Николь Хакетт

Идеальные

Пожалуй, человек не так нуждается в любви, как в понимании.

Джордж Оруэлл

Nicole Hackett

THE PERFECT ONES

Copyrights © 2023 by Nicole Hackett

© Павлова И., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Часть I

Не психопатка

Глава 1

Холли

На утро следующего дня

Вик, Исландия

– Алабама Вуд потерялась.

Заявление пронеслось среди женщин, столпившихся у подножия лестницы, как электрический ток, пробежавший по оголенному проводу. Полицейский, возвышавшийся над ними на три ступеньки, замолчал. По-видимому, почувствовал, что все, что он скажет в последующие несколько секунд, не будет услышано.

Холли Гудвин остановилась чуть поодаль от группы. Сквозь плохо изолированное окно за ее спиной засвистел ветер, вызвав у Холли странное ощущение – будто кто-то незримый навис над плечом и принялся тягучим голосом нашептывать на ухо.

– Мы начинаем расследование, – провозгласил полицейский, как только бормотание в толпе стихло. И переступил с ноги на ногу, заставив недовольную ступеньку испустить нервный стон. – В первую очередь нам важно установить хронологию всех событий во время поездки, с самого начала и вплоть до этого момента.

Взгляд представителя закона упал на окно позади Холли: похоже, его привлекло слабое, но противное дребезжание стекла в хлипкой раме. За прошедшую ночь небо посерело от туч, приползших с океана, и крошечную рыбацкую деревушку обволокла тонкая пелена тумана. «Идеальный день для сокрытия тайн, – подумалось Холли. – В такой день легко потеряться бесследно. Может, та же мысль пришла в голову и полицейскому, покосившемуся на окно?»

– Нам важно воссоздать точную картину всех передвижений Алабамы, особенно ее последних действий, – подала голос его напарница, светловолосая женщина с резко очерченным, скошенным подбородком. Прислонившись к дверному косяку кухни, она сканировала толпу с размеренной, точно взвешенной неторопливостью. – Нам известно, что в последний раз Алабаму видели в ее спальне вчера, около десяти вечера.

Холли отвела взгляд от женщины. В памяти всплыла Алабама, стоявшая минувшей ночью в дверном проеме кухни – почти там же, где сейчас стояла полицейская. Летом в Исландии солнце садится около одиннадцати, и, хотя было уже за десять, кухонное окно все еще мерцало последним сумеречным отблеском.

– Согласен, – заявил полицейский, одобрительно кивнув сослуживице. – Наш первый шаг – реконструировать хронологическую цепочку событий.

Холли обвела взглядом других женщин. Было еще довольно рано, никто из них накраситься не успел, и вокруг колыхалось море угрюмых, обветренных и веснушчатых лиц. Число подписчиков их группы в Инстаграме уже превысило шесть миллионов. «Что бы эти шесть миллионов подумали, если бы увидели своих инфлюенсеров прямо сейчас, вот такими?» – пронеслось в голове Холли.

Но убоявшись это представить, она поспешила перевести глаза на полицейского на лестнице. И, к своему удивлению, обнаружила его взгляд на себе. В ту же секунду Холли почувствовала себя уязвимой – как будто этот человек шпионил за ней, а она его застукала. Незнакомое прежде желание спрятаться, а то и превратиться в невидимку, на миг завладело всем ее телом и разумом. Но Холли пришлось его побороть.

Алабама Вуд пропала. Этот человек явился, чтобы сообщить им об этом. Шокирующая новость.

Если, конечно, ты об этом еще не знала.

Глава 2

Холли

Тремя месяцами ранее

Даллас, штат Техас

Холли уже пробежала семь миль в девятимильном забеге, об участии в котором она пожалела еще на пятой миле.

А на самом деле даже раньше. Разбуженная в то утро прозвеневшим будильником, Холли повернула голову набок – в ту сторону, где ко второй подушке прижимался щекой ее муж; в уголке его рта подрагивала маленькая капелька слюны. Поглядев на него, Холли подумала: «А ведь было бы неплохо отдохнуть хотя бы денек…»

Но тут пришла эсэмэска от Робин: она уже подъезжала к дому Холли. Теперь же Робин опережала ее на полшага на пешеходной дорожке. Все семь миль Робин опережала ее ровно на полшага. И от личного темпа их передвижения это не зависело. Стоило Холли ускориться, Робин тоже набирала скорость. Если Холли замедляла шаг, то же самое делала и Робин, оставаясь постоянно, на протяжении всей преодоленной дистанции на полшага впереди.

Было жарко. В Далласе всегда жарко, но в тот день невыносимый зной установился спозаранку, словно природа надумала что-то доказать ничтожным, но самоуверенным людям. Уже скоро Холли почувствовала себя спрессованной пылом безжалостного утреннего солнца и жаром, накатывавшим волнами от раскаленного асфальта.

Над ее губой проступил холодный, очень холодный пот – совсем не похожий на тот, что тонкими струйками лился по телу.

Характерный признак того, что ее вот-вот стошнит.

А Робин продолжала тараторить через плечо:

– По-моему, это защитная реакция либо подражательный рефлекс. Я, конечно, не собачий психиатр, но мне кажется, дело именно в этом, – Робин говорила о своем голдендудле, заимевшем привычку опорожнять кишечник не на улице, а дома.

Холли особенности собачьей дефекации не интересовали. Она силилась сдержать рвоту.

Вот уже неделю у нее периодически проявлялись симптомы легкого пищевого отравления. Этот диагноз Холли поставила себе сама еще в начале семидневки. Правда, ей так и не удалось припомнить, когда она в последний раз травилась едой и когда ее в последний раз тошнило. Скорее всего, это было еще в колледже, и причиной отравления тогда явилась не сомнительная чана масала, а текила, выпитая в чрезмерном количестве.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – внезапно озаботилась Робин, повернувшая голову, чтобы глянуть на Холли. В какой-то момент она забыла про установленную ею же дистанцию в полшага и вырвалась вперед на целый шаг. – Ты выглядишь бледноватой.

Плечи самой Робин пестрели пятнами белого солнцезащитного крема в тех местах, где она не потрудилась втереть его в кожу.

– По правде говоря, не очень. Меня подташнивает.

Глаза Робин округлились так широко, что Холли почти пожалела о сказанном. Но все же, стоило Робин замедлить темп, она испытала неимоверное облегчение.

Они перешли с трусцы на ходьбу около кафе, в котором даже в раннее воскресное утро царило оживление (пусть и не такое, как в будние дни, когда у входа образовывалась очередь). Их забег закончился в небольшом торгово-развлекательном районе Бишоп-Артс, большинство кофеен которого предлагали посетителям завидно богатый ассортимент напитков без натурального молока.

– Извини, мне очень жаль, – заговорила Робин, уже поравнявшись с Холли. – Я опять забылась и не сделала тебе поблажки.

Холли поджала губы: Робин действительно недовольна или ей это только показалось из-за неважного самочувствия?

Они познакомились в прошлом году в Далласе. Обе участвовали в забеге на дистанции в пять миль. Робин была из тех бойких, энергичных особ, каких Холли, в принципе, старалась избегать. «Я почти настигла тебя в самом конце», – сказала она, подкараулив Холли у финишной черты. Зубы у Робин оказались чересчур большими для ее рта, но Холли милостиво постаралась этого «не заметить».

Позже в тот день они списались в Инстаграме. Правда, Холли отвечала новой знакомой только из вежливости. Но Робин почти сразу отправила ей прямое сообщение с предложением организовать свой собственный забег – чтобы помочь какому-то благотворительному обществу, о котором Холли и слыхом не слыхивала. Робин безо всякой иронии употребила слово «офигенный», но, несмотря на это – а, может быть, как раз благодаря этому, – у Холли не хватило духу ответить ей «нет».

– Похоже, я тебя загнала… – вернули ее из воспоминаний в реальность слова соперницы.

– Все нормально, – откликнулась Холли, почему-то решив ее оправдать. – Думаю, просто сказалась жара.

Некоторое время они обе шли молча. Робин уткнулась в телефон – наверное, оценивала их забег в Страве, популярном приложении для поклонников фитнесса. В иное время Холли поступила бы так же, но на этот раз она всецело сконцентрировалась на своем дыхании. Тошнота, похоже, прошла, но Холли боялась, что она возобновится, как только они снова побегут.

– Ты можешь продолжить забег без меня, – пробормотала она наконец. – А я, пожалуй, пойду назад.

К разочарованию Холли, Робин посмотрела на часы и сказала, что она тоже закончила. Это было очень благородно с ее стороны: сократить забег ради Холли. И это было самое худшее в Робин. Все ее прекрасные качества раздражали Холли и вызывали у нее мучительную досаду.

Тренироваться с Робин ей предложил не кто иной, как собственный муж, Ник. Потому что они с Робин были одного поля ягоды. Холли постоянно заставала мужа за болтовней с соседями, когда от него требовалось только одно: опорожнить мусорные баки. Сколько раз она слышала их кудахтанье и хихиканье на лужайке перед домом! Сама Холли, заметив соседей на подъездной аллее, предпочитала дождаться их ухода и лишь потом доставала корреспонденцию из почтового ящика.

До встречи с Робин Холли почти три года тренировалась одна.

А еще раньше, со времен колледжа, она тренировалась со своей лучшей подругой, Мэллори. Но те тренировки резко прекратились, когда подруга забеременела в первый раз. Мэллори пообещала Холли, что вернется к бегу через три месяца после рождения дочки. Ну, может быть – хотя и маловероятно – через четыре.

Месяцы растянулись на годы.

На обратном пути Робин продолжила рассуждать о своем псе. А Холли издавала уклончивые, натужные звуки, когда нужно было хоть как-то отреагировать.

– Не желаешь выпить кофейку? – спросила Робин, когда они, наконец, приблизились к дому Холли, где ее поджидала машина, припаркованная на обочине. Робин ездила на «Тесле», и этим почему-то тоже раздражала Холли.

– Хотелось бы, – солгала она, – но не могу. Мы с подругой договорились вместе пообедать.

А это не было ложью. Они с Мэллори старались планировать встречи заранее, назначая их чуть ли не за две недели.

На лице Робин отобразилось разочарование – достаточно явное, чтобы Холли испытала неудобство из-за того, что не пригласила ее, но не настолько сильное, чтобы она решила пригласить Робин сейчас. Поскольку Мэллори теперь растила дочь, ее взаимоотношения с Холли ограничивались редкими и, как правило, короткими промежутками времени, которые заботливой матери удавалось выкроить для себя. И Холли не хотелось портить долгожданную встречу еще одной историей о беспорядочной дефекации невоспитанного пса.

Она уже готова была зайти внутрь дома, когда пришло сообщение:

«Мне очень жальь, – написала Мэллори, удвоив в спешке мягкий знак. – Но у меня не получится пообедать сегодня с тобой. Фи приболела… похоже на кишечный грипп. Все утро наблюдала поносное шоу (в буквальном смысле слова)».

Холли с минуту смотрела на сообщение, а потом переступила порог дома.

«Не переживай! – набила она текст. – Я все понимаю». И, подумав еще пару секунд, добавила второй восклицательный знак. Просто для того, чтобы подчеркнуть, насколько искренне она посоветовала подруге не переживать.

Мэллори в ответ прислала два эмодзи: «большие пальцы вверх» и рожицу, искаженную муками рвоты. Холли попыталась подыскать образ, соответствовавший реальным чувствам и эмоциям подруги. «Наверное, разочарование? Или обманутые надежды?» – предположила она. Хотя Мэллори иногда удивляла ее нестандартной реакцией на подобные вещи. Особенно на первом этапе материнской стези, когда она описывала свой недосып или трещины на сосках не с досадой или тоской, а со странной безмятежностью – если не блаженством – на лице.

Так и не найдя подходящей картинки с глубоким подтекстом, Холли в сердцах скинула кроссовки; один из них угодил в стену. Послышался глухой стук, но Холли даже не вздрогнула. Она уже открыла ящик электронной почты, в котором с момента последней проверки скопилось с дюжину новых посланий. Первое было от «Розового кошелька» – онлайн-бутика одежды, с которым Холли временами сотрудничала.

Электронные письма от «Розового кошелька» были легко узнаваемы по чрезмерному количеству восклицательных знаков, использованных в строке темы. Холли бегло прочитала сообщение и почувствовала легкое угрызение совести. Письмо касалось предстоящей поездки в Исландию; это было уже третье подобное сообщение, пришедшее Холли за последние несколько недель. Конечно, Холли подозревала: будь она кем-то еще, а не Холли Гудвин, «Розовый кошелек» пустил бы все на самотек и не стал бы бомбардировать ее посланиями, каждое последующее из которых превосходило предыдущее числом восклицательных знаков. С тех пор, как количество ее подписчиков достигло миллиона, она заметила резкое увеличение запросов и просьб об ее участии в том или ином мероприятии или акции. Спрос на нее возрастал пропорционально росту ее популярности.

В конце письма «Розовый кошелек» приложил список других инфлюенсеров, уже подтвердивших свое участие в поездке. Эмили фон Парис, Марго Мёрфи, Кэтрин Ливингстон, Алабама Вуд. Единственной из них, с кем довелось встречаться Холли, была Кэтрин. И единственным, что с той встречи запомнилось Холли, было то, как близко к ней – почти вплотную! – встала эта Кэтрин, заведя разговор.

«Надо будет ответить на это письмо после душа», – сделала зарубку в памяти Холли. Ответить вежливым, но твердым отказом. Ей этим летом предстоял забег с Робин. На его организацию, планирование и тренировки требовалось время. Да и Исландия Холли не прельщала. Насколько она знала, там было холодно и темно. А еще много снега. Если бы она в какой-то момент своей жизни и задумалась о путешествии туда, то только в одном случае: если бы произошло что-то ужасное.

Глава 3

Селеста

На утро следующего дня

Вик, Исландия

Когда четверть часа тому назад полиция сообщила об исчезновении Алабамы, Селеста стояла позади группы. И дрожала всем телом, невзирая на теплый свитер.

«Алабама Вуд пропала», – сказал им полицейский. И Селесту потрясло то, как легко и просто он произнес это слово: «Пропала». Как будто они могли отыскать Алабаму чуть позже – словно куклу, засунутую между подушками на софе.

Сейчас Селеста лежала в одиночестве на своей кровати, спиной к стене. А у другой стены, возле дверцы шкафа лежал раскрытый чемодан Алабамы. Это было ненормально, неестественно. Алабама без своего полного гардероба была как диабетик без инсулина.

Селеста по привычке вертела в руке мобильник, хотя трещина на экране сделала его бесполезным. Время от времени ей в голову закрадывались странные мысли: как отреагировали бы люди на ее трагическую смерть? Интересно, они отдали бы ее телефон мужу? И стал бы Луи в нем копаться? Скорее всего, стал бы. Не обязательно из любопытства. А только ради того, чтобы выяснить, что с ней случилось. Луи претили тайны и загадки. И он не выносил, когда ему было что-либо непонятно. Однажды Селеста застала его за чтением статьи в Интернете о паровых двигателях. А читать он ее стал лишь потому, что захотел узнать принцип их действия.

В дверь кто-то постучал. Непроизвольно икнув, Селеста откашлялась.

– Входите, – выкрикнула она, приглаживая руками уже заправленную постель и терзаясь вопросом: какого черта она это делает? Почему в столь кризисный момент она сочла важным такое будничное, рутинное занятие?

Дверь спальни открылась, и порог переступил полицейский, сообщивший о пропаже Алабамы.

– Вы миссис Рид? – спросил он. Сильно выраженный акцент поразил ее своей необычностью.

– Селеста, – предложила она гостю – сугубо из вежливости – называть себя просто по имени.

Полицейский кивнул. Его глаза на миг метнулись от нее к пустой кровати в другой части комнаты: в отличие от Селесты, Алабама не разгладила покрывало на своей постели перед тем, как исчезнуть. Мысли Селесты переключились на ее собственный телефон, на экран, треснувший посередине, а потом на чемодан. Она предпочитала хранить вещи чистыми и аккуратно сложенными, сообразно предназначению, даже во время путешествий. Селеста активно пользовалась всеми шкафами, тумбочками и ящиками в гостиничных номерах (в отличие от Луи, который мог преспокойно жить на чемоданах даже спустя несколько недель после возвращения домой, и его все устраивало). Да, Селеста любила порядок. А сейчас многие ее вещи валялись беспорядочно у изножья кровати: тюбик губной помады, выпрямитель волос, одинокая теннисная туфля.

