Гвидо Витиелло

Читатель на кушетке

Мании, причуды и слабости любителей читать книги

Guido Vitiello

Il lettore sul lettino. Tic, manie e stravaganze di chi ama i libri

* * *

Все права защищены.

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

Печатается с разрешения Giulio Einaudi editore s.p.a.

All rights reserved

© 2021 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

© М. А. Козлова, перевод, 2023

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2023

1

Как лечить чужой невроз при помощи самоанализа

С тебя пять центов[1].

Люси Ван Пельт

Есть одно давнее высказывание (его, как правило, приписывают драматургу Джерому Лоуренсу, но я считаю, что его породил острый ум английского хирурга лорда Альфреда Уэбба-Джонсона), и звучит оно примерно следующим образом: «Человек с неврозом строит воздушные замки, человек с психозом живет в них, а психиатр взимает арендную плату». Эта фраза кратко резюмирует суть нашей книги: достаточно лишь заменить за́мки на книжные шкафы.

Кто-то воспримет ее слишком буквально и найдет некое мрачное соответствие между домашней библиотекой безумного книголюба и палатой с мягкими стенами в психиатрической лечебнице. Вспомните хотя бы Жана дез Эссента, парижского денди из романа Жориса-Карла Гюисманса «Наоборот»: этот персонаж велел обить стены и потолок своего обиталища сафьяном, чтобы жить не просто в доме, а как будто в огромной книге. Или синолога Питера Кина, главного героя книги Элиаса Канетти «Ослепление»: он облицовывает книгами стены, заставляет ими все от пола до потолка, даже закрывает ими окна наглухо, довольствуясь одним-единственным слабым источником света – дырами в потолке. Как можно заподозрить, ничем хорошим это не закончилось, чего и следовало ожидать, хотя бы исходя из оригинального названия романа – «Аутодафе», – а также ввиду одного весьма простого соображения: бумага, как правило, легко воспламеняется. Или же подумайте о Карлосе Брауэре, обезумевшем библиофиле из «Бумажного дома» Карлоса Марии Домингеса, который построил на затерянном пляже лачугу из книг, использовав их вместо кирпичей:

Он, должно быть, бродил там, пока возводилась стена, подавал томик Борхеса, чтобы закрыть нижний ряд под окном, Вальехо – около двери, сверху Кафка, а рядом Кант и «Прощай, оружие!» Хемингуэя в твердом переплете; а дальше Кортасар и всегда объемный Варгас Льоса; Валье Инклан с Аристотелем, Камю с Моросоли и Шекспир, отвратительно связанный с Марло цементным раствором; все, обреченные на возведение стены, на отбрасывание тени[2].

Ну и что с того, скажете вы, это ведь всего лишь романы. Однако вы заблуждаетесь: в исторических документах прошлых столетий, особенно относящихся к XIX веку, описаны и куда более жуткие случаи помешательства. Один такой чудак, англичанин сэр Томас Филлипс, вбил себе в голову, будто он просто обязан обзавестись всеми доступными в то время книгами, а когда он умер, то в завещании запретил кому бы то ни было приводить в порядок его нечеловеческих размеров библиотеку. Его коллекция хранилась в отдельном здании в неоклассическом стиле, напоминавшем Парфенон. К тому же он особенно настаивал, что в это хранилище ни в коем случае не должен попасть его шурин, так как Филлипс подозревал оного в краже рукописей. Его соотечественнику, сэру Ричарду Геберу, пришлось купить целых восемь домов – четыре в Англии и еще четыре на континенте, – чтобы туда поместились все его книги, так как он покупал каждую из них в трех экземплярах: один он хранил на полке, второй читал, а третий мог одолжить друзьям. Наивысшая, исключительная степень библиомании даже подтолкнула отдельных людей к совершению преступлений – как правило, эти случаи со временем становятся подобием городских легенд. Например, клептомания, которой страдал один математик, граф с как будто нарочно выбранным для него именем Гульельмо Либри (что по-итальянски значит «книги»). Известен также случай серийного убийцы Йоханна Георга Тиниуса – протестантского священника, который отправил на тот свет двух богатых вдов, проломив им черепа молотком, только бы унять свою безумную тягу к литературе. И, конечно, нельзя не упомянуть о так называемых «пожирателях»: по крайней мере, тех из них, кто поедает конкретно бумагу. Думаю, у каждого из нас в школе был такой одноклассник. Так вот, один аристократ XVIII века по имени Эрнст Иоганн Бирон не оставил этого занятия, даже когда повзрослел.

В общем, все как в самых благопристойных семьях: в нашей родословной книголюбов тоже обязательно найдется какой-нибудь безумный дядюшка, чей портрет благоразумно прячут на чердаке. Эти случаи помешательства изучают психиатры, их каталогизируют криминологи и с нездоровым усердием расследуют те, кому по нраву всякие диковины. Но в этой книге речь пойдет не о них. Автор может разве что иногда указать на них пальцем, ведь они своего рода страшилка, призрак, которым пугают, желая предостеречь, донельзя преувеличенные примеры дурных привычек, проявления которых в жизни, как правило, выглядят куда менее вопиющими. В общем, мы будем говорить не столько о читателях, одержимых психозом, сколько о расстройствах, свойственных невротичному читателю, а он, в свою очередь, – не кто иной, как «обыкновенный читатель», собирательный образ которого еще сто лет назад набросала Вирджиния Вулф, и ее описание до сих пор звучит актуально.

Обыкновенного читателя, писала она в 1925 году, следует отличать от критика и ученого. Как правило, он не отличается прекрасным образованием и, если совсем честно, даже не особо умен. Он читает ради удовольствия, а не чтобы поделиться знаниями с другими или же оспорить, осудить чужое мнение. Поэтому он может позволить себе читать в спешке, поверхностно и не вдаваясь в детали. Он может как угодно выстраивать и ломать миры в своем воображении, но в процессе чтения «стремится по наитию, неведомо из какого сора, сам для себя создать нечто целостное»[3] (вот они, те самые воздушные замки, которые возводит невротичный читатель). Этот портрет появляется на первых страницах известного сборника эссе Вирджинии Вулф, который носит то же название – «Обыкновенный читатель». Он играет роль своеобразной приветственной таблички при входе в храм: ее специально повесили там с дружественными намерениями, чтобы проходящие мимо люди или даже обычные зеваки не убоялись и не сбежали. Жаль лишь, что, если как следует присмотреться к этому обыкновенному, то есть самому распространенному, типу читателя, окажется, что он встречается не так часто, как казалось. Но чтобы заметить это, нам придется войти в храм чтения через боковую дверь.

Сделаем шаг назад и вернемся в начало эссе – там мы увидим, что свой дружелюбный и весьма льстивый портрет обыкновенного читателя писательница предварила посвящением, адресованным Литтону Стрейчи. Близкий друг Вирджинии Вулф, так же как и она, критик и литератор, он получил среди членов группы «Блумсбери» прозвище Великий Стрейчи. Это произошло не потому, что его как-то особенно любили, не с целью иронично поставить его в один ряд с Великим Гэтсби или Александром Македонским, а чтобы отличить его от Малого Стрейчи – его младшего брата Джеймса, психоаналитика и переводчика. Последний известен тем, что представил английскому читателю работы Зигмунда Фрейда, а сам в двадцатые годы был его пациентом. А вот и наша боковая дверь! Девятнадцатого марта 1930 года младший Стрейчи прочитал в лондонском отделении Британского психоаналитического общества доклад на тему «Некоторые проявления бессознательного при чтении». Первый удар по самолюбию обыкновенного читателя.

Стрейчи заметил за несколькими своими пациентами странные привычки, похожие на ритуалы. Например, один из них при чтении испытывал огромные затруднения и вел себя скованно: причиной тому были многочисленные запреты, которые он сам и придумал. Он всегда держал в руке карандаш и внизу каждой страницы ставил галочку – но только если был совершенно уверен, что полностью понял ее содержание. И это, прошу заметить, в те дни, когда он чувствовал себя хорошо. В обратном же случае он отмечал галочкой каждый абзац или каждую строчку. В самые тяжелые времена (или же когда книга казалась ему особенно важной) галочка появлялась после каждого слова. Стоит ли говорить, что читал он мало, зато карандашей извел немерено. Другого пациента Стрейчи, корректора по профессии – как мы увидим далее, это отдельный тип патологии, – постоянно преследовала мысль, что он пропустил какую-то чудовищную опечатку, из-за чего ему приходилось постоянно читать и перечитывать одно и то же место. Подобные случаи доказывают, что чисто теоретически обыкновенный читатель Вирджинии Вулф берется за книги for his own pleasure, то есть из удовольствия, но на самом деле это чувство временами совершенно ему недоступно.

Однако давайте спросим себя: откуда берется удовольствие от чтения? Удовлетворение каких скрытых желаний мы таким образом сублимируем? Стрейчи так отвечал на этот вопрос: помимо скопофилии (любви к подглядыванию) и влечениям анальной фазы развития (любовь к порядку и складированию) основополагающую роль играют влечения, возникающие в оральной фазе. Эту параллель можно проследить на примере распространенных метафорических сравнений: читателя называют «ненасытным», есть книги, которые сложно «переварить», или те, которые «проглатываешь» мигом. Если человека, полностью погрузившегося в книгу, отвлекает какой-то внешний раздражитель, он ведет себя прямо как младенец, намертво вцепившийся в материнскую грудь. Стрейчи замечал, что дети в процессе чтения неслучайно держат под рукой что-нибудь съестное или в крайнем случае тянут в рот пальцы; взрослые же устраиваются в самом удобном кресле с трубкой и бокалом виски с содовой (естественно, он имел в виду тех, кто жил в тридцатые годы, мы же с вами видели этих людей только в фильмах). И до этого места все вроде бы как звучит складно. Однако оральная стадия психосексуального развития, как пишет Фрейд, делится на две части, поэтому за безграничным счастьем беззубого грудничка наступает садистическая фаза – именно там, по мнению Стрейчи, берут начало описанные им затруднения при чтении. Когда страсть к разрушению берет верх, мы больше не можем без тени сомнения впитывать слова других людей, мы пробуем их на зуб, пережевываем и измельчаем, хотим как следует распробовать, прежде чем проглотить, потому что боимся – вдруг они ядовитые. Вот и объяснение навязчивых странностей двух его пациентов.

Что такое книги с точки зрения бессознательного? В этом месте доклад Стрейчи принимает весьма неприятный оборот – нам остается только надеяться, что он произнес его, выждав достаточно времени после приема пищи. Но об этом позже. Скажем лишь, что, постепенно принимая все более визионерский тон, психоаналитик изобразил книгу как своего рода огромный театр, на сцене которого разыгрывается пьеса об Эдипе: пустая страница – материнское тело, напечатанные слова – оплодотворяющие, но в то же время оскверняющие это тело мысли отца, а читателю отведена роль сына. Он «желает силой проникнуть в тело матери, пройти сквозь него, узнать, что там внутри, вырвать с корнем любые упоминания об отце, поглотить его слова, присвоить их себе и таким образом осеменить ими себя». Вот почему, кратко замечает Стрейчи в конце своего выступления, многие читатели подчеркивают слова в книгах, оставляют на страницах каракули, истязают их, загибают уголки страниц, а настоящий книголюб – видимо, замкнутый в треугольнике Эдипова комплекса – с ужасом глядит на самые безобидные из этих «покушений».

Подведем итог: под маской обыкновенного читателя кроется грудничок, постоянно совершающий одни и те же действия, любитель подглядывать, человек, помешанный на порядке, садист, насильник, готовый совершить инцест, и отцеубийца. А теперь давайте попросим прощения у Бодлера, ведь он в «Цветах зла» назвал читателя всего лишь «лицемерным»[4].

Чтение – это вредная привычка, такая же, «как и все те, к которым мы возвращаемся с живейшим удовольствием, в которых находим себе убежище и замыкаемся, которые утешают нас и помогают справиться с мелкими разочарованиями». Так писал поэт Валери Ларбо – в те же годы, когда Вирджиния Вулф льстила обыкновенному читателю в своем эссе. Вместе с тем, в отличие от прочих навязчивых и неконтролируемых привычек, в случае с чтением за грех не полагается наказания. По-французски это явление называется vice impuni: порочная склонность, которая, однако, «создает у нас обманчивое ощущение, будто посредством ее мы приближаемся к добродетели». Из этого следует, что чем сильнее мы отдаемся этому пороку, тем больше бахвалимся. Мы нашли корень всех тех проблем, от которых страдают читатели, – об этом мы и поговорим далее. Среди писателей никто так и не смог лучше раскрыть эту тему, чем Сомерсет Моэм в рассказе «Сумка с книгами».

Одни читают для пользы, что похвально; другие для удовольствия, что безобидно; немало людей, однако, читают по привычке, и это занятие я бы не назвал ни безобидным, ни похвальным. К этим последним отношусь, увы, и я. Разговор, в конце концов, нагоняет на меня скуку, от игры я устаю, а собственные мысли рано или поздно истощаются, хотя, как утверждают, размышления – лучший отдых благоразумного человека. Тут-то я и хватаюсь за книгу, как курильщик опиума за свою трубку. Чем обходиться без чтения, я уж лучше буду читать каталог универмага «Арми энд нейви» или справочник Брэдшо (издававшийся в 1839–1961 гг. справочник расписания движения на железных дорогах Великобритании); кстати, каждое из этих изданий доставило мне немало приятных часов. Было время – я не выходил из дому без букинистического списка в кармане. По мне, так нет чтения лучше. Разумеется, такое пристрастие к чтению столь же предосудительно, как тяга к наркотику, и я не перестаю дивиться глупости великих книгочеев, которые только потому, что они книгочеи, презирают людей необразованных. Разве, с точки зрения вечности, достойнее прочитать тысячу книг, чем поднять плугом миллион пластов? Давайте признаемся, что мы так же не можем без книги, как иные без опия, – кому из нашей братии неведомы беспокойство, чувство тревоги и раздражительность, когда приходится подолгу обходиться без чтения, и вздох облегчения, что исторгает из груди вид странички печатного текста? – и будем по этой причине столь же смиренны, как несчастные рабы иглы или пивной кружки[5].

Такими словами могла бы начинаться – в теории – терапия, излечивающая людей от книгозависимости. Как и в знаменитой программе «Двенадцать шагов», которую используют «Анонимные алкоголики», первый шаг в ней – признание проблемы и собственного поражения: мы должны сознаться, что находимся под властью некоей силы, во много раз превосходящей наши возможности, и что эта сила не имеет никакого отношения к удовольствию от чтения, по крайней мере, не больше, чем алкоголизм – к увлечению винной культурой. Впрочем, обе эти вредные привычки прекрасно сочетаются. Как выразился любящий выпить читатель из другого рассказа Моэма «Нечто человеческое»: «Я попробовал на вкус одну фразу, она была лучше вина»[6].

По иронии судьбы осознание того, на какой запущенной стадии находится моя книгозависимость, буквально пришло ко мне по почте десять лет назад. Мне доставили загадочную посылку, в которой была книга некоего Эрнеста Курца под названием «Не Бог: история „Анонимных алкоголиков“». Откуда она взялась? Ее доставили по ошибке? Кто подарил мне ее? И зачем ему присылать именно мне книгу из 450 страниц, повествующую об истории «АА»? Я должен был сделать из этого некий вывод, или какой-то бандит выносил мне предупреждение, или же мне кто-то угрожал? Когда я наконец узнал правду, то она задела и огорчила меня куда больше, чем все вышеперечисленное: оказывается, я сам заказал эту книгу в приступе безумного накопительства, а потом забыл о ней.

Этот распространенный тип невротического поведения подробно рассмотрел в своей книге «Духовные письма» философ Джузеппе Ренси:

Сколько раз тебя, должно быть, охватывало чувство, будто, раз у тебя нет той или иной книги, тебе не хватает чего-то основополагающего, чтобы считать себя культурным человеком; ты долго сопротивляешься искушению купить эту книгу, но тщетно: чем сильнее ты противишься, тем более необходимой кажется тебе эта покупка и тем более постыдным – сам факт ее несовершения. Наконец, когда ты все же сдался и приобрел ее, бегло просмотрел содержание и пролистал несколько страниц, то мгновенно ощутил, что она уже не так сильно нужна тебе, поэтому ты долго не решался взяться за нее – а то и вовсе даже не начинал ее читать! Нечто подобное происходит и с влечением к женщинам.

Это своего рода книжное донжуанство, и к человеку, страдающему им, вполне можно было бы применить в качестве эпитета неологизм, придуманный итальянским издателем Ванни Шейвиллером, – libridinoso, то есть «книгоблудник». Возможно, так и следует назвать общество подобных людей – «Анонимные книгоблудники». Вот только, надо заметить, сладострастие – наименьший из присущих нам, книгочеям, грехов.

Вам стоит почитать книгу Луи Бойю-Мерме «О библиомании» (1761 г.), чтобы узнать, что одержимый этой страстью с одинаковым успехом предается и всем прочим смертным грехам. Такой человек не только склонен к унынию («он буквально живет в лавках книготорговцев и таскается из одной в другую в компании своей тоски»), он алчен и «неустанно преумножает свои богатства, но не пользуется ими», исполнен гордыни (заставленные полки для него как «триумфальные арки, которые библиоман возводит, чтобы прославить свое нелепое тщеславие»), не избежал чревоугодия, так как «попробовал на вкус все существующие доктрины», но в то же время «крайне дурно питается и скорее истощает свои силы, нежели укрепляет их». Я бы добавил к этому зависть к библиотеке соседа – она, как водится, лучше, богаче, как и трава у него на лужайке перед домом, естественно, всегда зеленее. А еще – гнев, способный подтолкнуть к убийству другого человека, если тот вовремя не вернет одолженную книгу. Семь из семи.

Но мы легко отпускаем сами себе все семь грехов: неслучайно чтение – это вредная привычка, не несущая за собой никаких последствий. Книжный мир – особая территория, где не действуют законы обычного мира, поэтому привычки и склонности, которые в любой другой сфере показались бы нам симптомами невроза, неконтролируемыми навязчивыми желаниями, жуткими извращениями, волшебным образом превращаются там в повод для гордости, в милые заскоки, выражение почтения и преданности самой чистой разновидности любви – любви к культуре. Вспомните хотя бы этот знаменитый запах бумаги, которым упиваются тоскующие по прошлому книголюбы: они надеются таким образом победить постепенно сходящие на нет чувственные ощущения от встречи со словом на электронном носителе. Человеку, который за ужином втайне признается нам, что приходит в восторг от запаха старинных книг, мы скорее всего ответим понимающей улыбкой, но если же этот самый человек – с такой же прямотой – сообщит нам, что сходит с ума от запаха ношеного белья, мы в ответ лишь ошарашено вытаращим глаза.

И все же нельзя отрицать, что в обоих случаях мы имеем дело с тем, что Фрейд называл Riechlust, то есть «наслаждение от обоняния». Некоторые запахи преодолевают барьер вытеснения, столь необходимого для жизни в цивилизованном обществе, и возвращают фетишиста в потерянный рай, находящийся за границами чистоты и греха, в сад наслаждений, которые ныне принято порицать. Но даже если оставить в стороне Фрейда, так ли далек Бодлер, который погружается в «отягченный волною истомы» аромат женских волос, пока его «опьяненный дух» пьет «запах муска, кокоса и жаркой смолы», а больное сердце желает вернуться «в колыхание нег, в благовонный покой»[7], от библиофила, обнюхивающего страницы старинного издания – вплоть до того, что его начинают одолевать призраки, восставшие из книжного алькова?

Итак, мы определились, что обыкновенный читатель – на деле обыкновеннейший человек с неврозом. Осталось понять, с какой стати я принялся взимать с него арендную плату за проживание в воздушном замке. Фрейд предполагал, что психоанализом могут заниматься не только врачи, однако, ему явно не приходило в голову, что за него, вероятно, возьмутся не только психоаналитики. Когда его ученика Теодора Рейка обвинили в том, что он незаконно проводит психоаналитические сессии, так как лечит пациентов, хотя сам закончил философский факультет, учитель встал на его защиту. В моем же случае Фрейд бы первым вызывал полицию – даже не сомневайтесь в этом. Я могу похвастаться лишь тем, что незаконно, без необходимых документов, занимаюсь незаконной – нерегулируемой никакими правовыми актами – деятельностью, причем совершенно безнаказанно, – еще и надеясь, что два этих правонарушения не усугубят друг друга, а напротив, взаимно уничтожатся.

В 2016 году я начал вести на сайте газеты «Интернационале» раздел с письмами читателей и озаглавил его «Консультация книгопатолога». Моя идея состояла в том, чтобы таким образом распознать привычки, причуды, страхи и ритуалы, связанные с чтением книг, составить своего рода первые «Отчеты Кинси»[8], где бы говорилось о тайных аберрациях читателей. После того, как я изучил триста клинических случаев и сам получил столько же приступов ипохондрии, мне, горе-аналитику, стало ясно, что я точно такой же невротичный человек, как и они, а вовсе не авторитетный специалист. Я чувствовал себя прямо как доктор Фассбендер из фильма «Что нового, киска?», то есть Питер Селлерс в жутком парике и с невыносимым немецким акцентом, который заверяет пациента: «Я использую всевозможные нетрадиционные методы». Из ящика с психологическими инструментами я готов извлечь самые разнообразные приборы и теории – более или менее благородные, устаревшие, взбалмошные, непоследовательные, противоречащие одна другой, – лишь бы они позволили мне высказать то или иное предположение о глубинных механизмах, от которых зависит чувство радости и огорчения, возникающее при чтении.

И чтобы вы сразу поняли, насколько я беспринципный человек, признаюсь, что свою книгу я начал с проявления читательской клептомании: заголовок для вступления я украл из книги Чезаре Музатти «Как лечить чужой невроз при помощи самоанализа». Первая глава этой книги называется (нарочно не придумаешь!) «Незаконное занятие врачебной деятельностью».

Спасибо, с вас пять центов.

2

Одеяльце малыша Линуса[9]и обрывки ткани

С усмешкой Страж Дверей мне дал пальто.

Так – коротко сказать – я испугался[10].

Томас С. Элиот, Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока

Первой моей игрушкой (по крайней мере, первой, которую я помню) стала книга «Бис-Бис и лесные обитатели»[11]. Это небольшое иллюстрированное издание квадратного формата, его авторы – некто Тилль и Магнус. Однако под загадочными скандинавскими именами, как выяснилось, на самом деле скрывались миланец и генуэзец – художник-иллюстратор Пьеро Вентура и детский писатель Джан Паоло Чезерани. Несколько лет назад, когда я весьма лениво и в мечтательном настроении разбирал чердак в доме родителей, эта книга вдруг обнаружилась в какой-то коробке с вещами. Семейство Бис-Бис сильно напоминает мне других персонажей – Барбапапа́, которые появились на свет во Франции несколькими годами ранее. Можно подумать, что все эти создания – представители одного большого рода, но относятся к разным ветвям генеалогического древа, и весьма конкретного. Я имею в виду грушу, так как ее плоды тоже вытянутые, округлые и имеют пышные бедра, прямо как у готтентотской Венеры. У семейства Бис-Бис был заклятый враг по имени Джакка, и если сами они отличались упитанностью, то он призрачное, неосязаемое существо: тень с вытаращенными глазами, завернутая в серый плащ, которая постоянно прячется то за кустами, то за стволом дерева. Его не так-то просто обнаружить на картинках и вытащить из укрытия, особенно если ты трехлетний ребенок. Именно в эту игру мы всегда играли с мамой: «Где Джакка?» – «Вот он!»

Сами того не зная, мы с мамой на восемь лет опередили английского иллюстратора Мартина Хендфорда: можно сказать, наша забава содержала, пусть и в зачаточном виде, идею, лежавшую в основе его серии книг «Где Уолли?». Рассматривая ее, дети должны были обнаружить в разношерстной толпе человечка в кофте в красно-белую полоску, как у гондольера. Но, возможно, правильнее будет сказать, что обе эти забавы – вариации одной из самых древних игр в мире: мы, итальянцы, как и французы, называем ее «ку-ку», англичане – «пик-а-бу», а немцы – «гук-гук». В общем, в разных странах дети используют разные звукоподражательные команды, но суть одна. Эта игра учит ребенка теряться и находиться, терять и находить маму и таким образом постепенно справляться с тревогой, связанной с неизбежной сепарацией в будущем: она учит понимать, что люди и вещи продолжают существовать, даже когда мы их не видим. Внук Фрейда, полуторагодовалый мальчик по имени Эрнст, придумал себе похожее занятие: он взял деревянную катушку с намотанной на нее ниткой и сначала отбрасывал ее от себя и выкрикивал слово fort (что значит «далеко» или «туда»), а потом тянул за нитку и подтаскивал катушку к себе, радостно восклицая Da! («Сюда!»). Мама уходит – мама возвращается. Из этого можно сделать вывод, что отец психоанализа был также дедушкой гениального ребенка. Ведь в отличие от большинства малышей, опрокидывающих предметы на пол с мыслью, что взрослый человек одновременно с обожанием и остервенением, как послушная собака, соберет их и вернет обратно, маленький Эрнст изобрел собственный прототип игрушки йо-йо. Жаль только, что ее уже запатентовали в Америке пятьюдесятью годами ранее. Хотя название fort-da, или «туда-сюда», кажется, подошло бы ей куда лучше, чем то, что принято сейчас. Вспомним хотя бы, что одними из первых эту игрушку освоили французские аристократы, которым пришлось уехать из страны во время Революции. Можно сказать, она забросила их fort, далеко от родины: неслучайно предшественницу йо-йо тогда называли émigrette, точно подчеркивая ее связь с эмигрантами.

Но вернемся к семейству Бис-Бис. Вот они собрались на пикник в лесу, а рядом промышляет коварный Джакка: он укрылся в густой листве и намеревается украсть у пышнотелых врагов корзинку с едой. Дело происходит весной 1979 года – я выяснил это, найдя дату в выходных данных на последней странице моего потерянного и обретенного альбома. Мои родители планировали уехать на несколько дней во Флоренцию и оставить меня на поруки бабушкам и теткам в Неаполе. Они уезжали впервые, но что это вообще значит – «уезжать»? Я тогда понятия не имел. Это самое раннее мое воспоминание о детстве: вот мама улыбается, стоя на пороге, и прощается со мной как ни в чем не бывало, дверь за ней закрывается, дневной свет вдруг меркнет и кажется мне враждебным, в просторной гостиной теперь пусто, а безутешный ребенок только в эту секунду понимает истинный смысл глагола «уезжать», бросается на родительскую кровать вместе с книжкой про семейство Бис-Бис и вслух спрашивает сам себя: «Где Джакка?» И только когда он все же обнаруживает среди кустов проходимца в сером плаще, к нему приходит осознание, что привычное ощущение волшебства растаяло.

Первой моей игрушкой была книга, но я не умел играть в одиночку.

Лондон, 8 октября 1966 года. Йо-йо исполняется сто лет, по крайней мере, той его версии, которую запатентовали два американца, опередивших маленького Эрнста. Однако Британское психоаналитическое общество устраивает торжественный ужин отнюдь не по этому случаю. Официальный повод для праздника – завершение полного перевода трудов Фрейда на английский язык, всего 24 тома так называемого стереотипного издания. А виновник торжества – уже известный нам Джеймс Стрейчи. Именно он, младший из двух братьев, а ныне семидесятивосьмилетний мужчина (поэтому у меня, справедливости ради, уже как-то язык не поворачивается назвать его младшим), посвятил несколько десятилетий работе над этим фундаментальным трудом. Он вложил в свое детище столько сил, что уже буквально сделался с ним одним целым и стал неотличим от отца-основателя психоанализа: у него такая же седая борода, усы и даже оправа очков.

Слово берет президент общества Дональд Винникотт, гениальный психоаналитик, в былые годы высоко оценивший статью Стрейчи о бессознательном читателя. Первый знает второго как свои пять пальцев, а второй первого – даже лучше, и можно сказать, уже залез тому под кожу, поскольку тот десять лет лечился у нашего переводчика, проводившего с ним по шесть сеансов в неделю. За это время можно уже порядком друг другу наскучить. Рядом с президентом сидит почетный гость – младшая дочь Фрейда по имени Анна. Она единственная продолжила семейное дело и даже консультировала Эрнста, нашего безвестного изобретателя йо-йо. Винникотт – человек взбалмошный, что довольно типично для умнейших из англичан в тех случаях, когда они осознают собственную гениальность, поэтому он благоразумно решил посвятить свою поздравительную речь тому, чего в итоге не оказалось в 24 томах переводного издания и чему, очевидно, требовалось посвятить еще одну книгу. Вот это талант испортить всем праздник, скажите? Итак, замечает Винникотт, когда Фрейд составил карту человеческого сознания, он забыл отметить на ней место, куда можно поместить наш опыт соприкосновения с культурой. Безусловно, он придумал такую вещь, как сублимация, то есть перенос сексуального влечения на более возвышенную, благородную почву, в свете этого ви́дения проанализировал тексты романов, мифов, сказок, фантастических рассказов. Но сублимация – это не какая-то самостоятельная часть человеческого существа. Она скорее подразумевает все разнообразие архитектурных строений, начиная с фольклорных избушек, заканчивая замками, то есть произведениями высокого искусства, которые люди возвели на пригодной для строительства почве – на базе собственной сексуальности. Если снести их подчистую, то под ними обнаружится бескрайнее поле сексуального подтекста. Можно ли поверить, что культура не занимает в нашем сознании какого-то особого, отдельного места?

Винникотт считал, что ему удалось обнаружить на карте сознания то место, откуда проистекают культурные опыты. Найдя этот «новый мир», он, как первопроходец, водрузил там свой флаг и назвал его «потенциальное пространство» или же «зона иллюзии». Эта территория располагается между человеческим «я» и внешним миром – оно похоже на постепенно увеличивающийся разлом между расходящимися в стороны континентами. Сначала мать и ребенок – одно целое, и, скажем прямо, это самое беззаботное время. Девять месяцев жизни в утробе с включенным в счет проживанием и питанием, а затем, после выезда из номера, – самое внимательное обращение, как с лучшим клиентом. Мать заботливо предугадывает все желания и просьбы новорожденного. Кажется, будто он всесилен и сам вызывает к реальности ее образ. Стоит ему только заплакать («позвонить в звоночек») – и она тут как тут: «Чего изволите?» Конечно, это не продлится вечно: вскоре нашему грудничку, привыкшему к полному пансиону, придется смириться, что хозяйка гостиницы существует вне зависимости от его желаний и что помимо него самого есть еще целый мир, который не спешит исполнять его капризы. Впрочем, если ничто не травмирует его в чересчур раннем возрасте, ребенок узнает это постепенно, и для этого ему придется пройти через зону иллюзии: через срединное пространство между «я» и «не-я», между субъективным и объективным миром, где разделенные пребывают в единстве, а единство не исключает разделения. Это пространство – не исключительно материальное или же воображаемое, оно не подпадает ни под одну из юрисдикций, так как в полной мере не относится ни к суровой реальности, ни к пластичному от начала до конца царству фантазий. Это такая воображаемая страна, похожая на мягкую подушку-амортизатор, которая встает между ребенком и внешним миром и становится тем местом, где зарождаются первые простейшие игры – такие как игра в «ку-ку». И там же со временем вырастут великолепные дворцы искусства, литературы, музыки, религии, научных изобретений и всех прочих проявлений человеческого воображения.

Возможно, став взрослыми, сидя в садах потенциального пространства, мы с удовольствием погрузимся в чтение «Братьев Карамазовых» (настолько, насколько нам могут доставить удовольствие печальное лицо Ивана и оскорбления Смердякова). В детском же возрасте нам вполне хватает и более простых предметов: мы играем с соской, куклой, плюшевым мишкой, лоскутом ткани, пропахшим чем-то родным и умиротворяющим, или же потрепанным одеяльцем, которое уже как только не использовалось в быту и явно не блещет чистотой. Винникотт называет такие вещи переходными объектами: именно потому, что они помогают ребенку выстраивать отношения между собой и миром, двумя граничащими царствами, которые в теории могут начать войну. Переходные объекты – своего рода продолжение нашего сознания, но они находятся вне нас. Пупсы и мягкие игрушки не виде́ния, ведь мы можем потрогать их, укусить, помять, как и все прочие предметы. Но в то же время это не просто вещи, как и все прочие, не взаимозаменяемые товары, лежащие на огромном складе материального мира. Это чудесные предметы – они одновременно живые и неживые: например, плюшевый медведь при необходимости превратится в заботливого защитника, будет хранить в себе тепло матери, пока ее нет рядом, а потом снова послушно вернется к образу жизни мягкой игрушки. Если мама исчезает слишком надолго, эта схема перестает работать, и переходный объект может перейти в застывшую форму и стать фетишем – тогда зона иллюзии преобразится в мрачное царство уныния.

Когда человеческое «я» и внешняя среда наконец приходят к мирному соглашению и сепарации, переходные объекты теряют бо́льшую часть своих посреднических функций. Но это не значит, что они утрачивают все имеющиеся свойства или же что эти свойства не передаются другим предметам, с которыми мы сталкиваемся уже во взрослой жизни. К таким вещам относятся талисманы – их значение для человека можно понять лишь в свете событий личной жизни. Роль других предметов приобретает колоссальные масштабы: например, вот уже несколько лет психоаналитики рассматривают смартфон в качестве переходного объекта для целого поколения людей, ведь он выстраивает наши отношения с миром, занимает промежуточную позицию между материальной и ментальной сферой, и мы ни за что не готовы расстаться с ним – прямо как малыш Линус, который не желает выпускать из рук свое одеяльце, даже если его просто нужно постирать.

Так вот, для нас, читателей с неврозом, книги лучше всего сохраняют в себе чудесные свойства тех древнейших игрушек. Отчасти это обусловлено их особенной природой: спросите себя, книги – это материальные или же умозрительные предметы? Мы трогаем их, нюхаем, взвешиваем, ставим в ряд на полку, носим с собой и прячем в самые укромные места, мы неохотно одалживаем их, но также портим их и издеваемся над ними всеми возможными способами. Нельзя отрицать, что они принадлежат вещному миру, как штопор, костыли или же плюшевые медведи. Но когда мы погружаемся в книгу, разве она не оживает? В процессе чтения мы понемногу забываем о физическом существовании этого объекта, о том, что он состоит из бумаги и чернил. Книга становится своеобразной пристройкой в нашей голове, и внутри этого пространства мы наблюдаем за тем, как творится волшебство: там создаются и разрушаются вселенные, люди восстают из мертвых, комната, в которой мы находимся, чудесным образом исчезает, мы сами словно становимся невесомыми. Книги волнуют и успокаивают нас, заставляют сердце биться чаще, пробивают на слезы, останавливают время и стирают границы пространства, внезапно пробуждают наши самые потаенные воспоминания, окунают нас в суматошную череду событий, которых мы никогда не переживали, но в эту секунду они кажутся нам более подлинными, чем то, что в самом деле случалось с нами. Затем мы закрываем книгу, ставим ее обратно на полку, и вдруг они – удивительное дело! – опять становятся послушными бумажными «кирпичиками» рядом с себе подобными.

И как бы они ни пытались откреститься от своих корней и низкого происхождения посредством вычурных названий, сдержанных обложек и почтенных переплетов, достаточно вернуться от ветвей генеалогического древа к его стволу, чтобы затем вытащить на поверхность корень – а он уходит в детство. Бывает, я чувствую себя до крайности серьезным человеком, когда читаю «Катехизис для церкви города Женевы» Жана Кальвина или «Левиафана» Томаса Гоббса, но затем я вспоминаю, что для меня оба они, прежде чем стать церковником-реформатором и политическим философом, были шестилетним мальчиком и игрушечным тигром (который ожил и превратился в настоящего) – персонажами комикса, созданного Биллом Уоттерсоном[12]. И я уже начинаю подозревать, что между одеялом Линуса – пожалуй, самым известным переходным объектом в мире – и обрывками льняной ткани, из которых тысячу лет назад начали делать бумагу для книг, есть нечто общее, как будто их связывает тонкая нить родства.

Если мысль о том, что книга – своего рода «одеяльце Линуса», совсем вас не убеждает, я расскажу вам еще одну историю. Как мы уже знаем, в сентябре 1915 года дедушка Фрейд приезжает в Гамбург и наблюдает за маленьким Эрнстом, пока тот снова и снова бросает деревянную катушку. Что тут скажешь, довольно унылое времяпрепровождение. Неужели у бедного мальчика не было даже плюшевого мишки? Думаю, да, потому что в то время их делали в основном в Германии. А в Великобритании наоборот множество детей страдало от нехватки мягких игрушек – ведь из-за войны ввоз некоторых товаров был запрещен. И тогда представители фирмы «Чед Велли Тойз энд Геймз», которая находилась в районе Харборн в Бирмингеме, решили добавить в каталог своих изделий медвежонка Тедди. Таким образом компания открыла для малышей из Соединенного Королевства свое тайное хранилище переходных объектов. А до того, как сколотить состояние на плюшевых зверьках, владельцы компании, семья Джонсон, занимались издательским делом, поэтому марка «Чед Велли» была напрямую связана с книгами и настольными играми.

Среди книг-игрушек, выпущенных ими, особенно привлекает внимание определенный их тип: можно сказать, они буквально бросаются в глаза. По-английски они называются pop-up book, ведь если открыть такую книгу в произвольном месте, из нее как будто выскакивает вырезанная из картона фигурка какого-нибудь забавного персонажа (на самом деле ее поднимает вверх натягивающаяся резинка). В наши дни такие панорамные книги с объемными картинками – распространенное явление, и вряд ли найдется ребенок, который бы ни разу не видел, как над страницами внезапно вырастают во всем своем трехмерном великолепии изображения драконов, замков, радуги, астрономических приборов или машин Леонардо да Винчи. Однако в начале XX века они были в новинку, и само их название происходит от одноименной книги, изданной где-то в период с 1912 по 1914 год.

Это что касается детей – для взрослых же эту задачу решил кое-кто другой. Как раз в это же время один удалившийся от общества парижанин принялся за свои деньги публиковать самый удивительный панорамный роман в мировой истории. Впрочем, он прибегнул к другой хитрости и обыграл свой иллюзионистский прием следующим образом:

И как в японской игре, состоящей в том, что в фарфоровую чашку, наполненную водой, опускают маленькие скомканные клочки бумаги, которые, едва только погрузившись в воду, расправляются, приобретают очертания, окрашиваются, обособляются, становятся цветами, домами, плотными и распознаваемыми персонажами, так и теперь все цветы нашего сада и парка г-на Свана, кувшинки Вивоны, обыватели городка и их маленькие домики, церковь и весь Комбре со своими окрестностями, все то, что обладает формой и плотностью, – все это, город и сады, всплыло из моей чашки чаю[13].

Эта сцена, связанная с печеньем «Мадлен», – пожалуй, самый знаменитый эпизод из романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Добравшись до этих строк, читатель внезапно переносится в детство. И вот, как по мановению волшебной палочки, из страниц книги, которую он держит в руках вместо фарфоровой чашки, вырастает целая деревня! И эта деревня – не просто набор картонных предметов, расставленных на сцене, подобно декорациям, она живая, цветущая, все в ней бурлит и полнится запахами и цветами, и последние кажутся даже более яркими, чем те, которые находятся за пределами страниц и едва видны глазу. Это волшебство литературного текста – и мы буквально видим, как оно совершается у нас на глазах. Нам даже не понадобились элементарные ухищрения, к коим прибегают детские книги-раскладушки: достаточно лишь пробежаться взглядом по стройным рядам черных знаков на белом прямоугольном поле. Мы проходим по лабиринту мысленных дорожек (даже если они уже знакомы, то все равно не становятся от того менее загадочными!) и вдруг непонятно как оказываемся в какой-то деревушке в долине Луары, еще и откатившись на сто лет назад. И с этой минуты мы сможем до конца своих дней возвращаться в это место – как на страницах, так и в собственном воображении.

Моей первой игрушкой стала книга, а первой книгой – игрушка. С другой стороны, чей читательский путь не начинался с игрушки, похожей на книгу, сделанную из ткани или резины? Впрочем, и все последующие книги тоже в определенном смысле были игрушками. Ведь чтобы одеяло Линуса проявило свои волшебные свойства, нужно уметь с ним играть и в первую очередь верить в свои силы. Я же с тех пор, как произошел тот давний случай (я тогда испугался, что мама исчезла и больше никогда не вернется), испытывал определенные трудности. Между состояниями «близко» и «далеко», двумя фазами игры в «ку-ку», прошло слишком долгое время – несколько дней темноты и внутренней неопределенности. Поэтому я больше не мог позволить себе роскошь играть и не испытывать тревоги: зона иллюзии, которую открыл, исследовал и описал Винникотт, для меня осталась местом, наполненным опасностями и страхами. На картах такие участки отмечают предупреждающими надписями и пугающими изображениями львов и драконов. Или, может быть, я сам придумал эту историю, ведь у каждого читателя с неврозом есть на то свои причины, свои личные мифы или главы семейного романа. Кто знает, обстояло ли на самом деле все так, как я упорно рассказываю, или же я просто немного похныкал – и дело с концом.

