрятать могли.

— Давно?

— Это так, навскидку, и не скажешь… лет сто тому похожие были популярны. Но может быть и старше.

— Да не пихайся ты! — возмутился Мор. — Я тоже поглядеть хочу!

— Я не пихаюсь, — Свята подобралась еще ближе. — А чего внутри?

— Артефакт, — Гор держал свой металлоискатель. — Или нет. Надо контур менять, очень уж чувствительность высокая.

— Вот для этого испытания и нужны, — Лют осторожно очищал шкатулку от грязи. — В лаборатории работает всегда и все, а в поле может вылезти проблема там, где её и быть-то не может. Лучше сделать возможность менять чувствительность в настройках. Далеко не всегда имеем такую плотность находок. Хотя здесь это скорее нормально. Дом жилой. И стоит давно. Людей в нем бывало много и раньше, и сейчас тоже случаются гости. Вот вещи и остаются. Тот самый культурный слой, который и исследуется. И поверь, в домах более древних все примерно то же. И так же. И в городах. По плотности размещения артефактов многое сказать можно. Как и по качеству их.

Слушали его внимательно.

А пальцы Люта ощупывали шкатулку. Осторожно, бережно, то ли опасаясь повредить ей, то ли опасаясь, но уже её.

Щелкнул замочек.

И крышка приподнялась, а после и вовсе откинулась. И внутри шкатулку что-то заскрипело, заскрежетало. Качнулась на истлевшем бархате резная балерина, да и замерла.

— Это она что… сломалась? — в голосе Мора звучало искреннее разочарование.

— Её не защитили, ни заклятьем, ни… иным способом. Вот механизм слегка заржавел. Думаю, реставрировать можно. А так… да, вот клеймо мастерской. Такие шкатулки делали в Петербурге в доме Хаврытиных… неплохие, к слову, мастера. Не из числа первых, но вполне себе… музыкальные.

— А внутри чего? — Мор все же наклонился и скривился. — Это чего? Бумажки?

— Письма, — сказал Лют, вытаскивая стопку потемневших бумаг, перевязанных грязной ленточкой. — Боюсь, их восстановить будет сложно.

— Письма… я-то думал… — он скривился. — А тут… зачем кому-то прятать письма?

— Не знаю, — Лют вытащил и тонкую шпильку с цветком на конце. Цветок окислился и стал черен, но все одно был красив. — Чтобы спрятать? Скажем, письма от поклонника, человека дорогого, возможно, близкого… но связать с ним жизнь у девушки не получилось.

— Он был беден? — предположила Свята.

— Ага, и подарил шкатулку? — Мор фыркнул. — Хотя… может, и не дарил. Может, она просто под руку подвернулась.

— Может.

— Или его убили на войне…

— Или просто женился на другой.

— Тогда бы она письма сожгла, а не спрятала!

— А она и не прятала, а хоронила! — возразила Свята. — С любовью в своем сердце…

Лют сложил письма обратно и шкатулку закрыл.

— Можно поискать, кто жил в доме в те времена… семейные альбомы, дневники. Если вам интересно. На самом деле любая находка вызывает вопросы. И позволяет строить предположения. Чем старше она…

— Тем больше предположений, — сделал вывод Гор.

— Именно.

Я протянула руки. Почему-то захотелось коснуться этой вот шкатулки. И Лют передал её мне.

— Осторожно, — предупредил он. — Тяжелая. И грязная.

И тяжелая.

Даже очень. А с виду и не скажешь.

— Дерево здесь качественное, механизм тоже. Тогда отливали на совесть. Так что, думаю, почистим окислы и заработает. А вот тут чеканка по серебру, видишь, накладки?

Вижу. И накладки. И само серебро, менее всего сейчас похожее на благородный металл. Крышка поддается легко. Скрипит печальная балерина.

— А из чего она? — шепот почти не отвлекает.

— Из слоновой кости…

Письма.

Полуистлевшие конверты, в которых такие же, размокавшие после дождей и высыхавшие в жару, вымороженные, и погрызенные мелкими жучками листы. Даже навскидку не получается разглядеть… но мне и не надо смотреть.

Касаюсь.

— …дорогая, это неразумно… — голос женщины доносится издалека. — Что он может тебе дать? Красивые слова…

Порой душе хочется красивых слов.

— Я люблю его! — в этом голосе упрямство. — Люблю, понимаешь! Я умру без него!

— Это тебе так только кажется. В любом случае, это заходит слишком далеко. Завтра мы уезжаем.

Дар мой?

Осколки древней памяти? Очередная история, которая меня никак не касается напрямую…

— А вы ему что написали? А он чего? Ох ты ж, Боженьки, сколько письмов-то! — шепот девичий, жадный. — Конечно, матушка против… он ведь нищий по сути! Послушали бы вы матушку, барыня. Да нет, я ничего… не буду я вас выдавать! Я же понимаю… это любовь. Но вы б остереглися. Мужикам в этом деле веры нету. С них-то какой спрос?

— Глупости ты говоришь! Что ты вообще в любви понимать можешь?

Любовь. Снова любовь и снова чужая.

В белых листах, которые нервно перебирают, ища успокоения. И не находя.

— Что? Что мне теперь делать? — в голосе не просто беспокойство — отчаяние.

— А он что говорит?

— Он не пишет… он обещал написать, но не отвечает! Я семь писем отправила, а он не отвечает… и мама, кажется, обо всем догадывается… она так на меня смотрит! Я умру! Теперь точно умру! Опозоренной…

— К ведьме надыть идти на поклон.

— Что?!

Ужас.

Непритворный. И два страха борются друг с другом.

— Ох, барыня… каб кому другому, но так с меня же ж спросят, что не доглядела… а как я догляжу… когда ж вы успели-то? Небось, еще там, в Петербурге? Когда сбегли прощаться? Это какой срок, стало быть?

— Срок?

— Ох ты ж грехи мои тяжкие… к ведьме вам, барыня. Или к матушке с покаянием. Но лучше к ведьме… пусть она зелье даст.

— К-какое?

— А такое, которое плод скинуть поможет. Тогда-то, глядишь, и никто не догадается… вы же в вона, молоденькая вовсе. Куда вам позориться? А мне под плеть… нет уж… хотите, я сама к ведьме загляну.

— А ты сможешь?

— Смогу. Чего не смочь-то… только… с пустыми руками не пойдешь.

— Я… я… а что надо?

— Деньги, барыня. Аль вещица какая… К здешней, я людишек порасспрошала, неможно. Она этакие вещи не жалует, еще и князю доложится, ежели чего. А в Ентухах, чай, сыщется какая бабка знающая. Мне и сказали, куда, ежели чего… оно-то дело, если разобраться, обыкновенное. Не вы, барыня, первая, не вы последняя… грех наш, бабий, тяжкий, но как уж есть. Вот завтрева, с утречка, и отправлюся. Ведьма зелье даст, там прихвореете пару деньков по-женскому, а после и встанете… и дурня этого позабудете.

— Он… он не мог так со мной!

— Конечно, не мог… куда же ж… не плачьте, барыня. Решайтеся. Тут дело такое, чем срок меньше, тем оно и проще. А тут и оказия добрая. Ваши-то отбывают до Петербурху… и князь с ими. Братец ваший в подвале запрется, нехристь… извиняйте, барыня… но мешаться не станет, а это главное. Иных-то в доме никогошеньки… самое оно… а что грех, так покаетеся… вона, рубликов пять на монастырь положите аль на какие иные дела добрые… после-то, как уж маменька ваша вернется, то и поздно будет…

Страх затопил меня.

Чужой.

Запертый в этой вот шкатулке вместе с письмами. С любовью. С отгоревшими надеждами. И страха этого было много. Она боялась, неизвестная мне девочка… боялась того, что придется сделать. И боялась не сделать, ведь тогда надо будет признаваться матушке.

Боялась гнева её.

И осуждения.

Того, что придется отправиться в монастырь, ведь грешницам, какой она была, там самое место. И того, что общество отвернется. Хотя, какое в монастыре общество-то? Она боялась всего и сразу…

И согласилась.

Последней пришла боль.

Много боли.

Она терзала тело изнутри. И душу. И заставляла плакать…

— Ох ты ж, грехи мои тяжкие… — шепоток этот лез в душу. — Что ж вы не сказали, что срок-то большой… я бы тогда… в жизни бы…

— Я умру?

И понимание, что так оно и будет.

— Целителя надобно кликнуть… он сподмогнет. Матушке, конечно, расскажет… может, потерпите? Матушка ваша аккурат отбыла… времечко есть… есть времечко. Пару денечков полежите? А оно после уж отойдет. Там, вовнутрях… крови еще не пошли, стало быть, время надобно. Порой оно так бывает, что время надобно. Денек там или два. А так справитеся. Чай, молодая, чай, здоровая…

Ложь.

Я знаю.

Теперешняя я. Как и то, что эта девочка, так и оставшаяся безымянной, так и не узнала. Она… умерла. И понимая, что умирает, зачем-то спрятала шкатулку. Хотя… да, затем, чтобы не сожгли эти вот письма от дорогого ей человека. И розу. У нее ведь больше ничего не оставалось, кроме писем и розы.

И сил, чтобы, превозмогая боль, дойти до старого куста, в корнях которого обнаружилась то ли дыра, то ли нора. В нору она шкатулку и спрятала, не особо понимая даже, что творит. Её мучили боль и лихорадка.

А та, другая?

Что стало с ней?

— Ох ты ж… чего стал? Видишь, все… кончается… тачку вези! Чего глядишь?! Нонече тут никого нету… к озеру свезем да и скинем… скажем, что сама она… от большой любви! Вон, слыхал, как барыне помереть грозилась? Ну и померла… чего? Так думаешь, я молчать стану? Скоренько расскажу, что это ты её вроде как к подруженьке катал. И что деньгу от этого прохвоста брал. А то я не ведаю! Глаза твои бесстыжие… когда б не… сказать бы надо было. Что я? Меня барынька сама просила… а я ж чего? Мое дело маленькое… да бери, говорю, по уму сделаем, никто и не поймет. Это радоваться надо, что в доме никого-то… кухарка? Глухая она. И старая. Не поймет. Грехи мои тяжкие… бери, говорю. И что, что живая? Почти уже кончилася… нет уж. Камня привязать надо. Дохтур, небось, если найдут, разберется, с чего она это… а оно не надо, совсем не надо… и хорошо, что она туточки, в саду… из дома было бы тяжко вытащить. А этая в сад поперлась. Блажная, как есть блажная…

Я разжала руки, позволяя шкатулке упасть на траву, только…

Перед глазами был не сад, но знакомая белесая равнина. И на ней, предо мной стояла девушка в легком полупрозрачном платье.

Что за…

Губы её шевельнулись.

— Отпусти… — попросила она, и по пухлым щечкам скользнули слезы. — Отпусти…

— Тебе решать, — этот голос был знаком.

— Не понимаю, — я оглянулась.

— Вот, значит, каков дар выпал… — богиня разглядывала меня с интересом. — Знать бы наперед, взяла бы под свою руку. Редкий, но нужный. Глядишь, и получится.

— А можно… попонятней.

— Душа это, — богиня снизошла до ответа. — Иные души уходят просто. Кто ко мне, кто… не ко мне. Мир сложнее, чем представляется вам, людям.

Это я уже поняла. И даже ощутила на собственной шкуре.

— Но есть те, кто уйти не могут, ибо держит их.

Что?

— Она вот дитя свое убила, нерожденное, — сказала богиня, и призрачная девушка заплакала сильней. — По дури и слабости. Но и её убили, а потому она и жертва, и убийца.

И просто влюбленная дурочка.

— Оттого и осталась там.

— Возле шкатулки?

— Они часто привязываются к местам и вещам, которые для них важны.

— И что мне делать?

— Отпустить. Или вернуться.

— И тогда она…

— Останется в мире людей.

Бесплотной тенью, обреченной до самой гибели мира бродить по саду? Вспоминая… свою смерть? Или то, что сотворила? Или что-то иное?

— И как отпустить?

— Жалостливая ты, — сказала богиня и в голосе её мне почудилась печаль.

— Она просто глупая девочка, которая…

— Нарушила законы ваши писаные и неписаные, а после, страшась наказания, и вовсе до душегубства дошла.

Как и я.

Я ведь… понимаю её. В том и беда, что понимаю. Как её зовут-то?

— Как тебя зовут?

— Тереза, — ответила она, сглотнув. — Я… я понимаю, что… виновата.

И голову повесила.

— Как? — повторила я вопрос.

— Протяни руку, — богиня чуть склонила голову. — И коснись. И скажи, что отпускаешь. Только учти, она заберет часть твоей силы.

Это будто голой рукой стылого железа коснуться. Пальцы опалило и свело судорогой, рука и вовсе до самого локтя онемела. А душа сделала шаг по серой равнине.

Улыбнулась.

И сказала:

— Спасибо…

Эхо её голоса звучало в ушах. А я… я смотрела на богиню и, кажется, соображала, к чему все идет.

— Меня не хватит на всех, — сказала я ей.

А она ничего не ответила.

Глава 29

— …а я говорил, что она еще слабая! — возмущенный голос Мира доносился откуда-то… не издалека. Ощущение, что он на ухо орет. И от этого ора данное ухо закладывает.

Я приоткрыла глаз.

Лежу.

На диванчике. Диванчик упругий. Обивка золотыми цветами расшита, и эти цветы я всею мордой лица ощущаю, особенно щекой. Могли бы и подушечку подложить.

— Хватит уже. Это была просто старая шкатулка. Совершенно безопасная…

— Для тебя! Олух ты…

Мир добавил пару слов покрепче.

— А ругаться нехорошо, — сказала я, отлипая от обивки и треклятого цветка, который, кажется, пророс золочеными нитями в щеку. — Он не виноват…

— Яна, лежи…

Меня подхватили.

А я сказала:

— Жестко лежать.

— Могу на кровать перенести…

— Заманчиво, но не сегодня, — слабость отступала, разве что пальцы на руке чуть подергивались. Я посмотрела и убедилась, так и есть, дергаются, мелко так, гаденько.

— Он олух, и ты не лучше, — буркнул Мир. — Ты понимаешь, что… от тебя многое зависит. Очень многое!

— Суженые?

— И суженые… и боги с ними, c сужеными, без них как-то спокойнее…

И ведь искренне сказал. Я даже понимаю, почему.

— Не переживай, — поспешила я утешить, ерзая. И не потому, что сиделось неудобно. Очень даже удобно. Тепло вот. Спокойно. — Я тебе тоже кого-нибудь найду…

— Не надо!

— Ты, к слову, Ульяне нравишься… как мне кажется…

— Я… — Мир дернул узел галстука. — Воздержусь. Пока. Пожалуй. Я не готов к радикальным переменам в своей жизни.

— А кто готов-то? — я широко зевнула. — Я вот тоже не готова, а оно как-то само. Меняется. Раз и все.

Мир поежился. Кажется, живо представив, что раз и все. И суженая со счастливой семейной жизнью в руки падает. Надо же. Теперь я знаю, чего он боится, большой и страшный рыжий рысь.

— Лют, эту девочку звали Тереза. Ту, которой принадлежала шкатулка…

— Тереза? — он чуть задумался. — Тереза, Тереза…

— И она умерла молодой. Скорее всего считается, что она утопилась от несчастной любви.

— Тереза Савольска! — воскликнул Лют.

Мир молча закатил глаза. И уселся в кресло, что стояло напротив нашего диванчика. Ноги вытянул. А и вправду… надо будет его пристроить. Глядишь, скептицизму поубавится, а то ходит тут такой весь из себя… глаза закатывает.

— Она погибла в восемьсот тридцать шестом, — Лют не выпустил моих рук. И не отодвинулся. И я не стала делать вид, что поддержка мне не нужна.

Нужна.

Очень.

А еще он теплый. И мне нравится его тепло.

— Она из родичей, но дальних. Там какая-то мутная история приключилась. Девушку отослали в поместье, чтобы разорвать её роман с неким молодым человеком, которого родные сочли неподходящей кандидатурой. Поместье было далеко от столицы… по тем временам. Родители понадеялись, что девочка успокоится, остынет к своему возлюбленному. И вернется ко двору, чтобы найти себе подходящего жениха. Такой даже имелся, если память не изменяет. Закончилось все плохо.

— Потому как девица дождалась, когда хозяин поместья и её родители отъедут по делам, и утопилась всем на зло, — буркнул Мир. — В итоге был скандал. Нас попытались обвинить в недогляде…

— Она не сама утонула, — сказала я. — Её убили. При ней была… женщина… нянька или горничная. Она знала, что девочка уже… согрешила.

Слушают.

Оба.

У Мира вон только ухо дергается, причем левое. Хотя морду лица держит невозмутимой.

— Она забеременела, а её… не подруга это.

— Наперсница скорее всего. Часто брали девушку из дворни, которая росла вместе с хозяйской дочерью, чтобы становилась кем-то… не подругой, скорее уж доверенным лицом. Помогала. Прислуживала. Присматривала. Все и сразу. Их даже учили и грамоте, и языкам, этикету. Одежду шили, пусть не богатую, но такую, чтобы не стыдно было показаться, — пояснил Лют.

Наперсница…

Звучит-то как.

— Она предложила… — дальнейший рассказ много времени не занял.

Но Лют задумался. И Мир с ним. Он качнул ногой и сказал:

— Это многое объясняет… наперсница была. Алевтина… фамилия, извините, из головы вылетела. Она-то хозяйки и хватилась. Та вроде как закрылась в комнатах и велела не беспокоить. К ужину не пошла, к завтраку тоже. Тогда-то и искать начали. И нашли на берегу шаль да книжицу стихов.

Вот…

Дрянь.

Хотя… нет, дрянь, но… кем она была, эта Алевтина? Живой игрушкой, которая ко всему за хозяйкой присматривать должна? И тогда-то… год, если память не подводит, тот, когда крепостное право еще существовало. И за грехи Терезы Алевтину ждало бы наказание.

И выпороть её могли бы.

И запороть…

Что с нею стало потом? Не знаю… и знать не хочу.

— С ними теперь понятно. А вот твой дар… опасен, — Мир поднялся. — Князю сказать надо бы. Вот же ж… дерьмо.

И это он не про неустроенную личную жизнь.

А главное, что согласна я.

Дерьмо.

У меня вон рука до сих пор будто замороженая, а это одна душа… всего-навсего одна.

Князь изволил пить кофею, но мне не дали. Мне поднесли высокую кружку с ароматным бульоном, тарелку махоньких булочек, кунжутом посыпанных, и полдюжины плошек.

— Тебе есть надо, — сказал князь, нюхая свой кофей. — А то не понять, в чем душа держится.

Сидели мы в очередной гостиной, на сей раз оформленной в янтарно-теплых тонах. Окна в пол. Стол из темного теплого дерева. Кресла.

Запах кофе, сигар и этого самого дерева. Еще лака. Бульона…

— Вот, стало быть, как… редкий дар… давненько о таком не слышал, — князь пил кофе неспешно. Я ела, предоставив Люту возможность рассказать обо всем.

Он и рассказал.

Мир слушал.

В общем, почти идиллия. Булочки вот упоительно вкусные. Надо будет заглянуть на кухню и сказать, что в жизни таких не ела.

Или не надо?

— Верно, и сама-то удивилась… — продолжил князь.

Я кивнула, вспомнив, что да, не то, чтобы сильно, но удивилась богиня.

— А разве, — я проглотила булочку. — Она сама не выбирала, чего дать?

— Иногда они выбирают, но редко… дары — дело такое… индивидуального пользования, если так можно выразиться.

Князь поставил чашечку на фарфоровое блюдце.

— Не всякий дар в любом человеке приживется… оно и для дара недобре, и человек скорее всего не выживет. Тут скорее иначе все. Божественная кровь несет в себе божественную же силу, и как сила сия проявится в том или ином человеке, угадать сложно. Ты вот обрела возможность души отпускать.

Молчу, что не просила.

— Я Позднякову скажу… если позволишь, — вежливо поинтересовался князь.

А я что?

Позволила.

Может, не сильно симпатичен он, как человек, но…

— Некромантом ты не стала и не станешь, но глядишь, чего и присоветует. Это все ж ему ближе, чем мне.

— Он и вправду некромант?

— Сильнейший за последние пару сотен лет.

Надо же. Как-то не такими я некромантов представляла.

— А картины при чем? Академия Искусств?

— Это у него для души. Он художником стать хотел. Как хотел… он и стал, только уж творчество больно специфическое. Скажем так, не для всех… в Академии его талант и заметили. Перенаправили, — князь замолчал, потом все же добавил. — И использовали. Да и сейчас…

— Но я сама, я ведь не… — я запнулась. Князь, конечно, сказал, что некромантом я не стала, но вдруг да это пока. — Не превращусь? В некроманта?

— Нет, — князь покачал головой. И кофей пригубил. — Ведьмина сила иной природы, и раз уж в тебе очнулась, то иной не примет.

— А души как же?

— Дар… — князь поднял чашку, разглядывая её так, словно в первый раз увидел. — Я могу наполнить эту чашку кофеем, минеральной водой или зело полезной для здоровья вытяжкой из чего-нибудь или кого-нибудь…

Это он шутит? Наверняка.

— Однако чашкой она не перестанет быть. В то же время используя силу, я могу изменить форму. Сделать уже, шире или еще как… однако не материал, из которого она изготовлена. Божество, пожалуй, способно изменить и материал.

— Деда, даже я не очень понимаю, — нарушил молчание Лют. — Как-то слишком уж метафорично.

И я кивнула. Вот поди-ка пойми, кто я в этой аналогии, то ли чашка, то ли кофий в ней.

— Мда… что-то я… перестарался. Дар — суть изначальное свойство души, — князь кофий допил и вернул чашку Маверику, который молча материализовался рядом, чтобы также беззвучно исчезнуть. Клянусь, я пыталась понять, как это он делает, но не сумела. — Его можно менять. То же развитие есть изменения, но на то надобны усилия и немалые. Можно направить, определив некие грани… и тогда вся сила дара уйдет в них. Но так мало кто делает, считается отчего-то, что этакая…

— Специализация, — подсказал Лют.

— Специализация, — повторил князь. — Что она ослабляет дар. Хотя чушь, конечно… ну да ладно. Так вот, заемная сила тоже дар меняет, но самую малость. Она расширяет вместилище его, как я бы расширил края этой вот чашки. Но все же дар остается изначальным. А вот божественное вмешательство… да, оно способно отчасти изменить свойства. Дара. Но не души. Душа создана Творцом изначальным, а потому все иные боги, сколь бы велики ни были, не властны над ней.

То есть, стать некромантом мне не грозит.

— С другой стороны любой дар изначально многогранен. Ведьма вот способна и исцелять, и проклинать, насылать мор и болезни и от них же защищать.

— А духи?

Вот в упор не понимаю, где в этой концепции место заблудшим душам.

— Духи — часть живого мира. И мира мертвого. А живой и мертвый…

— Часть третьего? — не удержалась я. — Который их объединяет?

— Именно.

— Как-то все… сложно. Классическая концепция проще. И понятней.

В университете о том, мертвом мире, не рассказывали.

— Сложности не всем нужны, — развел князь руками. — Большая часть людей хочет жить спокойно в понятном и привычном пространстве с четкими законами. И живут. И не сталкиваются с чем-то, что выбивается за пределы их восприятия. Это не плохо и не хорошо.

Понимаю.

Это реальность.

Ладно, теория теорией… но сейчас-то что делать?

— То есть, я могу… видеть души?

— Скорее находить их. Дар весьма редкий… сколь знаю, в настоящее время ты единственная… хотя… вновь же, существует мнение, что пользы от него немного. Большею частью души уходят за грань. И вызвать их оттуда способен лишь некромант.

Счастье-то какое.

Нет, я серьезно. Мне и по эту сторону бытия работы хватит. Стоит представить вереницу желающих побеседовать с дорогим дядюшкой, который вздумал почить, не оставив завещания или же оставив, но не то… или вовсе припрятав сбережения где-то там, где им не место.

Нет уж.

Я как-нибудь так.

— Остаются души случайные, да и те как правило ведут себя тихо, ничем-то особым не проявляя. А если вдруг все же начинают бузить, то снова, проще вызвать некроманта, который и выяснит причину. Или просто избавит. Некромантов не так, чтобы много, но всяко больше, нежели проводников.

— Тогда в чем смысл?

Признаться, получить божественный дар, проболеть пару дней, пытаясь с ним сжиться, а потом обнаружить, что дар-таки есть, но какой-то… не совсем полезный.

— Смысл в том, что ты можешь их уводить. Туда. Открывать путь. Разрывать нити, что связывают их. И даровать свободу.

— А некромант?

— Некроманту проще подчинить такую душу. Запереть её. Немногие способны сделать то же, что и ты.

Поздняков.

Он видел ту равнину. Он был на ней. И древо, что связывает все миры. Наверное, если кто и способен дать совет, то он.

— Это… неприятно, — я потерла ладонь. — Больно даже.

— Не уверен, что это правда, — чуть помедлив, ответил князь. — Но… я слышал, что многое зависит от самой души. От того, что её держит…

— Она хотела уйти, эта девочка…

— Но её желание было не столь велико, чтобы переступить через страх. А может, её держала обида. Или злость. Или еще что-то… что-то, что тебе пришлось забрать, чтобы отпустить.

Холод.

Холод воды, которая заливала лицо, такая темная, такая горькая…

— Её бросили в воду еще живой, — сказала я, прикрыв глаза. И понимая, что забрала — этот вот ужас, сковавший и без того неподвижное тело. — И предали…

Только ненависти она не испытывала.

Лишь недоумение.

Как вышло так, что… как вышло…

— Поздняков просто выкинет душу туда, в мир мертвых… и что там с душой будет, его не касается.

Я представила серую равнину, бродить по которой можно вечность.

— Ты же дашь этой душе свободу. И шанс самой уйти.

Туда и к той, что собирает души под своей рукой. А что она с ними делает? Нет, не хочу знать.

— Спасибо, — я поднялась. — Я… очень вам благодарна за все.

— Сядь, — князь умел говорить так, что ослушаться и мысли не возникла. — Благодарна она… тяжко с вами, женщинами… вазами только не швыряйся.

— Деда…

— И ты помолчи, олух. Неспокойно тут становится, — князь потер ладонью грудь. — Тянет и ноет… и ты вон явился, хотя годами носу не показывал. Время, стало быть.

Холодом потянуло по ногам.

И по спине.

— Что земли в порядок приводишь, за то тебе спасибо великое, — продолжил князь. — Наина, выходит… да тут все одно не исправишь то, что было. А вот то, что будет, так вполне.

И мне вдруг показалось, что он знает.

Все.

И про город, который где-то там, на болотах, хотя тут я не уверена. Но он есть, как и люди в нем, что погибли сотни лет тому, но уйти за грань не сумели. И про князя, про ведьму… про щит господень и гвозди эти. Или не гвозди.

Про…

Знает.

— Если с умом подойти, — продолжил князь.

Угу. Где бы еще взять этого ума… ну и удачи, и всего остального, включая меч-кладенец, скатерть-самобранку и верного кота… хотя нет, кот имеется. Зар, если что, не откажет.

Но остальное-то где?

— А потому нет нужды тащить все на себе. Просто скажи, чем помочь.

И я сказала:

— Если бы я знала…

Между прочим, правда чистейшая.

Глава 30

В госпиталь мы все же заглянули. Как-то… неспокойно мне стало после разговора. Оно же и вправду, я не одна.

Лют вот есть.

И Мирослав, который с задумчиво-загадочным видом в стороне держится, только взглядом спину мне полирует, небось, опасается, что найду какую-никакую девицу для счастливой семейной жизни пригодную.

Есть…

Много кто есть.

А толку?

В госпитале нас встретили розы.

Много роз.

Белые. И красные. В плетеных корзинах, выставленных на лестнице. И в холле. Розы одуряюще пахли и казались сплошным бело-красным ковром, среди которого в растерянности застыла Цисковская.

— Это что такое? — спросила она нас строгим, но каким-то не таким голосом.

— Розы, — Мир огляделся. — Два сорта. Лунная ночь и Алая королева. Вам не нравятся?

Цисковская закрыла глаза.

Сделала глубокий вдох.

— Убрать, — произнесла она сухо. — Это… это невероятно!

— Почему? — Лют удивился. — У нас большие теплицы…

— Здесь госпиталь!

— И что?

— А из-за ваших… ваших роз… тут не пройти! И запах этот! У меня голова болеть начинает! Я вообще уволюсь… никакого порядка! Сначала ходят тут… творят не понятно что, а потом вот розы! И он думает, что он пришлет мне розы и я возьму и все прощу?!

Довели женщину.

А такой спокойной казалась. Выдержанной.

— Хотите, я скажу, что вы розы не любите? — предложил Лют, с трудом сдерживая улыбку. — А предпочитаете, скажем, шоколад?

Цисковская моргнула.

Взгляд её скользнул по корзинам, явно представляя вместо цветов ящики с шоколадом.

— У вас… есть шоколадная фабрика? — уточнила она дрогнувшим голосом.

— Кажется три. Или четыре. Могу уточнить.

— Не надо!

Как-то это нервно прозвучало.

Но Цисковская взяла себя в руки и сказала:

— Розы — убрать. Сильный запах может провоцировать головные боли. По корзине на этаж оставьте. И если кто хочет — забирайте себе. А князю передайте, будьте столь любезны, что я не принимаю его извинений. И вообще… уволюсь!

Я почему-то не поверила.

Не в то, что извинения не принимает, а в то, что уволится.

— Вы к Игнатьевой? — уточнила она. — Вас пущу, а молодые люди… вот пусть цветами и займутся.

— Мы? — удивился Мир.

— Предлагаете мне самой эти корзины растаскивать? Мужчины… вам бы только жест красивый, чтоб все видели, а что уж потом женщине делать с проявлением ваших романтических чувств… давайте, берите. У нас тут конкурс? Вот как раз и украсите город… сцену… а то право слово… а вы, Яна, идите. Второй этаж, а там сами отыщете.

И рукой махнула.

— Что стоим? Взяли… Мирослав, аккуратней, цветы не помните… все же розы… давайте. Я в вас верю!

И я тихонько сбежала.

На второй этаж.

Нет, цветы цветами, но Цисковская ведь права. Тут по-за этих цветов ходить сложно. Вон, и на лестнице корзины в два ряда. А если пожар? Или какое другое ЧП?

Цветы…

На втором этаже корзин было поменьше. Явно ими уже занялись, поскольку большей частью переместили к подоконнику. И к дверям палат.

Нужную я увидела сразу, возле нее, опершись на стену, стояла Ульяна Цисковская и что-то старательно записывала в блокнотик. И меня она почувствовала. Обернулась и махнула рукой:

— Привет!

— Привет.

— Ты неплохо выглядишь для человека, который едва-едва не умер, — сказала Ульяна, сунув карандаш за ухо. — Но я рада.

— И я рада.

Она чихнула и нос потерла.

— Извини… розы эти. Не люблю розы. А их с утра тащат…

— Это просто твоя бабушка…

— Знаю, — отмахнулась Ульяна и прищурилась. — А ей действительно князь предложил руку и сердце?

— Сама не присутствовала, — я решила быть честной. — Но Свята сказала, что да.

— То-то она такая злющая вернулась!

— Она же хотела за него замуж, — удивилась я, понимая, что действительно не понимаю женщин. Вот… ну странно же. Стремилась. Интриговала. И все такое. А как предложили, то взяла и разозлилась.

— Хотела. Раньше. И планировала. Надеялась, что князь её оценит, поймет, что нужна, и все такое…

— Вот и оценил.

Ульяна вздохнула.

— Не сразу. И не так, как надо было.

Да уж, сложно с нами. Но в чем-то я Цисковскую понимаю. Живешь тут, изворачиваешься, из шкуры вон лезешь, стараясь стать незаменимым специалистом. А замуж зовут после того, как нервы сдали. Где логика-то?

— Разберутся, — сказала Ульяна.

— Она уволиться грозилась.

— Ага. Только цветы велела по всему госпиталю поставить и пару корзин домой… но ты про это никому, ладно?

Никому. И без меня, думаю, найдется, кому рассказать.

— Да и куда она уволится, когда тут пациент такой… неоднозначный. Ты же к ним? — Ульяна указала на дверь.

А я кивнула.

— Машка спит. Если хочешь…

— Нет, — я покачала головой. — Не надо будить. Я… я вообще просто зашла. Проверить. Узнать, как у нее дела…

— Плохо, — Ульяна разом помрачнела. — Идем, тут кабинет… рядом.

И розы в нем.

Не в корзине, но в пухлой фарфоровой вазе, очень антикварного вида.

— Садись куда-нибудь… бабушка мне выделила. Сказала, что раз уж я влезла, куда не просят, то должна довести дело до логического завершения. Это она меня наказать хочет.

— В смысле?