– Вы не откажетесь проследовать со мной? – осведомился полицейский. – Мы надеемся побеседовать об Алабаме со всеми вами, дамы.

Селесте не нравилось, когда люди (особенно мужчины!) называли ее «дамой». Она чувствовала себя при этом или чересчур старой, или слишком юной – в зависимости от ситуации. Но еще больше Селесте не нравилось, когда ее обманывали, используя такие слова, как «побеседовать», вместо «допросить». Хотя оба – и она, и полицейский – знали, какое из понятий правдивое.

Глава 4

Селеста

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс

Перед тем, как Селеста вошла в мир онлайн-инфлюенсинга, ей и в голову не приходило, что «Нордстром» продает детскую одежду. Да, в общем-то, она и думать не думала о «Нордстроме» – как не думает обычный, среднестатистический человек о роскошном постельном белье из тканей высокой плотности или экзотических грибах в дорогущих гастрономах.

И, скорее всего, она не зашла бы в тот вечер в фирменный аутлет «Нордстрома», если бы не Алабама. Та непринужденно лавировала по отделу одежды, передвигая вешалки с ловкостью многоопытного дилера казино. Селеста старалась не только не отставать от Алабамы, но и подражать ей – до тех пор, пока ее взгляд не упал на один из ценников. Написанная от руки сумма была настолько неприличной, что Селеста чуть не задохнулась. Простояв с разинутым ртом несколько минут, она предложила подруге сходить потом в «Таргет».

– Нет, не пристало Белле появиться на своей первой игре в одежде от «Таргет», – запротестовала Алабама, в ее тоне смешались в равных долях разочарование и ужас. – Что подумают другие дети?

Вздохнув, Селеста покосилась через плечо – убедиться в том, что Белла все еще сидела там, где ее оставили. В нескольких футах от них пятилетняя девчушка угнездилась между двумя кронштейнами, скрестив ноги и расставив перед собой всю свою коллекцию фигурок дельфинов. Потому что ни футбол, ни мода Беллу не интересовали.

– Ладно тебе, «Таргет» вовсе не плох, – сказала Селеста, повернувшись обратно к кронштейну. – Думаю, у нас еще есть время до того, как дизайнерская одежда попадет под прицел этих детишек.

В тот день им стоило немалых усилий заманить ее дочь в магазин. Обычно они направлялись из школы прямиком домой, чтобы сразу перекусить – ровными дольками яблока, смазанными арахисовым маслом, но только очень тонким слоем, иначе рот Беллы становился похожим на губку. Белла посчитала изменение привычного расписания оскорбительным для себя. И откровенно возмутилась, увидев (без предварительного предупреждения!) Алабаму на переднем сиденье в машине матери. Не предусмотри такого Селеста, и бойкота в той или иной форме было бы не избежать. К счастью, Селеста сообразила захватить с собой дочкину сумку-холодильник с лепными дельфинами, для умасливания строптивицы.

– Ты серьезно, Си-Си? – В недоумении затрясла головой Алабама. – В «Таргет» имеет смысл захаживать на распродажи. Но одевать в нем дочь к ее дебютному футбольному матчу, это… – Предостерегающе посмотрела она на Селесту. – Да будет тебе известно: залог успешного бизнеса – вести себя так, как будто ты уже принадлежишь этому бизнесу.

– Что ж, значит, я не принадлежу этому бизнесу, – пробормотала Селеста, скорее, себе, чем Алабаме. И начала передвигать вешалки на кронштейне в поисках того, чего не ожидала там найти.

– Ты же так не думаешь? – внезапно посерьезнела Алабама.

Селеста пожала плечами:

– Не знаю… Какая из меня бизнесвумен…

– О, господи! – Запрокинула голову Алабама. – Когда же ты начнешь воспринимать себя серьезнее, Си-Си? Посмотри, как хорошо у тебя все получается в последнее время. – Лицо Алабамы помрачнело. – Гораздо лучше, чем у меня. Это уж точно.

Селеста прикоснулась к впадинке между ключицами. Она действительно не желала, чтобы их разговор принял такой оборот. Но и то, что она подвергала сомнению свое влияние в Интернете гораздо чаще, чем преисполнялась уверенности в собственных способностях, тоже было правдой. Селеста чувствовала себя посторонней в мире модного инфлюенсинга, несмотря на ошеломительно хорошую статистику.

По большей части ее успех объяснялся попросту тем, что пришелся ко времени. Она успела заскочить в поезд инфлюенсинга до того, как люди изверились в его пользе, задолго до того, как в Инстаграме стали популярны сторис. Селеста заработала шестизначную сумму – настоящий подвиг для человека вроде нее, не предлагавшего людям ничего реально ценного. По сути, она выступала ходячей рекламой, мало чем отличавшейся от тех безликих манекенов, что заставляли Беллу хныкать в магазинах «Таргет».

Проблема заключалась не столько в ее занятии, сколько в самой Селесте. Она не была ни веселой, ни потешной, ни находчивой, ни остроумной, ни вдохновляющей. Селеста не обладала никакими выдающимися качествами. Но, похоже, людей это не волновало, пока она снабжала их дисконтными кодами. Они лились на подписчиков непрерывным потоком, а те, судя по всему, большего от нее и не ждали. Селеста не получала никакого удовольствия от этого процесса, но он был достаточно прибыльным, чтобы заниматься им и дальше. Ко всему прочему, Селеста сомневалась, что какое-нибудь другое занятие будет доставлять ей большее удовольствие. А эта «работа», по крайней мере, позволяла ей сидеть дома с Беллой.

– У тебя все будет замечательно, – сказала Селеста твердым, не допускающим колебаний голосом. – Интернет – он такой: сегодня ты популярен, завтра – нет.

– На тебя это правило не распространяется, – раздула ноздри Алабама.

– Пусть так, да только что с того? – решила зайти с другого конца Селеста. – Вряд ли на моих похоронах кто-нибудь вменит мне в добродетели активность в Инстаграме.

Селеста думала, что нашла достаточно хороший аргумент, но Алабама наморщила нос так, словно он ее не убедил. Селесте захотелось выдать что-то еще, что-то более ободряющее и поощряющее, но она так ничего и не придумала.

– Ладно, я исправлюсь после Исландии, – в конечном итоге заявила Алабама, повернувшись к кронштейну. – У меня такое чувство, что эта поездка перевернет всю мою жизнь.

После этих слов ее руки снова принялись проворно перебирать детские вещи. Селеста еще не ответила на приглашение «Розового кошелька», но Алабама об этом не знала. Селеста не обманывала подругу. Просто старалась не упоминать об этом в разговорах, понимая: если она в ближайшее время не даст ответа, места в группе закончатся, и принимать решение самой ей не придется. От нее уже ничего не будет зависеть. Одна половинка Селесты даже надеялась, что именно так и случится. Ее терзало дурное предчувствие по поводу поездки, хотя оно возникло из ничего и ничем веским не подкреплялось.

– Как тебе это? – спросила Алабама.

Схватив вешалку с какой-то майкой, она подняла ее над головой, чтобы Селеста проинспектировала и оценила вещицу. Это оказался черный укороченный топ с надписью «УБИЙЦА» на груди.

Селеста выглянула из-за него и уставилась на Алабаму, пытаясь понять, шутит подруга или нет. Такие моменты понуждали ее изучать резкие различия между теми, кто имел детей, и теми, у кого их не было. И дело было не только в том, что кожа Алабамы почему-то выглядела лучше даже при жутком освещении в универмаге, а Селеста походила на одну из тех потерявшихся любительниц походов, которых спасатели отыскивали через несколько недель поедания листьев. Алабама находила топ «детского размера» милым и современным, тогда как первой мыслью Селесты было: «Ни за что! Дочка в нем будет похожа на проститутку».

– Белла, подойди сюда, – выкрикнула Алабама раньше, чем Селеста запротестовала. – Давай посмотрим, подойдет ли это тебе. – Щелкнула она пальцами так, словно подзывала собаку.

Белла, похоже, не услышала ее призыв, а если и услышала, то не сочла, что он заслуживал ответа. Алабама продолжила щелкать пальцами. Селеста потерла глаза.

– Беллочка, подойди сюда, пожалуйста, – устало пробормотала она.

Но божьей милостью ее голос возымел действие. Белла вскинула глаза, и ее крошечное личико исказило плохо скрытое нетерпение.

Селеста и раньше видела такое выражение лица. Оно появлялось у ее мужа Луи, когда она заговаривала с ним во время важного футбольного матча. В защиту Селесты следует заметить: понять, какие матчи важные, а какие – нет, для ее ума было задачей непостижимой.

Издав короткий, очень «взрослый» вздох, Белла с трудом встала с пола. Но уже через миг она оказалась под боком у Алабамы. Своих дельфинов девочка оставила в середине прохода – но не в кучке, а выстроенными в три ровных рядка. Это было нормально для Беллы, она так играла с фигурками. Сегодня она расставила их не по видам или расцветке, а по величине.

– Мама, киты-убийцы – тоже дельфины, – сказала Белла, глядя на Селесту поверх вешалки. – Просто их называют китами или касатками.

Приложив к Белле топ и прищурив один глаз, Алабама прикинула размер.

– Похоже, тебе маловат, – заявила она. – А, впрочем, не знаю. Возможно, он растянется.

– Что это? – С подозрением уставилась на топ Белла.

– Майка для твоего футбольного матча.

Белла нахмурилась.

– Моя команда фиолетовая.

Алабама застонала и бросила на подругу красноречивый взгляд: «Вот, смотри на плоды своего воспитания». Селеста ощутила покалывание в затылке. «Только бы не мигрень!» – взмолилась она про себя. И обратилась к дочери:

– Белла, можешь пойти и собрать своих дельфинов? Мы уходим отсюда.

Белла кивнула и покорно поплелась к своим игрушкам. Селесту не удивило то, что дочь не проявила интереса к украшенному блестками кроп-топу. На тот момент девочка надевала и считала приемлемым для себя только один предмет одежды – объемную, почти квадратную, уродливую футболку с надписью «АКВАРИУМ ШЕДДА» на спине и дельфином-афалиной на груди. Белла заносила ее до такой степени, что ткань местами истончилась настолько, что сделалась почти прозрачной.

– Давай все-таки заедем в «Таргет», – сказала Селеста подруге. – Если дочке в результате потребуется терапия, я с этим справлюсь.

Алабама шутки не поняла, а если и поняла, то не нашла ее смешной. Испустив обиженный вздох, она вернула вешалку с кроп-топом на кронштейн.

– Скажи, Белла, – заговорила она, когда они очутились уже на стоянке. – В твоей футбольной команде есть симпатичные мальчики?

– А вы знаете, что киты-убийцы бывают длиной со школьный автобус? – ответила вопросом на вопрос девочка; свой пакет с дельфинами она прижимала к груди так, словно опасалась, что кто-то попытается его отнять. – Они очень большие. – Взгляд Беллы стал крайне серьезным и практически сверлил Алабаму. – Хотя они поменьше, чем мой дом.

– Они больше слонов? – в голосе Алабамы прозвучало неподдельное любопытство.

Белла задумалась. Селеста нажала кнопку на пульте дистанционного управления автомобилем, и тот тотчас же поприветствовал ее дружелюбным гудком.

– Наверное, кит-убийца больше слона, – ответила, наконец, Белла. – Если хобот у слона опущен. А если он его вытянет, тогда не знаю.

– Я не думаю, что слоны такие же большие, как школьные автобусы, – пробормотала в рассеянности Селеста.

– Они величиной с мини-автобусы, – откликнулась Алабама. – Ну, те, короткие. Правда, это не школьные автобусы.

– На них возят школьников. И они автобусы. Отсюда и название: школьные автобусы.

– А меня в школу обычно отвозит мама, – встряла Белла, устремившая взгляд вперед. – Только вчера меня отвез папа, потому что мама забрала его машину, чтобы ее осмотрел мехник.

– Механик, – поправила дочку Селеста, но Белла явно не расслышала замечания. Опередив мать с подругой, она уже дошагала до автомобиля, остановилась как вкопанная и вперила в заднюю дверцу выжидающий взгляд, как будто та могла открыться сама собой.

– Папа ездит слишком быстро, – добавила девочка тихо, словно сказала это самой себе.

Селеста протянула над ее головой руку и распахнула дверцу.

– Так ты не против заскочить в «Таргет»? – поинтересовалась она у Алабамы, под стать Белле застывшей у пассажирской дверцы.

– В «Таргет»? – переспросила девочка.

Селеста покосилась на дочь, уже начавшую забираться в машину, но замершую на полпути и насупившую в неудовольствии брови.

– Всего на секундочку, – поспешила заверить ее Селеста, пораженная собственной глупостью. Ей не следовало ничего говорить, пока Белла не окажется в машине – пристегнутая ремнем и не способная оказать серьезное сопротивление.

– Я хочу сейчас же поехать домой, – заявила девочка тоном, не допускающим возражений.

Алабама у капота хихикнула, и Селеста поняла: помощи от подруги она не дождется.

– Нам нужно подобрать тебе спортивные брючки для игры в футбол. Разве ты забыла наш уговор?

Последние две недели Белла ходила на тренировки в своих пижамных штанишках «Си Уорлд». Селеста согласилась на это под одним условием: для первой игры они купят девочке настоящий спортивный костюм.

– Я хочу есть, – привела контраргумент Белла, и в ее пока еще спокойном тоне Селеста различила упрямство, готовое в любой момент выплеснуться наружу.

– Мы же перекусили, помнишь? Я взяла тебе морковные палочки.

– Я хочу яблоки.

– Белла, залезай в машину. – Селеста легонько подтолкнула дочку к сиденью. Но едва ее рука коснулась Беллы, девочка отпрыгнула вперед так, словно ее ударили.

– О, господи, – пробормотала Селеста.

А Белла уже зашлась диким визгом.

Снова вытянув руку, Селеста схватила ее за локоть – на этот раз крепко. Белла стала извиваться и брыкаться. Наконец, она вырвалась на свободу. А потом, сделав неожиданный пируэт сбоку от автомобиля, осела, прислонилась к колесу и огласила всю стоянку громким ревом. Селеста огляделась по сторонам. Через несколько парковочных мест загружала сумки в свой багажник какая-то женщина. Услышав детский плач, она быстро вскинула глаза. Селеста почувствовала, как загорелись от стыда ее щеки. И поспешила перевести взгляд на Беллу. Та уже лежала на асфальте лицом вверх. Селесту не переставало удивлять, насколько быстро ее дочь умела обострять ситуацию и насколько беспомощной она себя ощущала всякий раз, когда это случалось.

– Не хочу в «Таргет»! – выкрикнула Белла между дрожащими всхлипами. Селеста заметила рядом с ней пакет с дельфинами, еще одну жертву несправедливости. – Больше никаких магазинов!

– Белла, – нарисовалась рядом подруга.

Селеста отступила в сторону, хотя и усомнилась в том, что вмешательство Алабамы что-то изменит. Она не ошиблась: Белла снова сощурила глазки и продолжила плакать.

– Белла, а ты когда-нибудь ела шоколадное мороженое и мармеладных мишек?

Как ни странно, вопрос Алабамы возымел действие. Белла резко замолчала, только ее ручки остались сжатыми в кулачки, готовые продемонстрировать новую вспышку гнева, если потребует ситуация.

– Бьюсь об заклад, что не ела, – продолжила Алабама. И присела на корточки перед девочкой. Хотя та не подавала признаков того, что внимательно слушала (если не считать одного глаза, который, резко распахнувшись, буравил теперь мамину подругу). – И мороженое, и мишки есть в секретном меню в «Колд Стоун». Это мои любимые лакомства, – сказала Алабама.

При этих словах Белла открыла оба глаза. И они оба уставились на Алабаму.