Что до Джакки, этого незваного гостя, готового испортить всем пикник, я до сих пор считаю его своим личным деликатным напоминанием о конечности бытия. В XVII веке бытовало такое изречение: Et in Arcadia ego – «И в Аркадии я есть». На картинах этой эпохи среди нимф и пастухов появлялась Смерть и своим обличьем намекала, что даже среди самой прекрасной идиллии невозможно скрыться от ее черной тени. Я еще много раз встречался с Джаккой во время своих читательских прогулок: он, как правило, скрывался, принимая облик неприметного дельца или представителя какой-либо профессии. Он вечный Швейцар, Страж Дверей, который с ухмылкой подает герою пальто в «Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока» Томаса Стернза Элиота. Он гардеробщик, который протягивает Фрейду номерок с цифрой 62, а психоаналитик боялся оную, так как считал, что ему суждено умереть именно в этом возрасте. Он человек в коричневом плаще, которого Леопольд Блум впервые видит на кладбище, а затем тот непрерывно появляется неизвестно откуда на протяжении всего «Улисса»: «Мистер Блум стоял поодаль со шляпой в руках, считая обнаженные головы. Двенадцать, я тринадцатый. Нет. Чудик в макинтоше тринадцатый. Число смерти. И откуда он выскочил?»[14]

И хотя «Улисс» как книга сильно отличается от «Семейства Бис-Бис», всякий раз, когда на страницах появлялся человек в плаще, где-то внутри меня раздавался голос: «Где Джакка?» – «Да вот он!»

3

Спор о половой принадлежности книг

Пусть книги станут твоим гаремом, а ты – их пашой.

Бернар-Анри Госсерон, Букиниана

Когда неолитературенные варвары пойдут на штурм нашей крепости, охраняемой гарнизоном людей в очках и с запачканными чернилами пальцами, давайте сделаем так, что в решающий миг они застанут нас всех в одном месте за спором о том, какого же рода слово «книга». Скажите, ведь получится отличная картинка – самое то, чтобы оставить потомкам на память? Эпизод с учеными мужами из Константинополя, которые дискутировали о половой принадлежности ангелов, когда турки уже стояли у ворот города, настолько прекрасен с литературной точки зрения, что эту сцену стоит разыграть заново. К тому же наш с вами спор отнюдь не так умозрителен, как знаменитый византийский диспут, а куда меньше, чем кажется, и он может повлечь за собой вполне конкретные последствия.

Устав одной английской библиотеки, изданный в 1863 году, содержит весьма четкие указания, которые запрещают промискуитет и внебрачные связи: «Произведения, написанные мужчинами и женщинами, должны из нравственных соображений содержаться отдельно и располагаться на отдаленных друг от друга полках. Их совместное хранение недопустимо, кроме случаев, когда авторы состоят в браке». Весьма невинное правило. Я не уверен, правда, что хромосомы и половые клетки авторов определяют пол созданных ими произведений. Но все же книги – это мужчины или женщины? Можно ли сказать, что по природе своей они гермафродиты, или что они андрогинны по духу, или не определились? Или нам следует считать их бесполыми существами?

Давайте же начнем наш византийский диспут, дорогие епископы и архиереи, служители культа Книги. Избавлю вас от вступительной речи императора: ведь за неимением лучшего эту роль должен взять на себя я. Первое заседание объявляется открытым! Слово внезапно берет некий господин, хирург из Детройта, переехавший в Калифорнию. Он что, случайно здесь оказался? Просто поболтать пришел? Это Леонард Шлейн, первопроходец в области лапароскопии и мини-инвазивной хирургии, а также не в последнюю очередь один из тех многочисленных людей, кого можно назвать живым воплощением конкретных литературных персонажей – Бувара и Пекюше. Как и двое известных дилетантов из незаконченного романа Флобера, доктор Шлейн стремился стать энциклопедически образованным человеком в эпоху узких специалистов. Как правило, подобное рвение приводит к тому, что человек просто разводит бурную деятельность и мутит воду. Можно сказать – на все руки мастер, персонаж эпохи Возрождения, но так или иначе из рук у него все валится. И Шлейн, которого будто нарочно звали Леонард и который посвятил некоторые свои работы мозгу Леонардо да Винчи, не стал исключением. Лапароскопии ему оказалось недостаточно, он хотел стать художником, изобретателем, антропологом, преподавателем, лектором, знатоком современного искусства, квантовой физики и, раз уж на то пошло, заодно и найти связь между одним и другим.

В 1998 году доктор Шлейн опубликовал свою самую популярную книгу – «Алфавит против Богини». Его гипотеза звучала на редкость безрассудно. Человечество долгое время (настолько долгое, что мы уже потеряли всякие свидетельства тех эпох) жило при мирном и благодушном матриархате. Мы поклонялись Великой Богине, и наши отношения с миром регулировались правым полушарием мозга – оно еще называется холистическим и интуитивным. Над холодным рассудком торжествовала сила воображения. Но все покатилось по наклонной, когда «один умелец, шумер, в первый раз в истории погрузил заостренную палочку в сырую глину и изобрел письменность». Именно с этого события, с этого первородного греха (неслучайно оно описывается как жестокое вторжение, проникновение, почти что символический акт насилия) и началось становление мужской власти. Она основывалась на другом полушарии – логическом и дискурсивном, то есть на абстрактном мышлении, математическом расчете, дуализме и разного рода воинственных противопоставлениях. Прошло еще несколько веков, и совершенная Гутенбергом революция в книгоиздании, по мнению исследователя, нанесла последний, смертельный удар нашей Богине. Прямо как в знаменитой главе из романа Виктора Гюго «Вот это убьет то», книга убьет собор, правда, для Шлейна «то» – совсем не Нотр-Дам, а сама Великая Мать. Вот это я понимаю – роман с продолжением!

Рецепт, которому следовал Шлейн в своей книге, в общем-то, довольно прост. Мелко покрошить самые рискованные предположения из поздних работ гениального канадского исследователя массмедиа Маршалла Маклюэна (писатель и критик Альберто Арбазино, со своей стороны, уже как-то сравнивал его с Буваром и Пекюше), перемешать их со спорными гипотезами литовской ученой-археолога Марии Гимбутас о матриархате в доисторическую эпоху и хорошенько выварить это все в пресном бульоне из «философии» движения нью-эйдж. Строго говоря, диетическое варево, изготовленное Шлейном, было одним из подвидов супа марки «Кэмпбелл». Здесь я имею в виду не огромную компанию по производству консервов, которая выпускала те самые красно-белые банки, что обрели популярность благодаря картинам Энди Уорхола, а продукцию за авторством Джозефа Кэмпбелла. Этот знаток мифологии, юнгианской психологии и сравнительного религиоведения оказал невероятное влияние на синкретизм, распространенный в Калифорнии во второй половине XX века.

Что бы они там ни кашеварили, однако, к столу подали блюдо, не терпящее возражений, – книга, по заверению доктора Шлейна, мужского рода. И не только: она к тому же лежит в основе патриархального уклада с его бородатыми богами и непререкаемыми священными текстами; она самый яркий пример единства между логосом и фаллосом… На этом месте в зале, где собрался наш консилиум, раздается нетерпеливый гул: сторонники деконструкции и феминистки, приехавшие сюда из Франции и Америки, протестуют. Они заявляют, что связь между фалло- и логоцентризмом открыли они и, более того, даже придумали для этого забавный неологизм, в котором смешали оба понятия, – «фаллогоцентризм». Но я все же предпочел их лингвистическим выкрутасам (не буду называть их педантскими из уважения к педантам) бульварное чтиво за авторством талантливого американского сказочника. В конце концов, даже если византийцы вели разговоры ни о чем, мне не хочется, чтобы люди больше симпатизировали туркам.

Ворчание, фырканье и гомон стихают, как только слово берет второй выступающий – доктор Зигмунд Фрейд из Вены. Уже при звуке этого внушающего почтение имени зал собраний погружается в робкое и полное предвкушения молчание. Что же скажет отец психоанализа? Может, он наконец раз и навсегда разрешит загадку половой принадлежности книг? Легко посмеиваться над доктором Шлейном и сравнивать его с Бюваром и Пекюше, но доктор Фрейд, наверняка подумаете вы, – это совсем другая история. Однако не стоит недооценивать дальновидность Флобера: под его сатиру попадают даже самые выдающиеся люди, а еще она звучит как пророчество. В романе есть один эпизод: в нем два чудны́х весельчака, которые поочередно увлекаются сначала медициной, потом химией, геологией, политикой, литературой, психологией, физическими упражнениями, духовными учениями, магией, философией, педагогикой, вознамерились стать археологами. Поэтому они берутся расшифровывать символы, относящиеся к древнейшим эпохам человечества:

В былое время башни, пирамиды, свечи, придорожные столбы и даже деревья означали фаллос, и для Бувара и Пекюше все сделалось фаллосом. Они собирали вальки от карет, ножки кресел, засовы, аптекарские пестики. Посетителей своих они спрашивали:

– Это, по-вашему, на что похоже?

Затем открывали тайну, и если им отказывались верить, они жалостливо пожимали плечами[15].

Через двадцать лет после этих строк Фрейд опубликует книгу «Толкование сновидений», и такое чувство, что он тоже чрезмерно увлекся этими сравнениями: «Все продолговатые предметы, палки, трости, деревья, зонты (аналогия с эрекцией!), все длинные и острые орудия: ножи, кинжалы, пики – служат для изображения мужского полового органа»[16], – пишет он. Заметим в скобках, что сравнение раскрывающегося зонта и эрекции вызывает много вопросов, в частности, какие такие странные зонты окружали Фрейда в его собственном доме, и каким же загадочным образом были устроены его гениталии. Но на этом список не заканчивается. В число фаллических предметов входят пилки для ногтей, женские шляпы, галстуки, аэростаты, водопроводные краны, садовые лейки, карандаши, грибы, светильники с противовесом. «Все сложные машины и аппараты в сновидениях большей частью половые органы», как и все типы орудий, военных и сельскохозяйственных: ружье, револьвер, кинжал, сабля, плуг, молот и так далее. Кроме того, цветы – тоже фаллические символы. А еще волосы. И носы. И маленькие дети. И многие животные: рыбы, улитки, коты, мыши, змеи… Список длинный, но в нем нет книг. Однако нужно всего лишь немного подождать и набраться терпения: ведь через несколько лет, в 1917 году, упоминание о них все же появится в трудах Фрейда. В одном из абзацев книги «Введение в психоанализ», посвященной символическому значению снов. Колодцы, канавы, пещеры, бутылки, шкатулки, пеналы, чемоданы, сумки, корабли, банки – все эти предметы изображают женские гениталии, пишет Фрейд в приложении к своему перечню. Впрочем, «материалы тоже могут быть символами женщины: дерево, бумага и предметы, сделанные из этих материалов, например, стол и книга»[17]. А это уже, сами понимаете, внезапный поворот событий. Выходит, книга – наш карманный символ патриархата – на самом деле изображает женское начало?

Это ассоциативное представление куда менее причудливое, чем можно подумать, и оно довольно давно бытует в сознании как образованных, так и простых людей, – по крайней мере, уже со Средних веков. Больше всех с ним заигрывали поэты елизаветинской эпохи в Англии, и сам Шекспир не смог отказать себе в этом удовольствии. Авторы XVII века со свойственной им игривостью и склонностью к остротам метафорически сравнивают книгу с проституткой, ведь она денно и нощно готова раскрыться перед тем, кто желает покопаться в ее недрах. К тому же английское выражение two-leaved book в прошлом использовалось в качестве эвфемизма для женского полового органа, а значит, все связано.

Фрейд, однако, никак не развивает свою ассоциативную цепочку и стоит на том, что женское начало выражается в таких материалах, как дерево и бумага. Самое время дать слово Мелани Кляйн, уроженке Вены, обосновавшейся в Лондоне. Она посвятила самые выдающиеся свои труды психоаналитической работе с детьми, с начала 1920-х годов совершила важные открытия, которые напрямую касаются обсуждаемой нами темы. Кляйн идет куда дальше, чем ее учитель: книга – женского пола, но, более того, тело матери – это наша первородная книга, первая, которую мы желаем прочесть и жадно поглощаем, не боясь попортить ее или разорвать на части. В рассказах, рожденных воображением ее юных пациентов, Кляйн нередко встречалась с тем, что Фрейд называл чудесным словом Wisstrieb. Стейчи громоздко перевел его как «эпистемофилическое влечение», то есть стремление, страсть к новым знаниям: думаю, именно так нам стоит называть его в нашем разговоре.

Ребенок хочет знать, что же внутри материнского тела, однако этот интерес – любопытство, содержащее в себе зародыш будущей интеллектуальной деятельности, – связывается с разрушительными и даже садистскими порывами. Он превращается в желание силой проникнуть внутрь, сломать или выломать что-то, раскрошить, разбить на мелкие кусочки, забрать вещь себе, а эти позывы, в свою очередь, могут вызвать невыносимую тревогу, ведь они наполнены чувством вины – настолько, что временами выливаются в разного рода отклонения. Например, в запреты или трудности при чтении (помните, кто первым обнаружил это? Наш знакомый доктор Стрейчи, а Мелани Кляйн читала, любила и многократно цитировала его эссе в своих работах). Она пишет о шестилетней девочке по имени Эрна, которая категорически отказалась учиться: в мире ее бессознательного арифметика и письмо представлялись жестокими, садистскими нападками на мать. А чтение, благодаря символической связи между материнским организмом и книгой, – болезненным разрывом со всем тем, что, по ее представлениям, находилось внутри материнского тела. Раз так, лучше уж совсем не читать.

Оказалось достаточно послушать пару-тройку выступающих – и, кажется, мы уже окончательно и бесповоротно запутались. Книга убила Великую Мать. Великая Мать и есть книга. И как же в этом разобраться?

Действительно, это противоречие как будто непросто разрешить, однако с ним невероятно просто жить, что доказывает многовековая история любви к книгам. Давайте на время оставим наших мудрецов на поруки туркам, которым не терпится захватить их, и перейдем к Ричарду де Бери, епископу Даремскому, известному в первую очередь благодаря одному своему сочинению – это «Филобиблон», небольшой трактат о любокнижии. Работа над ним завершилась в 1344 году, но он увидел свет лишь век спустя. На первый взгляд, все просто. Де Бери использует в качестве риторического приема повествование от первого лица, при этом его главные герои – это книги, именно они жалуются на свою вечную соперницу – женщину, которую автор элегантно величает «двуногим животным». Это самое животное, как заявляют всеми забытые и изгнанные книги, «доказывает, что среди всей домашней утвари мы одни являемся совершенно излишними пришельцами, и жалуется, что от нас нет никакой пользы в хозяйстве. Вскоре она требует обменять нас на дорогие головные уборы, муслин и шелк, дважды окрашенный пурпур, платья и разноцветные меха, лен и шерсть»[18].

Любовь к книгам – это любовь к мудрости, напутствует де Бери, и «подобно небесной росе, она угашает жар телесных пороков». Проще говоря, книги – это противоядие от власти женщины, ведь они противостоят ее чувственному легкомыслию, пустому тщеславию и лести. Но как же тогда объяснить, что когда наш средневековый богослов берется рассказывать о своих библиофильских сокровищах, он внезапно превращается в изможденного денди конца XIX века, перебирающего в памяти воспоминания о своем тайном алькове? Де Бери признается, что, находясь в окружении книг, он получает «от этого больше отрады, чем искусный аптекарь среди своих ароматических снадобий». А что сказать о парижских библиотеках! Аромат их «превыше всяких благовоний», это настоящий «земной рай» или даже бумажный гарем.

Когда де Бери берется рассказывать о том, как следует хранить книги, тут-то он и обнаруживает свойственные фетишистам церемонность и жеманство. Он ужасается при виде тех, кто перелистывает книги «своими потными руками», дерзает «поедать овощи и сыр над раскрытой книгой, небрежно прихлебывая из стакана» или оставлять на девственно чистых страницах следы объедков или каракули, не выказывает «осмотрительности при открывании и закрывании книги», ведь к оной, по его мнению, «подобает относиться гораздо бережнее, чем к сапогу». Мне вдруг кажется – и возможно, это мое ложное впечатление, – что я читаю строки, написанные Бодлером. Так или иначе, «Филобиблон» перевели на французский в 1856 году, то есть за год до публикации первого издания «Цветов зла». Библиоманы конца века, таким образом, – нечто среднее между клириком и денди, и все они в равной степени страдают мизогинией.

«Женщины часто ревнуют к книгам и инстинктивно испытывают к ним ненависть», – замечает Октав Юзан в «Словаре библиофила», изданном в 1896 году. Однако если прекрасный пол и правда настолько ревнив, у его представительниц на то есть причины, ведь именно книгам достается все внимание – прямо как любовницам, а еще и у тех, и у других есть общие свойства. Вход в клуб библиофилов открыт исключительно для мужчин. Они не желают, чтобы в их общество вторгались женщины из плоти и крови, особенно жены, а сами в это время охотятся за героинями, живущими на страницах романов. Веком ранее Казанова уже сравнивал женщину с книгой, заявляя, что ему должна нравиться в первую очередь ее обложка. Затем он отмечает, что любовь – это всего лишь любопытство, проявляющееся в более или менее яркой форме, и вот мы снова сталкиваемся с фрейдовской страстью к знаниям. Казанова пишет: наше желание прочесть книгу или познать женщину столь же велико, насколько обложка пробуждает у нас интерес к ней; под обложкой понимается лицо, одежда, очертания фигуры. Однако наш великий соблазнитель добавляет, что его самого, как истинного книголюба, привлекают и весьма неказистые экземпляры, и тоже не без причины. Он предлагает: попытайся полистать эту книгу – никто ранее не открывал ее, и потому ты испытаешь некоторое сопротивление…

Французские библиофилы конца XIX века, основываясь на этих сравнениях, измыслили множество других злоязыких высказываний. Среди них есть как остроумные, так и откровенно мрачные. Юзан сравнивает роскошные издания с чересчур элегантно одетыми женщинами, которые всячески сдерживают пыл любовников под предлогом, что те попортят им платье, а простые и доступные карманные книги он наоборот превозносит: ведь они, «как продажные женщины былых времен, легко отдаются любому». Для девственниц в его библиофильском лексиконе также нашелся эпитет: inédit, то есть «ранее не издававшееся» или «невиданное». Подобным весьма нездоровым образом метафорически высказывался и поэт Теофиль Готье: «Единственное наслаждение, которое книга еще может доставить мне, – это трепет, который я ощущаю, когда мой нож из слоновой кости врезается в ее нетронутые страницы, это ощущение – обладание девственностью, такой же, как и у прочих невинных созданий, – неизменно приятно».

Превращение женщины в книгу-фетиш приобретало и более жуткие формы. Например, бытует множество слухов и мрачных легенд о людях, желавших заполучить себе книгу в переплете из кожи юной девственницы, как правило, определенной выделки[19]. Библиофил Жакоб, он же писатель и историк Поль Лакруа, приводит такой случай. В 1840 году некий мужчина «принялся искать вымышленную книгу, о которой где-то слышал, но умер в страданиях, поскольку так и не нашел ее; при этом он не сомневался, что искомый экземпляр хранит у себя какой-нибудь его соперник, хотя в обмен он отдал бы что угодно, даже философский камень». Не кажется ли вам, что эта история в чем-то совпадает с эпизодом из жизнеописания трубадура Джауфре Рюделя? Поэт страстно влюбился в графиню Триполийскую, но ни разу не видел ее, а лишь слышал, как расхваливают ее красоту и добродетель паломники из Антиохии. В надежде встретить свою возлюбленную он отправился в крестовый поход и в итоге умер у нее на руках.

Коллекционеры человеческих останков, любители вскрывать девственные книги, вооружившись канцелярским ножом, библиофилы, умершие от разрыва сердца в погоне за призрачными книгами… Мы с вами оказались в воздушном замке, где обитают читатели, страдающие психозом: те самые безумные дядюшки, о которых я обещал рассказывать как можно меньше – за исключением тех случаев, когда их несчастные судьбы могут прояснить, откуда берутся недуги обыкновенных читателей, то есть подверженных неврозу. И здесь именно такой случай: ни один книголюб не может избежать этой мрачной игры теней, занимающей сцену его внутреннего театра, на которой постоянно сменяются декорации. К тому же, если в книгах сохраняется что-то от игрушечных медведей и кукол, они неизбежно станут объектом той или иной проекции – даже если она связана не с половой принадлежностью этих предметов, а с их возрастом и ролью в нашей жизни. Книга может стать суровым отцом – вот он пристально глядит на нас с верхней полки, матерью – у нее мы попытаемся выведать все тайны жизни, любовницей – ее мы возьмем с собой в постель, ребенком – его мы будем баюкать на руках. Или она примет на себя все эти роли по очереди.

Так что же такое – или кто такой? – книга, которую мы держим в руках? В 1976 году два психиатра из Теннесси, Томас Хэнэвей и Гордон Бёргхардт, опубликовали исследование, ставшее результатом их четырехлетней работы: они анализировали походку мальчиков и девочек, когда те держат в руках книгу. Они выяснили, что в дошкольном возрасте особой разницы между ними нет, но со временем, когда усиливается влияние гендерных стереотипов, стили «книгоношения» начинают заметно разниться. «Чаще всего юноши носят книги в практически прямых руках, вытянув верхние конечности вдоль тела; девушки же обычно держат книги у бедра, упирают их в тазовые кости или же качают на руках». Похожий эксперимент в начале 90-х годов провели в Женеве – на сей раз он растянулся на шесть лет. Его результаты показали, что разница в повадках двух полов сохранилась, но стала менее выраженной.

Это специализированные, узкие исследования, сосредоточенные на «носителе», а не на самом предмете, который держат в руках. Но кто знает, быть может, у нас получится найти нечто, указывающее на ментальные проекции, которые связаны с той или иной манерой, другими словами, понять, что же напоминает нам книга в каждом из двух случаев, что нам в ней видится? После небольшого мысленного эксперимента (он продлился не четыре года и не шесть лет, а скорее от четырех до шести минут) я возьму на себя смелость предположить, что в первом случае книга – это чемодан или дипломат, а во втором – новорожденный ребенок. Все и так ясно – здесь тоже вступают в игру гендерные стереотипы. Однако я прошу вас воспринять эти слова как подсказку и весьма грубый пример самоанализа. Ведь спор о половой принадлежности книг, как и дискуссию об их возрасте, невозможно на самом деле поручить собранию мудрецов: мы должны сами разрешить его внутри себя. Как настоящие дилетанты – с благословения наших покровителей Бувара и Пекюше.

4

Священный параллелепипед

…но вскоре покинул единого сурового бога Иегову и отдался сверкающему и тысячеликому многобожию книг[20].

Стефан Цвейг, Мендель-букинист

Когда один из его работников озвучил, что намеревается жениться на поварихе с полевой кухни, господин Росс все не мог придумать, как же выйти из положения. Правила приличия требовали, чтобы заключение брака сопровождалось религиозной церемонией, ведь история, о которой идет речь, произошла сто пятьдесят лет назад. Росс – англичанин викторианской эпохи, а двум влюбленным ничего не оставалось, кроме как припеваючи жить во грехе, поскольку в окрестностях не нашлось ни одного священника. И вообще никого, кроме вышеуказанного господина, к тому же инженера, а не пастора по профессии: дело было в затерянной деревушке в Центральной Америке, где наш герой руководил строительством железной дороги. Однако Росс не растерялся. Как-то раз в воскресенье он собрал пятьсот своих рабочих и появился перед обрученными в белой ночной рубашке – из всей его одежды только она в достаточной мере походила на сутану. На месте не нашлось даже томика Библии: единственная книга, которую Росс взял с собой, – «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» Лоуренса Стерна, подлинный шедевр юмористической литературы. К счастью, местные рабочие с трудом изъяснялись даже на испанском и ни слова не понимали по-английски. В итоге наш инженер, одетый в ночную рубашку, торжественно зачитал им главу из книги Стерна и объявил новобрачных мужем и женой. Мне хочется думать, что их брак был счастливым.

К сожалению, мы никогда не узнаем, какую именно главу прочитал вслух Росс и, в частности, удалось ли ему при этом сдержать смех. А вот что мы точно знаем, так это следующее: чтобы провести церемонию, ему потребовалось обратиться к невидимой силе, коей обладает Библия. За многие тысячелетия эта Книга книг передала свои суперспособности всем прочим книгам, даже самым пошлым, избитым и никчемным. Поэтому нам не стоит хихикать над этими несчастными «туземцами» из 1870 года, оторопевшими и застывшими в благоговении перед предметом, о котором они не знали ничего, кроме очевидного – он действительно выглядел как книга. Не стоит подшучивать над ними, ведь мы с вами недалеко ушли от этих простых людей. А чтобы избавиться от ненадлежащего высокомерия, присущего всем цивилизованным существам, давайте поставим тот же эксперимент, что и наш остроумный инженер, только наоборот: попробуем прочитать Библию как забавную притчу своего рода юмореску.

Когда Моисей спустился с горы Синай со Скрижалями Завета, только-только вышедшими из божественной типографии и еще пахнущими свежей краской, он, к неудовольствию своему, узнал, что израильтяне, вероятно, измучились от скуки за время его долгого отсутствия, потому отлили из переплавленного золота статую тельца и теперь пляшут вокруг него и вовсю веселятся, поклоняясь своему языческому идолу. Моисей не особо удивился, ведь Бог, как настоящий друг, предупредил его об этом. Впрочем, это обстоятельство не помешало ему закатить сцену вроде той, что устраивает муж-рогоносец. Возвращается он к жене домой с подарками и застает ее в постели с первым встречным – с каким-нибудь Баалом или Астартой (вот негодница!). В Книге Исход этот эпизод описан во всех подробностях. Моисей набрасывается с обвинениями на народ Израиля, ругает его, нейтрализует своего соперника, проявляя при этом недюжинную фантазию: он стирает тельца в порошок, растворяет его в воде и заставляет идолопоклонников выпить ее. И, раз уж на то пошло, настроение дарить подарки у него пропало, поэтому он разбивает Скрижали. И как бы мы ни сочувствовали пророку, последнее, кажется, уже слишком. Что же получается, тебе только что передали самую ценную книгу во Вселенной, а ты взял и порвал ее на кусочки в приступе гнева? Безусловно, настоящую ценность представляли не сами каменные таблички, а слова Яхве, которые он начертал на них. И правда, Бог не увидел в поступке Моисея ничего крамольного, и когда тот вернулся на гору, даже не накричал на него. Он лишь сказал: принеси мне две новые таблички, и я напечатаю тебе второй тираж – делов-то!

С того знаменательного дня уже чего только не случилось, и мы со временем перестали различать книгу как текст и книгу как предмет и материальный носитель текста. В результате мы перенесли понятие священного с одного на другое. Вероятно, дело в том, что на протяжении веков для целых поколений верующих людей книга была в первую очередь частью богослужения. Она одновременно пугала и вызывала восторг, как и все прочие предметы церковной утвари: чаши, раки, дароносицы. Или же в том, что даже когда Гутенберг ввел Библию в эпоху технической воспроизводимости[21], в дома простых людей первым попал именно священный текст.

В общем, это довольно длинная и запутанная история, чтобы приводить ее здесь целиком, но в результате все кончилось тем, что мы, люди современности, все меньше верим в Десять заповедей с горы Синай и с трудом вспомним, в какой книге Ветхого Завета они перечислены, но при этом куда более твердолобы, чем древние израильтяне. С тем же идолопоклонническим упорством, что и те, кто прислуживал золотому тельцу, мы принялись почитать каменные таблички и их производные – бумажный прямоугольник, или же параллелепипед. Неким загадочным путем, во многом напоминающим стратегию развития суеверий, мы убедили себя, что книга как предмет обладает целительными свойствами и что все слова, даже самые пустые, приобретают особый вес, если их заключить в эту форму – именно в эту и никакую другую. Из этой посылки с нашей помощью выросли все самые древние и неразумные запреты, а мы, сами того не осознавая, стали воспринимать книжный «кирпичик» как своего рода фетиш.

Само по себе слово «фетишизм» неоднозначно: оно уже было таковым, когда только начало использоваться – пятьсот лет назад его «завезли» к нам португальские мореплаватели. В последующие века путаница только усилилась. Предлагаю сразу же отмести психоаналитическое толкование этого термина (хотя тут есть о чем поговорить: например, об отклонениях, которыми страдают любители нюхать и трогать бумагу) и использовать его в устаревшем понимании, а именно – так, как это делали этнологи в XIX веке. В те же годы, когда викторианский инженер в ночной рубашке сочетал браком рабочего и кухарку, уверовав в мистическую силу конкретного твердого геометрического тела, жил и сэр Эдуард Бернетт Тайлор, лондонский аристократ с длинной внушающей уважение бородой (надо сказать, ей мог позавидовать сам Моисей в исполнении Микеланджело). Этот последователь эволюционной теории Дарвина занимался тем, что разбирался в самых древних эпохах религиозного сознания, пройденных человечеством. В 1871 году в своем монументальном труде «Первобытная культура» он писал, что фетишизм – «это учение о духах, воплощенных в тех или иных предметах, или связанных с ними, или, наконец, действующих через их посредство»[22]. Тайлор приводит в пример поклонение «кускам дерева и камня», которое так поразило христианских миссионеров. Он, однако, сразу уточняет, что фетишем может стать любой предмет и такого рода поведение можно встретить не только среди дикарей, но и у более цивилизованных людей.

Следовательно, эти этнологические заметки в том числе и про нас с вами. Я не хочу сказать, что мы ничем не отличаемся от тех, кто поклоняется деревянным чурбанам. Но если все-таки постараться описать наши отношения с книгами через некий образ, я бы не колеблясь выбрал эпизод из фильма «Космическая одиссея 2001 года», в котором австралопитеки сгрудились вокруг черного монолита. Этот предмет из другого мира одновременно притягивает и пугает, а еще одним своим присутствием приближает косматых служителей к прогрессу и знанию. Неслучайно в блестящем черном параллелепипеде, появившемся у Стенли Кубрика и вот уже пятьдесят лет порождающем самые невероятные толкования, один французский кинокритик разглядел ту самую скрижаль – только без начертанных на ней заповедей.

Не стоит сразу открещиваться от этой картинки. Прежде чем вы, как истинный представитель вида Homo sapiens sapiens, презрительно отбросите эту гипотезу, попробуйте хотя бы одним глазком взглянуть на картины Габриэля Макса – немецкого художника, родившегося в Праге и жившего в Баварии. Он, помимо прочего, был убежденным сторонником теории Дарвина и разводил обезьян. На одной из его работ как раз изображена обезьяна, с чрезвычайно важным видом изучающая скелет и пособие по анатомии. На другой животных уже двое, они сидят перед книгой и бурно обсуждают теорию монизма Эрнста Геккеля. Одна из моделей даже держит в лапе увеличительное стекло!

Если же сравнение с приматами кажется вам слишком унизительным, возможно, вы узнаете себя в маленьком Жан-Поле Сартре, который испытал невероятное ребяческое удивление, оказавшись в доме дедушки-профессора: «Еще не научившись читать, я благоговел перед этими священными камнями: они расположились на полках стоймя и полулежа, кое-где точно сплошная кирпичная кладка, кое-где в благородном отдалении друг от друга, словно ряды менгиров»[23]. Библиотека была для мальчика храмом, и он «резвился в этом крохотном святилище среди приземистых памятников древности, которые были свидетелями моего рождения, должны были стать свидетелями моей смерти и незыблемость которых сулила мне в будущем жизнь столь же безоблачную, как и в прошлом». Это, что называется, здоровое ответвление книжного фетишизма, оно заставляет нас с почтением относиться к бумажным параллелепипедам, поскольку они воплощают в себе дух предков или «старожилов». В частности, дух тех великих «классических» авторов, которых некоторые люди ныне называют «мертвые белые мужчины» и к которым Сартр относился с уважением и признательностью:

В моих глазах они не умерли, или, во всяком случае, не совсем – они перевоплотились в книги. Корнель был краснолицым шершавым толстяком, от его кожаной спины разило клеем. Этот суровый, нескладный тип с малопонятной речью, когда я перетаскивал его с места на место, царапал мне ляжки своими острыми углами. Но стоило его открыть, и он протягивал мне свои гравюры, сумрачные и нежные, как признания. Флобер был коротыш, в полотняной одежде, без запаха, усеянный веснушками. Виктор Гюго в своих бесчисленных ипостасях обитал на всех полках разом. Так обстояло с плотью. Что касается душ, то они витали поблизости, страницы были окнами, чье-то лицо приникало снаружи к стеклу, подглядывая за мной; я делал вид, будто ничего не замечаю, я продолжал читать, пожирая глазами строчки под пристальным взглядом покойного Шатобриана.

Впрочем, это благодушное преклонение отбрасывает болезненную тень. Мы имеем дело с древними табу, которые, как правило, окружают наш объект преклонения. Со временем, памятуя самый известный урок, внушенный нам психоаналитиками, они становятся объектом многочисленных ритуалов или же нервных компульсий. Со стороны повторяющиеся действия, совершаемые невротичным человеком, производят впечатление обычных формальностей. Они не имеют большого значения даже для того, кто их совершает, писал в 1907 году Фрейд в короткой статье под заголовком «Обсессивное поведение и религиозные практики». Однако даже самые малозначительные изменения в привычном ритуале могут вызвать у человека невероятной силы тревогу. Как будто от досконального, тщательного исполнения того или иного набора действий – заправить кровать определенным образом, развесить одежду в строго установленном порядке – зависит, насколько стабильно ментальное состояние пациента и его внутренний мир, который в обратном случае развалится на части.

Так или иначе, отношения невротичного читателя с книгами точно так же наполнены разного рода ритуалами и запретами, по сравнению с которыми, раз уж мы решили до конца придерживаться эволюционной теории, десять заповедей – великолепный образчик просвещенных мыслей и продвинутых взглядов на мир.

Первая заповедь: «Не выбрасывай». Вы когда-нибудь пробовали выкинуть даже самую паршивую книжонку в мусорное ведро? В ту секунду, когда вы уже соберетесь выпустить ее из рук, вы точно ощутите сверхъестественную силу, которая удерживает вас от этого. Она даже сильнее, чем воля ангела, остановившего уже занесенную руку Авраама, когда тот готовился убить своего сына Исаака. И как бы мы ни пытались рационально объяснить происходящее (то есть запихнуть ваши неврозы и тревоги в разумную оболочку), очевидно одно: это рефлекторное действие, завязанное на суеверии.

Приведу свидетельство одной прямодушной и бесхитростной дамы из Филадельфии. Ее зовут Хелен Ханфф, она писательница, известная в первую очередь перепиской, которую вела в течение двадцати лет с букинистом из Лондона по имени Фрэнк Доэл, пока тот не скончался в 1969 году. Их письма были изданы под названием «Чаринг Кросс Роуд, 84», а затем по мотивам этой истории сняли фильм с Энн Бэнкрофт и Энтони Хопкинсом. Но зачем же я вдаюсь в такие подробности! Если вы, как и я, читатель, страдающий неврозом, вы уже и так знаете об этой книге, да и о фильме тоже. Никому и в голову не придет всерьез сомневаться, что Хелен Ханфф любила читать. Однако посмотрите, что она писала букинисту Доэлу 18 сентября 1952 года:

Каждую весну я делаю генеральную уборку в библиотеке и избавляюсь от книг, которые не буду читать: точно так же я выбрасываю старые вещи, которые больше не собираюсь надевать. Это вызывает у всех вокруг жуткое возмущение. Мои друзья странно обращаются с книгами. Они читают все бестселлеры, проглатывают их как можно быстрее (и, думаю, пропускают при этом немало страниц). А еще они НИКОГДА не перечитывают книгу во второй раз, поэтому через год уже не помнят ни слова из нее. И при этом, как только они видят, что я выбрасываю книгу в мусорную корзину или отдаю ее кому-то, то страшно негодуют. По их мнению, нужно делать так: покупаешь книгу, читаешь ее, ставишь на полку и больше не открываешь до конца своих дней… но НИ ЗА ЧТО НЕ ВЫКИДЫВАЕШЬ! ОСОБЕННО, ЕСЛИ ОНА В ТВЕРДОМ ПЕРЕПЛЕТЕ! С чего это?! По мне так, нет ничего менее святого, чем дурная или даже посредственная книга.

Так говорит читательница без невроза. Запрет на пребывание в мусорном баке – ничем не обоснованная привилегия, которую мы ни за что не согласимся предоставить другим категориям товаров. Выбросить можно что угодно: изношенную одежду, испорченную еду, перегоревшие лампочки, вышедшую из моды мебель, стопки газет, бесполезные предметы, которые захламляют пространство и не приносят радости. Но книги – нет. Книги нужно хранить, и если мы вдруг обнаружим, что кто-то кучей свалил их в мусорный контейнер, то поймаем себя на неприятном ощущении: если это не святотатство, то по крайней мере какая-то нелепица. Примерно как найти обувь в холодильнике.

Так на какой же условный черный день мы, точно муравьи, делаем эти запасы, складируем вещи, которые нам никогда не понадобятся? И если уж они могут принести пользу (чего, однако, не произойдет, мы сами это отлично знаем), то зачем тогда нужны общественные библиотеки? Сложи их в коробку и убери на чердак, скажут самые робкие из нас, ведь они уверены, что нашли компромиссное решение. Только вот на безжалостном языке доктора Фрейда компромисс – признак невроза. Сколько раз в жизни мы действительно доставали книгу, погребенную неизвестно где в одной из покрытых пылью коробок? Маневр с чердаком – своего рода уловка, вроде «временного расставания» в паре, когда чувства уже иссякли, но к такому поведению нас толкает чувство вины. Дорогой географический атлас издательства «Де Агостини» 1992 года выпуска, я решил порвать с тобой, но не могу открыто признаться тебе в этом.

И все же я, один из невротичных читателей в окружении себе подобных, горазд болтать, но отнюдь не настолько же хорош в деле: точно как мать маленького краба из басни Эзопа, которая требовала от сына ходить прямо, а не боком. Я сохранил все священные параллелепипеды, что накопил за свою читательскую жизнь: учебники, пользовательские инструкции для техники, как правило, уже десятки лет как вышедшей из обихода, разнообразные бесплатные приложения к газетам – например, первые выпуски энциклопедий (теперь я знаю всех людей, чьи фамилии начинаются на букву «А»), книги в двух или даже трех экземплярах… Эти и другие простейшие организмы плодятся на чердаке в родительском доме, они словно зависли в промежуточном пространстве – где-то между вечностью и исчезновением. Думаю, описать это место можно только образными выражениями из «Тибетской книги мертвых».

В романе «Загубленная чтением» американская писательница Линн Шарон Шварц рассказывает о мучениях, которые ей довелось пережить, будучи невротической читательницей. Она приговорила всего одну из своих книг – «слишком ужасную, чтобы жить на свете» – к изгнанию в мусорное ведро. Лучше бы она этого не делала. «Весь день меня мучила мысль о том, как это книга лежит посреди куриных объедков и косточек от оливок. Я пять или шесть раз вытащила ее и положила обратно, как палач, которому совесть не позволяет привести в действие смертный приговор. В конце концов я поставила ее на полку где-то на верхотуре, чтобы больше ее не видеть». Ничего себе сцена – прямо как в рассказе Эдгара По «Сердце-обличитель». В нем убийце кажется, будто он слышит сердцебиение своей жертвы: звук исходит из-под половиц, оттуда, где он спрятал труп, – и несчастный в итоге сходит с ума.

Сознаюсь, я сам всего раз в жизни смог воспротивиться этой отжившей традиции и по-настоящему нарушил запрет. Я выбросил в мусорку книгу какого-то телевизионного деятеля, на которого мне было искренне наплевать, – настолько отвратительное чтиво, что и сам автор (а он, скорее всего, даже не писал ее!) не решился бы ее прочесть. И все же… все же воспоминание о совершенном преступлении годами преследует меня. Думаю, однажды я снова куплю эту книгу – два или три экземпляра, – чтобы усмирить гнев священного параллелепипеда.

Вторая заповедь: «Не забрасывай». Некоторые невротичные читатели никак не могут избавиться от влияния этой заповеди, и если уж они решаются бросить чтение на середине, то их захлестывает чувство вины. По отношению к автору, к себе самим, но в первую очередь – к великому предмету поклонения. Салман Рушди рассказывал о парне, который завел привычку целовать каждую книгу, которую он решался бросить, чтобы тем самым попросить прощения за свой неуважительный поступок. Конечно, это звучит крайне поэтично. Но если же мы захотим рассмотреть его поведение с эволюционистской точки зрения, расположить его на лестнице прогресса, вроде той, что предлагает Тайлор, оно отнюдь не отвечает привычкам нашего времени. Скорее, такое под стать охотникам эпохи палеолита, которые, убив зубра, со всех ног бежали вымаливать прощение у богини-покровительницы животных. Однако это проявление невроза, связанное с завершением процесса чтения, до сих пор довольно сильно распространено.

Анни Франсуа, редактор одного парижского издательства, провела всю жизнь среди книг. И только подойдя к пятидесятилетнему рубежу, она почувствовала себя достаточно свободной, чтобы позволить себе бросить и не дочитать плохое произведение. До того, как она обрела это право, пишет женщина в так называемой «автобиобиблиографии» под названием «Читательница», ее преследовал «древний порок, присущий иудаистам и христианам: гипотетическое возмездие заставляло меня терпеть и мучаться до конца».

Читатель, о милый читатель, на что ты меня покинул?.. Очевидно, этот жалобный стон принесенной в жертву книги резал ей уши, прямо как блеяние агнцев казалось невыносимым доктору Кларисе Старлинг из «Молчания ягнят». Даже самым презренным рукописям, присланным в ее редакцию, Анни Франсуа отдавала дань уважения и изучала их полностью. И с книгами, которые она читала ради удовольствия у себя дома, дело обстояло не лучше: «Когда случалось, что меня с первых же строк одолевала смертельная тоска, я все равно доходила до конца. В этом плане я тоже стала вести себя смелее: если книга не захватила меня спустя тридцать страниц, я ее бросаю». И сделав это, Анни с удивлением понимает, что мир, как ни странно, не рушится. Даже более того, признается она: «Меня охватывает своего рода безграничное ликование. Чувство освобождения – куда более сильное, чем то, какое можно испытать, закрыв ту или иную великую книгу». Да-да, мы это усвоили еще в старшей школе, благодаря Леопарди и Шопенгауэру: наслаждение – это конец страданий. Но восторг, описанный Анни Франсуа, слишком уж преувеличен, чтобы психоаналитик не заподозрил неладное. Она освободилась не только от дрянной книжонки, но и от внушенного ей неврозом поклонения священному томику.