Кабинет небольшой, но чистый и светлый. Мебель добротная. Особенно стол внушает, массивный, на двух тумбах, да еще и с вензелями золотыми. Кресло же компьютерное, чуть потертое, с этой внушительностью дисгармонирует. Как и ноут, затерявшийся среди бумаг.

— Она считает, что если бы не мое вмешательство, она бы уговорила Машку рожать. И у той появился бы шанс. А теперь она доносит ребенка, но сама умрет. И я должна видеть, как… что…

Губы Ульяны дернулись.

— Это жестоко, — я осторожно опустилась в кресло. Вот ведь, а Цисковская мне нравиться начала. Где-то в глубине души. Очень в глубине.

— Да нет, это как раз нормально. Целитель несет ответственность за пациента. И за те решения, которые пациенту навязываются. Легко дать совет и уйти, но… надо знать, чем все может обернуться. Понимаешь?

Не совсем. Но я не целитель.

— И как… оно все?

— Опухоль развивается. Не знаю, то ли препараты тому виной, то ли она сама по себе настолько агрессивная, но она растет буквально по дням. И… нет у нас двух недель.

Вот и что я надеялась услышать?

— А ребенок?

— На терапию реагирует, но… легкие еще не раскрылись. И сколько времени понадобится, чтобы заработали, я не знаю. А она отказывается… наотрез… говорит, что знает, что умрет, что смирилась, но тогда хотя бы пусть ребенок живет.

Кулачки Ульяны сжались.

— Мы с бабушкой хотим кое-что попробовать, правда… пока не понятно, выйдет ли. И не будет ли во вред. Поэтому она и медлит… главное, в такой ситуации, хуже не сделать. Она сильная целительница, но я говорила, что сила — это не всегда хорошо. Особенно с опухолями… часто так, что выжигается не только больная ткань, а вообще все, что в локусе. Это вообще опасно… непредсказуемо. Раковые клетки — это ведь тоже клетки организма, и сила порой не различает. То есть можно выжечь опухоль, но вместе с органом. Или подпитать… вливаешь в пациента силу, чтобы поддержать организм, а поддерживаешь и питаешь по сути опухоль.

— Я не знала.

Решайся, Яна.

Ты же взяла с собой тот флакон. Ты же собиралась его отдать. Решайся уже…

— Бабушка опухоль видит, но смутно. Я — куда более четко. Я слабее, но поэтому дар мой, он как бы…

— Чувствительней.

— Именно. И вот… есть мысль, что я попробую отметить очаги опухоли, а бабушка уже потом их выжжет, по моим меткам. Такое пытались сделать, но…

— Не совсем удачно?

— Именно. Тут тоже сложно. Когда клетки сгорают, все равно получаются повреждения. Особенно, если кровеносные сосуды… а в матке кровеносных сосудов множество. Она сама по себе один сплошной кровеносный сосуд. Так что… это если вообще вариантов не останется. Но я думаю, что не останется. Матку по-любому придется удалять, но опухоль к тому времени наверняка даст метастазы. А уже с ними можно и пробовать так вот, с метками. Главное, чтобы не в мозгу. Тут еще проблема в самой энергии.

Ульяна посмотрела на свои руки.

— Какая?

— Говорю же, целительская, она… она как бы жизнь дает. И поддерживает. И уничтожить что-то… ну не вариант. Поэтому опухоли обычно просто вырезают. Хирургически. Тут… что-то такое, надо, совсем другое. Понимаешь?

Как ни странно, но да.

— Некромантия?

— Что? — Ульяна моргнула и медленно повторила. — Некромантия… некромантия! Конечно!

— Погоди…

— Это логично! Естественный антагонист нашей силы! Правда… нет, тут надо подумать… с одной стороны некротическое воздействие на организм влечет за собой гибель…

— Ульяна!

— Что? — она вытащила карандаш из-за уха и сунула в рот. — Надо узнать, не проводили ли опыты. Наверняка, что-то такое было… должно было быть. Знаю, что во время войны некроманты…

— Есть другой способ, — я вытащила флакон из кармана. — Это… живая вода.

— Та самая?

— Та самая. Именно живая. Но хватит на одного. И если вдруг… если ничего не выйдет, просто дай ей. Хорошо?

Она задумалась.

И снова понятно. Живая вода — это ведь сказка, вроде волшебного станка, но станок я своими глазами видела. И не только я. Однако выглядел флакон совершенно неволшебно.

Стеклянный.

С пробкой.

Ни сияния внутри, ни магического света. Силы я тоже не ощущаю. И думаю, что если пробку вытащить, то ничего не изменится. Вода — она вода и есть. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Даром, что живая.

— Ты… уверена?

— Уверена.

Ульяна не спешила брать. Смотрела так, выжидающе.

— Ты понимаешь, что… ты можешь это продать? Назвать любую сумму, и её заплатят… если это и вправду…

— Вправду. И да, я понимаю.

В мире хватает людей, у которых болеют близкие. Да и сами люди… деньги не всегда решают все.

— Поэтому попрошу тебя… не распространяться.

— Хорошо, — Ульяна все еще не решалась коснуться флакона. — Ты… мне настолько доверяешь?

И что ей ответить?

Что я сама бы дала эту воду, если бы… если бы знала, что доживу. И что верить мне бы хотелось. В людей. В целителей. В саму Ульяну, которая вполне искренне переживает за Марию Игнатьеву.

И в её бабушку.

— Я надеюсь… да и… — я провела пальцами по флакону, ощутив-таки слабый отклик. — Вода, она ведь такая… для кого живая, а для кого и наоборот.

— И хорошо, — Ульяна выдохнула с облегчением. — Это… отличное объяснение, если что. Хотя я буду молчать.

И убрала флакон в ящик стола.

А его закрыла.

И заперла. Ключ оказался медным с длинной цевкой.

— Не смотри, — Ульяна повесила его на шею. — Это особый замок, заговоренный. Его один мастер делал… давно. Так давно, что и имени не осталось, только замки. Говорят, что такой же запирает шкатулку с личными украшениями Её императорского Величества… насколько правда, не знаю.

— А ты во дворце бывала?

— Бывала, — чуть поморщилась Ульяна. — Пафосно, помпезно и людей много. А главное, что все притворяются. Это бесит… к счастью, я младшая и постоянное присутствие не нужно. Нет там ничего хорошего.

Она выбралась из-за стола.

— Слушай, — спохватилась я. — А что с генералом?

— А ничего. В соседней палате устроили. Бабушка ему выговорила, что это безответственно и все такое… и еще накатала жалобу в ковен, что обряд был проведен некорректно.

— А он был проведен некорректно?

— Еще как. Пусть разбираются теперь, специально это сделали или просто руки кривые. Как-то… их, конечно, связали, но криво как-то, вот и уходит жизненная энергия в никуда. Бабушка пока его своей силой подпитывает. И я вот, но связь надо будет разрывать. Генерал, конечно, против. Он умереть готов. Дурак.

— Почему?

— Потому что я целитель. И люди, которые вот так берут и хотят умереть, нарушают логику моего мировосприятия, — Ульяна убрала ключ под одежду. — Но проблема еще и в том, что его сила кормит не только его дочь… даже большей частью не её.

— А опухоль?

— Видишь, ты уже разбираться начинаешь. Не хочешь в целительницы?

— Нет, — ответила я, пожалуй, чересчур быстро. И Ульяна хихикнула.

— С обрядом бабушка разберется. И с генералом. И… если повезет, с остальным тоже. И некроманты у нее знакомые имеются…

— Как и у князя.

— Точно! — Ульяна даже подпрыгнула. — Они же с Поздняковым… не дружат, но знакомы и близко. И если князь позовет…

— Позовет, — призналась я. — Уже. Тут… кое-какие вопросы появились по его части.

— Отлично! Но бабушке знать об этом не стоит… да, определенно. Надо подать ей идею и намекнуть…

— Думаешь, она к князю пойдет?

— Не сразу. Сперва сама попытается кого-нибудь найти, она гордая, но если сказать, что сам Поздняков прибыть должен, то не устоит… а там, глядишь… — Ульяна мечтательно зажмурилась и сказала. — Как хорошо, что ты есть, Яна Ласточкина.

А я что?

Я согласилась.

Действительно хорошо. Но… сколько мне еще осталось? И откуда это вот чувство неизбежности? Словно я уже знаю, что должна сделать.

И как.

Только…

Я не хочу умирать! Не сейчас, когда все-то наладилось, когда…

— Идем посмотрим, что там с розами? — Ульяна подхватила под руку. — Кстати, я видела, что ты сюда не одна пришла. Нет, княжич мне мало интересен, а вот тот, второй, рыжий… познакомишь?

— Без проблем. Только… он сбежит.

— Ну это пускай, — отмахнулась Ульяна. — Я терпеливая.

И добавила с гордостью:

— Терпение — это у нас семейное.

А когда оно заканчивается, то в ход идут антикварные вазы.

Глава 31

К лесу мы все-таки добрались.

Или правильнее говорить «до леса»? Не знаю. Главное, что вот он, на расстоянии вытянутой руки. Луг лежит, дышит силой… а ведь еще день-другой и все.

И странно так, что времени почти не осталось.

И я почти смирилась, что его, этого времени, нет. И Поздняков вряд ли успеет. А если и приедет, то… что он мне скажет? Не отпускать души? Беречь себя? Глубже дышать, больше гулять и не расстраиваться по пустякам? Всегда подобные советы умиляли.

Ладно, это так, нервное.

— Пойдешь со мной? — не знаю, зачем спросила.

— Вряд ли пустит, — Лют все-таки выбрался из машины. — Но провожу, пока можно. Так оно мне будет спокойнее. Воздух здесь такой вот… не знаю, как описать. Особый.

Это да.

Тяжелый. Гроза скоро. Пусть небо ясное, но я чувствую её близость, и то, что накатывают там, за горизонтом, тучи, обрюзгшие, отяжелевшие. Волокут черные космы, ползут неспешно, неумолимо.

Поспешить бы.

Но мы идем медленно, и травы расступаются, выпуская тропинку-змею. А лес все ближе. И вот уже над головой звенят листочки осин. Надо же, рыжиною тронуты. Стало быть, осень близко.

Осень здесь красивая.

Должна быть.

Зачем-то говорю это вслух.

— Не знаю, — признается Лют. Он идет совсем рядом. — Я обычно поздно возвращался, в ноябре уже… сентябрь и октябрь еще можно копать, если дождей нет. И закон подлости никто не отменял, как сезон к завершению, так самое интересное и начинается… ну да и позже, когда рабочие уходят, надо все законсервировать. Защиту поставить, чтобы не залило, не оползло… ну и так. Вот и получилось, что приезжал, когда уже здесь вовсю дожди, слякоть и первый снег. Все серое и мутное. И тоска.

Лес гудит и вздыхает.

А тропа тянется. И в какой-то момент княжич останавливается.

— Извини. Мне дальше нельзя. Я тут обожду, ладно?

Идти всего ничего.

И я киваю, но тут же спохватываюсь.

— Я могу долго…

— Я и долго обожду. Я терпеливый. Ты только… осторожней, ладно?

— Ладно, — обещаю ему.

Здесь… тихо.

И безопасно.

Я знаю. И тропа снова поворачивает, чтобы вывести к дубу.

— Здравствуй, — я кланяюсь древу. Быть может, это и не тот дуб, что связывает воедино все миры, но его отражение или потомок, или… не важно. Главное, что он меня тоже приветствует, мягкой силой, которая ложится на плечи пуховым платком. Даже не так… я вдруг понимаю, что мама, она рядом, за спиной. И не только она, но и отец. Надо было бы спросить снимок… должен же был остаться. Или портрет. И мамино фото тоже поискать.

Для альбома.

Дети?

Пускай.

И любовь запретная, как шоколад, который нельзя до обеда и вообще, если много. Детям он вреден. Взрослым, впрочем, тоже. Но ощущение присутствия становится таким ярким, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не обернуться.

Нельзя.

Как в сказке. Обернусь и они исчезнут. А так… они здесь. Со мной. И рядом. Вместе? Пусть будут. И может, ошибаются богословы, может, бессмертная душа не только людям дана. И там, за чертой, отец и мама встретились.

Хорошо бы.

Я подхожу к источнику и опускаюсь на траву, склоняюсь над темным зеркалом воды, пытаясь разглядеть хоть что-то, но в черноте — лишь я.

Нынешняя.

И та…

Давняя?

Забытая?

Я касаюсь воды, зачерпываю, омывая лицо. И она течет сквозь пальцы на одежду, холодная и успокаивающая. Её и пить можно. Мне она не причинит вреда, да и живая ли, мертвая — прежде всего именно вода. И я пью.

— Да за семью долами, за семью холмами, за морем-окияном на острове Буяне…

Слова сами складываются.

Заговор?

Очередной глубоко ненаучный?

— Потечет вода по лицу, смоет вода слова тайные, слова заветные…

Здесь все иначе.

— …слетит семь замков навешанных, спадут семь оков поставленных…

И память вернется.

Моя.

…больница. Коридор. Пустота. И страх. Сердце колотится быстро-быстро, а еще я задыхаюсь. Воздух спертый, тяжелый и в горле застревает. Мне бы откашляться, но сил нет. Я сползаю по стене и закрываю глаза. Никого нет. Ночь глубокая. То есть там, где-то в крохотной каморке, скрывается дежурная медсестра. Она всегда ложится спать, накрывая топчан вязаной шалью. И меня пару раз там укладывала, ворча и ругаясь, что меня давно бы следовало сдать куда надо.

Но не сдает.

А укрывает тонким одеяльцем. И пряники приносит.

…а ведь они действительно должны были бы вызвать социального работника. Мама в тяжелом состоянии, смотреть за мной некому. И сдать меня — самый логичный разумный выход. Но почему-то не сдавали.

Не вызывали.

А позволяли оставаться в больничке.

В отдельной палате.

Разум цепляется и за эту странность. Больничка старая, переполненная, и в палатах давно уже не по две-три кровати, а по четыре и даже пять. Люди понимают. Люди не скандалят. Но в эти палаты я заглядываю редко, потому что боюсь.

В них пахнет болью и скорой смертью. Лекарствами. И спертый напоенный этими запахами воздух не пригоден для дыхания.

Память.

Маму ведь положили сперва в такую вот, общую палату. Кровать у стены. Тумбочка. И чье-то кряхтение, стоны, молитва, которую наговаривают шепотом.

А потом вдруг нашлась отдельная.

Махонькая — в нее влезли та же кровать и тумбочка — но зато с умывальником и своим холодильником. Был даже телевизор, но он не работал. Палата располагалась в самом дальнем конце коридора.

И была платной.

Это я сейчас осознаю и ясно. Откуда у мамы деньги?

Не знаю.

И вода с памятью возвращают туда, снова. Мама умирает. Я чувствую её боль. И тяну, тяну, вытягиваю в себя, пока не заканчивается воздух. И силы. И все-то. И я выбираюсь из этой палаты, как из ловушки, не способная смотреть и чувствовать. Понимаю, что надо позвать на помощь, но сил нет. Ночь на дворе. И кнопка вызова не работает. А до поста, до коморки, где спит медсестра, я просто-напросто не дойду. И потому сползаю по влажноватой стене.

А еще знаю, что умру.

И пускай.

Зачем мне…

— Дыши, — строго говорит кто-то. И пальцы его, твердые, сжимают ребра. — Дыши, дитя.

Меня поднимают с легкостью, будто бы я не вешу ничего. И мои ноги болтаются в воздухе. А я не сопротивляюсь. Я — кукла, только большая.

— Плохо.

У того, кто меня держит, белое лицо. А глаза… странные глаза, я таких никогда не видела. И эти глаза завораживают. Я и теряюсь в них, а прихожу в себя там, в палате.

Мама в постели.

Белая такая… ей больно. И я тянусь к этой боли, чтобы забрать её. Но мне не позволяют.

— Ты и без того отдала слишком много, — говорит мужчина, который держит меня за руку. А второй касается маминого лба. Её ресницы вздрагивают. И боль… боль гаснет. А на губы мамы ложится дубовый лист. Это тоже странно.

Очень.

Но правильно.

— Вот так. Утром она проснется, — говорит мужчина.

— И поправится?

— Нет, — он качает головой. — Она проснется, чтобы обнять тебя. И уйдет. Без боли.

Теперь я понимаю, что это уже много. Очень. Но тогда я вырываю руку из его руки.

— Ты можешь её вылечить!

— Нет.

— Можешь! Ты… ты волшебник! Я знаю! Ты можешь…

И я, не в силах найти слова, бросаюсь на него, и стучу, стучу кулачками по животу, пинаю даже.

— Злая, — а он только улыбается. — Злая — это хорошо. Слабая — плохо.

Силы меня оставляют. Но он подхватывает меня. И как-то мы оказываемся вне больницы. Здесь нет сада, как такового. Просто дорожки, клумбы и пара деревьев. Скамья. Я сижу, согнувшись, вдыхая в себя свежий воздух, пытаясь вытеснить им больничные запахи.

Выходит плохо.

— Кто ты? — я постепенно прихожу в себя, и это возвращает способность думать. Заодно вспоминать, что нельзя вот так, разговаривать с незнакомыми людьми.

Уходить с ними.

— Брюок. Меня зовут Брюок.

— Смешное имя. А меня — Яна.

— Человеческое имя, — отвечает Брюок. — Обыкновенное.

Мне становится обидно. Правда, обида вялая, потому что сил все-таки нет. И я не зову на помощь, даже появляется мысль, что это хорошо, если он меня убьет.

— А ты не человек?

— Нет.

— Ты заберешь меня с собой?

— А ты хочешь?

— Не знаю, — именно в тот момент мне безразлично. — Я устала.

— Знаю.

— Мама… умрет.

— Завтра.

— И меня отправят в детский дом. Я боюсь.

— Чего?

— Там… говорят, там новеньких не любят. И будут бить. Всех бьют. А я драться не умею.

— Плохо. Надо учиться.

— А мама говорила, что как раз драться плохо.

— Слабых бить, — уточняет Брюок. — Сразиться с сильным и одолеть — это доблесть.

Мда, теперь я понимаю, что о высоком искусстве педагогики у великого Владыки представления были весьма смутными.

— И если ты не умеешь драться, — продолжает он. — Как сможешь защитить себя? Свой дом? Своих близких?

Мне становится тоскливо. Я смотрю на свои руки, которые слабые и ногти я опять грызла. Все говорят, что нельзя, но я же не специально. Я просто сама забываю… забываюсь, когда вот… и получается, что получается.

— Я не хочу, — я убираю эти слабые руки с обгрызенными ногтями за спину. И повторяю. — Не хочу…

— А чего ты хочешь?

Я задумываюсь.

Чтобы мама выздоровела? Конечно, хочу, но… он ведь сказал, что не может. И доктор тоже. И другие, кто приходил… а ведь приходили целители.

Точно.

Чтобы все стало, как раньше?

— Хочу… хочу вырасти и стать… магом!

— Мага из тебя не получится, — говорит мне Брюок. — У тебя нет той силы.

— А какая есть?

— Ведьминская. Заемная, но хотя бы обжиться успела. Слабая.

Это обидно. И от обиды я закусываю губу, говоря себе, что не расплачусь.

— Но ведьмой можно попробовать, — Брюко кладет руку на голову и говорит задумчиво. — В ведьминской семье и эти крохи отберут… или не будут возиться.

От руки его исходит тепло, проникая внутрь. Оно хорошее, только щекотное немного, будто там, с другой стороны кожи, муравьи бегают.

— Я подумаю, девочка, что можно сделать. Что-то смогу. Но остальное все зависит от тебя. Если и вправду захочешь стать ведьмой, станешь. А пока отдыхай. И еще…

Его яркие и такие ненастоящие глаза оказываются вдруг напротив моего лица.

— Забудь, — приказывает Брюок. — Не сопротивляйся, я не хочу сделать больно, но… ведьмы любопытные… вопросы будут задавать… а там еще…

Его голос слабеет и доносится издалека. А тепла становится больше.

Много больше.

— …докопаются… и решат, что… смогут… против меня…

Я моргаю, сбрасывая остатки оцепенения.

И тру глаза, сухие, к счастью. Не хватало еще разрыдаться от жалости к себе. И наклоняясь, смотрюсь в зеркало воды. Черное. А я… я такая же, как пару минут назад.

Поднимаю голову. Солнце на месте. Значит, и вправду времени прошло не так и много.

— Все равно не понятно, — говорю себе же. — Хотя, конечно, в чем-то он и прав… ведьмы не стали бы возиться с настолько слабым даром.

И вытянуть остатки силы могли бы. Даже обставить так, что я добровольно её отдала бы и радовалась еще, что помогаю.

Ведьмы…

Они ведьмы и есть. Разные.

Обычные люди? Наверное, мне можно было бы устроить семью. А с ней — тихую спокойную жизнь, в которой не требовалось бы тянуть себя за волосы из болота.

А значит, и дар бы не развивался.

Найти кого-то, кто бы направленно стал заниматься мною? Даром? И у этого кого-то возникли бы вопросы, да и… как-то оно сложно. И выходит, что детский дом… одолеть того, кто сильнее? Подняться над собой? Развить те крохи, что достались мне в дар? Вписывается это в нечеловеческую логику причинения добра? Добро ведь всяким бывает.

Я смотрю на свою руку.

Позвонить деду?

И сказать… хотя номера своего он не оставил. Прабабке? По тому, последнему? Мысль не кажется удачной.

— Спасибо, — говорю дереву, и ветви его ласково шелестят над моей головой.

Наверное, надо было спросить еще.

Про прошлое.

Князя.

Ведьму.

Щит господень или что там? Монахов. Княжну… про дела давние, но ведь дуб должен был бы помнить, как помнил он и то, что произошло с Заром. Но я отняла руку от коры.

Позже.

Я приду с этими вопросами завтра. Или послезавтра.

Сегодня у меня не осталось сил, тех, которые душевные. Мне надо бы встать, надо бы… выйти. Добраться до Люта. А я сижу и смотрю, как сквозь плотный полог листвы пробивается солнце. Как ложится оно легкой позолотой на дубовые листья. Как окутывает светом ветви. И дуб, набираясь тепла, делится им.

Со мной вот.

Родником.

И самой землей. Хорошо. И спокойно. И так, будто я… дома? Да, пожалуй.

Не знаю, сколько времени прошло, но в какой-то момент я просто поняла, что пора. Вставать, уходить. Делать что-то. Что иначе я и вправду пущу корни в эту вот землю.

— Завтра… можно, я приду завтра? — спросила я у дуба. — И тогда мы поговорим о прошлом. Ты ведь наверняка знаешь больше, чем… чем все. Разве что кроме богини.

И то не факт.

Но молчу.

Легенды говорят, что боги обидчивы. Поэтому рисковать не станем.

А Лют ждал. Устроился в развилке сосны и дремал себе.

— Эй, — я дернула его за ногу. — Просыпайся!

Проснулся он сразу.

И с дерева не свалился — скатился, ловко, как твой кот. Что они там про родство говорили? Жаль, слушала я невнимательно.

— Извини, — Лют подавил зевок. — Я сидел, а потом в сон клонить стало… как-то вот…

Он потянулся до хруста в костях.

— Выспался я отлично… а ты? Узнала что полезного?

— Не про ту историю…

— Но в принципе?

— В принципе, да.

Тропа с прошлого раза стала шире. Интересно, это мы натоптали или она сама? Главное, что идем рука об руку. И я говорю. Рассказываю. Мелькает мыслишка, что я стала слишком уж откровенна. И что это тоже подозрительно.

Мелькает и уходит.

В конце концов, здесь нет никаких страшных тайн. Так, немного душевных терзаний. А когда история заканчивается — рассказывать-то по сути особо и нечего — мы оба молчим.

И молчание это длится и длится.

И не утомляет.

Как и вид луга, что раскинулся, отделяя город от заветной рощи.

И ощущение грядущей грозы прошло, словно там, в высях небесных, кто-то передумал да и отложил грозу на времена иные.

— Знаешь, — я прерываю это молчание первой. — Наверное, они все могли бы как-то… иначе. Мама, например, уехать… или и вовсе жить так, как ей приказывал отец. И мой отец… он мог бы и не жениться, а просто… так ведь случается? И потом, когда поженились… и даже после его смерти. И все мои родичи… только это как-то… не знаю, как строить очередной замок, пытаясь угадать, какой бы я была тогда?

— Другой, — ответил Лют.

Наверное.

Но… прошлого не изменить. А в настоящем есть я, Яна-Любомира Ласточкина. Участковая ведьма.

Глава 32

Машина моего дядюшки стояла у забора. Старая «Нива», запыленная до того, что изначальный цвет её сделался неразличим. Правда, номера, в отличие от машины, были чистыми.

Дядя стоял рядом, разглядывая ограду и дом за ней.

А плющ тихо шелестел и тянул к нему тончайшие веточки, но не дотягивался. Надо же… а вот Гришка дому не понравился. И дядя не должен был бы, он ведь иной силы, иной веры, а вот поди ж ты.

— Доброго вечера, — сказала я очень вежливо. — Рада встрече.

Правда, и сама вижу, что голосу немного не хватает искренности, но дядя кивает и говорит:

— Доброго. Рад, что ты выздоровела.

— И я.

Лют тоже что-то ответил, и тоже очень вежливое. Но кажется, дядя его не услышал. Как и я. Мы смотрим друг на друга. Вот два чужих по сути человека, которые должны бы ощущать узы родства, но я не ощущаю ничего, помимо неловкости.

— Зайдете в гости? — выдавливаю из себя.

— Буду рад, — дядюшка неловко кланяется и поворачивается к машине. — Только возьму кое-что…

— Лют говорил, что вы хотели поговорить…

Со спиной общаться как-то проще, что ли. Она хотя бы не смотрит на меня с ожиданием чего-то, чего я дать при всем желании не могу.

— Да, если ты не против… это касается моего отца, твоего деда… да и в целом рода. После… вашего визита я связался кое с кем. Вопросы задавал…

В его руках оказывается внушительного вида сумка.

Надеюсь, там не кандалы для ведьмы, а то ведь слышала, что некоторые особо радикализированные требуют закрыть ведьмовскую силу.

Хорошо хоть не сразу на костер.

А все-таки неправильно на него ограда реагирует. И дом тоже. Прямо даже подозрительно.

— Хорошее место, — дядя нарушил молчание. — Такое вот… спокойное.

— Мне тоже нравится.

Кухня.

Чайник.

Холодильник, в котором обнаруживается несколько контейнеров, наличию которых даже не удивляюсь. Достаю и их, и тарелки. Лют занимается чаем. А дядя осторожно присаживается в угол и достает из сумки пластиковые ведерка.

— Мед. Один мой знакомый пасеку держит. Вот и присылает. А я не то, чтобы не люблю, просто не в силах столько съесть.

Мед темный.

— Вкусный. Там пчелы какие-то особенные… вот.

— Спасибо. И за то, что за могилами присмотрел… я как-то вот… стыдно, — признаюсь и ему, и себе, потому что и вправду стыдно.

Это мне надо было озаботиться.

И тем, как порядок поддерживать, и памятником, и остальным тоже. А я вот… что у меня в голове-то было? Хотя, известно что. Пустота и любовь с перспективой вселенского счастья.

А мед у дядюшки и вправду особым оказывается. В нем нет приторной сладости, скорее уж ощущается мятная прохлада, легкость какая-то необычайная.

Красота.

И я ем. Жмурюсь. И снова чувствую себя иррационально-счастливой. Даже дядюшка, задумчиво размешивающий чай, не раздражает. Наоборот… есть в нем что-то такое.

Необъяснимое.

— Матушка моя… — дядя снова заговорил первым. — Не всегда… такая, как вы видели. Порой случаются прояснения. Тогда она… разная. Будто возвращается в прошлое. Она любила отца. И искренне желала угодить ему.

И потому отказалась и от дочери, и от внучки?

Но молчу.

— После вашего отъезда я решил с ней поговорить. Как раз случилось… такое вот прояснение. У отца и вправду был дневник, точнее книга, которую он взялся писать. Наставления потомкам. Правила благочестивой жизни. Он надеялся издать её. Впоследствии.

Новый «Домострой»? Хотя чего только не издают.

— Но он хотел не просто свод правил или там рекомендаций.

Вздох.

И признание.

— Матушка сама была из семьи глубоко верующих людей, воспитывалась в покорности мужу и в понимании, что, что бы он ни делал, все идет во благо семьи.

Я зачерпываю ложечкой мед. И поднимаю ложечку так, чтобы мед стекал тонкой янтарной нитью, узорами ложась на кусок батона. Нехорошо играть с едой, но наблюдая за медом, я могу не смотреть на дядю.

— Но грамоте её обучали. Вот она и помогала отцу. Записи делала. Сперва от руки, потом на машинке. Редактировала. Советовала… когда он готов был слушать советы.

— И где эта книга?

— Она её сожгла, — сказал дядя виновато, будто это не матушка его, а он сам. — Это случилось, когда… муж моей сестры погиб. Я не уверен, что причина именно в его смерти. О некоторых вещах матушка отказывается говорить наотрез. А её врач говорит, что не стоит давить. Что её разум и так подвергся сильным потрясением и любое может спровоцировать новый виток болезни. Поэтому… я слушал то, что она хотела рассказать.

Наверное, он хороший сын, если несмотря ни на что заботится о той безумной старухе. Мне сложно воспринимать её иначе.

Старуха.

И злобная.

Закостеневшая в своей злобе. И боящаяся воронов.

— В той книге было долгое предисловие, в котором отец рассказывал о роде, происхождении его и о священной миссии, что поручена ему.

— Кем?

— Предками, — серьезно ответил дядя.

Я прикусываю язык, с которого едва не слетел вопрос на тему того, как именно предки поручали-то столь ответственную миссию.

— Матушка помнит, что он не просто записывал имена. Нет. Он был весьма дотошен. Он выяснял, кем был тот или иной человек, чем он был известен. Он находил записи в церковных книгах. И в рукописях. Он как-то уезжал в Москву, и еще в Петерубрг… это было задолго до моего рождения. Но сколь понимаю, он искал в церковных архивах упоминания о своем роде.

Дядя замолчал и с усилием поправил себя:

— О нашем роде. Я все же часть его… к слову, я помню, что у отца был кабинет, в которых входить запрещалось строго-настрого. Я пару раз запрет нарушил. Я не отличался ни сыновней почтительностью, ни покладистостью… надеялся найти там водку.

— Почему водку? — удивился Лют.

— Понятия не имею. Думаю, хотелось упрекнуть отца, найти доказательства, что он сам далеко не идеален. А что может быть еще доказательством неидеальности в глазах подростка?

Да. Наверное. Если так.

— Но там были бумаги. Старые и очень старые. Записи какие-то. Машинка… матушка говорит, что после рождения детей занималась домом и хозяйством. Отец ведь и сам требовал, чтобы она исполняла женский долг. Вот и… он же как-то обмолвился, что книг будет две. Одна — посвященную деяниям рода, который он назвал великим. И другая — собственно рекомендации на тему, как величия достичь с просветлением вместе.

Сказано это было с откровенной насмешкой.

— Не верите? — Лют тоже мед ел. И щурился блаженно.

— В просветление по рекомендациям? — уточнил дядя. — Нет.

— Отчего же?

— Смысла нет в том, чтобы менять душу по чьим-то советам, ибо самые добрые могут быть истолкованы превратно или же вовсе во вред пойти. Желание перемениться должно идти от самого человека, — дядя ответил это совершенно серьезно. — Как и понимание, что именно он желает переменить. Но я не о том… рекомендации те, полагаю, были из числа тех, которые о правильном воспитании. Жены ли, детей ли… другое любопытно. Отец сказал, что книга родовая многим глаза откроет…

— На что? — вырвалось у меня.

— Не знаю. Матушка знала лишь, что он был премного доволен. Что твердил об открытии. О неслучайности. О том, что род его поставлен был блюсти великую реликвию. И что благословен для того. И что это благословение он пронес сквозь века. Оно-то и ставит его над прочими.

— Но случилось, что его дети… разочаровали, — дипломатично выразился Лют.

— Гнилую ветвь надо отсечь, — это дядя сказал тихо. — Он решил, что виновата матушка.

Ну да, не себя же, любимого, обвинять.

— Что именно она дурной кровью своей испортила все. И сказал, что будет требовать развода, что возьмет в дом другую женщину, но…

— Получить развод священнику практически невозможно, — Лют снова взял меня за руку.

— Именно. Полагаю, когда он обратился в епархию с подобным… заявлением, ему ответили и довольно жестко. А если вспомнить, что по его вине едва не началась война… пусть даже вина эта и не была доказана, но…

— Знающие знали?

— Именно. Думаю, что со стороны имперской канцелярии церкви было высказано многое.

Что слушать было неприятно, а потому и к просьбе деда отнеслись без должного понимания.

— Более того… мой знакомый… — дядюшка замялся, явно не зная, стоит ли называть имя. Впрочем, нам-то оно без надобности. — Сказал, что отец и монастырь рассматривал. Не для себя. Но ему было сказано, что, если в монастырь отправится мама, то он — следом. Что… он в шаге от того, чтобы расстаться с саном.