– Секретное меню? – повторила вопросительно девочка.

Алабама кивнула:

– О нем вряд знает кто-нибудь еще, кроме меня.

Белла прикусила щеку. Она так и оставалась на асфальте в горизонтальном положении, на что Алабама, как ни странно, оказалась способной не обращать внимания. Она разговаривала с девочкой так легко и непринужденно, как болтают две подружки в кафе.

– Обещаю тебе: после «Таргета» твоя мама разрешит нам зайти в «Колд Стоун» и попробовать их. – Алабама посмотрела снизу вверх на Селесту с тем же выражением в глазах, с каким взглянула на мать Белла.

– Конечно разрешу, – сказала Селеста, внезапно ощутив страшную усталость.

К ее удивлению, Белла медленно присела и тыльной стороной кисти вытерла нос с натужным усилием человека, недавно прошедшего тяжкое, мучительное испытание. Алабама протянула ей руку, но девочка ее проигнорировала. Вместо этого она сама вскочила на ноги и без лишних слов залезла в машину. Но на спинке ее футболки осталось черное пятно – на том месте, которым она прижималась к шине. Это не укрылось от глаз матери. «Должно быть, машинное масло. Опять придется застирывать», – с тоской подумала она.

Алабама тоже встала на ноги и стряхнула с бедер пыль. Проходя мимо Селесты, она пожала плечами так, словно хотела показать подруге: уговорить ее упрямую дочь проще простого.

Селеста только тяжело вздохнула. И в этот момент зазвонил ее мобильник. На долю секунды стоявшей на парковке женщине захотелось не отвечать на звонок. Но, взглянув на высветившийся номер, она тотчас подавила этот порыв. Потому что позвонить из школы Беллы на номер ее мобильного телефона так неожиданно в четверг могли только по ряду веских причин, ни одну из которых ответственная мать не могла проигнорировать.

– Это Селеста, – сказала она.

– Здравствуйте, миссис Рид. Это мисс Бонни из Детской академии.

Селесту уже угораздило с ней познакомиться. Мисс Бонни отличалась кипучей, энергичной натурой, присущей многим людям, работающим с маленькими детьми.

– Мама? – окликнула в открытое окошко Белла; ее голос прозвучал неуверенно, как будто девочка испугалась, что мать забыла сесть в автомобиль.

– Да, слушаю вас, – ответила Селеста, подняв палец вверх.

– Прошу прощения за неожиданный звонок, – заговорила мисс Бонни, перемежая слова не совсем понятными Селесте смешками. – Я звоню, потому что надеюсь, что вы и ваш муж найдете время для того, чтобы в ближайшем будущем прийти в академию и поболтать с нами немножко.

– Мама, – повторила Белла; в ее голосе засквозило нетерпение.

Алабама тоже высунулась из окна машины и смотрела на Селесту с подозрением на лице.

– Гм… конечно. Мы непременно придем. – Селеста уже пролистывала в голове свой воображаемый календарь, стараясь соотнести его с календарем Луи. – Все в порядке?

– Да-да, не волнуйтесь, – опять хихикнула мисс Бонни, и Селесту вдруг осенило: эти смешки были чем-то вроде нервного тика, только и всего. – Просто нам хотелось бы обсудить с вами пару вопросов.

– А-а… – В последнюю фразу Селеста постаралась не вдумываться. Хотя бы потому, что она вызвала у нее слишком много вопросов. Начиная с того, кто это «мы»? Мисс Бонни именовала себя во множественном числе или кто-то еще пожелал «поболтать» с мамой Беллы? – Когда нам лучше зайти?

– Завтра вас устроит? Где-то в районе пяти?

– Ма-ма, – нараспев проговорила Белла, акцентируя каждый слог ударами туфельки по спинке пассажирского сиденья Алабамы. На это Селеста не отреагировала.

– Завтра? – повторила она, прикрыв глаза и потирая переносицу.

Завтра Луи должен был, как обычно, пойти на работу. А после мать Селесты согласилась посидеть с внучкой, чтобы они смогли поужинать с Алабамой и ее мужем. «Луи наверняка огорчится из-за того, что ему придется уйти с работы раньше, а Алабама обязательно расстроится из-за того, что мы опоздаем на ужин», – подумала про себя Селеста. А вслух произнесла:

– Да. Завтра в пять нас устроит.

Глава 5

Холли

Тремя месяцами ранее

Даллас, Техас

После пробежки с Робин Холли приняла душ. А потом – с еще влажными волосами – склонилась над кухонным столом, чтобы сделать снимок. Медленно передвигая телефон над запотевшим стеклом, она попыталась вместить в кадр углеводно-белковую смесь, чудодейственный напиток для быстрого восстановления мышц после любых физических нагрузок.

И с раздражением вспомнила слова матери, чье первое замечание о доме Холли затронуло освещение. «Здесь очень мало естественного света, не думаешь?» – сказала она (с недавнего времени мать Холли стала придавать своим пассивно-агрессивным комментариям форму вопросов). Холли проигнорировала это заявление и прошла в гостиную, где мать не преминула заметить, что светлое ковровое покрытие непременно быстро запятнается. «Разве нет?»

Худшим в воспоминании об этом стало то, что Холли вынуждена была признать: отчасти мать права. Ее кухне недоставало солнечного света: чтобы сделать достойную фотографию, Холли пришлось включить искусственный свет. А это повлекло за собой массу новых проблем, главная из которых заключалась в невозможности избежать тени от ее руки при съемке сверху, когда Холли держала телефон достаточно высоко. Обычно она – именно по этой причине – не снимала ничего в своей кухне. Но сейчас Холли проводила агитационную компанию для одной фирмы по производству здоровой пищи, а заключенный с ней договор требовал запостить в Инстаграме не менее пяти сторис, с наглядной демонстрацией того, как она принимает их волшебные напитки из серии «Суперпища».

И Холли продолжила вытягивать шею. Наконец, тень от руки перестала быть видимой. Поглядев на экран и удостоверившись, что угол сьемки правильный, Холли постаралась создать бумеранг и опубликовать его в сторис как можно скорее. По правде говоря, ей не терпелось завершить эту чертову рекламную компанию: уж больно надоели полезные смеси. Пахли они аппетитно и соблазнительно, но по консистенции ничем не отличались от песка. И хотя фирма хвасталась тем, что их продукты дарят людям красоту и здоровье, Холли вот уже неделю страдала от несвойственной ей угревой сыпи, проступившей на подбородке.

– Ах-ах-ах! Никакой омлет не сравнится с травкой на завтрак…

Холли посмотрела через плечо: в проеме кухонной двери возник ее муж. Ник ухмылялся, довольный собой.

– Я в прямом эфире! – вскричала Холли, взмахнув телефоном.

Самодовольная ухмылка слетела с лица Ника.

– О, черт, – пробормотал он растерянно.

Холли фыркнула:

– Расслабься. Я пошутила.

Муж жалобно вздохнул, и в этот вздох можно было бы поверить, не будь он притворным поводом для ее улыбки. Вот это и нравилось Холли в Нике. Она предпочла бы умереть дряхлой старухой, помешанной на разведении домашних растений, чем провести всю жизнь замужем за человеком, не способным посмеяться над собой.

Когда Ник вошел в кухню, Холли вернулась к своему занятию.

– Значит, ты все еще оздоровляешься с помощью травы? – спросил муж, так и не настроившись на серьезный лад.

– Это не трава, а ростки пшеницы, Ник. Я не потребляю в пищу траву.

– Ростки пшеницы, трава… какая разница?

Половина торса мужа исчезла за дверцей холодильника. Холли собралась было объяснить ему разницу между травой и ростками пшеницы, но тут же осознала, что в действительности не понимает ее сама. На вкус ростки пшеницы, наверное, не сильно разнились с пучком травы с их передней лужайки. Вместо объяснения Холли перевела взгляд на только что напечатанную фразу и задала Нику вопрос:

– Как, по-твоему, это звучит? «Что мне больше всего нравится в «СоулГринс», так это то, что их программа мотивирует меня придерживаться строгого утреннего распорядка».

– По мне, звучит хорошо. – Донесся из холодильника голос Ника.

– Эта фраза не создает впечатление, будто мне нравятся их смеси?

Ник выглянул из-за дверцы холодильника. Судя по выражению лица, он задумался над ответом. И это тоже нравилось Холли в муже – то, как серьезно он относился к ее карьере.

– По-моему, нет. Может, следует упомянуть, насколько они вкусные?

– А они не вкусные.

– Гм… – нахмурился Ник.

Но больше ничего не сказал, потому что уже давно отказался от попыток понять то, чем занималась Холли.

Муж не чинил ей никаких препятствий. Он всегда терпеливо ждал, пока за поздним завтраком Холли расставит и переставит тарелки, чтобы сделать нужную фотографию. Но сам никогда и ничего не снимал. Однажды они отправились в Брайс-Каньон. Но когда добрались до Брайс-Поинта, Ник попросту стоял и любовался видами, открывавшимися со смотровой площадки. Он даже не подумал достать из сумки фотоаппарат. Именно по этой причине люди неизменно удивлялись, узнавая, что его жена – контент-мейкер. «Ты же даже не зарегистрирован в Фейсбуке!» – восклицали они в таком недоумении, словно кто-то из супругов – или Холли, или Ник – их обманывал.

Истины ради следует отметить, что люди так же удивлялись, узнавая при знакомстве с Холли, чем она занималась.

Неясно, чего именно они от нее ожидали. Возможно, они и сами этого не понимали. Обычно Холли воспринимала это как комплимент, даже если он исходил от человека не слишком доброжелательного. Холли знала, что люди думали об инфлюенсерах. И, уж если начистоту, они не всегда бывали не правы. Инфлюенсинг, как и некоторые иные профессии, привлекал людей вялых, предпочитавших вести предсказуемый образ жизни под предлогом ее гармонизации. И Холли нравилось считать, будто людей удивляло выбранное ей занятие, потому что они сознавали контраст между этим стереотипом и той Холли, которую, как им казалось, они знали.

Но чего не понимало большинство людей, так это того, что ее «карьерный рост» в социальной сети обуславливался не только хорошими ракурсами и верно заданными стратегическими фильтрами. Успех инфлюенсера определял более глубокий подход – понимание человеческой психологии. Люди жаждали просматривать посты Холли и видеть на ее снимках себя – такими, какими могли бы стать, но пока еще – или уже – не стали. Немногим блогерам удавалось находить столь тонкий баланс, и мало у кого получалось так, как у Холли. Потому что, несмотря на все стереотипы и ярлыки, она была не глупой пустышкой (к огромной досаде троллей). В колледже Холли числилась в списке лучших учащихся. В средней школе ей, как самой успевающей ученице выпускного класса, доверили произнести прощальную речь. «Я не знала, что ты одна из самых умных», – сказала девочке мать перед окончанием восьмого класса. Мать Холли многого не замечала в своей дочери, пока та подрастала, но даже она разглядела ее незаурядные умственные способности.

– А я думал, ты сегодня утром встречаешься с Мэл, – бросил через плечо Ник, приступивший к решению умеренно сложной задачи: приготовлению своего кофе во френч-прессе, который они приобрели предыдущей зимой после окончательного издыхания их «Кьюрига».

– Мэл вынуждена была отказаться от встречи. Опять «облом из-за Фионы».

Это словосочетание – «облом из-за Фионы» – обычно подразумевавшее недомогание, сопровождавшееся выделением физиологической жидкости любого рода, ввела в оборот сама Мэллори. Справедливости ради, ее дочка Фиона становилась причиной «обломов» не чаще любого другого двухлетнего малыша. А в общем и целом она была достаточно «бесхлопотным» ребенком. Мэллори иногда шутила, что ее дочь произошла из матки со значительно выработанным усталостным ресурсом, с чем большинство женщин сталкиваются лишь в пожилом возрасте.

– Что за облом на этот раз? – Ник, развернувшись, прислонился к столу.

Холли пожала плечами:

– Точно не знаю. Что-то, вызывающее у детей жидкий стул.

Ник улыбнулся, и морщинки в уголках его глаз углубились. Эти морщинки были у мужа всегда, сколько Холли его знала – со дня их знакомства в колледже на третьем году обучения. Временами Холли даже сетовала на то, что морщинки Ника придавали ему мальчишеский вид, тогда как ее «гусиные лапки» делали Холли похожей на миссис Даутфайр. Впрочем, при знакомстве с Ником эта мысль ей в голову не пришла. А глядя на мужа теперь, Холли только дивилась: неужели можно испытывать влюбленность с первого взгляда на протяжении десяти с лишним лет?

– Похоже на правду, – сказал Ник, снова повернувшись к кофе. – Ты знаешь, какашки – главная причина, по которой я доволен тем, что у нас пока нет детей.

Ник произнес это совершенно бездумно – как люди говорят о вещах, не имеющих никакого значения. Но у Холли вдруг похолодело в груди. Она заставила себя потупить взгляд на телефон, только глаза ничего не различили на экране.

Ник сказал что-то еще, что-то насчет того, как долго он намеревался пробыть в офисе. Увы, Холли не расслышала слов мужа. Ее насторожило ощущение зудящего покалывания под кожей. А к тому моменту, как она осознала, что именно вызвало это покалывание, Ник уже вернулся в спальню, а экран мобильника погас.

Виной всему было слово «пока». «У нас пока нет детей», – сказал муж таким тоном, каким обычно человек заявляет, что пока еще не поужинал. Как будто Ник нисколько не сомневался, что когда-нибудь они появятся.

И конечно же он так думал. Ведь таков был план: работа, дом, дети – естественный ход жизни. Это был естественный ход жизни большинства людей, и их пары в особенности. Они условились об этом в первый же год по окончании колледжа. Когда думали, что уже стали взрослыми (в чем их убеждали большие – как у взрослых! – задолженности по студенческим кредитам). Сначала работа, затем дом и только потом дети.

Но тогда Ник с Холли обсуждали не только это. Они говорили о Париже, о том, как было бы здорово провести там их медовый месяц. Ник мечтал посетить Лувр. Холли заливисто смеялась, воображая его в берете.

В конечном счете, в Париж они не полетели. Вместо Франции они отправились в Таиланд (им было всего двадцать три, и поездку оплатили родители Ника).

Они все еще могли поехать в Париж, если бы пожелали. Но пока что Холли не была уверена, хотелось ей этого или нет. В мире было так много более интересных мест, достойных посещения – Мачу-Пикчу, Кейптаун, Япония. Тетя Холли, Джоан, недавно вернулась из Марокко. В подарок племяннице она привезла маленькую жестяную коробочку чая с мятой и печенье.

Ник возвратился на кухню через несколько минут – уже одетый и готовый уйти на работу.

– Я не задержусь слишком долго, – сказал он. – Только подчищу хвосты перед завтрашним собранием.

Холли рассеянно кивнула.

– Ты в порядке? – поинтересовался муж.

В его голосе прозвучала искренняя обеспокоенность, и Холли не усомнилась: скажи она ему все, что думает, и Ник поставит свой кофе на стол и сядет на стул. Он не поедет в офис, а, скорее всего, возьмет руку Холли в свою и будет выслушивать ее сбивчивую речь о переживаниях и тревогах с такими же широко распахнутыми глазами и с таким же участием во взгляде, с каким он выслушивал ее каждый день с той поры, как им исполнилось по девятнадцать.

– Все нормально, – солгала Холли.

Она не поняла, насколько убедительно прозвучал ее ответ. И, судя по выражению лица Ника, он тоже попытался понять, сколько в нем правды. Но через пару секунд муж, видимо, принял решение. Он поцеловал Холли в лоб и ушел.

Оставшись в одиночестве, Холли не пошевелилась. Продолжила сидеть там, где сидела, вперив взгляд в их кофемашину. Френч-пресс оказался устройством, требующим времени для приготовления напитков. И, если начистоту, Холли посчитала его претенциозным, но спорным удовольствием. «С ним, конечно, больше возни, – сказала она Мэллори вскоре после покупки, – но кофе получается отменным. Он просто меняет жизнь. Тебе следует обзавестись таким же, и ты убедишься в этом сама». Холли не собиралась рассмешить подругу, но Мэллори запрокинула голову и захохотала. «Френч-пресс, скажешь тоже, – присвистнула она. – Да у меня нет времени, чтобы даже нормально посрать…»

Наконец Холли встала, подошла к мойке и отправила в канализацию остаток своего смузи.