Для объяснения этого табу люди находят множество рациональных причин. Зачем вообще упираться и обязательно дочитывать книгу? Одни приводят доводы, отдающие одновременно соображениями о бережливости и правильном пищевом поведении у детей. Это такие внутренние отзвуки материнского голоса, который говорит тебе: не встанешь из-за стола, пока не доешь. Со стороны это звучит примерно как: «Я только что начал читать первый том одной трилогии, это дистопия, смешанная с детективом, научной фантастикой и политическими отсылками, всего 2200 страниц, весит она 4,8 килограмма, тягомотина жуткая, помереть и то приятнее, но я ведь потратил 18 евро и 50 центов, так что должен дочитать до конца – все три книги!» Если присмотреться, это рассуждение кажется результатом удивительных арифметических вычислений, которые можно интерпретировать следующим образом: «Я потратил деньги впустую, а теперь, чтобы сравнять счет, я должен еще и впустую потратить время». Если это не рассуждения человека с неврозом, я даже не знаю, что это.

Другие люди придаются более изощренным попыткам найти в этом рациональное зерно: они тщетно хотят приписать свои странности Плинию Старшему. Все из-за одного несчастного высказывания, которое он вбил в голову Плинию Младшему, тот передал Бебию Макру, а благодаря ему оно перешло к потомкам. Nullus est liber tam malus, ut non aliqua parte prosit – «Ни одна книга не плоха настолько, чтобы ты не мог частично извлечь из нее пользу». Во-первых, мне кажется неосмотрительным умалчивать о том, что в I веке нашей эры в мире было несколько меньше книг, чем сейчас. Никто не мог предугадать, что на нас обрушится печатное извержение гораздо большей мощи, чем то, которое устроил Везувий и в котором погиб сам Плиний. Я в разумной мере убежден, что если бы старшего из этой династии эрудитов посетило бы пророческое виде́ние и он бы узрел лавовые потоки бумаги и чернил, которые каждую неделю заливают прилавки наших книжных магазинов, то спешно отрекся бы от своего неосторожного высказывания, оспорил бы его или даже обругал.

Третья заповедь: «Не зевай». Вот что пишет Евагрий Понтийский, византийский монах, живший в IV веке:

Тот, кто подвержен унынию во время чтения, часто зевает и легко засыпает, он трет лицо, вытягивает руки, поднимает глаза от книги и смотрит в стену. А когда снова берется читать, старается без толку, пытаясь раз за разом понять смысл слов, он считает страницы, смотрит, сколько на них текста, ругает почерк переписчика и разные украшательства. В конце концов, закрыв книгу, он кладет на нее голову и спит, но наверняка не глубоким сном, потому что голод бередит ему душу – и все треволнения возвращаются.

Не стоит ошибочно считать это описание хоть и насмешливым, но дружелюбным: уныние – смертный грех и, кроме того, один из восьми помыслов, внушаемых бесами, – о них и рассказывает в своем трактате Евагрий.

Среди книголюбов по-прежнему бытует определенное нежелание признаваться в том, что им скучно – особенно если речь идет о книгах, которые большая часть общественности считает важными, выдающимися, обязательными к прочтению. Симптом этого сопротивления – подавление зевоты, однако этот термин взят не из работ Фрейда, а появился благодаря шутке одного из его заклятых врагов – сторонника идей Бенедетто Кроче, литературного критика Франческо Флоры. Он один из тех философов-идеалистов, которые отнеслись к психоанализу со смесью недоверия, непонимания и неприкрытого отторжения – именно так они глядели на новое, с виду весьма подозрительное учение. Это произошло в то время, когда оно прибыло в Италию через Триест, разложило чемоданы и попыталось прижиться в крупных городах, тогдашних культурных центрах. В 1934 году в своем безжалостном и полном нравоучений «Прощании с Фрейдом» Флора иронически высказался о половой неразборчивости психоанализа как подхода:

Если завтра кто-нибудь решит создать психологическую теорию с целью доказать, что подлинная цель человеческой жизни – разразиться чередой зевков, и что подавление зевоты – корень всех зол (ведь одно из правил поведения в приличном обществе – стараться не зевать на людях, а потом зевота мстит нам, принимая форму невроза). А еще, что акт соития – аллегорическая форма зевоты, и сон – тоже подавленная зевота… в общем, все аргументы хороши, при условии, что они встраиваются в наукообразное повествование.

Жаль, что Флора не стал дальше разматывать этот клубок теории, а использовал его лишь в качестве примера, и то исключительно в саркастическом тоне: по мне, так он мог бы вытащить оттуда ценные нити рассуждения. Когда мы, читатели, подчиняемся жестокому и безрассудному Закону (см. вторую заповедь – «Не забрасывай»), наше подсознание сопротивляется и выражает протест в форме зевоты. В этих нормах поведения явно сквозит представление о чтении как о своего рода мрачном и полном запретов богослужении. Только в культуре, в глубине своей основанной на принципе подавления зевоты, могло родиться такое понятие, как guilty pleasure, то есть тайное, постыдное удовольствие. Например, прочесть увлекательную, но осуждаемую обществом книгу – мы тайком берем ее с собой в постель, но никогда не решимся появиться с ней на людях. В общем, эдакий бестселлер с репутацией продажной женщины.

В 1962 году Джованни Руссо опубликовал в журнале «Настоящее время» краткое содержание посиделок с друзьями и коллегами и их застольной дискуссии о нравах и обычаях литературного мира. Они задались вопросом, имеет ли Скука «право восседать рядом с Музами», а еще – как так вышло, что критики и авторы рецензий странным образом смущаются и не желают признавать скучность книги мерилом ее художественной ценности. Вот что сказал один из собравшихся:

Я спрашиваю себя: неужели критиков никогда не одолевает скука? И вообще, что такое скука, если не истощение, отчуждение, увядание, которое испытывает читатель в глубине души, теряя способность чувствовать произведение искусства, взаимодействовать с героями, наслаждаться их выдуманной жизнью? То, что влиятельные критики с суровым порицанием не обрушиваются на скучные книги, – крайне порочная практика.

Таковы печальные последствия третьей заповеди. Ее авторитет уже начинает ослабевать: ее настигает нетерпение, свойственное капризным читателям – тем, кто требует, чтобы их непременно развлекали. Однако «подавление зевоты» по-прежнему живет на страницах газет, посвященных культуре, и больше всего – в текстах рецензий. Когда какой-нибудь критик хочет намекнуть, что ему было до смерти скучно, но он боится в этом признаться в первую очередь самому себе, он прибегнет к самому пустому, невыразительному и надуманному эпитету. В нем мы можем разглядеть симптомы невроза – это своего рода компромиссное решение, выбор между не знающим дисциплины бессознательным (Оно) и тем, что предписывает нам отвечающее за культурные установки Сверх-я. Этот эпитет – «интересный». Представляю, как должен почувствовать себя молодой писатель, когда его хвалят за «интересное начало творческого пути»: примерно так же, как не слишком привлекательная девушка, когда кто-нибудь цепляет на нее ярлык «своеобразная». Автору не стоит удивляться, если потом он застукает этого критика в постели с хитом продаж. Достаточно сказать, что это всего лишь «постыдное удовольствие», и все – легко сознаться в содеянном и получить отпущение грехов от верховных божеств.

Четвертая заповедь: «Не подчеркивай ручкой». Пятая – «Не загибай страницы»… Чем дальше мы поднимаемся и чем ближе подбираемся к вершинам психоза, где обитают наши безумные дядюшки, библиофилы и коллекционеры, тем больше запретов, табу и ритуальных формул громоздятся вокруг и неотрывно, с суровым видом глядят на нас. Слава богу, для обыкновенного невротичного читателя безжизненная, точно древнее ископаемое, риторика первосвященников звучит лишь как слабое, далекое эхо – оно сравнимо с воспоминаниями о изучении катехизиса в школе. Нынешнее скромное поклонение книге принимает более мягкие и доброжелательные формы, как правило, типичные для народных проявлений веры. Например, отправиться в паломничество к святыням во время фестивалей и ярмарок, едва заметно склонить голову при виде витрины книжного магазина или вежливо снять шляпу перед высоким стеллажом, где обитают духи предков.

5

Пикник на обочине у пропасти

Среди книг моей библиотеки (вот они, рядом)

Есть одна особенная —

Мне так и не доведется ее прочитать[24].

Хорхе Луис Борхес, Пределы

Кто помнит, как Леонард Зелиг стал самим собой? Какое роковое происшествие подтолкнуло главного героя фильма Вуди Аллена свернуть на дорожку, которая шаг за шагом привела его к точке, где он превратился в человека-хамелеона? Он сам отвечает на этот вопрос: под гипнозом он признается своему врачу-психоаналитику, доктору Юдоре Флетчер, в том, что, когда был ребенком, однажды притворился, будто прочел «Моби Дика». Леонард постеснялся сказать об этом упущении своим куда более начитанным школьным приятелям, и с тех пор, с этой первой лжи началась его карьера компульсивного приспособленца. Куда раньше, чем Вуди Аллен, тему такого рода стыда затронул американский писатель Фрэнк Мур Колби. Вот что он писал в 1905 году в книге, метко озаглавленной «Вымышленные обязательства»: «В некоторых литературных сообществах книга – своего рода орудие угнетения. Если ты не читал ее, то чувствуешь себя невыносимо гнусным человеком, ведь книга, которую ты не прочел, – именно та самая, единственная в мире, которую тебе следовало прочесть».

Конечно, можно радостно демонстрировать всем свою невежественность, но опечаленные эрудиты будут смотреть на тебя как на уникума, который секунду назад сознался в том, что никогда не пользовался вилкой. Поэтому ты поддаешься «вымышленному обязательству», и то, насколько изящно ты извернешься, пытаясь прогнуться под давлением общества, неизбежно покажет, закаленный ли ты человек. «Слабые и чувствительные люди однозначно начнут что-то бормотать и солгут», а потом тихо улизнут, как кошка, прихватив с собой свой стыд. Впрочем, есть и куда более презренный способ пойти на компромисс. Например, человек может не говорить прямо, что не читал ту или иную книгу, но при этом будет рассказывать о ней так, словно и правда ее прочел, изобилуя «неопределенными и общими выражениями, которые, как ему известно, одинаково хорошо подходят к чему угодно и уместны в какой угодно ситуации». Ну да, это срез эпохи, очерк быта и нравов. Да, конечно, это попытка изучить человеческую натуру, запечатлеть ее противоречивый характер. Если уж на то пошло, на свете есть буквально куча готовых слов-клише, остается только выбрать нужное и использовать его при случае: самобытный, интересный, мощный, пронзительный… Схожим образом некоторые люди, желающие незаметно затесаться в компанию знатоков, описывают вино тремя-четырьмя шаблонными формулами – плотное, структурированное, с фруктовыми нотами, танинное – и надеются таким образом выйти из положения. Но это еще не все. Следующая стадия, описанная Колби, – ненамеренный обман: «Говоря о книгах так, будто он и в самом деле их читал, человек в итоге убеждает в этом себя самого. Он цитирует мнения, услышанные от других людей, с таким видом, будто пришел к ним сам». Так и рождается Зелиг.

Людям просто нужно преуспеть в одном конкретном деле: Артур Шопенгауэр называл это «читать a tempo, то есть все и всегда читают одно и то же – самое новейшее, чтобы иметь в своем кругу материал для разговора»[25]. Это разновидность синхронного плавания, но им можно заниматься и не прилагая физических усилий, то есть не читая. Притворяться заядлыми читателями (кстати говоря, откуда взялось это занятное выражение? Его точно списали с заядлого картежника или курильщика) несложно, для этого не нужно даже никаких особых умений.

В наши дни для этого есть как минимум два пособия: они быстро обучат вас искусству говорить о книгах, которых вы не читали. Первое написал Пьер Байяр, второе – в ответ ему – Генри Хитчингс, который хотел слегка приправить теоретическую направленность французского коллеги толикой английского прагматизма. К этим двум произведениям я бы прибавил еще одно, написанное у меня на родине, – «Не читайте книги: пусть вам их пересказывают». Это юмористическое руководство Лучано Бьянкарди в 1967 году выходило по частям в еженедельной газете «А-Би-Чи», а та, в свою очередь, обучала начинающих интеллектуалов стратегическим тонкостям бахвальства. Главное – не слишком увлекаться, чтобы не закончить как персонаж из фильма Вуди Аллена, который хвастался, будто «проглотил „Поминки по Финнегану“, пока катался на американских горках в Кони-Айленде». Любой браваде нужно знать меру. Еще и потому, что, если мы представим себе ужасный вариант развития событий и самозванца подобных масштабов все же раскроют, ему придется устроить невероятную бойню – перерезать всех родственников, друзей, соседей и коллег. Именно так поступил Жан-Клод Роман, история которого легла в основу «Изверга» Эммануэля Каррера (читал ли я эту книгу? не читал? или смотрел фильм? бог знает!). Впрочем, этого, как правило, не происходит – одно из неписаных правил этикета в нашей культуре гласит: не стоит слишком сильно интересоваться недостатками других людей, если не хочешь, чтобы они принялись копаться в твоих.

Лицемерие, пользовавшееся большим почетом при дворе и в свете, отчасти решает эту проблему, однако, не до конца. Ведь нас тревожит не только страх, что нас отвергнут, исключат из круга вундеркиндов, уже осиливших «Моби Дика». В этом есть что-то более глубинное, не имеющее отношения к насаждаемому обществом чувству стыда. Скорее, оно связано с нашей личной, внутренней виной. И в первую очередь эту вину в невротичном читателе подкармливает целая вереница книг, о которых мы уже со школы знаем одно – что они умеют крайне изящно издеваться над нашей психикой. Речь о классиках. Они наше Сверх-я в бумажном формате.

Но кто такие эти классики? Или что такое классика? Чтобы найти ответ, можно начать с самых наиклассических эссе, например «Что такое классик?» Сент-Бёва или с одноименной работы Томаса Стернза Элиота. Но для начала нужно понять, что делает эти классические тексты о классике, в свою очередь, классическими. А для этого нам понадобится пройти по классической винтовой лестнице – применить принцип regressus in infinitum, то есть бесконечно находить все новые и новые менее значимые, но классические тексты. Это все равно что слететь по ступенькам кубарем. Лучше схватиться за парочку остроумных изречений, которые описывают классиков не такими, какие они есть, а такими, какими мы их воспринимаем: не классики-в-себе, а классики-в-нас.

Первое: классическое произведение – это «то, что все хотят держать в руках уже прочитанным, но никто не хочет читать» (автор этого афоризма – Калеб Винчестер, профессор, преподаватель английской словесности; его цитирует Марк Твен в своей речи «Исчезновение литературы»). Второе: «Классика – это книги, о которых обычно говорят что-то вроде „Я сейчас перечитываю…“, а не „Я сейчас читаю…“» (Итало Кальвино, «Зачем читать классику»).

Если объединить их – сделать то же, что и юристы, когда выводят решение из нескольких правовых норм, пересекающихся друг с другом, – получится жуткая психологическая ловушка. Только подумайте: 1) мы хотим, чтобы все классики оказались каким-то образом прочитаны, и 2) мы не можем допустить, что не читали их, и в то же время 3) мы не решаемся их читать не в последнюю очередь потому, что, как только приступим к этому действу, то поймем, что никогда не сможем осилить все классические книги на свете. Как бы это ни противоречило логике, вывод таков: читать классиков – худшая преграда на пути к удовлетворению психологической потребности в их прочтении. В этом месте на сцену должны выйти санитары.

В детстве я мог часами разглядывать огромную библиотеку, которая занимала одну из стен в гостиной. Мой отец расставил классические произведения на достаточно высоких полках, чтобы я не мог до них добраться (скажем честно – на самом деле причина была иная, если не считать эпиграмм Марциала: мой родитель явно думал, что они чересчур непристойны для юного возраста). И в то же время они находились достаточно низко, чтобы я смог прочесть всех тех авторов и все те тексты, одно звучание которых казалось покрытым древней тайной – настолько, что стоило мне произнести их по слогам, как меня охватывал священный трепет. Эти стоявшие в ряд томики хоть и презрительно поворачивались ко мне спиной, все равно позволяли исследовать себя и не особенно этому сопротивлялись. Книги обращались ко мне свысока и с двойным посылом. Они одновременно играли роль моего осуждающего призрачного двойника, того, кем я должен был стать, но не стал (и, надо сказать, никогда бы не стал – я, несчастный сопляк), и предлагали моему взору восхитительный образ того, кем я хотел стать и кем бы однажды непременно стал (я, божественный юноша). На языке Фрейда можно сказать, что мое Сверх-я и Я-идеальное пристально взирали на меня двумя парами глаз с одной книжной полки.

Избавиться от первой из этих ипостасей вроде бы достаточно просто, но только если принять, что человек – существо разумное. Умберто Эко, приняв на себя великодушный тон в духе Фомы Аквинского, привел математическое доказательство неправдоподобности тех требований, которые деспотический книжный шкаф пытается вменить нашему сознанию. В рубрике под название «Картонки Минервы. Заметки на спичечных коробках», которую писатель вел в газете «Эспрессо» в 1997 году, появилась зарисовка под названием «Сколько книг мы не прочитали?». В ней Эко приводит в пример «Энциклопедический словарь литературных произведений» издательства «Бомпиани»: «В наиболее современном издании статьи, посвященные произведениям, занимают в общей сложности 5450 страниц. Если прикинуть навскидку, что на каждую страницу приходится плюс-минус три произведения, получим 16 350 наименований». Не просто каких-то там произведений – а именно классических. Еще раз, прописью: шестнадцать тысяч триста пятьдесят, и все это классика. Затем Эко предлагает учесть, что среднестатистический читатель (тот, которому есть еще чем заняться в жизни, помимо чтения) тратит на одну книгу примерно четыре дня. «Следовательно, если умножить четыре дня на каждую статью из словаря „Бомпиани“, выходит 65 400 дней. Разделите это число на 365, и у вас получится почти 180 лет. Точно, как в аптеке, не подкопаешься. Никто не может прочитать все книги, которые того стоят».

Кажется, все просто, да? Однако невротичный читатель по-прежнему принимается за новые книги и при этом прикрывается самой смешной, необдуманной и безумной метафорой – он говорит: я заполняю пробелы. Вот это да! Как видно, все наши несчастья имеют одну первопричину, лежащую в области топологии: у нас с технической точки зрения абсолютно нездоровое представление о том, как устроено культурное пространство. Мы предусмотрительно не признаемся в этом, но на полубессознательном уровне представляем его себе как некое странное геометрическое тело – огромную форму сыра грюйер, испещренную дырами (этот образ – один из излюбленных примеров математика Бенуа Мандельброта, родоначальника фрактальной геометрии). Мы постепенно и педантично заполняем эти «дыры» – книга за книгой, классик за классиком, – и возможно, нам это удастся, например тем же способом, которым действовал Самоучка из романа Сартра «Тошнота»: он изучал все тома в местной библиотеке один за другим, в алфавитном порядке. Если мы попытаемся вернуться назад и понять, какое именно мыслительное уравнение породило образ сыра с дырками, то совершим удивительное открытие: невротичный читатель убежден, что его продолжительность жизни – от семисот до восьмисот лет, практически нечто среднее между возрастом библейского патриарха, вампира Носферату и графа Сен-Жермена. В самых запущенных случаях такие люди считают себя полноправными жителями борхесовского Города Бессмертных.

Не хотелось бы вас огорчать, но мне кажется, куда более разумно пойти обратным путем: возьмем за основу расчеты Эко и попробуем оформить их так, чтобы получить наиболее реалистичное, насколько возможно, представление о мире культуры. Вместо формы сыра на ум может прийти нечто вроде «бесконечной сферы, центр которой везде, окружность – нигде», как писал Блез Паскаль[26]. Чем больше мы читаем, тем больше ширится окружность нашей сферы знаний, и чем больше она становится, тем обширнее область ее соприкосновения с миром невежества: он окружает ее, поскольку ей приходится вечно дрейфовать в этом океане незнания. Или же мы попробуем ввести расчеты в компьютер, и он, обработав эти данные, выдаст нам безжалостную картину – диаграмму, чем-то похожую на вертикальный срез черной дыры: в начале небольшой отрезок прямой, а затем линия резко уходит вниз в бесконечную пропасть. Если же вместо обращения к компьютерной программе нам заблагорассудится залезть в запасники мирового искусства, я бы посоветовал взглянуть на «Тщеславие» или Vanitas[27] Ганса Гольбейна Младшего. Персонаж на этой картине читает книгу в весьма неряшливой, непринужденной позе: он стоит, скрестив ноги, опирается локтем одной руки о конторку, а другой поддерживает бестелесную «щеку». А, забыл сказать: этот персонаж – скелет.

Заполнить пробелы! Неужели вы, как и я, не слышите, что, когда вы произносите эту фразу, где-то в космических далях раздается громогласный смех? Нет никаких пробелов, лакун, которые нужно ликвидировать, несчастные вы смертные людишки! Есть лишь одна-единственная невероятная пропасть, в которую сам бог боится заглянуть, ведь от ее вида у любого голова пойдет кругом. Все, что мы можем себе позволить, – устроить пикник на краю обрыва.

А я захвачу сыр.

Итак, мы заставили замолчать баритон Сверх-я и теперь можем наконец послушать звонкий голосок Я-идеального. Он часто смешивается с первым, сопровождает его, поддерживает его множеством гармонических вариаций, но на самом деле происхождение у него совсем иное: он рождается из чувства всевластия, которое было у нас в детском возрасте. И его невозможно урезонить бухгалтерскими подсчетами, строгой отчетностью и записью в два столбика: столько-то прибыло (прочитано), столько-то убыло (потрачено времени). Ведь в глубине души мы знаем, что где-то внутри нас еще живет детство. Мы там были. В Городе Бессмертных все читатели снова перенеслись именно в этот период своего существования и проводили долгие летние дни в декорациях детства и ранней юности.

Никто лучше, чем Марсель Пруст, не смог описать начало этой незапамятной эры в жизни каждого читателя:

Нет, быть может, дней в нашем детстве, прожитых с такой полнотой, как те, когда мы словно бы и не жили, – это дни, проведенные с любимой книгой. Все, чем, казалось, они были заполнены для других и что мы отвергали как низменную помеху божественной усладе: игра, ради которой тревожили нас на самом интересном месте друг, пчела или луч солнца, досаждавшие нам, заставляя отрываться от страницы или пересаживаться, полдник, который нас принуждали взять с собой и который мы оставляли нетронутым возле себя на скамейке, в то время как солнце над нами грело все слабее в синем небе, обед, из-за которого приходилось вернуться домой и за которым мы только и думали, как бы он поскорей окончился, чтобы подняться к себе и дочитать прерванную главу, – все то, в чем чтение словно бы должно было помешать нам ощутить что-либо, кроме докуки, оно в нас, напротив, запечатлевало как воспоминание, настолько сладостное (настолько более драгоценное в нашем сегодняшнем понимании, чем то, что мы тогда читали с такой любовью), что, если нам случается еще сейчас перелистывать те давнишние книги, они для нас только календари, которые мы сохранили от минувших дней, и мы ищем на их страницах отражения домов и прудов, не существующих ныне[28].

Итак, это время проходит, этому безвременному счастью суждено окончиться, и нам кажется, будто оно покинуло нас навсегда. Однако все же есть место, где его дремлющая, неприметная, никем не замеченная жизнь по-прежнему продолжается. Это место – полки наших книжных шкафов. Там само чтение освобождается от временных оков, оно существует не только как призрак тех книг, которые мы читали в детстве и теперь храним, потому что они напоминают нам об ушедших днях. Оно тайно живет в тех книгах, которые мы еще не читали и, возможно, никогда не прочтем. Не кажется ли вам, что в этой вечности есть что-то успокаивающее? Вечная тишина, царящая в бесконечных библиотеках, не пугает меня, а утешает – благодаря тому, что Дидро в «Сне Д’Аламбера» называл «эфемерным софизмом», то есть софизмом «преходящего существа, которое верит в бессмертие вещей», ведь «роза говорила, что никогда, насколько она помнит, не видела, как умирает садовник»[29]. Так и мы никогда не прочитаем самого последнего классика, не сможем застать исчезновение жизни на Земле, не сможем своими глазами увидеть, как гаснет Солнце, не будем оплакивать тепловую смерть Вселенной.

И вот я снова вижу себя ребенком: я стою перед отцовской библиотекой, но на сей раз, смотря на непроходимые препятствия на своем пути, я точно гляжу на виды природы – и мои глаза отдыхают. Все и правда так: классика – это то, что все хотят уже держать в руках прочитанным, но не хотят читать, и чем выше гора страниц, которая вырастает между «читать» (инфинитив настоящего времени) и «прочитанным» (страдательное причастие прошедшего времени), тем сильнее мы можем быть уверены: нашему желанию не суждено исполниться. Но что если нам напомнит об этом не Сверх-я в обличье библиотекаря, оценивающего нашу несостоятельность, а бессмертный ребенок – тот, кем мы сами были в долгие летние дни? И вот уже все бумажно-чернильные массивы превращаются в тонкие линии на японской гравюре, и наш разум прозревает горизонт как раз там, где проходит граница между двумя бесконечностями.

6

Фрагменты речи много-раз-влюбленного[30]

Я любил книги страстно, порочно, невоздержанно, маниакально, любил сразу несколько. Я соблазнял и насиловал их. Я бросал книги «в интересном положении». Я убивал одних из ревности, а другим отдавал предпочтение из ненависти к третьим – тем, которые не желали любить меня.

Джорджо Манганелли, Тонкий шум прозы

Фатима, самая преданная из пяти жен Узбека, готова в то же время поклясться, что ее муж – самый очаровательный из мужчин, и что она никогда не знала других: «Когда я выходила за тебя, мои глаза еще не видели лица мужчины: ты и теперь еще единственный, лицезреть кого мне дозволено»[31]. Этот замкнутый круг из «Персидских писем» Монтескьё сильно напоминает знаменитый силлогизм калифа Омара, согласно которому в книгах из Александрийской библиотеки либо говорится то же самое, что и в Коране (а значит, в них нет проку – ничего не случится, если их сжечь), либо – полностью противоположное (а значит, они святотатственны – и лучше их сжечь). Это два примера упорной и недальновидной привязанности – к мужчине и к книге. Приведенное мной сравнение неслучайно: всему, что можно сказать о браке, о неверности, об измене или же о полигамии, удивительным образом найдется точное соответствие в наших книжных симпатиях.

Приверженцы строгой моногамии (те, кто посвящают всю жизнь одной-единственной книге) по-прежнему существуют в роли своего рода религиозных деятелей, но такие типажи редко встречаются среди обыкновенных читателей-мирян. За исключением, пожалуй, каких-нибудь очаровательных безумцев или же помешанных, которые круглые сутки, день за днем, в том числе по праздникам и по воскресеньям, живут в мире «Поисков утраченного времени», «Поминок по Финнегану» или в других известных литературных лабиринтах; в конце концов, и то, и другое – священные тексты эпохи. Подобных читателей можно назвать «клаустрофилами», любителями замкнутых пространств. Про них же психоаналитик Эльвио Факинелли писал: дай ему волю, так он ни за что и никогда бы не покидал пространство книги, где он замуровал себя заживо и проживает нескончаемый «период внутриутробного развития».

С этими типами связаны два высказывания – они почти полностью идентичны по форме, но противоположны по значению. Одно из них гласит Timeo hominem unius libri («Я боюсь человека одной книги»). Другое же звучит как homo unius libri, «человек одной книги», но произносится с хвалебной, восхищенной интонацией. Первую фразу обычно приводят в качестве оправдания литературной распущенности и вольнодумству. «Бойся того, кто прочел всего одну книгу»[32], – такой совет дает Джакомо Казанова, человек, с одинаковой любознательностью относившийся и к женским библиотекам, и к книжным гаремам. Вторую используют с целью призвать читателя не размениваться на легковесные увлечения, не метаться от одной книги к другой («Выдающийся ученик – тот, кто изучает всего одну книгу», – пишет Лопе де Вега, будто желая ответить Казанове, но из прошлого). Самое забавное в том, что обе эти цитаты приписываются, пусть и с большой долей недостоверности, одному и тому же человеку – Фоме Аквинскому, а он, чтобы понять всего одну книгу, Библию, прочитал все, что вообще есть на свете.

Противоположность читателя-затворника и однолюба – читатель-донжуан, ему не хватает только верного слуги Лепорелло, своего рода библиотекаря, который постоянно обновляет каталог всех совращенных и брошенных книг – подойдет любая, любого социального положения, возраста и внешности, лишь бы у нее была обложка, и вы уже знаете, зачем она нужна. Когда этот распутный читатель слишком сильно погружается в тот или иной роман и в итоге привязывается к нему, он начинает терзать себя мыслями о тех литературных приключениях, пуститься в которые ему не позволяет верность выбранному произведению. В этом отношении его можно назвать «клаустрофобом»: он чувствует, будто попал в ловушку, он задыхается, ему кажется, будто страницы надвигаются на него, точно стены комнаты, и вот-вот раздавят… Ему нужно бежать, пока не стало слишком поздно, и вдохнуть свежий воздух нового романа. Тогда он, подобно мифическому сатиру, начинает гоняться за книгами, чьи страницы шуршат, как юбки дам, перебирает их, мнет, забирается внутрь, загибает уголки страниц, оставляет пометки на страницах, отрывает переплет от обложки и при этом рискует как следует не насладиться ни одной из них – таково его проклятье!

Любого библиомана ожидает поистине заслуживающая сочувствия трансформация – как это часто бывает, он превратится из волокиты в подглядывающего; печальна и его рутина: в одной руке бутерброд, в другой – канцелярский нож, и так он перехватывает кусочек то тут, то там, поглощая свою каждодневную порцию книг; однако ему никак не удается с комфортом доесть до конца хотя бы одну. Печальная участь – история, финал которой раскрашен серыми тонами разочарования, как писал когда-то Джезуальдо Буфалино. Нечто подобное наверняка произошло и с Джакомо Казановой, когда он однажды вечером смотрел безмятежным и сонным взглядом на свою служанку, грудь которой то и дело проглядывала меж застегнутых на две пуговицы полочек блузки; или же с Дон Жуаном, когда он сказал Лепорелло: «Нет, погаси факелы и иди спать, сегодня никому не открывай». То же самое происходит и с книгами, и, боюсь, это еще сильнее наводит тоску.

Если кто-то из вас ищет произведение, похожее на воспоминания двух этих известных распутников, но про книги, вам стоит прочитать «Любовные приключения библиомана» (1896). В этом произведении американский писатель Юджин Филд описывает траекторию судьбы, которая начинается с «первой любви» и достигает кульминации, когда человека поражает болезнь, именуемая «каталогинитом». Печальна плоть, увы![33]

Обыкновенный читатель, как правило, находится где-то посередине между монахиней-затворницей и распутником. В этой среде куда сильнее распространена серийная моногамия (можно сказать, сейчас это в целом превалирующий тип отношений): склонные к ней люди привязываются к одной книге и даже не допускают мысли о других, пока не доберутся до последней страницы, которая разом освободит их от обета верности. Во имя нее такой читатель готов терпеть все неудобства семейной жизни: жалобы, раздражающие привычки, изматывающие каждодневные ритуалы, надоедливые присказки, периоды простоя, навевающие скуку лирические отступления. Мандзони немного увлекается описанием виноградника Ренцо[34], Дон Делилло начинает рассказывать бесконечную историю про бейсбол – и вот на длинной дистанции ты уже находишь что-то милое в храпе своего супруга. Ведь даже великий Гомер, как учили нас в школе, «время от времени может и задремать»[35], прямо как некоторые мужья, отяжелев от воскресного семейного ужина, кажется, буквально сливаются с диваном в единое целое.

Линн Шэрон Шварц отлично знала, насколько героического самопожертвования (можно сказать, почти граничащего со святостью) временами требует принесенный брачный обет:

И вот я, как все серийные брачующиеся, беру новую книгу с благими намерениями: я рассчитываю оставаться с ней и в радости, и в печали, пока последняя страница не разлучит нас, но… в какую-то минуту она больше не привлекает меня. А другие книги, куда более манящие, буквально испускают в мою сторону феромоны. В конце концов в мире так много прелестных книг! Зачем терять время с одной, если она больше не приносит удовольствия, не радует ничем новым, не переносит меня куда-нибудь, где я еще никогда не была? Я чувствую, что больше не привязана к книге, которую держу на коленях, точно как муж или жена, разлюбившие друг друга, ощущают, что хотят отстраниться от сидящего рядом человека и спрашивают себя: что я здесь делаю?

Именно так беспокойный моногамный читатель, движимый книжными феромонами, начинает листать другие книги. Он сначала рассеянно просматривает первые страницы, затем главы, и в итоге временами путается в персонажах, смешивает один сюжет с другим, а потом оказывается в страшном сне: как неверный муж, лежа в постели с женой, он боится назвать ее именем любовницы (или наоборот). В этом смысле куда более мудро ведет себя читатель, открыто ведущий полигамный образ жизни: у него, как у перса Узбека, всегда под рукой пять книг – его домашний гарем на прикроватной тумбочке. Главное – чтобы они достаточно сильно отличались, не создавали неловких ситуаций и не ввязывались в споры о том, у кого из них больше законных прав.

Упомянем в завершение и еще один тип – безутешный вдовец. Он слишком рано познал самую большую книжную любовь в своей жизни и убедил себя, что никто и никогда с ней не сравнится. Печальная судьба, если подумать. Любовь и книги должны меняться, развиваться в соответствии с возрастом человека. В начальной школе это нежное и чистое чувство к лучшему ученику в классе, светловолосому лохматому мальчишке («Маленькому принцу»), затем, в подростковом возрасте – первая влюбленность в хулигана, с которым мама запрещает видеться (Буковски), в красивого загадочного юношу, который толкает странные, хоть и крайне глубокомысленные речи (Гессе), в бедового парня, который вызывает у тебя желание поиграть в сестру милосердия и вернуть его на путь истинный (Керуак). И наконец, когда приходит время выходить замуж или жениться, нужно встретить своего человека. Зачем же судьба свела тебя со Стендалем раньше времени и сделала тебя обреченной молодой вдовой?

Такого рода читатели проводят всю жизнь в трауре, однако он, словно тень, сопровождает и приверженцев серийной моногамии. Потому что помимо послеродовой депрессии и посткоитальной дисфории существует и посткнижное расстройство. Американцы называют его post-book blues (примерно как baby blues – подавленное состояние после рождения ребенка или же, в нашем случае, завершения книги). Не уверен, что такое есть в диагностических руководствах по ментальным расстройствам, но нет такого читателя, кто бы не терзался из-за расставания с любимым романом.

Это начинается, когда прочитаны уже три четверти книги и новых страниц остается все меньше и меньше. Самые упорные заставляют себя нарочно растягивать этот остаток, но рано или поздно им придется встретиться со страшным словом «конец». Что же тогда происходит? В первые секунды нас охватывает диковинное облегчение, сходное с эйфорией: наше сознание пытается обмануть само себя и наивно верит, что в будущем ему не придется столкнуться ни с какими последствиями. Только когда весть о том, что книга и правда закончилась, дойдет от головы до сердца, появятся первые симптомы недомогания. Некоторые проваливаются в тягостную и обездвиживающую тоску, в безволие, перед которым чувствуют себя бессильными. Они осоловело бродят по квартире, ударяясь об косяки дверей, добавляют в кофе соль вместо сахара, кладут зубную пасту в холодильник, а домашние тапочки – в духовку, как будто бы у них акклиматизация после смены часовых поясов. В каком-то смысле между возвращением из дальнего путешествия и необходимостью проститься с выдуманным миром, с которым мы сильно сжились за это время, есть нечто общее. В других случаях приземление после полета в облаках вымысла принимает более эмоциональные, но по сути столь же нездоровые формы: тогда люди впадают в своеобразную мрачную ярость. Они не могут утешиться, тут же бросаются к другой книге, а потом к следующей, пытаясь в каждой из них найти тень той, которую только что потеряли. Но тщетно.

Successore novo vincitur omnis amor, всякую любовь побеждает следующая, напоминает Овидий тем, у кого разбито сердце; подобным образом мы утешаем друг друга в юности, когда повторяем «клин клином вышибают». Это древняя поговорка, и к любовным чувствам ее первым применил Цицерон. А что же с книгами? Здесь все немного иначе. К счастью или же к несчастью, романы, в отличие от почившей любви, печатаются целыми тиражами, и к ним всегда можно вернуться, перечитать от корки до корки, в них можно случайно заглянуть или же закрутить с ними мимолетную интрижку. Конечно, так, как в первый раз, уже не будет. Но не будет и того, что обещает нам кладезь народной мудрости: был милый, стал постылый. Может статься, что мы, как будто взглянув на фотографии тех, в кого были влюблены, скажем: и чего я так переживал из-за этого недоразумения? Впрочем, мы поймем, что нельзя два раза прочитать один и тот же роман одинаково, как нельзя дважды войти в одну реку. Складное зеркальце, в которое мы смотрелись, будучи подростками, все то же, но, открывая его раз за разом, мы увидим в нем отражение другого человека.

Не обещаю, что это будет приятное открытие, даже наоборот: это как увидеть себя другим, изменившимся в зеркале страницы, которая всегда остается неизменной, это постоянно не узнавать себя, осознавать, вопреки своему желанию, неизбежный ход времени. В двух словах, это буквально то же самое, что готовиться к смерти, пусть и на бумаге. Если пройтись взглядом по полкам нашей домашней библиотеки в особенно тоскливый час, может показаться, будто перед нами – небольшое кладбище. «Клин клином вышибают. Но если сложить четыре клина, то получится крест», – писал Чезаре Павезе в последние дни своей жизни.

Сравнение книг с любимыми людьми, как и все сравнения в принципе, подсвечивает одни и те же черты и тех, и других, а также всячески превозносит эти особенности, но оставляет в тени все прочие. Если слишком увлечься этим поиском совпадений, может возникнуть недоразумение, и у нас сложится обманчивое впечатление – а здравомыслящему человеку нужно не дать себя одурачить. Например, ни в коем случае не стоит выводить из указанного уравнения правила поведения и кодексы чести.

Попробуйте заглянуть в «Большой толковый словарь итальянского языка» и найти там слово intonso. Помимо толкований, имеющих отношение к парикмахерскому искусству, работе в саду и другого рода взаимодействиям с шевелюрой или копной чего-то («нестриженый», «патлатый»), можно найти еще два, и они отлично подходят для разного рода спекуляций. Первое – более общее – «о книге с неподготовленными для чтения листами», а также, снова о книгах: «имеющий нетронутые, необрезанные поля, ни разу не прочитанный, неразрезанный». Второе – образное: «нетронутый, невинный». И пример: «Он ответил, что его подруга еще невинна, и он с ней просто забавляется (Бартолини)». И действительно, до того, как края книг стали обрезать при помощи специальной машины, взаимодействие с теми из них, что только вышли из-под печатного пресса, чем-то напоминало акт дефлорации. Отделить друг от друга страницы и погрузиться в чтение можно было, лишь пройдясь ножом по кромке сложенных вместе листов. Но процесс знакомства с произведением уже давно не связан с этим предварительным ритуалом. «Худшее», что вам придется сделать с новой книгой, – так это снять прозрачную пленку, в которую она затянута (чтобы продолжить череду метафор, скажем: освободить ее от облегающего целлофанового платья).

Если я по-прежнему упорно держусь за это чудно́е сравнение нетронутого томика и невинной девы (или наоборот), это потому, что многие читатели – самая распространенная их разновидность, серийно моногамные, – ведут себя так, как будто слишком уж ревностно относятся к воображаемой чести книг и навязывают себе неуместные моральные обязательства. Они похожи на осмотрительных юношей из прошлого, которые, осознавая, какие последствия может повлечь за собой их прихоть, не решались приблизиться к скромной девушке, хотя по воскресеньям на службе в местной церкви они постоянно обменивались с ней пылкими взглядами. В то же время, если любопытство все же взяло верх и они взялись за чтение, то ощущают, что над ними теперь мрачно довлеет чувство долга и они обязаны довести дело до конца. Эта попытка исправить совершенную ошибку чем-то напоминает старинную практику «восстанавливающего честь» брака, когда молодых людей принуждали жениться, поскольку они ранее (предположительно или точно) вступили в интимную связь.

Но с книгами вполне можно побыть мерзавцем: можно соблазнить их и бросить, очернить в глазах света, обмануть, вести себя с ними, как пожелаешь, а потом отдать другому, еще более разнузданному товарищу. Подобные вольности и свобода обращения приводят к исключительным результатам в вопросах нравственности: если такое поведение в личной жизни – свидетельство незрелости человека, то все то же самое, но по отношению к книгам, скорее, доказывает обратное. Выдающийся читатель должен быть безжалостным, говорил Эннио Флайяно, он не обязан с уважением относиться к заурядным книгам и только тогда сможет окружить себя лучшими текстами. «Так ты и становишься злодеем: можешь понять, что за книга перед тобой, всего лишь открыв любую страницу, и тут же избавиться от нее». Джузеппе Преццолини называл эту практику «проба чтения» и считал ее частью интеллектуального развития.