И лишиться избранности? Сколь я понимаю характер деда, это было худшим наказанием из возможных.

— Собиралась дисциплинарная комиссия…

— А и такая есть? — удивилась я.

— Само собой. Священники — тоже люди. И порой совершают поступки, которые бросают тень не только и не столько на них, сколько на саму церковь. Формально упрекнуть отца было не в чем. Приход он держал, службы справлял, поведением своим не нарушал законов писаных. Да и неписаных… полагаю, ему пригрозили… монастырем ли, отставкой, переводом… да, наша семья служила в этих местах сотни лет. Обычай. Традиция. Но любую традицию можно нарушить и перевести отца, скажем, на Север. Или еще куда-нибудь.

— Но не перевели.

— Именно. Меня, к слову, когда я начал думать обо всем… тоже удивило. Ведь это самое простое и логичное решение. Отослать того, кто по сути является причиной конфликта. Привести на его место кого-то с… не столь радикальными взглядами. Успокоить людей.

И нелюдей.

— Да и отец в новой обстановке присмирел бы. Я спросил у своего знакомого, отчего же не поступили так… и получил ответ, что таково высочайшее распоряжение.

— Чье?

— Патриарха. И что дело в земле. В связи. Что… если бы не я, то приход и дальше стоял бы без священника.

Что, как мне видится, тоже не совсем нормально.

Нет, я-то сама далека от дел церковных. Но приход ведь немаленький. И церковь имеется, за которой приглядывать надо, и люди.

— Мне еще намекнули, что жениться надо бы.

— Как ты вовсе без жены-то и в священники? — поинтересовался Лют. — Мне казалось, что холостым только в монахи. Да и после принятия сана жениться нельзя.

— Нельзя, — согласился дядя. — После рукоположения нельзя. Разве что с отречением от сана.

— Тогда…

Дядя наклонился и вытащил из сумки стопку листов.

— Вот, — сказал он. — Это то, что уцелело. Думаю, отец или переписывал, или опасался, что что-то случится с его рукописью… или отдавал, может, кому-нибудь на перепечатывание. Но это я нашел на чердаке.

Листы пожелтели, и уголки загнулись. На одном вот пятно осталось, темное, словно кровью капнули. Буквы… имена.

Строки.

Моя родословная, выходит?

Даты вот. Имен много и рядом с некоторыми заметки карандашом.

Умер.

Похоронен.

Убит… пропал без вести.

Деду бы в историки, работа, судя по толщине стопки, внушительная проведена. Я переворачиваю лист, взгляд перескакивает с имени на имя.

Возвел каменную часовню.

Заслуги предков, к которым… ничего не ощущаю? Пожалуй.

…нанял малевальщика и расписал стены…

…справил оклад для Семистрельной Богоматери, золоченый с яхонтами…

Дорогой, наверное.

Имена мужские, все до одного. И палец замирает на очередном… Имена-то большей частью одинаковые. Одинаковые имена. Одинаковые отчества. Одинаковые фамилии. Сюрреализм полнейший. Даты вот разные. Хотя… встречаются и иные. Вот, скажем, некий Александр, сын Димитрия, прожил четырнадцать лет. А его брат, Феодор, и того меньше. И… я цепляюсь за это.

Листаю.

Снова и снова… старшие сыновья жили долго, лет до сорока и даже пятидесяти, что, как понимаю, по старым временам внушительный срок. Иные и семидесятилетний рубеж преступали. А вот прочие… будто заклятые.

— Ты… это тоже заметил? — я смотрю на дядю. И по глазам вижу — заметил.

— Дед умер в год, когда я родился, — сказала он. — А дед отца — в год, когда родился он. И так везде… будто одна жизнь переходит в другую. Тогда я не думал о таком… да и никто не думал. Никто и не говорил.

Понятно, кто будет признаваться в существовании проклятья.

Проклятый священник? Это же нонсенс.

А…

Я прищурилась.

Нет, не проклятье. Дядю окутывает мягкий свет, приглушенный и ласковый. Он прячется внутри и, кажется, я понимаю плющ. Я тоже бы не отказалась прикоснуться к этому свету.

— Погодите-ка, — Лют отбирает листы и раскладывает по столу, оттесняя к краям и мед, и недопитый чай. — Получается… даты дальше вряд ли точны, но закономерность явная. Выходит…

Выходит, что в роду оставался лишь один ребенок?

Тот, который принимал сан?

— Мой друг… намекнул, что мне будет дано особое разрешение. И более того… скажем так… мне готовы помочь с невестой, раз уж я… — дядюшка провел пальцами по щеке. — Сам не сподобился.

— Тогда выходит, что… твой брат…

— Не уверен, что он жив, — дядя ответил спокойно. — Я, когда вернулся… я обратился с просьбой к людям, которые мне обязаны. Они нашли тебя, но не его. Однако ищут. И…

И я смотрю на имена.

Неправильно.

Все это в корне неправильно. Настолько, что меня наизнанку выворачивает от осознания этой вот, глобальной неправильности.

Как…

Как и то, что происходило здесь. Сколько же их, обреченных… утонул в пруду. Унесла горячка. Лихоманка… да, тогда, во времена иные, болезней было множество. А целителей, как всегда, не хватало. Убит при налете… споткнулся… медведь задрал. И снова лихоманка.

Десятки имен, если не сотни.

Но ни одного женского.

Девочек не рождалось? Или их просто не записывали? В церковные книги должны были, а сюда? В эту вот? И я задала вопрос. А дядя сказал:

— Ты права. Твоя матушка — первая девочка за все время вот… — он накрыл рукой стопку. — Именно поэтому отец и счел, что…

Кровь испортили?

Глава 33

Когда за окном сгустились тени, дядя ушел.

Я предлагала остаться, благо, места в доме хватает. Да и дядя не вызывает у дома отторжения. Наоборот даже, дому он нравится. И это, наверное, тоже о чем-то да говорит.

Дом в людях понимает всяко лучше моего.

— В другой раз, — ответил тот с виноватою улыбкой. — А пока вон гостиницу сниму…

— Боюсь, свободных в городе нет, — вмешался Лют. — Но мой дед будет рад принять у себя в доме кавалера ордена… и более того, весьма осерчает, если я оставлю вас где-то еще.

— Не уверен…

— Я уверен, — Лют улыбался широко и мне показалось, что он что-то задумал. Вот выражение лица такое, уж больно характерное. — Более того, мне кажется, вы можете помочь ему в одном очень важном деле…

— Чем же?

— Присутствием… и необходимостью вызвать целителя.

— Смысла особо нет…

— Надо, — сказал Лют. И добавил. — Очень. А у нас там, как назло, все отвратительно здоровы.

Я только головой покачала.

Экое… коварство. Цисковскую даже жаль. Немного. С другой стороны, она же сама хотела за князя замуж. А теперь сопротивляется.

Ну и что, что передумала?

— Окно, — шепнул Лют на ухо. — Не закрывай.

— Может, лучше дверь оставить?

— Через дверь не интересно…

И что ему ответишь? Только и остается, что головой покачать. Как ребенок, право слово. Хотя… ребенок и есть. Как там Лилиана сказала? Никак не повзрослеет?

И пускай.

Окно я оставлю открытым, благо, ночи теплые, а сама бумагами займусь. Все же надо не по столу раскладывать, а почитать. Я видела, что есть листы, полностью заполненные текстом. И отнюдь не машинописным. Интересно, дядюшка читал?

Наверняка.

Я аккуратно собрала. Надо будет оцифровать, что ли? Работа ведь проведена серьезная. И то, что дед мой был еще той заразой, ничего не значит. Нанять кого-нибудь? Странно думать о таком, но я и вправду могу кого-нибудь нанять, чтобы текст вот перенабрали.

И отсканировали тоже, потому что при перенаборе иногда теряется чего-то важного.

Я вытащила из холодильника коробку с мясными шариками в соусе, пусть и холодное, но тоже вкусно… интересно, что Цисковская скажет. Нет, что она князю скажет, я предполагаю, но вот… она хороший целитель.

Действительно, хороший.

И может, отыщет способ помочь?

А я хотела бы… я сунула шарик в рот. Соус одновременно и мятный, и чесночный, и острый, и пряный. И такой, что лишь остается жмуриться от удовольствия.

И главное, что понимание приходит. Я и вправду хотела бы, чтобы дяде помогли. Может, полное излечение и невозможно, но… что-то же сделать могут? Он неплохой. Все получилось так, как получилось. И что уж тут виноватых искать.

А люди нынешние… я сама выберу, как к ним относиться.

И это само по себе много.

Я села за стол и подвинула к себе стопку листов. С какой стороны начинать-то? С древности седой или с дней нынешних? А вот это имя моего деда… ага. Сказано, что женился, а вот имени бабки нет. Недостойной сочли? Ладно, надо будет сказать, потом, когда наберут, чтобы тоже вписали. Чай, у нас равноправие, а не это вот все… а вот и дети. Матушка моя… не вычеркнули. И я?

Он вписал меня в родовое древо?

Опять же, имени отца нет, будто и не было его никогда-то. А мое собственное… Иоанна.

Не Яна, но… но ведь других дочерей у матери не было. И да, поисковик подтвердил, что если по святцам, то я Иоанна. Прислушалась к себе. Никаких изменений.

Только странно…

Он ведь мать не простил, мой дед. И… или простил? Только сил не хватило, чтобы примириться. Или знал, что не простят уже его? За ту смерть?

Я помотала головой.

Этак легко можно додуматься и до того, что он был святым человеком, которого прочие не поняли. Ладно, будем оперировать фактами. Пусть матушку мою из дома выставили, но из родового древа её имя вымарывать не стали.

И даже меня вписали.

Нелюдя.

Я поскребла лист.

Поднесла к глазам, понюхала даже, уж сама не знаю, зачем. Принесла настольную лампу, в свете которой ничего не изменилось. Та же желтизна, неравномерная, пятнами, будто на лист чаю плеснули. Обтрепанные края. Буквы… печатные. И печатали не на принтере. Характерные такие и форма, и расстояние. И буквы будто чуть-чуть прыгают в словах, так, что сразу эта неровность и не заметна.

На подделку не похоже.

Да и зачем?

Кому?

Дяде? А смысл? Чтобы я прочла и… что? Прониклась к почившему деду большой благодарностью и следом — любовью? Сомнительно. Он и сам, чувствуется, этой любовью не проникся.

Нет, это… он писал. Дед. Тогда еще.

Лист я отложила. Может, когда утром встретимся, то спрошу. Или нет. Время есть на подумать, я и подумаю.

Именно.

Решение окончательно успокоило.

Дальше проще.

Дядю найти. Дата рождения… и второго тоже. Надеюсь, что он все-таки жив. Если рождались одни сыновья, а потом вдруг взяла и я появилась, это что-то да значит? Например, что действие проклятья ослабевало?

Или…

Листы.

Как их много. И имен на них не меньше. И за каждым стоит жизнь, от которой только и осталось, что имя, даты да пару фраз. К примеру, о покупке нового кадила. Или о том, что получена была в дар риза, золотом расшитая.

Покров для иконы.

Оклады числом два, серебряные да позолоченные, с каменьями.

Посуда какая-то… куда подевалась? Или разграбили в войну, в первую ли, во вторую? Дядя должен был знать, но… меня-то оно не касается, если так.

Что касается?

Листаю.

Читаю.

«…утрачены… сокрыты во избежание…»

Эта приписка сделана поверх строк, причем так, что разобрать напечатанное выходит не сразу. И почерк дедов — я уже начала его узнавать — но раздраженный.

А утрачена «рака драгоценная из сандалового дерева, украшенная цветной эмалью».

Что такое рака?

Ага, поисковик любезно подсказывает, что это — хранилище мощей. Так. Каких мощей? То есть, понимаю, что любых, но… или мы с Лютом жестко ошиблись…

Спокойно.

Если допустить, что рака — это просто такой ковчежец, шкатулка узкого назначения, то могло ли быть так, что в нее положили не мощи, а что-нибудь иное, столь же ценное?

Тут у дяди спросить надо.

Завтра…

Я пролистала стопку. А если не по напечатанному искать, а по этим вот припискам. Но приписок мало. Даже очень мало. Некоторые стерты, вон, следы от карандаша остались, а надписи нет. А другие залиты чем-то. И те листы, дедом написанные, тоже пострадали. Они лежали там, где сыро, вот и бумага расползлась местами на дыры, и чернила расплылись.

Я прикусила губу.

Обидно? До слез! Там должно быть что-то важное…

Или… конечно! Дура ты, Яна Ласточкина! Невообразимейшая! Есть же заклятье, ты сама им пользовалась… вспоминай!

Я бросилась к книге, которую тоже притащила на кухню.

— Извини, — сказала я ей и страницы погладила. — Мне очень нужно. Я помню с большего… заклятье восстановления? Чтобы записи вернуть. Но уверена, у тебя найдется что-то получше…

Книга не спешила отвечать, но и закрываться не стала. Распахнула белые страницы, на которых медленно, явно дразнясь, проступили буквы.

Одна.

Другая… слова.

Это заклятье было незнакомым, да и не совсем, чтобы заклятье. Ладно, что мне понадобится? Бумага для переноса? В доме была. Точно была, в кабинете, пара пачек, причем нераспакованных. Нашла я их быстро и, подхватив верхнюю — надеюсь, пяти сотен листов хватит — притащила на кухню.

Осмотрелась.

Передумала и переместила все, включая бумагу, книгу и дедовы записи, в лабораторию. А то ведь мало ли… может, и не получится. А кухни жалко.

К кухне я привыкла.

Да и устанешь бегать-то. Итак, волос родича… ага, я и есть родич, надеюсь, и вправду кровный, а то ведь всякое бывает. Может, дело не в слабеющем родовом проклятье, а в бабушкином моральном облике, тогда вряд ли что-то выйдет.

Меня охватил азарт.

Волос.

Капля крови.

Пыль с порога… порой в ведьминских заклятиях встречаются ну очень странные ингредиенты. А вот корень подорожника вполне себе. Сухой лист туда же. Растереть. Добавить пару капель настоя горечавки на спирту. И спирта же… получается что-то странное.

Измельчить.

Смешать.

Налить в лампу для масел… так, лампа тоже имелась, довольно старая, увесистая и, судя по слою пыли, пользовались ею редко. Надо будет все-таки навести в лаборатории порядок, а то стыдно уже. И с наследием Наины разобраться. И с домом тоже.

— Честно! — пообещала я дому. — Все закончится, и тогда…

А то если мне тут жить всего ничего, то странно время на уборку тратить.

Лампу я отмыла. И свечку, обычную, из закрытой упаковки, поставила. Теперь в ложе лампы налить зелье. Свечу зажечь. Сосредоточиться и прочитать заклятье.

— …слово тайное, слово явное… сказанное и сокрытое… яви, что было…

Над свечой поднималось переливчатое облако. Красивое с виду. И дым окутывал листы, проникая внутрь их. А потом поднимался и… так. Что значит приписка? Распределить и разделить?

Ага.

Вижу.

Основной текст, печатный, пусть будет на одних листах. А вот все пометки — на чистых… и на тех, с текстом тоже, чтоб не запутаться, какая откуда. А пометок много, будто… конечно, там же сказано, что любой отпечаток. А листы лежат один на другом… так, это вовсе на письмо похоже.

Или вырванный лист?

Главное, в сторону его. Прочитаю. Свеча гаснет сама собой, а я остаюсь, взмокшая, дрожащая от слабости — могли бы еще одно предупреждение оставить, что сил заклятье тянет изрядно — и донельзя довольная собой. Я там хотела подвиг совершить?

Пожалуйста.

Можно сказать, цель выполнена.

Я фыркнула и смахнула пот. Так. Надо… надо листы для начала пронумеровать. Хотя нет, там дед ставил цифры вручную и они тоже перенеслись.

Пометки…

Я потрогала ближайший лист. Нет, буквы не спешили исчезать, как и не стирались от прикосновения. Отлично… заклятье снятия копии работало.

Или это было не оно?

Руки сами собой потянулись к листу.

А почерк у деда был красивый. Не в том смысле, что с завитушками там или вроде того, скорее уж аккуратный, как у школьного учителя. И читать легко.

Технически.

А вот смысл доходит не сразу. Я читаю строку, и написанное как-то проходит мимо, что ли. Будто… будто разум мой отказывается воспринимать.

«…не могу осуждать поступок моего предка. Времена смуты требовали великого мужества. И он явил его, укрыв реликвию в одному ему известном месте…»

То есть, теория подтверждается, и реликвия была.

Какая-то.

И мой предок… очередной мой, чтоб его, предок — поневоле начинаешь думать, что в чем-то сиротой быть выгоднее — укрыл эту самую реликвию во времена смутные.

Какие?

Я честно попыталась вспомнить, что именно могло считаться смутными временами помимо самого периода Смутного времени. Мог бы и намекнуть… хотя… кажется, дядя говорил, что когда случился раскол в церкви, храм сгорел.

Что я о расколе знаю?

Мало.

Как-то не сошлись в том, сколькими пальцами креститься. И еще патриарх был. Никон. Только, подозреваю, дело не в пальцах, а в политике, как обычно, но нам рассказывали, что староверы упрямо отказывались признавать реформу. Настолько, что порой запирались в храмах и храмы поджигали. Или не они, а те, другие, поджигали храмы вместе с людьми, внутри укрывшимися?

Надо будет спросить.

Мог мой предок…

И сами эти храмы подвергались разграблению…

Тогда мог.

Если не поддерживал реформу. Если в храме было что-то весьма ценное, что собирались вывезти. Если… снова замок?

И лист.

«…к сожалению, почти все документы утеряны. Ясно, что дом священника был разрушен вместе с церковью, но и в архивах епархии не осталось ничего. Подозреваю, что нужная мне информация…»

Это не письмо. Скорее на дневник похоже.

Личный.

Мог дед его вести? Почему бы и нет. Любому человеку хочется излить душу. А он? Кому он мог? Жене, которую вряд ли считал равной себе? Детям?

Прихожанам.

Он поставил себя над всеми, позабыв, что на любой вершине одиноко.

«…имеется в закрытой части, куда мне не дозволено будет…»

Некоторые слова слегка размыты, нажим слабел и на листе отпечатывалось немного. Но читаемо.

«…в списках сокрытого упоминается рака из сандалового дерева, украшенная эмалями…»

Жаль, что картинки нет, даже наброска.

«…спрятана… при обрушении кровли после пожара, учиненного францз…»

Ага, тут снова размыто. Но полагаю, что речь идет о Наполеоне.

«…в числе прочего… иконы, средь которых одна старинная, переданная позже… утварь золотая и серебряная…»

Клад все-таки нашли?

«…крест золотой, с лалами и яхонтами… рака… без содержимого… которое было… ято…»

Пятен много и текст приходится угадывать.

«…церковь… восстановили силами…»

Совсем уж неразборчиво, то ли нажим настолько ослабел, что отпечатков почти не осталось, то ли просто под лист попал другой лист. Но суть ясна.

«…не приближает к пониманию…»

Вот-вот. Всецело соглашусь. К пониманию нисколько не приближает.

«…записи… упоминания, что… нужной крови ощутит… позовет…»

Кто должен быть нужной крови?

И кто кого позовет? А главное, куда и зачем? А если… если допустить, что реликвия завязана на кровь? И именно на кровь рода. Допустим… допустим, мы пошли от того самого монаха, который не пожелал участвовать в авантюре, но сбежал с княжной, чтобы строить царствие небесное где-нибудь вдали от воюющих князей.

Нет, некрасиво, конечно.

Но ладно… а если прихватил не только княжну? То есть… ладно, когда артефакт один и неделим, это ясно, что он где-то там да будет. А если делим? Те же гвозди, которые куда-то там перековались. Их ведь было несколько. И щепок от креста Господня. Святотатство, но их тоже можно расколоть, разобрать.

Знаю, с мощами так частенько и поступали.

Как по мне, отвратительно, но… но это не по делу. И чем дальше думаю, тем логичней мне кажется история. Я погладила письмо.

А ведь…

Те, кто собирался сковать ведьму, они ведь не просто так. Они сперва явились. Изучали. Помогли князю забрать ребенка… будто разведывали? Собирали информацию? Пытались понять, сколь ведьма сильна? Должны бы, если не совсем идиоты.

А они не походили…

Тогда дальше? Они нашли способ ведьму успокоить. И у них бы вышло, если бы князь с нею жизнь не связал. Но ведьма, и под землей похороненная, опасна. Это они тоже должны были бы понимать. Как и знать, что озеро появилось её силой, да и прочее тоже…

Откуда?

Сомневаюсь, что для местных это было тайной великой. Нет, наверняка, знали. И размолвку князя обсуждали. И прочее все… то есть, как воины они могли бы предположить, что ведьма ответит. Да, скованная, лишенная сил, но… связанная с местом?

Это мне очевидно.

А им?

А если очевидно…

Я поерзала.

Так, спокойно, этак до теории мирового заговора додуматься недолго. Нет, но они же не зря выжидали. Будь просто самоуверенными идиотами, полезли бы ведьму одолевать прямо с корабля. Чего ждать-то, когда зло не дремлет. А они пришли.

Дали злу к себе привыкнуть.

Зачем?

Князя обработать в правильном ключе и понимании? Подготовиться… допустим. Но все одно… ведьму не убили. Кстати, тоже странно. Или собирались вернуться позже? Скажем, знали, что на откровенное убийство князь не пойдет и ссориться не хотели? Планировали, что ведьма ляжет в могилу, а там и помрет тихонько сама собой? Или же наведаться в эту могилу собирались и ускорить естественный процесс?

Вероятно.

Или просто не знали, как отзовется смерть ведьмы на озере и месте? На людях? И не случится ли того, что в итоге случилось-таки? Тоже возможно. Сперва ослабить, а потом, через год-другой и добить. Логично? На первый взгляд да.

Но все пошло не по плану… почему?

Почему они не предвидели, что она ответит? Даже… князь вот. Он ведь не сказал, что приносил клятвы. Не счел важным? Не понял, что эти клятвы — не пустые слова? Или постеснялся? Как же, христианнейший князь и женщину взял совсем не по христианскому обычаю. Скорее всего, все и сразу…

Он не подумал.

Там не приняли во внимание. А вышло все боком…

— И раком, — сказала я вслух, постучав пальцем по листочку. — Только ведьма же — это ведьма…

И византийские в свое время тоже отметились в мировой истории… щит. Ведьма… ведьма и щит… а если… если неспроста их было трое? Монахов? Если сопоставить… скажем, тот, кто увел княжну, он и артефакт унес. И в то же время артефакт остался с ведьмой. Точнее не совсем так, но понятно, что он где-то там, в корнях дуба, в ином, искаженном, пространстве.

То, что артефакт был делимым, я поняла.

Но… зачем оставлять часть его?

Не затем ли, что у оставленной тоже была своя задача? Что, тот, кому выпало беречь раку с чем бы то ни было, должен был… что? Остаться и защитить город?

Щит Господень.

Щит, а не меч.

Не копье.

И не треклятая уздечка, которая из головы не выходит.

— Сходится? — спросила я у себя и листочка. И сама же ответила. — Сходится. Он должен был остаться. И принять ведьмин ответный удар. Укрыть город.

И тогда, возможно, у них бы получилось.

Князь… даже если бы ведьма прибрала князя, что возможно и даже вероятно, она не добралась бы до города. Озеро, волны… щит выдержал бы? Или нет?

И не потому ли сбежал тот, третий, что сомневался?

И…

Не узнать. Теперь — точно.

— А ты что скажешь? — спросила я, глядя в потолок. Спрашивала не у дома, а у той, которая меня, я знаю, слышит. И уже давала подсказки. И теперь, когда я почти догадалась, не даст ли она ответа. — Покажешь мне, как все было?

Тишина.

Глава 34

Спать я легла, по старой студенческой привычке сунув под голову кипу листов. Хотелось верить, что знание чудесным образом через подушку сама в голову перетечет.

Хранители…

Сбежал ведь. Чем больше я о том думала, тем сильнее преисполнялась уверенности, что так все и было. Сбежал. Той ли ночью, когда города не стало, раньше ли… хотя, может, между покушением на ведьму и катастрофой прошло не так много времени?

Главное, что…

Предал.

Чего ради? Из страха? Из идейных соображений? Несогласия? Не понимаю…

Я закрыла глаза.

Сон не шел. Мысли колобродили, мешая. Ну и где та самая серая равнина, которая так нужна? Я изо всех сил представляла её, а оно не получалось.

Вместо этого тело погрузилось в престранное состояние оцепенения.

Будто это я лежу, там, в могиле.

И давят на грудь непрожитые годы, отобранные жизни. Ошибки, ошибки… так много ошибок.

И я дышу, чувствуя, как уходят силы, по капле, по две… им давно бы иссякнуть, но нет, держусь на одном упрямстве и еще на том, что где-то там, близко и недосягаемо далеко бьется сердце.

Эхо.

Два эха сливаются в одно.

И сердца тоже стучат ровно. Мерно. Тяжело. Они и остановятся в один миг. Совсем как в сказке. Кто сказал, что сказки обязаны быть добрыми?

Дальше.

Я… хочу видеть.

Слышать.

Гудение земли, пронизанной корнями дуба. И то, как ручьями да реками бежит по могучему его стволу древесный сок, устремляясь к листьям. Шелест их, громкий, как голос.

Шепот?

Нет, дуб не шепчет. Он говорит громко, во весь голос. В голоса…

— …клянусь именем своим, бессмертной своей душой, что не убивал твоего сына, — этот голос мне незнаком, но я знаю, кому он принадлежит. — Я желал встретиться с ним. Говорить… о чем? О том, чтобы он, раз уж увел мою дочь из родительского дома, поступил с ней достойно. Я знаю, что они сочетались браком по вашему обычаю, но с точки зрения нашей веры они живут…

Эхо тает и я не успеваю дослушать.

Злит.

Несказанно.

И я снова тянусь туда, к листьям. У меня так много вопросов, и если разум мой…

…серая пустыня.

Бескрайняя.

Знакомая.

Только теперь нет ориентира в виде дуба, и это пугает несказанно, потому что в пустыне этой легко затеряться. Я оглядываюсь. Я пытаюсь справиться с ужасом, сжимаю кулаки и иду.

Раз.

Два.

Ноги вязнут то ли в пепле, то ли в сером песке.

Но я иду.

Я… знаю, куда. Я слышу шелест… он далекий, но я дойду, чего бы мне это ни стоило. Обидно будет умереть вот так… а я умру, если не выберусь. Меня же предупреждали, что это опасно, но не послушала.

Хотела попасть сюда?

Попала. Поздравляю.

Иду.

И в какой-то момент оказываюсь у дуба. Он появляется сразу и из ниоткуда, и я облегченно вздыхаю, касаясь обеими руками горячей коры. Надо же, я заледенела.

— Живым здесь не место, — с упреком говорит та, что является хозяйкой на здешних просторах.

— Я не специально. Я… искала ответы.

— Нашла?

— Нет… отчасти… кое-что. Вопросов только больше. Если… если мой дед не убивал моего отца, то кто тогда? Ты знаешь? Ты же видишь души… ты же…

Она чуть качает головой и говорит.

— Тебе пора. Не приходи сюда слишком часто. С каждым разом вернуться будет все сложнее. А вопросы задай тому, кто помнит.

Кому?

Хотя…

Я перевожу взгляд на дуб. Крона его из зеленых и красных листьев, ярких, будто кровью обмазанных. И я просыпаюсь.

Сон.

Мать его, очередной сон, который мало от яви отличается. И замерзла я дико, настолько, что зуб на зуб не попадает. Не приходить… ну да, на этот раз я сама виновата, так хотела попасть на равнину, что… попала. И едва не заблудилась.

И главное, толку-то?

Ну разве что знаю теперь, что дед отца не убивал.

— Яна? — тьма шелохнулась, и я чудом не завизжала. Наверное, даже не столько чудом, сколько тем, что холод слепил мои губы.

— Т-ты… м-меня… н-напугал, — разлепить получается, хотя и не сразу. И заикаться начала. Со страху ли, с холода, надеюсь лишь, что явление временное.

Ведьма-заика…

Это к оборотням-ослам и некромантам, которые разбираются в искусстве.

— Извини.

Лют пересаживается на кровать.

— Ты окно открытым оставила.

— Это я зря… — выдавила я из себя. — Вот так не закроешь окно, так мигом все в дом полезут, что комары, что князья…

— Я хотел тебя разбудить, — Лют не обиделся. — Но ты так сладко спала.

Смертным сном.

Почти.

— Х-холодно…

Он теплый. И сила его. И я тянусь, пытаюсь остановиться, но все равно тянусь. И Лют раскрывается навстречу. Эта теплая сила окутывает меня облаком, успокаивая.

— Легче?

— Д-да…

— Поздняков сможет приехать только послезавтра. Велел передать, чтобы ты глупостей не творила.

— Я не творю. Не специально во всяком случае.

Я уткнулась носом в плечо княжича.

— Заснула и… я хотела только посмотреть. Кое-что. Или поговорить. Они ведь помнят, как все было… те, кто ушли… и я записки читала. Точнее даже не сами записки…

Если говорить о деле, можно обойти стороной собственную дурость и безответственность. А главное… главное, не обязательно засыпать снова.

Страшно, если честно.

А вдруг я окажусь там? Не специально, нет. Но любопытство. Сознание и то подсознание, что подводило Гора, и со мной может шутку сыграть.

И потому говорю.

Сидим в темноте.

Обнимаемся, как подростки. Я согреваюсь и говорю, говорю… а Лют слушает. И мне хорошо. Я бы так всю ночь сидела. И утро тоже… спать потом будет хотеться, но и пускай.

Перетерплю.

— Знаешь, — как-то так выходит, что Лют гладит меня по волосам. — В этом есть смысл… гвозди… дело не только в гвоздях. Дело в силе, которая их изменила. И да, могли их перековать, расковать, переделать… и на силу это не повлияет.

— Разделить…

— Разделить. Если это и вправду… те гвозди… те, на которых оказалась кровь Спасителя…

А кровь, даже человеческая, это основа основ.

— Но он ушел. Тот монах. Из города. И унес… почему?

— Возможно, что не способен был оставить? Подобная сила меняет людей и так, что… люди вне источника силы не способны жить. Но дело не в страхе. В то время трусы не жили долго, а если и жили, то редко могли достичь чего-то… и орден, как я понял, был из числа воинствующих. То есть, принимали в него не всякого. Так что нет, он бы не испугался… не грядущей битвы. И не смерти.

Лют замолчал.

И продолжил:

— За себя бы точно не испугался… а вот…

Еще одна история любви? Юная княжна и суровый воитель, ушедший в монахи? Сюжет для романа, полного страстей. Только смеяться не выходит. Потому что… потому что, если так, то за эту любовь заплатили другие.

И как-то все оно неправильно.

А главное, по-прежнему не очень понятно, что мне делать-то?

— Он мог понадеяться, что вывезет княжну. Возможно, передаст её доверенным людям и вернется.

Чтобы совершить подвиг и помереть красиво.

Душевный вариант.

Но скептик во мне нашептывает, что на месте этого самого рыцаря-монаха я бы воспользовалась предлогом, чтобы свалить куда подальше и от князя с намечающейся заварушкой и становлением будущей великой державы, и от братьев-монахов с их интригами, и от прочих радостей бытия, изрядно на зубах навязших. А уж коли жить без артефакта нельзя, то логично прихватить его с собой.

Люди?

Город?

Ну… кому и когда было дело до совершенно абстрактных людей.

Люту, кажется, тоже в голову что-то этакое пришло. Нахмурился. Вздохнул. И сам себе сказал:

— Вряд ли… говорю же, подобные святыни меняют… тот, кто служит им, кто приносит клятву служения, он просто физически не способен совершить что-то, идущее вразрез с клятвой и принципами веры. Просто предав, он бы не выжил…

И замолчал.

А я… я как-то устала строить воздушные замки из теорий. И прошлое больше не казалось столь уж загадочным. И тайны не манили.

Повзрослела?

Или слишком много оказалось этих тайн на меня одну?

— Он выжил, — повторяю я, цепляясь за факт.

И имя было.

Там, в бумагах, которые собрал дед, выплетая тонкую нить рода. Димитрий… странно было бы, если бы предка звали иначе. И главное, ни фамилии, ничего больше.

Просто Димитрий.

Он выжил. Унес святыню. Увел княжну. И та родила ему семерых сыновей, из которых выжил лишь старший, нареченный в честь отца тоже, Димитрием…

И почему так?

Потому что святыня, которую он должен был беречь, оказалась разделена? Или все-таки имело место предательство? Пусть и не заслуживающее мгновенной смерти, но такое… такое, за которое жизнями платили дети.

— Знаешь, — голос Люта нарушил размышления. — А ты когда-нибудь встречала рассвет?

Что?

Какой рассвет?