Она осознала причину холодка в груди и покалывания. Но самым шокирующим явилось то, что эта причина ее вовсе не шокировала. Возможно, Холли просто не позволяла себе этого сформулировать, но, на самом деле, в глубине души, уже поняла: она не хотела иметь детей. Быть может, никогда в действительности не хотела.

Она думала, что хотела. В колледже. Тогда идея народить кучу детишек ей нравилась. Но последующие годы Холли провела в подвешенном состоянии неуверенности. Да нет, надо уметь взглянуть правде в глаза! Она изначально не была уверена в том, что родить ребенка – такая уж хорошая идея.

Она осознала это сейчас, вспомнив одну сцену. Как будто кто-то загнул уголок на конкретной странице в книге-сценарии ее жизни, чтобы помочь Холли мысленно вернуться к ней и разобраться в себе. Это произошло две зимы назад на рождественской вечеринке – одной из тех, что Холли устраивала для друзей и знакомых ежегодно. Мэллори пришла с мужем и девятимесячной Фионой; малышка, похоже, была не в восторге от бархатной повязки на голове.

В середине вечеринки Мэллори куда-то подевалась. Холли отыскала ее в гостевой спальне с задвинутыми шторами и выключенным светом. На подруге было красивое велюровое платье, которое она спустила до талии, чтобы покормить грудью дочку. «Зря ты здесь спряталась, – сказала ей Холли. – Это же естественно, все бы всё поняли». «Знаю», – ответила Мэллори, но с места не сдвинулась, и Холли не стала настаивать и развивать эту тему.

«Ребенок ограничивает твою свободу…» – вот, что она тогда уяснила.

Холли посмотрела на руку, в которой держала электрическую зубную щетку. Она даже не заметила, как вошла в ванную и взяла ее.

Почему она никогда не признавалась себе в этом – в нежелании обзаводиться детьми? И как теперь сказать об этом Нику?

Холли попыталась припомнить, когда они в последний раз разговаривали о детях – серьезно разговаривали, а не просто посмеивались над очередным «обломом из-за Фионы» за бутылочкой «Совиньон Блан». И не припомнила. Когда же? Пару-тройку месяцев назад? Ну, уж точно не лет. Просто в эти дни они с мужем были жутко заняты. Иногда они падали в постель и только там обменивались наспех десятком слов.

В последний раз они приблизились к этой теме несколько недель назад, когда Холли вернулась домой от врача с новой пачкой противозачаточных таблеток. И задалась вслух вопросом: как же ей упомнить, когда их принимать, если последние пять лет она прожила со спиралью, делавшей свое дело?

И тут Холли поразила одна мысль – как гром среди ясного неба.

Забытая таблетка! Маленькая белая таблетка, размером меньше ее розового ногтя.

Холли подняла глаза – взгляд застыл на отражении в зеркале, висевшем над краном. Из него на Холли смотрела та же особа, которую она созерцала годами, если не всю свою жизнь. Та же, да не та. Проявились отличия! Ее кожа стала жирной, по контуру лица высыпало новое созвездие прыщей. Вот уже неделю Холли испытывала недомогание – живот словно скручивало узлом. Эти детали были настолько малы, что Холли не полагала их важными. А сейчас она сообразила, что они – ОЧЕВИДНО – значили.

Глава 6

Селеста

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс

В классной комнате мисс Бонни имелся лишь один стул, подходивший размером для взрослого. И его занимала мисс Бонни. Селесте с Луи пришлось сесть напротив нее на гораздо меньшие стульчики для гораздо более мелких людей. Обычно Селеста находила очаровательными все эти миниатюрные предметы мебели в пре-школе Беллы – ряды крошечных книжных полок, маленькие столики, высотой до ее колен. Но за несколько минут до разговора с мисс Бонни Селеста присела на корточки над миниатюрным толчком в туалете и не смогла найти в этом ничего позитивного.

– Значит, с другим ребенком все в порядке? С тем мальчиком – с ним все в порядке?

Луи спросил это тоном, который Селеста сочла бы командным, находись они в офисе. И там он, наверное, был бы уместным. А в детской классной комнате этот тон прозвучал как-то глупо, да и выглядел ее муж с коленками, согнутыми и упертыми в грудь, тоже несколько глуповато. К сожалению.

– С Арчером? Да-да, с ним все в порядке, – широко улыбнулась мисс Бонни.

– Мы как раз успели переговорить с Бакстерсами перед встречей с вами, – авторитетно добавила женщина рядом с ней. Ее звали мисс Шерил, или так она, по крайней мере, представилась. По-видимому, все женщины в этой пре-школе называли себя «мисс», даже когда поблизости не было детей. Мисс Шерил пришла чуть позже и теперь стояла рядом с коллегой. Она явно не являлась директором Детской академии, но была главнее воспитательниц – ее служебное положение так и осталось непонятным Селесте. А еще она пожалела о том, что скрючилась в три погибели на детском стульчике раньше, чем узнала об альтернативном варианте: оказывается, можно было не садиться, а остаться стоять на ногах.

– Бакстерсы – это родители мальчика? – уточнил муж, переводя взгляд с одной женщины на другую и обратно. Он все еще был в своем деловом костюме: слишком спешил на встречу с педагогами после работы и не успел переодеться. Из-за одного этого крошечный стульчик под Луи казался еще более нелепым.

– Да, Бакстерсы – мама и папа Арчера, – мисс Бонни, похоже, намеренно старалась употреблять имя Арчера как можно чаще.

А вот Селесте это имя показалось смешным, подходящим разве что для гончего пса.

Воцарилась пауза. Мисс Бонни продолжала одаривать и Селесту, и Луи широкой улыбкой. У Селесты даже возникло подозрение, что воспитательница просто не могла придать своему лицу другое выражение.

– Итак, давайте проясним, – наконец прервал молчание Луи, снова заговорив деловым тоном. – Почему Белла укусила его? Этого Арчера? У детей вышел конфликт? Что за ситуация сложилась?

Мисс Бонни заерзала на стуле. Хотя, к чести воспитательницы, улыбка на ее лице не поколебалась.

«Интересно, Луи действительно хочет, чтобы они пересказали нам все события минувшего дня, или он просто тянет время?» – озадачилась Селеста.

– Нам не удалось получить от детей внятного ответа, – сказала мисс Шерил, которая, в отличие от своей коллеги, не улыбалась. А множество мелких линий вокруг ее губ навели Селесту на мысль, что она вообще улыбалась гораздо реже, чем мисс Бонни. – Но, судя по тому, что нам удалось выведать, у детей возникло разногласие из-за кубиков.

«Если бы сейчас со мной рядом сидела Алабама, она бы нашла все это невероятно забавным», – пронеслось в голове у Селесты. А вот Луи кивнул с угрюмым выражением на лице.

– Белла отобрала кубики у Арчера? – задал он вопрос, который Селеста посчитала вполне резонным.

А мисс Шерил раздула свои ноздри так, словно таковым его не сочла.

– Я в этом не уверена, – сказала она, скосив взгляд вниз, на мисс Бонни. – Тем не менее мисс Бонни сможет создать более полный контекст.

Селеста и Луи дружно переключили внимание на мисс Бонни. А улыбка у той наконец-то поблекла. Из чего Селеста сделала вывод, что мисс Бонни не относилась к тем людям, для которых было привычно «создавать контекст» подобных спорных ситуаций.

– Насколько я поняла, – заговорила мисс Бонни не вполне уверенным голосом, – Белла первой начала играть в кубики. Она всегда первой подбегает к ним утром. Это ее любимое занятие в период, отведенный на свободные игры, – мисс Бонни на мгновение запнулась, и у Селесты возникло желание заполнить паузу извинением, хотя рот она так и не открыла. – Я думаю, что Арчер тоже захотел поиграть в кубики, – продолжила мисс Бонни. – И, между нами говоря, Арчер до сих пор играет со своей частью кубиков. Мне кажется, что Белла просто… сорвалась, – пожала плечами мисс Бонни.

В классе снова установилась тишина – они все обдумывали сказанное. Не будь Селеста настолько ошарашена и подавлена стыдом, она бы не преминула громко поинтересоваться: а не было ли у Беллы причины для того, чтобы «сорваться»? Пусть незначительного, но все-таки повода, объяснявшего такую реакцию? Например, буквально накануне, Селеста дождалась, когда освободится место на парковке перед супермаркетом, и уже включила поворотник и все такое, как вдруг другой автомобиль пронесся мимо и в последнюю секунду занял пространство. Селеста так разозлилась, что дала оглушительный гудок и даже позволила слететь с языка паре ласковых слов, хоть и сознавала, что окно приоткрыто. А потом едва подавила желание протаранить машину захватчика.

– Хорошо. – Сняв очки, Луи устало потер глаза.

Селеста тоже вдруг почувствовала себя истощенной. «Интересно, Алабама сильно обозлится, если мы с Луи отменим ужин, поедем отсюда домой и сразу же ляжем спать?» – подумала она.

– Хорошо, – повторил Луи, – и что нам теперь делать?

– Ну… – начала было мисс Бонни, но тут же осеклась и поглядела на мисс Шерил, словно испрашивая дозволения. Мисс Шерил ответила ей легким, едва заметным кивком, и мисс Бонни продолжила: – Мы, главным образом, хотели вас уведомить об этой ситуации.

«Насколько все-таки универсально слово «ситуация». И вместе с тем многогранно, – предалась размышлениям Селеста. – В новостях его используют постоянно, обычно в тревожной тональности. Ситуация возникает, когда твоя пятилетняя дочь кусает пятилетнего мальчишку. И когда ураган сносит крышу с дома – это тоже ситуация…»

– Мы убеждены, что домашняя жизнь ребенка – это базис его социального развития, – добавила мисс Шерил, и в ее голосе внезапно зазвучал металл. – Мы полагаем очень важным, чтобы наши родители понимали, что происходит в классе, и, при необходимости, могли скорректировать воспитание своих детей дома.

Селеста представила себя за штурвалом гигантского корабля с мисс Шерил в рубке, предупреждающей о леднике. Ее всегда мучил вопрос: почему капитан «Титаника» не обошел айсберг, а поплыл прямиком на него? Но сейчас, сидя на маленьком детсадовском стульчике, Селеста почувствовала, что стала лучше понимать, что тогда произошло.

– Что ж, мы ценим вашу заботу и ваши советы, – произнес Луи вроде бы искренне. – Мы обязательно побеседуем с Беллой и постараемся, чтобы подобное больше не повторилось.

Мисс Бонни снова заулыбалась, хотя Селесте почудилось, будто она заметила крошечный проблеск жалости на лице женщины. Похоже, мисс Бонни – как и Селеста – понимала фундаментальную истину о детях дошкольного возраста: воспитательная беседа с Беллой вряд ли могла принести ожидаемые плоды; ее реальным результатом стали бы стеклянный взгляд в одну точку и требование фруктового мороженого на палочке по окончании разговора.

– Вы можете нам что-то порекомендовать? – спросила Селеста прежде, чем смогла сдержаться. – Какие-нибудь… даже не знаю… источники на такие случаи? – стоило Селесте это выговорить, как она тут же устыдилась выбранного слова. «Источники». Оно показалось ей таким формальным. Смехотворно формальным! Как будто бы плохое поведение Беллы можно было отладить, поменяв батарейку АА.

– У нас есть здесь психолог, – ответила мисс Шерил, что лишь ухудшило «ситуацию» и усугубило пессимистический настрой Селесты. – Если вы захотите, чтобы Белла с ней пообщалась, мы обязательно это организуем.

Селеста заметила, как напрягся рядом с ней Луи.

– Мы обязательно побеседуем с дочерью, – повторил он.

Селеста озадачилась: неужели муж действительно считал беседу с Беллой практическим решением проблемы? Луи много беседовал на работе: его рабочий день складывался из череды важных разговоров, следующих друг за другом. Так что он вполне мог допускать, что подобная стратегия способна сработать и в остальных областях его жизни.

К машине после встречи они вернулись, не перекинувшись ни словом. Способная питать надежды половинка Селесты даже задалась вопросом, который мог прийти в голову только никудышной мамаше: может, они вообще обойдутся без обсуждения «ситуации» с дочерью?

– Мы сильно опаздываем, – сказал Луи, когда они сели в машину.

Селесте потребовалась пара секунд, чтобы понять, что под этим подразумевал муж, и даже вспомнить об их планах на ужин.

– Ну и ладно, – буркнула она, потому что ни о чем другом сейчас не могла думать.

Несколько минут они ехали в полном молчании. Селесте вспомнилась мисс Бонни, и в голове возник странный вопрос: «Интересно, она поехала домой или нет?» Почему-то она не могла вообразить воспитательницу в иной обстановке, без миниатюрных толчков и столиков, предназначенных для детей.

– Вчера у Беллы приключился нервный срыв, – сказала, наконец, Селеста, глядя вперед – на городской пейзаж, простирающийся за горизонт. – Я тебе не говорила, что она закатила истерику возле «Нордстрома»?

– Нет, не говорила. А что случилось?

Селеста прикусила зубами щеку. «Что случилось?» Откуда ей знать?

– Вспышка гнева. Белла захотела поехать домой вместо «Таргета».

Луи долго ничего не говорил. Настолько долго, что Селеста не выдержала и посмотрела все-таки на мужа. Его локоть лежал на верхней кромке опущенного стекла. Луи не выглядел особо обеспокоенным, и это обеспокоило Селесту. Она, конечно, отдавала себе отчет в том, что волновалась и тревожилась по любому поводу сильнее большинства людей. И тем не менее ей иногда хотелось, чтобы муж тоже переживал из-за всего чуточку больше.

– Я же пересказала тебе разговор с мамой о моей кузине Тоне? О том, что у ее сына недавно диагностировали расстройство аутистического спектра?

Селеста задержала дыхание в самом верху грудной клетки. Она мало что знала о детях кузины. Тоня с мужем жили в Юте, как и большинство несчетных родственников Селесты, со многими из которых она не виделась с детских лет. По правде говоря, она и о Тоне-то вспоминала лишь благодаря матери – когда на ту нападало сильное желание поболтать, она заводила речь о кузине. А желание поболтать и пооткровенничать с родной дочерью у матери Селесты возникало редко.

– Да, ты вроде бы упоминала, – тихо проговорил Луи, медленно включаясь в разговор.

Селеста даже не поняла почему. То ли муж не знал, куда это разговор заведет, то ли сразу понял, к чему она клонила.

– Как ты думаешь… даже не знаю, как сказать… – Селеста разгладила брюки на бедрах. – Как ты думаешь, нам не следует проверить Беллу?

Последовавшая за этим вопросом пауза продлилась чуть ли не вечность. Они не включили радио, и потому тишина показалась ей еще более гнетущей.

– На аутизм, ты хочешь сказать? – наконец уточнил Луи. Он произнес слово «аутизм» так, словно выговорил его вслух впервые в жизни. Что, в общем-то, было неудивительно – они никогда не затрагивали эту тему.

Селеста не помнила, когда в ее голове впервые зародилось столь страшное подозрение. Она даже не понимала, было ли это простым подозрением или чем-то, что материализовалось с течением времени. Все, что она знала – это то, что Белле нравились лишь четные числа, а попытки уговорить ее съесть банан или надеть льняную вещь заканчивались истерикой дочки. Да, еще Белла знала о дельфинах больше всех суммарных познаний Селесты. По отдельности все эти вещи не казались очень страшными, но игнорировать их вкупе было трудно.

Тем не менее Селеста никогда об этом не говорила – ни Луи, ни кому-либо другому. Только прокручивала эти мысли в голове неделями, а может, и месяцами – как человек, мусолящий во рту леденец в надежде, что он рассосется.

– Возможно, – пискнула она до неузнаваемости тоненьким голоском.