Сван мог просто прочитать в газете фамилии тех, кто присутствовал на том или ином обеде, чтобы безошибочно определить, насколько шикарно было это действо, «как знаток литературы по одной только фразе может точно оценить литературное достоинство ее автора»[36]. В том, что автор обронил столь прямолинейное сравнение посреди романа, состоящего из почти полутора миллионов слов, есть некая дерзкая ирония и аристократическая рассеянность. У тебя не получится поймать меня на слове, даже если ты вытащишь из текста любую фразу наугад, – словно подзуживает Пруст своего читателя, если только ты не так же уверенно чувствуешь себя в мире литературы, как Сван в высшем свете. В общем, снобистский подход – верный путь к обретению мудрости и благородства в том, что касается книг.

Первые книги, как и первые влюбленности, нужно пройти от начала до конца, даже если потом мы спросим себя (через пять лет или через пятьсот страниц): как так вышло, что раньше мы смотрели на них с таким трепетом, а сегодня взираем совсем равнодушно? Тогда мы узнаем, что именно этот человек или это произведение привели нас к той точке, где мы захотели с ними проститься. Мы воспользовались этим опытом, как своего рода пожарной лестницей, и если нам еще придется карабкаться наверх, то будет уже куда проще. Когда наше чутье станет безошибочным, мы сможем, лишь бросив в ее сторону беглый взгляд, понять, сможет ли та или иная манящая лестница помочь нам покорить высоту, на которую мы еще не поднимались. Мы станем ненасытными, привередливыми – и виной тому наши чрезмерно завышенные требования. Но по этой лестнице невозможно спуститься обратно, как невозможно заставить себя полюбить того, кто не понравился нам с первого взгляда. Да, скажете вы, примерно так же Сван вел себя с Одеттой, ведь она не совсем в его вкусе. Плохо ли: если бы он подошел к своей любви с тем же разумением, с которым относился к званым обедам, у нас бы не было первого тома «В поисках утраченного времени». И на этом мы можем без сожаления расстаться с нашей распространенной метафорой.

7

Книга-бумеранг

Какая сила, заключенная в даримой вещи, заставляет одариваемого делать ответный подарок?[37]

Марсель Мосс, Очерк о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах

Когда я был маленьким, у меня тысячу раз воровали нос. В то время подобные кражи были частым явлением, настоящая головная боль для органов правопорядка, но вышеуказанные органы не особо следили за этим самым порядком, и даже скажу вам больше: львиная доля этих преступлений совершалась внутри семьи, в стенах родительского дома. Каждая из моих тетушек как минимум однажды утаскивала у меня нос, а затем он загадочным образом материализовывался в виде ее большого пальца, верхняя фаланга которого показывалась между указательным и средним пальцами. Жуть какая, ну и уродство, подумал я в первые же секунды. Слава богу, я продолжал дышать, и если принимался искать утерянный нос, то обнаруживал его на месте, как будто он по волшебству сам вернулся туда.

Если бы я увидел, как мой нос разъезжает по городу в карете – прямо как в одноименной повести Гоголя, – с большой долей вероятности у меня бы развилось нечто вроде синдрома фантомной конечности. Оливер Сакс в книге «Человек, который принял жену за шляпу» приводит случай одного моряка, потерявшего указательный палец на правой руке в результате несчастного случая: «Все последующие сорок лет его мучил назойливый фантом этого пальца, так же вытянутого и напряженного, как во время самого происшествия. Всякий раз, поднося руку к лицу во время еды или чтобы почесать нос, моряк боялся выколоть себе глаз»[38]. Похоже на какой-нибудь рассказ в жанре ужасов, не правда ли?

Для себя я давно решил проблему с носом: знаю, что он всегда на своем законном месте, промеж глаз. Однако я могу перечислить все фантомные конечности своей библиотеки – все те бумажные отростки, что тем или иным образом отняли от ее тела. Потерянные или пропавшие без вести во время переезда, одолженные и так и не полученные обратно, подаренные в спешке, с уверенностью (пусть и не лишенной разумного зерна), что я могу обойтись и без них, или же явно кем-то украденные – и этот кто-то сейчас точно хихикает где-то в темном углу, как мои тетушки, когда они злорадствовали, заполучив в руки добычу в виде детского носа.

«Стоит мне кому-то одолжить книгу, как я чувствую, будто у меня отняли какую-то часть тела», – замечал Анатоль Броярд, человек, написавший сотни рецензий для газеты «Нью-Йорк Таймс», и также автор собственных произведений. «Мое сознание обращается к пустому месту на книжной полке – я точно трогаю языком лунку, где раньше был вырванный зуб. Моя неприкосновенность нарушена, я выведен из равновесия, путаюсь в своих чувствах, а преграда между мной и хаосом истончилась». Нос за нос, зуб за зуб. Для читателей, склонных к библиомании, домашняя библиотека – во всех отношениях продолжение их тела, бумажный экзоскелет, и потому они упрямо сопротивляются попыткам одолжить у них книги (а кто бы согласился одолжить другу берцовую кость, пусть даже всего на пару недель?) и чересчур чувствительны к образовавшейся пустоте. Также многие обыкновенные читатели располагают книги если не там же, где находятся их жизненно важные органы – за своего рода крепостной стеной из костей и мышц, – то по крайней мере в ближайшем окружении, которое обычно наполняют сваленные в случайном порядке личные вещи. Например, зубная щетка, нижнее белье, ПИН-код от банковской карты, носовой платок, тарелка, из которой они едят, полотенце, висящее рядом с биде. Все эти вещи как-то неудобно попросить на время, и в то же время их обладатель испытывает смущение, и когда отказывается одолжить их кому-то другому, и когда соглашается это сделать. Все же щетка – это не зуб, платок – не нос, хотя от одного до другого рукой подать.

Для не-читателей же книги принадлежат к классу безличных вещей, таких как зонтики или шариковые ручки, – они одновременно принадлежат и всем сразу, и никому. «К книгам одолженным люди всегда относятся с некоторой формальной учтивостью»[39], – пишет Райнер Мария Рильке во «Флорентийском дневнике». И продолжает: «Книгу, которую я одолжил у какой-нибудь девушки, я никогда не стану читать в постели или неодетым, а том из крупного собрания коллеги не поставлю на полку, вмещающую мою скудную библиотеку, а уделю ему почетное место на рабочем столе». Единственный способ хоть как-то подобраться к такой книге – со шляпой в руке, «короче говоря, с такими книгами не установишь доверительных отношений – с ними всегда будешь только на „вы“». Из представлений, которые складываются у людей, дающих или берущих в долг книги, могут проистекать разного рода недоразумения: подозрения в жадности, алчности, обвинения в нахальстве и так далее. Но даже когда в этом процессе заняты те, кто находится в равном положении, не исключено, что между участниками может вспыхнуть дуэль, мексиканское противостояние[40], или же начаться внезапная резня.

Мы все прекрасно знаем, что любой долг (особенно денежный) ставит одалживающего и берущего в неравное положение – как правило, преимущество всегда на стороне первого. Второй же, даже получив указанную сумму от самого лояльного из друзей, чувствует себя зависимым, если не сказать, ущербным человеком, пока ему не удастся восстановить изначальный баланс сил. Поэтому Полоний в «Гамлете» советует не одалживать денег и не брать взаймы, ведь это верный способ потерять и деньги, и друга. Книга – единственный предмет, способный изменить этот порядок и сделать так, чтобы чаша весов со стороны берущего стала тяжелее, так как на ней оказывается груз волнения. Тот, кто забирает книгу на время, по какой-то причине считает, что теперь она принадлежит ему, и спит крепким сном младенца, а первоначальный владелец в глубине души знает, что больше не увидит ее. И всю ночь вертится в постели.

«Нет более печального зрелища, чем когда у себя дома видишь, как гость пристально рассматривает твои книги», – замечал американский писатель Роджер Розенблатт в своем очаровательном литературном монологе о библиомании. И ведь ты, читатель, в эту секунду боишься не осуждения: наоборот, тебе радостно от мысли, что визитера нисколько не заинтересовала твоя библиотека, и он всего лишь рассеянно блуждает взглядом по корешкам томов. Однако затем его глаза все же выхватывают нечто определенное на одной из полок. И теперь уже ничего не поделать. Нужно замереть. Гость улыбается, и ты как будто издалека слышишь, как он задает роковой вопрос:

«Ты не против, если я на время возьму эту книгу?»

(Против? Почему я должен быть против? Я ведь всего лишь случайно нашел ее в каком-то парижском книжном магазине в апреле 1959 года (кажется, это было 13-е число, день выдался дождливый); точнее, я нашел ее после того, как тщетно искал хоть один экземпляр по всей Европе и Северной Америке; у нее куча загнутых страниц – и все потому, что временами она значила для меня больше, чем жизнь, чем пульсирование крови в теле; стоит лишь прикоснуться к ее страницам – и, точно в прустианском потоке воспоминаний, у меня перед глазами встает моя первая любовь и самые дорогие сердцу мечтания. Я должен быть против того, что ты собираешься отнять у меня все это? Что я, без сомнения, навсегда лишусь этой книги? И даже если ты однажды вернешь мне ее, я уже стану дряхлым стариком, тебе будет все равно, а сама она знатно пострадает от твоего жестокого отношения. Я против?)

«Конечно, нет. Надеюсь, она тебе понравится».

Чтобы предотвратить подобного рода трагические события, в прошлом люди прибегали к весьма убедительным методам: например, к проклятиям. В Средние века и в самом начале Нового времени они воспринимались всерьез – считалось, что подобным образом библиотеки можно защитить от воров и проходимцев. Уже на титульном листе книгокрадам угрожали, что их отлучат от церкви, пугали разного рода наказаниями, в исключительных подробностях описывали их пребывание в адском пламени, где наглецу подобало вечно мучиться вместе с Каином и Иудой. Начиная с эпохи Возрождения эти предупреждения стали приобретать шутливый тон и превратились в своего рода баловство, свойственное коллекционерам. В конце концов древние проклятия переродились в забавные эпиграммы, которые зачастую писали на макаронической латыни. К примеру, как это сделал Ф. Уилсон Доббс («Рифмованное предостережение для любителей одалживать книги», 1899):

Si quisquis furetur

This little libellum,

Per Bacchum, per Jovem!

I’ll kill him, I’ll fell him,

In ventrem illius

I’ll stick my scalpellum,

And teach him to steal

My little libellum[41].

Хотя, когда дело сделано и книга отправилась в чужие руки, вряд ли проклятие сможет вернуть все на круги своя. Сверхъестественные методики запугивания в нашем отошедшем от церкви обществе уже не имеют прежней сдерживающей силы. Это заметил в начале 1930-х годов неаполитанский сатирик Джузеппе Маротта. Ему никак не помогло то, что, перед тем как одолжить кому-то один том из своей библиотеки, он написал нестираемыми чернилами на обложке фразу «Всякого, кто сверх срока удержит у себя эту книгу, ждет семь лет несчастий». Как не сработала и другая его уловка – дать собаке обнюхать вышеуказанный предмет и затем пустить ее по следу того, кто его украл. Тогда он обратил свой взгляд на опыт австралийцев и предложил «разработать такую форму книги, чтобы она походила на бумеранг и обладала теми же аэродинамическими свойствами. Конечно, бывает и так, что бумеранг не возвращается к тому, кто его запустил, но это значит, что он в полете убил еще кого-то».

Проклятия, сглазы, орудия убийства, изобретенные коренными жителями Земли и прочие военные хитрости, безусловно, появились из лучших побуждений и потому заслуживают уважения, однако они не учитывают одного базового правила, точнее исключения из него. Когда речь идет о книгах – и только о них, – с печальными последствиями их одалживания сталкивается не тот, кому их дали на время, а тот, кто это сделал: именно он своей кровью будет расплачиваться за свою роковую неосмотрительность. Ладно, возможно не прямо-таки кровью, но цена в любом случае невероятно высока. Несчастье, случившееся с братом главного героя в романе Филипа Рота «Цукерман освобожденный», – прекрасное предупреждение для тех, кто с легкостью одалживает книги. Особенно, если они делают это с поверхностными целями – например, чтобы очаровать женщину:

– Знаешь, почему я женился на Кэрол? […]

– Нет, – ответил Цукерман, он считал, что Кэрол хорошенькая, но довольно скучная, – не знаю.

– Не потому, что она плакала. Не потому, что приколол ее этим значком, а затем окольцевал. Даже не потому, что все родители именно этого от нас и ждали… Я одолжил ей книгу. Одолжил, понимая, что, если я не женюсь на ней, книгу я назад не получу.

– Что это за книга?

– «Работа актера над собой». Книга Станиславского.

– А ты не мог купить другую?

– Там были мои пометки[42].

Вывод прост: если кто-нибудь, даже самое очаровательное и будоражащее ваше воображение человеческое создание просит вас дать ему на время книгу, нужно заглушить в себе зов природы, в корне пресечь все желания плоти – убить в себе гон шопенгауэровского оленя, – а затем бегом бежать в ванную, принять холодный душ и купить еще один экземпляр этой самой книги. Нет иного выхода, кроме как подарить ее вместо того, чтобы одолжить. К изречению политика и философа Марка Антония «У меня есть только то, что я подарил другим» я бы прибавил от себя: «Потому что я предусмотрительно ничего никому не одалживал». Однако такое поведение ведет к другим неприятностям.

Неприятности? Это еще почему? Ведь нет ничего лучше, чем подарить книгу! А вот и нет: это один из самых коварных «идолов рода»[43] для нас, поклоняющихся священному параллелепипеду. Если смотреть на любой дар исключительно с точки зрения дарящего, то он сам по себе содержит мощный заряд дофамина, но радость от возможности польстить себе и таким образом вознаградить себя становится еще сильнее, благодаря укоренившемуся представлению, будто книги как таковые обладают разными полезными свойствами. «Платя долг – я исполняю обязанность; даря – доставляю себе удовольствие»[44], – пишет чувственный мечтатель Руссо в шестой из своих «Прогулок». Он тем самым признается – и его честность граничит с дерзостью, – что его «я» бесстыдно купается в собственном добронравии, для него подарок – лишь средство, своего рода зеркало, в котором он желает увидеть себя красивее, чем на самом деле. Однако все немного усложняется, когда мы решаем немного отойти в сторону и отвести немного места получателю дара, чтобы он тоже смог увидеть в зеркале свое отражение.

Процессом дарения, как завещали нам антропологи, управляет практически та же логика, что и местью. Эти явления – граничащие друг с другом области, и разделяющая их линия настолько нечеткая, что из-за какой-нибудь мелочи можно легко перейти от одного к другому. В обоих случаях в дело вступают отношения, завязанные на взаимности: за дар нужно чем-то отплатить, за пролитую кровь следует отомстить – и все это делается в надежде восстановить по природе своей крайне шаткий баланс сил. «Обмен – это мирно разрешившийся военный конфликт, а война – результат не совершившегося обмена», – писал Клод Леви-Стросс, и, скажу я вам, многие недоразумения бы разрешились, если бы мы раз и навсегда уразумели, что во вселенной даров троянский конь – совсем не исключение, а правило. Под самой прекрасной оберткой таится если не вражеское войско, то по крайней мере опасность.

А что было в троянском коне? Ну и вопрос, скажете вы, конечно же, воины-ахейцы. Хорошо, но сколько? Здесь показания расходятся: в «Малой Илиаде»[45] упоминается тринадцать, в «Библиотеке» Псевдо-Аполлодора[46] – пятьдесят, а есть и те, кто насчитал двадцать три, тридцать или сорок. Кто-то знатно промахнулся и написал про три тысячи – больше, чем пассажиров на «Титанике». А вообще, некоторые заявляют, что троянский конь на самом деле – корабль (но, конечно, не круизный лайнер). По мнению американского историка Барри Штрауса, куда более вероятно, что если конь и правда существовал, то он был пустой – всего лишь приманка. А если мы откроем «Сатирикон» Петрония и спросим об этом у хвастуна Тримальхиона, он ответит, что в коне сидела Ниоба, которую посадил туда Дедал. Итак, подведем итог: в троянском коне, который, возможно, не конь, а корабль, было ноль, один, тринадцать, двадцать три, тридцать, сорок, пятьдесят или же три тысячи человек. Пиранделло с его множественными личностями и в подметки не годится![47]

Это вступление понадобилось мне, чтобы снять налет банальности и занудства с изречения, которое я собираюсь здесь привести: я говорю об уже порядком заезженном «бойтесь данайцев, дары приносящих» из «Энеиды» (timeo Danaos et dona ferentes). Каждая книга – троянский конь, и ввиду своей двойственной природы она одновременно материальна и умозрительна: даря ее, мы будто вторгаемся мыслями в сердце вражеской крепости, молча притаившись между страницами и обложкой. Но это дареный конь, которому не принято смотреть в зубы, к тому же мы не знаем, какие именно мысли пробьют брешь в этом, казалось бы, почти неприступном и заветном за́мке. Наш троянский друг может и вовсе не открыть книгу, из скуки или же в пылу подозрений, и вооруженные мысли просто умрут от нехватки пищи и воздуха в животе коня. Или он даже откроет ее – но не найдет там ничего. С большей долей вероятности мысли все же выберутся наружу, но не проникнут в его разум строем: они разбредутся, каждая отправится исследовать свои синапсы и искать там союзников. Хотя есть риск, что все это в конце концов приведет к разрушению осажденного города.

Я уже слышу, как мне хотят возразить: достаточно просто делать все вдумчиво, нужно дарить книгу, которая подойдет будущему получателю. Надо подобрать ее так, чтобы села как влитая, точно сшитая на заказ по его меркам. И здесь мы открываем еще один ящик Пандоры, потому что индивидуальный пошив весьма далек от точных наук. Утопические представления о том, что книги можно подбирать под читателей, исходя из психологических критериев, могут похвастаться длинной историей.

Все началось в Италии в конце XIX века с библиопсихологического исследования Гвиччарди и де Сарло, а в наши дни их дело продолжает так называемая «библиотерапия». Между первой и последней стадией была предпринята самая смелая попытка систематизировать этот подход: она принадлежит Николаю Рубакину, русскому энциклопедисту и революционеру, а также основателю дисциплины, которую он сам назвал библиологической психологией. Он при помощи статистики оценивал переживания, испытываемые читателем в процессе восприятия текста, и надеялся в будущем точно соотнести специфические черты разных личностей с определенным созвучным им типом книг. Рубакин также подготовил специальный – и несколько безумный – список из примерно восьмидесяти вопросов для самодиагностики под названием «Читатель, познай себя самого». Он не сомневался, что в будущем у всех изданных книг на титульном листе будет указание на тот или иной тип, согласно их библиопсихологическим характеристикам. Библиотекарям же он отводил священную роль сопровождать читателей к высшей, космической стадии познания. Подумать только – а ведь нам сложно даже выбрать книгу для кого-то из своего окружения. Вот что пишет об этом Роберто Боланьо:

Первой книгой, что подарила мне первая девушка, в которую я влюбился и с которой затем съехался, была работа Мирчи Элиаде. Я до сих пор не знаю, что она хотела сказать мне, преподнеся такой подарок. Кто-нибудь другой, поумнее меня, сразу бы понял, что эти отношения не продлятся долго, и принял бы соответствующие меры, дабы не слишком переживать из-за разрыва.

Боланьо не говорит, какую именно из многочисленных работ религиоведа румынского происхождения он получил, но явно намекает, что девушка не угадала с подарком и не особо поняла, какой перед ней человек. Что она хотела ему сказать? И вообще, хотела ли она сказать хоть что-нибудь?

Мысль дарящего не всегда легко понять, как показывает нам известный случай, связанный с так называемыми «стренами». В древности, точнее в Древнем Риме, существовал обычай по случаю праздника Сатурналий обмениваться скромными подарками, которые так и назывались на латыни – strenae, в честь культа богини Стрении, подательницы благополучия. Итак, в один из таких дней поэт Гай Лициний Кальв подарил своему другу Катуллу какую-то ужасную поэтическую антологию. В ответ он получил сатирическое стихотворение примерно следующего содержания: «Если бы я не любил тебя больше своих глаз, я бы возненавидел тебя за этот дар: что же я сделал тебе дурного, чтобы заслужить эти жуткие вирши? Ты хотел испортить мне праздник? Да обрушится проклятье богов на того из твоих подопечных, кто подарил тебе эту книгу!» Катулл предполагал, что Кальв нагло втюхал ему то, что один из людей, обращавшихся к его другу за юридической консультацией, преподнес тому в качестве платы за услуги. В общем, со времен Древнего Рима судьба книжных подарков предрешена: их, как правило, передаривают кому-то другому на Рождество. Стихотворение завершается предупреждением – его автор обещает отомстить и говорит: я как следует покопаюсь в книжных лавках и отвечу тебе взаимностью, подарив такой же отвратительный сборник.

Может, Лициний Кальв хотел избавиться от этой книги, а может, он просто желал подшутить, но это на самом деле неважно. Невозможно сделать подарок и ничего этим не сказать – в нем уже заложена идея взаимности: он предполагает ответные действия, и именно это неизбежно связывает всю ситуацию с тем, как работает месть. Мы сможем лучше понять этот процесс, если обратимся к популярному американскому ситкому 90-х годов под названием «Сайнфелд». Этот сериал, который создали Джерри Сайнфелд и Ларри Дэвид, анализирует принятый в современном мире обмен подарками так же скрупулезно, как «Очерк о даре» Марселя Мосса освещает аналогичную практику у народа маори в Новой Зеландии или же у аборигенов с островов Тробриан. Если вам кажется, что я преувеличиваю, прислушайтесь хотя бы к мнению Рене Жирара:

Вероятно, шекспировская публика наблюдала, как драматург показывал на сцене человеческие отношения, с таким же удовольствием, с каким мы смотрим «Сайнфелд», при этом до конца не понимая, насколько прозорлив автор в том, что касается миметических взаимоотношений. Должен сказать, в этом ситкоме куда четче отображается общественная реальность, чем в большей части академических исследований по социологии.

Нашим учебником по антропологии станут две серии: первый урок – «Уговор». Джерри Сайнфелд и Элейн Бенес одно время встречались, но теперь они просто друзья. После нескольких месяцев вынужденного сексуального воздержания они порядком измаялись и однажды вечером решают переспать, а их отношения принимают никоим образом не определимую форму. Приближается день рождения Элейн, и Джерри в ужасе: он боится, как бы не возникло непонимание, ведь что бы он ей ни преподнес, она точно созовет специалисток со всей округи, чтобы расшифровать заложенное в подарке послание. Тогда он решает пойти на разведку в сувенирный магазин вместе с лучшим другом по имени Джордж Костанца. Естественно, в подобных местах никогда не сыщешь ничего хорошего, о чем предостерегает нас Теодор Адорно в книге «Minima moralia»: «Упадок культуры дарения нашел свое отражение в постыдном изобретении так называемых подарочных товаров, изначально ориентированных на людей, не знающих, что бы такое подарить, потому что, собственно говоря, дарить-то ничего они не желают. Эти товары столь же бессвязны, как лишены личных связей их покупатели. Они уже в первый день оказались залежалым товаром»[48]. Товары, не вступающие в отношения, – для людей, которые в них не состоят.

Джерри и Джордж перебирают имеющиеся варианты. Музыкальная шкатулка? Слишком сентиментально. Подсвечник? Слишком романтично. Нижнее белье? Слишком вызывающе. Вафельница? Слишком по-домохозяйски. В конце концов Джерри дарит Элейн конверт со 182 долларами – пусть купит себе что пожелает. Но ведь процесс дарения имеет сложную механику, и Джерри, прибегнув к такому ходу, совершает непростительную ошибку. Он надеется, что выбрал самый нейтральный вариант с целью не производить никакого впечатления, но в итоге вызвал самую ужасную реакцию из возможных: «Деньги? Ты что, мой дядя?!»

Никуда не денешься: подарок – не просто предмет, который передают из рук в руки. Внутри самого безобидного на вид троянского (игрушечного) коня прячется как минимум наше представление о другом человеке и о наших с ним отношениях. И здесь мы переходим ко второму уроку – «Брать и давать». Эта серия важнейшим образом связана с феноменом дарения: именно благодаря ей в речи американцев закрепились слова regifting – «передаривание неугодного предмета», и degifting – «забирание подарка назад». Этот круговорот новых терминов точно порадовал бы Мосса, ведь он уделял большое внимание семантическому наслоению – так вышло в германских языках, где слово gift имеет два значения – «подарок» и «яд»[49]. Герои дарят друг другу множество разных предметов, передаривают их и забирают обратно, и параллельно с этим развивается другая сюжетная линия – два персонажа разыгрывают абсурдную партию в «Риск», настольную игру-стратегию. Но будьте внимательны, вас ожидает гениальный ход, уже заложенный в оригинальном заголовке серии: она называется Label maker, ведь именно этот предмет, аппарат для печати этикеток, переходит из рук в руки. У многих из нас в детстве была такая машинка, и мы с недетским рвением печатали ярлыки с выпуклыми буквами, чтобы наклеить их на свои игрушки – на случай, если между братьями и сестрами возникнут разногласия по поводу того, кому они принадлежат. Когда мы из лучших побуждений хотим выбрать для того или иного человека книгу, которая идеально ему подойдет, мы тоже наклеиваем ему на лоб ярлык: мы связываем его со своим внутренним представлением, как будто ставим на него магическое клеймо. Есть риск, что таким образом мы упакуем эту личность в своего рода футляр – нечто вроде костюма, который может оказаться слишком тесным, не того кроя или же отвратительного цвета.

А когда несчастный друг распакует подарок, мы увидим, как на его лице расплывается неопределенная улыбка – что-то среднее между частичным параличом и непроходящим спазмом. «Самопознание Дзено» Итало Звево? Хочешь сказать, я никчемный человек? «Странная болезнь» Джузеппе Берто? У меня что, такой подавленный вид? «Блюдолиз» Жюля Ренара? Однако за наши последние два ужина заплатил я. «Идиот» Достоевского? Ну это уже слишком. Я требую развода!

8

Психопатология обложек

Без наших слов – по лицам и по платью

Ты можешь угадать, как нам жилось

Со дня изгнанья твоего[50].

Уильям Шекспир, Кориолан

После Франкфуртской школы появилась школа доктора Фрэнка Н. Фёртера – и это не какой-нибудь малоизвестный немецкий философ, противник идей Теодора Адорно, а «милый трансвестит» из фильма «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Именно он, если помните, призывал стеснительную пару молодоженов, по случайности оказавшихся в его замке, не судить о книге по обложке. А затем, секундой позже, сбросил с себя мрачный готический плащ и продемонстрировал спрятанный под ним расшитый блестками корсет, длинные перчатки до локтей, жемчужное колье из огромных бусин, а еще подвязки, чулки в сетку и туфли на высоком каблуке. Надо признать, в отношении себя он был прав. Но не стоит обобщать и делать из этого принципа правило.

О книге не только можно судить по обложке, а нужно. К тому же это общепринятое заблуждение появилось не благодаря выходцу с планеты Транссексуалии в галактике Трансильвания, принесшего с собой сексуальную революцию, а по милости самого обычного мельника из XIX века. Господин Талливер из романа Джордж Элиот «Мельница на Флоссе» покупал книги пачками на распродаже, так как был абсолютно уверен, что раз они все в одинаковых дорогих переплетах, значит, одинаково хороши, чего бы ни говорили об этом люди. «Да, знать, не суди об арбузе по корке. И мудреный же это свет!»[51] В оправдание ему должен сказать, что в то время книги куда сильнее походили друг на друга, чем в наши дни, по крайней мере, для неискушенного человека: суперобложки появились только в XX веке, и с их помощью встречать томики «по одежке» стало проще. По сути, они выполняют примерно ту же функцию, что и верхняя одежда для человека – неслучайно по-английски они называются jacket, то есть «пиджак» или «куртка». Их словно сшили по меркам специально для той или иной книги, и они могут быть как сдержанными, так и вызывающими, элегантными или аляповатыми.

В этом сегменте книжной моды также действуют неписаные правила, объяснить которые попытался американский журналист Пол Коллинз: «Если на обложке название книги написано выпуклыми или металлизированными буквами (или и то, и другое одновременно), она как бы хочет сказать вам: „Здравствуйте, я – любовный роман, или нуарный детектив, или автобиография какой-нибудь актрисы“. Тем из читателей, кому не по нраву эти жанры, заголовок сообщает: „Здравствуйте, я редкостное дерьмо“». Еще нужно принять во внимание цветовую палитру: «Яркие и переливающиеся оттенки – обязательное условие для книг с выпуклыми буквами», с другой стороны, «произведение из разряда Серьезной Литературы всегда оформлено в приглушенных тонах, похожих на пятна от пролитого чая». Важно также обратить внимание на фотографию автора, потому что ее размер обратно пропорционален качеству книги. Кроме того, имеет значение и то, цветное ли это изображение или черно-белое: «Если фотография автора цветная, располагается на обложке и занимает ее целиком, значит, книга, без сомнений, – та еще дрянь». Такого рода критерии по природе своей изменчивы – они зависят от временно́го периода и от того, в какой стране происходит дело. Писатель Антонио Бальдини, к примеру, в 1924 году сокрушался об ушедшем в прошлое сдержанном оформлении книг, каким оно было в его юности. Ему казались неуместными различные типографские изыски, а также картинки на обложках. Когда он увидел книгу Джузеппе Парини, на обложке которой поэт изображался голышом на пьедестале, то вскричал: «Аббат Парини – и голый!» – а потом потерял сознание. Если бы Бальдини прожил достаточно долго и увидел одно издание «Пармской обители» Стендаля, он, скорее всего, умер бы на месте. Клянусь, эта обложка и правда существует: на ней не картезианский монастырь, а намазанный на хлеб мягкий ломбардский сыр с созвучным ему названием (по-итальянски и то, и другое называется certosa), а сверху – пара листьев базилика, как говорится, для красоты.

Наш вкус невозможно отделить от отвращения, которое мы питаем к дурновкусию других людей: это мы почерпнули из работ социолога Пьера Бурдьё. Именно вышеуказанная иерархия эстетических предпочтений, эта скрытая от глаз система, которая включает в себя одно и исключает другое, лежит в основе бытующих в обществе механизмов различения. В мире книг также существует довольно четкое социальное расслоение, и оно не отличается постоянством. Это непрекращающаяся борьба за то, чтобы повысить свой библиографический статус, пробиться в закрытое общество высших полок, оказаться на самом видном месте на книжном прилавке, или напротив – горделивые попытки сохранить уходящие в прошлое привилегии, упорно отстаивая при этом свою принадлежность к аристократическим кругам. Эта великая книжная комедия, полная честолюбия и снобизма, достойна пера даже не Бурдьё, а Бальзака.

Если призадуматься, кое-кто уже создал, сам того не осознавая, набросок этого романа: он называется «Масскульт и мидкульт», и его написал в 1960 году американский кино- и литературный критик Дуайт Макдональд. Вот его краткое содержание: жили-были когда-то Высокая Культура и Народное Искусство, и разделяла их практически непреодолимая пропасть. У знати были свои надменные забавы, придворные поэты, вышколенные музыканты и крайне сдержанные танцы, простой люд в свою очередь придумал себе множество праздников, песен, сказок и театральных представлений, и хотя с точки зрения политического представительства жилось ему несладко, в плане культуры – грех жаловаться. Однако затем на крыльях капитализма в наш мир прибыла Массовая Культура. Эта негодяйка, одновременно циничная и преуспевающая во всем, запятнала невинное Народное Искусство и завалила людей дурными фильмами, пошлыми песенками, иллюстрированными журналами и детективными романами.

До этого места семейная мелодрама, которую воспроизводит Макдональд, почти неотличима от того, что говорили его вдохновители – Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер, отцы-основатели Франкфуртской критической школы, опубликовавшие примерно пятнадцатью годами ранее знаменитое эссе об индустрии культуры. Однако Макдональд добавляет внезапный сюжетный поворот, прямо как в романе из XIX века: брак между людьми разных сословий. Прием, проверенный временем. Именно в результате такого союза, или мезальянса, между итальянской маркизой и солдатом наполеоновской армии появился на свет Фабрицио дель Донго, полный честолюбивых помыслов герой «Пармской обители» (которая должна быть на обложке вместо сыра). И все же Массовая Культура не успокоилась, попортив Народное Искусство: она пожелала еще и вступить в противоестественные отношения с Высокой Культурой. От их связи родился «внебрачный ребенок», или даже бастард – Макдональд избрал именно такой термин, – по имени Мидкульт, или же Срединная Культура. Судьба этого незаконнорожденного отпрыска покажется знакомой многим любителям французских романов. Его самолюбие сильно пострадало от низкого происхождения отца, Масскульта, от которого он унаследовал непоправимую пошлость. Он хотел бы больше походить на мать, Высокую Культуру, однако все равно не может возвыситься до ее утонченности, складывавшейся веками. Он из кожи вон лезет, пытаясь скопировать ее манеры и устои, но в конце концов умудряется только исказить, обесценить и испортить их. Результат его усилий в лучшем случае – потешная попытка казаться кем-то другим, и любая маскировка все равно выдает темную историю его появления на свет.

Зайдите в любой книжный магазин – и вы сможете узреть продолжение этой семейной саги. Честолюбие Мидкульта породило тысячи бумажных нуворишей и типографских парвеню, целый выводок тщеславных мелкобуржуазных созданий, неуверенных в том, какое именно положение в обществе они занимают. Это те самые несчастные книжицы: они вроде бы и не отвратительные и всеми силами пытаются отличаться от кучи триллеров и любовных романов, с коими они до смерти боятся смешаться в представлении читателя. Поэтому они появляются на большом балу книжного света в оболочке, которая упорно напоминает все требования высшего общества с точки зрения издателя: пастельные тона, авторская фотография в сепии, иллюстрации с фрагментами картин. Иногда их можно увидеть и в «верхней одежде», то есть суперобложке, сшитой по лекалам французской или американской книжной моды. Вы увидите, как эти впервые вышедшие в свет юноши и девушки танцуют, сопровождаемые суровыми взглядами опустившихся аристократов, выходцев из когда-то знатных издательских родов, чьи гербовые виньетки одно время внушали всем суеверный страх. Теперь же они суетятся, пытаясь сохранить видимость былого авторитета, и запихивают среди книг, относящихся к знаменитым сериям, те, что растеряли последние крупицы таланта. Вывод: в наши дни все сложнее судить о книге по обложке, и сам Адорно, возможно, записался бы в ряды последователей доктора Фрэнка Н. Фёртера.

Почему же мы с таким вниманием и щепетильностью создаем «одежду» для книг? Эта история настолько древняя (как, впрочем, и все на свете), что восходит к Адаму и Еве. Прародители рода человеческого осознают, что они голые, и прикрываются, как могут, фиговыми листами, вокруг которых, разумеется, по-прежнему остается нагота. Но с этой секунды все глаза на свете, взгляды поколений и поколений любителей искусства, похотливых священников и прихожан, почитающих иконы, – все они будут прикованы к этому самому листику с одним вопросом: интересно, что же под ним?.. Это первородное противоречие, связанное с одеждой. В 1909 году Георг Зиммель обозначил его в своем эссе о кокетстве:

Тот, кто украшает себя, даже частично, прикрывает или же прячет то, что украшается, но тот, кто покрывается или же прячется, привлекает внимание к себе и к своим прелестям. Это, скажем так, оптическая необходимость: первая фаза одевания должна одновременно зафиксировать и согласие, и отказ, а это и есть основное правило кокетства.

Впрочем, противоречие – не самое подходящее слово. Более удачный термин нам поможет найти последователь Фрейда Джон Карл Флюгель, автор «Психологии одежды» (1930). Он говорит, что есть три причины, по которым мы выбираем одежду: желание быть красивым, стыд и стремление защитить себя. Кажется, в этом списке нет ничего особенного, но если присмотреться получше, то это настоящее минное поле. «Главная цель любого убранства – приукрасить внешний облик тела с целью вызывать у окружающих восхищение и приковывать их взгляды»; с другой стороны, «стыд, как правило, вынуждает нас скрывать привлекательные части тела и в целом пытаться не привлекать к себе внимание других людей». Эти две тенденции – показывать и прятать – как-то не согласуются: одновременно удовлетворить и то, и другое желание, как заявляет Флюгель, просто невозможно. Поэтому обе силы, участвующие в вооруженном конфликте, должны сесть за стол переговоров и подписать мирное соглашение, прийти к компромиссу относительно выбора одежды. У психоанализа есть специальное понятие, описывающее мнимую договоренность между двумя противоположными побуждениями – «проявление невроза». Флюгель приводит в пример ситуацию, когда человек краснеет: тот, кто стесняется, хочет исчезнуть из поля зрения другого человека, и потому заливается краской. Но именно это изменение цвета кожи привлекает взгляды всех вокруг и удовлетворяет подсознательное стремление покрасоваться. «Если оперировать терминами, которые я задействовал конкретно в этом сравнении, то одежда напоминает непроходящее покраснение на теле человечества».

Двойственное желание одновременно покрыться и раскрыться, привлечь внимание тем же действием, которым его пытаются отвлечь, работает и в случае с книгами и их обложками. Безусловно, дело не в том, что книги живут своей собственной душевной жизнью, а в том, что она есть у нас, и это мы носим их с собой, выводим их на подмостки общества и с их помощью выстраиваем мизансцены, демонстрируя скромность, кокетство, бахвальство и смущение. Попробуйте просто осмотреться. Что хочет сказать вам этот бледный студент с мрачным выражением лица: он забился в угол в вагоне метро и не поднимает глаз от «Фрагментов» Гераклита, и в то же время делает это так, чтобы другие несведущие и мирно дремлющие пассажиры могли увидеть, что написано на обложке? Его двоякая поза как будто хочет сказать нам, что он не нуждается в нас и даже, вероятно, относится к нам с презрением, но в то же время не может обойтись без этой толпы презренных зрителей, так как желает, чтобы они признали его превосходство. Это противоположные явления, лежащие в основе ресентимента – сложного чувства, объединяющего в себе ненависть к другому и осознание своей зависимости от него, невозможность разорвать эту связь.

Но это не единственная причина выставлять обложку напоказ. Помню один случай из прошлого, я тогда учился в старшей школе: во время урока физкультуры девушка, которая нравилась всем парням в классе, с невероятным и наигранным увлечением читала «Тайный дневник Лоры Палмер» – будоражащую воображение исповедь героини-подростка, завязанную на сексе, наркотиках и шаманских практиках: «Твин Пикс» тогда только-только вышел на экраны в Италии. Время от времени она с рассеянным видом поднимала глаза от книги – но лишь затем, чтобы убедиться, что мы по-прежнему с восхищением смотрим на нее. Ее случай, как по учебнику (для старшей школы), воспроизводит каноны кокетства по Зиммелю: нездоровые метания между «да» и «нет», призыв и желание притянуть к себе чужие взгляды, чтобы затем закрыться от них, когда они уже стоят на пороге и готовы проникнуть внутрь. Эта сцена каждый день встает у меня перед глазами, когда я вижу в социальных сетях фотографии читателей и читательниц, на которых они запечатлены в процессе чтения – на диване, на разобранной кровати, на пляже, у бассейна. В их показной попытке абстрагироваться от мира мы также можем различить если не симптомы невроза, то по крайней мере компромисс между двумя глобальными и противоположными друг другу тенденциями. Или точнее – двумя типами читателей.

С одной стороны – «классический» читатель, наследник традиции книголюбства (bookishness), чью скорую гибель предрекал Джордж Стайнер. Он считает чтение глубоко личным занятием, которому следует предаваться вдали от чужих глаз, поэтому ищет идеальное место, где можно уединиться с книгой. Это может быть тихий и всеми забытый уголок дома, ванна, вагон поезда, лавочка в городском парке – в общем, неважно, главное, что там вас никто не побеспокоит. Обычно же это – собственная кровать. Эдит Уортон читала и писала в спальне, куда пускала только свою экономку (и в редких случаях девушку-секретаря, та собирала с пола исписанные страницы и перепечатывала их на машинке). Колетт из-за болезни провела последние годы своей жизни в творческом плавании на собственном ложе, которое она окрестила radeau-lit, то есть «кровать-плот». Как замечал Альберто Мангель, поскольку акт чтения «проходит […] под одеялом, в царстве сладострастия и греховного безделья, [оно – чтение. – Прим. пер.] имеет легкий привкус запретности»[52].

Однако социальные сети – это даже не двухместная, а трехместная кровать: рядом с цивилизованным классическим читателем на ней устроился и неотесанный варвар. Я назвал его так не из свойственной аристократам чванливости, а лишь потому, что Алессандро Барикко в своем эссе «Варвары» нашел правильные слова, чтобы описать этот типаж. Как правило, эта вторая категория читателей более молода, нетерпелива и привержена следующим идеям: по их мнению, «ценность книги в том, чтобы стать проводником к какому-то обширному опыту, она своего рода фрагмент, часть последовательности, начавшейся где-то не здесь и, вероятно, также заканчивающейся где-то не здесь». Они погружаются в чтение, ныряют в одеяло, но постоянно высовывают голову на поверхность. А краткие промежутки, в течение которых они задерживают дыхание, нужны затем, чтобы вытащить с морского дна кораллы, жемчужины, фрагменты древних окаменелостей, роскошные и странные вещи, что затем можно выгодно продать на суше – то есть в социальных сетях. Такой человек находит поразившую его фразу и сразу бросается ее фотографировать, чтобы все увидели ее, как и он сам. Близость с книгой, совместное времяпрепровождение тяготит его и воспринимается как лишение свободы, но мы не можем ставить это ему в вину.