— Ночи летом короткие, — повторил он. — И рассветы красивые. А тут место есть одно. Я, когда подростком был, сбегал из дому… ну, когда считал, что меня начинают притеснять и не понимать. И вообще угнетают всячески, давя во мне вольный дух и все такое.

Я фыркнула.

— И как?

— Там как-то… успокаивало, что ли? Потом… когда уехал, я и не возвращался.

— Почему?

— Не знаю. Сперва вообще домой не наведывался. Как-то оно… обижен был. Первый год. Считал, что меня несправедливо наказывают и все такое… потом… потом учился. И просто упрямство. Позже вроде бы повзрослел и дошло… и уже стыдно было. А как с дедом помирился, казалось, что как-то вырос уже. Куда мне бегать, рассветами любоваться. И просто не до того стало.

— А теперь?

— А теперь захотелось… посмотреть.

И тихо добавил:

— А еще поделиться. Там и вправду красиво. Пойдешь?

И я решилась:

— Пойду…

Точнее пришлось ехать.

За город.

А потом был луг и тропа, повернувшая не к лесу, а куда-то в сторону. У здешних троп свой характер, а потому запомнить дорогу я и не пыталась. К чему, если лес сам выведет, куда надо.

Ночью лес иной.

Наполненный особой жизнью, тенями и полупрозрачным лиловым сумраком, который легко сплетается в тени и рассыпается, чтобы сотворить другие. В нем есть место шороху листвы и тяжкому поскрипыванию древесных стволов.

Ночному протяжному крику.

Сиянию светляков, что поднимаются над землей, и гаснут предрассветными звездами, скрываясь в облаках травы. В ночном лесу и запахи резче, ярче.

Цветочные.

Травяные.

Земляные. И у меня не получается разобрать… точнее будто улавливаю тонкий аромат ночной ромашки, оборачиваюсь, чтобы найти её — редкая травка — а запах уже сменяется иным, сладковатым, донниковым… и третьим.

И снова мешаются они… а потом отступают, смываемые водой. Берег в этом месте чуть поднимается, и лес отползает, отступает, зная, что не выдержит обрыв тяжести вековых сосен. Пара березок вот застыла у подножия гребня в страхе. Обняли друг друга, переплелись ветвями.

Небо светлеет.

— Идем, — Лют тянет за собой. — Не бойся, на самом деле берег крепкий. Тут камень под ним. Я одно время надеялся найти пещеру с древними рисунками древних людей. А лучше, чтобы и рисунки, и кострище, и кости.

— Древних людей?

— А то… а я и забыл, надо же, — он останавливается.

Гребень земли выдавался чуть вперед, нависая над водой. Черная, она поблескивала атласною лентой, пробираясь сквозь заросли.

Лют бросил на землю куртку.

— Садись, — сказал он. — Уже недолго… небо вон, светлеет. Видишь?

И указал куда-то.

Я посмотрела, но ничего не увидела, хотя все равно кивнула. Не обижать же хорошего человека. Нечеловека. Не суть важно. Главное, что здесь и вправду хорошо.

Спокойно так…

— Что ты сделал? — спросила я, наверное, пропитавшись этим вот спокойствием.

— Когда?

— Когда тебя из дому…

Я осеклась. Выгнали? Выставили? Как правильно? И вовсе невежливо задавать такие вопросы. Та, я, прошлая, в жизни бы не рискнула. А теперь вот понимаю, что мне надо знать.

Зачем?

Не затем ли, что я уже однажды ошиблась, придумав себе идеальную любовь с идеальным же человеком? И не удосужившись посмотреть на то, каков этот человек на самом-то деле.

Гришка…

Он же не прятался. Разве что поначалу. А после-то… проще винить его, чем собственную мою слепоту. И наивность. И в целом…

Оба виноваты.

В этом правда. Но я не хочу повторять ошибку. Слишком дорого обходится.

Лют сел рядом. На траву. А она мокрая.

— Мокрая… — говорю.

— Ничего страшного. Ночи теплые… это уже после ведьминой и день уменьшаться станет, и ночь прибавлять. Да и похолодает чуть. Солнце появится оттуда…

Не было солнца.

Разве что небо посветлело самую малость.

— А сделал я… в общем, у меня хорошая семья. И отец, и мать… они тоже разошлись, пусть даже и не разводятся, но думаю, это вопрос времени. Они друзья, а это уже много. Братья… сестра даже. Я тебя познакомлю. Собирался тогда, на приеме, но…

Не получилось.

Я сбежала. А Лют не решился настаивать. Может, родственники его тоже не горели желанием. Да и, если подумать, то… рановато?

А не будет ли потом поздновато? Если все так, как мне кажется…

— В общем, баловали меня. С самого раннего детства… и они, и родители. И дед тоже. Я родился слабым… болел в городе. Меня и отправили сюда. Воздух там свежий.

— Молоко парное.

— Ненавижу парное молоко! — Люта даже передернуло. — Особенно с топленым маслом.

— Сочувствую.

Я к молоку была равнодушна.

— Вот… потом и в школу тут пошел… тут неплохие школы на самом деле. Дед заботиться… учителей приглашает. Из университета тоже приезжают лекции читать. Моя вовсе гимназией считалась лучшей. И ученики в ней собрались…

Он вздохнул.

— Чтобы было ясно, тогда порядка в Упыревке было чуть меньше… дед много времени проводил в поместье, тянуло его уже, но при том и делами семейными занимался. Отцу помогал. Братьям… за мной приглядывала нянюшка…

— Нянюшка?

— Хорошая женщина… она со мной с младенчества еще. И гувернер имелся, конечно, но тетя Наташа считала себя главной в доме. И ей не перечили. Меня она обожала…

— И баловала.

— Именно. Мне дозволялось все… тут еще надо сказать, что у меня обнаружился слабый дар менталиста… семейный… с ним тоже не все так однозначно. Чем лучше ты знаешь человека, чем лучше он знает тебя и к тебе расположен, тем легче воздействовать.

— А она тебя…

— Знала, возможно, лучше, чем кто бы то ни было. Так что внушить ей что-либо было проще простого.

— А… амулеты? Защита там?

Должны же были предположить, раз дар семейный, что этакое возможно?

— Амулет сперва потерялся, потом… до Горислава мне далеко, но кое-что я мог сделать. И амулет перестал работать должным образом. У нее… у гувернера… с остальными и того проще, — Лют наклонился немного вперед. — Когда дед снисходил до меня, то я изображал то, чего от меня ждали… на самом же деле… безнаказанность не проходит даром.

Он замолчал.

А я… я смотрела на небо, которое медленно меняло цвет.

Глава 35

— Сложно сказать, когда все… началось? Или же перешло разумную черту? В классе меня выделяли. Все же школа зависит от деда, от нашей семьи. И вместо того, чтобы просто нажаловаться, на многие проказы закрывали глаза. Вокруг меня собралась компания таких же… достойных молодых людей… Марк вот… Мир… Зар к тому времени уехал уже.

Марк и Мирослав? В голове не укладывается.

— Издевались?

— Шутки… сперва шутили… над некоторыми. Теми, кто раздражал. Хотя сейчас вспомнить не могу, чем же… просто вот… шутки изначально были не слишком смешными. Но раз от раза становились жестче. Дошло до того, что мы каждую неделю выбирали, кто в классе будет изгоем… в общем, мерзко вспомнить.

Молчу.

Что сказать?

Что он тогда был юн и глуп, а теперь повзрослел и помудрел?

— Главное, я ведь считал себя во всем правым. Когда мы стали терять берега, в школу стали вызывать родителей. Но те были заняты, и ходил мой гувернер. Или нянюшка…

— Которая была уверена, что ты — свят?

— Именно. И жалела, что ко мне относятся несправедливо. Грозилась нажаловаться на них деду. Они пугались, потому что знали, что в семье она на особом положении. А нянюшка улаживала конфликт с пострадавшими. У нее был доступ к счетам. И никто особо не проверял, на что уходили деньги… именную стипендию там, оплата репетиторов… медицины. Еще чего-то. В общем, она умела договариваться, а я — быть очаровательным и просить прощения.

— Ты был засранцем, — не выдержала я.

— Редкостным. Главное, я был абсолютно уверен, что в своем праве. Что город весь, и люди в нем, и нелюди — моя собственность. И раз уж семья во все это вкладывается, то все вокруг должны быть благодарны до конца дней своих. И выражать эту благодарность так, как мне хочется.

— Мерзко.

— А то… знаешь, я пытаюсь понять, сейчас вот, почему меня переклинило. И ощущение, что это вовсе не я был… что виноват кто-то другой. Обстоятельства там. Или сложная жизнь. Только правда как раз в том, что это был я. И ни ведьмы рядом, ни иной сущности, на которую свои грехи переложить можно, нет… в общем, тогда и с дедом стычки начались. Он явно стал что-то подозревать, начал давить… разговоры про долг и все такое. Учебу. Я обижался, что не понимают…

— И сбегал?

— Именно.

— Сюда?

— Да. Здесь ведь красиво.

И не поспоришь. Небо почти прозрачное, но такое, с легкой сединой. И скоро вспыхнет. Я прямо кожей чувствую эту близость нового дня.

— И когда все вышло?

— Незадолго до выпускного. Мы гонки затеяли. На спор. Мол, какая машина круче. У всех ведь были уже. Только чего нам друг с другом мерить? Нашли одноклассников. Заставили сесть за руль… поставили связь, чтобы командовать. Это ж как машинки на радиоуправлении, только с людьми. Выигравшему награда. Проигравшему… в общем, ничего хорошего. Тотализатор… жребий… все такое. Прочие тоже втянулись.

— И?

— Парень не справился с управлением. Разбился.

— Насмерть?

— Нет, — Лют опустил голову. — К счастью, нет… машина в хлам, его вырезали… тут уже замолчать все не вышло. И дед приехал, отец Мира… Марка… начали разбираться. Сами. Все и всплыло…

Небо полыхает багрянцем. Красивый цвет, насыщенный такой. Кумачовый алый и темный, гранатовый. Золото нитями.

— Дед… я никогда ни до, ни после не видел его в такой ярости. Да в общем-то не только его… Миру тоже досталось. Марку… хотя он как раз против был изначально. Ему это все не нравилось. Нарушало покой города и все такое. Но мы же друзья. А друзьям не отказывают. И друзей не сдают.

Если смотреть только на небо, то можно не думать… о чем?

А ни о чем.

Солнце вот проклевывается. То есть оно существует где-то там, вовне. И не оно движется, а планета. Я знаю. Только… сейчас именно солнце выглядывает из-за кромки далекого леса.

— Главное, я ведь не раскаивался. Вроде бы и понимал, что плохо поступал, что нельзя так, но не раскаивался. Как же… никто не умер. Вред, здоровью нанесенный, мы компенсируем. Моральный ущерб? И его. У нас же много денег. Все можно компенсировать, — Лют это произнес очень тихо. А потом вытянул ноги и признался. — Я встречался с ним, с тем парнем. Позже. Когда мозги начали на место становиться. Просил прощения… знаешь, кажется, он не поверил, что я всерьез. Он сказал, что и не в обиде. Что дед и вправду оплатил. И ему лечение, и его сестре… у него сестра была со сложным диагнозом. Помог переехать. На учебу устроил, потом на работу и все такое… вроде как в конце даже хорошо получилось. Но в глазах я видел, что… ни хрена деньги до конца компенсировать не могут. И за руль он больше не садился. И протез, пусть отличный, индивидуального изготовления, но нормальную ногу не заменит. Так что…

Молчим.

Оба. Смотрим на солнце.

Что сказать? Понятия не имею. И как к нему относиться, тоже не знаю. Лют, нынешний, ведь другой. И вроде как не отвечает за себя-прошлого. И тогда-то не только он виноват, но и другие, которые могли бы обратить внимание. Остановить.

Или… или так можно вовсе договориться, что вины на княжиче нет?

Что он сам жертва злых и равнодушных к трепетной душе подростка взрослых?

Чушь…

Потому и молчим.

— Знаешь… я вот думаю… что бы я сделал, если бы выяснилось, что Гор вытворил что-то такое, — Лют нарушил тишину, когда солнце уже наполовину поднялось над лесом. — И не знаю. К счастью, он не такой. Он во многом лучше меня. Наверное, так и должно быть, чтобы дети были лучше родителей. Но если бы вдруг… что бы ты сделала?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Выдрала бы, наверное… так, чтобы сидеть не мог.

— Это само собой.

— И тебя?

Лют поглядел куда-то в сторону, вздохнул и кивнул.

— Было… унизительно.

— И непедагогично.

— Поначалу. Хотя вот… вряд ли до того меня можно было достучаться как-то иначе. Впрочем… кости болели, но я почему-то был уверен, что все равно прав. И когда дед выставил из дома. И пригрозил, что вообще вычеркнет из рода. И помогать мне запретил. Маме, отцу…

— А…

— Тетю Наташу пришлось отправить на реабилитацию. Как и гувернера, но там легче. Он более устойчив был и все же контактировал меньше. А она вот… я пытался встретиться. Потом. Она отказалась. Уехала… и письмо написала, что меня не винит, что её предупреждали и о моих особенностях, и обо всем… но она боится, что если встретиться, то все начнется снова. Причем она права. При таком глубоком воздействии не нужно даже осознанного влияния. Так что…

Солнце еще выше.

— Но я по ней скучаю. Очень. А даже писать боюсь, не говоря уже о том, чтобы звонить.

И земля поет. Где-то там, в сизом пока еще поднебесье, зазвенел жаворонок. И откликаясь на песню его, вздохнула земля. Я слышала и вздох этот, и как побежали по корням соки, как потянулись к солнцу травы, спеша раскрытья навстречу.

И вся-то древняя исконная сила, подчиненная великому ритму, пришла в движение.

— Теперь тебе надо бы еще сказать, что всей своей последующей жизнью ты искупаешь ошибки молодости.

— Я? — Лют хмыкнул. — Хотелось бы. Но правда в том, что не искупаю. Правда в том, что я радостно совершаю новые. Раз за разом. Потом пытаюсь исправить. Или не пытаюсь… вляпываюсь, выбираюсь.

— В общем, как все.

— Именно.

Ветер пробежался по травам, заставляя кланяться.

— Презираешь?

— Я? — вопрос удивил. — Нет. Просто… не знаю. Школа в приюте была такой… своеобразной. Нас хорошо учили. Действительно, хорошо. И поощряли тех, у кого успеваемость на уровне. И следили. Очень жестко. Как только кто-то начинал пытаться… давить остальных, он сразу оказывался в кабинете у директора. И обычно на этом все заканчивалось.

— Обычно?

— Ведьма умеет быть доходчивой. Как-то… перевели к нам девочку… не знаю, почему её взяли. Она привыкла к другому. К силе. И силу пыталась применить. В первый же день у кого-то что-то там отобрала. И попала к директрисе.

— Но не помогло?

— Она почему-то решила, что дело в камерах. И надо просто их избегать. И еще пару раз пыталась… избила даже кого-то из младших. Сильно. После этого надолго исчезла. А вернулась очень тихая. Даже испуганная какая-то. Мы только вздохнули с облегчением. Понимаешь, там есть правила. Соблюдаешь их и у тебя тогда все хорошо. А она нарушала правила. Мешала. Вот… теперь я думаю, что с ней сделали? Наверняка, ничего хорошего.

А больше и рассказать-то нечего.

Страшную тайну на страшную тайну? Ему все-то мои, да и не мои известны. Кроме разве что… но нет, я не хочу говорить о таком.

Я…

Это мое.

И только. И да, что было в прошлом — пусть в нем остается. А у нас — новый день. И если повезет, то не один. А мне должно повезти.

Хоть когда-нибудь!

Гришка встретился на поле.

Мы шли.

Просто шли, держась за руки. Молча. Место, пожалуй, и вправду было особенным. Говорить не хотелось. Совершенно. Хотелось просто быть рядом.

Слушать.

Солнце.

Травы. И кузнечиков, которые наполняли луг шелестом. Протяжный плач канюка, тень которого скользит по-над полем. Жара накатывает. Гудят пчелы. Воздух тяжелеет, наполняясь влагой. И я облизываю губы, собирая капли.

Одну.

Другую… хорошо. Несмотря на жару и солнце. На то, что ведьмина ночь близка, на… все остальное. Сказанное и нет.

Просто хорошо.

И потому Гришку, что вдруг заступает дорогу, я в первое мгновенье не воспринимаю.

— Гуляешь, — он стоит, чуть покачиваясь. И пьян, и неряшлив, и это странно, как и то, что когда-то я им восхищалась. Наверное та, прошлая, Яна Ласточкина, была ничуть не лучше прошлого Лютобора.

Или снова оправдываю?

— Нового любовника нашла…

— Пока нет, — Гришкины слова не трогают. Почему-то.

— Не нашла пока? — скалится он. А Лют тянет за руку, заставляя отступить.

— Пока не любовника.

— Тварь!

Лют все-таки заставляет сделать шаг назад. И сам оказывается вдруг между мной и Гришкой. И теперь, чтобы увидеть Гришку, мне надо на цыпочки подняться. Но что я там не видела? Нагляделась за столько-то лет.

— Уходите, — Лют говорит спокойно. А я вот на спину его любуюсь. Хорошая спина. Правда, в зеленоватых пятнах травяных, которые на майке проступают россыпью. И куртка, на плечо наброшенная, влагой пропиталась.

— Нравится? Хорошая она… ласковая… послушная, если знать, как… с бабой надо уметь обращаться.

— Знаете, мне кажется, вам не место на наших землях…

— Только она ребеночка нашего убила! — Гришка выкрикивает это так громко, что замолкают и пчелы, и кузнечики. Лишь канюк где-то в вышине продолжает жаловаться на жизнь. — Этого не говорила? Хотя, может, и не нашего… такой твари верить…

Договорить он не успел. Я знала, что упыри в принципе быстрее людей, но настолько… показалось, что Гришка просто упал.

На спину.

И нелепо взмахнул руками. Заорал. Правда, крик оборвался. Лют придавил его коленом, а рукой вцепился в горло. И вежливо так поинтересовался:

— Вырвать?

Не знаю, как Гришка, но я поверила — сможет. И вырвет, если Гришка вздумает дурить. И даже испугалась, потому что… потому что убийство — это убийство.

И будет разбирательство.

Возможно, что и суд. И плевать, что Гришка — то еще дерьмо, но… разве что труп спрятать. Я даже знаю, где. Нет тела… боги, о чем я вообще думаю-то?

Мне бы, как представителю власти, предотвратить преступление. А я… но ведь и вправду, если спрятать…

— Отпусти его, — попросила я Люта.

Гришку не жаль. А вот княжич опять в голову наберет чувства вины или еще чего-нибудь. Да и князю проблемы не нужны. Ему вон личную жизнь обустраивать надо.

Если его инфаркт хватит до свадьбы, Цисковская мне этого точно не простит.

Лют не отпустил.

Поднял Гришку. За шею.

А глаза у княжича тем же багрянцем отливают, что и у деда его. И сила… чуется. Такая вот. Основательная.

Гришка её тоже ощущает, потому и притих.

Смотрит… со страхом?

Да. С таким вот животным, глубинным. И страх этот заставляет его протрезветь.

— Я тебя отпускаю, — спокойно произносит Лют. — А ты приносишь Яне извинения, после чего возвращаешься туда, где жил. Собираешь вещи и уезжаешь.

— Д-та…

— И чтобы не возникло желания остаться, я скажу, чтобы тебя проводили. Ясно?

— Да.

Рука разжалась. Но Лют предупредил.

— Не дури. Я сверну тебе шею раньше, чем ты вытащишь… что там у тебя?

— Пистолет.

Сердце ёкает. Пистолет? Откуда у него… хотя у Гришки возможности были. Полицейскому в принципе несложно раздобыть неучтенку.

— Бросай, — спокойно приказывает Лют. — Извиняйся. И уходи.

Гришка держит пистолет как-то так, словно решить не может, то ли выбросить его, то ли все-таки рискнуть. Дергается щека. И решение принято. Пистолет летит в траву. И ведь бросил, паразит этакий, мне под ноги.

А теперь стоит, взгляда с княжича не сводит. Мол, что делать будешь? Оставишь тут оружие? Или поднимешь, но отпустив Гришку. Лют молча заломил Гришке руку. И правильно. С него станется второй пистолет припрятать… а это надо бы подобрать. Все же город близко.

Мало ли, кто найдет.

— Я подниму, — говорю я.

— Погоди…

Я уже наклоняюсь. Ствол вот он, рядом. Обычный. Участковым ведьмам табельное оружие не положено, да и мы, пусть и приписаны к МВД, все же немного иной профиль. А потому марку не знаю. Они мне все одинаковы.

Черный.

И горячий. Это так от Гришкиного пуза нагрелся. Я подбираю пистолет и разгибаюсь. И в этот момент вижу улыбку на Гришкиных губах. Такую вот… торжествующую.

Счастливую даже.

И понимаю, что…

— Яна… — голос Люта доносится издалека. А я… пистолет оказывается вдруг невероятно тяжелым. И я пытаюсь удержать его. А потом пытаюсь выбросить, но пальцы прилипают к горячему железу. И то оживает, расползается по рукам.

— Получи, тварь! — хохочет Гришка, а потом давится этим смехом.

И из глотки его выплескивается кровавый поток.

А чего он хотел? Смертельные проклятья всегда требуют жертвы. Он же, наверное, решил, что жертвой будет кто-то другой. А мир звенит. И я падаю.

Падаю.

В травы…

Ведьмина ночь?

Бояться мне нечего. Я просто-напросто до нее не доживу.

Глава 36

Умирать на самом деле не страшно.

Долго только.

Муторно.

Главное, я ведь должна была бы понять… Гришка, он умный. Точнее хитрый. И ждал нас… и учел бы, что Лют быстрее и сильнее. Стрелять в него бесполезно.

В меня?

Тоже не особо смысл… ведьмы — существа живучие. А проклятье… кто ему дал? Когда? Розалия? Пожалуй… предвечная тьма расползалась, стирая ощущения.

Главное, зачем? Смысла в этом немного. Даже если бы сам не умер сейчас, все одно живым бы ему не позволили уйти. Так для чего это вот все? Почему просто не уехал. Не подождал, пока уйдут и жена, и Игнатьев? Не сменил бы город… страну… сильные маги везде нужны. А он был сильным.

И это вот все… смысла ему меня убивать никакого. А убил.

Но хоть без боли.

Боли боюсь.

Лют кричит… и я знаю, что его слышат, те, кто остался на краю луга. Те, кто должен был бы приглядывать, и приглядывал за мной. Но мне ведь тоже нужна свобода. Хотя бы немного.

И берег ведь.

Рассвет.

Вдвоем.

— Дыши…

Гришка отходит. Я слышу, как рвется струна его жизни. Дурак… какой же дурак… и главное, все-таки зачем? Можно ведь было… все можно было поправить.

Кроме смерти.

Сила Люта окутывает. Глупый… не помочь. Чернота внутри… и меня поднимают.

— Держись. Давай. За меня.

У него не хватит сил. Ни физических, ни тех, что не дают уйти. Но хоть не больно. Боли я вот боюсь, а умирать… город жаль. И людей.

И князя с ведьмой, которые ждали, надеялись, а теперь… что с ними будет? И с Упыревкой, которая тихая такая… с конкурсом этим дурацким. Я бы не выиграла, но почему-то все равно обидно.

А если источник умрет?

Или не умрет, но выброс случится? Надо… надо сказать Люту. Князю… Люту, чтобы предупредил… эвакуацию организовать.

Только сил нет…

Глупая.

Попалась… и Гришка дурак… главное, все никак не пойму, зачем он… почему… меня, а не генерала… ладно, хорошо, что меня, а не жену свою… та совсем слабенькая, мигом… или думал, что убив меня, он все вдруг вернет? Или просто не думал…

— Уже близко, уже почти… да дай же тропу! — теперь в голосе Люта клокочет ярость. И Лес подчиняется.

Я слышу его гул.

И удивление. И даже скрытую радость, будто только и ждал, что хозяина вот… и хорошо, если будет хозяин, может, получится уйти?

Просто взять и…

Дуб.

Звенят листья. И главное, что рядом они. Чую их. И его. И поляну. И источник. Вода из него льется на лицо. Лют зачерпывает горстями, только…

Вода живая.

Вода мертвая.

Выбирай…

Равнина.

Знакомая до боли. Но сейчас, кажется, я здесь не гостем. Стою. Седые травы кланяются. По серому небу ползут тучи, клубятся да перекатываются, норовя догнать друг друга. Солнца нет, как луны или звезд. Это все там, вовне…

А вот та, что ждет каждого, предо мной.

Она высока и величава. И потому кланяюсь ей до самой земли. Это вежливость. Гостью след быть вежливым, особенно когда хозяева такие…

Она не спешит говорить.

Смотрит.

С укором? Я ведь не оправдала надежд. И вообще подвела… её вот тоже. А богов, судя по легендам, подводить не след. И плевать, что я не специально.

— Прости, — говорю.

— За что? — она протягивает руку и осторожно касается щеки, словно паутинку с нее убирая.

— Я ведь умерла, да?

— Еще нет.

— Но умру.

— Тебе решать.

— Как?

Вода… вода живая и вода мертвая. Все просто. И главное, выбрать… выбрать несложно. Я ведь хочу жить? Хочу. Я только начала, так, чтобы по-настоящему, чтобы с собой разобравшись.

Долги раздав.

Чтобы…

Вода в ладонях богини отливает серебром.

— Все ведь непросто, да? — говорю ей, зная ответ наперед. — И есть цена… какая? Что я оставлю, если решу уйти?

— Ничего.

Вода похожа на каплю ртути.

И каплей же ложится в мою ладонь. Теплой. Пожалуй, это единственное тепло…

— Я выпью и вернусь?

— Да.

— И… что потом?

— Дверь закроется.

— Какая?

Да почему мне приходится вытягивать все по слову?

— Иди, — богиня бросает что-то на землю, и тотчас из нее прорастают травы. Лунные лютики? Их еще называют кладбищенскими. Не те, желтенькие, безобидные почти, которые растут, почитай, везде, было бы сыро да сумрачно. Нет. Полупрозрачные белесые стебли и цветы такие же, махонькие, невзрачные.

Ядовитые.

…собери три лепестка, добавь каплю лунного света…

Ступать боязно.

— В любой момент ты можешь вернуться…

— А дверь?

Богиня вздыхает.

И отступает.

Да, дверь будет. Там, на другом конце тропы… и я иду. Шаг. И снова. И первые даются с трудом, но я иду… и мир меняется. Серый становится плотнее, тяжелее. Он сгущается над головой до черноты. Пугает. Но я иду.

Я не боюсь.

Больше не боюсь.

Гришка. Он брел рядом, как-то неловко заваливаясь на одну сторону.

— Ты… — крик его донесся сквозь гул ветра. И я остановилась. — Ты… ты во всем виновата!

— В том, что ты меня убил?

— Я… я…

Он менялся. Стремительно так. То вдруг старея, превращаясь в уродливейшего морщинистого деда, то снова становясь собой, прежним, улыбчивым, слегка застенчивым парнем, который когда-то меня окликнул.

— Откуда проклятье? — уточняю. — Розалия дала? Для чего? Точнее, для кого?

Не для меня, надо полагать.

Я была ей нужна.

— Для Игнатьева?

— Он… он…

— Она собиралась что-то сделать. С твоей женой? Нет? С её ребенком? Что-то, чему Игнатьев помешал бы… или помешал бы тем, что жив? Так? Он бы умер, и тогда твоя жена тоже. Без шансов… а ребенок остался бы.

Младенец.

Младенцы — легкая добыча для таких, как Розалия… да и дети.

— Она… она…

— Она бы вырастила его, верно? А потом заняла бы новое тело. С новой душой. С той, что связана. Кровью, силой… легче прошло бы. Запасной, так сказать, вариант… если не выйдет к источнику пробиться.

— Ненавижу!

— За что, Гриша? Это ведь ты меня использовал. Не без моей помощи, но все же… пока нужна была. А перестала — выставил. Потом нашел и снова… а теперь ненавидишь? Это не я изменяла жене. Не я спуталась с ведьмой. Не я во всем и во всех искала выгоды…

Он закричал.

И почти рассыпался. Почти. Кладбищенские лютики шевельнулись. Интересно, сколько у меня времени? Или… здесь время свое, а значит, можно не спешить. У меня его бесконечность.

— Ты… знаешь, каково это, быть нищим? — выкрикнул он. — Знать, что ты принадлежишь древнему роду… знатному роду… но твои предки утратили все! Что из наследства у тебя — долги! Заложенное поместье! И мать с сестрами, которые…

— Которые могли бы пойти работать, как и твоя матушка, раз уж на то пошло.

— В участковые ведьмы?

— Хоть бы и так. Платят неплохо. Оклад, премиальные… нет, Гриша, дело не в долгах. И не в том, что у тебя вариантов не было. Просто тебе хотелось всего и сразу. А я… я была инструментом. Ну да я не в обиде. Честно.

А вот в нем по-прежнему кипела злость.

Кипела и плавилась.

И он тоже. Менялся, наливался то тьмой, то светом. То почти расползался, то превращался в нечто темное… а я видела тени за его спиной.

Старый дом.

Пустой и стылый. В нем всегда холодно, даже в летнюю жару. А с осени холод становится невыносим. С первыми морозами на стеклах оседает изморозь. И пробирается через подоконник.

Топят только матушкину комнату. И немного — детскую.

— Ты наследник древнего славного рода. Твой долг…

Долг.

Всегда только долг.

Учиться. Быть примером. Использовать возможности. Она и сама их использовала, эта некрасивая женщина, так надеявшаяся на мужа. А он взял и подвел.

Умер.

Но остался сын. И дочери. Их она пыталась пристроить замуж, но дочери пошли в нее, и красотой не отличались. Приданое она тоже не могла им выделить. А сила?

Силы крохи.

Тех бы хватило, будь она менее требовательной в том, что касается женихов, но…

— …тебе следует думать не о любви, а о долге, — голос сух и она почти иссохла, темная фигура у запотевшего окна. — Семье требуется твоя помощь, а ты…

Он старался.

Честно.

Учиться. Быть достойным. Оправдывать надежды. Искать. Использовать шансы. Все. Любые. Жить ради…

В какой-то момент мне даже стало жаль Гришку. А еще я поняла, о чем говорила Лилиана. Это больно, когда ломают душу. Когда понимаешь, что вся твоя прошлая жизнь — ошибка. Или если не ошибка, то эта жизнь могла бы сложиться совсем иначе.

И выходит, что Гришка меня любил?

Раньше?

В самом начале… какое-то время? И эта мысль, что у него могло бы быть… что он мог бы быть счастлив, его разрушила? Свела с ума? Или то, что он несчастен, а у меня все хорошо?

Или то, что все его усилия пошли впустую? Столько сил, а… зря? И причиной тому — я? Так ведь проще, если назначить кого-то… кого-то другого, кого можно ненавидеть.

— Иди, — сказала я ему. — Тебе туда…

Я махнула в сторону дуба.

И душа отступила.

Пусть.

Я не виню его… так получилось. У меня тропа из кладбищенских лютиков. И живая вода в ладони. Легкая и мягкая, как пух… выпей и вернись.

Это же просто.

Там Лют. Он расстроен. И остальные тоже. Обрадуются, если вернусь… и скажу, что не смогла. Я ведь и не должна, не обязательно превращать жизнь в подвиг.

Скажу… что может выброс случиться.

Что источник гибнет.

Их ведь много по миру, одним меньше, одним больше… территорию перекроют. Упыревка? Да, придется эвакуировать, но это тоже вполне решабельно. Князь не станет возражать.

Мне так кажется.

Но я упрямо иду.

Призраки?

Еще?

Хотя… Мама и отец. Вместе? За руки держатся. Какие молодые. Какие красивые… и меня не видят. Смотрят друг на друга, никак не налюбуются. Но на душе становится легче, если они вместе, то выходит, все не зря? Или… если бы они остались жить?

Как бы оно было?

Они бы так и прошли всю жизнь за руку, глядя друг на друга? И я бы грелась в их любви? Или же мне в ней не нашлось бы места? Или эта первая любовь прошла бы с осенней листвой? Чуть позже? Он бы вдруг понял, что привязал себя к человеческой женщине с мелкими её заботами, в которых нет ничего героического.

Она бы осознала, что жить с тем, кто жаждет подвига, сложно. Да и вовсе разные они…

Не знаю.

И не узнаю. Пускай себе.

Дед.

Этот мрачен. Выглядит ожившим идолом, каменным и страшным. Взгляд его тяжел. И я останавливаюсь.

— Здравствуй, — говорю.

— Явилась.

— Не к тебе, — качаю головой и зачем-то поясняю. — Дядя вернулся. В храм. И служит в нем. Он… хороший человек. Я думаю. Герой. Кавалер ордена Андрея Первозванного.

И по тому, как разглаживаются черты лица, понимаю, что для него важно было услышать. А потом он горбится, и по камню ползут трещины.

— Я… виноват… но я не убивал. Клянусь, не убивал.