Селеста никогда не считала себя храброй; видимо, поэтому ей потребовалось собрать все свое мужество, чтобы произнести одно это слово. А, растратив его, она испытала огромное желание свернуться в комочек и забыться.

За передним ветровым стеклом две трубы – «два рога» – Уиллис-Тауэр пронзали небо цвета желтка. Внезапно Селесте захотелось оказаться где угодно, только не в этой машине, мчавшейся к какому-то кичливому ресторану, предлагавшему посетителям фаршированные яйца аж за три с лишним доллара. Ей захотелось оказаться дома, в своей постели, с густым слоем ночного крема на проблемных зонах лица. Селеста всего пару дней назад выстирала постельное белье – в родных стенах, на чистой простыне под одеялом в чистом пододеяльнике к ней обязательно вернулось бы ощущение стабильности и безопасности.

– Не знаю, Си-Си, – наконец, вымолвил муж. Он так долго медлил с ответом, что Селеста поначалу подумала, будто он говорил о постельном белье. – Аутизм… Это ведь своего рода… крайность, верно?

Их взгляды встретились над центральной консолью. Убедившись, что Луи не попытался пренебрежительно отмахнуться от ее опасений, Селеста заставила себя серьезно обдумать предположение мужа. «Крайность…» Многие вещи выглядели крайностями. Укусить одноклассника из-за кубиков – разве не крайность? Или валяться на асфальте, потому что тебе захотелось есть? Но аутизм? Это был неожиданный и уж точно не лучший вариант для Селесты. Но она не считала его крайностью.

– Белла гиперактивна, реагирует на все чересчур импульсивно, и… мне кажется, чем дальше, тем только хуже.

– Ей пять лет. Всем маленьким детям присущи активность и импульсивность.

– Не думаю. И потом, у них все проявляется иначе. А еще эти ночные кошмары… они типичны для детей аутистического спектра ее возраста.

Когда Белла начала видеть сны – а это случилось пару месяцев назад, – Селеста страшилась даже заходить в ее комнату. Боялась, что, разбудив Беллу, причинит девочке необратимый, непоправимый вред – как в сцене, которую она увидела когда-то в фильме или прочитала в книге. Луи о такой вероятности не слышал. И это он заходил в спальню дочери и тряс ее, пока Белла не пробуждалась. Со временем Селеста убедилась, что такие «встряски» никакого вреда девочке не приносили. И, что гораздо важнее, Белла переставала орать как резаная.

– Не думаю, что мы можем поставить Белле такой диагноз, как аутизм, только потому, что ей снятся плохие сны.

– Но речь не об одних снах. Обо всем в целом. – Переместившись, Селеста наклонилась корпусом к Луи. – Ты же знаешь, какая она чувствительная.

– А что плохого в чувствительности?

– Я имею в виду чувствительность к текстурам, – пояснила Селеста, смахнув с бедра несуществующую пушинку. – Ты помнишь, что было с Беллой, когда я несколько недель назад попыталась надеть на нее льняной джемпер? – Селеста не сомневалась, что Луи это запомнил, потому что дело кончилось тем, что они обе – и мать, и дочь – разревелись. – И она не ест бананы, – добавила Селеста спустя пару секунд.

– Ну, я тоже не люблю бананы.

– Но разве у тебя хотя бы раз бывал из-за них нервный срыв?

Судя по виду, Луи всерьез задумался над вопросом жены.

– А одержимость дельфинами, – продолжила Селеста. – Я читала, что подобная зацикленность на чем-то одном типична для детей, страдающих аутизмом.

Ее слова упали тихо и мягко, как легкие перышки. Луи замолчал, погрузившись в свои мысли; адамово яблоко на его шее слегка выпятилось.

– Не знаю, – в итоге медленно произнес он голосом, полным сожаления, как будто сообщал жене новость, способную ее огорчить. – Просто мне кажется, что воспитательница сказала бы нам что-нибудь, имейся причины для беспокойства. Как ты полагаешь?

Селеста вспомнила мисс Бонни. Из всей косметики эта женщина, готовясь к встрече с ними, позволила себе лишь светло-розовую помаду, которую нанесла на губы тонюсеньким слоем и явно не умеючи. Это не укрылось от внимания Селесты и даже расположило ее к воспитательнице. А теперь ей подумалось, что столь «сдержанный» макияж объяснялся чем-то еще – скорее всего, молодостью и безыскусностью мисс Бонни. И разве они могли воспринимать серьезно женщину, которая была настолько молода, что не нуждалась даже в тональном креме или корректоре под глаза?

– Возможно, она не знает, на что именно обращать внимание, – сказала Селеста.

И вперила взгляд в мужа, наблюдая за его реакцией. Луи отнял руку от окна и положил обе кисти на руль. Селесте вспомнилось их первое свидание, почти десяток лет назад. Тогда Луи заехал за ней на отцовском раритетном «Тандербёрде». Селеста не разбиралась в автомобилях, так что Луи не удалось произвести на нее желанного впечатления. Но что реально впечатлило Селесту – так это его манера вождения, то, как легко и непринужденно он маневрировал в потоке машин, крутя руль только одной рукой.

– Ладно, – сказал, в конце концов, муж. – Я тебя услышал. Давай пока понаблюдаем за Беллой. Я думаю, мы можем еще подождать, посмотреть, что будет дальше.

Луи произнес это так уверенно, что на долю секунды Селесте даже показалось, будто бы они пришли к этому решению вместе. Она открыла рот, вдохнула воздух, снова сомкнула губы. А потом ее неожиданно осенило: им не надо ничего ждать, по крайней мере, от Беллы. Им надо дождаться, когда она сама, Селеста, справится со своей паранойей, чтобы всем вместе устроить дружный бойкот льняным джемперам и бананам.

Глава 7

Алабама

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс

Каждый пятничный вечер Алабама проводила одинаково: она посещала своего врача, которого на дух не выносила. Алабама недолюбливала его по нескольким причинам, но наибольшую неприязнь у нее вызывали его носки.

В принципе, Алабама ничего не имела против толстых коротких носков белого цвета. Да, смотрелись они объективно уродливыми, но в сочетании с объективно уродливыми белыми ботинками легко превращались в модный тренд (доказательство тому – сестры Хадид). Однако врач Алабамы не был модником. На самом деле, он вообще не следил за модой. Доктор Кит Свинкл носил белые гетры с коричневыми лоферами. И это доводило Алабаму до белого каления. Неужели ему в жизни не встретилась ни одна женщина, которая посвятила бы его в таинства моды?

– Итак, расскажите мне, – призвал доктор Свинкл, постучав ручкой по своему блокноту с линованными страницами. Он сидел, скрестив ноги и обнажив худые лодыжки. – Почему вы считаете, что ваша жизнь изменится к лучшему, если вы поедете в Исландию?

Второй ужасный недостаток доктора Свинкла заключался в том, что он был чудовищно любопытным. Совал свой нос буквально во все. Алабама понимала, что задавать вопросы – его работа. Но было что-то неприятное в том, как именно он их задавал, как наклонялся вперед так, что штанины брюк задирались выше лодыжек. Иногда брючины поднимались так высоко, что Алабама видела тонкие светлые волоски, покрывавшие кожу над носками Свинкла.

– Ну, во-первых, я почувствую себя счастливей, если мне удастся улучшить сетевое взаимодействие. Нестабильность в работе – одна из основных причин депрессии. Вы сами это знаете. – Алабама могла побиться об заклад, что доктор Свинкл этого не знал. Она тоже не знала, пока не вычитала в журнале, стоя в очереди к кассе в магазине. Обычно она предпочитала кассы самообслуживания, но в тот день очереди туда были даже длиннее, чем в обычные кассы. Проблема заключалась в том, что люди с огромными тележками, забитыми доверху разнообразными товарами, создавали столпотворение и мешали другим людям – таким, как Алабама – пришедшим в магазин только за тушью для ресниц да дезодорантом и действительно заслуживавшим более быстрой очереди.

– А вы испытываете депрессию?

Алабама тяжело вздохнула:

– Нет. Но однажды я в нее впаду, если ситуация не улучшится.

Доктор Свинкл кивнул и записал что-то в блокнот. В худшие дни своей жизни Алабаме приходилось даже сжимать кулаки, чтобы не протянуть руку и не выхватить у него этот злополучный блокнот. Иногда Алабама едва могла думать из-за того, что за каждым ее высказыванием следовало раздражающее чирканье ручки по бумаге. Царап-царап-царап…

Скрестив ноги и покачивая стопой, она начала разглядывать кабинет. В нем не было ни одной фотографии, даже малюсенькой. «Должно быть, у доктора Свинкла нет семьи», – подумала Алабама и почему-то внезапно расстроилась. И за него, и за себя.

– Итак, вы полагаете, что поездка в Исландию придаст вам уверенности в отношении работы, – закончив записывать, проговорил доктор Свинкл.

Алабама сняла ногу с ноги и стала ждать продолжения вопроса, но его не последовало. Доктор Свинкл сам смотрел на нее выжидающе; его ручка зависла в воздухе над противным блокнотом.

– Да, – односложно ответила Алабама, потому что в эту игру можно было поиграть вдвоем. Постаравшись надеть на лицо ничего не выражавшую маску, она посмотрела доктору Свинклу прямо в глаза.

К ее разочарованию, это не возымело на него никакого действия. Доктор даже не моргнул. А Алабаму поразили его очень сухие глаза. «Вот почему он не женат, – предположила она. – Из-за этих сухих глаз. У него, наверное, по всему дому разбросаны глазные капли. Кому захочется выходить замуж за человека, у которого во всех комнатах и кабинетах стоят пузырьки с растворами для промывания глаз?»

Не выдержав игры в молчанку, Алабама добавила:

– В Исландию также поедет одна женщина-инфлюенсер. Ее зовут Холли Гудвин, и у нее уже миллион подписчиков. Она – настоящий ас. – Алабама вспомнила последний пост Холли, который она лайкнула только пятой, хотя настроила оповещения в своем телефоне, чтобы успеть первой. Пост был посвящен волшебному смузи, который Алабама поспешила купить в тот же день, даже заплатив за ускоренную доставку. Очно она никогда не встречалась с Холли, и лишь по этой причине они еще не стали подругами. – А вы знаете, что сказала Опра Уинфри? – добавила Алабама. На этот раз – просто потому что ей захотелось поболтать. – Она сказала: «Окружай себя теми людьми, которые сделают тебя лучше». Из меня вышел неплохой инфлюенсер, но, встретившись с Холли, я стану еще лучше. Я в этом уверена.

Эту цитату Опры Уинфри Алабама нашла в том же журнале, в котором прочитала о депрессии. Она чуть было не купила этот журнал, чтобы вырвать заветную страницу и прилепить ее скотчем к холодильнику. А не купила его Алабама только потому, что ее муж, Генри, постоянно ныл о том, что их бюджет не резиновый, и требовал от Алабамы умерить аппетиты и покупки на «Амазоне». А недавно он и вовсе предложил ей сократить походы в «Старбакс» и хотя бы раза два в неделю заменять латте с обезжиренным молоком напитком домашнего приготовления (сам Генри пил лишь черный кофе и не понимал, что домашний латте по вкусу не сравнится с фирменным).

– Это Опра Уинфри сказала? – приподняв бровь, спросил доктор Свинкл.

– Да, – резко ответила Алабама. – Можете проверить сами, если мне не верите.

Доктор Свинкл еле заметно кивнул ей и опять записал что-то в блокноте. Возможно, он делал пометы о ее реакции. Однажды, когда Алабама была еще маленькой, одна учительница записала в ее табеле успеваемости: «Алабама не выносит критики в свой адрес и склонна вступать в спор, когда ей делают замечания». Прочитав эту запись, мать Алабамы закрыла глаза и сделала несколько продолжительных глубоких вдохов, как будто изо всех сил старалась не закричать. Выглядело это довольно комично, потому что мать Алабамы кричала нечасто. Обычно, когда ей действительно, судя по виду, приспичивало закричать, она вместо этого наливала себе стопку водки «Серый гусь».

До чего же Алабаму раздражали эти записи! Ее охватило очень сильное, почти неодолимое желание рассказать об этом Селесте. Ей стало бы намного легче, поговори она с подругой о докторе Свинкле. Вот только Алабама не могла, потому что Селеста была не в курсе ее визитов к нему. Не то чтобы Алабама желала непременно сохранить это в тайне. Просто Селеста всегда делала такое лицо, когда речь заходила об ее дочери – точнее, об ее повышенной нервной возбудимости, – как будто у Беллы и вправду могло однажды снести крышу.

Алабаме это не нравилось, и ей совсем не хотелось, чтобы подруга посмотрела и на нее с таким же выражением на лице.

«Мне снос крыши не грозит, так что увольте».

– Алабама?

Она вскинула глаза. Доктор Свинкл перестал писать и смотрел на нее с маленькой, но заметной складочкой между бровей. Судя по всему, он ждал от нее ответа, и это тоже раздражило Алабаму: он же даже не удосужился задать ей вопрос!

– Я спросил, как вы себя чувствуете на новой дозировке? – сказал доктор Свинкл.

Он произнес эти слова медленно, так, как говорила иногда сама Алабама, когда ощущала чрезмерное нетерпение. Ей захотелось выпалить докторишке: «Раз ты такой любопытный, тогда будь добр – не бормочи свои вопросы себе под нос». Но Алабама этого не сказала, потому что понимала: он сочтет ее комментарий «непродуктивным». Доктор Свинкл частенько употреблял это словечко. Для него все было либо продуктивным, либо непродуктивным, черным или белым, без пограничной «серой» зоны между вещами и явлениями.

И Алабама пожала плечами:

– Прекрасно.

Доктор Свинкл явно хотел услышать от нее более подробный отчет. Алабама все отлично понимала, но на этот раз ей действительно нечего было сказать. Каждый день в последний месяц она опрокидывала на ладонь маленький белый пузырек, брала двумя пальцами таблетку и щелчком отправляла ее в унитаз. Доктор Свинкл неминуемо пришел бы в ужас, признайся она ему в этом. Иногда Алабаме хотелось рассказать ему все – просто для того, чтобы увидеть его реакцию. Но она достаточно хорошо владела собой, чтобы этого не делать. Доктор Свинкл непременно сообщил бы Генри, не погнушавшись нарушить врачебную тайну.

Препарат, которым он ее пичкал, был антипсихотическим. Алабама узнала об этом после того, как допила все таблетки из первого пузырька и решила прочитать о нем в Интернете. Слово «антипсихотик» до сих пор вызывало у нее злость и даже бешенство.

Алабама была кем угодно, но только не психопаткой.

Часть II

Любой ценой

Глава 8

Холли

На утро следующего дня

Вик, Исландия

Будь Холли в комнате одна, она бы мерила ее сейчас шагами. Потребность в постоянном движении была ее личной особенностью, если не недостатком. По мнению матери, при ходьбе аура Холли окрашивалась в красный цвет.

Мать Холли, Анджела, теперь регулярно делилась подобными наблюдениями – с тех пор, как познала духовное пробуждение. В том, что она его познала, Холли винила Барта, с которым Анджела начала встречаться годом ранее. Барт владел студией йоги в Плано, и когда Холли поинтересовалась у него, не сошлись ли они с Анджелой из-за того, что оба носили совершенно одинаковые легинсы от «Лулулемон», он даже не рассмеялся.

Но ходить по комнате Холли сейчас не могла из-за присутствия Кэтрин, наблюдавшей за ней так, как это делала только она. Они находились в спальне одни, лишенные возможности покинуть эту комнату немедля. После того, как полиция сообщила им об исчезновении Алабамы, Скай – координатор группы – уведомила женщин о том, что все дальнейшие мероприятия, запланированные в рамках поездки, на время отменяются.

Холли чувствовала, что Кэтрин не сводила с нее взгляда и даже не пыталась этого скрыть. Некоторые женщины посматривали на Холли украдкой, из-под завесы ресниц, прикрывавших глаза. Но Кэтрин смотрела на Холли откровенно, непринужденно и навязчиво, как на свою собственность, что раздражало и одновременно стесняло ее, вызывая внутреннюю неловкость.