Бытие книголюба в прошлом требовало выделить специальное место и досуг, но со временем эта практика исчезла – и на то есть множество причин. Электронные носители почти полностью отняли у нас понимание того, в чем состоит общественная функция замкнутых помещений. Забаррикадироваться в комнате с книгой становится все сложнее, и выглядит это все более неестественно. И все же классический читатель продолжает изводить нас, подобно призраку Гуляки из романа Жоржи Амаду «Дона Флор и два ее мужа». И что же нам делать? И дальше тянуть лямку этой «любви на троих» (или, как называют это французы, ménage à trois)? Или выгнать прочь обоих мужей? Пока что мы пошли на невротический компромисс: останемся в одиночестве, но с книгой, в кровати или же на диване, но при этом обязательно запечатлеваем себя на автопортрете.

Ничего нового, подумаете вы. Ведь в искусстве уже сложилась давняя традиция изображать погруженного в чтение человека под деревом, в своего рода Аркадии, волшебном царстве сна, или же рисовать женщин, удобно расположившихся на кушетке или диване-канапе посреди уютной гостиной. Так и есть, но правила, по которым создавалось произведение искусства, требовало, чтобы художник незаметно подглядел за портретируемыми и запечатлел их на полотне без их ведома. Как следствие, если мы сознательно выставляем напоказ свою личную жизнь, то будто категорически отрицаем ее частный характер. Мы, точно неверная жена, остаемся в объятиях классического читателя, но в то же время тайком поглядываем на варвара на другой стороне кровати, а он тут же бросается сообщать всем о своих похождениях и в прямом эфире хвалиться ими.

Электронные книги возвращают нас во времена мельника Талливера. У них нет «одежды», на всех надета одинаковая строгая форма, и они того гляди сорвут спектакль, в котором все мы день за днем выступаем и как актеры, и как зрители. Как же мы будем тайком посматривать на обложку книги, которую держит в руках человек, сидящий напротив нас в автобусе или в метро? «Мы одержимы этими взглядами – суровыми, любопытными, изредка одобрительными – и в то же время делаем вид, что не замечаем их, притворяемся, будто читаем, теряем мысль, ощущаем внутренний протест, – пишет Анни Франсуа. – И все же нам удается избежать самого ужасного, пугающего вопроса „Что читаете?“, который предшествует попытке „подкатить“». Однажды в Торонто Альберто Менгель заметил в метро одну даму (он не запомнил ни ее лица, ни одежды, ни возраста), которая читала Борхеса, и хотел, но не решился подать ей знак, показать, что понимает ее и принадлежит к той же «секте».

Кто знает, насколько долго еще сможет существовать формат «скрытой камеры» в том виде, как его воплотил в жизнь комик Скотт Роговски. В своем шоу «Чтения в метро», вышедшем в 2016 году, он ездил в нью-йоркском метро и делал вид, что читает книги с выдуманными, но совершенно фантастическими заголовками на обложке. Некоторые из них были довольно жуткими, например «Тысяча мест, куда следует съездить, пока вас не казнят боевики ИГИЛ[53]», а другие грубо нарушали правила политкорректности, как книга за авторством Адольфа Гитлера «„Моя борьба“ для детей (предисловие Роальда Даля)[54]» или Дипака Чопры «Как скрыть от Бога свой стояк». Последнее название, можно сказать, объединяет в себе все нити нашего рассуждения, отчего создается нешуточное короткое замыкание. Давайте вспомним, что святой Августин в трактате «О Граде Божием» намекнул, что Адам стал ощущать стыд за свою наготу именно из-за того, что похоть привела в движения известные члены, и те после грехопадения стали зваться «срамными»[55].

В начале романа Роберта Музиля «Человек без свойств» его главный герой Ульрих перестраивает и обставляет небольшой обветшалый венский особняк, только что перешедший в его владение. Для него, «человека возможностей», чья жизнь состояла в том, что он «витал в облаках, в облаках фантазии, мечтаний и сослагательного наклонения»[56], задача эта оказалась совсем не из простых:

Ульрих чувствовал себя очень взбудораженным ответственностью, накладываемой на него устройством дома, и угроза «скажи мне, где ты живешь, и я скажу, кто ты», которую он то и дело вычитывал в журналах по искусству, висела над его головой. После подробного ознакомления с этими журналами он пришел к выводу, что лучше уж ему взять в свои руки отделку собственной личности, и принялся собственноручно делать наброски будущей своей мебели.

Но герой настолько органически неспособен к выбору, что в итоге полагается на «гений своих поставщиков».

Социолог Питер Бергер разглядел в этом отрывке точное воспроизведение тех условий, в которых находится любой современный человек: он, не найдя в себе ничего достаточно крепкого, чтобы за это уцепиться, «обустраивает свою жизнь точно так же, как собственный дом, и зачастую обстановка второго из них символически повторяет устройство первой». То же самое можно сказать и о домашней библиотеке. Сколько всего можно понять о человеке, окинув взглядом его книжные полки! Безусловно, есть и библиотеки «без свойств». Возможно, тех, кто покупает книги оптом и с условием, чтобы они подходили под цвет гостиной, и немного, но вполне достаточно тех, кто полагается на современные аналоги тех журналов, которые просматривал Ульрих. Таким образом эти люди прилежно знакомятся со всеми новинками, а издательская машина постоянно подсовывает им что-нибудь свеженькое и убеждает в необходимости это приобрести.

Во всех прочих случаях мы можем сделать множество выводов из того, как человек выбирает книги, как расставляет их, по каким критериям их различает, а также если обратимся к малозначительным деталям. Например, стоят ли тома на переднем краю полки так, точно они готовы вот-вот сорваться в пропасть, или же надежно прижаты корешками к задней стенке? Интуитивно я бы сказал, что вторую опцию выберет более боязливый человек, тот же, кто подтыкает одеяло так сильно, что вынужден лежать под ним без движения (можно подумать, он пациент психиатрической лечебницы, с большой долей вероятности собирающийся сбежать), или же тот, кто фиксирует брюки ремнем практически на уровне подмышек, как будто беспричинно опасается, что одежда сама собой сползет и сбежит от него.

Библиотека похожа на склад, или некоторые книги развернуты обложкой вперед, чтобы вырваться из безликих рядов и показать товар лицом? Эту деталь не стоит упускать из виду. Когда-то разница между особняками аристократов и домами буржуа состояла именно в этом: в первых для праздников могли задействовать даже спальни, а во вторых даже в салонах обстряпывали каждодневные дела. То же самое касается и книжных полок. Дело не только в выборе стиля, речь о двух разных типах личности. В фильме «Сыграй это еще раз, Сэм» Вуди Аллен жил в современном Версале массового потребления, квартире, которую мы бы сравнили с офисом open space, и именно это пространство становится подмостками для его неловких попыток соблазнения. В доме все расставлено с потрясающей продуманностью: книги, журналы, диски, даже медаль со спортивных соревнований (ее главный герой приобрел у своего куда более атлетичного школьного товарища). Повадки писателя Хью Уолпола тоже не сильно отличались от хитростей киношного героя. В молодости его библиотека была не слишком обширна, однако «на полках – нарочно, на самом виду, – стояли произведения изысканных поэтов и драматургов, высококачественная эссеистика и один-два романа на французском (практически непонятные для меня самого); меня всегда задевало, когда кто-нибудь входил в мою комнату и не замечал их». Не стоит забывать, что еще одна функция одежды состоит в том, чтобы влиять на выбор сексуального партнера: так пишет архитектор Бернард Рудофски, автор гениальной книги на эту тему. Одежда заменяет собой яркий внешний вид, который используют многие животные, чтобы привлечь представителей противоположного пола.

И еще: книги стоят в один, в два или в три ряда? И в случае, если их больше одного, что прячется на заднем плане? Возможно, в доме есть тайная или, скажем, даже магическая библиотека? Она находится в отдельной комнате, куда можно попасть только пройдя обряд инициации? «Двойная» библиотека напоминает о хитрости, к которой прибегали в XVII веке: иногда человек, снимая маску, обнаруживал под ней еще одну, но окружающие считали, будто перед ними настоящее лицо. Поистине высшая степень мистификации. Поэт Филип Ларкин в этом отношении держался суровых правил: «Я держу все романы и детективы в спальне, чтобы у посетителей не возникло искушения попросить их на время, в гостиной располагаются произведения высокой литературы (а также мои книги о джазе – далеко не самая полная коллекция), а для прихожей я тщательно выбираю те книги, которые заставят гостя, собирающегося покинуть мой дом, сделать это как можно скорее».

Как связана литература, стоящая в гостиной и предстающая взорам невежд, и загадочные будуарные произведения, доступные лишь посвященным? Они перекликаются, на дух не переносят друг друга или же звучат вразнобой, точно голоса разных личностей, когда человек страдает шизофренией? Возможно, за этим порогом кроется коллекция эротических рассказов XVII века или трактаты о тантрической магии. Возможно, это книги, которых стыдятся (заслуживают они того или нет), руководства по самопомощи или дамское чтиво. Возможно, настолько заумные книги, что они испугают любого обычного человека – комментарии к Авиценне, работы по греческой метрике и просодии. Или, как в моем случае, старые выпуски комиксов про Микки-Мауса.

Анатоль Броярд писал, что расставленные на полках книги для человека – «нечто вроде метафоры, как в „Волшебной горе“, когда Клавдия Шоша после проведенной вместе ночи отдает Гансу Касторпу рентгеновский снимок, запечатлевший ее торс изнутри. Книжный шкаф рассказывает о своем владельце столько же, сколько знаменитая аптечка миссис Гласс у Сэлинджера». И здесь мы снова возвращаемся к изначальному противостоянию украшательства и смущения и к вытекающим из него компромиссным решениям. Наивысшая степень подобного бахвальства – это так называемая «книжная обнаженка» (bookshelf porn): блоги читателей-эксгибиционистов, в которых нам являются целые ряды томов абсолютно неизвестных авторов, повернутые к зрителю самой сокровенной своей частью – корешком, – и тем самым вынуждают нас, вопреки желанию, вторгаться в чужое личное пространство. На другом конце этого спектра находятся те, кто, как Роберто Калассо, оборачивает свои книги в пергамент – подобие папиросной бумаги, которым часто защищают антикварные книги. «Пергамент сильно затрудняет для случайного посетителя задачу рассмотреть названия книг. И это пресекает любые его попытки слишком сильно сблизиться с их обладателем». Таким образом, в мире книжных одежек есть место и для своего рода платьев-«неглиже».

9

Своя чаша[57]

Когда вы приходите к своему психоаналитику, спрашивает ли он вас, что вы читаете в отхожем месте? А должен.

Генри Миллер, Книги в моей жизни

Пришло время высокочтимой метафоре, которая связывает уединение с башней из слоновой кости, уступить место другой, куда более прозаичной: сравнению оного с сидением на «фаянсовом троне». Туалетная комната – последнее пристанище одиноких душ, современная – и вре́менная – замена молитвенному месту монаха-столпника или же небольшим «кабинетам» studiolo итальянских гуманистов XV века. Ничего нового. Уже средневековые богословы задавались вопросом, уместно ли молиться в нужнике. На этот вопрос отчасти пытался ответить, пусть и не прямо, святой Августин, но ключевым пунктом своих измышлений его сделал другой религиозный деятель. На этого монаха-августинца, страдающего запором, именно в отхожем месте снизошло откровение: Святой Дух явился ему и поведал доктрину оправдания, а он в итоге основал протестантскую церковь. В «Застольных беседах» Мартин Лютер, известный своей одержимостью в отношении разного рода испражнений, даже предложил ответ, который монах, сидящий «на троне», должен дать дьяволу, насмехающемуся над ним из-за того, что он молится в столь нечистом месте: Deo quod supra, tibi quod cadit infra – «Богу принадлежит то, что сверху, а тебе – то, что падает вниз». Отзвуки этого изречения можно обнаружить в кричалке из репертуара скаутов, согласной которой дьяволу остаются экскременты, а богу – цветы.

Если в отхожем месте можно молиться, то читать так и подавно. В житии святого Григория, относящемся к XII веку, оно обозначается как «комната для уединения, где можно читать Писание в спокойной обстановке». Но именно современные читатели превратили туалет в мирскую келью, куда можно удалиться от мира. Марсель Пруст, к примеру, предавался чтению и мечтаниям в комнатке, «специально отведенной для самых низменных нужд». А Карло Досси в «Голубых заметках» придумал гениальное решение, как стереть границу между нужником и библиотекой: «Я бы предложил печатать книги на туалетной бумаге: таким образом, если разложить их в отхожих местах, люди смогут разматывать рулончики с книгами и отрывать один листочек за другим». В результате получилось бы нечто среднее между привычной нам сшитой книгой (codex) и ее предшественником (volumen) – свертком папируса или пергамента, – пусть и в упрощенной форме. Японский писатель Кодзи Судзуки (ему принес известность роман «Звонок», по которому впоследствии сняли одноименный фильм ужасов) в 2009 году напечатал на туалетной бумаге свой короткий рассказ под названием «Капля». Всего текст занимал девяносто сантиметров, то есть ровно десять отрывных фрагментов, поэтому в одном рулоне уместилось сразу несколько копий. А один художник из Флориды, Денис Малоун, полностью переписал текст «Моби Дика», уместив его (вместе с примечаниями!) на шести рулонах. И правда, звук сливаемой в канализацию воды, возможно, добавит реалистичности истории про моряка и кита. Но это, скажем так, не самые удачные и известные эксперименты. Намного большую популярность снискала серия книг под названием «Туалетные чтения дядюшки Джона»: ее начал публиковать в 1988 году Институт туалетных чтецов (да, он и правда существует). За все время ее существования им удалось продать несколько миллионов копий, содержавших забавные истории, любопытные факты и заметки, сплетни и пустячные новости – словом, отличная пища для любого желудка.

Генри Миллер бы не одобрил подобное чтиво. В юности он тоже читал в отхожем месте, но затем принялся справлять свои литературные потребности (надеюсь, только их) в лесной глуши, желательно рядом с ручейком. Его доводы против плохих книг предполагают, что между физическим и мыслительным процессом питания существует четкая аналогия:

Если питать тело и разум – дело жизненной важности, столь же необходимо исторгать из тела и разума что уже отработано. То, чем мы не пользуемся, а только «складируем», становится ядом. Это проявление обычного здравого смысла. Из чего вытекает следующее (естественным образом, как река впадает в море): если вы направляетесь в уборную, чтобы избавиться от отходов, которые накопились в вашем организме, и планируете потратить это время, забивая себе мозги разного рода дрянью, вы вредите сами себе.

Неужели вам бы пришло в голову ради экономии времени, к примеру, начать пить и есть, пока вы сидите на унитазе?

Нам, может быть, и не пришло, а кому-то другому – вполне. Помните Стрейчи-младшего и его статью о влиянии бессознательного на чтение? Так вот, в определенном месте его рассуждения приобретают весьма неприятный оборот. Пришло время поговорить об этом. Стрейчи описывает случай одного из своих пациентов, страдавшего навязчивыми состояниями и время от времени – параноидальными мыслями. Он целыми днями торчал в общественных уборных, где работал, писал, читал и даже принимал пищу. Превратил эти места в подобие офиса. Наивысшим удовольствием для него было (не считая актов самоудовлетворения, перед которыми он засовывал себе в задний проход мятный леденец) поедать песочный пирог со сливочной начинкой и одновременно испражняться. Наш психоаналитик, быстро прибегнув к нескольким довольно смелым логическим операциям, пришел к выводу, что любовь этого пациента к чтению уходила корнями в копрофагию, которую он тем самым сублимировал. Книги и печатные страницы символически представляли собой экскременты – что-то темное лежит на белой бумаге и «марает» ее, а эта бессознательная ассоциация в итоге породила любовь к чтению в туалете. Кто знает, поможет ли этот случай прояснить, почему Лютер бросил в Сатану полную чернильницу: ведь с точки зрения поведения мы не особенно далеко ушли от привычки шимпанзе кидаться во всех подряд продуктами своей жизнедеятельности.

Логические выкладки Стрейчи сложно назвать неоспоримыми. Однако, даже если не углубляться в дебри кишечника настолько, чтобы в итоге не оказаться у «запасного выхода», нельзя не признать, что символическая связь между книгами и едой возникла еще в древности, и эти отношения издавна окружали завеса тайны и неразрешимые загадки. Холбрук Джексон посвятил две части своего псевдобарочного трактата «Анатомия библиомании» тем, кто ест и пьет книги. Он привел такое количество примеров подобных аналогий, что почти невозможно определиться, какие из них привести здесь. Все начинается с видения пророка Иезекииля. В Халдее рядом с рекой Ховар ему явилась в облаке, полном огня, некая нечеловеческая фигура, точно из раскаленного металла отлитая и сидевшая на сапфировом троне. Почти что картина Фрэнсиса Бэкона. И это существо приказало пророку: «Открой уста и съешь, что Я дам тебе»[58]. Могучая рука простерлась к нему и протянула ему книжный свиток, исписанный «внутри и снаружи, и написано на нем: „и плач, и стон, и горе“». На вкус, однако, он напоминал нечто иное: «…и я съел, и было в устах моих сладко, как мед».

Нечто похожее случилось с Иоанном Богословом в десятой главе «Апокалипсиса», когда ему явился ангел с книгой: «Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька в чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед». Иоанн выполняет его требование, и в этом случае обещания оправдались – книга сладкая на вкус, как и та, что съел Иезекииль, но стоило ему проглотить ее, как «горько стало во чреве». Без сомнения, библеисты заполонили книжные полки множеством изощренных толкований того, что же означают эти необычные приемы пищи, и, как обычно, здесь не обойдется без безумного дядюшки с чердака – пора бы вытащить оттуда его портрет. Ранее упомянутый нами Иоганн Эрнст Бирон, авантюрист из XVIII века, герцог Курляндии, как вы помните, имел дурную привычку запихивать в себя бумагу с чернилами, в том числе международные договоры и ценные документы. Последовав за Бальзаком, кратко описавшим историю Бирона в «Утраченных иллюзиях»[59], Эдгардо Францозини посвятил этому персонажу отдельную книгу.

Читать и есть – два близкородственных действия, и у обоих есть всевозможные нюансы, связанные с гурманством. Например, Галилей так же сильно ненавидел Тассо, как любил Ариосто, и если стихи первого на вкус напоминали ему огурцы, то произведения второго вызывали у него восторг и были похожи на сладкие, душистые дыни. Поэт Ковентри Пэтмор, в свою очередь, сравнил Шекспира с ростбифом, и, думаю, литератору не снискать лучшего комплимента. Однако в куда большей степени на восприятие влияют даже не сочетания вкусов, а способ жевания и особенности пищеварения. Возьмите хотя бы двух критиков-дегустаторов, оценивавших «Имя Розы» Умберто Эко: Пьер Джорджо Беллоккьо счел этот роман «несъедобным варевом», а Грация Керки – чем-то вроде картошки из «Макдональдса». Самое знаменитое высказывание на этот счет принадлежит Фрэнсису Бэкону (на сей раз речь о философе, а не о художнике): «Есть книги, которые нужно пробовать, те, которые нужно проглатывать целиком, и совсем немного тех, которые нужно как следует прожевать и переварить».

В юности я отличался не избирательным вкусом, а, скорее, всеядностью. Помню, отец как-то заметил на моем столе две книги – «Открытое общество и его враги» Карла Поппера и «Символический обмен и смерть» Жана Бодрийяра – и задал мне неожиданный вопрос: «Что делают на одной тарелке стейк и суфле?» Сказать по правде, трактат Бодрийяра совсем не показался мне похожим на суфле, он скорее напоминал убийственную холестериновую бомбу наподобие расплавленного жирного сыра «Раклет», и все это замешано на семиотике, марксизме и психоанализе, кажется, я до сих пор не до конца переварил это блюдо. Однако с тех пор я приобрел привычку более вдумчиво изучать состав и питательные вещества интеллектуальной пищи, которую я потребляю.

В отношении критической литературы у меня за годы сформировался длинный список непереносимостей – как правило, все они находятся в одной конкретной области. С одного конца этот список открывают книги-ракообразные. Это те, что заставляют тебя сражаться с их жесткими панцирями, торчащими усиками и опасными клешнями, то есть продираться сквозь пугающий технический жаргон, непробиваемые абстрактные построения, бесконечные методологические введения, бесполезные предисловия, посвященные тому, о чем не будет сказано в этой книге. И все это лишь затем, чтобы в конце концов в полном изнеможении добраться до крошечного кусочка розоватой мякоти. В лучшем случае она будет на вкус как лангуст, а в худшем – ни о чем, как резина (Бэкон вряд ли мог столкнуться с подобным опытом пережевывания текстов; впрочем, именно этот пассаж прекрасно описывает взаимодействие со всей постмодернистской «теорией»). На противоположной стороне находятся книги-пюре (как правило, овощное). В них полно многословных концепций, они написаны легким слогом: настолько легким, что, когда они попадают в мой организм и перемещаются по нему, то не встречают никаких препятствий. Я хотел бы упомянуть хотя бы одну из них, но моя память, подобно сливному механизму, уже исторгла их из меня и выбросила куда подальше.

Как правило, многие читатели подходят к критической литературе с таким же внутренним сопротивлением, с которым ребенок смотрит на фрукт, если его нужно чистить, долго и усердно жевать или же в нем полно косточек. С художественной литературой все иначе. Норман Холланд, литературовед и критик с замашками психоаналитика, как и Стрейчи, утверждал, что чтение историй мысленно возвращает нас к действиям оральной фазы – глотать, поглощать, усваивать – и ставит нас в положение младенца, припавшего к груди матери. Это обратное развитие – не просто невинная и утешительная забава, поскольку в нем кроется опасность, что нас могут в прямом смысле слова заесть до смерти. Когда мы читаем приключенческий роман, сказку или же научную фантастику, «мы должны „доверять“ этому новому миру, как доверяли бы кормящей нас матери, мы должны растворить его в себе и сами раствориться в нем». Холланд добавляет, что дело может приобрести поистине буквальный оборот: «Временами в мире наших фантазий привычная формула „съесть или быть съеденным“ претворяется в жизнь, например, в сказке про Гензеля и Гретель или же в романе Уильяма Голдинга „Воришка Мартин“: в нем главный герой терпит кораблекрушение и, страдая от голода, взбирается на утес посреди Атлантического океана, а в итоге оказывается, что этот утес – его собственный зуб».

Думаю, это объясняет сложности, которые многие испытывают, когда нужно полностью погрузиться в повествование. Мне вспоминается иллюстрация из «Энциклопедии сказки» – эту книгу отец читал мне в детстве (а его отец, мой дед, вероятно, читал ему, потому что она вышла в конце 40-х годов); ее автор – сицилийский художник Алеардо Терци. На рисунке изображены дети, изо всех сил пытающиеся закрыть огромный том, из которого вылезает дракон. Судя по выпученным глазам сказочного существа, его противникам почти удалось раздавить его, зажав между страницами. И до сих пор, когда мне случается открыть какую-нибудь старую, там и тут заклеенную скотчем книгу – настолько ветхую, что она того гляди рассыпется у меня в руках, – меня на секунду пронзает леденящий душу ужас, и я замираю в нерешительности, спрашивая себя, как случится на этот раз: я съем кого-нибудь или кто-нибудь съест меня. А ведь эта книжка явно не в силах навредить даже маленькому ребенку.

Как и у всех читателей, страдающих неврозом, у меня развилось множество расстройств пищевого поведения, связанных с потреблением книг. Я нередко ощущал непомерный и неопределенный книжный голод – о чем-то подобном пишет Мелани Кляйн в эссе 1931 года. Эта работа посвящена разным мыслительным запретам, и автор отдельно останавливается на стремлении некоторых людей поглощать все, что находится в доступе, которое сочетается с неумением отличить достойное от недостойного. Кляйн считала, что эта жажда чтения возникает из знакомого нам с детства ощущения пустоты и постоянно довлеющего над нами страха оскудения. Эту угрозу плотоядный читатель и пытается победить, доверху заполняя свои внутренние склады.

Да, и я тоже читал как не в себя, и мне было мало: точно глазами я мог съесть больше, чем поместилось бы в желудок. Обильно сервированный стол – прилавок с бывшими в употреблении книгами и надписью «все за полцены» – манил меня к себе, как новорожденного младенца, который стремится как можно скорее припасть к огромной материнской груди. При виде стены, целиком заставленной томами из любимой серии, особенно если они еще и расставлены в соответствии с тем или иным цветом обложки, у меня текли слюнки. Я зачарованно смотрел на это зрелище, как рассказчик из «В поисках утраченного времени»: вот он на каникулах в Бальбеке замечает на пляже разноперую ватагу «девушек в цвету» и описывает их как «волшебное целое, сочетавшее в себе самые различные образы, сближавшее все гаммы красок»[60]. Естественно, стоит ему затем вытащить из этого благоуханного букета один прелестный цветок – Альбертину, – его призрачное представление об их многообразии улетучивается, а его существование настолько усложняется, что растягивается еще на пять томов. Аналогичным образом обстоят дела с чтением: единственный способ прильнуть к груди Великой Богини – это снять с полки одну из книг, всего одну, и начать читать. С ней мы проведем много упоительных и скучных мгновений, совершим великие открытия или же станем жертвой небольшого недопонимания, переживем миг триумфа или отчаяния. Каким бы ни стал этот опыт – приятным ли, дурным, – он точно будет разительно отличаться от того, о котором мы грезили, глядя на иллюзорно бесконечную библиотеку. Чувство голода и пустоты, которое толкает нас ко всем книгам без разбора, и та пища, что может дать нам одна отдельная книга, принадлежат к двум совсем далеким и не сообщающимся друг с другом мирам; мы же обманываем себя, считая, будто ощущения от взаимодействия со вторым могут заглушить первое.

Книги – пища для ума, как гласит всем известная мудрость, и этим изречением дорожат все любители чтения. И это правда так, что подтверждается их извечной символической связью – о ней мы говорили выше. Но тогда почему никто не хочет пойти дальше в этом сравнении и включить в него все логически вытекающие выводы? Например, упомянуть, какие последствия может иметь в этом случае неудачная диета или физическая зависимость от тех или иных веществ? Невозможно придумать такую диету (и навязать ее человеку), чтобы она приносила пользу одному органу и при этом не вредила бы другим, замечает Афинянин в «Законах» Платона[61]. И это касается не только тела и его питания – вот что пишет специалист по греческой философии и словесности Эрик Доддс, анализируя Платона: «Большинство человеческих существ могут сохранить вполне сносное нравственное здоровье, если тщательно выберут диету „заклинаний“, то есть в данном случае изучение мифов и укрепление этических постулатов»[62].

Диета, состоящая из заклинаний, требует обращения не к специалисту по питанию, а к волшебнику. Свою я взял (точнее, попросил его выдать мне рекомендации) у Луи Повеля: того самого человека, кто в соавторстве с Жаком Бержье выпустил знаменитую книгу «Утро магов». В одной из своих книг под названием «Обучение безмятежности» он собрал свои краткие изречения о разных аспектах жизни, и о чтении он говорил, что существует четыре его вида: чтение с целью отвлечься (разного рода литература эскапизма), расширить свои познания (учебная литература), испытать порыв чувств (великие произведения литературы) и духовно возвыситься (философия, религиозная литература, изречения мудрецов). «Точно так же, как во время приема пищи вы стараетесь попробовать всего понемногу, поступайте и с книгами: пробуйте разное. Переходите от одного жанра к другому, руководствуясь настроением, чутьем, читательским аппетитом, ничего не стыдитесь и не выстраивайте жесткой иерархии». Например, на прикроватной тумбочке самого Повеля лежала такая стопка: «Детектив (развлечение). Современная научная работа по астрономии (знания). Чехов (чувства). Поучения Рамакришны (духовность)».

Почему на тумбочке? Автор отвечает: потому что всегда приятно похвастаться своим постельным чтением. Но я бы не исключал, что для него все это – еще и туалетное чтение.

10

Паранормальная активность в книжном шкафу

Я не верю, что можно достигнуть хоть каких-то убедительных результатов в области психологии, пока она не включает в себя парапсихологию.

Роберто Базлен в письме Лучано Фоа́, 1960 г.

В том, что Зигмунда Фрейда однажды одолело искушение заняться паранормальными феноменами, отчасти виноват книжный шкаф. Случилось следующее: в начале весны 1909 года Карл Густав Юнг приехал к нему в гости в Вену, и когда они оба после ужина уединились в кабинете Фрейда, гость спросил у хозяина дома, что тот думает о ясновидении и парапсихологии. Казалось, ничто не способно поколебать позитивистские убеждения Фрейда; его ученика настолько задел его резкий и высокомерный тон, что он уловил странное ощущение в области диафрагмы: она стала твердой, как металл, и начала раскаляться. В эту секунду в книжном шкафу что-то грохнуло – так оглушительно, что оба вскочили на ноги, боясь, что полки сейчас обрушатся им на голову. «Вот вам прекрасный пример каталитической экстериоризации[63]», – сказал Юнг. «Да полно вам! – ответил Фрейд. – Что за чушь!» Но Юнг не сдавался: «Вы ошибаетесь, профессор, и чтобы доказать вам это, я скажу, что через некоторое время мы услышим еще один хлопок». Так все и произошло.

Фрейд от неожиданности несколько смешался, но быстро пришел в себя: «Мое желание верить в произошедшее испарилось, как только ваше присутствие перестало воздействовать на меня и внушать оное», – писал он Юнгу. В комнате, которая соседствует с кабинетом, рассуждал профессор в этом же письме, часто раздаются подобные звуки, поскольку на дубовых полках книжного шкафа стоят египетские стелы. В другой же комнате – там, где и произошел описанный инцидент, – такое происходит редко, но даже когда гость покинул это место, звуки еще какое-то время продолжали возникать, а затем прекратились. «Предметы мебели стоят прямо передо мной, в них больше не обитают духи: так думал один поэт, глядя на природу, оставленную богами, когда те покинули Грецию. Поэтому я снова надеваю свои отеческие очки в роговой оправе и призываю своего дорогого сына сохранять холодность рассудка». Талантливый писатель Фрейд всего двумя краткими штрихами преподал своему ученику внушительный, пусть и краткий урок. Первая из его метафор, более мрачная и глубокая, превратила огромные каменные плиты в декоративные фигурки, а вторая, более тонкая и проникнутая меланхолией, отсылала к «Богам Греции» Шиллера, ушедшим из мира природы. Макс Вебер несколько позднее назовет это явление «расколдовыванием мира».

И все же что-то здесь не сходится. Египетская библиотека скрипит, скрипит и греческая, и обе они продолжают в том же духе довольно долго – уже после ухода Юнга. Я бы на месте Фрейда несколько озадачился. Понятия не имею, что такое «каталитическая экстериоризация», я не нашел в сочинениях Юнга ни одного упоминания этого термина, но уже в XIX веке оккультисты обозначали подобное явление словом «психокинез». Если уж на то пошло, вполне может статься, что перед нами какая-то эзотерическая абракадабра. Я даже больше скажу: как бы я ни смотрел на эту ситуацию, надев очки в роговой оправе или сняв их, мне совсем не верится, что Юнг воспользовался раскаленной диафрагмой как трамплином, заставил свою психическую энергию подпрыгнуть и влететь в шкаф, чтобы тот зашатался. Но, как и многих читателей, меня мучит сомнение (скажем так, скорее даже тревожное убеждение), что у книг есть душа, они живут своей жизнью и могут передвигаться а значит, и устраивать переполох на полках.

Когда речь заходит о книгах, я становлюсь приверженцем анимизма. Этот термин тоже порядком вышел из употребления: его ввели в обиход этнологи позапрошлого столетия (те же, что придумали понятие «фетишизм»). Некоторые читатели, замечает Холбрук Джексон в «Анатомии библиомании», «доходят до того, что любят книги как будто они живые существа, изменяют их суть при помощи своих чувств, удивительным образом олицетворяют их и делают куда более настоящими, более плотскими, чем все, что создано из плоти». Глава, в которой встречаются эти слова, называется «О дружеских отношениях с книгами»; в ней множество ученых цитат, и все они посвящены тому, какими замечательными приятелями могут стать книги. Они самые прекрасные из друзей, с ними можно чудесно беседовать, они всегда верны себе и при этом каждый раз показывают себя с новой стороны, не обижаются, если не уделять им внимания, и всегда ждут тебя с распростертыми объятиями – то есть страницами. Все это – попытка сказать другими словами то же, что много раз повторяли гуманисты в прошлом. Но невротичный читатель куда ближе по духу к примитивным верованиям и потому воспринимает эту метафору чересчур буквально.

Ключевыми вопросами на эту тему задавался Бернар Пиво, литературный критик и ведущий нескольких крайне популярных передач о культуре на французском телевидении. Например, он спрашивал себя: могут ли книги размножаться? «Конечно, могут. Как иначе объяснить себе то, что в самых забытых и запущенных углах книжного шкафа и на таких же полках обнаруживаются ранее невиданные экземпляры (темнота явно способствует их удальству)? С кем не случалось найти дома книгу, чьи автор и название ему совершенно ни о чем не говорят? Так мы и приходим к предположению, будто книги способны к размножению». Пиво развивает гипотезу о том, что эти непонятно откуда взявшиеся лишние экземпляры возникают сами собой и загадочным образом самовоспроизводятся. Слова, предложения, абзацы или даже целые главы, которые больше не могут находиться в той или иной книге, потому что чувствуют, что о них позабыли, с ними дурно обращаются или же используют не по назначению, просачиваются наружу, ищут себе компанию среди других беглецов, и, когда их набирается достаточно, они порождают на свет новое соединение – том, появившийся в библиотеке из ниоткуда.

Появлением другой гипотезы мы обязаны мексиканскому писателю Альберто Руи Санчесу, и она основывается скорее на оккультной связи и взаимном притяжении слов, нежели на их стремлении вступить в союз из нелюбви к человеку: «Говорят, если в некоторых особенно уютных уголках могадорской библиотеки оставить на ночь рядом друг с другом чем-то сходные между собой книги, то наутро их станет три». Ты-то думал, что книги просто повернулись к тебе спиной, а они тем временем проделывают темные делишки. Как тут не вспомнить французское выражение la bête à deux dos, «животное с двумя спинами»: им иносказательно обозначают двух людей, вступивших в интимную связь.

Подобного рода изыскания, безусловно, звучат очаровательно, но если мы все же наденем присущие позитивистам очки в роговой оправе, то нам придется признать: эти верования обречены на скорое вымирание, так как они не в силах противостоять жестким научным опровержениям. Так вышло с астрологией после экспериментов, проведенных Бертрамом Форером, посему теории о сверхъестественном самозарождении книг предстоит серьезное испытание на прочность – столкновение с онлайн-шопингом. Когда я обнаруживаю в своем книжном шкафу загадочную книжку-сиротку, о чьем происхождении я не имею ни малейшего понятия и чье присутствие в доме кажется мне совершенно неуместным, в девяти из десяти случаев я нахожу искомый ответ в электронной почте. Она легко предоставляет мне то, что доказывает самое банальное предположение: это я призрел малютку, а потом сразу же позабыл о ней. Жестокий отец!

Еще один вопрос от Пиво: могут ли книги самостоятельно перемещаться? «Да. И в доказательство тому – факт, что некоторые из них сами меняют местоположение на полке, а мы не можем найти их там, куда поставили, а в результате их передвижения ломают алфавитный порядок. В большинстве случаев эти нелепые скачки объясняются тем, что соседи просто не поладили друг с другом». То есть бывает и такое: некоторые книги «не выносят, когда их ставят рядом с другими, куда более посредственными, или же с теми, чьи авторы кажутся им недостойными сожителями, учитывая, чье имя значится на их обложке. Их ставят вплотную, впритирку: скажите, как при этом не заработать раздражение на коже?» Возможно, именно с целью избежать подобных ссор между обитателями своей библиотеки историк искусства Аби Варбург постоянно переставлял книги, руководствуясь загадочным «правилом добрососедства»: эта сложная система взаимодействий, как правило, приводила его гостей в замешательство.

Сам Пиво был обречен на постоянный галдеж на лестничной клетке, поскольку он решил поселить своих жильцов в алфавитном порядке – не самый четкий критерий для учета книжного населения и к тому же вызывающий много путаницы, недовольства и огорчений. Сьюзан Зонтаг, например, с трудом выносила саму мысль, что ей придется держать на одной полке Платона и Пинчона. А о чем могли бы беседовать Ханна Арендт и Айзек Азимов, если их поставить рядом? Они бы задавались вопросом, как объяснить поведение Адольфа Эйхмана, исходя из трех законов роботехники? Дону Делилло и Федору Достоевскому явно есть что обсудить, но у них нет общего языка, и в конце концов они начнут объясняться жестами (какая досада!). К тому же, если бы русский писатель узнал, что слово Underworld можно перевести как «подполье», то назрел бы спор об авторских правах – ничуть не меньшего масштаба, чем новая холодная война. Поэтому следует задействовать все дипломатические ресурсы, дабы избежать подобных конфликтов.

Джонатан Свифт в свое время попытался унять битву между Древними и Новыми книгами в Сент-Джеймской библиотеке. Он ожидал, что на полках может начаться заварушка и дал такой совет: «…чтобы сильнейшие воины с каждой стороны были расставлены попарно или как-либо иначе перемешаны, и тогда, подобно смешению противоположных ядов, их зловредные свойства взаимно друг друга поглотят»[64]. Но все усилия оказались тщетны, и пролились реки чернил: это историческое сражение, произошедшее в одну из пятниц 1704 года, описано в сказке «Битва книг».

Книги умеют не только перемещаться с одной полки на другую: они вполне могут собрать вещи и под покровом ночи сбежать из дома. Например, опять же по причине неурядиц с соседями, замечает Пиво, но также просто из гордости и желания отомстить: «Книга может почувствовать, что ее унизили, если никто никогда ее не открывает, или если ее сослали куда-то на дальнюю полку, куда, ввиду ее недоступности взгляду, читатель-владелец библиотеки не заглядывает годами, или если она стоит и покрывается пылью…» Я по своему опыту знаю, что самый удачный момент для организации побега в таком случае – это переезд. Когда я в последний раз переезжал, то заметил, что некоторых книг недостает (меня снова настиг синдром фантомной конечности). И вот однажды я не смог найти одну книгу, потом другую, а потом третью. В конце концов я насчитал где-то дюжину беглецов: «1984» Джорджа Оруэлла, «Наставления оратору» Квинтиллиана, небольшое эссе Пруста «О чтении» (ее я подарил своей маме после первой поездки в Париж), текст лекции оккультиста и «идеолога сатанизма» Алистера Кроули о Жиле де Рэ, которого он считал историческим прототипом Синей Бороды (это примерно то же самое, как если бы биографию доктора Менгеле написал какой-нибудь известный маньяк-убийца).

Я мог бы списать все на постоянно царящий в моей голове и библиотеке беспорядок, но это слишком взрослое решение. Поэтому я начал придумывать фантастические истории: якобы все они лежали в одной потерянной коробке, а ее, быть может, выкрали масоны (они же перевозчики и любители чтения), но с большей долей вероятности эта коробка создалась сама собой, следуя неисповедимым законам притяжения книг. Тогда я принялся искать призрачные связи между теми томами, след которых теперь утерян, и, безусловно, обнаружил их: потому что человеческий мозг именно так и работает, достаточно лишь поднапрячься и отпустить вожжи разума. Этот сюжет воображаемого библиографического романа – достойная дань памяти моим пропавшим без вести друзьям. Хотя вполне может статься, что они просто почувствовали себя ненужными и забытыми. Мои дорогие, если вы однажды прочитаете эти строки, знайте: двери моего дома всегда открыты для вас!

До сего момента мы говорили о паранормальных явлениях, которые можно наблюдать лишь время от времени, и, как правило, это редкие и жутковатые случаи. Однако самое банальное и очевидное доказательство, что у книг есть своя жизнь, состоит в том, с какой яростью и знанием дела они захватывают и порабощают наши жилища. «Истинная цель всех книг, – пишет Пиво, – изгнать людей из библиотек и их собственных домов, чтобы занять эти территории и безраздельно, полностью владеть ими». В отличие от нас, книги не отличаются брезгливостью: когда заканчивается место на полках и в книжных шкафах, они довольствуются подвалами, кладовками под лестницей, уборными, этажерками для обуви, ящиками для нижнего белья или для фруктов. Им совершенно наплевать на нашу библиотеку. Они в поисках своего «жизненного пространства», или Lebensraum, как его называли нацисты, а комнаты в наших домах для них – это Судеты, Австрия и Польша. Они уже вовсю наступают на наши границы, строят башни и крепости на тумбочке, мешают нам ходить по полу (лишь бы не наступить на них или, что еще хуже, не споткнуться!). И над всеми нами витает самое кошмарное и мрачное виде́ние: о том, как умер композитор Шарль-Валантен Алькан. Тридцатого марта 1888 года его нашли мертвым в собственном доме: он пытался снять с одной из верхних полок Талмуд, но книжный шкаф упал на него и раздавил своим весом. Эта история – легенда, и ее не раз опровергали, однако, будь я на месте покойного, то предпочел бы держаться этой версии, ведь правда, как оказалось, куда более неудобная. На самом деле его, по всей вероятности, убило тяжелой подставкой для зонтов.