Киваю.

Верю.

Ему незачем врать. Я даже знаю, кто…

— Это она, да? Поэтому так боится ворон. Птицы видели…

Здесь легко думается. И нет, вся жизнь перед глазами не мелькает, но думается все равно легко. И дышится тоже.

А дед отводит глаза.

И снова тени… в тенях, оказывается, столько всего сокрыто.

— …опозорила! — голос этот разлетается над головой. — Что теперь о нас думать будут? О тебе, обо мне… променяла… на кого? На нелюдя…

Тень мечется.

Тень возмущена.

— Посмотришь, к весне вон уйдет, бросит… им-то человеческие девки только для забавы надобны. Что? Женился? По своему обычаю? Ну да… только обычай у них простой. Захотел — женился на одной, захотел — на другой… бросит он её, попомни мои слова. И куда эта дурочка явится? А сюда же… небось, и не одна, а брюхатая… станут пальцами тыкать, говорить…

Его бормотание стихало.

А я…

Я покачала головой. Надо же, было время, когда все взрослые люди казались мне такими… серьезными? Важными? Такими… знающими, как справляться с жизнью. А выходит, что не знают они ничего.

Совсем как я.

— Погоди, — окликает тень. И я останавливаюсь. Я знаю, что дед не станет просить прощения. Гордыня — тоже грех, но не мне его судить.

Я и не буду.

Останавливаюсь. Оборачиваюсь, благо, никаких запретов на это нет. И дед приближается. Странно, что он здесь, а не…

— Вина есть на мне, но… пусть судит тот, кто… — ему тяжело говорить. И я склоняю голову. Да, пусть он судит. Когда дед сумеет попасть на тот суд. Он просто смотрит.

И молчит.

А я вдруг… какая же я глупая. Это ведь шанс.

— Расскажи. Дядя… привез кое-какие записи. Книгу…

Дед кривится.

— Дураком я был. Мир менялся. Всегда меняется, но мне казалось, что слишком уж быстро. И тяжко. Уважение уходит. Почитание уходит. Новые времена, новые порядки… девки штаны надели.

Ну да, ужас какой.

— Красится стали так, что тошно… газеты откроешь, там тоже непотребщина. И по телевизору… была, пока не выкинул.

Это он еще в интернет не заглядывал.

Но что-то начинаю понимать.

— Мы поставлены были блюсти храм. И святыню в нем… которая была когда-то, да не доглядели.

— Переглядели, скорее уж. Её тот наш предок, который с реформой церковной не согласен был, спрятал.

— И правильно сделал, — дед грозно хмурит брови, но я не боюсь.

Его уже нет.

А я есть.

Пока во всяком случае.

— А то б вывезли, украли бы… ворье… тогда-то и развал начался. Вольнодумство…

— Ты его искоренить решил.

— Отыскать, — вздохнул дед. — Святыню. Вернуть туда, где ей самое место. В храм… бумаги вот перебирал, поздние. Там не то, что указаний, где искать, там и крохотных намеков нету. Те, кто после вернулся, они… не знали сами. А если кто знал, то умер, ничего не сказавши. Святыня же ж… на нее много охотников.

Киваю.

Верно. И про эту святыню в Москве должны были знать. И за нею как раз людей отправили, ибо не место святыням в богами забытом крае. И после-то, возвращая церковь роду, наверняка остались приглядывать. И те, кто вернулся, знали…

Запутано.

А потом, те, кто знал, умерли. Вот и вышло, как вышло.

— Я решил, что надобно стать, как они… те, кто принес Щит Господень…

— Все-таки щит?

— Крест, — чуть подумав, ответил дед. — Крест особый, отлитый из гвоздей, на которых кровь Спасителя…

Крест?

Почему бы и нет.

— Какой он?

— Не ведаю, — дед покачал головой. — Мой дед только и сказал, что, мол, крест это… особый… его берегли, да не уберегли. Что одними руками сложено, другими взято будет. Ну и ждать надо, дабы воссоединить разделенное. Но тут я уж ничего не понял.

А я вот поняла.

Стало быть, угадали мы, и я, и Лют.

Воссоединить.

Разделенное.

— Я решил, что если стану праведником, то и крест мне покажется. Что должен последовать примеру предков… а там и землю возродить. Как была. Чистая, светлая…

Наивный.

Надо же, а он и вправду верил. Но хоть понятно-то… святости норовил достичь. Идеала. И не только сам, но и окружающих пытался идеальными сделать. По своему усмотрению.

— Не нашел? — уточняю я.

Дед развел руками.

— Погоди… тогда как она… убила?

— Гвоздем, — дед сказал это спокойно. — Рака-то была. Драгоценная… как… драгоценности-то с нее содрали. Жемчуга там. Золото… после уж иные поставили, благодаря неравнодушным людям. Спалить еще пытались…

А она не сгорела.

Гвозди…

— Я его нашел, мальчишку этого. В лесу… он лежал. И гвоздь в груди… старый, ржавленый. Я и понял… понял… вытащил. А после уж стрельнул, чтобы…

Скрыть первое ранение.

— Отчего не рассказал?

— Как? Я виноват. Я в семье старшим был. А дочь не ублюл. Сын сбег. Теперь и жена-убийца…

Да уж. Ему проще, чтобы его самого убийцей считали.

— А где мой второй дядька, знаешь? — спохватываюсь вдруг.

И понимаю — да, ведает.

— Она… и его, — тихо произнес дед. — Когда он уйти захотел. Собирался. В сарае их отыскал… сидела, баюкала… и гвоздь в глазу… гвоздем его… я там и схоронил. В сарае.

Выживу — надо будет сказать дяде, чтоб поискал. А то ведь нехорошо…

— Гвозди где?

— Гвозди? — он смотрит на меня не понимающе, а потом вдруг приходит осознание. — Гвозди… гвозди…

И дед хохочет.

— Гвозди.

А после рассыпается туманом.

Ну да, гвозди… логично же. Если из гвоздя можно выковать крест, то почему бы из креста не сделать гвозди? И не вернуть их в раку, где крест хранился?

А раку припрятать.

Её ведь нашли. И заглянув, поняли, что содержимое утеряно. Точнее досталось кому-то другому… а оно вот как… гвозди.

Надо будет сказать.

Если выживу.

Глава 37

Кладбищенские лютики пахли. Тоже странно. Здесь запахов почти и не было, а те, которые имелись, казались слабыми, почти размытыми.

Но лютики пахли сладко.

Одуряюще.

И это не к добру. Кроме того, чем дальше я шла, тем отчетливей и тяжелей становился запах. Еще немного, и он превратиться в вонь.

Иду.

И туман поднимается. Светло-серый, почти белый. Как лепестки этих лютиков. И травы не видать. И ничего-то, кроме разве что…

Женщины с округлым лицом, расписанным морщинами. Это лицо я видела на многих иконах. Темные глаза. В них — усталость и смирение. А черные одежды, что крылья ворона… кто это?

Кто-то важный.

На моем пути иные не встречаются. Она выходит из тумана и идет навстречу. Лицо её меняется. Сперва исчезают морщины, после уходит усталость от взгляда, а там и чернота одежд выцветает. И уже не черный, но красный, с бусинами, будто гроздьями рябиновыми расшитый наряд. Золото на шее.

Золото на волосах.

— Княжна… — говорю, озвучивая свою догадку. — Сбежавшая.

Вздох.

И руки прижатые к сердцу.

Сколько ей было, когда её замуж выдали? Выглядит совсем девочкой, ребенком почти.

— Пятнадцать.

Здесь, в этом мире, мысли тоже слышны.

— Мне было пятнадцать. Но я была послушной дочерью. И когда отец объявил, что нашел мне мужа, я обрадовалась. Разве не радостно женщине найти свою судьбу?

Я промолчала.

Что-то… как-то… не радостно, если посмотреть с точки зрения всего, что было.

— Я жила надеждами. И мой отец, мои братья тоже радовались, ибо союз этот обещал многое. Мой муж был богат и славен. И град, им воздвигнутый, крепко стоял…

Только любви у него не нашлось.

Да и разве о ней речь? Когда браки заключаются ради выгоды. Такие вот…

— Он не был со мной груб. Напротив. Мне поднесли богатые дары. Дали рабов и слуг, чтобы исполняли они все мои желания. Но я видела, что не нужна ему.

— А потом рассказали о ведьме?

— Да, — она коснулась пальцами золотого ожерелья. — Ведьма была старой…

С точки зрения пятнадцатилетней девчонки, несомненно.

— Но он так на нее смотрел… и так говорил, если о ней… я как-то спросила. Я… я подумала, что, возможно, он мог бы взять её в дом. Ключницей. Мой отец так делал. А он разозлился. Впервые. И ругал…

— А тот, другой, не ругал?

Смущение.

— Я… не думала о таком. Он рассказывал. Про… веру. И Господа. Про… мужа и жену, про то, что одному мужу одна жена суждена. И ей тоже. Про…

Много про что, я думаю.

Правильные, причем, вещи рассказывал. Пока самих не коснулось.

— Про долг… но у меня не получалось. Понести. Мой муж… заходил ко мне, но, верно, ведьма его прокляла, чтобы не было у него других детей. И не получалось… никак!

А ребенок был нужен. Правильный ребенок от правильных родителей, которого можно было бы сделать наследником. И воспитать тоже правильно.

— Я… мы… не знаю, как получилось…

Пальцы взлетают ко рту, точно желая его запереть.

— Это… наваждение… верно… и мы… я…

— Согрешили?

Кивок.

— Ты забеременела.

Еще один кивок.

А что, вариант, если так, неплохой. Тесты ДНК еще не придумали, а в остальном… может, останься князь жив, и усомнился бы. Или нет. Или тоже закрыл бы глаза, сделав вид, что так оно и надо.

— А потом он сказал, что… город в опасности. Что братья его по вере решили ведьму одолеть проклятую… и что она, верно, с тем не пожелает мириться. Что… желает та ведьма меня извести. И дитя мое тоже, потому-то мне так и плохо.

— А тебе было плохо?

— Очень… запахи эти… и все-то. Все, что съем, оно…

Токсикоз. Обыкновенный токсикоз.

Вот же…

— И ты поверила?

Молчание.

Поверила. И позволила увезти себя. Может, уже тогда надеясь, что это не на время, что навсегда. Мало ли девиц в пятнадцать лет мечтают убежать с любимым на край мира, чтобы на этом самом краю жить в любви и согласии до конца дней.

Только вот редко у кого получается.

— Мы… успели отъехать. Он должен был вернуться на рассвете. Но вдруг закричал. Так страшно. И упал… и я думала, что он… что все… а потом гроза случилась, каких свет не видывал. И я молилась. Сперва старым богам, но те не услышали. Потом… потом стала этому, новому… и тогда-то буря стихла.

Молчи, Яна.

Этой женщины больше нет. Душа бессмертна? Пожалуй, порой это проклятие, ибо обречена она бродить по серым пустошам до скончания времен. У мамы моей хотя бы отец есть. А у него — мать. И у них — их любовь. И подозреваю, что видят они вокруг не серую серость, а нечто совсем даже иное.

— Я… я узнавала. В тот день Господь разгневался на язычников и стер город с лица земли… и это ли не знак? — она коснулась шеи, вновь меняясь. Время, отступив, возвращалось, принося с собой морщины и седину. И сама княжна таяла. — Мы… нашли место… жили… он долго не приходил в разум. Был как маленький ребенок. Но я рядом… я рядом…

Спасала.

И спасла.

— Мы стали мужем и женой. Перед Богом… мой муж был мертв!

Жив.

— Мы даже вырастили то дитя, которое… бросило… вернулось… я обещала её монастырю, во искупление грехов матери, а она…

Это княжна про кого? Про дочь ведьмы, которая вернулась и продолжила род? Обещала… разве можно живого человека обещать.

— А твои дети?

— Сын… только сын живым остался… это все она, ведьма! Прокляла чрево мое! Это она…

Визг развеялся ветром.

А запах стал невыносим.

Он точно подгоняет, но я иду. По тропе. Собираю, правда, не лютиков цвет, который сам в руку просится, но чужие истории, нити судеб. Запутались, связались. Интересно, если получится разобрать-расплести, что будет?

…получит ли кто свободу?

Упокоение?

Души, они ведь не только там, в мире яви, плутают. Здесь ничем не лучше.

А этот воин заступил бы дорогу, если бы мог. И я понимаю, кого вижу. Он похож одновременно и на деда, но куда больше — на дядю. Пожалуй, так бы он выглядел, если бы был здоров.

— Доброго… не знаю, дня или ночи, — я кланяюсь.

И принимаю ответный поклон.

А с ним мне о чем говорить-то? О Византии? Коварных планах её подчинить земли руссов? О миссии секретной? Или о любви, которая все планы порушила. Если подумать, неудобная эта штука, любовь. Еще со времен Елены Троянской понятно, чем оно может для мира обернуться.

А вот…

— Моя вина, — на нем доспех. Я в доспехе ничего ровным счетом не понимаю, но этот красивый. Брутальный. И алый плащ, с плеча стекающий, тоже вполне себе гармонично смотрится. — Я виноват…

— В чем?

Чистосердечное признание — штука хорошая. Но хотелось бы подробностей.

— Я подвел всех…

— Когда уехали с возлюбленной?

— С кем? — а теперь он удивился. И посмурнел. Вздохнул. — Все… не так. Я был поставлен деву хранить. Брак этот во многом состоялся стараниями моего господина.

Басилевса?

— Дева происходила из славного рода. И при благоприятных обстоятельствах дети её могли наследовать земли не только за отцом, но и за дедом, и за дядьями.

Ага, особенно если эти дядья уйдут в мир иной, не оставивши иных наследников. Экая интрига… если не на века — на десятилетия. И чую, не император Византийский за нею стоял.

— Кому ты служил? — задаю вопрос, и получаю ответ:

— Господу. И тому, кто хранит престол Петра…

Ясно.

Не кесарю. А ведь… с точки зрения церкви если… земли русские велики, если не сказать, что необъятны. И князей на них множество, и не все-то спешат новую веру принять да поклониться… а вера — это тоже власть.

Власть порой, она куда хуже любви будет.

— Значит, ты был приставлен…

— Приглядывать. Оберегать. Не допустить, чтобы деве был причинен вред. Еще учит. Наставлять.

— Делать так, чтобы проникалась она новой верой?

— Истинной! — вспыхнул призрак. — Ибо…

— Истинной, — я перебила его. — Извини… время здесь бесконечно, но не я. Я устаю. Стало быть, ты за нею приглядывал и наставлял. А потом увез? Почему?

— Понесла она, — поморщившись, признался дух монаха. Или все же воина? Думаю, воин из него был куда как лучше, чем монах. А я помалкиваю, не уточнаяя, кто отец. — Её собирались отослать раньше. Был… было убежище. Верные люди. Но она понесла. И стала слаба.

Токсикоз? Ну да, забеременеть в пятнадцать лет.

— Почему просто не отложили все?

Молчит.

Не знает? Или…

— Испугались, что князь одумается? Он ведь был полон сомнений. Еще бы полез к ведьме выяснять, с чего бы она предавать его вздумала. Выяснил бы… одно или другое. А там, глядишь, еще бы и помирился. Ключницею она бы не пошла, конечно, но вот планы бы попортила. Еще и враги, те, которые воевать шли. Встань ведьма рядом с князем, чтобы нашествие отразить, то и ваша помощь не понадобилась бы.

Опустил голову.

— Подло, — говорю очевидное. — Разве самому-то не тошно было в таком вот участвовать? Ты же воин.

— Господь и покарал нас…

Ага.

Лично. Снизошел, так сказать, до вразумления. Правда, при чем здесь остальные, которые погибли, не понятно.

— Хорошо. Ты взялся отвезти княжну… на встречу с кем-то… с верными людьми, которые бы препроводили её в безопасное место, так? А потом должен был бы вернуться в город?

— Да.

— Но… опоздал?

— Мы не рискнули лодку брать. Озеро было неспокойно. Дождь шел. Целый день. Дороги размокли. Телега застряла. И девчонка эта… её постоянно тошнило.

Интриганы хреновы.

Злости на них не хватает. Сами бы попробовали… муж не любит, кругом интриги, а ты беременей и воплощай в жизнь чужие великие планы. От такой жизни любого затошнит.

— Мы застряли раз… другой. Сменили телегу… удалось найти. Но и та села. Я взял девчонку в седло. Я чувствовал, что близится злое, что… надо спешить.

И спешил.

Но не успел.

— Она взяла с собой крест… она взяла! — он крикнул так, что закачались, зазвенели слабо кладбищенские лютики, и сладкий смрад их стал почти невыносим. — Она… решила, что я жертвую собой ради нее… и выкрала… вытащила крест из раки.

Самоотверженная и влюбленная. Нет, это даже не смешно, чтобы вот так… интригу, рассчитанную на десятки лет…

— А что, за ракой этой вашей вовсе не приглядывали?

— Её берегли, как зеницу ока, ибо в ней было то, что даровало кесарю многие победы. То, что полнило души верой! Частица истинной силы, воплощение…

— Стоп, — прервала я. — Если охраняли, то как…

— Брат… имел слабость к вину и… иному зелью… все мы люди, грешны…

Только собственные грехи принимаем и понимаем. То ли дело чужие.

— Воспользовалась… подменила… был бы щит… укрыл бы град… явил бы чудо… под рукой Господа… все бы узрели, уверовали…

Сомневаюсь.

Скорее уж… столкнулись бы две силы, весьма разных по природе. Что-то в голове с материей и антиматерией связанное, крутится. И окажись эти силы равными…

Нет, думать не хочу.

Тут бы не то, что города, тут бы в принципе живого не осталось бы.

— А дальше? — спрашиваю, понимая, что мне пора идти.

— Я ощутил ярость ведьмы… проклятую силу её, что норовила вырваться из пут. Смерть братьев моих. И сила эта, далекая, была такова, что до меня дотянулась. Я пал. И пребывал в беспамятстве многие дни и ночи, а когда очнулся, то… был слаб. Немощен. И раздавлен.

Молчу.

Позволяю собраться с духом. И сама думаю… ну да, великие планы рухнули. Город стерло с лица земли. Реликвия частично утрачена, чего там, дома, не поймут. Княжна из особы ценной превращается в обузу, потому как без мужа и отца с братьями она никому-то особо не нужна.

И без города, на который в ином случае имела бы права.

Наверное, он был все-таки неплохим человеком, мой прадед, если не бросил беременную девчонку. И не убил, что, конечно, совсем уж подло, но вполне в духе времени.

— Я… я привязался к ней. Мы жили… как-то жили… растил сына. Признал своим…

— Признал? Разве он не был твоим?

Взгляд отводит. Стыдно?

— Князь… судя по всему… не мог иметь детей. И нам надо было… надо было…

Надо. Не надо.

Что уж теперь.

— Я растил его. Другие… появились и другие, но… Господь наказывал меня за отступничество. Я приносил клятвы и нарушил их… потому сыновья не выжили. Но я хранил. Крест, который был украден ею… я хранил. И возвел церковь… и люди шли к ней. Сами. И признавали Господа…

Понятно.

Я не спросила, любил ли он ту девочку. Я знаю ответ. А остальное… не так и важно.

Я отступаю.

И вздыхаю. И говорю…

— Иди с миром, воин господень Димитрий…

А он качает головой и отвечает:

— Рано еще.

Почему?

Но задать вопрос не успеваю, ибо звенят-переливаются на многие голоса лютики. Окутывают ноги мои сладкими туманами. И на тропе, которая одна осталась в мире, встает дверь.

Вот она какая…

Дерни за веревочку… вспомнилось вдруг.

— Погоди, — окликают меня.

— Не спеши, — догоняют с другой стороны.

А вот и князь с ведьмою. Странно, я думала, что здесь, в этом мире место только мертвецам… хотя, я ведь еще жива, там, в мире яви. И они живы, но будто и мертвы.

Стоят.

Смотрят друг на друга, отделенные тропой из кладбищенских лютиков. И в глазах обоих столько боли, что прикусываю губу.

— Прости… — князь поднимает руку первым и тянется. Тропа узка, как стопу поставить, но для него кажется неодолимой преградой. И рука повисает в воздухе. — Прости… я… виноват.

— Виноват.

Её голос эхом.

— Я обманул.

— Обманул.

— Предал.

— Предал, — соглашается ведьма. И по щеке её ползет слеза. — А я… я убила.

— Убила.

— Не тебя, других… я… земли поставлена была хранить.

— И хранила.

— А потом вот…

Она тоже руку поднимает, медленно, будто простое это движение требует немалых сил. И все же тянется. Навстречу. И пальцы касаются друг друга.

— Я так хотел построить мир, где все бы были счастливы, что сам стал несчастен. И тебя сделал несчастной. И дочь нашу… и эту девочку, которую отдали мне в жены. Она меня боялась.

— Глупая…

— Я слушал, что говорят. И верил, верил, что так будет лучше для всех. Что надо поступиться малым во благо великого.

Не он один. Но я просто стою, на дверь поглядывая.

Обыкновенная. Из темного дерева, то ли дуба, то ли чего попроще. Не разбираюсь. Ручка вот железная, узорчатая, в виде змеи, которая еще и отвернулась, оскалилась, явив миру тонкие длинные зубы. Металл покрылся патиной.

А ниже ручки — язычок замка. Нажми на такой…

И рука сама тянется.

Эти двое… они без моей помощи разобрались. Вон, уже обе руки вытянули, вцепились друг в друга, и глядят — не наглядятся.

Хорошо.

А мне пора. Я все же коснулась ручки, и на язычок надавила. Тяжелый. Дверь висит в тумане, но отворяется со скрипом, будто петли давно не смазывали.

— Стой, — окликает князь.

— Стой, — вторит ему ведьма. Голоса их — эхо.

И я оборачиваюсь.

— Эту дверь открыть надо было?

Все одно других не вижу.

— Да, — они говорят это вместе.

— И что там?

— Души, — ведьма разрывает прикосновение рук. — Запертые души.

Глава 38

И почему я не удивилась?

Логично же.

— Так, — руку все же не убираю, а то вдруг высшие силы решат, что я отказываюсь. Но и дверь пока не открываю. — Души тех, кто погиб с городом?

Кивок.

И снова оба.

— И оказался заперт в нем. Почему, к слову?

— Щит. Часть его, — произнес князь, скривившись. — Когда-то давно… когда я был юн и беден, и жаден до знаний, мне выпал великий шанс. Я отправился в Царьград, где постигал многие науки. Рвение мое не осталось незамеченным…

Так и тянет сказать, что все беды от ума.

Но молчу. Слушаю. Правда, подозреваю, без должного почтения.

— Именно там пожелал я основать державу, в которой над людьми бы стоял закон, единый для всех…

Утопист, мать твою змеедеву.

— И мысли мои нашли поддержку… я вернулся…

— С женой и войском.

— Именно. Порой сила необходима, ибо без нее…

…на закон всем глубоко плевать. А вот когда сила есть, то и закон появляется. Правда, силы, но это же ж мелочи.

— То, что дальше было… неправильно.

Ему тяжело признать.

— Господь не дал нам с женой детей. Тех, которые были бы живы. Да и жена скоро отошла в мир иной, пусть душа её будет спокойна…

Поскольку рядом никого не возникло, то, мыслю, та женщина и вправду упокоилась с миром.

— Но связь моя с Византией не оборвалась. Мне помогали, как я мыслил, исполнить мечту…

Он еще наверняка думал, что мечта эта — не только его мечта, а, так сказать, глобальная. Общественная даже.

— Но то, что делал я, многим пришлось не по нраву. Все больше появлялось тех, кто глядел на земли мои, желая взять их вместе со всеми богатствами. Заговорили, что не по праву занял я стол княжеский, что не вышел ни родом, ни… силой. Что городом, столь богатым, должен владеть иной…

И список иных, куда более достойных, надо полагать, наличествовал.

Что ж, весьма себе обыкновенная ситуация, если подумать.

— Тогда-то и обратился я к тем, кого полагал друзьями, за помощью. Я имел золото, которое готов был сменять на клинки. Но предложили мне иное… помощь. Чудо, которое будет явлено людям с тем, дабы показать силу истинной веры…

И князь согласился.

Кто ж в здравом-то уме откажется? От чуда-то? Пусть и идущего в нагрузку с истинной верой. Зато на золото и власть никто не покушается.

Пока.

— Те, кто прибыл, не показались мне грозными, однако от каждого из них исходила сила. Она наполняла тела их, будто вино сосуды. Также принесли они ларец драгоценный, в коем и покоилась святыня. Мне было сказано, что я получу помощь, но взамен на землях своих признаю лишь одну веру, а прочих богов, языческих, объявлю негодными. Что повергну идолов и предам капища забвению.

Нет, ну… в принципе понятно, что чудес совсем уж за бесплатно не бывает.

— Я ведь и сам верил… верил в Господа…

Только веры не хватило, чтобы с ведьмою не связываться.

— И видел во власти его, власти единой, пользу великую.

Тут не спорю, с точки зрения политики, надо полагать, выгоднее… или нет? В политике я разбираюсь не особо.

Ведьма качает головой…

— Мне были показаны кресты железные, числом два, вида самого обыкновенного. И сказано, что украшали ими доспех императора, и тогда-то, по воле его, щит в руках становился великим, способным защитить от стрел вражеских все войско. Меч же давал силу мечам всех…

В общем, вот тебе и секретное оружие, которое императору победу обеспечивало. Нет, все одно странно, что тот расстался…

— Правда… — тут князь несколько смутился. — Стало ясно, что кровь моя порчена. И что сам я не могу вздеть доспех…

Полозова кровь виной?

Ну да, тот, в ком четверть её, заговоренной, золотой, сутью от сути земли и Змея великого являющейся, вряд ли сумеет воспринять силу. Конфликт. И аллергическая реакция магического толку.

— Тогда было решено, что именно они и станут моей рукой. Разящей ли, оберегающей… и что мне надо лишь слушать и являть свою волю.

А порядок-то логичный.

Сперва внимательно слушаешь, что тебе говорят, а после уж волю являешь, чтоб с услышанным вдруг в противоречие не вступила.

— Мне сказано было, что они, Рыцари тайного ордена, коии изменены были кровью и Чашей, избрали меня для сотворения нового мира, царства Божия на земле…

А до масонов, если память не изменяет, не одна сотня лет. Хотя… они же ж не на пустом месте появились. Благо всех — такая штука, глубоко заманчивая, которая издревле умы будоражила.

— Крест один лег…

— Мне на грудь, — нарушила молчание ведьма.

— Он стал мечом, коий повинен был удержать тебя…

— А удержал всех, кто оказался в зоне поражения, — завершила я. — И дальше-то что? Мне что делать? Отпустить их?

— Если вытащить… приказать силе, то… они обретут свободу. И многие уйдут сами. Очень многие, — сказала ведьма, глядя на меня.

— Но не все?

— Не все, — подтвердила она. — И помни, что… это иной бог. Он… не любит подобных нам. И сила его…

Испепелит.

Я видела.

— Поэтому, — спрашиваю, сжимая ручку двери. — Они отказывались? Те, кто был до меня?

И понимаю сама.

Поэтому.

Зачем… столько лет, веков даже, покоя. Князь? Ведьма? Да сами они виноваты, если уж на то пошло. Люди? Людей жаль. Но себя еще жальче. Кому хочется умирать, когда жизнь — вот она.

Тихая.

Спокойная.

Прекрасная даже… и у меня быть может. Надо ручку отпустить, выпить воду и вернуться. Посмотреть на Люта. Сказать ему, что нет никакого проклятья.

И что будем жить дальше.

Просто жить.

Возможно, у нас завяжется-таки роман. Долгий ли, короткий, но будет… или не будет. Не так ли важно. Главное, я… я ведь знаю, кто я.

И что могу.

И я увижу, как помогает живая вода, возвращая жизнь Игнатьевой. Возможно, опять пойду искать сокровища с Горкой и Святой, и с Мором, и с княжичем, который точно не упустит подобного случая. Буду приходить к дубу.

К роднику.

Он поймет.

Все поймут… у меня ведь семья появилась. Странная донельзя, но… семья. Все равно. И жизнь. И я… зачем мне эта дверь вообще нужна?

Я ведь…

Я просто человек. А люди слабы. Им свойственно бояться запертых дверей и древних артефактов, особенно, если те хотят уничтожить. Только я зачем-то тяну эту треклятую дверь.

Гроза?

Кажется, небо её отложило тогда, в мире яви. Зато теперь её время пришло. Из-за двери пахнуло чернотой и грозовой тяжелой сыростью. Хлестнуло ветром по губам.

И слезами.

Небо тоже умеет плакать.

Шаг.

Сложнее всего сделать первый шаг. И оказаться по ту сторону. Но у меня хватает сил переступить порог. А потом дверь исчезает.

И я оказываюсь…

Где?

На берегу озера. Почти как тот сон, который совсем даже не сон, который на сон вот совершенно не походит. Правда, теперь он еще реалистичнее. Сколько-то там D? Эффект полного погружения. И ветер ледяной пронизывает до костей. А следом одежда набирается влаги. Воздух сам становится водой. И мне холодно.

Мокро.

Зато не страшно. Когда холодно и мокро, как-то о страхе совсем и не думаешь. Зато идешь. Вперед. Туда, где город. Где снова, как в ту проклятую ночь, трещат под ударами стихии бревна…

Или мне не туда?

Что я могу сделать? Силой воли остановить стихию? Закричать людям, чтобы уходили? Давно мертвым людям, которые…

Голову включай, Ласточкина. Голову…

И я поворачиваюсь спиной. К городу. К озеру.

…избушка-избушка…

Зато вижу.

Дуб вижу, тот самый, могучий, который ветвями до небес, а может, и вовсе этим небесам не дает окончательно рухнуть на землю. Землю вижу, серую. Холм.

И дом.

И… огонь. Надо же, какой яркий… какой удивительный. И иду. Идти тяжело. Каждый шаг, словно по болоту. А рядом никого. Но я все одно иду.

Мне надо.

Туда.

К этой искре, что горит-мерцает, переливается. Манит, дразнит близостью… надо… а если дойду, то что дальше? Взять в руки?

Умереть?

Я уже, наверное. Но главное, что я дошла.

По вязкой земле.

К дубу, под ветвями которого снова стояла избушка. Без куриных ножек, но тоже весьма себе аутентичная. Низенькая, с глухими стенами и крышей, мхом поросшей.

Главное, не мох.

И не стены.

Огонь-огонек… а вот и дверь. Снова дверь. Я хихикнула и толкнула её. Отворись-отопрись… что еще сказать надо? Не знаю. Главное, дверь открылась.

Все как… да, я была здесь, правда, на сей раз без золотого ковра под ногами обошлось, но все знакомо. И печь вот есть. Лавка. Женщина на лавке лежащая. Она смотрит на меня и в глазах её, широко открытых, боль. А на груди — железный крест лежит, горит огнем.

Давит.

И мне страшно. Я ведь по натуре та еще трусиха. И теперь руки трясутся. Но… поздно, Яна, отступать. Умру? Что ж… пускай.

В конце концов, кто-то должен это сделать.

И я тянусь к кресту.

Небольшой он. И вправду из того самого гвоздя? И думать страшно.

Прости.

Я знаю, что ты не любишь мне подобных, но ведьму ведь не убил. Из-за того, что сильна была? Но и Розалия была не слабой. А она умерла.

Или…

В ином дело?

Розалия темная, кровью замаранная, жизни многие отобравшая? И желавшая не раскаяния и прощения, но обмана, очередного. А как там дядя говорил? Изнутри… дядя у меня хороший.

Ему бы здесь. Ему бы этот свет точно не причинил бы вреда. А я…

Я…

Осторожно касаюсь пальцами.

Прости.

Снова прости. Мне не нужна твоя сила. И веру я сменить не хочу, так уж… это ведь отречься и от силы своей, и от рода, и от всего… неправильно. Может, тогда бы и выжила, но неправильно.

Просто вот.

Пламя от креста колышется и окутывает руки.

Оно лижет пальцы. Но мне не больно. Пока? А дальше что? Куда его? Вынести? Или… да, вынести надо. А еще я знаю, где ему место. Там, где он и должен был быть.

И выхожу из дома.

Кажется, за спиной выдыхает ведьма.

— Погоди… — её голос мешается с воем ветра, который разошелся-разгулялся по-над озером. И тьма окрестная сделалась совсем уж черной, непроглядной.

Идем.

Огонь забирается выше. Запястья? Потом локти… так он и до головы доберется, и до сердца. Тогда что? Конец? Скорее всего. Но… главное, что не больно. Смерти я совсем не боюсь.

Она меня примет.

Мне так кажется.

А потому идем. Я и крест. Сколько он пережил… вещи, может, и не люди, но вряд ли ему нравилось, что творили именем его и силой. Тот же император…

Пламя гладило руки. И в нем мне, странное дело, было тепло.

А ветер играл с водами.