– Я видела, как тот тип повел Селесту Рид на кухню, – сказала Кэтрин, не переставая жевать жвачку, заменявшую ей завтрак. – Похоже, копы ее сейчас допрашивают.

Холли взяла мобильник и неуклюже потыкала по нему левой рукой. Ее правая ладонь все еще пульсировала там, где мякоть под большим пальцем рассекал полудюймовый порез. Порез был неровным, зазубренным, но не глубоким – не настолько глубоким, как она поначалу испугалась. А разглядеть под бинтом, что с ним стало, было, увы, невозможно.

– Эмили говорит, что слышала, как Селеста с Алабамой ссорились вчера вечером, – продолжила Кэтрин, то ли не замечая, то ли игнорируя молчание Холли. Ее слова перемежались с агрессивным чавканьем жвачки, липнувшей к зубам. – Похоже, ссора между ними вышла жуткая.

– Мне кажется, что Эмили немного драматизирует, – не поднимая глаз, сказала Холли.

На самом деле, Эмили не походила на женщину, склонную драматизировать. Она была миловидной, унылой и скучной тихоней – приторной, как шарик ванильного мороженого. У нее были большие карие глаза, маленький вздернутый нос и волосы песчаного оттенка, вечно уложенные мягкими, женственными локонами. До поездки в Исландию Холли никогда не слышала об Эмили фон Парис, что при количестве ее подписчиков – менее сорока тысяч – было совсем неудивительно. Холли не слышала о большинстве инфлюенсеров, согласившихся на поездку, за исключением Кэтрин – широкоплечей, рыжеволосой особы, прямолинейной и непосредственной в общении и поведении. Именно ее несклонность к театральности, обыкновенно присущей блогерам, привлекла к Кэтрин Холли, усмотревшую в том оригинальность. Только вот теперь Холли все чаще ловила себя на мысли: уж лучше бы ее соседкой по комнате была Эмили, которая шпионила за ней лишь тогда, когда считала, будто Холли ничего не замечает.

– Если по чесноку, то я не знаю, что и думать, – не пожелала угомониться Кэтрин. – У Селесты такой видок, словно она по уши в дерьме, но не хочет об этом рассказывать. – Надув из жвачки небольшой пузырь, Кэтрин громко его лопнула. – И эта девчонка, Алабама, она же была совершенно неуравновешенной.

Холли вздрогнула, но тут же признала свою неожиданную защитную реакцию ханжеской. Ведь до этого утра она бы тоже охарактеризовала Алабаму как психически неуравновешенную особу.

«Нет, так не годится!» Холли решительно посмотрела на свой мобильник в надежде, что Кэтрин поймет: она совсем не расположена к такому разговору. Большим пальцем левой руки Холли без особого энтузиазма прокрутила уже устаревшую сетку собственного профиля в Инстаграме. Со вчерашнего дня она ничего не постила в Сети, потому что Скай попросила их от этого воздержаться. «С учетом обстоятельства», – добавила она так, что всем мгновенно стало ясно, что именно она имела в виду. С учетом того обстоятельства, что Алабама Вуд могла быть мертва.

В дверь спальни постучали, Холли подпрыгнула. Не дожидаясь разрешения войти, порог переступила русоволосая полицейская. Раздосадованная и вторжением этой женщины, и своей собственной пугливостью, Холли поспешила взять себя в руки: если она не хотела, чтобы люди подумали, будто она в чем-то виновата, значит, ей надо было перестать вести себя так, словно за ней тянулась вина.

– Холли Гудвин? – скорее скомандовала, нежели спросила полицейская. – Вы не откажетесь пройти со мной?

Глаза Кэтрин в другой части комнаты метнулись с полицейской обратно на Холли, и на миг, на какую-то долю секунды, Холли заколебалась. С внезапной ясностью она вдруг увидела, как тянет руку под подушку и достает из-под нее второй телефон – мобильник Алабамы. Холли представила, что отдает его полицейской и объясняет, как он у нее оказался. Видение было настолько реальным, детали настолько явственными и четкими, что Холли почти ощутила себя так, словно уже это сделала.

– Конечно, – сказала она, опуская свой мобильник в карман пуловера. И под неотрывным взглядом Кэтрин соскользнула с кровати, оставив подушку за спиной холодной и нетронутой.

Глава 9

Холли

Днем ранее

Где-то над Исландией

Замерцавший над головой Холли свет отбросил желтые блики на маленький ремень безопасности. Через секунду динамики зашлись противной трескотней, но почти тут же сквозь нее прорвался голос.

– Дамы и господа, – произнес он с ярко выраженным исландским акцентом, – мы совершили посадку в международном аэропорту Кеблавик.

Холли так и осталась в неведении, действительно ли она поняла прозвучавшие слова или она столько раз слышала эту фразу, что мозг непостижимым образом смог распознать ее сам.

Люди вокруг начали суетиться и шуршать, не дожидаясь, когда стюардесса закончит объявление. Сидевший рядом с Холли мужчина опустил на колени журнал, который читал в полете, и стал сосредоточенно внимать инструктажу бортпроводницы насчет подносов и мусора.

Холли не смогла определить, исландец ли он, американец или вообще представитель какой-то особой породы чрезвычайно привлекательных самцов. Оттенок его кожи навел ее на мысль о том, что этот человек загорал на солнце круглый год, а его ясные глаза были то ли светло-светло-зелеными, то ли светло-голубыми (Холли не решила, какими именно).

Ее раздосадовало, что она обратила на все это внимание, когда, бросив на соседа всего пару взглядов украдкой, прошмыгнула мимо него в туалет. Но еще больше Холли раздражило то, что он не обратил на нее равноценного внимания. Когда она постучала его по плечу и жестом указала на проход, глаза мужчины задержались на ней с тем вежливым равнодушием, с которым он, должно быть, благодарил кассиршу за чек.

Что-то в этом глубоко задело и озадачило Холли. Хотя она так и не смогла сформулировать, что именно. То, что он ее не заметил? Или то, что она придала этому такое значение?

Холли потупила взгляд на мобильник, светившийся в руке. Без Интернета это был всего лишь изысканный карманный фонарик.

Ей так и не удалось припомнить, когда она летала без Интернета. Холли предпочитала летать на юго-запад, так что Интернет был обычно бесплатным. И даже если нет, она почти всегда могла пожертвовать восемью-двенадцатью долларами, чтобы иметь доступ к Сети с момента взлета и до посадки.

А взойдя сегодня утром на борт самолета, Холли достала мобильник безо всякого намерения провести полет, оставаясь на связи. Но потом она открыла свой почтовый ящик, а там первое же послание было от Ника.

Холли не нравилось переписываться с Ником по электронной почте. А особенно ей не нравился его ориентированный на деловую переписку блок подписи – одни нейтральные цвета и заявления о конфиденциальности мелким шрифтом. Но худшим из всего было его имя. То есть то имя, которым он подписывался. А подписывался он «Николасом» вместо «Ника». Холли Николаса не знала. И переписываться с ним для нее было равнозначно переписке с совершенно незнакомым человеком.

Ник написал ей пару недель назад. И второй раз этим утром – так и не дождавшись от нее ответа. Холли не винила его. Она бы поступила так же. И, на самом деле, она вовсе не пыталась игнорировать его письма. Первое послание от Ника Холли открывала по три раз на дню с тех пор, как его получила. И каждый раз целую минуту наблюдала за тем, как мигал маленький курсор, до того как кликнуть «Закрыть».

«Может, нам попробовать пройти курс супружеской психотерапии?»

Забавно, что Ник воспользовался электронной почтой, чтобы это предложить. А кто-то и вовсе скажет: если пара доходит до той точки, что основной формой их общения становится переписка по электронной почте, значит, время для терапии давно упущено.

Холли с Ником перешли от обмена текстовыми сообщениями по телефону к электронной переписке через месяц после ее первого положительного теста на беременность. В тот момент они думали об адвокатах. Думали не всерьез, но Холли сама подняла эту тему – мягко, насколько сумела. (Она была свидетельницей и первого, и второго, и третьего развода своей матери и знала, какими болезненными и неприятными они могли быть.) Ник согласился обдумать ее идею. А на следующий день она обнаружила у себя на почте его письмо.

– Супружеская психотерапия, – прошептала себе под нос Холли, пробуя каждое слово на вкус. Как бы странно и чуждо они ни звучали в ее голове, на языке они казались еще хуже.

– О чем вы?

Холли подняла глаза. Мужчина рядом снова опустил журнал и теперь смотрел на нее с выражением легкого любопытства на лице. Он говорил с акцентом, но не с исландским. «Может, он из Восточной Европы?» – подумала Холли.

И испытала удовлетворение, пока не осознала, что произошло. Этот человек заметил ее только потому, что она пробубнила себе под нос пару слов.

– Извините. Ничего… Я просто разговариваю сама с собой, – пролепетала в замешательстве Холли.

Теперь она оказалась одной из тех женщин, что привлекают к себе внимание, лишь когда делают что-либо необычное, даже эксцентричное.

Мужчина, по всей видимости, счел такое объяснение достаточным. Одарив Холли приятной, но безразличной улыбкой, он вернулся к чтению журнала. Журнал, похоже, был научным – сродни тем, что читал перед сном ее муж. Ник читал о современных технологиях, а не о людях. Он не знал, кто такой Tyga.

Холли отвернулась к иллюминатору, ожидая увидеть за стеклом ту же пелену из облаков, что наблюдала почти весь полет. Но вместо этого она увидела землю, уже заметную, поскольку они начали снижаться. Любуясь видом, Холли наклонилась вперед – неуверенная, заинтригована она или поражена незнакомым ландшафтом. С высоты горы казались маленькими, крошечными кучками черной земли, рассеянными всюду, докуда доставал ее взгляд. И от пика до пика простирался снег – чистый, нетронутый.

Отвернувшись от окошка, Холли достала книгу, которую при посадке положила в карман на задней спинке сиденья перед собой. Посмотрев на женщину, изображенную на обложке – с красной помадой на губах и откровенно пустым выражением лица – она в который раз задалась вопросом: «Как, черт возьми, меня сюда занесло?» Этот вопрос занимал ее с момента отъезда из Далласа. Иногда в философском плане, иногда в буквальном смысле. Какого черта она делала здесь, в салоне самолета, державшего курс на Исландию? Что она вообще знала об Исландии, кроме того, что тут все занимались кроссфитом?

Ответом конечно же была «супружеская психотерапия». Хотя разве это был ответ?

Холли ничего не имела против психотерапии как концепции. У нее имелись подруги, которым такая терапия пришлась по душе, которые восторгались ею и взахлеб рассказывали, как она изменила их жизнь. Возможно, так оно и было, но в ее конкретной ситуации Холли сомневалась (да что там сомневалась, вообще не верила!), что супружеская терапия ей хотя бы чуточку поможет. В ее представлении психотерапевты помогали людям разбираться в своих сложных чувствах или справляться с запущенными травмами. И, возможно, помощь психотерапевта принесла бы Холли пользу, когда она впервые сделала тест на беременность. А теперь вряд ли. Что сделано, то сделано, и им с Ником осталось либо принять данность, либо развестись.

Но вместо того, чтобы высказать все это Нику, Холли проигнорировала его письмо, и ответила «Розовому кошельку» – приняла их приглашение слетать в Исландию. Это было малодушным бегством по отношению к мужу, а по отношению к фирме согласие на поездку, данное в последнюю минуту, выходило за все рамки приличий. К счастью, Холли Гудвин была достаточно известной персоной, и «Розовый кошелек», невзирая ни на что, включил ее в группу.

– Мусор?

Холли подняла глаза на появившуюся в проходе между креслами стюардессу. Девушка трясла белым мусорным пакетом в руках. Ее взгляд скользнул с Холли на мужчину, сидевшего рядом, и перекинулся с него на женщину, занимавшую крайнее кресло в их ряду. Холли взмахом руки показала, что у нее ничего нет. А мужчина протянул руку к пластиковому стаканчику, засунутому между откидным столиком и спинкой кресла.

Когда он передавал его стюардессе, Холли заметила под ее абсурдной форменной кепкой невероятно красивое лицо. У девушки были пепельно-русые волосы и безупречно чистая кожа, а ее белая блузка чуть не лопалась на «буферах», хотя фигура была очень стройной. Холли так и не поняла, была ли эта диспропорция между телом и грудью результатом пластики последней, или просто природа расщедрилась к девушке.

Наклонившись чуть вперед, стюардесса расправила пакет. Мужчина бросил в него свой стаканчик. И от Холли не укрылось, что его глаза задержались на груди девушки дольше, чем следовало. «Похоже, и он подумал о том же».

Глава 10

Селеста

Днем ранее

Рейкьявик, Исландия

Селеста и Алабама приземлились в Рейкьявике в 06:47 утра по местному времени.

– О, господи, наконец-то, – проворчала Алабама, когда огни в салоне самолета замерцали. Традиционный инструктаж бортпроводницы заглушил шум расстегивавшихся ремней и сумок, снимавшихся с полок. – От этой маски никакого толка, – посетовала Алабама, задрав вверх свою шелковую маску для глаз и придавив ею ко лбу прядки светлых волос.

– Извиняюсь, – сказала Селеста мужчине, оказавшемуся рядом, хотя это он ткнул ее своим локтем, а не она его. Мужчина, похоже, не расслышал.

– Да ладно, мне просто хочется понять, почему мы полетели ночным рейсом, – продолжила бурчать Алабама, очевидно, решив, что извинение подруги адресовалось ей.

Проигнорировав ее слова, Селеста сунула руку под сиденье, куда при первой просьбе стюардессы покорно задвинула тоут. Менее терпеливая ипостась Селесты не преминула бы сказать Алабаме: «Могла бы забронировать билет на другой самолет, раз тебе не нравятся ночные рейсы». Но Селеста взяла себе за правило не брать эту ипостась в поездки.

О деталях полета она поставила в известность Алабаму еще несколько недель назад. Та, конечно, не выказала восторга, узнав время вылета и прилета. Но сама и пальцем не пошевелила, чтобы что-либо изменить. Более того, она не приняла практически никакого участия в их подготовке к путешествию. Разве что отправила Селесте по электронной почте несколько посланий, походивших на спамные сообщения и требовавших комментариев: «Давай съездим туда!» «Добавь вот это в список!». А неинтересные вопросы логистики, включая бронирование авиабилетов, Алабама, по обыкновению, предоставила решать ей, Селесте.

К несчастью для подруги, Селеста обожала ночные перелеты. Она находила эффективное управление временем успокаивающим, а ночной рейс высвобождал для них весь день на знакомство с Рейкьявиком – до встречи с представителем «Розового кошелька» и приветственного ужина тем же вечером, но уже в Вике.

Судя по тому, что разыскала в справочниках и в Сети Селеста, Вик являлся небольшой, живописной деревушкой на южном побережье Исландии. Он находился близ ледника Скафтафетль, где инфлюенсерам предстояло сфотографироваться для рекламной компании новой осенне-зимней коллекции «Розового кошелька» перед началом путешествия. Не очень далеко от Скафтафетля располагалась ледниковая лагуна, не включенная в маршрут «Розового кошелька», но заинтересовавшая Селесту. Она решила заказать туда частную экскурсию – только для себя и Алабамы, – но подруга бесцеремонно забраковала эту идею. В ее представлении, айсберги были «холодными и наводили тоску».

По правде говоря, Селеста отчасти разделяла мнение Алабамы. Исландия и у нее ассоциировалась с холодом и унынием. А еще более проблематичным было то, что эта страна казалась очень далекой, чересчур далекой. Селеста не любила находиться с дочкой в разных часовых поясах. Для нее это было сродни тому, что ощущал бы астронавт на Луне.

Однажды, на третьем году обучения в школе, классу Селесты поручили проект: описать работу мечты. Как ученица, Селеста все задания воспринимала серьезно, но к этому она отнеслась с особым трепетом и рвением. Как будто вопрос стоял: жизнь или смерть. Работа была важна. Селеста это понимала даже в третьем классе. Ее отец, Фрэнсис Клейтон, был в первую очередь пульмонологом, во вторую – отцом и лишь в последнюю – Фрэнком, что бы это для него ни значило.