Вполне логично, что человек, в чей дом вторглись книги, льстит себе надеждой, будто он их хозяин, ведь он однажды по чистой случайности купил их. Поэтому он пытается навязать им собственный порядок: установить, что называется, логос там, где до этого царил хаос. Критерии, по которым книги так или иначе расставляются на полках, – по жанрам, эпохам, авторам, времени издания – подлинная отрада для просвещенных библиотекарей, ведь они создали сложнейшие системы их классификации и написали труды, в подробностях и со всей строгостью описывающие ее принципы. Но ни в коем случае нельзя забывать о том, что все эти шаткие конструкции возведены на анимистической почве. Мы можем до бесконечности повторять себе, что книги – это такие же предметы, как и все прочие, безжизненные стопки бумажных листов, лишенные свободы воли и души, что им все равно, куда мы их поставим и чем занимаемся в их присутствии, что все те туманные внутренние проекции, которыми мы окружаем их, на самом деле их не трогают. Но правда в том, что книги – магические артефакты. Место, где они обитают, на деле – некое срединное царство, не относящееся ни к реальности, ни к миру воображения, ни к мысленной, ни к материальной сфере, ни к внутренней, ни к внешней жизни: именно в нем, как считалось вплоть до эпохи Возрождения, зарождались силы любви и волшебства. Неслучайно кто-то из ученых, занимавшихся разными эзотерическими и магическими практиками прошлого, предположил, что, когда Винникотт придумал свою теорию зоны иллюзии и потенциального пространства, он всего лишь заново открыл затонувшее несколько тысячелетий назад древнее царство. А до XVI века люди просто каждый день ходили по земле, покрывавшей его, и ничего не замечали.

Из этого следует вывод: все, что мы делаем с книгами, с их помощью или же посредством их (перемешиваем, раскладываем, предлагаем другим, одалживаем, дарим, сжигаем и даже читаем), – это в некотором роде магическое действо. К тому же волшебство и разного рода техники, связанные с развитием памяти, веками шли рука об руку. Домашняя библиотека – это, пусть и в миниатюре, театр памяти возрожденческого мага[65]. Эту идею мы можем найти в «Плутософии» Филиппо Джезуальдо, написанной в 1592 году: целая глава его книги посвящена Библиотеке памяти, а спустя несколько сотен лет мы обнаружим нечто подобное в сравнении книгохранилища с «черепной коробкой» у Музиля в «Человеке без свойств». Она похожа на искусственный мозг или же разум, внешнее отражение внутреннего душевного пейзажа, сцену, где на наших глазах развивается действо, аллегорически изображающее процесс познания; это воображаемое пространство, что позволяет воздействовать на наше мышление посредством книг, пробует сочетать их в различных комбинациях. Описанный процесс, естественно, происходит в двух направлениях: всякий раз, когда мы связываем одну книгу с другой, нас как бы подталкивают к установлению новых взаимоотношений между различными предметами в нашем сознании. И напротив, любая расстановка содержимого нашей библиотеки подсвечивает очередной участок нашего внутреннего мира, каким бы случайным, временным или же вынужденным – ввиду тех или иных причин – ни казалось нам это решение. Мне, например, пришлось поставить книги о собаках рядом с научной фантастикой, потому что это единственное свободное место, а среди научно-фантастических романов есть «Город» Клиффорда Симака, где по сюжету все человечество вымерло и планету заселили псы. В книжном шкафу, который стоит передо мной, пока я пишу, верхнюю часть занимают богословские труды, потом идет несколько полок, посвященных мифологии, потом еще одна – о волшебных сказках, потом – отдельная секция по фольклору и этнологии, а внизу – психоанализ. Я мог бы полностью восстановить то, как зародилась эта последовательность, хоть ее и сложно назвать продуманной. Наверх я поставил богословие, так как довольно редко к нему обращаюсь, сказки устроил посередине, потому что они четко поместились именно в это пустое пространство. Однако, когда я окидываю всю эту конструкцию беглым взглядом, то вижу гармоничное сооружение, которое я создал, сам того не осознавая.

Кстати, если уж речь зашла о психоанализе. Книга Юнга, в которой он описывает паранормальное явление, произошедшее в кабинете Фрейда, – «Воспоминания, мечты, размышления» – стоит на нижней полке, практически на полу. Как говорится, на всякий случай: не дай бог порыву каталитической экстериоризации однажды уронить мой шкаф – и я умру, как Алькан.

11

Все мы рождаемся в кожаном переплете

Нет, это не книга, Камерадо,

Тронь ее – и тронешь человека[66].

Уолт Уитмен, Листья травы

Когда по ночам я думаю о тысячах опечаток, которые прячутся в книгах в моем книжном шкафу, и о том, что они невозмутимо спят своим дерзким и наглым сном, то сам не могу сомкнуть глаз. Меня одолевает смутное ощущение, что я должен восстановить миропорядок прежде, чем позволить всему вокруг погрузиться в сон, и в своем воображении уподобляюсь рыцарю с карандашом наперевес, который исправляет все эти ошибки. Мне хочется покрасоваться, и я цитирую Джорджа Стайнера: «Тот, кто пропускает опечатки и не исправляет их, не просто невежда: он совершает надругательство над духом и здравым смыслом. Возможно, если искать во всей многовековой культуре точное определение для состояния, в котором человек не упускает возможности исправить ошибки в книгах, – это „божественный промысел“». Но кого я хочу обмануть! Я всего лишь читатель, страдающий неврозом и дурацким обсессивно-компульсивным расстройством. Таким же был и Стайнер.

Не то чтобы его отсылки к святости и божественной благодати здесь совсем к месту, даже напротив. Опечатки – происки нечистой силы, и у демона, который разбрасывает их по страницам, даже есть имя: Титивиллус. Первые сведения о нем появились еще в Средние века, но только в конце XIX века во Франции за ним окончательно закрепилась слава существа, искажающего слова тех, кто создает рукописи: его называли démon des copistes et des moines étourdis, то есть «демон переписчиков и утомленных монахов». Он складывает в мешок слоги, которые молящиеся забыли произнести во время пения псалмов, а переписчик не перенес на бумагу. Вот что пишет об этом Анатоль Франс: «Думаю, если допустить, что этот хитроумный демон пережил возникновение печатного станка, то в наши дни он выполняет неблагодарную задачу: обнаруживает опечатки, разбросанные по книгам, которые только притворяются, будто в них нет ошибок».

Впрочем, даже дьявольская натура Титивиллуса не позволяет однозначно сделать вывод, что тот, кто исправляет его ошибки, – святой или познал божью благодать. Читатель, вооруженный двойным красно-синим карандашом, – не Архангел Михаил с обнаженным мечом. Скорее, это такой тип человека, который, желая стать ангелом, становится животным[67], то есть сторонником хилиазма[68], утопистом или же строителем Рая на земле. «Утопия ровно то же самое, что и четкость. Коммунизм – желание убрать все допущенные ошибки из истории. И из человека. То есть провести корректуру», – говорит главный герой романа Стайнера «Корректор». Беда в том, что под ошибками истории, как правило, подразумеваются скитающиеся бедняки. Роберт Конквест начинает свой фундаментальный труд о сталинском голодоморе с того, что предлагает читателю провести такой расчет: «За время, когда произошли описанные события, погибла огромная часть населения: если считать, что даже не на каждое слово, а на каждую букву этой книги приходится примерно двадцать человек». При этом в книге почти пятьсот страниц. Вспомните об этом, когда, завидев на страницах опечатки (деревенских «кулаков»), вы ощутите зудящее желание избавиться от них и зачистить поле. Считайте, что вы уже буквально в шаге от заключения пакта Молотова – Риббентропа с граммар-наци.

Исправлять ошибки в уже изданных книгах, как это делал Хулио Кортасар, – не самая распространенная привычка, и, смею предположить, она и останется таковой, разве что где-то вновь разгорится пожар грамматического тоталитаризма. Напротив, почти все читатели имеют обыкновение подчеркивать и делать пометки. Но можно ли вообще писать в книгах? Конечно, только если делать это карандашом, скажут многие (в том числе и я). Почему карандашом, и только? Потому что серый цвет графитного стержня выглядит куда деликатнее, чем яркая синяя или черная паста в авторучке, а еще потому что мы знаем: в теории это действие можно отменить. Но исключительно в теории: на деле же это некая потенциальная возможность, и она почти всегда остается в плоскости абстракции. И что самое важное – она заставляет нас грезить о невозможном. Если, как пишет Фома Аквинский, даже Господь не может вернуть невинность юной девушке и сделать так, как будто она ее и вовсе не теряла (Utrum Deus possit virginem reparare), то стереть со страниц книги следы карандаша – не значит вернуть ей былую непорочность.

Но мы можем по-прежнему льстить себе надеждой, что это не так, прибегать к защитному механизму, который Фрейд называл Ungeschehenmachen: дословно «сделать нечто неслучившимся» или, иначе говоря, – аннулирование действия. Мне известен такой случай: один человек покупал бывшие в употреблении книги и целыми днями вымарывал из них следы, оставленные предыдущим владельцем. Он напомнил мне об одном пациенте психиатра Эльвио Факинелли: мужчина средних лет, мелкий промышленник, придумал умопомрачительный ритуал «отмены» (он сам придумал это название) для действий, которые он считал греховными. Чтобы сделать это, он проделывал в обратном порядке все этапы постыдного злодеяния: задом наперед выходил из места, где оно совершилось, спускался по лестнице, обратив лицо вверх, ехал до дома задним ходом, поднимался по ступенькам, глядя вниз. Боюсь подумать, что подразумевал ритуал в том случае, если по дороге домой этот человек останавливался перекусить и ел сэндвич. Эта история произошла во второй половине 70-х годов, и вот одно забавное совпадение: именно когда компания JVC впервые вывела на рынок формат VHS, пациент доктора Факинелли придумал своего рода кнопку обратной перемотки жизни.

Обыкновенный читатель, как правило, не навязывает себе подобного обсессивного поведения, и если уж ему важно держать в руках нетронутую бумагу, то он просто купит новый экземпляр. А когда он сам начнет писать на страницах, у него не появится ощущения нечистоты: напротив, пока он подчеркивает и делает заметки, то чувствует, что присваивает себе книгу. С этнологической точки зрения этот процесс напоминает так называемую разметку территории – типичное поведение определенных животных с хулиганскими повадками, поэтому их еще называют территориальными. Чтобы дать другим понять, кто заправляет этим районом, они, как и городская шпана, прибегают к самым различным средствам. Собаки, а также носороги и другие дикие звери для этой цели используют мочу. Бегемоты помечают свою территорию испражнениями – надо думать, это весьма убедительный прием. Прочие животные, например сумчатые и грызуны, предпочитают метки слюной. Кто из нас в детстве не делал чего-то подобного: как следует облизать мороженое в рожке, чтобы не пришлось делиться им с друзьями или братьями и сестрами?

Читатели-собачники щедро поливают страницы своих книг струями чернил или цветными потоками краски из маркера-текстовыделителя: ведь простой карандаш совсем не пахнет. Те, кто несколько стесняются своей животной природы, пускают в ход когти: не желая марать бумагу отходами жизнедеятельности, они оставляют ногтем прозрачные, невидимые следы – точнее, видимые только на просвет. Все прочие выбирают привычный карандаш, чтобы запомнить фрагменты текста, которые показались им любопытными: примерно так же поступают некоторые млекопитающие, особенно те, что обитают на довольно обширных ареалах. В этом случае отметка на странице – знак того, что книга принадлежит им, но она также имеет и мнемоническую функцию. Поэтому фразу вроде «собака оставила о себе кое-что на память» следует понимать куда более буквально, чем можно подумать.

Кто знает, что сказал бы настоящий психоаналитик, если бы у него в руках оказалась книга из нашей семейной библиотеки. Мой отец подчеркивал строки тонкой карандашной линией, пользуясь при этом закладкой в качестве линейки, а еще записывал какие-то слова на полях мелким, совершенно нечитаемым почерком. Потом приходила мама и делала из книги подобие клаб-сэндвича: начиняла ее фольгированной бумагой, вынутой из сигаретных пачек, засушенными цветами, а еще добавляла к первому, гладкому и ровному слою подчеркиваний дополнительный – какие-то кривые и непонятные значки. Когда третьим по счету за чтение брался я, приходилось выдумывать что-то новенькое: звездочки, восклицательные знаки и прочие иероглифы.

Увидев такое, можно и влюбиться. В романе Иджинио Уго Таркетти «Фоска» девушка, чьим именем и назван роман, одалживает главному герою Джорджо несколько совсем новых для него книг, и сделанные ей пометки пробуждают в нем желание:

В «Новой Элоизе» я обнаружил, что рядом со многими отрывками на полях стояли карандашные пометки; там же лежала полоска бумаги – своего рода закладка, на одной стороне которой значилось Sursum, на другой – Excelsior[69].

Выделенные фрагменты выдавали не только глубочайшую суть ее душевных страданий, но и развитый, утонченный пытливый ум. Эта женщина обладала редким мыслительным даром.

Когда и я, как Таркетти, был двадцатилетним растрепанным юношей[70], то на основе его метода я вывел свой. Я определенным образом расшифровывал подчеркивания, оставленные в книге подопытной девушкой, чтобы понять, подойдет ли она мне. Метод вышел не особо элегантный, он больше напоминал упрощенное судопроизводство, но я все же надеюсь, что мой опыт окажется полезным для одиноких сердец с самыми разными наклонностями.

Сначала рассмотрим крайности: такие случаи довольно редки, но, если придется столкнуться с чем-то подобным, бегите со всех ног. Если на книгах нет ни следа от карандаша и даже корешок в идеальном состоянии, без малейших следов использования, у вас два варианта: либо человек ее даже не открывал, либо читал с чрезмерной аккуратностью, можно подумать, будто он заранее надел стерильные перчатки. Следовательно, он либо пользуется книгами как внешними атрибутами – так делают представители некоторых профессий, расставляя в витринах своих приемных разные предметы, – либо он настолько не выносит никаких проявлений чувств и так разборчив в отношении своих вещей, что можно уже издалека разглядеть: в будущем вас ожидает болезненная нехватка эмоций. На другом конце этой шкалы обратный случай: книга исчиркана полностью, и говоря «полностью», я имею в виду, что буквально каждое слово показалось читателю достойным особого обращения. Поскольку одна из важнейших способностей человеческого разума – делать выбор и вытягивать отдельные нити из огромного клубка реальности, из этого следует сделать вывод, что наш подопытный не отличается особым интеллектом. Не зовите его даже поесть мороженого, потому что он, широко и довольно улыбнувшись, скорее всего, отправит лакомство себе в лоб вместо рта.

Время от времени вместо подчеркиваний в книге обнаруживается загадочный шифр, состоящий из закорючек, навязчивых восклицательных знаков, написанных заглавными буквами слов – и все это излучает ауру величайшего и судьбоносного прозрения. Вы, вероятно, скажете мне, что и в записных книжках Ницше можно найти подобные причуды. В этом и суть: через некоторое время после этих записей его отправили в Йенскую психиатрическую лечебницу. В случае тех, кто не сочиняет новую «Волю к власти», этот театральный пафос, как правило, означает, что жертва отравлена книгами – прямо как Эмма Бовари. А если на полях вы найдете пометки вроде «Да! Да-а! Да-а-а!» и тому подобные экстатические восклицания, куда более уместные в интимной обстановке, не сомневайтесь: эта особь живет в выдуманном мире, существующем лишь в ее видениях, и ее фантазии то и дело вознаграждают ее множественными оргазмами. К сожалению, вы не книга.

Бывают случаи, когда строки подчеркивают при помощи линейки, угольника, транспортира и прочих измерительных приборов. Можно предположить, что у такого человека присутствует склонность к гиперконтролю или же его мышление не отличается гибкостью, а разум непроницаем для внешних раздражителей. Подопытный как будто применяет к любой книге (будь это даже сборник стихов Рембо) приемы, усвоенные на инженерном факультете или же на курсе по формальной логике. Думаю, каждую вашу слащавую фразочку такой человек будет пропускать через фильтр неопозитивистского ви́дения. Если вы позволите себе прошептать ему или ей на ухо «мой сладкий птенчик», то в ответ получите возражение, что Рудольф Карнап и Алфред Джулс Айер сказали бы, что в этом случае «речь идет о логически несостоятельном высказывании».

Случается, книга всем своим видом показывает, что ее читали взахлеб и не приходя в сознание: она вся помятая, карандашные пометки расставлены в беспорядке и частично перекрывают текст, уголки загнуты, на странице 27 осталось какое-то засохшее и расплющенное насекомое, на странице 80 – чек из ночного клуба «Гиппопотам», на странице 162 два абзаца перепачканы соусом гуакамоле, и ничего невозможно разобрать, а последние тридцать страниц пошли волнами, потому что они непонятно каким образом сначала полностью промокли, а потом их просушили. Если книгу как следует встряхнуть, то из нее посыплются песчинки, сухие цветы, кошачья шерсть, крошки и засохшие остатки еды. Перед вами страстный человек, искренне любящий чтение. Можете надеяться, что он будет обращаться с вами так же, как и с этим томиком, но постарайтесь держать его подальше от своей библиотеки.

Про себя могу сказать, что питаю слабость к скромным пометкам, которые обнаруживают уважение к книге как предмету, а оно в свою очередь может стать знаком, что этот читатель с таким же почтением относится и к прочим существам в кожаном переплете. Но я связал свою жизнь с читательницей-неряхой из увлекающихся, поскольку мой доморощенный метод, как и следовало ожидать, не работает. Однако я надеюсь, что мои упущения на поле этой экспериментальной науки не заставят других читателей слишком сильно сомневаться в истинности общего правила. За ним кроется главный секрет, подтолкнувший меня к проведению изысканий в духе Таркетти, и я до сих пор считаю, что этот принцип верен: в отношении человека к книгам прослеживается то, как он относится к другим людям.

Когда-то я появился на свет, как любая книга – только что вышел из типографии, еще тепленький, – примерно в половине девятого вечера, в субботу 15 ноября 1975 года. Свидетельство тому – больничная бирка, нечто вроде моих выходных данных. Я родился в кожаном переплете. Затем жизнь принялась мять меня, комкать, писать и выцарапывать что-то острыми зубьями – и вот он я сейчас. «Среди всех неодушевленных предметов, всего, что создано человеком, книги наиболее близки нам, поскольку в них содержатся наши мысли, стремления, негодования, заблуждения, наша верность правде и неизменная склонность совершать ошибки; но больше всего они похожи на нас тем, что так же некрепко, как и мы, связаны с жизнью», – пишет Джозеф Конрад. Эпитафия, написанная Бенджамином Франклином для себя самого, но, к сожалению, так и не появившаяся на его могильном камне, в полной мере выражает это антропоморфическое отношение к книгам:

Тело

Бенджамина Франклина, печатника,

Как обложка старой книги,

Из которой вырваны страницы,

А с них стерта позолота,

Лежит здесь – пища для червей.

Но его Творение не канет в небытие,

Поскольку оно, как мы верим,

Снова появится

В новом, более совершенном издании,

Отредактированном и одобренном

Автором.

Тем более что сам вышеуказанный Автор уже проявил свои сверхъестественные способности и возродился в печатном виде. В XII веке епископ Гарнерий Лангрский писал: «В двух словах великая книга – воплощение Сына Божия, ведь как посредством письма слово объединяется с кожей [пергамента. – Прим. авт.], так и посредством принятия человеческой судьбы Слово Бога Отца объединилось с плотью». Стоит ли говорить, что представление об Иисусе как о книге затем распространилось на все человечество. Эта аналогия лежит в основе как средневековой метафоры «книга сердца», так и в современном представлении о «книге разума», она проявляется в картине Арчимбольдо, изображающей библиотекаря в виде стопки книг, в иллюстрациях Джонатана Уольстенхольма, на которых у книг есть руки, они дерутся, пишут, читают и играют в шахматы. Многовековая культурная традиция подтверждает, что мы исключительным образом ассоциируем себя с этим рукотворным предметом, так сильно отличающимся от всех прочих. И хотя мы уже несколько десятилетий черпаем бо́льшую часть выразительных средств из мира информационных технологий, временами мы по-прежнему говорим про кого-то, что он попал в переплет, что он для нас открытая книга или что пора перевернуть ту или иную страницу в жизни.

Мы книги, которые не смогут избежать нашествия жучков, поедающих бумагу и нитки, если только нас как следует не забальзамируют. Бандит Джеймс Аллен умер в тюрьме в 1837 году и незадолго до смерти надиктовал свои мемуары надсмотрщику. Его последним желанием стала просьба взять с его спины кусок кожи такого размера, чтобы его хватило на переплет для будущей книги. Проделавший эту операцию врач отнес кожу в местную дубильню, где ее обработали так, что она стала походить на оленью. Затем – к переплетчику, который украсил обложку кусочком черной кожи с золотой отделкой, написав на нем: Hic liber Waltonis cute compactus est («Эта книга запакована в кожу Уолтона» – последним именем, наряду с несколькими другими, Джеймс Аллен пользовался при жизни).

Граничащий с неврозом героизм коллекционера, который ищет первые издания в идеальном состоянии, – тоже своего рода игра со смертью. Посему книги, как замечал психоаналитик Вернер Мюнштербергер, – это бумажные двойники неуверенного в себе и колеблющегося «я». Ряды нетронутых и нетленных томов прячут под собой отчаянную попытку унять внутренний хаос, заглушить тревогу, вернуться назад во времени, избавиться от чувства бренности, скрыть от других и от самих себя осознание того, что всех нас рано или поздно съедят черви и жучки. Коллекционер принимается разыскивать книгу, когда-то принадлежавшую бессмертному деятелю прошлого, в надежде, что какая-то частичка его души затерялась среди страниц. Все равно что покупать аристократические титулы, приписывать себе вымышленное мифическое происхождение: типичная история для мечтателя-меланхолика вроде «Аквитанского принца» Жерара де Нерваля[71]. Прилагая самые невообразимые усилия, он пытается навечно сохранить книгу в стадии ее появления на свет, защитить от столкновения со временем и от порчи.

Но все тщетно. Все мы когда-то были совсем новенькими, а потом издательство «Мать» выпустило нас на рынок, а какая-то не особенно чуткая к книгам акушерка перерезала канцелярским ножом пуповину и навсегда испортила нам переплет.

12

Демон по имени Цундоку

Тщетно на витринах магазинов и лавочек на набережной Сены переливаются разноцветные корешки, распространяя вокруг аромат бумаги; тщетно полнятся запрещенными и еще неизданными первоцветами каталоги издательств, эти перенаселенные жилища, где каждый день один мертвец гонит другого, преследуя его как огненный вихрь дантовских грешников, повинных в стяжательстве, заставляя погрузиться под землю так, чтобы наружу торчала лишь пара болтающихся в воздухе конечностей.

Джезуальдо Буфалино, Исчезающие формы

До недавнего времени, еще несколько лет назад, на геополитической карте своей семьи я был родственником-подобием развивающейся страны. Я не умел следить за своими расходами, в моем бюджете царил беспорядок, и я постоянно жил в жутком страхе надвигающегося дефолта. Все потому, что я покупал книги, которые были мне совсем не по карману, и таким образом увеличивал свой внешний долг – занимал у «промышленной державы», то есть моей старшей сестры. Она же то ли с покровительственной, то ли с искренней радостью и легкостью раз за разом списывала эти долги. Но в семейных отношениях все происходит так же, как и в международной политике: вместо того, чтобы воспользоваться оказанной помощью для улучшения финансового положения и обратить внимание на жизненно важные статьи расходов – еду, здоровье, бытовое благополучие, более-менее достойное «первого мира», – я, как типичное коррумпированное правительство, продолжал тратить все, но не на вооружение, а на книги. И в конце каждого финансового года снова оказывался там же, откуда начал: я оставался все тем же братцем в преддефолтном состоянии, страдающим хроническим накопительством, и так до следующего обнуления долга.

И вот однажды моя сестра, очевидно, поняла, как это работает, появилась за столом переговоров (в буквальном смысле за столом – со скатертью, приборами и хлебной корзинкой, – поскольку мы встретились в пиццерии, примерно на одинаковом отдалении от наших мест проживания) и принесла с собой книгу, мысли прочесть которую у меня отродясь не было: «Тайный мир шопоголика» Софии Кинселлы. На страницах фигурировали выписки с кредитной карты главной героини, письма из банков, тон которых становился все более угрожающим по мере того, как она методично превышала лимит трат по счету. Уже с первых строк я понял, что это история обо мне. Точнее, я понял это не сразу, а несколько позже, поскольку тогда еще находился в плену предубеждений, лежащих в основе всех книголюбских невротических расстройств. Я считал, что все смертные грехи, и в частности алчность, превращаются в достоинства, если они связаны с бумажными параллелепипедами. А мне следовало бы осознать, что мной завладел куда более могущественный демон, чем вавилонский Пазузу, – японский Цундоку.

Слово «цундоку» часто употребляется в разговорной речи, и его можно перевести как «купить книгу, но не прочитать ее, а положить в стопку вместе с другими непрочитанными». И все это уместилось в трех слогах: даже представить себе не могу, что придумал бы немец. Получилось бы, наверное, составное слово из тех, которые приводили в отчаяние Марка Твена, вроде Gekaufteundnichtgelesenbücherstapeln[72]. Цундоку – тот самый демон, что подталкивает тебя к кассе, когда ты набрал уже двадцать семь книг и тащишь их в руках, он же заставляет тебя хранить еще добрую сотню в корзине на сайте онлайн-магазина.

Я связываю этого персонажа с одним образом из повторяющего кошмара: обезумевший таксометр, цифры на котором растут с дикой скоростью и стремятся к бесконечности, а сидящий в салоне пассажир покрывается холодным по́том от ужаса. О чем-то подобном писал Зигмунд Фрейд в эссе «О сновидениях», где приводил некоторые вольные ассоциации, связанные с онирическими видениями:

Я ушел из маленького общества в сопровождении друга, который предложил взять карету и отвезти меня домой. «Я, – сказал он, – предпочитаю карету с таксометром; это так занимательно: всегда имеешь перед собой что-то, на что можно глядеть». Когда мы сели в карету и кучер устанавливал таксометр, так что стали видны первые шестьдесят геллеров, я продолжил его шутку: «Мы только сели и уже должны ему шестьдесят геллеров». Карета с таксометром […] делает меня скупым и эгоистичным, ибо непрестанно говорит о моем долге[73].

Meine Schuld (нем. «моя вина»). Годы финансовых затруднений научили всех, даже самых рассеянных из нас, что немецкое слово «долг» также имеет и другое значение – «вина». Именно это чувство одолевает меня, когда я смотрю на книги, которых в моей корзине становится все больше, а стрелка таксометра тем временем неумолимо бежит вперед; я остаюсь в долгу и чувствую себя виноватым перед великими авторами, чьих произведений еще не прочел. А если приподнять полог вины, то под ним обнаружится трагедия книжника-скопидома.

Чтобы рассмотреть с антропологической точки зрения, что такое виновный человек, то есть раздираемый противоположными началами – собственными желаниями и правилами жизни в обществе, нам нужно постучаться в кабинет профессора Фрейда. Если же мы хотим разобраться, в чем трагедия читателя, страдающего накопительством, нужно сходить на прием к другому психоаналитику – Хайнцу Кохуту. Он противопоставил виновному человеку трагического, страдающего от другого внутреннего конфликта – между конечным и бесконечным, так как он «пытается реализовать за краткое время своей жизни некую существующую в глубине его сознания программу, но чаще всего ему это не удается». А если нам захочется еще усилить тревогу по этому поводу, то можно закинуть в уже переполненную тележку Кьеркегора и Унамуно, загрузить туда философов-экзистенциалистов и психологов, применяющих экзистенциальный подход в терапии. Однако их кареты с таксометром привезут нас туда же, где мы и так застряли вопреки собственному желанию. Мы с огорчением осознаем, что разница между вечностью, которую мы носим в душе, и конечностью жизни слишком велика, как и разрыв между желанием воспользоваться всеми намечающимися возможностями и смехотворно малым количеством времени, что дается нам на это.

Бескрайние полки библиотек, списки из тысяч классических произведений, обязательных к прочтению, бездонные каталоги книжных магазинов в итоге приводят читателя к такому же выводу. Во всем ему слышится мрачный трагический набат, перекрываемый безудержным, тоскливым тиканьем. Если же мы все-таки захотим остановить экипаж, нам на помощь поспешит Эмилио Чекки с его заметками под заголовком «Бег рысью»:

Перед нами таксометр, тоже пустившийся в галоп вместе с тяжким, затрудненным тиканьем огромных обезумевших часов. С каждым рывком невообразимая цифра на таксометре растет, мы никогда не расплатимся за эту поездку и не сможем выйти из экипажа. А кто решится выпрыгнуть на ходу – на такой-то дикой скорости? Невозмутимый поджарый кучер сидит к нам спиной. Если бы мы могли взглянуть ему в лицо, то увидели бы вместо него голый череп.

Цундоку может принимать разные обличья, даже куда менее жуткие, чем возница-скелет, и благодаря этой своей особенности он умеет подстраиваться под обстановку. Парижанину Шарлю Асселино, в 1860 году написавшему развлекательное эссе «Ад библиофила», он явился в образе весьма элегантного джентльмена в рединготе с воротником серо-зеленого цвета и широкополой шляпе, надвинутой на нос. Демон затянул нашего героя в преисподнюю на набережной Сены, между двумя кругами ада: книжных лавочек и аукционов. «Покупай, не раздумывая», – ласково нашептывает он на ухо своей жертве, стоит ему заметить, что та колеблется. И вот одна безрассудная покупка следует за другой, и наш библиофил уже похож на вьючное животное, нагруженное книгами, которые даже не собирается читать, и к тому же ушел в минус на тридцать тысяч франков. Теперь единственный способ набрать эту сумму – продать свою обожаемую библиотеку; на нее набрасывается целый рой библиофилов, подобно злым духам, которые после того, как Иисус изгнал их из тела бесноватого, напали на стадо свиней и увлекли их на дно озера:

Толпа книготорговцев, ведомых демоном, вломилась в мой кабинет, нагло распахнула двери шкафов и принялась охапками выбрасывать мои книги во внутренний двор, где собрались их подельники. Книги дождем падали на брусчатку, их углы приминались, а злодеи, воодушевленные, будто кучка школьников, собирали их и бросали в корзины или же складывали горкой и плясали вокруг, прямо как виноделы, мнущие ягоды в чане. «Еще, еще!» – кричал демон.

Когда Цундоку решил посетить писателя Джузеппе Понтиджу, то принял облик мудрого Мефистофеля и с поучительным видом надиктовал ему «Правила покупки книг» из десяти пунктов. Первое: «Не покупай книги, которые планируешь читать тем же вечером. Покупай только те, которые – и этим вечером тоже – тебе захочется только полистать». Этот совет только кажется благоразумным, он как будто призывает довольствоваться малым. Но в фольклорной и фантастической литературе полным-полно таких историй: человек неосмотрительно считает себя хитрее дьявола и потому идет на небольшие уступки, а потом навсегда оказывается в его власти. И чем дальше мы движемся по списку заповедей, тем хуже оборачивается дело. Четвертое правило: «Если книга действительно нравится тебе до безумия, не обращай внимания на цену. Да, это самый верный способ наделать долгов, но в то же время он избавит тебя от жалоб на жизнь. Сожаление о неудачной покупке – ничто в сравнении с тоской из-за несовершенной». Дьявол прикрывается якобы всем известными прописными истинами, как в той поговорке, согласно которой лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном. Пятая заповедь предписывает изящные правила самообмана, можно сказать – отказ от аскезы в духе Люцифера: «Отложи соображения об умеренности до конца ярмарки, аукциона и тому подобных мероприятий, равно как и обещания блюсти диету до конца приема пищи. Всегда закладывай на траты больше средств, чем кажется разумным: так у тебя появится ощущение, будто ты сэкономил». Когда к шестой заповеди Понтиджа уже порядком поднакопил добра, рядом с ним появляется алчущая тень другого про́клятого существа: «Никогда не сомневайся, купить ли книгу, которая тебя заинтересовала. Каждый книголюб знает, что именно их всегда тайком ухватывают чьи-то хищные руки, а тем временем тираж распродан, и найти этот экземпляр даже у букинистов будет сложно». Того, кто чувствует, как костлявые пальцы вот-вот утащат у него из-под носа заветный томик, уже поглотила тьма, где слышится плач и скрежет зубов[74]. Девятая заповедь ничем не хуже сцены из «Фауста», в которой Мефистофель убеждает Императора напечатать бумажные купюры: «Когда тебя беспокоит цена, подумай о том, каким волшебным словом называют все бессмысленные сделки: это – вложение».

В общем, во всем виноват Понтиджа, ведь когда я дочитал этот список, то вся моя тайная система фантастических умозаключений была скомпрометирована. «Если я процитирую книгу такого-то автора, значит, она мне пригодилась, а следовательно, я отбил ее цену», «Запихну-ка я ее куда-нибудь в библиографический список: так я буду знать, что вложенные деньги дали хоть какие-то плоды», «Эта книга – подготовка к тому, что я планирую читать в будущем» (это даже звучит жалко!). На всю эту арифметику, достойную Поля дураков, на каббалистические расчеты, по которым из золотых монет, закопанных в книжном магазине, должны были вырасти новые монеты, легла дьявольская печать Цундоку.

Пруфрок у Элиота говорил, что измеряет свою жизнь кофейными ложечками. Я же отмерял время своей юности томиками из серии «Миллелире»[75]. Это единственная монета, ходившая в моем тогдашнем королевстве. Родители подарили мне обувь, пуловер или пальто? Я же считал, что одежда – нечто преходящее, и с удовольствием ходил бы в школу даже завернувшись в верблюжью шкуру (прямо как Иоанн Креститель), поэтому я сразу принимался подсчитывать, сколько это в книгах, а потом разыгрывал подобие финальной сцены из «Списка Шиндлера»: вместо этого пальто я мог бы купить двести, триста книг по тысяче лир за каждую! Можете представить себе, как тяжело было это выноси́ть, но к моим заскокам в семье относились скорее с одобрением: по крайней мере, наш сын не наркоман, вероятно, думали мои родители.

Немецкий психиатр Эмиль Крепелин в 1915 году придумал специальный термин для подобных явлений: «ониомания» (от греческого глагола oniomai – «покупать»). Он также связал это отклонение с двумя другими, куда более опасными для общества: клептоманией и пироманией. Безусловно, всегда можно и украсть книгу, и сжечь ее, но все же, пока человек просто покупает, он в целом остается в рамках нормальности, и это добавляет очков библиоманам и поощряет их поведение. Почему мы совершаем необдуманные покупки? У психологов нет однозначного ответа. В формировании зависимости от покупок смешиваются обсессивно-компульсивные и депрессивные проявления, желание унять тревогу, вернуть уверенность в себе, отыграться за собственную слабость, заглушить ощущение пустоты внутри. А то, что книги как товар одобряются обществом – мало кто считает их покупку пустой тратой денег, – освобождает страдающего ониоманией человека от так называемой «четвертой фазы». Под ней психологи подразумевают уныние и самообвинение, накатывающее после того, как утихает радость от обладания вещью. Впрочем, нельзя сказать, что это умозаключение полностью неверно. Ведь если мне одиноко и я решаю приобрести шляпу, то в результате я стану одиноким человеком в дурацкой шляпе, а если я куплю «Опыты» Монтеня, то, возможно, перестану чувствовать себя одиноким. Еще одно очко в пользу любви к книгам (во мне явно говорит демон!).

Психоаналитик Джойс Макдугалл в своих работах опиралась на парадоксальное высказывание Винникотта о том, что наше умение жить в одиночку основывается на детском опыте проживания одиночества в присутствии другого человека, как правило матери, которая в некотором смысле оберегает наше уединение. Тот, кто, будучи ребенком, не научился этому и не умеет самостоятельно справляться с болезненными переживаниями, в частности, не пережил сепарацию от матери, во взрослом возрасте может удариться в безудержный шопоголизм, так как будет искать переходные объекты, способные утешить его горе. Все сходится: вспомните хотя бы семейство Бис-Бис и их заклятого врага Джакку из моего детства.

Но покупкой книг люди пытаются не только утолить давние печали или же ощутить с ее помощью обманчивое, демоническое удовольствие от обладания – это радости простых людей. Есть и другое, более чистое и достойное благородных людей наслаждение: я бы назвал его термином в духе Ортеги-и-Гассета – радость охотника[76]. Охота – исключительно аристократическое времяпрепровождение, занятие для свободных людей, которому веками посвящали себя короли и знать, буржуа завидовали им, а люди низкого происхождения только мечтали об этом. Словом, оно стояло на высшей ступени среди прочих признаков человеческого благосостояния. Так вот, охота за книгами ничем не хуже. Но поскольку к ремеслу Артемиды нельзя приступить, не изучив трактаты по ловле зверей собаками и не заручившись постулатами спортивной этики, обратимся к Холбруку Джексону: он предложил максимально простое руководство, буквально четыре правила.

Первое: охотник за книгами должен предаваться своему ремеслу в одиночестве и никогда не возлагать это дело на других, то есть ему придется бороться с тревогой, усталостью и не в последнюю очередь с экономическими рисками, неизбежными в этом предприятии. Второе: он должен любить свою жертву «так же, как охотник на лис, заявляя, будто он любит этих животных и не желает их убивать». Третье: ему следует хранить книги для полезных штудий в будущем, чтобы однажды с удовольствием их прочесть или же потому, что ему приятно находиться в их окружении. Четвертое: охотиться следует на те книги, что нравятся конкретно самому искателю, а не на те, что принято или модно считать хорошими. Только так у него получится прикоснуться к аристократическому счастью, познать радость от охоты на книги.

Третьим из этих правил – читать, а не оставлять свои трофеи гнить, – как правило, больше всего пренебрегают. Дело в том, что мы никогда не прислушиваемся к словам Моисея – ни если он говорит о золотом тельце, ни о манне небесной. Когда Бог совершает чудо и посылает с неба пищу для людей, пророк призывает израильтян взять ровно столько, сколько каждый из них может съесть и ни крошкой больше. Однако, как говорится в Книге Исход, «не послушали они Моисея, и оставили от сего некоторые до утра, – и завелись черви, и оно воссмердело».

Библиотеки в худшем случае могут стать рассадниками жучков и пыли, а еще есть такие читатели (сам не знаю, они просветленные или же просто безмозглые), которые не коллекционируют книги: они используют их, чтобы получить пищу для ума, а потом непринужденно от них избавляются. Однако эта манера поведения противоречит всем привычкам библиоманов, а также здравому смыслу или, как говорят англичане, against the grain. Последнее слово особенно примечательно, ведь именно зерно (естественно, здравое) лежит в основе самой древней формы накопительства – сельского хозяйства: из зернохранилищ возникло все наше нынешнее богатство, активы наших банков и золотые запасы Скруджа Макдака. Мы начали складировать две тысячи лет назад, собирая злаки, а сейчас некоторые из нас занимаются тем же самым – приобретают книги, которые никогда не прочитают или не перечитают. И их неизбежно одолевает грусть. Вполне может быть, что Борхес прав и рай – это библиотека, но все же в садах Эдема люди страдают от смертельной скуки, ведь там наверху не услышишь, как кто-то трубит в охотничий рог, а без охоты нет счастья. «Нам нужны не сами вещи, но их поиски», – пишет Паскаль, не заяц, а погоня за зайцем. Моментальный и неограниченный доступ ко всем благам, которых мы так желали, вдруг вызывает у нас отторжение, потому что это неизбежно приводит нас к выводу, что отнюдь не само владение вещами должно было сделать нас счастливыми. А есть такие разновидности жизненно необходимого самообмана, от которых лучше даже не пытаться избавиться: они как огромные каменные глыбы, и если сдвинуть одну такую в приступе просветительного исступления, из-под них вполне может вылезти какая-нибудь ядовитая змея.

За некоторыми книгами я гонялся годами. Например, за монографией Эммануэля Каррера о Вернере Херцоге, режиссере, которого я любил больше всех прочих еще со времен средней школы. Ее опубликовали в 1982 году, тогда Каррер уже больше двадцати лет писал для журналов «Позитиф» и «Телерама». Чувство ликования, которое посетило меня, когда я, горячечный юнец, случайно нашел ее на одном из книжных развалов в Париже, до сих пор невозможно описать. И всякий раз, как я замечаю на горизонте аналогичный экземпляр (то же самое происходит и со всеми прочими книгами, за которыми я гонялся впоследствии), чей-то голос внутри подстегивает меня: ну же, купи еще одну! повтори свой победный жест, как будто ты снова гнался за кабаном несколько километров и наконец подстрелил его! Вы скажете: нельзя два раза съесть одного и того же кабана. Неужели вы думаете, что мной руководит рассудок? Лучше вспомните один из фильмов Херцога – «Стеклянное сердце»: в нем прорицатель борется с невидимым медведем, а потом представляет, как съест его за ужином. В такие секунды в движение приходят самые древние пласты сознания, унаследованные от предков инстинкты, активируются потайные уголки, где индивидуальное развитие особи повторяет историческую эволюцию вида. Я, сам того не заметив, снова стал отважным охотником эпохи палеолита.

Временами же на меня без предупреждения нападает неолитический человек-земледелец и заставляет копить, делать запасы на зиму. И поскольку я, как и все читатели с весьма запущенным неврозом, живу в постоянном страхе потерять свою библиотеку – из-за обрушения, пожара, потопа, набега варваров или гигантских крабов, – то я все время повторяю, что еще один экземпляр какой-нибудь редкой книги мне явно не помешает. Поэтому когда я нашел десяток одинаковых изданий «Гамлета» Жюля Лафорга в переводе Эннио Флайяно (выпущено Ванни Шейвиллером в 1987 году), то сразу решил купить их все. Такой запас должен в теории обезопасить мой урожай от нашествия саранчи, огненного града, а также от остальных восьми казней египетских. Вы возразите: но ведь эти книжные склады уже существуют и называются библиотеками, кроме того, они спасут тебя от куда более вероятного бедствия, от того, что твое жизненное пространство схлопнется, сложится, как карточный домик. Вы опять за свое? Неужели вы думаете, что мной руководит рассудок?