Город вот пропал, зато над дикой гладью поднимались души. Вот значит, как… сколько их. Много? Так много… я не справлюсь. Да, если те, кто хочет уйти, пусть уходят. Но ведь будут другие, кто жаждет отмщения. Или справедливости.

Или…

Я встала на берегу. И ветер вдруг улегся, присмирел, явно не желая вставать между мною и ими… город большой? По нынешним меркам не особо. А тогда?

Сколько в нем жило?

Пара тысяч человек? Больше? Меньше? Надо было бы у Люта спросить, он должен знать, историк ведь.

А души окружали меня. Белесые, полупрозрачные тени, которые закружили хоровод, норовя приблизиться. Их манило то ли пламя креста в моих руках, то ли сама я, слишком уж живая для этого места.

— Уходите! — говорю так громко, как могу. И голос мой тает в совокупном шепоте. — Уходите… я даю вам свободу, я…

Первая душа касается.

Это уже больно. Как укол иглой, но она исчезает, а следом устремляется вторая и третья… и силы все же берут. Пусть куда меньше, чем та девочка, но все равно…

— Погоди, — за моей спиной вдруг оказывается ведьма. — Возьми. В том, что случилось, моя вина…

Её рука ложится на плечо. А в меня идет сила, которая, впрочем, уходит, ибо их, желающих получить свободу, все еще много.

— Ты же мертвая.

— Не совсем.

— Но если сил не останется…

— Пускай. Мой срок давно ушел. А это… это правильно. Плата за глупость, — ведьма улыбается. И она красива. Даже здесь, на иной стороне.

— Не только тебе платить…

Князь?

Он рядом. И как-то даже дышать легче становится.

— Ты же…

— Держи крепче, — советует князь. — И бери. Все бери, дева…

Возьму.

Но хватит ли? Ответ я знаю. Нас — трое, а их — тысячи. И я права. Не все желают уходить. Может, появление ведьмы с князем так повлияло, может, сами по себе, но… голоса душ сливаются в один гневный вопль. И сами они, кружат, все ускоряясь.

Око бури?

Так это называется? Еще немного и нас просто-напросто смахнет… а пламя выше, уже до локтей. Странно смотреть на собственные, огнем объятые, руки.

Надо… что-то сделать.

Сила?

Я ведь могу отпустить и тех, кто уходить не желает, верно? Как? Силой воли, скорее всего. Вряд ли где-то есть особая кнопка. А значит… надо просто захотеть.

Приказать.

Вой мне служит ответом, и по белому телу зарождающегоя вихря, ползут трещины. А я вижу лица… женские и мужские. И снова женские. Детские. Старческие. И грязные до того, что не различить ни пола, ни возраста. Лица сменяются одно другим…

— Полегче, — говорит мне кто-то. И головокружение отступает. — Постарайся контролировать поток исходящей силы. Хоть как-то замедлит…

Что?

— Смерть твою, дура, — произносит человек, которого узнаю не сразу. Здесь он иначе выглядит. Выше. Стройнее, главное. Этот вот живот исчез. И лицо тоже не оплывшее. Зато взгляд прежний.

Поздняков?

Некромант?

— Что вы тут…

— Позвали спасать, — буркнул он. — Как знал… нельзя спасать девиц, которые сами неприятностей ищут.

— Ну так и уходите.

— Куда уж теперь. Раз взялся, то и… рассказывай, что тут у нас.

— Души, — говорю.

— Сам вижу, что души. Те? Из города?

— Знаете?

— Знаю. Искал. По приглашению князя. Не нашел. Даже косвенных признаков не было, — нехотя признал некромант. — Решил тогда, что очередная местечковая легенда. А пацанье по дури на пробой наткнулось. Источника. Бывает… ты не отвлекайся, ведьма.

Отвлечешься тут.

— И этим вот в рожу не тыкай. Поверь, я тебе еще пригожусь.

Это он про что?

Про крест!

Крест горит.

Руки горят.

И я горю. И делюсь этим огнем с душами. А некромант со мною — силой. Князь и ведьма… тени, совсем слабые. Еще немного и от них ничего не останется. Разве так бывает…

А то, белое, вокруг нас, вдруг останавливается. И я вижу, как оно, изначально сотворенное из многих душ, становится чем-то единым, монолитным. Грозным и полным желания… расквитаться?

За боль.

Страх.

Смерть.

За то, что многие годы провело здесь, где бы это ни было. И тварь, сотканная из тумана, с каждым мгновением становилась плотнее.

— Ты, ведьма, позови, — советует Поздняков. — Вдвоем мы не выдюжим. А не хочу помирать. У меня билеты в оперу.

— К-кого позвать?

— Просто зови… кому надо, тот услышит.

И я закрываю глаза.

Кто бы знал, до чего же это сложно… я никогда не звала на помощь. И не просила о ней. Наверное, знала, что не помогут. Но теперь… губы будто склеило. Но я разлепила их. И закричала.

Громко-громко.

Как только могла.

Глава 39

Он первым шагнул в круг, воин в алом плаще. Еще молодой, моложе себя того, встреченного мною. И волосы светлые. Взгляд ясный. На голове не шлем, а тонкая полоса металла, донельзя похожая на корону.

Корона и есть.

Я понимаю это. Как и то, что он носил её по праву. А потом что? Уступил? Отдал? Ушел туда, где сила и умения его нужнее? Спросить бы… но не спрошу.

Кивок-поклон.

Рука на мече.

— Я пришел, — говорит он. — Спасибо.

— За что?

— За шанс…

— Возможность, — голос девочки в богатых одеждах почти неслышим. Но сама она встает подле. И я вижу каждую жемчужину на сложном её уборе. — Я… я хочу их увидеть. Отца, братьев… это ведь я виновата, что… получилось так!

Она вглядывается в кипящую бурю.

— Я не хотела…

А из-за черты выходят…

Мама?

И отец.

За руки держатся. И снова смотрят друг на друга. А потом на меня. Какие они… красивые в своей любви. И наверное, я им завидую.

Немного.

Дед?

Он тоже?

— Имею право, — ворчит он, встряхиваясь, и я вижу, как его окутывает знакомый золотистый свет. Он, правда, какой-то рваный, неровный, будто золото это тронуто ржавчиной.

Золото не может ржаветь?

Но я же вижу. И еще знаю, что он сам виной… гордыня — тоже грех.

А следом из тьмы выходит паренек, такой вот…

— Федор? — я знаю ответ. И он кивает. Улыбается. И прикладывает палец к губам, мол, молчи. А потом все же касается меня, и это прикосновение обжигает силой. В нем она светлая и чистая.

По белой же стене ползут новые трещины.

Лица…

Лица…

Все же их, мертвых, злых, больше… а мы вот…

— Инте-р-р-ресно… — мурчит разноцветная кошка, выходя из ниоткуда. Только кошкам подобное дано. Она садится и начинает умывать морду, чтобы в следующее мгновенье превратиться в женщину.

Доспех?

Из вороньих перьев? Верю… она грозна, и призраки на мгновенье отступают, когда она встает между ними и мной. А рядом…

— Матушка, в вашем возрасте надо бы себя поберечь…

— Поговори у меня еще, бестолковый мальчишка…

— Надо же, какие у вас знакомства, — тихо произносит Поздняков.

— Это дед. По отцу. И прабабушка, — я отвечаю тоже шепотом.

— Что ж, тогда героическая смерть, возможно, не будет совсем уж бессмысленной.

Некромант, чтоб его. Оптимизм так и рвется в люди.

— Я не хочу умирать!

— А кто хочет-то? — Поздняков меланхолично пожимает плечами.

Брюок обернулся и, нахмурившись, одарил Позднякова взглядом, от которого у нормального человека появились бы мысли о бренности бытия и необходимости в срочном порядке посетить нотариуса. Или душеприказчика… но у нормального.

Завещание, подозреваю, Поздняков составил давно. А потому лишь поклонился.

— Недоброго вам дня, — сказал он с улыбочкой. — Но рад встрече, поскольку…

А дед мой… дед мой переменился. Джинсы драные? Футболка? Он развел руки, и те покрылись перьями, которые сложились узором. И вот уже между зверем из душ и тумана встал воин в черном доспехе.

Два воина.

Щит.

Меч…

— Я знал, что дождусь своей битвы… — эти слова потонули в шелесте. И туманный змей поднялся, чтобы выдохнуть…

Души.

Белые.

Ледяные, что стрелы. Замерзшие здесь, стянутые потусторонним местным льдом. Они устремились, чтобы сгореть в пламени креста.

— Вот так и стой, — велел некромант, удержав меня, ибо удар душ был настолько силен, что я покачнулась. — И держись…

Его сила окутала меня. Но больше она не была тягучей или темной, удушающей и вовсе казалась почти родною.

— Тяни, девочка, бери, сколько надо, только держись… от меня… от них… — он заговорил ласково. А я… я стояла. — Сейчас эту глыбину живенько расколют, а по одиночке ты им упокой дашь… так что просто держись.

Что я еще могла-то сделать?

Держать крест.

Огонь.

И отпускать души, которые спешили пробиться ко мне… и смотреть, как танцует Мёдб. Брюок кружит, рисуя мечом узоры на тумане, уворачивается, уходя от ударов… и добавляется к ним отец, который больше не тень. Воет воздух, рассекаемым мечом воина в алом плаще.

А матушка становится рядом, а я вижу тот свет, о котором говорила Мёдб. Такой знакомый… он есть у дядюшки, только куда слабее. Но я беру. Свет и силу. Её. И остальных. Этого света много, но все одно недостаточно. Их слишком много.

Меж женщина в черных доспехах издает протяжный крик и, оттолкнувшись от земли, расправляет крылья. Она оборачивается вороном.

И вороньей стаей.

И меня оглушает шелест крыльев. Птиц так много, что небо становится черным, с прозеленью. Цвета крыльев. Цвета… рода.

— Эпичненько, — Поздняков смеется, только от смеха у него кровь из носа идет. Тоже черная. И я тянусь, чтобы вытереть, но некромант шарахается. И я вспоминаю, что у меня руки в огне.

В том огне, на который летят, чтобы сгореть, души…

И змея больше нет.

Есть снова белесая круговерть. Огонь.

Сила.

И ощущение, что это никогда-то не закончится. Но небо светлеет, и падают на землю вороньи перья, оборачиваясь цветами. Уже не кладбищенский лютик, но черный мак, тот, который запрещен под солнцем живых. Да и редко появляется он в мире яви.

Я только читала о нем.

Я…

— Вот и все, девочка, — говорит некромант как-то устало, и я вижу, что он бледен, почти прозрачен. — А ведь начал думать, что и на этот раз… сумею… удержаться.

Тени за спиной тают.

И падает наземь огромная птица, чтобы обернуться кошкой. У кошки девять жизней, но когда-нибудь и они заканчиваются. Она становится-таки человеком, разгибается, чтобы отбросить рыжие, яркие, как лисья шкура, волосы за спину. А я вижу, наконец, настоящее её лицо.

И улыбку.

Чуть виноватую…

— Опять мы подвели. Ну уж нет, — говорит Мёдб и тянет ко мне руку, чтобы вспыхнуть и сгореть, питая собой пламя в моих руках.

— Нет! — крик этот сотрясает небеса.

И следом касается огня Федор. Он исчезает, а пламя разгорается ярче, чтобы принять и дедову душу…

Мама…

И отец. Они касаются моих щек одновременно, вытирая слезы. И мама говорит:

— Ты такая красивая…

А потом свет принимает и их. Он очень жадный, этот свет…

Княжна.

Ни мгновенья сомнений… и византийский то ли принц, то ли воин, то ли все-таки монах. Его свет встречает жадной вспышкой.

— Это славная битва, — Брюок тоже здесь. И доспех его изорван, а он стоит на ногах едва ли чудом. — Но… она еще не окончена. Ты…

Он оборачивается к некроманту.

— Отворяй врата… за ними ждут.

— Это… запрещено, — правда, голос Позднякова звучит неуверенно. А потом он смотрит на кипение белой бури, которая вроде бы уменьшилась, но… — Вот… вот как знал, что от баб все беды! Беды от баб!

В руке его появляется клинок, кривой и черный, как гнилой драконий зуб. И клинок этот вспарывает руку, а некромант говорит…

Что-то говорит.

Врата?

Это на врата похоже. На пустом месте два столба, а меж ними — туман.

— Зови! — говорит Брюок устало. — Пришло время отдавать долги… зови и молись, чтобы откликнулись…

Долги?

Я не…

Но смотрю на него, на туман, что стекает, разъедая черноту вороньих перьев, и понимаю, что… погибнем. Ладно я, я сделала свой выбор, но не они.

И я кричу.

Снова.

Зов?

Меньше всего это похоже на зов. Но крик скорее. Плач. Все вместе… я не хочу… чтобы они тоже… а ведь останутся. И Брюок, и Поздняков, который к этому делу вовсе не причастен. Но пришел зачем-то… зачем?

Шелест.

Так трутся друг о друга камни.

Или змеиные чешуи. Этот человек… что он здесь делает? Мы ведь виделись лишь раз. Но за его спиной мне видится тень огромного, выше человеческого роста, змея.

Отец Дивьяна приветствует меня поклоном.

И улыбается.

— Время, — говорит. — Отдавать долги… я помню, ведьма, что ты вернула мою кровь. И я готов…

— Меньше пафоса, Змеюка… — князь ступает тяжело. Он опирается на огромный меч, используя его как трость. — Мало тебя отец драл, мало… я еще поговорю с ним за твое поведение…

Что здесь делает князь?

— А ты как думала? — он слышит мой вопрос или же на лице написано. — Хозяин земель — это не только права. Это еще и обязанности… первейшая из которых — защищать.

И это не кажется пафосным или смешным.

— Поздняков, а ты не торопился…

— Я и так нарушил все законы. Ты же знаешь, дверь открывать запрещено… и с меня еще спросится, если жив останусь.

Если.

И мы все понимаем, что это «если», оно…

У Люта нет меча. И доспеха тоже. Он такой же, как там, как я запомнила. И грязь на джинсах, и вообще… что он… как он… здесь? Зачем…

Я не успеваю спросить.

— Да Поздняков никогда не торопится… — Мир оглядывается. — А тут так… пробирающе… до самой шерсти.

Что они тут… что тут делают.

Все?

— Жениться не хочу, — признался оборотень, щурясь. — Вот и решил, лучше уж на подвиг, чем под венец… глядишь, и послабление выйдет, по совокупному героизму, а то же ж…

Зар молча поклонился.

И встал рядом…

А Лют — по другую мою руку. И огонь добрался уже до плеч. Значит, осталось не так долго… мне. Потому как во врата шагнул человек.

Я…

Я видела иконы.

Разные. И в музеях. И в церковь, было дело, заглянула, движимая любопытством. Я видела иконы и святых с одинаково узкими ликами. С глазами, в которых вся скорбь мира.

Я видела статуи.

И золото.

Роскошь. Дрожание свечей, в зыби которого святые лики оживали. Но все это было не тем, неправильным. Иным. Ведь человек, что спокойно переступил порог миров, он был… обыкновенен?

Пожалуй.

Знаком.

И в лике его ничего ни узкого, ни святого. И шрамы не исчезли, и эта вот, асимметрия. И только улыбка была чуть виноватой, за немощь ли, за хромоту.

За иное что.

За то, что ушел и забыл. И вернулся слишком поздно. Таким вот. За то, что исправить прошлое не в его силах.

Но…

Он сделал шаг и вспыхнул. Весь и сразу. От макушки до пят. Или от пят до макушки. И пламя его заставило отступить прочих. Зашипел по-змеиному отец Дивьяна, рыкнул Зар, и только Лют остался спокоен.

— Отдай ему, — сказал он, чуть подтолкнув меня в спину.

И да.

Это тоже было правильно.

Я приближалась. Святые… да что там иконописцы знали о святых. У настоящих святых простые лица. И печали в них нет, разве что вот то же сожаление.

И руки у них теплые.

А шрамы… шрамы никому еще не мешали.

Я вкладываю крест в его руки. И пальцы наши соприкасаются. И огонь мой уходит, успокаивается. А дядя чуть склоняет голову.

И я почти верю, что все будет хорошо, потому что…

Просто потому.

А он, сжав крест, кивает. И отворачивается. Делает шаг в белесую круговерть. И души, что до того метались, не способные угомониться, спешат к нему.

Буря туманная.

И…

Я могу уйти? Я прислушалась к себе. Нет. Не могу. Потому что…

— Души, — говорю Люту. — Они разные. Им надо… по-разному.

Кто-то ведь принял новую веру. Кто-то остался верен старым богам. И осталось лишь отпустить… я посмотрела на тех, кто пришел по моему зову.

— Бери, девочка, — сказал князь. — Силу. Столько, сколько нужно…

Я кивнула и повернулась спиной.

Вперед идти не страшно, когда спина прикрыта. И когда к ней протянулись нити силы, живых ли, мертвых… главное, что нити эти держат прочно.

И теперь хватит.

Теперь точно хватит. На всех.

Я раскрыла руки, пытаясь обнять их, и сказала.

— Идите… я жду.

И она, та, что за дверью осталась, тоже.

Было ли больно?

Ничуть.

Глава 40

— …Ласточкина, держись…

Не хочу.

Мне хорошо.

— …если ты умрешь, я… я не знаю, что с тобой сделаю!

Все равно не хочу. Не в смысле жить, просто не хочу. Ничего…

— Поздняков, сделай что-нибудь!

— Яду могу дать. Хорошего.

— Зачем?

Вот и мне интересно.

— Чтобы не мучилась, и вы от меня отстали. У меня между прочим, беда…

— Личина слетела, да, горе невероятнейшее… — это князь ворчит. Значит, он жив? Я ведь пошла и не оглянулась, а должна была бы. Или нет?

— Да что ты понимаешь, старый пень. Это же артефакт Ильина. Уникальный… знал бы ты, во что он мне обошелся! А теперь все!

Личина?

Хотя… я ведь видела его, настоящего, там, где личины не действуют. И выходит, что на самом деле Поздняков вовсе не брюзгливый толстяк… точнее брюзгливый, но не толстяк? Мне даже на долю мгновенья стало любопытно. Настолько, что я почти решилась приоткрыть глаз. Один. Но не сумела.

— И вообще… у меня репутация!

— У вас постельный режим! — а вот голос Цисковской заставил меня оставить попытки вернуться в мир живых. Этот голос до самой печени пробирает. — У всех, между прочим! И если вы думаете, что ваше положение…

— Душа моя, не ругайся… у меня от переживаний сердце сбоить начинает…

— Сердце у вас, ваше сиятельство, в отличнейшем состоянии. А колет пижама жесткая. Или совесть, наконец, проснулась… я трое суток не спала, пытаясь вас удержать, а тут… и отойдите от этой девочки! Вы её своей заботой умучаете!

Кто бы говорил.

— Состояние стабильное… — над моей головой скользнула рука. Я даже ощутила легкий поток силы, прошедший сквозь тело. — Сильное истощение, но и только. Ей просто нужно время и постоянный поддерживающий поток…

Я все же ушла.

Куда?

Куда-то, где хорошо и спокойно. Правда, ненадолго.

— …да ты с ума сошла, девочка! — это возмущение Позднякова нарушило мой покой. — Ты понимаешь, что мне вообще к людям сейчас приближаться не рекомендуется? Для блага этих самых людей! Что амулет, это не только и не столько личина…

— Мне кажется, вы несколько преувеличиваете, — с уверенностью произнесла Ульяна.

— Что именно?

— Все!

— Юная леди…

— И ваши грозные взгляды на меня тоже не действуют! У меня иммунитет. От бабушки еще. Поверьте, вам до нее далеко…

Тяжкий вздох.

И я понимаю. Старому мудрому некроманту тяжело с юными и восторженными девицами. Был бы драконом, сожрал бы. А так приходится слушать.

— Поймите, — он снова тяжко вздохнул. — Ваша идея сама по себе безумна… ну не жаль меня, пожалейте хотя бы эту вашу пациентку.

— Я её и жалею.

— Не похоже…

— Вы находитесь во власти стереотипов, как и все до того! А я изучала тему!

Позднякова даже жаль немного.

— Были случаи! Некротическая энергия при прохождении через тело вызывает краткосрочный всплеск внутренней энергии, поскольку организм мобилизует ресурсы для защиты.

— Вот!

— И вместе с тем этот локальный всплеск приводит к гибели клеток с признаками нарушения.

— Девушка, послушайте…

— Это вы послушайте! — вот сразу видно, кто у нас бабушка. Те же самые ноты, тот же тон, не терпящий возражений. — Эта девушка умрет! В любом случае умрет!

И главное, правдоподобно-то как.

— Она уже практически мертва… смерть будет довольно мучительна, поскольку нашу энергию её опухоль втягивает куда охотнее, чем тело. И растет! Еще больше. Да что там, организму этой энергии вовсе не остается… но если мы…

Поздняков не перебивал.

Слушал.

И я тоже.

Задумка-то любопытная, если так. Безумная, конечно, но после того, что я видела, к безумию стала относиться немного иначе.

Если взять одну силу.

И спрятать внутри другой. Укрыть. А потом дать этой опухоли… как дракона отравленной овцой. Помню, кажется, с Вавельским цмоком так поступили, баран со смолой внутри или что там было.

— В теории, конечно, красиво…

— Она согласна.

— Не сомневаюсь.

— Её отец тоже.

Вздох.

— И мы с бабушкой!

Осталось уговорить некроманта. И кажется, вариантов у него нет. Но почему-то от этого тянет улыбаться.

— Хорошо… если вдруг…

Дальше не слышу.

Сплю.

Снова. Сон крепкий и сладкий. В нем мне спокойно.

— …да, я поступил неправильно, признаю, — в этом голосе мне слышится шелест змеиной чешуи. — Но и ты пойми. Ты знаешь, какие у нас сложности с детьми… мой род, считай, оборвался. Я не мог рисковать. Умом понимал, но…

— Змеевы камни? Сам?

— Чем могу.

— Думаешь, поможет?

— В них сила праотца, а он её от самой земли черпает. Ты ж сам говорил, что девчонка силы тянет так, что вас не хватает. Вон, внучок твой того и гляди к богам отправится.

Лют?

Как…

— Так что пусть лучше от них берет.

— Ты ж хранил их сколько…

— Вот и дохранился. Видишь, пригодились…

Змеевы камни? У меня они тоже есть. Там, дома… лежат. Надо бы сказать, чтобы принесли.

— Ты… тоже там был ведь, — продолжает отец Дивьяна. — Не говори, что это видения, галлюцинации и психомоторное перевозбуждение вследствие чего-то там…

Экий диагноз интересный. Главное, что позволяет как-то объяснить случившееся с точки зрения современной науки с медициной.

— А раз так, то должен понимать… спросится. За неотданные долги. И лучше пусть с меня, чем с моего сына или его детей… и предки опять же. Боги. Боги видят. Знают. И не надо, чтоб видели неблагодарного. Или труса. Так что… змеевы камни, они, конечно, ценны, да не ценнее жизни. Пусть берет.

Я их чувствую даже.

На груди.

Горячие такие, словно искорки. Но тепло их мешает уйти туда, где хорошо и спокойно. Вот зачем он так со мной? От внезапной обиды хочется плакать и желание столь сильное, что я почти ускользаю.

Туда.

Я не хочу возвращаться, а все одно…

Серое-серое. Какое серое. Только сейчас не выглядит оно мрачным, скорее наоборот уж. Нарядная серость? Отчего бы и нет.

Ощущение, что того и гляди солнце высунется.

Но это уже будет право слово, чересчур.

Тропа.

И я иду… к дубу. Ветви у него могучие, покачиваются под тяжестью небес. Корни. Родник. Все знакомо. Я огляделась и присела.

Интересно, это значит, что я уже умерла? Или все еще так сказать, в процессе?

— Пришла? — на сей раз она как-то ниже. И обыкновенней, что ли? Живее? Не знаю, как это описать. Человечней? Нисколько. Человеческого в её лице по-прежнему мало. И глаза разноцветные. Один еще больше побелел, второй — потемнел почти до черноты.

— Пришла, — говорю. — Извини, что припозднилась. Не отпускают.

— Вижу.

И я вижу. Нити от меня тянутся и уходят в сизую зыбь, которая тут вместо воздуха.

— И что теперь? Обрывать?

— Чтоб так просто было…

— У нас ведь получилось? Дверь открыть… отпустить… что с ними стало? С князем, с ведьмой…

— То, что должно. Обрели покой.

Грустно.

И… да, наверное, так правильнее. Но все одно грустно.

— Им давно было время уйти, — мягко говорит богиня, присаживаясь на корень дуба. И тот поднимается, чтобы ей удобнее было.

— Как и моим родителям, да? Я ведь видела их. И не только… все, кто… случилось.

— Нити запутались, а теперь распутались.

— А раньше? Почему раньше не получалось. Если нужно было просто… дверь открыть и отпустить…

— Просто? — она рассмеялась громко так, и на смех её из серой земли поднялись цветы. Вовсе даже не кладбищенские лютики. Иные. Кажется, клевер. И вот вязель разноцветный, который здесь совсем даже не разноцветный. Яснотка, на крапиву так похожая. Незабудки друг к другу жмутся. — Разве просто, ведьма Любомира?

Я задумалась.

Отворить дверь… и дальше? У меня в руках был крест. Тот, оставленный когда-то в корнях дуба. И еще дар от богини, такой своевременный, такой полезный.

За мной стояли те, кто…

И на зов тоже явились.

— Дверь можно было открыть. И выпустить их, запертых, но…

— Они бы не выжили? Те, кто открывает эту дверь?

— Да.

— И с крестом тоже?

— Он принадлежит не этому месту, не этой земле, — серьезно ответила богиня. — Это как если бы твой родич взял… не знаю, Сварожью слезу.

И снова смерть.

И там. И тут. А я вот жива. Стечение обстоятельств?

— Мир, — говорю. — Да? Он все… он ведь не разумен.

— Мир создал тот, кто стоит выше меня. И не мне судить, разумен ли мир или нет. Я знаю лишь, что в нем, как и в любом из вас, есть частица Творца.

Душа.

У мира тоже есть душа. И мне хочется улыбаться. И… почему бы и нет? Почему бы не подумать, что мир создал меня такую вот, нынешнюю, чтобы убрать давнюю занозу, чтобы… вскрыть гнойники и вычистить раны. Измениться. Восстановиться.

И для того связал во мне столько всего.

Разная кровь.

Разный путь.

— Хорошо, что получилось, — сказала я, вздохнув. — А дальше-то что? Мне с тобой идти? Или возвращаться.

— Не знаю, — богиня смотрела серьезно. — Я могу забрать твою душу. Но её держат так крепко, что с нею заберу и иные. Но и просто отпустить я тебя не могу. Ты одной ногой в моих владениях…

— Тогда как?

— Я могу, сестра… — я сразу узнала его. Как не узнать, пусть даже не в Змеином обличье он, но все одно… волос темен, кожа смугла, и наряд старинный, богатый. Золото блестит на руках, золото — на шитье. Да и сам он весь — золото. — Мои дети крепко ей задолжали…

— Он отплатился, — говорю. — Камни отдал. Змеиные. Я верну, если вдруг… очнусь.

Полоз смеется.

И смех у него такой вот, и сам он такой… меня просто накрывает вдруг с головой да так, что дыхание перехватывает.

— Хороша, дева… пойдешь со мной? — вкрадчиво интересуется Полоз. — Давно уж опустели чертоги, а тяжко одному. Я подарю тебе палаты каменные. Хочешь, яхонтовые, хочешь — лалами украшенные или каменьями зелеными? Любые… в золото одену… и наверх выпускать стану. Иногда.

И понимаю, отчего шли за ним, про себя позабывши.

Понимаю. И качаю головой.

— Извини, — говорю. — Ты всем хорош… и любая была бы рада… но… мое сердце несвободно. А так оно не честно.

И Полоз снова смеется.

— Добре, — говорит он. — Раз так, то вот…

Он выдирает волосок и кидает мне на руку, а волосок сворачивается знакомою змейкой.

— И жизни я ей даю, — говорит. — В твою чашу, сестра. После сочтемся.

— И от меня возьми…

Ведьма тоже выходит, кланяется низко. Та самая, что поила меня заговоренной водой.

— Чтоб род наш не оборвался… ослабел он, оскудел. Но теперь, может, и вернется все, как должно.

— И мы, — эти двое выступают, держась за руки. Упырица и… оборотень? Пожалуй… а я ведь знаю, кто это! И главное, что-то сразу приходит понимание, что не все было так просто в давней той истории.

Украли невесту на пути к жениху?

На эту невесту глядя, не скажешь, что она несчастна. Напротив… скорее уж не очень-то ей к жениху, отцом избранному, и хотелось. А этот вот, рыжий и наглый, с кошачьими глазами, на Зара разительно похожий, куда как милее сердцу стал.

И она понимает, что я понимаю.

Улыбается лукаво…

А вот и князь. Тот, первый, что получил эти земли. Он кланяется…

Жизнь? Они все мертвы, как они могут…

— И от моего возьми, — а в сарафане эта женщина совсем даже не грозна, скорее уж в ней чуется сила, но та, поющая, живая сила весенней земли.

Мать Святы?

Скорее уж та, пра-пра-пра…

— За правнучку спасибо… и Марку скажи, что нет на нем вины. И чтоб дурить не думал, ему еще внуков растить надобно.

— Скажу, — говорю онемевшими зубами.

— И от меня… — эта дева даже не мрамор белый, нет, мрамор — камень теплый. Её же белизна иного толка — северная, ледяная. И смотреть-то на нее зябко.

Но я знаю, кто…

А она-то почему? Я-то…

— Правнучка моя, конечно, не особо умна, но шанс у нее будет… — ногти её отливают морозной синевой. Но в прикосновении теплые. — Скажи, что надобно сердце слушать, а не то, что эти вот навыдумывали… сердце узоры выкладывает.

И руку к груди приложила.

— Когда сердце слепо, то и остается, что чужие повторять… но у нее выйдет. Я мыслю. Если дурить не станет. А станет — скажи, что самолично явлюсь за косы оттаскаю.

Только и могу, что кивнуть.

— И мой дар прими, хозяйка врат, — эта женщина мне совсем незнакома. Но… яркий рыжий волос. И черты лица заостренные, тоже лисьи.

И вижу, что родом она издалека…

Кланяюсь. И отворачиваюсь, ибо я видела, как не стало Мёдб…

— Это была славная смерть, — говорит она мне. — Время моей внучки пришло. Но уйти без причины непросто…

— А душа… и мои родители, их души… и получается, что у вас тоже есть…

Это напрочь противоречит тому, что говорят.

В легендах.

— Конечно, — отвечает та, что сидит на корне. — Они ведь тоже дети Творца.

— Но люди…

Замолкаю. И понимаю. Да… мне ведь говорили. Люди. Боги. Сила и дар. И если так, то… просто вот… просто стереотипы, так?

И корни их уходят в далекое прошлое.

В мир, где люди боялись нелюдей. И воевали. И искали защиты. И желали быть в чем-то лучше… избранней. Впрочем, это желание не только людям свойственно.

— Те души, из города, и остальные, они ведь… не погибли? Верно? Если душа — это искра Творца, то… то она бессмертна, так? И даже ты не способна…

— Ограничить. Запереть. Пленить. Не уничтожить. А те… им больше не место в мире этом. Они ушли к отцу. И вернутся ли? Сюда? Куда-то еще? Не знаю… главное, что дверь открыта. И всё снова…

Так, как должно бы быть.

Я выдыхаю.

И встаю.

А еще… еще я, кажется, понимаю.

— Вас ведь не двое, — нельзя говорить такое богам, но и молчать я не в силах. — Есть только ты. А люди… люди видят. Жизнь и смерть. Смерть и жизнь…

Она снова смеется.

И говорит:

— Иди уже… любопытная… пока нити еще держат.

А они держат.

Они стали еще прочнее, эти нити. И главное, что теперь я, пожалуй, впервые за все время, вижу дорогу назад. И иду. Сперва неспешно, но после меня вдруг переполняет легкость.

И я спешу.

Бегу.

Взлетаю. А затем все-таки призрачные крылья не выдерживают, и я падаю… падаю. Но падать совсем не страшно.

Глава 41

Жарко.

И в ухо дышат. От этого щекотно. Еще и сверху привалило чем-то… кем-то. На этот раз сил хватает, чтобы глаз открыть. Левый.

Но я уже и без того знаю, кто там дышит. Но рука-то затекла. И нога. И кажется, все тело тоже затекло. Я ерзаю, пытаясь как-то сменить позу, и Лют просыпается.

— Яна?

— А… ха…

Во рту сушь сухая, и голова чуть потрескивает, то ли от осознания собственной избранности и величия, то ли от избытка дури. Ну или вообще, сама по себе.

— Пить, — попросила я, и рука, придавливавшая меня к кровати, исчезла.

Пить дали.

Не воды — отвара… кажется, в нем была ромашка, и корень валерианы тоже чувствовался. Правильно. Пациента надо успокоить. Успокоенный пациент лечению не сопротивляется.