Неделю жизнь Селесты крутилась исключительно вокруг проекта. Она забыла про сон, перестала есть, прекратила болтать за ужином (хотя из-за четырех несносных братьев родители этого не заметили). Но и в день презентации была не более уверенной в своем выборе, чем в первый день по получении задания. Селеста даже была готова соврать учительнице, что почувствовала недомогание – лишь бы скрыться ото всех в кабинете школьной медсестры. Но не соврала, потому что хорошо врать никогда не умела.

И вместо общения с медсестрой Селеста с изумлением взирала на однокашников, зачитывавших свои доклады и звонкими голосами третьеклассников уверенно объявлявших, кем они станут после учебы – педиатром, гонщиком, акробатом, парнем, продающим фиолетовые чистящие средства в телике.

Одна девочка особенно удивила Селесту. Настолько удивила, что она до сих пор иногда вспоминала ее. Имя той девочки было Джессика, хотя она настоятельно требовала ото всех, чтобы ее звали Джесс. Джесс хотела стать астронавтом. Полететь сначала на Луну, а потом совершить еще более опасное космическое путешествие – например, отправиться с миссией на Марс или вообще в другую галактику, о чем она авторитетно и без толики сомнений объявила всему классу.

Пока Джесс выступала, в голове Селесты булькали вопросы, как пузырьки в кипящей воде. Что возьмет с собой Джессика в космос? Сможет ли она взять учебники, книжки и любимое одеяло? Будет ли она по-настоящему скучать по маме? А что если Джессике там, в космосе, захочется обнять маму? Последний вопрос привел Селесту в замешательство. Странно, что такой вопрос вообще у нее возник – сама она редко обнимала свою мать.

Когда же, наконец, пришел ее черед, Селеста большую часть доклада пробормотала под нос. После мучительных многодневных раздумий она поняла: ей нравилась работа девушки в «Костко», подававшей покупателям полумесяцы из хот-догов в крошечных пластиковых стаканчиках. Правда, как называется эта профессия, Селеста тогда еще не знала.

Но лететь в космос она желанием не горела. Как, впрочем, и оказаться в Исландии. Единственной причиной, по которой Селеста полетела в эту далекую, холодную и скучную страну, был Луи. «У тебя будет время остыть», – произнес он таким тоном, словно это было отличное предложение. Луи под этим подразумевал (Селеста не сомневалась, что так и было) только одно: то, что она могла отдохнуть. Он не понимал, что ей не нужно отдыхать больше, чем он себе, возможно, надумал. Но вместо того, чтобы сказать это мужу, Селеста направила всю свою энергию на планирование путешествия. Помимо ледниковой лагуны, ее внимание привлекла западная сторона острова. Все тревел-блогеры сходились во мнении, что ее стоит увидеть. Но в маршрут «Розового кошелька» она тоже не входила, и Селеста, не спросив Алабаму, приняла волевое решение: забронировать билеты на ночной рейс, обеспечивавший им утро для самостоятельного осмотра всех этих мест.

И вот сейчас, в самолете, люди с кресел из передних рядов уже начали выныривать в проход. А Алабама вытащила свою сумку из-под впередистоящего кресла, громко демонстрируя нетерпение.

– У нас будет время на посещение Голубой лагуны, – порадовала ее Селеста, пока они ждали багаж у ленточного транспортера. – Ее нет в маршруте «Розового кошелька», а мы сможем туда съездить.

Алабама, чьи волосы встопорщились на одном боку головы из-за того, что она прислонялась им к стеклу иллюминатора, никак не отреагировала. Возможно, потому что даже не удосужилась ни заглянуть в путеводитель, ни вникнуть в их экскурсионный маршрут.

Во взятом напрокат автомобиле Алабама, резко дернув за рычаг, откинула спинку пассажирского сиденья, чтобы разглядывать пейзажи, пока Селеста рулила. Только разглядывала она их с таким угрюмым выражением на лице, как будто уже возненавидела всю Исландию. Периодически Алабама зевала во весь рот, испуская противные, резавшие слух стоны. И к тому времени, как они заехали на парковку при Голубой лагуне, Селеста столько раз сглотнула накатывавшее на нее раздражение, что у нее разболелся живот.

– У них хоть кабинки для переодевания имеются? – спросила Алабама, подняв спинку сиденья почти вертикально. И, скептически нахмурив лоб, просканировала глазами парковку.

– Конечно, имеются, – фыркнула Селеста.

Выгнув вверх бровь, Алабама покосилась на подругу, но ничего не сказала. Селеста решила не вестись и, прищурившись, устремила взгляд поверх ее плеча на вход. Он показался удручающе простым. А разглядеть термальный источник ей не удалось: похоже, вид на него блокировали множественные груды камней возле приветственного щита.

Селеста вспомнила сайт спа-курорта «Голубая лагуна»: на его главной странице размещалось фото женщины. В белом халате, с запрокинутой назад головой, она выглядела невероятно сексуальной. Вот что ожидала здесь увидеть Селеста, но по дороге из аэропорта они видели лишь черные пески да дымовые трубы старых промышленных предприятий. «Неужели Алабама права, и мы прилетели в такую рань зря? Нет, я этого не перенесу», – передернулась Селеста.

И первой двинулась ко входу – нарочито бодрым и уверенным маршем. Сзади застучали подошвы резиновых вьетнамок Алабамы, поскакавшей вприпрыжку за ней. Они миновали еще одну кучу черной «лунной» породы, и Селесте вспомнилось, как Алабама в самолете поспешила занять место у иллюминатора, вынудив ее втиснуться в среднее кресло. А потом она подумала о Луи, оставшемся дома: «Наверное, все еще дрыхнет, распластавшись поперек кровати». Мысли о муже напомнили Селесте о статье, которую она прочитала в телефоне, пока они с подругой ждали автомобиль напрокат.

Никакой Америки та статья Селесте не открыла. По правде говоря, она могла бы написать такую статью и сама. В частности, Селеста знала, что девочки с расстройствами аутистического спектра вели себя иначе, нежели их ровесники-мальчики, и это затрудняло диагностику для врачей, как правило, лучше знакомых с симптоматикой аутизма у представителей мужского пола.

Именно этот факт заставлял Селесту временами злиться на всех и вся – на докторов, на медицинское сообщество, даже на притеснение и унижение женщин в истории человечества в целом. Иногда, чувствуя себя особенно несчастной, Селеста винила даже Луи, хотя он не имел никакого отношения к медицинскому сообществу, пренебрегавшему здоровьем женщин.

Селеста остановилась. Алабама, тяжело дыша, застыла рядом. На мгновение зрелище, открывшееся им, оставило подруг без слов. Они подошли к передней двери зала с термальным источником – двум высоким полотнам отражающего стекла, обрамленным стальными балками и камнем. Взгляды обеих дружно устремились дальше – к бассейну с пышущей паром водой у кромки пешеходной дорожки. Вода была голубой, но не такой голубой, как когда-либо видела Селеста. Она была почти бирюзовой. В точности такого же цвета, как на фотографиях на сайте.

Створки двери распахнулись, и перед ними возникла семейная пара с мокрыми волосами; вслед за супругами из зала вылетела трель неземных колокольчиков. Селеста вновь подумала о женщине в белом халате. Пожалуй, она выглядела не столько сексуальной, сколько расслабленной после оргазма.

Что-то теплое прижалось к ладони Селесты. Скосив глаза вниз, она увидела кисть Алабамы, скользнувшую к ней.

– Это выглядит потрясающе, – тихо проговорила подруга, сжав руку Селесты. – Спасибо, что привезла меня сюда, Си-Си.

Эти слова не были извинением, но Селеста восприняла их как просьбу о прощении. Потому что для себя давно решила: извиняться можно и так – выражая благодарность, демонстрируя любовь, проявляя терпение. Без обязательного признания и озвучивания тех вещей, что ты сделал неправильно.

Глава 11

Холли

Днем ранее

Вик, Исландия

От Рейкьявика до Вика было около двух с половиной часов езды. Но для того, чтобы возжаждать преодоления этого пути в одиночестве, Холли потребовалось гораздо меньше времени.

– Гипотермия, – прожужжала с пассажирского сиденья Кэтрин, протыкая воздух вытянутым пальцем. – Вот, что его убило. Он упал в расселину в леднике и не смог выбраться.

Холли вела арендованный автомобиль. Они с Кэтрин встретились в аэропорту, потому что заранее условились поехать в Вик вместе. Именно Холли списалась с Кэтрин до путешествия (и теперь ужасно сожалела об этом решении). «Неужели Кэтрин действительно полагает, что кто-нибудь захочет слушать о человеке, умершем в расселине за день до их собственного похода по леднику?» – поморщилась она.

На самом деле Холли не понимала, почему «Розовый кошелек» вообще запланировал начать их путешествие с похода по леднику. «Прекрасные фотографии!» – сулили в их приветственном письме кричаще ярко-розовые буквы. Но Холли заподозрила, что дело в другом. Похоже, это мероприятие было частью договора «Розового кошелька» с «Гольслэндом», туристической компанией, спонсировавшей их поездку. Другого разумного объяснения не находилось. Холли уже доводилось участвовать в подобных турах, но она ни разу не оказывалась в группе, состоявшей из одних только стройных женщин с искусственным загаром. Да, их группа вполне подходила для такого похода.

– И Вик ненамного безопаснее. – Наклонилась вперед Кэтрин, поправляя ремень безопасности на своей широкой груди. – Взять тот же пляж, к примеру. В прошлом году одну женщину унесло течением. Она несколько раз ударилась головой вон о те утесы и умерла.

В защиту Кэтрин можно было сказать лишь одно: она обмолвилась об этом случае не ради пустой болтовни. Ее тон был, скорее, деловитым. Кэтрин просто изложила известный ей факт. Хотя к ее деловитости все же примешалось непочтительное пренебрежение к несчастной жертве смертоносного течения.

Холли понадеялась, что лучшим способом закончить неприятный разговор станет молчание. И ничего не сказала в ответ. К счастью, Кэтрин, по всей видимости, высказала все, что хотела. Радиоприемник испускал лишь атмосферные помехи, так что они его выключили. И последующие несколько минут единственным звуком, слышавшимся в салоне машины, было ритмичное щелканье жевательной резинки на деснах Кэтрин.

Мысли Холли вновь вернулись к электронному письму в телефоне, пока остававшемуся без ответа. «Интересно, не окажется ли Wi-Fi в Вике слишком слабым, чтобы отправить послание?» – подумала Холли. Но еще больше ее озадачил другой вопрос: принесет ли ей это облегчение?

– Хвала Всевышнему, приехали, – проговорила Кэтрин через некоторое время, опустив свои огромные солнцезащитные очки так низко, что они нависли над ее губами.

Холли, у которой от долгого и напряженного вглядывания в дорогу отяжелели веки, моргнула. Похоже, впервые с той минуты, как они покинули Рейкьявик, Кэтрин и Холли, наконец, сошлись во мнении. И Холли могла бы повторить вслед за спутницей: «Хвала Всевышнему, приехали».

Последний час в пути прошел непримечательно. Дорога была узкой и почти пустой; по обе стороны от нее перекатывались зеленые холмы. Их зелень не походила на траву, растущую на нормальной земле. Что-то мшистое, как слоем бархата, покрывало скальную породу. Остров не пронизывали ветра, о которых их предупредили перед поездкой. Но он был унылым и сырым. В воздухе висела настолько густая дымка, что невозможно было определить, где заканчивался туман и начинались облака над их головами.

Когда же холмы, наконец, расступились, перед ними открылась совсем иная картина – не прекрасная и даже не причудливая, какими обычно предстают экзотические места. Все было темным: и вода, и утесы, выраставшие из нее и разрезавшие своими острыми краями серость вокруг. Выстланный мшаником холм впереди усеивали домики, выкрашенные в яркие цвета. Они тянулись почти до самого конца склона, соскальзывавшего в море. Вдоль его кромки змеилась черная лента пляжа, и единственной постройкой, видимой над береговой линией, была церковь с проржавевшей красной крышей и шпилем, протыкавшим облака, затянувшие небо.

– И почему у меня такое ощущение, будто я собираюсь здесь умереть? – воскликнула Кэтрин, улыбнувшись в первый раз с их встречи в аэропорту.

По-видимому, такой у нее был юмор.

«Унылость – вот, что делает деревушку такой мрачной, даже зловещей», – решила Холли, когда чуть позже GPS-навигатор скомандовал свернуть с главной дороги. Унылость и тишина – полная, абсолютная, как будто деревня затаила дыхание. В фирме по прокату автомобилей Холли заставили подписать отказ от претензий из-за ветра, который мог быть достаточно сильным для того, чтобы смести плохо управляемую машину с дороги. Но сейчас никакого ветра вообще не было.

– Похоже, народ уже собрался, – заметила Холли, заехав на пустое парковочное место.

Стоянка при мини-гостинице, гарантировавшей постояльцам ночлег и завтрак, была рассчитана всего на девять-десять машин. Больше половины парковочных мест уже были заняты. До приветственного ужина оставалось еще несколько часов. Но, судя по стоянке, Холли с Кэтрин прибыли одними из последних.

Холли вышла из автомобиля, нажала на кнопку брелока с дистанционным управлением, багажник открылся. Кэтрин тоже вылезла из машины – с громким стоном, больше походившим на завывание. Но Холли пропустила его мимо ушей: она уже рассматривала гостиницу, в которой им предстояло жить.

Здание выглядело так, словно когда-то было очаровательным, но потом потерпело сокрушительное поражение в противоборстве с ветром и солью. Его бетонные стены были окрашены в белый цвет, но фасад не поражал яркостью и гладкостью, а казался состаренным непогодой и пестрел щербинами. Что-то черное сочилось вниз по стене из-под кровли, утратившей несколько дранок. В приветственном письме «Розового кошелька» больше внимания уделялось не гостинице, а ее окружению. И теперь Холли поняла почему.

Раздался щелчок, и она тотчас обернулась. Готовясь сделать еще один снимок, ее спутница задрала высоко над машиной мобильник. Его защищал жутко толстый футляр с инициалами Кэтрин. Над буквами находились прорехи для маленьких объективов встроенной в телефон камеры, и сейчас они были наведены на Холли. Ее шею обдало жаром.

– Ты сделала фотографию? – спросила она.

Кэтрин опустила телефон и теперь нажимала на его экран своими длинными ногтями.

– Для сторис в Инстаграме, – ответила она, не поднимая глаз.

Холли сконцентрировалась на том, чтобы сохранить голос ровным.

– Я на ней есть?

Кэтрин, наконец-то, посмотрела на нее. И нахмурилась. Но в глазах отобразилось не беспокойство, а дикое любопытство. Как будто она прочувствовала нараставшую панику Холли, и ей стало интересно, чем это обернется.

Жар с шеи Холли распространился на уши. На мгновение она представила, как слетает с капота автомобиля и поваливает Кэтрин на землю. Конечно, идея была безумной, не говоря уже о том, что совершенно неосуществимой. Холли за последнее время набрала вес, а у Кэтрин со времен колледжа сохранилась крепость полузащитницы футбольной команды. Она бы в два счета уложила Холли на лопатки.

– Да. Там есть твоя спина. Разве не классно?

Холли вообразила схватку – размахивающую руками Кэтрин и себя, одной рукой вырывающую у нее телефон, а другой – выдергивающую клочья из ее дикой шевелюры. «У меня что, крыша поехала?» – озадачилась она. Такие мысли могли прийти в голову только сумасшедшему человеку.

– Ты не могла бы стереть это фото? – Холли попыталась придать тону шутливость. – А то у меня после самолета вид не айс.

Молчание Кэтрин растянулось на несколько секунд. И Холли ощутила, как внутри нее задрожало что-то твердое.

В колледже Мэллори была одержима криминальной документалистикой. Она смотрела передачи в жанре тру-крайм постоянно. Даже по ночам Холли выслушивала ее зловещий вой: Мэллори во сне напевала мелодии их музыкальных заставок. Холли никогда не любила такие шоу, в основном потому, что не испытывала симпатии к их «героям». Они говорили о своих преступлениях так, словно это были «срывы», не поддающиеся контролю. Как будто отказ от контроля над собой не был их свободным выбором! Холли никогда не понимала эту концепцию и потому не понимала тех персонажей.