Героическая эпоха книжной охоты уже подходит к концу, подвиги понемногу уступают место безошибочным, но куда менее увлекательным поискам по алгоритму. Если кто-то в наши дни ищет ту или иную книгу, он, как правило, легко находит ее за считаные минуты. Однако чаще всего он обнаруживает только это, а судьбоносные встречи с книгами, мысль о которых, как и желание их обрести, даже не посещала его, происходят редко. Писатель Марк Форсайт заметил, что Ромео и Джульетта случайно встречаются на бале-маскараде, и он в это время еще влюблен в Розалину, а она – ни в кого, но знает лишь, что ненавидит семью Монтекки. Если бы они использовали приложение для знакомств, при описании идеального партнера Ромео бы написал в профиле «КАПУЛЕТТИ – МИМО!», а Джульетта – «МОНТЕККИ – МИМО!» В результате «современная версия их истории выглядела бы примерно так: он ненавидел семью Капулетти, а она – семью Монтекки. Они зашли на сайт „Одинокие сердца Вероны“ и нашли там кого-то, кто точно подходит им по указанным в анкете критериям, но не особенно рады этому, хоть и сделали разумный выбор». То же самое происходит с книгами, пишет Форсайт. Ты получаешь то, что, как тебе известно, соответствует твоим желаниям, но этого недостаточно: «Лучшие вещи на свете – те, о существовании которых ты не знал до той самой секунды, как они у тебя появились».

Поиски в сети тоже не лишены приключенческого духа и временами вызывают случайный восторг (даже чаще, чем принято думать). Однако набег на развалы с подержанными книгами пробуждал в нас тот самый своеобразный тип внимания, который Ортега-и-Гассет считал типичным для охотника, человека настороже, для того, кто даже не предполагает, где ему улыбнется удача, не смотрит в каком-то определенном направлении, точно зная, что именно оттуда сейчас появится жертва. Это противоречивое внимание, одновременно обостренное и расслабленное, сосредоточенное и растянутое во времени, «„всеобщее“ внимание – то, что не фиксируется на конкретном объекте и пытается объять все сразу». Когда-то это была одна из разновидностей беззаботной жизни, и мы ее теряем.

13

Короткое замыкание, или когда книги сталкиваются с жизнью

Ни одно из наших чувств не подлинное. Радости, печали, любовь, месть, наши рыдания, наш смех, страсти и преступления – все это мы откуда-то списали, все!

Жюль Валлес, Жертвы книги

«Со временем нужно читать меньше, а не больше». Перевалив через семидесятилетний рубеж, Генри Миллер осознал, что провел слишком много времени среди книг. Возможно, не так много, как какой-нибудь литературовед или книжный червь, писал он, ведь сам он, безусловно, прожил весьма бурную жизнь. «И все же я, без сомнений, прочел по крайней мере в сто раз больше, чем следовало, – для моего же собственного блага». Он походя добавлял, что на рынке слишком много книг, и большая часть их весьма посредственны, поэтому никто бы ничего не потерял, если бы их печатали меньше, заключал он, глядя на печальный итог этого дела, и ограничивался риторическим преуменьшением: «В наши дни те, кто не читает, однозначно не самые глупые люди».

Генри Миллер далеко не первым разочаровался в читающих людях. Корнелий Агриппа Неттесгеймский, ученый муж эпохи Возрождения, опубликовал обличающий и весьма меткий трактат «О недостоверности и тщете наук и искусств» (De incertitudine et vanitate scientiarium). Начинается он с девиза Nihil scire foelicissima vita – «Счастливее всех живет тот, кто ничего не знает». И спустя сотню глав, каждая из которых посвящена попыткам разгромить ту или иную дисциплину, начиная с грамматики, заканчивая теологией, книга завершается лирическим «Отступлением в похвалу осла». В нем Агриппа утверждал, что «часто невежда или же глупец видит то, чего не может узреть доктор схоластики, поднаторевший в гуманитарных науках». Он, как и Миллер, тоже, вероятно, прочел в сто раз больше нужного и мечтал о том, как бы стать счастливым неучем. Точно так же считают и англичане, ведь у них есть поговорка ignorance is bliss – счастье в неведении. Однако ее источник – ода Томаса Грея, поэта-сентименталиста XVIII века, отнюдь не крестьянина или продавца специй. Поэтому все вышесказанное – причуды скучающих умников, но если в далекие времена они еще отличались чувством юмора и любили парадоксы, то чем ближе к нашему времени, тем они становятся мрачнее и отчаяннее.

Самая известная цитата на эту тему принадлежит Стефану Малларме: «Печальна плоть, увы! Все книги я прочел». Эта строчка выражает боль целой эпохи, которая растянулась примерно на шестьдесят-семьдесят лет: начиная с середины XIX века до первых двух десятилетий XX века. В ней проступает отвращение к разуму, к рассудку, к эрудиции, свойственной любителям древностей, к слишком обостренному и сознательному ощущению себя и окружающего мира, к жизни под гнетом переполненных и бесполезных библиотек. Эту заразу принес в культуру гетевский Фауст, историческим прототипом которого был тот самый Агриппа: он выходил на сцену и провозглашал, что желает «науки праздный чад забыть»[77]. Со временем болезнь развивалась дальше, поколение за поколением, вплоть до Фауста Фернандо Пессоа, который опустошил бокал с вином мысли и обнаружил, что тот пугающе пуст. Литература этого весьма долгого периода – огромная лечебница для хронически скучающих людей с распухшей селезенкой[78], которым не терпится поскорее снять с себя гипс и бинты книжной культуры и восстановить связь с реальностью. И все это – при помощи наркотиков, религии, эзотерики, беспокойной жизни, войны, эротики, политического активизма. «Лучше быть варваром, чем умирать со скуки!» – восклицает Теофиль Готье. Варварство не заставит себя долго ждать и вскоре ответит тем, что развяжет две мировые войны, хотя, конечно, литераторы в этом не виноваты. Если многие из людей и правда с нездоровым энтузиазмом бросились в траншеи, то еще и затем, чтобы сбежать от мертвой хватки холодного разума и гнета прочитанных книг, которых оказалось слишком много. А когда сезон резни окончился, то есть в наши довольно мирные времена, давняя болезнь приняла форму приторной манерности и напускного отчаяния. В итоге писатель растягивает на сотни страниц свои эгоистические стенания, во всех подробностях живописуя свою гипертрофированную сознательность, неумение жить и паралич воли.

Генри Миллер в своей книге 1952 года предлагает обманчиво простое решение: «Тому, кто ищет знаний или мудрости, следует напрямую обратиться к ее источнику. И под источником я понимаю не ученого, не мужа или философа, мэтра, святого или учителя, но саму жизнь – непосредственный жизненный опыт». И человек подумает: отлично, сейчас закрою книгу и очертя голову брошусь в омут реальности, порву диплом и стану одним из тех, кто знает только одну школу – школу жизни. Однако попридержите коней: Миллер – не Витторио Гассман, он не встанет у нас, студентов-заучек, под окнами и не начнет что есть мочи давить на зловещий клаксон, чтобы затем отвезти нас на пляж или на танцы[79]. И правда, двумя строчками ниже он уточняет: «Когда я говорю о жизни, то, естественно, думаю о несколько ином о ней представлении, нежели принятое в наши дни. Я думаю о жизни, о которой пишет Дж. Г. Лоуренс в книге „По следам этрусков“»[80]. Итак, посмотрим, правильно ли я понял: не нужно читать слишком много, нужно гулять на свежем воздухе и жить; однако, чтобы нырнуть в поток жизни с отвагой древнего этруска, первое, что нужно сделать, – пойти в ближайшую библиотеку и спросить там книгу Лоуренса 1932 года издания. Замкнутый круг. Дорога, способная вывести нас из бумажного лабиринта, вымощена бумагой.

Это хрестоматийный случай из разряда «уловка-22» – как в одноименном романе Джозефа Хеллера: «Если он летает, значит, он сумасшедший и, следовательно, летать не должен; но если он не хочет летать, значит, он здоров и летать обязан»[81]. Замкнутый круг существования: гоняться за жизнью, читая книги о ней. Но это не единственный способ попасть в ловушку, их множество. Самый забавный из них – когда читатель, даже не осознавая, что уловка имеет рекурсивный характер, принимается искать жизнь прямо в книгах. Не в растворенной, суррогатной или компенсированной форме, нет – в его понимании на страницах течет жизнь в самом полном, первобытном смысле слова. Обычно такие читатели предпочитают произведения чувственного, плотского характера: тех авторов, кто обещает дать им проникнуть внутрь слова, в его кровеносную систему, пытается пробудить в читающем отзвуки травм и ран, трепет и наслаждение, бессонницу и сердечные спазмы, предупреждает, что собирается погрузиться в пучину неизведанного и – как заверяют не менее чувственные критики – подталкивает литературу к границам разумного, за которыми она перестает быть литературой и становится жизнью или даже жизнью-после-жизни, эдаким мистическим опытом. Я смотрю на всех троих – писателя, критика и читателя, пытающихся выдать желаемое за действительное, – и не могу отделаться от мысли об одном персонаже Карло Вердоне, высказавшем сходную теорию по поводу взаимоотношений с игровым автоматом: «Партия в пинбол похожа на акт любви, на соитие». После чего он, с целью продемонстрировать свои выкладки на практике, забирается на него верхом и со звериной яростью овладевает им. И все это – чтобы произвести впечатление на мальчишку в очках, стекла которых толще, чем дно у бутылки. В общем, короткое замыкание, вызванное столкновением литературы и жизни, как правило, заканчивается нервным тиком.

Метафора соития с игровым автоматом, то есть интимной связи с призрачной и неуловимой реальностью, – по сути, бессознательная и преувеличенная форма синдрома Эммы Бовари или же, выражаясь в терминах сексологии и психологии, «боваризма». В противоположность ему есть ничуть не менее губительное отсутствие оговоренных симптомов: оно поражает тех читателей, что пытаются выйти из порочного круга литературы и жизни, выстраивая между ними крепостную стену теории, а на зубцах ее покоится остро отточенный академический жаргон. Эти люди страдают так называемым «претенциозным и тираническим помешательством на вторичном высказывании»: по мнению Джорджа Стайнера, это явление облегчает их боль, оно своего рода защитный механизм, и его цель – защищать наше снохождение от внезапного озарения, то есть пробуждения. Поскольку наш читатель заразился каким-то из вирусов – нарратологического, философского или семиотического характера, – которые распространяются, как известно, путем учебы в университете, он убедил себя, что тексты не имеют никакого отношения к миру, существующему вне них, а также к автору, ведь все считают, будто он либо умер, либо отсутствует[82]. Литература ничего не говорит о себе самой и не разговаривает сама с собой, а критические работы премило беседуют одни с другими, создавая водоворот теоретических замечаний, но все это – как и светские пересуды – совершенно лишено смысла. Слово «реальность» нужно заключить в игривые кавычки и тем самым свести его на нет, однако куда лучше просто отгородиться от неловкого столкновения с ней и называть ее «референтом». Этот безликий термин создает впечатление, будто человек, как я и говорил, не желает вступать в прямой контакт с действительностью (даже когда ведет речь именно о ней) и потому не дотрагивается до нее руками, а брезгливо орудует пинцетом.

Теоретический «пояс целомудрия» и животная страсть по отношению к предмету – крайние точки спектра, на всей протяженности которого располагается множество оттенков боваризма. Самые яркие примеры этого отравления литературой относятся, как легко догадаться, ко второй половине XIX века. Вот как писатель Федерико де Роберто описывает порочные склонности Терезы, героини его романа «Иллюзия»:

Теперь-то она познала жизнь! И вела жизнь бурную – наедине со своими книгами. Восторженные порывы и невыносимые страдания, ужас и содрогание, смех и слезы – они давали ей все. Время от времени после долгих часов, проведенных за чтением, ее посещало тягостное ощущение в теле, накатывала дурнота и отвращение ко всему вокруг: столь пошлым казалось ей все ежедневное бытие, под которое ей приходилось подстраиваться и которое уравнивало ее с ненавидимой, неотесанной толпой. Она отказывалась от еды, желала наконец научиться питаться воздухом и в итоге обеспечивала себе очередной нервный срыв. Она куда больше любила героинь романов, нежели героев, и видела в них сестер, женщин, подобных себе. Ее раздражали длинные описания и однообразное повествование: она пропускала много страниц подряд, чтобы наконец добраться до разговоров влюбленных, до полных нежности или же пугающих сцен, внезапных бедствий, которые приводили ее в ступор и горячечное возбуждение. Скольких слез стоили ей эти книги!

Перед нами болезненное отождествление себя с персонажами, вызванное изможденной чувственностью; выдуманная жизнь, призванная заменить и компенсировать беспросветно пошлую реальность; опьянение фантазиями, выливающееся в нечто, похожее на приступ истерии. Клиническая картина читательницы с запущенной стадией боваризма встречается в десятках романов того времени, а также в полемических эссе, дидактических трактатах и в научных работах по социологии, медицине и психиатрии. Учителя и поборники морали рассматривают чтение как плохую привычку, ничем не отличающуюся от пристрастия к алкоголю или к мастурбации, а романы – как то, что развращает человеческую натуру. Искусство тоже не осталось в стороне: на картинах «Любительница романов» Антуана Вирца или «Библиотекарь» Фелисьена Ропса обнаженная женщина лежит на разобранной постели в непринужденной позе, а рядышком из-за угла выглядывает дьявол со стопкой книг. Что до юных читателей, склонная к мизогинии наука того времени заявляла, будто чрезмерное снисхождение к вышеуказанному дурному пристрастию делает их слабыми, с куда большей вероятностью порождает в них склонность к онанизму и гомосексуальности и лишает мужественности – словом, превращает их в читательниц.

Альбер Тибоде в 1925 году называл такой тип молодых людей viveur de romans, то есть человек, живущий романами или же в мире оных. Он также нашел им крестных родителей: Дон Кихота и мадам Бовари. Мы с вами прекрасно знаем, как тесно связаны эти две книги: великое произведение Сервантеса – первая книжная любовь юного Флобера, книга, которую он «знал наизусть еще до того, как научился читать». Дон Кихот теряет рассудок, увлекшись рыцарскими романами, точно так же, как мадам Бовари болеет любовными сочинениями. Ортега-и-Гассет как-то написал, что героиня романа Флобера – это «Дон Кихот в юбке», и это весьма забавно, потому что, строго говоря, такие персонажи уже существовали, и даже не в единственном экземпляре. Самая известная из таких дам – Арабелла, прекрасная героиня романа Шарлотты Леннокс «Женщина-Кихот», а эта книга появилась на свет за век до «Мадам Бовари». Арабелла – дочь маркиза, она живет на вилле вдалеке от мирской суеты, и в ее библиотеке полно плохих переводов французских романов о любви и приключениях. Она так много и жадно читала их, что уже не представляет себе иной жизни, кроме как на страницах этих книг: она ведет себя подобно их героиням, как какая-нибудь Мандана, возлюбленная Артамена[83], а ее поклонники снисходительно и терпеливо подыгрывают ей. Как только на вилле появляется слуга приятной наружности, Арабелла решает, что это, без сомнения, принц, прибывший инкогнито, когда ей случается встретить незнакомца верхом на лошади – это, конечно же, будущий похититель. Но помимо Дон Кихота в юбке есть и мадам Бовари в брюках: таков герой одного из первых романов Анатоля Франса «Желания Жана Сервьена». В общем, весьма многочисленное семейство. И нам не стоит этому удивляться: ведь Дон Кихот и мадам Бовари не входят в число безумных дядюшек, напротив – они самые что ни на есть нормальные люди.

Философ Жюль де Готье в период с 1892 по 1902 год вывел совершенно гениальную теорию боваризма. Этим понятием он назвал общее для всех людей и исключительно важное умение, а именно – «данную человеку власть считать себя кем-то другим, нежели он на самом деле есть». И не только в те минуты, когда он читает романы, а всегда. Страдающий боваризмом отождествляет себя с образом, заменяющим его настоящее «я», а чтобы и дальше пребывать в этом заблуждении, он повторяет все возможные черты персонажа, роль которого играет. Расстояние, отделяющее действительность и вымысел, можно рассчитать посредством графика. Если мы представим, что одна линия представляет собой то, что мы есть на самом деле, а другая – то, чему мы хотели бы соответствовать, при их пересечении получится более или менее тупой угол – его де Готье называет «индекс Бовари». Это число показывает, насколько велик «присутствующий у каждого из людей разрыв между воображаемым и действительным, между тем, кто он и кем себя считает». Из вышесказанного можно заключить, что у мадам Бовари этот индекс повышен, однако все прочие персонажи романа тоже страдают этой болезнью, в разной манере и с разными проявлениями. Даже более того – это верно для всех человеческих существ. Де Готье в каждой из следующих глав расширяет область действия своего закона и в итоге заключает, что боваризм – неизбывная суть человечества.

Синдром Дон Кихота – тоже распространенное заболевание. Калифорнийский психолог Теодор Рой Сарбин в 1982 году написал эссе, озаглавленное «Происхождение донкихотства» (The Quixotic Principle). В нем он доказал, что формирование собственной идентичности посредством чтения – процесс, происходящий в том числе и вне книг, в так называемом реальном мире. Он приводил случай одного из своих пациентов, некоего Джека Н., выпускника филологического факультета, который только что начал подробно изучать творчество Эрнеста Хемингуэя. Сам он бестолковый, неуклюжий парень, которого всячески унижали в кругу семьи, и потому он уверился, будто ни на что не годен. Впрочем, в период активного погружения в книги Хемингуэя Сарбин заметил в нем странные изменения: во-первых, Джек начал носить одежду, похожую на ту, что продается в магазине спецодежды и которую носят лесники. Он захотел стать военным корреспондентом, писать рассказы и приключенческие романы. В общем – стать Хемингуэем. «Мужественный образ писателя и представление юноши о себе самом как о безвольном человеке, которое он пестовал в течение всей жизни, безусловно, не сочетались одно с другим», – замечает психолог. Но Джек не видел в этом проблемы, потому что решил вдохновиться рассказом «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера»: в нем американец едет на сафари в Африку и решает кардинально изменить свою жизнь, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное его мужскому достоинству. Его жена, увидев, как муж убегает, столкнувшись со львом, начинает изменять ему с сопровождавшим пару охотником, и тогда Фрэнсис хочет отыграться – он убивает диких буйволов и чувствует себя настоящим мачо. Но недолго: жена стреляет ему в голову, и эта довольно подозрительная смерть преподносится как несчастный случай на охоте.

Так вот, пока Джек Н. раздумывал о том, каким образом он мог бы воплотить в жизнь стратегию своего кумира, он узнал, что может стать лейтенантом морской пехоты. Вот он, его счастливый шанс! Дело было в начале 50-х годов, и после недолгого обучения юношу отправили воевать в Корею в качестве командира взвода. Ему предстояло патрулировать территорию по ночам, разбивать вражеские аванпосты, брать солдат в плен. Без смеха не обошлось: «Он писал мне подробнейшие письма, описывая свои приключения, – замечает Сарбин. – И все это в сдержанной манере, сильно напоминавшей стиль Хемингуэя». Казалось, донкихотская затея удалась на славу, но Джеку Н. все же следовало бы с большей осмотрительностью выбирать себе литературный пример для подражания. Его «недолгое счастье» продлилось почти столько же, сколько и у героя рассказа: прошел всего месяц с его назначения командиром взвода, и однажды ночью его убили во время ночного дозора.

Как увязать подобный случай с замкнутым кругом жизни и литературы? Джек Н., безусловно, отошел от книжной культуры и очертя голову бросился в самое пекло действительности, прямо как Рембо – он тоже в свое время оставил в прошлом писательство и занялся продажей оружия в Абиссинии. Но какова ирония – реальность предстала ему в виде литературы, не слишком искусно переодетой жизнью. Он стал человеческим воплощением плагиата. Возможно, именно в этом и кроется суть проблемы: вне книг мы не найдем того самого «непосредственного жизненного опыта», как его называл Миллер, поскольку ничего подобного просто-напросто не существует. Между нами и миром всегда будут возникать препятствия – как при взгляде через искажающие линзы разных форм, толщины и материалов. Как правило, эти линзы – рассказанные нам истории.

Изложив случай Джека Н., Сарбин заново рассмотрел его с использованием одного из основных понятий в психологическом подходе Альфреда Адлера, а именно так называемой управляющей фикции. Адлер – наименее удачливый из трех отцов-основателей психологии глубинного, оставшийся в тени Фрейда и Юнга, – в своей работе отталкивается от книги, по духу не сильно отличавшейся от теории боваризма де Готье. Речь о «Философии „как если бы“» неокантианца Ганса Файхингера, который ставил себе цель составить «систему теоретических, практических и религиозных фикций человечества»[84]. Так, Адлер заявляет, что все люди, как здоровые, так и больные неврозом, идут по жизни, ориентируясь на управляющую фикцию – идеальную форму своей личности. Это абстрактное представление необходимо для развития психики: даже маленькие дети учатся ходить, выбирая себе при этом любую случайную цель. Вместе с тем фикция в некотором роде предвосхищает будущее, если не сказать порождает ожидания от него: психоаналитик сравнивает ее с маршальским жезлом, который каждый солдат, даже самый незаметный, мысленно носит в своем вещмешке. Здоровый человек оперирует фикциями с долей прагматизма и при случае может избавиться от этого костыля или же обменять его на другой, более отвечающий действительности, в которой ему предстоит жить и передвигаться. Невротичный человек, напротив, буквально пригвожден к кресту своей фикции, он оказывается под влиянием выдуманного плана на жизнь и потому постоянно строит предположения. Что любопытно, первый пример, приведенный Адлером, – практически точный пересказ рассказа Хемингуэя: мужчина связывает свое чувство неполноценности с женственностью и потому стремится компенсировать его преувеличенно мужественными поступками («Я (как) женщина и хочу стать мужчиной» – такова его управляющая фикция).

Пациент Сарбина, как и Дон Кихот, мадам Бовари, Арабелла или Жан Сервьен, сформировал свою фикцию на основе литературного источника, внешнего по отношению к нему и легко узнаваемого: у него есть автор, название, дата и место публикации. Большинство же из нас не сможет отследить и обнаружить в собственном книжном шкафу образ, по примеру которого он выстроил свою жизнь. Однако это не значит, что истории, встреченные нами на долгом карьерном пути читателя, никоим образом не повлияли на наши управляющие фикции – не усилили их или не создали.

Суть в том, что в нашей голове полно разных произведений, и они, как правило, не самого высокого качества. Мы думаем, будто мы, как пауки, вьем липкие нити нашего личного повествования из самих себя, плетем из них паутину и считаем, что можем заманить туда мир, а в итоге сами запутываемся в них. Но чаще всего мы вытаскиваем нужное из какого-то срединного хранилища в своем разуме (недостаточно глубоко запрятанного, как то, где обитают архетипы, но и не лежащего совсем на поверхности и потому недоступного ясному и полному самосознанию). В нем покоятся юношеские мечтания, наспех сочиненные сюжеты, пошлые мелодраматические сценки, которые мы разыгрываем с мрачным и упорным буквализмом, ведь мы целиком отождествляем себя с их героями и героинями (это ли не боваризм в прямом смысле слова). Некоторые из этих историй уже стали притчей во языцех: женщина, которая любит слишком сильно, мужчина, желающий отомстить за всех обиженных, жертва, обреченная на страдания, неудачник, постоянно встречающий не тех людей, озлобленный отщепенец, суровый герой с чувствительным сердцем.

И все же, если бы меня спросили, зачем нужна литература – именно хорошая литература, – я бы сказал: затем, чтобы она когда-нибудь все же вытеснила из обращения монету плохой литературы[85], ростки которой, точно сорняки, уже укоренились в наших жизнях. А еще – чтобы наконец поправить те посредственные сюжеты, нити которых наш внутренний сказочник продолжает упорно переплетать между собой, без устали копируя то из одного места, то из другого, лишь потому, что не знает, как еще придать смысл происходящему в мире и поступкам людей. У всех нас на носу очки с толстыми, как бутылочное донышко, линзами – нам их подарили еще в детстве, и избавиться от них, уйдя на фронт или же открыв охоту на буйволов, никак не получится. Мы, конечно, можем воспринимать литературу как своего рода мастерскую оптика, где мы будем обтачивать, шлифовать и полировать наши окуляры, чтобы таким образом убрать чересчур сильное искажение и поднатореть в искусстве внимательного наблюдения. Последнее – единственное, что действительно имеет значение и что может освободить нас от зависимости, вызываемой историями.

У Флобера есть две знаменитые фразы: «В „Мадам Бовари“ нет ни слова правды» и «Мадам Бовари – это я». Очередная уловка-22? парадокс лжеца[86], принявший новую форму? или же это высказывание лишь доказывает, что мы суть та фикция, которую мы по собственной воле выбираем для жизни?

14

А что в конце?

И вот он находит в тексте это место, этот переход к вечности, и видит пророческие слова: «Когда читатель дойдет до конца этой трагической истории, он умрет вместе со мной». […] Если бы он продолжил читать, жить этим романом, он мог бы умереть – тогда же, когда это случилось бы с персонажем книги; но если бы он не продолжил читать и проживать ее, продолжилась бы его жизнь или нет?

Мигель де Унамуно, Как написать роман

Говорят, что закладка между страницами – все равно что остановившиеся часы на руке жертвы в каком-нибудь детективном романе. Это способ измерить время: сколько его мы уже провели за книгой, сколько еще проведем, сколько осталось жить персонажам этого романа, пока их судьба не свершится и их мир снова не канет в небытие. В «Истории Французской революции» Жюль Мишле приводит эпизод, произошедший во время массовых казней в Лионе в 1794 году: «Некий осужденный читал, когда его вызвали, чтобы отправить на казнь; он не мог оторваться от чтения до самого эшафота и у подножия гильотины вложил в книгу закладку»[87]. Линии, обозначающие время жизни и время чтения, в ту секунду должны были навсегда безвозвратно разойтись в пространстве, но этот безымянный человек, приговоренный к казни, с изящной, благородной небрежностью произвел те же действия, что и в любой другой день. Такое случается почти со всеми читателями: смерть застает их с недочитанной книгой в руках, но с каждым из нас это происходит лишь однажды. Со всеми прочими книгами – не последними в жизни – все ровно наоборот: это они завершают свой жизненный цикл раньше, чем мы, и прямо у нас на глазах и дарят нам пьянящее чувство победы, хорошо знакомое всем выжившим.

Без сомнения, финал того или иного романа вызывает у читателя разнообразнейшие невротические симптомы. Кто-то, видя, что конец уже близко, по два раза перечитывает каждую страницу, чтобы как можно позже столкнуться с ним; кто-то спешно бросается к последней строчке, желая убедиться, что там его не ожидает какой-нибудь неприятный сюрприз; кто-то, едва закрыв одну книгу, тут же принимается за другую; кто-то читает несколько штук одновременно, чтобы не испытывать чувство пустоты. Во всех случаях процесс чтения как капля воды, в которой отражается нечто большее, поэтому каждая из этих стратегий позволяет довольно четко разглядеть, как человек проживает смерть и потерю, ведь с этими двумя событиями (особенно это верно во втором случае) мы с течением времени совершенно разучились справляться. От Филиппа Арьеса мы узнали, что после болезненного пристрастия XVIII века к оплакиванию усопших в XX веке наступила пора смущения и запрета, и если в викторианскую эпоху была табуирована сексуальная сфера, теперь то же самое касается скорби по умершим.

Моя девушка постоянно забывает, чем закончилась та или иная книга. Она говорит, что у нее плохая память, и это правда, но благодаря Фрейду мы уже усвоили, что забвение само по себе не так уж безобидно: если мы что-то забываем, на то есть конкретная причина, и человек, совершающий это действие, в глубине души преследует одну-единственную тайную цель: сбежать от того, что ему невыносимо. Окончание книги – тоже невыносимое событие, неважно, хороший у нее конец или плохой. Последняя страница книги – своего рода маленькая смерть, и когда мы забываем о ней, то можем избежать боли от небольшой потери. Возможно, мы точно помним настроение этой книги, какие-то важные сцены из нее или даже целые предложения, ведь мы не настолько сильно боимся неминуемой смерти книги, чтобы перестать любить ее при жизни. Но когда мы закончим читать, то сознательно спрячем обстоятельства ее гибели за непроглядной пеленой.

Роман изменяет окружающее его время точно так же, как архитектура поступает с пространством, поэтому он позволяет нам проводить лабораторные исследования собственной смертности – при этом в достаточно безопасных условиях. Мы прекрасно знаем, что нить нашей жизни прервется в неудачный момент: как правило, слишком быстро в нашем представлении и совершенно неожиданным для нас образом. Мы знаем, что это точно произойдет в тот миг, когда мы будем заняты делом, которое хотели бы довести до конца, каким бы оно ни было – долгий сон или же продолжительное пребывание в больнице. Я уже давно забыл, чем заканчивается «Татарская пустыня» Дино Буццати, но никогда не забуду, как умер лейтенант Ангустина: «Что ты хотел сказать, Ангустина? Ты ушел, не окончив фразу. Может, это была глупая, банальная мысль, может, выражение несбыточной надежды. А может, и этого не было»[88]. Сколько еще останется неоконченных историй, скольких персонажей мы больше не увидим на подмостках, скольких финалов мы никогда не узнаем! То, как окончится наша жизнь, – в теории, если бы она продлилась чуть дольше; как окончится жизнь наших друзей и близких, которые пережили нас; как окончатся все истории, которые длятся куда дольше нашей и за которыми мы с интересом следили – будь то чемпионат по футболу или война на Ближнем Востоке. Мы пропустим все следующие серии, все, что случится после нас в мире, – и мы ничего не можем с этим поделать. Точнее сказать, мы можем сделать всего одну вещь, пусть и весьма незначительную: создавать и посещать крошечные миры, в которых мы сами способны решать, где начало, а где конец. То есть читать романы.

Перспектива покинуть этот мир до того, как дочитаешь книгу, которую сейчас держишь в руках, временами порождает ощущение уязвимости: нам приходится признавать, что литературная лаборатория, где мы чувствовали себя хозяевами, не защищена полностью герметичной дверью и в конечном счете можно умереть даже играя в смерть. Жуть в квадрате. Можно ли как-то унять эту боль? Строго говоря, ничто не мешает нам сразу прочитать финал любой книги, за которую мы собираемся взяться, – так делал Билли Кристал в фильме «Когда Гарри встретил Салли». Заранее узнать, чем все закончится как в книге, так и в жизни, – самый простой способ снять тревогу. Но это то же самое, что выплеснуть ребенка вместе с водой, потому что тревожное ожидание и неопределенность – это то, ради чего мы пускаемся в авантюру с чтением. Иначе мы станем кем-то вроде охотников, которые шляются по пустым и безмолвным лесам повествования, находя на пути лишь останки мертвых животных и кучки обглоданных костей, или как опоссум, который притворяется мертвым, чтобы спастись от хищника и избежать роковой встречи с волком из поговорки. Однако, как ни печально, правда в том, что от них невозможно убежать и никакие уловки тут не помогут. Волки рыщут повсюду, но, по крайней мере, те, что живут на страницах книг, не могут нас убить. Если они и нападут, то лишь затем, чтобы дать нам инструменты для встречи с неизбежным будущим, своего рода «подготовку к смерти», как называл это святой Альфонсо Мария де Лигуори.

Летом 1913 года (то было последнее лето перед Первой мировой войной) Зигмунд Фрейд, глядя на прекрасные, пышно цветущие поля за городом, попытался утешить одного молодого поэта, жизнь которого омрачали и тяготили мысли о смерти. Или по крайней мере, так нам об этом рассказывает сам психоаналитик в небольшом эссе под названием «Преходящее». Тем молодым поэтом оказался Райнер Мария Рильке, и, сказать по правде, он был не так уж молод – приближался к сорокалетнему рубежу. Кроме того, их встреча, вероятнее всего, произошла в начале осени на какой-то конференции, во время перерыва и совсем не в чистом поле. Но все знают, как бывает с такими байками: они редко выносят серьезные фактологические проверки, поэтому нужно либо немного приукрасить, либо вся история потеряет свое аллегорическое очарование.

Рильке находил невыносимой мысль, что красота этого мира когда-нибудь исчезнет, что рано или поздно всему на свете суждено погибнуть. Фрейд же попытался утешить его и произнес длинную поучительную тираду в защиту бренности. Надо сказать, мне она всегда казалась низкопробной проповедью вроде тех софистических речей, с которыми обращались к Иову его мнимые друзья, посыпа́вшие голову пеплом. Он пишет: «Ценность преходящего обусловлена его редкостью во временно́м отношении. Ограничение возможности наслаждения чем-либо увеличивает его драгоценность». И далее: «Если взять цветок, цветущий всего одну-единственную ночь, то его цвет от этого не становится для нас менее великолепным»[89]. Замечательное открытие, дедушка Фрейд, но ты еще должен доказать нам следующее: если бы цветок цвел вечно, то он в конце концов показался бы нам настолько пошлым, что мы бы предпочли умереть. Его проповедь никак не всколыхнула чувства Рильке, и тот так и сидел, погруженный в свое меланхоличное отвращение к жизни – и, должен признать, не без причины.

Я вспоминаю этот пример из фрейдовского эссе всякий раз, когда обнаруживаю между страницами книги засохший цветок. Без сомнения, в этих ботанических закладках есть что-то, заставляющее задуматься о смерти. Это заметил еще Питигрилли в своей книге об этикете, пусть и с присущим ему чрезмерным жеманством и манерностью: «Я считаю, что самый проникновенный цветочный дар, который может получить автор, – совсем не лавровый венок, возложенный на его могилу, а те фиалки и цикламены, что дарят свой аромат одиннадцатисложнику, окрашивают меткое высказывание прозрачным акварельным мазком или оттеняют отпечатком лепестка последние минуты жизни героини». Именно эта кладбищенская аура, эта параллель между венком на могиле и фиалками в книге заставляет нас выбирать другие предметы в качестве закладок, отмечающих, как далеко мы продвинулись в чтении.

«Лучше не класть в книги цветы или листья, поскольку по мере увядания они передают книгам ощущение уходящего времени, в то время как сама по себе литература невосприимчива к его течению, – пишет филолог и антрополог Маурицио Беттини. – Единственная вещь, присутствие которой книги способны выдержать, – закладка, она не несет с собой никаких неприятностей и никак не связана со временем».

Ей может стать заламинированная полоска бумаги, которая скользит по поверхности страниц своим жестким крылом и навсегда покидает их, по-прежнему неизменно юных, или использованный автобусный билет, кусок газеты или даже фольгированная бумага из сигаретной пачки, главное – не засовывать отворот суперобложки внутрь книги на манер подоткнутого одеяла.

Самый трогательный вид закладок придумал мой отец: он клал в книги всякие мелочи, а потом забывал о них: например, поздравительные открытки, особенно он любил наши детские рисунки, зная, что, обнаружив их там десять или двадцать лет спустя, точно обрадуется находке. Эдакие прустовские бомбочки замедленного действия – внезапные встречи с обретенным временем.

Смерть не только застанет нас с недочитанной книгой в руках, она еще и отнимет у нас библиотеку: наш крепкий переплет из дубленой кожи, благодаря которому мы прошли через множество испытаний в жизни. У людей все устроено так же, как и у животных. Есть мелкие зверьки вроде землероек: они заранее готовят себе укрытие, работая когтистыми лапами; есть птицы: они вьют себе изящные гнездышки, прямо как в интерьерных журналах (жаль только, что делаются они в основном из слюны); есть насекомые-строители, например, муравьи и термиты: они возводят себе огромные многоэтажки с дешевыми квартирами; есть дикие звери: им не нужно жилье, ведь они могут сладко спать и под открытым небом, а в случае чего спасутся от хищников – как правило, припустив со всех ног; и, в конце концов, есть добродушная черепаха, пусть она и не отличается особенной прытью и неспешно тащит на себе панцирный дом. Для книголюбов этот панцирь – их личная библиотека. Ее можно перенести или перевезти, хотя это выглядит весьма неловко и вызывает затруднения, и временами из нее выдергивают то одну, то другую книгу – во время разводов, переездов, принудительных выселений и внезапных перестановок. Но в идеале она всегда должна оставаться на своем месте – окружать, защищать от мира свою владелицу-черепаху, то есть нас с вами. Дом – это место, где живут наши книги.

В этом отношении жизнь дает нам возможность подготовиться к смерти в относительно безобидных обстоятельствах: когда нам нужно выбрать, какие книги положить в чемодан во время сборов в отпуск. В эти минуты нам нужно бежать с корабля и прыгнуть в шлюпку, а с собой можно взять только самое необходимое. Но что значит «самое необходимое»? Многие истязают себя целыми днями, не в силах сделать выбор, а потом после долгих мучений и вовсе отказываются что-то решать. Так случилось с повествователем из рассказа Моэма «Сумка с книгами»:

– Неужто вы и вправду возите с собой всю эту библиотеку? Надо же так обмануться!

Он наклонился и стал быстро переворачивать книги, проглядывая названия. Книги были самые разные. Томики стихов, романы, философские монографии, критические исследования (говорят, книги о книгах бесполезны, но читать их, ей-богу, весьма приятно), жизнеописания, исторические сочинения; книги для чтения во время болезни и книги для чтения, когда живой и бодрый ум жаждет вступить в единоборство с какой-нибудь проблемой; книги, которые всю жизнь хотелось прочесть, да дома за суетой все было недосуг; книги для чтения в плавании, когда без определенной цели бороздишь на «диком» пароходике проливы, и книги для непогоды, когда каюта скрипит сверху донизу и приходится привязывать себя к койке, чтобы не вывалиться; книги, отобранные исключительно из-за толщины, – их берут с собой, когда надо путешествовать налегке, и книги, которые можно читать, когда нет сил читать все другое[90].

Электронные книги избавят нас от необходимости таскать с собой по всему свету тяжкий груз в виде неподъемных сумок, но их способность заключать в себе содержимое целой библиотеки в карманном формате лишает нас своеобразного крестного пути ради покаяния, что ранее заставлял нас по крайней мере задуматься о собственной бессмысленной жадности. Олдос Хаксли в свое время так иронически высказывался о подобных туристах: «В двухнедельный тур по Франции они берут с собой „Критику чистого разума“, полное собрание сочинений Данте и „Золотую ветвь“»[91]. А потом по возвращении домой замечают, что прочли меньше половины главы «Золотой ветви» и первые пятьдесят два стиха «Ада». Хаксли признавался, что он сам один из них, но со временем приучился ездить налегке, без увесистых книг, которые «пропутешествовали со мной тысячи километров по всей Европе и возвратились домой, так и не открыв мне свои тайны». Однако я подозреваю, что эти неосуществимые читательские планы – по сути своей тоже попытка сыграть со смертью в шахматы. Возможно, в этом напичканном книгами чемодане кроется смутная надежда на бесконечный отпуск? По той же самой причине мы заставляем свою библиотеку все бо́льшим и бо́льшим количеством книг, ведь нам кажется, будто в цену каждой книги заложено также и время, отведенное на ее прочтение. Мы ставим на полку и кладем в чемодан не бумажные томики, а само время.

Но однажды наступит день, когда нам придется уехать без багажа. Что тогда случится с нашей библиотекой, нашим панцирем? Луи Бойю-Мерме так оплакивал бесполезное тщеславие книголюба:

Для кого же он воздвиг этот книжный дворец, составленный из множества кирпичиков, каждый из которых стоил ему долгих поисков, множества лишений и денег? Он не знал. «Он копит богатства – и сам не знает, для кого»[92]. Возможно, они достанутся какому-нибудь наследнику, а ему до этого дара не будет и дела, если только он не примется сразу же возвращать ему изначальный вид, то есть спешно обменивать книги на деньги. И тогда все это разнообразие, такими трудами собранное, рассыпется на части и никогда больше не станет единым целым, оно осядет в руках новых владельцев – их будет столько же, сколько и самих разрозненных книг. Прежний владелец любил оставлять свое имя на титульных страницах, что-то надписывать и выставлять напоказ свои качества. Все эти надписи – ex-libris, ex-bibliotheca – просуществуют ровно столько, чтобы его тщеславие и безумие успело стать достоянием общественности. А потом от них тут же избавятся.

Самые горделивые из нас не смиряются даже перед описанным выше концом и берут пример с египетских фараонов: они надеются, что библиотека станет для них сокровищем в усыпальнице и будет сопровождать их в путешествии на тот свет. Поэтому они выдают детям и прочим наследникам подробные инструкции: не передвигать книги и обязательно сохранить свою бумажную копию (ведь библиотека – отражение нас самих) до конца времен. Но возможно, нам не стоит копировать особенности самой помешанной на смерти цивилизации в мировой истории. Лучше пусть книги уйдут из Египта и пройдут через пустыню, прямо как тот народ, который, по мнению Генриха Гейне, превратил Тору в «карманную версию родины».

Отдавать свои книги – это «понемногу привыкать к смерти», говорил Леонардо Шаша в последние годы своей жизни. Писатель заявил, что хочет передать в дар библиотеке Ракальмуто часть своей коллекции, состоявшей из десятков тысяч томов. В конце концов, книги продолжают существовать только в одном случае – если оказываются в руках тех, кто хочет заново вдохнуть в них жизнь. Мы можем умереть под весом собственного панциря, подобно черепахе, и остаться навсегда погребенными под ним[93]. Или же мы можем поучиться житейской мудрости у рака-отшельника: он при помощи своих мощных клешней выбирается из защищающей его раковины и отправляется в путь на поиски нового дома, побольше размером, – и в одиночестве. Недаром же его зовут отшельником.