Девясил, куда без него.

И еще что-то, неразличимое.

— С-спасибо.

— Я позову…

— Не надо, — я ухватила Люта за руку. — Со мной… все… хорошо. Уже. Наверное. И будет тоже…

Потому что я вернулась.

Туда, где нужна и где мое место. Где моя жизнь и вообще…

— Ночь, да?

Спрашиваю, хотя сама вижу. За окном темень, и в палате не лучше, только в углу поблескивает красным глазом какой-то датчик.

— Ночь, — подтверждает Лют, успокаиваясь.

— И давно я тут…

— Третий день.

Три дня и три ночи… тьфу, что за бред сказочный в голову-то лезет. Икаю. И закрываю рот руками, чтобы выпитый отвар от этой икоты не выплеснулся.

Пытаюсь сесть.

И Лют помогает.

— А ты тут…

— Ну… я вообще-то там был, — он указывает в стену. — В соседней палате… в одну Цисковская запретила.

— Это она зря, — я зеваю, широко так, душевно.

— Я ей говорил. Но с нею не поспоришь… вообще пригрозила изолировать, — пожаловался Лют, присаживаясь рядышком. — Мол, истощение и все такое… силы… а они тебе нужны. Я как-нибудь восстановлюсь, не в первый раз.

— Расскажи, как все… было?

Я-то знаю, оттуда, изнутри, но снаружи, думаю, все случилось иначе.

— Ты… прости, пожалуйста. Я не досмотрел. И вообще…

— Все хорошо, — если держаться за руку, то не страшно. Хотя я никогда особо не боялась темноты. Но за руку все одно лучше. — Вряд ли у нас был выбор.

Потому что…

Есть мир.

И его своеобразный разум. Судьба? Нити? Что-то несоизмеримо большее, человеческому пониманию недоступное. И да, выбор у меня был. Формально… только, чуется, реши я поступить иначе, не вернулась бы.

— Это я попросил Мира, чтобы его люди не мешались, — Лют провел рукой по волосам. — Обещал присмотреть… позаботиться.

И не справился.

Никто бы не справился. Если миру нужно, то… не Гришка, так кто-нибудь другой. Или Гришка, но в другой день, час… и как знать, что пришло бы в его больную голову.

— Мир клялся, что они не видели этого… человека. Они держались в стороне и не видели, пока он не вышел перед нами.

— Розалия, — я кивнула. — Наверняка, дала что-то такое… отводящее взгляд. Или нюх. Или еще что…

А может, сам мир?

Так, спокойно. Паранойя никому еще на пользу не шла.

— Ты коснулась того пистолета и упала, а его вырвало… ну и он умер там, на месте.

Человеческая жертва.

Сомневаюсь, что добровольная. Хотя, сугубо формально, он мог бы дать согласие. Тут смотря, как вопрос задавать. А у Розалии был опыт. И вопросы задавать она умела. Гришку… жаль? Мне вот его жаль? Не того, переполненного ненавистью, который шел меня убивать. Другого. Такого, который пытался помочь роду, взять на себя ответственность, спасти…

И главное, теперь я понимаю, о чем предупреждала меня Лилиана.

Больно, когда душа ломается. И Гришка не выдержал боли. Осознания того, кем стал, в кого превратился.

— Я понял, что ты умираешь. Я… зацепился. Я давал силу, это единственное, что мог сделать. Потом Мир появился… Зар. Он, кстати, за дверью.

— Спит?

— Нет, — дверь приоткрылась и вошел человек. — Прошу прощения. Вы говорили громко.

В темноте он высок и похож на того, другого, который помог мне вернуться. Как и Мир. И все прочие из кошачьего племени.

— Ничего, — я улыбнулась. — Рада… встрече.

— Я позвонил Миру. Он волнуется, — Зар осмотрелся и сел на пол. — Цисковская скоро придет.

— Мир…

— Не один.

Надо же. Всего три дня…

— Уля там. Я их слышала.

Зар подумал и добавил.

— Хорошая. Он упрямый. Дурит. Извините. Говорить… непривычно.

И руку на горло положил.

— Но легче.

Хорошо, если так… надо будет рассказать им. Про предка? Дерево? Только как… и я-то знаю, что это вовсе не бред коматозника или что еще, а я действительно была там, на той стороне. И видела их.

Всех.

— Проклятье сжирало тебя, — продолжил Лют, крепче сжимая руку. — Мы… боялись, что не донесем. Не успеем. К дубу было проще… и я пошел.

— Тропа. Открылась. Зверем тоже был, — Зар дополнял рассказ в своей манере. — Зверем приходил. Спал. Там легче. Без снов. И вода сладкая.

Это ж сколько-то он выхлебал?

Хотя… зато понятно, почему вообще выжил, убив ту, которая его приворожила. Пусть и случайно, но все же…

— Мы надеялись, что вода поможет.

— И как?

— Проклятье ушло, а ты вот… осталась. Дышишь, сердце бьется, но не дозваться… мы тогда тебя доставили сюда. В клинику… тут оборудование, Цисковская…

— Ругалась, — пожаловался Зар, поскребши себе за ухом. — Сильно.

— И громко, — подтвердил Лют. — Такая интеллигентная с виду женщина, а я и то пару новых слов узнал.

Надо же.

Но не удивлена нисколько. И даже совестно немного. До меня здесь тишь да гладь большей частью, а теперь вот, что ни день, то происшествие.

— Но сказала, что физических повреждений не видит. И что ты вполне себе здорова…

— Но спишь.

— И не просыпаешься… рефлексы сохранились. Мозг тоже был жив… — тут голос Люта отчетливо дрогнул. — Ты просто спала.

Смертным, чтоб его, сном…

— А потом в какой-то момент силу тянуть стало. Я и так поддерживал… не то, чтобы оно было нужно, но спокойнее. А ты вдруг… раз и аппаратура вся легла.

Чувствую, надо обморок изобразить будет.

Это ж…

— Ничего страшного, никто не пострадал особо… тут как раз Поздняков подоспел. Раньше приехал, чем ожидали… его сила… ну и госпиталь пришлось немного эвакуировать.

Я закрыла глаза.

Целителя притворным обмороком не обманешь.

— Пациентов, к счастью, немного… тяжелых двое.

Игнатьевы?

— Их к деду перевезли. Никто не пострадал, — повторил Лют.

Ага… то есть, хорошо, что никто не пострадал.

— Поздняков сказал, что ты что-то там сделала… за гранью. И тебе сила нужна. Чтоб поддерживали, потому как если связь души и тела разорвется, то все. И он попробует сам… тут и дед приехал, и дядя Слав…

— Отец, — пояснил Зар.

И глаза его в темноте блеснули прозеленью.

— В общем, сперва Поздняков тоже… ушел. Дед ругался, но велел держать. Мы и держали. Я… — Лют отвел глаза. — Правда… надолго не хватило. Я думал, что я сильнее… к счастью, тут другие пришли… Зар вот.

— Мир. Свята, — спокойно сказал Зар. — Гор. Мор… Наши. Стужа.

— Цисковские… Старшая тоже едва не до обморока… потом еще люди приходили.

— Люди?

— В Упыревке много одаренных. Вот… Серега в блоге рассказал. И сам пришел. За ним — родители той девочки, которая за Дивьяна замуж собралась. Её брат, их родня… подписчики Серегины. Из конкурсанток еще подтянулись. Не все, но многие… сами.

И это ли не чудо?

Я…

Я не нашлась с ответом.

— Дед и дядя ждали… злились, что некромант медлит. Приехал отец Дивьяна… потом Поздняков что-то сделал. С той стороны… и ты знаешь, что дальше было.

Знаю.

— А ты? Ты… видел?

— Видел, — Лют выдохнул. — Честно говоря, до сих пор поверить не могу, что и вправду… и видел то, что тогда… и что до этого. Уникальная возможность ведь! Это же… я только слышал, что некроманты в определенных условиях могут воссоздать элементы иной реальности. Как бы воскресить память предмета или места, но там столько оговорок… а тут своими глазами! Правда…

Он несколько смутился.

— Вряд ли мне поверят. Зато я теперь точно знаю, где копать.

Серьезно? Из всего Лют вынес только это?

Хотя… что я знаю о профдеформации?

— Не на болотах. Туда потом вода отошла, когда восстанавливался естественный гидрологический режим. По сути все вернулось к тому, что было до появления города и ведьмы. А вот новые русла затянулись. Ну и город просел. Надо копать южнее, в стороне.

Надо ли.

Что-то мне от одной мысли об этих изысканиях становится не по себе.

— Но тут тоже разведка нужна… там скорее всего аномалия откроется, поэтому придется копать осторожно. И комиссию предварительно. Наш отдел…

Он чуть поморщился.

Я же задала вопрос.

— А… дядя мой? Он… жив?

— Жив. Уехал. Увез… просил прощения, что должен забрать.

Зар поежился.

— Горячая, — сказал он. — Та… штука. В руках.

В чьих?

Хотя…

— Крест, — Лют взял мою руку и развернул. — Видишь? Остался отпечаток.

Пусть темно, но я и вправду его вижу. Такой вот длинный, через всю ладонь… шрам? Нет. И не след ото ожога. Скорее и вправду отпечаток простого железного креста.

— Эта вещь просто появилась.

Как появлялись монеты и змеиные камни? Верю. Если я вытащила одно, то могла и другое…

— Уже потом, когда мы вернулись… и оборудование тогда снова легло. Новое…

Я прикусила губу.

Я не виновата!

И…

— Ничего страшного, — поспешил заверить Лют. — Тут все равно только ИВЛ и успели доставить… но эта… вещь. Она… я никогда не встречал артефактов такой силы. Это как будто… не знаю. Я тогда ощутил, что меня выворачивает наизнанку, что все-то, сотворенное мной когда-либо… да ладно, сотворенное… мысли, надежды… он все видит. И… это как душу из тела вытянуть. Я думал, что все теперь… не только мне. Но твой дядя… он все время был рядом. Мы вернулись одновременно, кажется… может, кто-то раньше или нет… я еще помню голос Цисковской. Она деду выговаривала, чтоб не вздумал помирать… что платье уже выбрала. Почти. Осталось всего-то двенадцать вариантов, но она еще не согласна замуж… хотя, конечно, бред. Если не согласна, то зачем платье выбирать?

Ничего-то княжич в женщинах не понимает.

— Вот… я глаза открыл, убедиться, что ты жива… там же, когда это все закрутилось, нас просто-напросто вышвырнуло. Хотел посмотреть… чуял вот Позднякова. Его сила неприятна до жути, но раньше я так ярко не ощущал. Правда, потом выяснилось, что и не ощущал потому как он личину экранирующую использовал.

Да, я помню голоса сквозь сон.

И жалобы.

— Но я обрадовался, что если он жив, то и ты тоже. Он как-то вас связал, когда туда шел, за тобой. Чтобы найти. И вытащить… вот. Сел, помню. Голова кружится. Болит. И слабость дикая, будто и вправду дрался с призраками… ты лежишь. А потом раз и этот вот крест. И лампочки мигают, а потом что-то пищит. А дядя твой вздохнул и вынул эту штуку из твоей руки. Потом сказал, что надо уехать. Увезти. Домой. Что… здесь не место. Увезти. Что две части должны соединиться. Что им плохо по отдельности. Там он мог соединить. Призвать ту, другую часть. А тут надо везти. Мы решили, что ты против не будешь.

И желающих возражать не нашлось, как я понимаю.

— Звонил, — подсказал Зар. — Вчера.

— Да, точно. Он не только вчера. Он несколько раз в день звонит, спрашивает… как понимаю, его там крепко в оборот взяли.

— Кто?

— Церковь. Все-таки святыня и явно из числа истинных…

А потому не простому сельскому священнику ею распоряжаться. Хотя… тут вопрос, кто и кем распорядится.

— Не переживай, дед отправил своего человека… для консультаций. И если помощь нужна будет, то помогут.

Правда, сказал он это как-то неуверенно.

Ну да, Церковь — это… это серьезно.

— И сами святыни подобного толка, — продолжил Лют, — характер имеют. И если ей не захочется менять место, то…

То маленькая церковь, не сильно старая, обретет славу.

Хорошо это?

Плохо?

Не знаю.

— А… мой дед… Брюок.

— Тоже звонил. Просил поставить в известность, когда ты в себя придешь. И он, мне кажется, был совершенно уверен, что ты очнешься.

Я кивнула.

Закрыла глаза. И задумчиво так сказала…

— Есть хочется. Очень.

В госпитале я провела еще два дня, хотя чувствовала себя очень даже неплохо. Как по мне, могла бы сразу домой отправляться, но взгляд Цисковской, явившейся ближе к утру, был хмур и весьма выразителен.

— Извините, — пискнула я. — Я… не нарочно.

Она вздохнула.

И тоже сказала:

— И ты прости… за тот разговор…

Я кивнула.

— Когда долго живешь… стоишь во главе рода… управляешь… — она сделала движение рукой. — Постепенно начинаешь уверяться в собственной непогрешимости. В том, что только тебе и ведомо, как всем остальным жить правильно. Ну а те, кто не из твоего рода, это так… целители в целом склонны к самоуверенности. И самолюбивы без меры.

— Вы хороший целитель.

— Знаю, — ничуть не смутившись ответила Цисковская и за руки меня взяла. — Но это не дает мне права… внучку едва не потеряла. Теперь смотрю и понимаю… куда ей в государевы невесты. Она слишком талантлива для этого. На меня похожа.

Это было сказано с немалой гордостью.

А меня ощупали.

И в глаза заглянули. И в рот.

— У них… получилось? — спрашиваю, когда меня отпускают. — С Поздняковым? Он ведь согласился… я слышала.

— Получилось, — усмехнулась Цисковская. — Правда, не совсем так, как предполагали…

И смилостивившись, пояснила.

— Он согласился взглянуть на девушку. Прежде чем окончательно соглашаться. И тут состояние пациентки резко ухудшилось. Полагаю, вследствие выброса силы… тут весь город накрыло, но большинство не почувствовало. А она отозвалась.

И мне снова стало стыдно.

— Особняк, конечно, хорош, но оборудования там нет… здесь, впрочем, тоже все сгорело. До центра не довезут, даже на вертолете. Кесарево на руках? У Ульяны сил не хватит, чтобы вытянуть обоих, я истощена, да и… я здесь была, а они там… в общем, она заставила этого бедолагу действовать…

Про некроманта сейчас?

— В итоге все получилось. Опухоль втянула энергию… оба вида. И если наша ассимилировалась, то некромантическая уничтожила клетки, в которых аккумулировалась. Конечно, риск был безумным… распад тканей и такой стремительный — это всегда, считай, внутреннее отравление. А у нее почки и без того слабые… но я успела как раз вовремя… больше никогда с Люциферой не поеду.

Она повела плечами.

— Князь помог опять же… он сильный.

Цисковская вздохнула.

— Говорит, что теперь я точно должна за него замуж идти…

— Пойдете?

На меня посмотрели хмуро так.

— Я еще платье не выбрала. И вообще, терпеть не могу, когда меня не спрашивают, а ставят перед фактом… но состояние Игнатьевой стабилизировано. Благо, тут привязка, которую снять не успели, сработала. Генерал тоже жив.

— Хорошо…

— Несомненно. Правда…

Она чуть замялась.

— С ребенком что-то?

— Я не уверена, конечно, говорить рано, хотя… срок еще такой… раз уж опухоль получилось ликвидировать, то не стали делать кесарево. Просто стабилизировали.

Так, мне уже начинать волноваться?

— На этом сроке как раз формируется тонкая энергетическая структура. А тут всплеск темной силы, которую, к слову, организм матери принял… это странно, да, но она и вправду ей не навредила. А вот плацента и плод эту силу поглотили. Остаточные эманации.

— И что теперь?

— Судя по всему ребенок родится с темным даром…

Гм. И сказать нечего.

— Поздняков заявил, что будет крестным.

А это даже неплохо. Конечно, на фею он похож мало, но в нынешней жизни крестный-некромант — не самый худший выбор.

Я не удержалась и хихикнула.

Цисковская ответила улыбкой, которая, впрочем, погасла.

— Других детей у нее не будет. И… не факт, что опухоль удалилась полностью. И не факт, что это сработает снова, в других условиях, с другим пациентом.

Я понимаю.

И они тоже. Все. Просто повезло… может, боги смилостивились. Или награда вот такая, своеобразная. Но я рада. Я действительно рада, что эта девочка не умрет.

И что у ребенка её будет мать.

Помимо фея-крестного.

Некроманта.

— Спасибо, — говорю Цисковской, а она вздыхает и отвечает:

— Хотела бы принять, но тут вот и вправду… не за что.

Быть может и так, но…

— Не уезжайте.

Она вздрагивает. И я понимаю, что угадала. Она думала об отъезде. Пусть не сейчас — ни один целитель не бросит своих пациентов. А Цисковская, несмотря на характер, отличный целитель. Но все одно думала.

Почему?

— Вы… нужны.

— Кому? — устало спрашивает она. — Я… столько лет потратила… когда-то вбила себе в голову, что стану супругой князя. Получу власть. Влияние. Переехала. Выживала отсюда тех, кого полагала опасными… даже не конкурентами, нет. Теоретически конкурентами где-то там, в будущем, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что я самая-самая. Умная. Талантливая. Красивая.

Вдох и выдох.

И руки её дрожат.

— Столько лет и… на что? На местный госпиталь?

— Отличный госпиталь.

— Да. Оборудован он отменно. Не в каждой столичной больнице подобное есть, но… он здесь не слишком и нужен. Такой вот. Город… люди болеют редко. И им хватило бы целителя куда меньшей силы. Такие случаи, как с Дивьяном, это… редкость, нонсенс. Иногда бывают аварии вот. Или что-то острое, хирургическое, но в остальном — простуды, сопли и гастриты. Грыжи с мигренями, давление… а там, в столице, я оперировала. Пусть не лучшей была, но… известным хирургом. И могла бы спасти многих. Если бы не мое честолюбие.

— Зато меня спасли, — говорю. — И больница… можно ведь изменить. Если вам нужны пациенты, то приглашайте. Князь, думаю, сможет организовать… скажем, плановые операции.

— Поздно, — спокойно ответила Цисковская. — Хирург, который десяток лет не делал операций, сложнее аппендикса, просто-напросто опасен. Но… да, я понимаю. Можно пригласить специалистов. Можно… открыть отделение. Узкопрофильное.

— Для Ульяны?

— Не настолько узкопрофильное. Но… мне просто… не знаю. Как будто здесь ноет, — она накрывает ладонью грудь. — Понимаю, сколько я всего потеряла. Сколько… потратила на пустое. И как теперь?

— Обыкновенно, — отвечаю. — Как все. Принять. И работать над собой. Чтобы там… лучше, выше, сильнее.

Она фыркнула и рассмеялась.

— Над слоганом надо еще поработать.

— На самом деле вы нужны здесь. Месту. Я… просто знаю.

Цисковская смотрела долго.

Очень долго.

А потом сказала:

— Платье все-таки придется выбирать… нехорошо заставлять пациента волноваться. У него, между прочим, возраст. И сердце… но предложение пусть сделает так, как положено. Так и передайте.

— Обязательно.

Глава 42

Князь и сам меня навестил. Он пришел вечером, после ужина, который доставили из особняка. Причем доставила Свята, а с нею увязались Гор и Мор, и еще почему-то Стужа, державшаяся вроде бы и рядом, но все одно настороженно.

— Ешь, — сказала Свята, впихнув мне в руки коробку. — Анри совсем обезумел. Даже в Мора вон уже не влезает.

Тот кивнул, подтверждая, что все так и есть.

И я ела. А они говорили. Разом. И по очереди. И снова вместе. Обо всем. О том, что конкурс был остановлен ввиду обстоятельств непреодолимой силы… что всем вручены памятные подарки и кому-то даже награды, но это не важно, потому что все волнуются.

То есть, не все. Кто-то там был обиженный, но тех, волнующихся, явно больше.

И это удивляло.

Очень.

А потом они ушли, и я осталась одна, пусть и ненадолго.

— Доброго дня, — князь выглядел усталым. И постаревшим вдруг. То есть, он и прежде-то не казался молодым, но теперь возраст его немалый ощущался особенно явно.

Сто лет?

Двести?

Тысяча.

— Доброго, — сказала я, пригладив волосы. Свята, конечно, помимо еды притащила и одежду, но выбирала явно на свой вкус. Потому на мне была ядрено-зеленая футболка с абстрактными желто-лиловыми пятнами и джинсы с огромными дырами на коленях. И колени сквозь эти дыры выглядывали.

И вид у меня был категорически несолидный.

— Как самочувствие?

— Нормально. А у вас?

Князь принес цветы, благо, ограничившись одним букетом, а еще корзинку с фруктами, которую поставил на тумбочку.

— Я столько не съем, — честно сказала я, потому как на тумбочке стояла коробка конфет.

И фрукты тоже имелись.

И многое иное.

— А ты постарайся.

Он огляделся и, не обнаружив вазы, проворчал что-то про отсутствие порядка и вообще… правда, тут же спохватился. И хорошо. А то услышала бы Цисковская, что он про её госпиталь болтает, точно бы обиделась.

И на сей раз по-настоящему.

— Староват я стал для таких приключений, — признался князь, подвигая стул поближе. Мне, как и всякому приличному болящему, досталась кровать. Правда, ложиться я не стала, сидела, болтая ногами.

Носки, к слову, Свята принесла ярко-желтые.

С вышитыми ромашками.

— Я… вы извините, что так вышло…

— Это ты извини, девочка, что так вышло. Надо было этому придурку сразу шею свернуть. Так нет… гуманные времена, торжество закона… тьфу.

Плеваться он не стал. По-настоящему.

— Тело…

— Кремировали, — князь махнул рукой. — Так оно надежней. Ведьмины проклятья — еще та погань, никогда нельзя быть уверенным, что не вылезет боком. Так что кремировали, да…

— Вы… если можно… отправьте его матери? Прах? У него мать есть. И сестры.

— Знаю. Жалеешь?

Я задумалась.

Жалость?

Не к нынешнему, но… к тому, который был раньше.

— Он… изначально он не был таким. Он ведь не хотел ничего плохого. Матери помочь. Сестрам. Семье… разве это плохо?

— Неплохо, — согласился князь. — Даже хорошо и правильно. Только помогать можно по-всякому.

И да, я не знакома с Гришкиными сестрами. И матушке не представлена, хотя, вспоминая увиденное там, на краю, я думаю, что это и к лучшему.

— И все-то, что делал он, он делал сам. По своему выбору… в этом суть, девочка. Выбор. Всегда выбор. И цена выбора.

Да.

Наверное.

Мог бы Гришка поступить иначе? Скажем… не знаю. Жениться на мне? Отказаться возрождать величие рода через выгодный брак? Выбрать куда более медленный путь для карьерного роста? Или вовсе плюнуть на эту карьеру? Уехать на север… отправить сестер работать?

Сделать еще что-то…

Пожалуй.

— Там… вы ведь видели… что там было?

— Видел, — согласился князь. — По-своему. Место такое, девонька, что каждый видит его по-своему… и я предпочел бы в жизни туда не заглядывать. Поверье есть, что, ежели смерть тебя заприметила, то теперь уже не отстанет.

По спине холодок пополз.

— Только те, кто так говорят, забывают, что рано или поздно, но все с нею свидятся. В свой срок. И не в силах человеческих этот срок подвинуть. Разве что от так, как те…

— То, что было, — я ерзаю. — Души. Они ведь и хотели уйти. И… почему тогда так?

— Душа, она ж не сама по себе. На ней всякого. У тебя вон одна, у Гришки того — другая… и на тот свет она с собой берет, чего нажила. У одних — светлая память да благо, у других — гнев да обида. Вот они и слежались за годы, слились воедино… а как сгорели, очистил их твой сродственник, так и душам путь открылся. Все просто.

И сложно одновременно. Как оно в жизни и бывает.

Сидим.

Глядим друг на друга.

— Тут… Змеевич один кланяться велел. Сюда он пока не сунется.

— Почему?

— А недолюбливаем мы друг друга. От и неуютно ему на моих землях. Полозовичи вовсе не любят вотчину покидать.

— Он, вроде, неплохой…

— Да холодные они твари больно. И себе на уме.

Кто бы говорил. Думаю, что Дивьянов батюшка то же самое про князя скажет. И будет в чем-то да прав.

— Внучку вон свел… украл, — проворчал князь. — Окутал змеиным шепотом… ну да боги с ними, пусть счастливы будут. Обещался Дива присласть, с женою, да… и приглашение передавать велел. На свадьбу.

— Камни я верну, — между лопаток засвербело.

— Не вздумай.

— У меня есть!

— Вот пусть и будут. Обидишь. Он, хоть и та еще змеюка, но честь знает, — князь поморщился, словно неприятно ему было это вот осознавать. — И от сердца отдал… а отдашь, стало быть, не признаешь, что долг вернули. Большего требуешь.

— Спасибо.

Я бы и не подумала о таком.

— Что они вовсе за… камни эти?

— Особые, — князь вытащил из корзины мандаринку, очистил и мне протянул. — На от, кушай витаминину. Полоз к сердцу земли ходит, в котором огонь горит ярко. Огонь этот черпает да в каменья заключает.

— Силу земли?

— Её самую. Так уж вышло, что… те, кто от людей пошел… волей богов… они часто, как бы это… выразиться… силу-то имеют, но попробуй-ка передай. Мой род тут прижился, потому как питает его земля эта. Признал нас и источник, и сила… и есть у меня, что дети, что внуки, что правнуки вот… глядишь, и до праправнуков дотяну.

Куда он денется.

Полагаю, Цисковская не планирует в ближайшие десятилетия вдовой становиться.

— Оборотни тоже от лесу берут. Стужа он от льда и камня её… иные еще от чего. Но таких источников мало… и нас тоже немного. Иных. Отличных от людей. По сравнению с тем, кто есть люди… так вот, змеиные камни, исконную силу хранящие, способны помочь… в таком от деле…

Князь явно смутился.

— Рождения детей? — подсказала я, уже все сама понимая.

— Именно. Вон, у Полозовича один сын, единственный. И то потому как у внучки моей своя сила имелась. На второго камни копил, ему они тоже непросто даются.

И отдал мне.

Долгом.

— А… Свята?

— У её матушки три камня было. Хватило того.

Я Святе подарила один. Зато теперь знаю, сколько еще надо.

— Тут даже не в детях дело. Детям… им не только народиться надо, но и вырасти. Повзрослеть. Силу свою почуять и обуздать. С камнями это дело проще. Так что, ежели есть у тебя, то… купят. За любые деньги купят.

Есть.

Но продавать не стану. Чую, пригодятся еще.

— Спасибо, — говорю. И прошу. — А можно мне домой?

— Нельзя, — князь качает головой. — Целитель против. А я против целителя, извини, не пойду… и так наслушался, что… да и повод будет. Больных навещать надобно.

Навещали.

Брюок появился утром. Я сквозь сон услышала клекот и стук в стекло. На подоконнике сидел ворон. Крупный такой. Да что там, здоровущий, с орла размером.

— Доброго дня, дедушка, — не удержалась я. Пусть на шею бросаться не стану, не дождется, но вот так…

Ворон каркнул, слетел на пол и обернулся… недобрым молодцем.

Нет, помочь он мне помог, но доброты деду этот факт не прибавил. А он тоже похудел, истончал, сделавшись почти полупрозрачным.

И обличье не держит.

И… тоже рыжий.

— А почему столько рыжих? — спросила я, подавив зевок. — Среди иных… вы вот. Оборотни.

— Не равняй! — Брюок аж зашипел от раздражения. — Нас с этими блохастыми…

— А у воронов блох не бывает?

— В крови нашей кровь предвечного древа… и огонь… а вообще не знаю. Говорят, что нас всегда влекли девы, пламенем отмеченные… может, поэтому.

Наследственность, стало быть.

Отягощенная любовью к рыжим.

— Рад, что ты здорова.

— Спасибо. Я тоже рада…

И что здорова, и что жива.

— Мне жаль, что…

— Матушка ушла счастливой, — сказал он, по-птичьи склонив голову. — И я видел сына. Я сказал ему то, что должен был. Теперь внутри…

Он накрыл ладонью грудь.

— Спокойно.

— Это… хорошо. Наверное.

— Моя женщина просит о встрече. Она сказала, что я глуп и упрям. И еще другие слова. Она сказала, что давно должна была сказать их, но любовь ко мне сделала её слабой.

Брюок выпятил губу, сделавшись похожим на обиженного ребенка.

— И она ушла. Сказала, что если я помирюсь с тобой, тогда она вернется. Но я не могу с тобой помириться.

— Почему?

— Мы ведь не воюем!

Наверное, нехорошо смеяться над дедом, особенно, когда он Владыка фэйри, древний и мудрый… ладно, не слишком древний, да и с мудростью, подозреваю, есть вопросы.

— Мы не воюем, — подтвердила я. — И скажи, что… я не против встречи.

Бабушкой называть не стану, да и родственной любви огромной не обещаю, но… почему бы и нет.

— Хорошо.

Я киваю.

А он не уходит. Стоит. Смотрит. И выдает.

— Этот упырь мне не нравится.

— Который? — уточняю я.

— Оба. Но тот, что помоложе, особенно. Он наглый. И смотрит на тебя неправильно.

Ага, осталось выяснить, как надо смотреть на меня, чтобы это было правильно.

— Среди моего народа немало есть достойных юношей…

— Я за них рада.

— Которые будут счастливы…

— С кем-нибудь другим, — обрезала я деда. Вот тоже мне, древний и мудрый. Нахмурился, засопел, брови свел грозно. Ну да, не привык, верно, чтобы ему перечили. Но я же не специально.

— Послушай… — говорю спокойно. — Спасибо, что ты пришел на зов… и за остальное тоже. Это ведь ты выделил тот грант, на обучение?

Отвел глаза.

Значит, и вправду он… господдержка, стипендия. Самым способным… только, положа руку на сердце, не была я такой уж способной. Да, старалась, но… выше головы не прыгнешь.

— Моя жизнь — это моя жизнь. И не надо в нее вмешиваться. По-хорошему прошу…

— Тот человек… с которым я говорю, — дед ответил далеко не сразу. — Он говорит, что я пытаюсь контролировать все, даже то, что контролировать нельзя. И это вредит мне самому. Я постараюсь. Я дам слово, но…

Сдержать его будет сложно. И не факт, что получится. Потому что, как ни крути, против натуры не попрешь. А характер у него нарциссичный. И в склонность к контролю я верю.

И все-таки…

— Но мы не воюем? — уточнил дед.

— Нет.

А еще добавила.

— Он не убивал его… мой дед. Тот, другой… отец моей матери. Он не убивал твоего сына. Хотя… все равно виновен в его смерти.

Как виноваты и мои отец с матерью, слишком влюбленные, слишком беспечные, слишком… иные, чтобы жить, как все.

И та старуха, погрязшая в своем безумии.

И…

Сама жизнь?

— Но ты знал, — я понимаю это, глядя в нечеловеческие глаза. — Ты знал с самого начала, поэтому… поэтому и не убил его. Сразу. До того, как появился имперский следователь, как вообще началось дело… не вызвал на поединок, не… и откуп принял. Жизнь того старика… непричастного.

— Он был болен. И болезнь причиняла ему боль, — произнес Брюок. — Смерть дала ему свободу. И она была легкой, поверь…

А дед сохранил лицо.

И нашел повод избежать войны.

— Но почему ты не тронул её? Она же взяла в руки оружие…

— Безумие, — это он сказал очень тихо. — Безумие — гниль души… и тот, кто убьет безумца, измарается этой гнилью…

Он в это верил?

Хотя… и продолжает верить. И потому молчал. Спасая не её, но себя. И тех, кто рискнет нарушить старый закон, а нашлись бы желающие…

— Она не сама стала такой.

— Может быть. Но стала. А еще она убила свое дитя. Разве мог я наказать её сильнее?

Молчим.

Сейчас нам обоим нечего сказать.

— Я… пойду? — Брюок отступил к окну. — Скажу…

— А кем она оборачивается? — спрашиваю запоздало.

— Увидишь, — улыбка у него лукавая, подростковая такая. И сам он окончательно теряет налет мудрости. Как там князь говорил? Повзрослеть?

Чую, у фэйри с этим сложно.

Но и пускай.

Вечером я все-таки оказываюсь дома. В нем чисто и светло, и пахнет едой, которой так много, что впору устраивать пир на весь мир.

Или хотя бы для двоих.

На ковре. И то, что камин находится, не удивляет. И то, что огонь в нем сам собою вспыхивает. А Лют расстилает покрывало. И осторожно опускается. Он кажется еще более худым и изможденным, и с трудом сдерживает стон.

Но…

— Это временно, — Лют все-таки вытягивается на полу с кряхтением. — Кости ломит, как у старика… Цисковская сказала, что за дело, что в моем возрасте надо силу соизмерять.

А он потратил много.

Очень.