15

Будда в мотоциклетной коляске

Сегодня я словно бабочка, крылья которой до изнеможения растерли пальцами: но я могу снова раскрыть их, размахивать ими и лететь, рассекая воздух. Вот уже несколько месяцев я не читала так непрерывно долго. Иногда мне кажется, что рай – это возможность постоянно и бесконечно читать. Это неистовое, манящее, неземное чувство восторга, которое в детстве всегда поражало меня, и временами оно возвращается, спускается с небес – и его сила ошеломляет меня. Я сказала, что умею летать? Тогда как же я могу оставаться на земле? А все дело в том, моя дорогая Этель, что состояние, в каком мы находимся, пока читаем, предполагает полное исчезновение «я» – того самого «я», которое вечно норовит встать и показать себя во всей красе: прямо как одна часть тела, что я не осмелюсь здесь упомянуть.

Вирджиния Вулф в письме Этель Смит, 29 июля 1934 г.

Еще до мадам Бовари, до донны Арабеллы, даже до Дон Кихота была святая Тереза Авильская. Испанская монахиня, автор мистических сочинений, в детстве буквально глотала книги одну за другой. Ее мать любила рыцарские романы, и маленькая Тереза унаследовала от нее это увлечение, но отнюдь не чувство меры. Она впала в ненаказуемый грех и втайне предавалась своей страсти, о чем и рассказывает в своем жизнеописании:

Я понемногу завела привычку читать романы, и, начиная с этого небольшого грешка, мои добродетельные желания стали затухать, и всему прочему я стала уделять куда меньше времени. Я не видела ничего плохого в том, чтобы проводить долгие часы в течение дня и ночи за столь бесполезным занятием – и втайне от моего отца. Оно приводило меня в такой восторг, что если у меня вдруг не оказывалось новой книги, мне казалось, будто я совершенно несчастна.

Тереза умела полностью погружаться в эти мифические рассказы о битвах и любви, и, читая, она забывала о себе и об окружающем мире. Потом она нашла в себе силы бросить это занятие: «Я больше не хотела видеть эти книги, ведь теперь я поняла, какой вред они мне нанесли», – и посвятила себя духовной жизни. Тереза Авильская умела и кое-что еще: она могла в буквальном смысле оторваться от земли и повиснуть в воздухе. Этот свой дар она тоже решила скрыть, но не от отца, а на сей раз от других сестер во Христе: «Однажды это случилось со мной, когда я, коленопреклоненная, стояла на хорах вместе с другими монахинями, и я почувствовала глубочайшую боль, поскольку мне подумалось: это настолько необычайное событие, что стоит лишь ему произойти, как сразу поднимется шум».

Есть ли связь между этими двумя особенностями: упоенным чтением и способностью левитировать? Выражение, которым мы чаще всего описываем полное погружение в выдуманный мир литературы, придумал тремя веками позже святой Терезы поэт Сэмюэл Тейлор Кольридж: он называл это willing suspension of disbelief, что примерно значит «временно отказаться от неверия по собственной воле». Слово suspension в английском языке одновременно означает «прервать действие на некий четко ограниченный период» и «оторваться от земли». Мало кто помнит, что Кольридж еще и высоко почитал науку и увлекался работами Исаака Ньютона: поэт пытался самостоятельно воспроизвести его опыты с гравитацией. Двойное толкование этого термина впоследствии не раз использовалось, в том числе и в коммерческих целях: оно появилось в рекламе эргономичного кресла, созданного с применением определенного типа подвески, а чикагский Музей науки и промышленности несколько лет назад поместил на афишу выставки о конструкторе «Лего» фотографию, на которой рядом с повисшим в воздухе мостом красовался слоган: Build a bridge that suspends disbelief («Построй мост, который победит неверие и поможет оторваться от земли»).

Словом, эта формула означает овладеть искусством левитации – будь то на хорах в монастыре или же на страницах книги. В этом и состоит, по мнению Кольриджа, поэтическая вера (poetic faith). Для Терезы это умение стало мистическим даром, и она никак не связывала его с собственной волей: «Когда я хотела сопротивляться этой силе, мне казалось, будто меня поднимает над землей нечто столь мощное, что я даже не знаю, с чем могла бы это сравнить: ее натиск оказался намного сильнее, чем воля любого другого духа», – говорит она в своем жизнеописании. То, что монахиня находилась во власти некой нечеловеческой силы, вызывало у нее болезненное смущение: «Я все время молила Бога больше не посылать мне благодатей, которые бы как-либо проявлялись внешне».

В Индии с этим дело обстоит несколько иначе. Там умение левитировать не дар, который можно обрести по желанию бога, а одно из так называемых «сиддхи», чудесных способностей, которыми аскет может овладеть посредством медитации. Другими словами, летать можно научиться. К тому же Кольридж говорил как раз об отказе от неверия по собственной воле, и непонятно почему именно это уточнение почти всегда опускают или же считают излишним. Однако поэты редко выбирают слова, не задумываясь. И, если вдруг этого недостаточно, в одном своем письме в 1818 году Кольридж писал: когда мы находимся в театре, то поддаемся иллюзии того, что происходит на сцене «по собственному желанию – и наша воля лишь поддерживает нас в этом. Мы хотим, чтобы нас обманывали».

И это не единственное, что мы выбираем и чему учимся. Много лет назад, когда родился мой первый племянник, я, как говорится, открыл Америку: понял, что засыпать – это тоже навык. Бедный ребенок вопил, как сирена, и мне приходилось часами укачивать его под музыку Боба Марли – как я понял в результате долгих проб и ошибок, это единственное, что могло его успокоить. Для пущего правдоподобия я даже подарил ему ямайскую шапочку с пришитыми к ней дредами. Возможно, эта сцена покажется вам каким-то дурацким маскарадом, но на самом деле даже для взрослого человека момент отхода ко сну отличается от всего остального, что происходит за день, и если в эти минуты перехода возникают странные ритуалы, на то есть причины. Так, Зигмунд Фрейд приводил случай одной женщины с обсессивным поведением: чтобы заснуть, ей требовалось сложить подушки горкой, а верхнюю поставить боком на манер ромба, после чего пристроить голову точно по центру этой конструкции. И вот уже духи Бувара и Пекюше, точно попугайчики, усаживаются на плечо отца психоанализа и подсказывают ему, как истолковать это поведение: ромб – подумать только! – это символ женского полового органа, а голова пациентки – надо же! – фаллический символ. Что ж, пусть так. Я скорее увидел бы в этом всем образ готической мадонны с мандорлой вокруг[94]. К тому же время, когда человек переходит границу между бодрствованием и сном, отводится для молитв, заговоров, очистительных ритуалов, которые освобождают нас от остатков всего того, что успело нарасти за день.

В детстве этим культом заведовала наша мама: она знала весь волшебный розарий колыбельных и все богослужебные книги сказок. Потом пришло время справляться самостоятельно, и каждый из нас нашел подходящий способ ввести себя в состояние гипноза и погрузиться в транс: кто-то молится, кто-то мастурбирует, кто-то в подробностях перечисляет дела, которые нужно сделать завтра, кто-то считает овец, кто-то представляет себе нечто успокаивающее и навевающее сон, кто-то слушает радио. Главный герой этой книги – читатель с неврозом – поручает задачу по привлечению сна книгам, в частности романам. Связь между процессом рассказывания и сном настолько тесна, что в некоторых первобытных культурах запрещалось развлекать других людей историями до заката.

Так же, как мы научились засыпать, мы освоили и искусство полностью отдаваться на волю вымысла – и второе, по мнению Кольриджа, отличается от первого по силе воздействия, но не по сути. Нам пришлось долго практиковаться, но мы уже об этом позабыли. Однажды нам сказали, что эти странные черные символы, раскиданные по белому прямоугольнику, соответствуют звукам, а те, если сложить их в определенном порядке, составят слова. Слова же отсылают к вещам, которые нам предстоит мысленно разложить у себя в голове, согласуясь с некими правилами, необходимыми нам затем, чтобы вызвать к жизни вымышленные миры, а мы по какой-то загадочной причине начинаем в них верить. Если эта запутанная последовательность кажется вам простой, то лишь потому, что с развитием привычки к чтению она переместилась из области, ярко освещенной сознанием, в полутемный уголок автоматических действий.

Вы когда-нибудь наблюдали за полетом чаек или стрижей? В детстве я часами мог смотреть на них, стоя на балконе нашего летнего домика. Я видел, как они яростно бьют крыльями, точно взбивают воздух, пока не поднимутся на нужную высоту, а потом расправляют их, фиксируют положение и принимаются легко расчерчивать голубизну неба, оставляя за собой прозрачный след. Многие хищные птицы, например орлы и соколы, в полете ведут себя так же. Нечто подобное происходит и в жизни каждого читателя. Когда в детстве нас учат читать, мы испытываем постоянное сопротивление: сначала каждая буква – это помеха, препятствие, мы с трудом преодолеваем восходящий склон фразы и, выбившись из сил, можем сделать привал рядом с конечной точкой. В процессе мы помогаем себе – читаем по слогам вслух или же шевелим губами, – и только после долгих тренировок наш взгляд начинает парить над страницей. Теперь мы можем даже читать не особо вдумчиво, механически, пробегая по строкам и не обращая внимания на отдельные слова, а затем погрузиться в сон. У каждого отдельного читателя этот переход завершается в позднем детском возрасте, а для нашей культуры он произошел примерно в XVIII веке.

Как-то несколько лет назад я, к своему счастью, стал свидетелем небольшой, но весьма знаковой сцены. Мои племянники (тем временем их стало уже двое), которым тогда было семь и пять лет соответственно, сидели на пляже под зонтом и вместе читали «Микки-Мауса». Тот, что постарше, читал быстрее и спешил перевернуть страницу, ведь он уже закончил, а тот, что помладше, чувствовал себя обманутым, говоря: «Да ну, он притворяется, что читает, – он даже губами не шевелит!» Я считаю эту сцену важной, даже символической, потому что она отсылает меня к эпизоду из «Исповеди» святого Августина. Там он описывает странные читательские привычки святого Амвросия: «Когда он читал, глаза его бегали по страницам, сердце доискивалось до смысла, а голос и язык молчали»[95].

Мысленное, или же эндофазное, чтение в те времена считалось редкостью, и до Средневековья те немногие, кто умел читать, делали это примерно так же, как младший из моих племянников. Вместе с распространением печати устное «пережевывание» слов сошло со сцены и нашло себе место в компании детей детсадовского возраста. Мы научились парить над страницами, не шевеля крыльями, забыли о том, что у нас есть тело и оно имеет вес, и в этом нам помогли страницы – чистые, как безоблачное небо. Прозрачность типографического письма позволила нам забыть, как трудно продираться через рукописные книги: они стали столь просты в обращении, что больше не нужно было стоймя стоять перед конторкой под сводами холодной кельи. Читая, мы могли забыть о том, что перед нами нечто материальное. Как только мы научились летать, подобно хищным птицам, нам потребовались истории, которые можно потреблять в пищу. Так мы придумали роман: идеальную форму повествования, способную удовлетворить наши новые безумные и неуемные потребности. «Романы не перечитывают дважды», – сказал в 1745 году писатель-моралист маркиз де Вовенарг: он издалека расслышал, что приближается целая стая крылатых читателей. Впрочем, хоть они и крылаты, но все равно, как стрижи, часто спят на лету.

Если резко разбудить спящего человека, он продемонстрирует такую же невротическую реакцию, как и глубоко погруженный в действие романа читатель, когда его внезапно отвлекают. Как правило, это происходит из-за какого-нибудь внешнего раздражителя: телефонного звонка, ссоры на улице или из-за человека, вошедшего в комнату и вернувшего нас к тоскливым заботам и миру яви[96]. Впрочем, соблюдать равновесие между этими двумя положениями непросто.

Временами чары рассеиваются из-за того, что в процессе изготовления иллюзионистской машины романа произошел производственный брак. Внезапно все хрупкое здание воображаемого мира рушится, как бамбуковая хижина, не устоявшая перед мощью урагана. Сегодня воскресенье, мы читаем «Приключения Робинзона Крузо», дома нет никого, кто мог бы вырвать нас из царства грез. Немногим позже полудня, пока море спокойно, потерпевший кораблекрушение снимает с себя одежду и вплавь добирается до севшего на мель корабля, чтобы забраться на борт и обеспечить себя запасом пропитания. Он с облегчением замечает, что провиант не пострадал и даже не промок, поэтому подбегает к серванту и распихивает по карманам печенье. Подождите, какие еще карманы, он же голый?

Да, в романах тоже встречаются досадные проколы, не говоря уже о том, какие ляпсусы позволяют себе сами читатели, обожающие искать повсюду ошибки. Эти нестыковки, конечно, изрядно портят атмосферу, но, несмотря на эту свою очаровательную привычку, не могут разрушить все здание. Наше желание на время позабыть о собственном неверии, когда мы сталкиваемся с художественным вымыслом, достаточно сильно, чтобы мы могли великодушно простить подобные недочеты во имя поэтической веры. Она призывает нас отложить красную ручку и подыграть неловкому демиургу – конечно, если только он не наляпает слишком много ошибок. «Я прекрасно знаю, что в этих книгах полным-полно технических неточностей. Их даже бесполезно перечислять. Чтобы вы знали, я сделал это намеренно и сейчас объясню вам зачем», – так говорит Жорж Сименон в своей книге воспоминаний, представляя себе воображаемый диалог со своим самым известным персонажем – комиссаром Мегрэ. В этой пламенной речи в защиту собственной творческой религии автор объясняет герою, что правда никогда не выглядит правдивой, иногда ее приходится намеренно приукрашивать, чтобы все это иллюзорное построение не рухнуло.

Психолог Виктор Нелл описывает ментальное состояние читателя как разновидность гипнотического транса и отсылает к классической идее Фрейда, согласно которой литература и искусство теснейшим образом связаны со снами наяву. Он также добавляет, что во многих языках встречаются выражения, метафорически уравнивающие чтение с воображаемым и полным эмоций похищением: мы говорим, что роман нас «захватил», «перенес в другой мир» или же что нас «затянуло» повествование, мы «провалились» в него. В этих словах слышится отдаленное, но все же хорошо различимое эхо мистических речей: «Вы чувствуете, будто вас уносит куда-то вдаль, но вы не знаете, куда именно», – пишет все та же святая Тереза по поводу своих приступов левитации. Она ощущала, что в эти минуты «душа покидала тело, и разум чаще всего следовал за ней». Я, конечно, не хочу заявлять, будто чтение – это мистический опыт: непререкаемым свидетельством обратному может послужить и сама Тереза, ведь она смогла побороть свою зависимость от романов. А те, кто ищет не программу реабилитации, а какие-нибудь курсы по книжной йоге и просветлению, отправляйтесь в лес и навестите Генри Торо с его Уолденом. Я, однако, настаиваю, что из всех мирских занятий чтение сильнее всего приближает нас к тому состоянию погруженности в себя, отрешенности от мира, невозмутимой и спокойной сосредоточенности, которое испанцы обозначают словом ensimismamiento.

Можно научиться полностью отдаваться рассказу и точно так же можно и разучиться, потерять поэтическую веру. Обычно это происходит во время долгого путешествия сквозь пустыню, перехода от первых историй к последним, то есть где-то в промежутке между бесконечно долгими днями нашего детства и старости. Эти два периода как горячие источники, где время течет неспешно, подобно воде, почти не движется, а потому вполне способствует принятию теплых книжных ванн. Потом наше внимание, укрепленное занятиями йогой, иссякает, мы теряем свои сиддхи и больше не способны усилием воли подняться над страницей. Мы научились ходить по воде, но теперь, как святой Петр, пугаемся сильного ветра и того гляди утонем. Маловерный! Зачем ты усомнился?[97]

Почти все современные читатели жалуются, что больше не могут как следует сосредоточиться на книге, и по большей части винят в этом мобильные телефоны. И в чем-то они правы. Если сравнить телефон с книгой, то он похож на новорожденного братика, который постоянно хнычет и требует внимания – звонит, вибрирует, показывает уведомления. А мы, как говорит Иисус, не можем служить двум хозяевам, что уж говорить, если оба они совсем малыши. Книга, конечно, старший из детей, но требует ничуть не меньше внимания, чем новоприбывший член семьи, и в первую очередь, о чем не стоит забывать, он еще и желает постоянно сидеть на руках. Этот бумажный сверток нужно как-то держать – если не двумя руками, то одной (помнится, Руссо уклончиво называл «книгами, которые читают с одной руки» эротическую литературу), поэтому чтение не особо подходит на роль фонового действия. К тому же младший брат явно плохо влияет на старшую сестру. Нейробиолог Марианна Вулф замечает, что самая главная прелесть нашего мозга – его способность к адаптации – может стать для человека приговором, причиной будущего вымирания читателя как вида.

В июле 1925 года ученый и писатель Хьюго Гернсбек (а также отец и крестный научной фантастики – именно он впервые так назвал этот жанр) представил читателям журнала «Наука и изобретения» свою последнюю задумку. Это устройство называлось «деприватор» и напоминало водолазный шлем, к которому подсоединялся баллон с кислородом. Гернсбек пишет: представьте, что вы сидите у себя в кабинете. Возможно, вы закрыли окна, но через них все равно просачиваются шумы с улицы. Кто-то хлопнет дверью – и ты уже потерял нить рассуждения. Зазвонил телефон или домофон. Не считая того, что можно тысячью разных способов помешать самому себе. Что делать? Без паники: Гернсбек соорудил деревянный шлем, изнутри и снаружи обшитый пробкой, а также покрытый сверху войлоком; в нем есть два окошка для глаз и некое подобие мембраны, которая позволяет дышать и одновременно отсекает фоновые шумы. Автор, по его собственным словам, остался доволен изобретением, но оценивал его эффективность только на 75 %. Поэтому он начал создавать второй прототип (его он так и не завершил – по крайней мере, на момент написания статьи). Он полностью отказался от дерева и добавил воздушную подушку, чтобы тем самым заглушить от 90 до 95 % шумов. К тому же зрение тоже может стать отвлекающим фактором. Поэтому Гернсбек покрасил линзы в черный цвет, оставив прозрачными только две тоненькие полоски, через которые была видна всего одна строчка: та, что ты должен прочесть или написать. Противопоказания? Никаких, за исключением одного – через пятнадцать минут ты окончательно дуреешь. Хотя и это можно исправить, добавив к прототипу баллон с кислородом. Итак, подведем итог: никакого шума, визуальный канал сужен до одной строки, и, чтобы использование вызывало как можно больше приятных ощущений, у тебя есть аппарат для искусственного дыхания. Если все эти улучшения получится претворить в жизнь, заключает Гернсбек, «участие в производстве деприватора в будущем станет удачным вложением».

Иллюстрации, которыми ученый снабдил описание своего детища, – удивительно талантливая сатира на самого себя, пусть автор и не ставил перед собой этой цели. Глядя на них, вспоминаешь, как Сальвадор Дали в 1936 году явился на одну из своих лекций в Лондоне[98], одевшись в водолазный скафандр – символ погружения в толщу бессознательного. Он подошел к микрофону, но, конечно же, никто ничего не услышал из-за надетого шлема. Потом ему стало не хватать воздуха, и он принялся размахивать руками, как буйнопомешанный, но собравшиеся аплодировали ему: они думали, что все это – часть сюрреалистического перформанса. К счастью, его жена вовремя поняла, в чем дело, и не дала ему умереть от удушья.

Нет на свете скафандра, способного заменить собой искусство сосредоточения и отрешения от мира. Для себя я нашел средство, избавившее меня от уединения в монастыре или паломничества на Восток. В Венеции хранится картина Витторе Карпаччо «Видение святого Августина» – возможно, вы ее когда-нибудь видели. Августин изображен в своем кабинете, которому, надо сказать, позавидовал бы любой ученый муж: помещение просторное и богато отделанное, с расписным потолком, повсюду множество прекрасных вещей – астрономические приборы, какие-то старинные предметы, разные диковины, какие часто встречаются у коллекционеров, но при этом нет ощущения, что пространство переполнено. С правой стороны нарисован сам Августин, он сидит за письменным столом, на который падает свет из окна рядом. Стол заставлен книгами, а на противоположной стене – такой далекой, что кажется, святому придется долго идти, чтобы добраться до нее, – можно увидеть длинную полку, где покоится множество разноцветных томиков. Но Августин смотрит в окно: что-то заставило его оторваться от чтения. Согласно легенде, это святой Иероним, который явился ему незадолго до смерти. Чтобы отвлечь Августина, понадобилось настоящее чудо. Еще бы, скажете вы: будь у кого-нибудь такой же роскошный кабинет, ему бы ничего не стоило сохранять сосредоточенность.

Но я думаю, что кабинет тут особенно ни при чем. Я сказал, что изображено справа и слева, но умолчал о том, что находится в центре комнаты. Собачка. Если совсем точно – флорентийский шпиц. Эти собаки совсем небольшие, игривые и обладают очаровательной улыбкой (если, конечно, можно назвать выражение их морды улыбкой; я считаю, что да, каково бы ни было мнение специалистов), белоснежной шерсткой и весьма ревностно охраняют свой дом. На картине Карпаччо шпиц сидит и смотрит на своего хозяина таким внимательным и осуждающим взглядом, на который способны только собаки. Не исключено, что именно по его вине святой Августин не мог как следует сосредоточиться. Но как же так, спросите вы, неужели собака не постоянный отвлекающий фактор? Она может разбудить нас своим воем, а что будет с легкими, задумчивыми грезами читателя – они растают еще быстрее?

Давайте посмотрим на ситуацию с исторической точки зрения. Зоопсихолог Конрад Лоренц когда-то предпринял попытку представить себе, каковы были первые человеческие племена: они страдали от постоянной нехватки сна, неизменно держались настороже, так как им угрожало множество опасностей. Если им и удавалось вздремнуть хоть немного, то лишь потому, что их окружали шакалы, чей вой предупреждал людей о приближении хищника. Кто-то даже высказал предположение, будто глубокий сон – дар, обретенный благодаря собакам и волкам. Не будь рядом с нами этих верных товарищей с острым слухом, готовых чуть что поднять тревогу, мы так никогда и не смогли бы беззаботно предаться сновидениям. И вот теперь, когда у нас есть железные двери и сигнализации и, чтобы спать спокойно, собаки больше не нужны, как мы поступаем? Жалуемся, что они продолжают делать то, чем занимались ради нас еще на заре времен, – предупреждать об опасности? Неблагодарные людишки!

Нашему крепкому забытью больше не угрожают хищники, но все человечество, как мы видели, вполне может потерять жизненно важное умение, к тому же обретенное с большим трудом, а именно – вдумчивое чтение. Конечно, мы можем изобретать и совершенствовать разные депривационные шлемы, отречься от нашего второго ребенка – мобильного телефона – и выбросить его в мусорку, и в крайнем случае зарубить все на корню – например, взять пример с амишей. Но кто знает: а вдруг глубинному чтению, как и глубокому сну, всего лишь нужен тот, кто будет охранять и защищать его?

Это может прозвучать глупо, но я заново обрел умение глубоко проникать в книгу, забывать о себе и о мире вокруг, когда завел собаку – моего Эмилио. Я не могу толком объяснить, почему так вышло, и, вероятно, если попытаюсь, только дам вам кучу поводов посмеяться над собой (что весьма неосмотрительно, учитывая, что мы добрались до последних страниц этой книги). Однако это осознание укоренилось в моей голове столь же естественно, как это происходит, когда речь идет о самых очевидных вещах; мне даже не пришлось напрягать мозги, выдумывая разные нелепые домыслы. Чтобы описать это, я хочу привести типичный образ из роуд-муви 70-х годов: если с тобой рядом собака, это все равно что колесить по дорогам с Буддой, сидящим в коляске твоего мотоцикла. То же самое можно сказать и о дорогах, по которым ведет нас литература.

Может статься, что сами мы не особо сильны в искусстве медитаций, но рядом с нами существо, которое как будто совсем не умеет отвлекаться. Его разум никогда не переполняют пустые разговоры или мечтания. Собака лежит себе тихонько, подремывая у нас в ногах, или смотрит на нас, как шпиц святого Августина, или его внимание привлекла какая-то игра, какой-то звук, что-то движущееся – так или иначе, она всегда всем своим существом живет в растянутом моменте настоящего, куда с добродушной настойчивостью тянет и нас. Приближающийся или отдаляющийся запах – для нее лишь мгновения прошлого и будущего, ведь она вся до кончика носа погружена в удивительное состояние, которое Боэций называл nunc stans – «вечное сейчас», – но она даже не осознает этого и не прилагает усилий, чтобы там оказаться.

А еще, как когда-то сказал комик Граучо Маркс, если есть что-то, кроме собаки, то книга – лучший друг человека, а если есть собака, то уже без разницы, что читать.

Примечания

1

Автор ссылается на популярный в Италии американский комикс Peanuts. Эту фразу часто говорит одна из героинь комикса. Здесь и далее приводятся примечания переводчика, если не указано иное. – Прим. пер.

2

Пер. О. Коробенко.

3

Пер. Н. Рейнгольд.

4

Отсылка к стихотворению, открывающему сборник «Цветы зла»: Hypocrite lecteur, – mon semblable, – mon frère! – «Лицемерный читатель, мое подобье, мой брат».

5

Пер. Н. Куняева.

6

Пер. Н. Галь.

7

Пер. Эллиса.

8

«Отчеты Кинси» – две монографии о сексуальном поведении человека – «Сексуальное поведение самца человека» (1948 г.) и «Сексуальное поведение самки человека» (1953 г.), – написанные американским биологом доктором Альфредом Кинси в соавторстве с другими врачами, в которых он подверг сомнению принятые в обществе взгляды на человеческую сексуальность.

9

Здесь, как и в предыдущей главе, автор отсылает к популярному комиксу Peanuts, точнее к одному из его героев – мальчику по имени Линус, который никогда не расстается со своим детским одеялом, хотя оно давно уже ему мало́ и сильно износилось. Некоторые психологи объясняют чрезмерную привязанность Линуса к этому предмету своего рода метафорическим переносом, в результате которого ребенок, чтобы отделиться от матери, связывает ее образ с каким-то объектом и, как следствие, не хочет с ним расставаться.

10

Пер. Н. Берберовой.

11

Бис-Бис – пятеро персонажей с разными характерами и свойствами. Их задача – познакомить маленького читателя с окружающим миром: цветами, числами, формами и разными живыми существами.

12

В русском переводе название комикса звучит как «Кальвин и Хоббс» из-за разницы в транслитерации.

13

Пер. А. Франковского.

14

Пер. В. Хинкиса, С. Хоружего.

15

Пер. И. Мандельштама.

16

Пер. Я. Когана.

17

Пер. Е. Барышниковой под ред. Е. Соколовой и Т. Родионовой.

18

Пер. Я. Боровского.

19

Вероятно, автор имеет в виду Фредерика Хэнки (Frederick Henkey), английского аристократа, либертена и коллекционера эротических книг, известного своими садистскими наклонностями и разнузданным нравом. Встречу с ним, произошедшую 7 апреля 1862 года, описывают в своем дневнике братья Гонкуры (как правило, большинство исследователей ссылается именно на это свидетельство, а также на записи Элджернона Суинберна, лично знакомого с Хенки). Итальянский литературовед Марио Прац приводит аналогичное высказывание о Жюле Амеде Барбе д’Оревильи, цитируя писателя и оккультиста Жозефина Пеладана.

20

Пер. П. Берштейн.

21

Автор, очевидно, отсылает к эссе Вальтера Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости».

22

Пер. Д. Коропчевского.

23

Здесь и далее пер. Л. Зониной и Ю. Яхниной.

24

Пер. С. Гончаренко.

25

Перевод и науч. ред. Ю. Айхенвальда.

26

Пер. Ю. Гинзбург.

27

Жанр живописи эпохи барокко, аллегорический натюрморт, композиционным центром которого традиционно является человеческий череп.

28

«О чтении», пер. Н. Новосельской.

29

Пер. В. Сережникова (в современной орфографии).

30

Отсылка к книге Ролана Барта «Фрагменты речи влюбленного».

31

Пер. Е. Гунста.

32

Пер. А. Строева.

33

Цитата из стихотворения Стефана Малларме «Морской бриз» (1865), которое начинается со строчки: La chair est triste, hélas! et j’ai lu tous les livres («Печальна плоть, увы! Все книги я прочел»).

34

Отсылка к эпизоду из романа Алессандро Мандзони «Обрученные» (глава XXXIII), в котором главный герой Ренцо возвращается в родные края, опустошенные войной и эпидемией чумы, и надеется получить известия о своей невесте Лючии; он направляется к другу на ночлег и по дороге видит разоренный и запущенный виноградник.

35

Цитата из «Поэтического искусства» Горация (Quandoque bonus dormitat Homerus). Как правило, в Италии латинскую литературу и язык изучают в старшей школе (лицее), отсюда и воспоминание автора.

36

Пер. А. Франковского.

37

Пер. А. Гофмана.

38

Пер. Г. Хасина, Ю. Численко.

39

Здесь и далее пер. А. Уланова.

40

Схватка, в которой участвуют три противника, а не два, как в дуэли.

41

«Если кто-нибудь украдет эту маленькую книжку, Вакх и Юпитер тому свидетели, я убью его, я срублю его, как дерево, в живот ему воткну свой нож и научу его, как воровать мою маленькую книжечку».

42

Пер. В. Пророковой.

43

Автор использует здесь терминологию, приведенную Френсисом Бэконом в «Новом органоне». Он выделяет четыре типа идолов (заблуждений, ложных понятий), довлеющих над умами людей: это идолы рода (idola tribus), пещеры (idola specus), площади (idola fori) и театра (idola theatri). Первые берутся из самой природы человека, его племени или рода, вторые – из опыта отдельного человека, третьи – из взаимной связности и общности людей, четвертые – из различных догматов философий и превратных законов доказательств.

44

Перевод Н. Горбова, Б. Кареева.

45

Древнегреческая эпическая поэма VII века до н. э., повествует о заключительном этапе Троянской войны. Ее автором считался Лесх (или Лесхей) с Лесбоса.

46

Сборник древнегреческих мифов и героических легенд, который изначально приписывался Аполлодору Афинскому, но затем авторство было оспорено, поэтому корректнее упоминать его с приставкой «псевдо».

47

Автор иронизирует над заглавием романа Луиджи Пиранделло «Кто-то, никто и сто тысяч». В оригинале количественная составляющая угадывается яснее: uno – «один», nessuno – «никто» или же «ни одного», centomila – «сто тысяч». Герой романа сначала осознает, что люди видят его не таким, какой он есть, находит в себе множество «лиц» или «личностей», а затем, пытаясь избавиться от них и обрести себя, сходит с ума.

48

Пер. А. Белобратова под ред. Т. Зборовской.

49

Сам Мосс не уточняет, в каких именно языках это происходит, он пишет: Le danger que représente la chose donnée ou transmise n’est sans doute nulle part mieux senti que dans le très ancien droit et les très anciennes langues germaniques. Cela explique le sens double du mot gift dans l’ensemble de ces langues, don d’une part, poison de l’autre («Опасность, которую таит в себе подаренная или переданная вещь, без сомнения, лучше всего проявляется в старинных нормах права и в наиболее древних германских языках. Это объясняет двойственное значение слова gift в массе этих языков: одно из них – „дар“, другое – „яд“»; перевод мой, М. К.). Оставим читателю возможность самостоятельно решить, насколько эта гипотеза верна и/или обоснована.

50

Пер. Ю. Корнеева.

51

Пер. Г. Островской, Л. Поляковой.

52

Пер. М. Юнгер.

53

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

54

Книга «Моя борьба» Адольфа Гитлера признана экстремистским материалом и внесена в Федеральный список экстремистских материалов (№ 604). – Прим. изд.

55

Пер. под ред. А. Корелиной.

56

Здесь и далее пер. С. Апта.

57

Автор отсылает к знаменитому эссе Вирджинии Вулф «Своя комната» (A room of one’s own), причем, используя слово tazza, он явно намекает не на предмет посуды, а на одну из частей унитаза.

58

Здесь и далее цит. по синодальному переводу.

59

В романе толедский каноник рассказывает Люсьену, как юный Бирон поступил в услужение барону Герцу в качестве секретаря и на службе пристрастился к поеданию бумаги. Эта «роковая склонность» кончилась для него смертельным приговором, так как он съел соглашение, подписанное Россией и Швецией и необходимое для заключения мира. После чего Бирон бежал в Курляндию, где устроился секретарем при местном герцоге, но снова не смог совладать со своей страстью и в бессознательном состоянии наполовину съел подпись герцога на его расписке, бежал к его жене и просил заступничества. Овдовев, герцогиня, плененная красотой и обаянием Бирона, выходит за него замуж.

60

Пер. А. Федорова.

61

Не совсем ясно, к какому именно отрывку отсылает автор. В речи Афинянина есть отчасти схожий фрагмент: «Для примера укажу ту приятность, которая связана с едой, питьем и всем вообще питанием и которую мы, пожалуй, назовем удовольствием. Что же касается правильности и пользы, то признаваемое нами в каждом отдельном случае за здоровое и есть в этих двух случаях самое правильное» (пер. А. Егунова). Далее Афинянин замечает, что «и в учении присутствует связанное с приятностью удовольствие, а истина довершает правильность, пользу, благо и красоту». Если увязать это с интерпретацией Доддса, согласно которому Платон утверждает, что «добродетель простого человека зависит не от обладания знанием и даже не истинным мнением как таковым, но скорее от процесса социального обусловливания или адаптирования», можно заключить, что речь не о диете в прямом смысле слова, а о своеобразной ментальной и нравственной гигиене.

62

Пер. С. Пахомовой.

63

В юнгианской психологии под экстериоризацией подразумевается внешнее проявление, претворение в жизнь каких-либо ощущений и идей, то есть действий, до определенного момента существующих только в сознании.

64

Пер. Ю. Левина.

65

Очевидно, автор отсылает к Театру памяти эрудита XVI века Джулио Камилло. Это своеобразная постройка в виде деревянного амфитеатра с большим количеством ящичков и образов, цель этой конструкции – обеспечить пользователю театра легкое запоминание и возможность воспроизвести по памяти любой текст (подробно феномен Театра памяти описан Фрэнсис Йейтс в книге «Искусство памяти»).

66

Пер. К. Чуковского.

67

Б. Паскаль, «Мысли» (678 или 358): «Человек – ни ангел, ни животное; к несчастью, тот, кто хочет стать ангелом, становится животным» (пер. Ю. Гинзбург).

68

Теория, включающая в себя представления в рамках христианской эсхатологии о «периоде торжества правды Божьей на земле», согласно которым Иисус Христос и христиане будут править миром на протяжении тысячи лет.

69

То есть «выше» и «еще выше».

70

«Растрепанными» (scapigliati) называли представителей литературного направления «Скапильятура», к которому принадлежал Таркетти.

71

Отсылка к знаменитому стихотворению Нерваля «El Desdichado»: Je suis le Ténébreux, – le Veuf, – l’Inconsolé / Le Prince d’Aquitaine à la Tour abolie: / Ma seule Etoile est morte, – et mon luth constellé / Porte le Soleil noir de la Mélancolie («Я мрачен, я вдовец, я безутешен / Аквитанский принц разрушенной Башни / Моя единственная Звезда мертва, а моя украшенная звездами лютня / Носит на себе Черное солнце меланхолии» (подстрочник мой. – М. К.)). Метафора, которую Нерваль приводит в последней строке, прочно закрепилась в культуре (например, см. Ю. Кристева «Черное солнце меланхолии», Ж. Старобинский «Чернила меланхолии»), а ее возможный источник – гравюра Альбрехта Дюрера «Меланхолия».

72

Автор просто сложил вместе фразу «покупать и не читать книги, складывая их в стопку».

73

Пер. под ред. М. Ярошевского.

74

Евангелие от Луки 13, 28: «Там будет плач и скрежет зубов, когда увидите Авраама, Исаака и Иакова и всех пророков в Царствии Божием, а себя изгоняемыми вон».

75

Дословно «Тысяча лир» – именно столько стоили бюджетные карманные издания, выпускать которые начало в 1989 году издательство «Стампа Альтернатива».

76

Отсылка к работе «Размышления об охоте» (Sobre la caza – не переведена на русский язык). В ней Ортега-и-Гассет пишет о том, как изменилась суть охоты с развитием оружия: с его точки зрения, когда человек использует свое техническое превосходство вне всяких границ, охота из древнего занятия, приносившего удовольствие, превращается в чистой воды убийство.

77

Пер. Н. Хлодовского.

78

Вероятно, автор намекает на этимологию слова «сплин», снискавшего особую популярность в указанный период: английское spleen – «тоска» – также означает «селезенка» и происходит от аналогичного греческого слова.

79

Отсылка к фильму Дино Ризи «Обгон» 1962 года с Витторио Гассманом и Жан-Луи Трентиньяном в главных ролях: по сюжету студент Роберто (Трентиньян) вопреки своей воле и по чистой случайности оказывается пассажиром авантюриста Бруно (Гассман) вместо того, чтобы готовиться к экзаменам. Они отправляются в путешествие, которое длится два дня, и Роберто постепенно понимает, что жизнь Бруно совсем не так легка и безоблачна, как он пытается показать. В финале фильма Бруно решает обогнать другую машину на большой скорости и вылетает с дороги – сам он остается жив, а Роберто погибает.

80

Etruscan places, Martin Secker, London, 1932, p. 88–93.

81

Пер. не указан, цит. по изд. Киев: Трамвай, 1995 г.

82

Очевидно, автор намекает на знаменитую работу Ролана Барта «Смерть автора».

83

Автор отсылает к роману Мадлен де Скюдери «Артамен, или Великий Кир», посвященному жизни царя Кира II Великого. Как часто бывает в подобных произведениях, автор весьма вольно обходится с историческим материалом и мотивирует решения главного героя любовью к героине. Этот роман – самый объемный в истории французской литературы (оригинальное издание – более 13 000 страниц), он относится к жанру «романа с ключом», то есть за историческими персонажами скрываются личности реальных людей (придворных и пр.).

84

Пер. Е. Анучина.

85

Перевернутая формула закона Коперника – Грешема: «Худшие деньги вытесняют из обращения лучшие» (серебро вытесняет золото, искусственно переоцененные деньги – недооцененные, дешевые – дорогие и т. д.).

86

Классический вариант логического парадокса: если предположить, что утверждение «Я лгу» истинно, оно ложно, так как утверждает свою ложность (парадокс 1); если оно ложно, оно соответствует самому себе, то есть истинно (парадокс 2). Таким образом, утверждение каждый раз указывает на само себя и противоречит себе.

87

Пер. Ю. Гусевой.

88

Пер. Ф. Двина.

89

Пер. И. Антоновой под ред. С. Алейникова.

90

Пер. Н. Куняева.

91

Пер. Л. Володарской.

92

Очевидно, отсылка к Евангелию от Луки (12:13–21): «Некто из народа сказал Ему: Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство. Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас? При этом сказал им: смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения. И сказал им притчу: у одного богатого человека был хороший урожай в поле; и он рассуждал сам с собою: что мне делать? некуда мне собрать плодов моих? И сказал: вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все добро мое! и скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись. Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет».

93

Вероятно, автор намекает здесь на знаменитый эпизод из романа Гюисманса «Наоборот», в котором главный герой решил украсить панцирь живой черепахи драгоценными камнями, но та в итоге умерла, потому что не могла ползать из-за тяжести нового «одеяния»: «Видимо, привыкнув к тихому, скромному существованию в убогом панцире, она не вынесла навязанной ей кричащей роскоши, нового облачения и драгоценных камней, украшавших ее спину, как дароносицу», – заключает рассказчик в конце главы (пер. Е. Кассировой под ред. В. Толмачева).

94

От ит. mandorla – миндаль. Этот иконографический символ, представляющий собой пересечение двух наложенных друг на друга кругов одного радиуса, также называли vescica pescis («рыбий пузырь»). Он использовался в религиозной живописи для изображения ауры святого.

95

Пер. М. Сергеенко.

96

Возможно, в этой фразе зашифрована отсылка к бодлеровскому стихотворению в прозе «Двойная комната». В нем героя из мира грез вырывает внезапный приход посетителя («гнусная сожительница, которая пришла вопить о нищете и добавлять пошлости своей жизни к горестям моей»), а потом он с ужасом осознает, что вернулся из волшебной комнаты мечтаний в настоящее свое жилище («О ужас! я вспоминаю! я вспоминаю! Да! эта убогая конура, обитель вечной скуки, действительно моя»); цит. в пер. Е. Баевской.

97

Евангелие от Матфея, 14:31.

98

В некоторых источниках упоминается Париж, но сам Дали в «Тайной жизни Сальвадора Дали, рассказанной им самим» пишет, что это произошло в Лондоне.

Content

Гвидо Витиелло
Читатель на кушетке
Мании, причуды и слабости любителей читать книги

1 Как лечить чужой невроз при помощи самоанализа

2 Одеяльце малыша Линусаи обрывки ткани

3 Спор о половой принадлежности книг

4 Священный параллелепипед

5 Пикник на обочине у пропасти

6 Фрагменты речи много-раз-влюбленного

7 Книга-бумеранг

8 Психопатология обложек

9 Своя чаша

10 Паранормальная активность в книжном шкафу

11 Все мы рождаемся в кожаном переплете

12 Демон по имени Цундоку

13 Короткое замыкание, или когда книги сталкиваются с жизнью

14 А что в конце?

15 Будда в мотоциклетной коляске

Примечания