И я знаю, что среди нитей, привязавших меня к миру живых, созданная им была самой прочной. И что он оставался там, в палате. И силой делился…

— Я просто испугался, что тебя не станет, — Лют подвинул мне кусок торта.

Шоколадного.

С шоколадной же крошкой и миндальными лепестками.

А на второй тарелке лежал другой, тоже шоколадный, но с белым кремом и, кажется, фруктами.

— Анри приготовил?

— Просил выбрать. Восемь вариантов.

— Зачем столько?

— Сказал, что свадебный торт — это серьезно, и к выбору надо подходить со всей ответственностью.

Смеется?

Нет. Нисколько.

— Какая свадьба…

— Ну… — Лют выставил еще две тарелки. — После всего, что было… ты завлекла меня в мир мертвых, где я боролся, если не со злом, то с чем-то вроде… ты просто обязана выйти за меня замуж.

Я едва ложечку не уронила.

— Шутишь?

— Скажем так… пытаюсь воспользоваться преимуществом. А то с этих рыжих… так и вьются… наглые. И котов женщины любят. Говорят, их гладить приятно. Тут еще и фэйри решили, что тоже… явились… на конкурс… невест искать. Хрен им, а не невесту!

Проворчал он это уже с набитым ртом.

— Что? Я, может, нервничаю… а я, когда нервничаю, ем…

— Мы едва друг друга знаем, — сказала я. — Точнее знаем, но… сколько мы знакомы, если так? Пару недель? У меня вон родня…

— У меня тоже. От некоторой и не знаешь, как избавиться… вон, Мир заявил, что не станет чинить препятствий хорошим парням, если я идиот.

Надо же.

А торт ничего. Вкусный. Нет, не так… обалденно вкусный.

— Но вообще спешить не обязательно…

— А торт?

— Торт надо есть… Анри через неделю еще десять вариантов приготовит. Он у нас перфекционист в вечном поиске. Так что…

Помолвка будет недолгой.

Если решусь.

Иначе до свадьбы меня закормят так, что ни одно свадебное платье не налезет.

— Скажи ему, — я дотянулась до торта насыщенного лилового оттенка. С желтым кремом и сахарными бусинами поверху. — Чтоб Цисковской отправлял, что скорее у нее свадьба состоится… и вообще… я на конкурсе не выиграла. И… что с ним будет? С конкурсом?

— Ничего. Устроим прощальный бал для участниц, или не бал, на Ведьмину ночь костры разводят, гуляют все… ну а на следующий год снова.

— Зачем?

— Так Гор и не женился. И местные опять же просили. Говорят, такой торговли ни в один год не было. Гор еще предлагает добавить фестиваль реконструкторов… дед пока держится. И от переименования тоже… Говорит, что ему бы с Упыревкой сладить, с Упырьградом он точно не справится. Кстати, фэйри уже заявки на участие подали.

Торт был черничным.

Кажется.

И еще с медом. Наверное. Такое вот неуловимое, легкое, волшебное послевкусие.

— Точнее заявили, что желают участвовать и в ярмарке тоже… а если это станет известно…

Станет наверняка.

— То количество желающих приехать увеличится. Фэйри… не слишком охотно покидают свой лес. Ну и ярмарка… их сборы и травы, и заговоры… в общем, дед не рискнет ярмарку отменить.

— Надеюсь, обойдется без моего участия, — проворчала я, дотягиваясь до следующего торта. Нет, ну как можно выбрать-то, когда они все одинаково вкусные?

— Боюсь, что… разве что ты замуж выйдешь. Или о помолвке объявишь… — Лют поглядел на меня печально-печально. — Давай объявим, а? А то ведь и мне придется… вдруг кто приворотным напоит?

— Отпоим, — пообещала я. — А тот из чего?

— Кофейный кажется. И морковный. То есть, морковно-кофейный… или апельсиновый? С кленовым сиропом… забыл. Но у меня все записано! Так что, о помолвке не объявим? Исключительно в целях самозащиты…

На историческом, говорит, учился?

Ну-ну… я взяла и поверила.

— Посмотрим, — я растянулась на кровати. — Мне еще с родственниками посоветоваться надо. А ну как не одобрят…

Глава 43

Они пришли одновременно.

Дядя мой и женщина с волосами цвета лютика. И вправду никогда таких желтых не видела, главное, ясно, что не крашеные. И цвет вот… не золотой, не медовый, а именно желтый, насыщенный.

И глаза желтые.

Круглые.

Личико округлое. Брови… и все-то в ней округлое, мягкое.

Нечеловеческое.

Бабушка?

Да она моложе меня выглядит! Где вселенская справедливость-то? Хотя… знаю. Где-то там, во Вселенной.

А дядя совсем не изменился. И «Нива» та же, разве что еще больше запылилась. И вылезает он осторожно, явно оберегая ногу.

Только свет стал ярче.

И та, другая, его увидела. Прищурилась. Вздохнула и шагнула навстречу.

— Между нами нет войны? — спросила она, протягивая ладошку. И дядя принял её очень осторожно, словно та была из хрусталя.

— Нет, — согласился он. — Между нами нет войны, дева из леса.

— Кьора, — она робка улыбнулась. — Это означает ласточка.

— Дмитрий.

— У людей странные имена. Но тебе подходит.

А потом она повернулась ко мне.

— Мой муж сказал, что ты хочешь меня видеть.

Вот…

— А мне сказал, что ты хочешь меня видеть, — лучше уж сразу обозначить, чем играть в недомолвки. Кьора закатила глаза.

— Мужчины… трусы!

— Он храбро сражался, — встрял дядюшка. — Я видел…

— В сражении легко. Взял меч и убивай себе врагов, — бабушка возражение отмела. — А в жизни все вы… трусы. Но да, пожалуй… я рада тебя видеть.

— Я… наверное, тоже… не знаю.

Кивок.

И взгляд.

— Позволишь войти?

Я позволила.

И мы снова сидели на кухне, пили чай и молчали. Все трое. Она первой встала и сказала:

— Потом. В другой раз я найду правильные слова. Но в тебе нет ничего от моего сына.

Она прижала руки к груди. И столько боли было в её жесте, что дядя отвернулся.

— Я надеялась, что боги дадут мне еще дитя, но…

— Ты ведь не из лесного народа? — догадка приходит, когда она поворачивается чуть в сторону, и на щеке проступает рисунок, снова золото.

Не из лесного.

Кто-то… тоже древний. Наверняка. И тайный. Тот, о ком в обычных учебниках не пишут. Зато многое становится ясно. И…

— Подожди, — я выхожу ненадолго. И возвращаюсь. — Вот…

Камней у меня не то, чтобы много, но есть еще.

— Может быть, этого хватит…

Она смотрит на них. И на меня тоже. Глаза у нее яркие, цвета солнца. И желтизна волос неравномерная, если приглядываться, то в них проступает зыбкий узор… языков огня?

Её рука в моей подрагивает.

— Хватит… — шепотом говорит она. — Когда-то… когда Брюок ушел из дому, чтобы увидеть мир, он встретил меня. Мой народ живет на краю моря, где соленая вода целует желтый песок. А потом свет злого солнца плавит его, сотворяя камни… мой народ берет силу у огня, что обретается в жерлах вулканов. Мой отец не хотел отпускать меня…

История.

Которая случилась однажды. Но эта хотя бы со счастливым концом… или нет?

— Его мать была не рада. Никто не был рад. И все говорили, что боги не дадут этому браку состояться. Но Брюок нашел семь камней. И сам ходил к дубу просить. И хватило… этого хватило. И когда мое дитя увидело свет, никто больше не мог сказать…

Она замолчала.

Выдохнула.

— Когда его не стало, многие приходили… говорили, что род не должен прерваться. Что, если не желает он отказываться от меня, то пускай. Его дом достаточно велик, чтобы нашлось в нем место иной деве. Или не одной даже, ибо найдется вдоволь желающих…

Только дед отказался?

Вот ведь…

— Я и сама сказала ему, что… стоит подумать. Выбрать. Рискнуть… я… понимала… сколь важен наследник. И ему, и всем лесным людям… но он упрямый. Такой упрямый… как и мой сын.

Пальцы сжимаются.

— Если… выйдет…

То я стану племянницей, которая на три десятка лет почти старше дяди. Или тети. Или не почти. Не факт же, что получится сразу.

— Если выйдет, — повторила я. — То… этот ребенок не будет моим отцом.

— Знаю, — она чуть склоняет голову. — Он будет совсем-совсем другим. И боль в моем сердце не исчезнет. Но, может, в нем появится что-то кроме боли… Спасибо.

Она отступает.

И улыбается.

— Если захочешь увидеть мир, то, как кипит кровь земли в жерлах вулканов, или как проливается она огненным дождем на землю, скажи. Я напишу своим родным. Они будут рады узнать, что моя кровь продолжилась достойно…

И ушла.

А превратилась она… вот не знаю, что это за зверь, такой весь яркий-яркий.

— Огнедух, — дядюшка посмотрел на стену, на которой таял отпечаток, то ли буква, то ли просто след лапы. — Теперь твоему дому не страшен огонь. Даже если его облить бензином, бензин сгорит, а вот дом останется.

Огонь и земля?

И после этого дорогой дедушка что-то там не одобрял в выборе отца? Или… он просто… семь змеиных камней — это много. А один ребенок — мало.

Он боялся, что у моего отца не будет детей?

Наследников?

Спросить… или не стоит. Иные раны затягиваются медленно. Ни к чему бередить.

— Как ты… себя чувствуешь? — оказавшись наедине с дядей, я вдруг совершеннейшим образом растерялась. О чем нам говорить?

— Куда лучше, чем прежде, — дядя улыбнулся неловко, кривовато так. — Все… налаживается. Наверное.

— Наверное?

— Я… нашел брата.

Прикусываю губу.

— Отец сказал… похоронил его. Спасибо.

— За что?

— Мы поговорили… с ним. И с Федькой. Он не держит зла. Он и вправду сбежать собирался. Не мог больше там, один… и получается, что все развалилось. Она… она не хотела убивать. Я так думаю.

Молчу.

Нечего сказать. Как узнать, хотела убивать сына безумная ныне старуха или не хотела? Или не зря лесные люди боятся безумия? Гниль души? Можно ли её излечить?

И как?

Тут живая вода вряд ли поможет…

— Вчера я не доглядел. Уснул почему-то… устал. Очень. Она как-то… дотянулась. Коснулась креста. Опасно это, а она… — дядя тяжко вздохнул. — Теперь думает, что её снова пять… точнее просто пять. Ничего не помнит. Никого. Это… страшно.

Страшно.

Я представила, что и я сама… представила и содрогнулась.

— Я нашел интернат. Хороший. Дорогой…

— Я помогу…

— Не надо, — он покачал головой. — У меня есть деньги. Просто как-то… и оставить не могу. За ней присматривать надо. Да и врач говорит, что это начало, что… может стать хуже в любой момент. И сиделку если только круглосуточную. А у нее еще давление. У мамы…

— Если интернат хороший…

Замолкаю.

Даже если хороший, совесть все равно будет грызть и мучить. И нашептывать, что его сыновний долг самому приглядывать.

— Ей пять, — дядя посмотрел на свои руки. — И она счастлива… вчера рассказывала, что вырастет и выйдет замуж. И муж у нее будет хороший. Он станет её любить…

Ком застревает в горле. И не только у меня. У него тоже. И мы снова смотрим друг на друга, и молчим.

— Там, в шкатулке… гвозди…

— Знаю.

— И крест…

— Это крест. Теперь. Один. Как-то так получилось… я читал записи, те, что ты сделала. И все верно. На той стороне… все яснее. Понятнее. Увидел. Призвал, и она откликнулась. Сила. Две части снова стали одним, как должно. Осталось лишь повторить тут. Странно, почему отец не увидел.

Нисколько. Он, как и многие люди, искал святыню, а не Бога. А разве гвозди могут быть святыми?

— И что теперь?

— Не знаю. Это… все-таки святыня. Из тех, что… ей не место в нашем захолустье.

В старом храме, обыкновенным и похожим на все сельские храмы одновременно. В нем нет ни должного пафоса, ни величия.

Ничего-то нет.

— Будет создана комиссия…

— Только будет? Еще не забрали?

— Пришло распоряжение. Я… сразу, как доложил, и отправился… в столицу, но… ей там не понравилось. Я хотел отдать, но оказалось…

…что избавиться от подобной вещи, коль уж она тебя выбрала, не так и просто.

— И как они… восприняли? Там?

— Неожиданно спокойно. Мне даже кое-какие бумаги выдали. Секретные… оказывается, раньше существовал рыцарский орден. Воинствующий. Еще в Византии. Основан был матерью Константина, того самого, Великого…

Который перековал гвозди из Креста Господня на уздечку. Помню.

— Во главе его встал сын Константина, Флавий Юлий Крисп[3]. Так мать Константина пыталась спасти его от гнева отца. И спасла, судя по всему. Главное, что задачей ордена было не только и не столько реликвии хранить, сколько способствовать… распространению веры…

А звучит весьма обтекаемо. И за словами этими стоит многое.

Войны.

Интриги.

И вот город…

— Орден не справился… и реликвии большей частью были уничтожены. И рыцари его пали. Не столько в сражениях, сколько…

— В интригах?

Дядя кивнул.

— То есть… сугубо теоретически…

— Даже не теоретически. Наш род восходит к Константину и его матери…

Я прислушалась к себе. Нет, не ощущаю величия. Вот хоть убей, не ощущаю. Да и… сколько лет прошло? Столетий? Та кровь, если подумать, ничем не лучше и не хуже любой иной.

Ведьминой ли.

Или же вот лесных людей, в которых, как оказалась и капля огненной была…

Запутано.

И что-то удалось распутать, а что-то нет.

— Мне предложили подумать над возрождением ордена. Но… не знаю, — дядя посмотрел в окно. — Я как-то… одно дело службы проводить, и совсем другое — орден этот. И для чего? С кем воевать сейчас? Кого и от кого защищать? И с женитьбой этой пристали. Мол, кровь пропадет… в общем, все сложно.

— Разберешься.

— Разберусь, конечно. Куда я денусь… про тебя пытались узнать.

Вот только внимания церкви мне не хватало.

— Не стоит опасаться. Ты здесь и к этому месту привязана. И князь никому не позволит хозяйничать на своих землях. Да и не только он. Так что… придется мне жену искать.

Сказано это было с печалью.

— Найдешь, — пообещала я. — Обязательно. Только…

— Я знаю. Я — не он. И… я никого не буду неволить.

Это было хорошее обещание.

И он его сдержит.

— Останешься? — предложила я. Дядя покачал головой. — Ночь на дворе. И вообще… ты устал, наверное. А толком и не поговорили.

— Поговорим еще.

Да.

Наверное.

Точнее обязательно. И я когда-нибудь выберусь в забытые уже места моего детства. К дяде ли в гости, к деду ли, на край ли мира… время есть.

Теперь есть.

Целая бездна времени.

Я проводила его до машины. И даже сказала:

— Будь осторожен…

— Буду, — пообещал он. — Не волнуйся, как я понял, я принял силу реликвии. А она приняла меня. Так что смерть в аварии мне не грозит. Да и вообще…

— Все одно, — говорю. — Будь осторожен. Люди… изобретательны.

И фантазия у них такая, что…

Но он уехал.

А я осталась. И стою вот, глядя на дорогу. А луна почти в полную силу вошла. И делаю вдох, а следом выдох. Голова кружится от запахов. А потом меня настигают и звуки.

Ветер.

Ветер играет на ветвях и листьях. И сверчки звенят, подхватывая мелодию. Гудят травы…

Ведьмина ночь?

Сегодня?

Я все-таки потерялась во времени. Вот совершенно… не должна быть сегодня. Но сила зовет. Сила кружит голову. И тапочки падают с ног. А я кружусь, кружусь, спеша обняться с луной.

И ветер растягивает волосы.

Обнимает.

Как и когда я оказываюсь на лугу? Не знаю. Главное, теперь я слышу, как поют травы, и земля полнится их голосами. И сами они, напитавшись силой, спешат вынести её вовне. Над лугом поднимается дрожащая зыбь.

Туман?

Он пахнет цветами, всеми и сразу, и от этого запаха голова окончательно идет кругом. И я спешу собрать с лепестков ночную росу.

Умоешься и красавицей станешь…

Старое поверье.

Но… умоюсь и стану.

Пусть унесет роса заботы. И болезни… на остров Буян, под камень-горюч… гори и горести, боль и тоску сердечную. И все-то что душе мешает летать. Ныне самое время расправить крылья.

— Ведьма…

Она идет навстречу, дева в золотом наряде, с золотым волосом, с золотою кожей, что покрыта мелкой змеиной чешуей. И глаза у нее тоже змеиные.

— Прости, — говорю ей, остановившись напротив. Руки мои полны росы и протягиваю её. — Я не сумела помочь…

— Отчего же? Он свободен.

— Он мертв.

— То был его выбор. Но он свободен. И я тоже.

— И что теперь?

— Вернусь в отцовы чертоги… а может… — она подставила ладони и роса упала на них невесомыми капельками. — Спасибо… сама я не умею…

Чешуя тает под прикосновениями. И змеиный хвост исчезает, и передо мной встает вдруг девушка, почти обыкновенная, только очень и очень красивая. На ней длинная юбка, прикрывающая босые ноги. И белая блуза смотрится, может, не слишком современно, но… ей идет.

Как и венок из цветов, что вырастают на волосах.

— У реки будут жечь костры, насколько я знаю, — говорю ей. — Или это завтра? Но в городе все равно весело… кафе там. Или клуб…

Не уверена, но подозреваю, что клуб в городе где-то да есть.

— Хорошо. Я… давно не гуляла меж людей. Уже и забыла, до чего неудобно это… привыкну.

Её пальцы пробежались по косе, разбирая пряди. А взамен мне протянули горсть.

— Змеевы камни?

— Они.

— Спасибо…

— То золото… ты видела. Тоже твое. По праву. Я держу свое слово… да и батюшка доволен. Просил передать, что ежели вдруг, то только позови. Он тебя в любой день в жены возьмет.

Змеевы камни горячи. И я не знаю, куда деть их.

— Кинь на землю, — посоветовала та, что подарила их. — Они запомнят руки. А утром соберешь…

Наверное, сила мне голову затуманила, если совет показался разумным. Да и травы сберегут. Я коснулась колючего листа осота, что скрылся меж мягких клеверов, попросив его приглядеть за сокровищем.

И осот сдвинул корни, принимая камни.

Когда я разогнулась, змеедевы уже не была. В город ушла? И мне бы… или нет. Меня тянуло в другую сторону. К дубу.

И я пошла. Сперва неспешно, но с каждым шагом быстрее. Сила, что наполнила воздух, теперь пела и в моей крови. Древняя. Исконная. Та, что сделала мир живым. И та, что сама была жизнью.

Лес встретил тьмой, расшитой россыпями светляков. И запахом травы, хвои. Шумом ветвей, гомоном птичьим. Этой ночью ни зверь, ни птица не уснет.

И не причинит вреда друг другу.

Этой ночью мир особый. Везде. И ноги несут меня к поляне. И отчего-то не удивляюсь, увидев княжича, который стоит рядом с огромным дубом.

Лют положил обе руки на кору. И голову запрокинул, разглядывая листву. А та светилась, переливалась то лазурью, то зеленью. И редкие желтые искорки то вспыхивали, то гасли.

Дуб…

— Красивый, — сказала я, останавливаясь. — Здравствуй.

— Здравствуй, — Лют повернулся. — Я… в сад вышел, а потом вдруг захотелось прогуляться… и так вот… гулял, гулял. А потом здесь очутился. Кажется, начинаю понимать, как Гор с Дивьяном заблудились. Хотя я не заблудился… но…

Его просто позвали.

И меня.

Сейчас вот. И я шагнула навстречу, протянув руку. А он коснулся этой руки. Прикосновение оказалось горячим, обжигающим. В крови запела сила…

— Ведьмина ночь, — сказала я.

— Да? Уже… я думал, завтра… по календарю завтра быть должна! Точно… костры ведь дед сказал готовить и…

И потому что завтра будет гулять весь город. Для многих Ведьмина ночь — повод для веселья. И шума… но настоящая, она другая.

Она для тех, кто слышит.

Для тех, кого позовет, земля ли, сила… и Лют понял. А луна, пробившись сквозь ветви дуба, плеснула светом. Щедро так… и в голове окончательно зашумела. И не знаю, кто из нас первый к кому потянулся, но это было правильно.

Розы?

Шампанское?

Что там еще положено… шелк простыней? Листья дуба тоже могут быть шелковыми. А трава пахнет так, что… наверное, сходить с ума можно по-разному.

Если так, как сейчас, то это даже приятно.

И хорошо.

И плевать… и только хочется, чтобы эта вот ночь длилась вечно. Ну или хотя бы до рассвета. И наверное, не только мне…

— Теперь, — Лют сорвал травинку и, скрутив кольцо, протянул мне. — Ты за меня точно замуж выйти обязана.

— Это еще почему?

Ночью тепло.

И ветер играет, скользит по коже. И до рассвета всего ничего, но пока еще есть время, просто лежать вот. Смотреть на листья дуба, луну или того, кто рядом.

— Завлекла темной ночью в лес… соблазнила добра молодца. Приворожила.

— Ведьма, — говорю.

— Как есть ведьма, — соглашается Лют.

И смеемся оба. И на смех этот дуб отзывается шелестом. И в нем мне чудится одобрение. А колечко, пусть травяное, но в пору пришлось.

Эпилог

Палец чесался.

Под кольцом.

Словно напоминая, что любые подарки нужно принимать осторожно, и что травяное колечко в любой момент может стать… не травяным. Лунное серебро, чтоб его.

Зачарованный металл.

Тот, который, если легендам верить, мог добыть лишь подгорный народец. И добывал, чтобы сотворить из него волшебные вещи.

Колечко волшебным не стало. Разве что самую малость.

— Покажи, — потребовала Тео в десятый раз. — Нет… узнаю барана безрукого! Не мог сплести чего-нибудь поизящнее. С цветочком там…

Колечко и вправду выглядело донельзя обыкновенно. Только реалистично очень, точно, и став серебряным, не лишилось оно жизни. Травинка с неровностью, легкой шероховатостью, сосудами и даже крохотным надрывом с краю. Это должно было бы мешать, но не мешало.

— Хотя, конечно, в этом что-то да есть… такой посконный примитивизм, граничащий с запредельной эстетикой бытия…

— Это у тебя токсикоз так проявляется? — осведомилась Лилиана, которая за подругой наблюдала с легкою насмешкой.

Свадьба.

К счастью не моя. Чую, что пока не моя, потому как сдамся… не может в живого человека столько тортов влезть, причем каждую неделю новые.

Мол, событие.

Готовиться надо загодя… а времени мало. Пусть я согласия не дала, но все одно мало… свадьбы лучше играть в начале лета, а до следующего начала лета времени всего ничего.

— Нет у меня токсикоза, — Тео обернулась к зеркалу. — Даже обидно.

— Почему? — удивилась я.

— Не знаю. Все страдают, героически превозмогают, а я вот…

Она стала боком.

На фигуре Тео беременность не сказалась, но это пока. Искра жизни внутри окрепла и стала ярче, и я даже знала, что девочка эта будет копией матери.

Внешностью.

А вот характером поспокойнее пойдет, в отца.

— И ты превозмогай, — Лилиана закинула ногу за ногу. — Героически…

— Она извинилась, — Тео поправила юбки. — Костина мама… так плакала… говорила, что не могла больше смотреть… они поругались. И Костику было плохо. Пришлось мирить. Теперь она все равно плачет, но говорит, что уже от счастья. А отец не приедет. Я звонила… и раньше, и вчера опять, он… он сказал, что это чушь и я еще пожалею. Что он хотел для меня, как лучше, а я вот не оценила… и проблемы начались. Пару контрактов разорвали. Да и…

Вздох.

— Не знаю, как оно дальше будет… и вправду на крематории придется… или вот на обустройство кладбищ. Хотя там свои люди сидят…

— Справитесь, — заверила Лилиана. — Мой… приедет. Позже.

— Да? — удивление и весьма искреннее.

— Сама удивлена. Думала, он будет возражать… но он сказал, что давно вам пора было. И заглянет. И что, вроде бы как, твоего Костика во дворец вызвать должны, представить к награде за заслуги…

Я тихонько вышла.

Странно так.

Неправильно.

Бывшая жена… будущего мужа? Её подруга.

Я.

Подруги? Нет пока. Возможно. Когда-нибудь в будущем, когда все это в голове уляжется. Зато… я подарок подготовила. Тот, который Тео просила. Ведьмин амулет с камушком змеиным. Надеюсь, понравится.

— Яна! — откуда выскочил Серега я так и не поняла, но в лицо мне привычно ткнули телефоном. — А вот и она, дорогие мои! Наша замечательная Яночка… и вы убедиться, что она жива и здорова…

— В прошлый раз убеждались, — не выдержала я. — И позапрошлый. И позапозапрошлый.

За прошедший месяц его подписчики убеждались в моей жизнеспособности раз этак десять.

— Люди волнуются, — Серега осклабился. Сегодня он был одет почти прилично, в костюм строгого кроя, и даже цилиндр напялил, правда, и костюм, и цилиндр были из атласа ярко-лилового оттенка, но… почему-то в контексте восприятия Сереги это смотрелось почти нормально. — А еще люди желают знать, когда же будет еще одна свадьба…

И бровями пошевелил, этак, превыразительно.

— Будет, — сказала я. — Когда-нибудь…

— Она согласилась! — возопил Серега. — Вы слышали?! Она согласилась! И теперь не отступится от своих слов, верно? Ведь мы все стали свидетелями…

А что мне оставалось делать.

Только кивнуть.

— Тогда мы будем ждать с нетерпением…

— Возможно, — я оглянулась, убеждаясь, что нас не подслушивают, и наклонившись к Сереге, сказала шепотом. — Сперва стоит дождаться другой свадьбы… все-таки князь заслуживает своего счастья. И если его избранница все же соизволит дать ответ…

Серега оскалился.

— Соизволит, — пообещал он. — Мы её уговорим. Как, дорогие мои?!

Серега развернулся к камере.

— Сейчас, когда вершатся судьбы родной Упыревки, мы не можем, просто-напросто не имеем права оставаться преступно равнодушными! Мы должны помочь всеми нами любимой госпоже Цисковской…

Про любимость это он слегка преувеличил.

Творчески.

Но…

Я осторожно отступила. Цисковскую стало жаль. Подписчиков у Сереги и вправду хватает, причем очень активных. Этак оглянуться не успеешь, как тебя вусмерть залайкают…

Так что я попятилась… тихонечко так…

— …а я тебе говорю, что не может взрослый серьезный мужчина вести себя подобным образом! — голос Цисковской, правда, младшей, донесся из бокового коридора. — Он сполна осознает…

— Ничего он не осознает! — возразила Свята. — Стужа, подтверди!

Мира потеряли.

Наверняка.

Сбежал от большого личного счастья. Мне Лют вот сказал, что Мирослав очень уж в отпуск просился. В дальние края. Года этак на три. Мол, Зар вернулся, ему уже ничего не грозит, в том числе и скоропостижный брак, потому что невеста учиться уезжает, а за это время мало ли, что произойдет.

Может, еще влюбится и осчастливит собою кого-нибудь другого.

Нет, я-то знала, что не осчастливит…

А Мир пока прятался.

— …а вы должны понимать, — голос у Позднякова был на редкость занудным. — Что в вашем положении следует проявлять особую осторожность…

— Я просто в сад выглянуть хочу! — Мария Игнатьева давно уже не походила на умирающую. Наоборот, и отеки сошли, и цвет лица выправился. — Мне ведь можно в сад?

— Я могу отвезти!

— На инвалидной коляске?!

— Так безопаснее…

— Мне сказали, что нужно гулять понемногу.

— Я отвезу и будете гулять.

— Три шага по тропинке?

— Между прочим, я злой и страшный некромант, рядом с которым нормальные люди находиться не могут. Я вас угнетать должен! И ввергать в ужас! А вы тут со мной спорите!

— А я просто беременная женщина, и в ужас меня ввергает перспектива предстоящих родов, — проворчала Игнатьева. — Вы же просто брюзжите без конца. Никакого угнетания, одно лишь сплошное занудство…

— Я не занудный!

— Когда не брюзжите, то нет…

Я тихонько отступила. Разберутся. Уже разобрались, наверное, и потому Поздняков вдруг вспомнил, что не отдыхал последние лет двадцать. И что здоровье у него слабое. А еще, что нужен он Цисковской на случай, если вдруг случится откат… и не только Цисковской, но новому некроманту, ведь рождаются они редко… и значит…

— Прячешься? — Лют поймал меня.

— Платье помнешь… между прочим, Тео его сама…

Я запнулась.

Шила?

Сомневаюсь. Создала? Скорее всего. И для меня, и для Лилианы, и для всех-то, кто решился откликнуться на приглашение.

Немногие.

Пусть князь предложил свой особняк для организации свадьбы. Пусть приехала вся семья, точнее должна приехать, и мне еще предстоит с ними познакомиться, но все одно очевидно, что свадьба эта многим пришлась не по нраву.

И плевать.

— Она счастлива. И Лилиана… не знаю, почему, но счастлива… мне вот пожелала удачи. И сказала, что если я и сейчас все просру, то буду сам дурак.

— Так и выразилась?

— И я в шоке.

— Кстати, — я вытащила из сумочки ключ. — Вот…

— Зачем?

— Осень скоро. Холодает. Окна на ночь закрывать придется. А лучше вовсе… переезжай.

Ключ простой.

Никакого лунного серебра или там…

— Ремонт делать надо, — говорю. — А я в этом ничего не понимаю. Спальню Наины переоборудовать, лабораторию там… остальное все.

— Может, лучше ты к нам…

— Я не самоубийца, оставаться с Цисковской под одной крышей.

Меня от этой мысли даже передернуло. Пусть она и целитель чудесный, и я ей жизнью обязана, и вообще… но не уживемся.

Две ведьмы в одном доме — это чересчур. Даже в очень и очень большом доме.

— Спасибо, — ключ Лют принял. — Знаешь, у меня тут кое-какие мысли появились по поводу разведки. Дед пока против, но я дожму… если город раскопать, то это будет открытие…

Внизу громко хлопнула дверь, прерывая речь.

— Значит, так?! Ты… вот так теперь уйдешь? После того, как мы…

…была ведь Ведьмина ночь. Наша. И та, другая, которая для всех. С кострами на берегу, с шашлыками и танцами. Хороводами. Поисками папоротникова цвета… с конкурсами.

Прыжками через огонь.

И лесом, принявшим многих… наутро Ульяна вернулась не одна. И даже успела поверить, что теперь-то все, но…

— Что ж… не надо! Хватит! Я устала притворяться, что ничего не понимаю и не замечаю, что ты от меня бегаешь. И быть дурой тоже… я сама уйду! Уеду… в Африку…

— Погоди, — я придержала Люта.

— …волонтером! Давно зовут… опасно? Ничего страшного. Опасности укрепляют силу духа. А практика там будет отменная…

Все-таки терпения у нее меньше.

— …а ты сиди тут и храни гордое свое одиночество!

— Что? — в коридор выглянула Тео. — Ругаются?

Мы кивнули.

— Это ничего… я тоже на Костика вот постоянно… — она мечтательно прищурилась. — Надо будет коллекцию создать… ты не против? В таком же стиле… лунное серебро, конечно, я не достану, но если попробовать белое золото и платину… что-то простое такое, стильное. Да, определенно…

Внизу снова хлопнула дверь.

— Да чтоб тебя! — раздался возмущенный голос Мирослава. — Все беды от…

— Время, — сказал Лют. — Пора уже…

Что сказать. Свадьба красивой получилась, а что невесту к алтарю вел не отец, но князь, так… бывает. Ничего страшного.

А вот Константин оказался невысоким мужчиной с раннею лысиной и оттопыренными ушами. Вот только держался он спокойно, да и взгляд был таким… в общем, надежный он.

И крематории ли дизайнерские, кладбища ли, кольца ли с украшениями, — он все, что угодно поддержит.

А остальное — так ли важно…

— В Африку она собралась… — до меня донеслось ворчание Мирослава, который всю церемонию тишком наблюдал за Цисковской-младшей, а та делала вид, что сама на него не смотрит. — В Африку, значит… в Африке я не бывал… какая разница, если так, где отпуск проводить…

Действительно.

Конец

Примечания

1

Кстати, такая практика имела место на Руси. Часто помимо приданого женщина приносила в дом имущество, которое принадлежало только ей. К примеру, овец. Она продавала шерсть или пряжу из этой шерсти, и деньги с продажи снова же были личными. Более того, такое имущество после смерти отходило дочерям и не в приданое, а снова в личное.

2

«Хронография» Феофана, год 5817.

3

В реальной истории старший сын Константина был казнен по приказу отца.

Content

Карина Демина
Ведьмин рассвет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Примечания