А теперь, глядя на Кэтрин за капотом их арендованного автомобиля, Холли задумалась: а не слишком ли скорой она была на суждения?

– Как хочешь, – вымолвила, наконец, Кэтрин.

И постучала пальцем по телефону: наверное, стирала снимок. Холли подмывало довести дело до конца, заставить Кэтрин доказать, что она действительно удалила фото. Но показаться ненормальной ей не хотелось. И пока они перемещались к багажнику, ни та ни другая не проронили ни слова. В любой другой ситуации Холли уподобила бы такую тишину гробовому молчанию, но в этой ситуации Кэтрин, похоже, все было просто по барабану.

Пока они катили свои сумки на колесиках к гостинице, Холли начал пробирать страх. Внезапно она явственно осознала проблемы, которые могли у нее возникнуть. Ей удалось избежать «фотосессии» Кэтрин, но это было только начало. Что она будет делать до окончания путешествия? Хватать за руку или бодаться с каждым, кто нацелит камеру мобильника на ее лицо?

По правде говоря, Холли и в голову не приходило, что это станет проблемой, вплоть до досмотра в аэропорту Далласа с романтичным названием Лав-Филд – «Поле любви». Она стояла без обуви у ленточного конвейера и наблюдала за тем, как ее тоут от «Марк Джейкобс» выныривал из пластиковых дверок, когда ее осенила мысль: эта поездка будет сопряжена с фотографиями. И не только с ее собственными, которые можно заретушировать, отфильтровать и обрезать. Она окажется запечатленной также на чужих снимках и не сможет проконтролировать, отредактируют их или нет.

Осознание этого факта настолько поразило Холли, что она обомлела, и стоявшей позади женщине пришлось кашлянуть дважды, прежде чем Холли вспомнила, что нужно передвигаться. Схватив туфли, она поспешно надела их на ноги, а через полминуты вернулась назад, чтобы забрать тоут, который позабыла у конвейера.

В последние несколько месяцев Холли не прекращала размещать посты. Несмотря на все, что случилось, ее контент-календарь чудесным образом остался прежним. И в посте, выложенном накануне, Холли выставила себя в самом выгодном свете. На снимке она была в тайтсах для уличных пробежек и укороченном топе на тонких бретельках, обнажавшем живот ровно настолько, чтобы напоминать подписчикам о ее брюшном прессе. «Закончу пару дел и завтра улечу в Исландию», – подписала Холли снимок, умолчав о том, что этой фотографии было полгода, а под «парой дел» она подразумевала покупку еды на вынос в китайском ресторанчике и кривляние со сжатыми зубами перед зеркалом в спальне.

Если ее подписчики и заподозрили что-то неладное с фотографией, то указать на это им не достало уверенности. Комментарии были исключительно позитивные – преувеличенные комплименты по поводу ее обуви, одежды и волос.

Холли ненавидела ложь, даже нечаянную. Но ложь была лучше альтернативы, то есть правды. Лучше было лгать, чем выкладывать посты о том, как она теперь выглядела и как ее угораздило до такого дойти.

Неделями Холли придерживалась определенной стратегии в своем онлайн-контенте: она постила фотографии многомесячной давности и подписывала их как недавние. Правда, пару раз Холли все-таки выложила недавние снимки; урок по хорошим ракурсам и редактированию фотографий с помощью различных приложений позволил ей убрать округлившиеся щеки и сделать четкой линию подбородка. И только в аэропорту она сообразила, что такой обман затруднителен в окружении девяти других женщин, делающих свои собственные фотографии.

Возможно, для какого-то инфлюенсера это не имело значения. Некоторым блогерам свой новый облик даже не пришлось бы комментировать. Но не в случае Холли и того имиджа, который она себе создала. Ее подписчики стали бы ждать объяснения, и они имели полное право его требовать. Холли это понимала, точно так же, как и то, что объяснение по поводу прибавленного веса неизбежно вылилось бы в признание о том, что с ней произошло за последние несколько месяцев. Ей пришлось бы рассказать о Нике: о том, почему он ушел, и чего ей стоило с этим справиться. Но как поведать все это подписчикам без ущерба для своего имиджа и блога, Холли не знала.

Глава 12

Селеста

Днем ранее

Рейкьявик, Исландия

Селеста все еще ходила беременной, когда ей впервые пообещали, что после родов она похудеет.

– Не переживайте, – сказал Селесте ее акушер, мужчина лет под семьдесят с окрашенными в русый цвет волосами. – Как только вы начнете кормить грудью, ваш вес убавится.

Селеста чувствовала себя в тот момент беззащитной – с ногами, разведенными в стороны на гинекологическом кресле, и все еще каплющей жидкой смазкой, которой доктор обработал ее лоно. Быть может, если бы она сидела вертикально, ей хватило бы мужества признаться врачу в том, что ее действительно волновало (а волновали ее такие вещи, как преэклампсия[1] и диабет беременных, подсчет шевелений плода и пуповина, которая чудом не обвилась вокруг крошечной шейки ее дочки, хотя такая угроза еще сохранялась). Возможно, Селеста сказала бы акушеру, что ей было наплевать на свой вес, и послала бы его подальше за то, что он посмел даже предположить подобное.

Но Селеста никогда не сквернословила, и вплоть до этой минуты не обращала никакого внимания на лишние семь (ну, хорошо, десять!) упрямых фунтов, которые, вопреки заверениям врача, никуда не делись. Она вспомнила о них лишь сейчас, оказавшись у кромки Голубой лагуны рядом с подругой, с ее длиннющими загорелыми конечностями.

– Чем это пахнет? – наморщила нос Алабама. Она была в бикини и в солнцезащитных очках «кошачий глаз», которые покорили модную арену, как только в них была замечена Кендалл Дженнер. (Алабама, естественно, клялась и божилась, что купила такие очки первой.)

– По-моему, это сера.

Пальцы Селесты зависли над подолом ее кружевного балахона длиной по колено. «Как же мне поступить? Вот незадача!» – замешкалась Селеста и тут же осознала: она будет смущаться в обоих случаях: и если его снимет, и если останется в нем. С одной стороны, балахон вселял в нее уверенность, прикрывая различные бугры и ямки на теле. И в то же время он ее немного стеснял. Дома балахон казался уютным и даже кокетливым, но сейчас он выглядел нелепым пуританским одеянием в сравнении с миниатюрным купальником Алабамы.

А та уже зажала нос:

– До чего же ужасно воняет.

– Да, но я думаю, что именно благодаря минералам у местных жителей такая хорошая кожа, – высказала свое мнение Селеста.

– О, господи! – Повернулась к ней подруга. – Да у них кожа не просто хорошая, она у них великолепная. Так и хочется их за это убить, правда? – съехидничала она.

Алабама пошутила, но Селеста почувствовала угрызение совести: она ведь и впрямь ощутила агрессивность в холле, пока они обменивали кредитки на пушистые и мягкие белые полотенца и ключи от двух личных шкафчиков. Ее враждебность к женщинам за стойкой регистрации и обслуживания гостей была абсурдной, если не смешной, но вид у всех сотрудниц спа-курорта действительно был чересчур здоровым и свежим. До неприличия свежим…

Не в силах больше заморачиваться мнимой дилеммой, Селеста быстро сняла балахон через голову и устремилась к кромке молочно-голубоватой воды.

– Подожди, – окликнула ее Алабама, вытянув руку; Селеста остановилась. – Может, сфоткаешь меня сначала?

Однажды, в разговоре с женой с глазу на глаз, Луи высмеял Алабаму за это – за то, что она говорила «сфоткать» вместо «сфотографировать». Селеста тогда не стала пенять на мужа за то, что он и сам, бывало, вставлял в разговор безо всякой надобности маркетинговые акронимы, типа VOC и B2B, выдуманные, как она подозревала, лишь для того, чтобы придавать важности самым простым, обычным вещам.

– Ладно, давай. – Забрала у подруги мобильник Селеста. – Как тебя снять?

Алабама повернулась, чтобы обозреть термальный источник. Селеста тоже обвела его глазами. Бассейн, образовавшийся благодаря застывшей лаве, сквозь которую просачивалась морская вода, был величиной с футбольное поле. Со всех сторон его обрамляли зазубренные скалы и насыпи из камней. Над водой витал тонкий, похожий на дымку слой пара – зрелище прекрасное и вместе с тем немного жутковатое. Селеста так и не решила для себя, чего в нем было больше – красоты или мрачной таинственности.

– Может, сфоткаешь меня со спины, когда я буду заходить в воду? – предложила через пару секунд Алабама, скривив набок рот, а потом кивнула самой себе, очевидно, решившись. И, не оглядываясь, пошагала к воде.

Селеста подняла телефон, чтобы сделать десятки практически идентичных снимков Алабамы, медленно спускавшейся по пандусу к воде. Правда, шла подруга, намеренно отклячив попу и опустив плечи, чтобы удлинить шею. Но со стороны казалось, что ей не требовалось для этого особых усилий, она словно всегда так ходила.

– А тебя сфоткать? – поинтересовалась Алабама по окончании своей «фотосессии».

– Да. – Селеста выудила свой мобильник из водонепроницаемого чехла, который купила на «Амазоне» после того, как вычитала в одном блоге советы путешествующим в Исландию. Вручив телефон Алабаме, она в неожиданном приливе вдохновения поспешила к креслу, на котором прежде развесила балахон. – Пожалуй, в нем, – сказала Селеста, скорее, себе.

На миг она запуталась в кружеве – с лету трудно было определить, какие дырки для каких частей тела предназначались. А надев балахон, поглядела на себя в зеркальные оконные стекла холла. «Нормально», – удовлетворенно хмыкнула Селеста. И вошла в бассейн настолько, чтобы кромка кружева заколыхалась над самой поверхностью воды.

– Так хорошо? – развернувшись лицом к Алабаме, выкрикнула она.

Та оценивающе прищурилась:

– Зайди чуть дальше, чтобы балахон касался воды.

Послушавшись, Селеста стала медленно отступать, ища в глазах подруги подтверждение.

– Вот так! Так хорошо, – наконец заявила Алабама.

Селеста могла лишь гадать, что именно сочла «хорошим» Алабама. Но она доверяла интуиции подруги: та знала толк в выборе ракурсов и композиций для фотосъемки. Фотографии Алабамы отличались от снимков некоторых инфлюенсеров замечательной, почти математически выверенной симметрией и получались действительно художественными. Тем несправедливее казалось то, что Алабама не сумела «взлететь» так же быстро, как другие контент-мейкеры, стартовавшие одновременно с ней. Количество ее подписчиков до сих пор колебалось в пределах двух сотен. И хотя она оказалась в числе счастливиц, отобранных «Розовым кошельком», ее участие в поездке не прибавило Алабаме поклонников. Интернет отличался строптивостью – пришла к выводу Селеста. Чем сильнее Алабама жаждала популярности, тем более иллюзорным представлялся ее успех.

– Какой у тебя пароль? – спросила Алабама, взмахнув телефоном подруги.

– Все единицы, – прокричала в ответ Селеста.

Кивнув, Алабама вытянула руку с мобильником. Стоявшая в воде Селеста заводила руками по бокам и бедрам, попытавшись подражать ее непринужденной естественности. К несчастью, она с детства испытывала неловкость перед фотокамерой, и это не прошло даже со временем. Вот почему большую часть сетки составляли снимки Беллы.

– Отлично, – подкрепила свои слова одобрительным кивком Алабама. – По-моему, кадры получились хорошими.

Селеста вышла из воды, погладила руками кружевные бедра и только после этого забрала телефон у подруги.

– Как ты думаешь, здесь может находиться кто-нибудь еще из нашей группы? – спросила Алабама, пока Селеста изучала снимки. Подруга подошла к своей роли фотографа предельно ответственно: нащелкала не меньше сорока кадров.

– Почему бы нет. – Ткнула пальцем в первое фото Селеста; буйство бело-голубого заполнило весь экран. – Вик всего в паре часов езды. Возможно, кто-нибудь из девушек тоже решил заехать сюда по дороге из аэропорта. – Разведя приложенные к экрану пальцы, Селеста увеличила свое цифровое тело. «Не так уж и плохо», – с удивлением обнаружила она, хотя ее предплечья выглядели слегка рыхловатыми.

– Знаешь, – сказала Алабама, все еще глядя на воду, – в нашей группе должна быть Холли Гудвин. – Сложив ладонь домиком и подняв ее вверх, она прикрыла глаза от несуществовавшего солнца.

– Да, ты говорила мне об этом.

Селеста принялась рассматривать второе фото; на нем ее руки выглядели, пожалуй, чуть стройнее.

– Я попробовала бегать, – сказала Алабама.

Это признание заставило Селесту, наконец, оторвать глаза от экрана и посмотреть на подругу.

– Бегать? Зачем? – нахмурилась она.

– Для тренировки, – фыркнула Алабама. – Ты разве не знаешь, что Холли занимается бегом?

Селеста знала не только об этом, но и о том, что у Холли был миллион и сто тысяч подписчиков. А еще она знала, что Алабама не из тех людей, кто будет изнурять себя физическими тренировками по собственному желанию. Как-то раз Селеста убедила подругу позаниматься вместе аэробикой – она благотворно влияла на суставы и повышала упругость ягодиц (так, во всяком случае, ей сказали). В итоге Алабама хромала потом две недели. На первом же занятии она «порвала гибискус», выполняя плие, – угрюмо объяснила подруга. Селеста догадалась, что под «гибискусом» та подразумевала мениск.

– Этим летом Холли организует в Далласе забег на пять миль, – продолжила Алабама, явно не замечая скепсис Селесты. – Я собираюсь принять в нем участие.

– А я думала, ты ненавидишь бегать, – осторожно проговорила Селеста.

Она уже позабыла про фотографии в телефоне. Что-то в этом разговоре заставило ее ощутить беспокойство, хотя, что именно – Селеста понять не смогла.

Наклонив голову, Алабама запустила пальцы в волосы, уже ставшие мокрыми. Вода в Голубой лагуне оказалась восприимчива к средствам для ухода за волосами. И перед тем как покинуть раздевалку, их погнали в душевые кабинки, чтобы все смыть. Алабама всячески упиралась, громогласно возмущаясь произволом – перед самым отъездом из Чикаго она сделала укладку. Но суровый вид работницы у входа в бассейн вынудил ее подчиниться.

– Я вовсе не ненавижу бегать, – заявила Алабама, собирая волосы в спутанный узел. – По-моему, то, что делает Холли, реально впечатляет и вдохновляет. – Она запрокинула голову назад. – И знаешь, я вот что подумала. Такие люди, как Холли… они не только занимаются продвижением одежды. Они практикуют нечто большее. У них есть фишка, особенность, которая делает их уникальными в своем роде. А мне этого как раз не хватает. Мне тоже нужно найти что-то такое, что позволит выделиться на фоне других.

Алабама схватила резинку для волос, а у Селесты екнуло сердце. Это было то самое, характерное чувство, которое ты испытываешь, вспомнив вдруг о чем-то важном, сопряженном с опасностью и чреватом нежелательными последствиями (например, о невыключенном утюге, всплывающем перед глазами, когда ты уже удалился от дома).

– Ладно, – указала Алабама на воду, – пошли, окунемся.

Она не посмотрела на подругу в ожидании одобрения, а зашагала прямиком к бассейну, оставив Селесту одну, с неприятным гулом в голове.

Особенность. Именно это слово употребил муж Алабамы, когда несколько месяцев назад открылся Селесте. Алабама хотела быть особенной любой ценой. «Она чувствует себя уже лучше», – заверил ее Генри Вуд. И Селеста – отчасти уязвленная тем, что Алабама не призналась ей лично, отчасти ощущавшая вину, потому что не заметила этого сама – решила поверить ему на слово. Потому что это было не худшее из того, что она когда-либо делала.

Глава 13

Селеста

На утро следующего дня

Вик, Исландия

Тонкая занавеска, трепетавшая над кухонной раковиной, была почти прозрачной и совершенно не справлялась со своим предназначением – блокировать свет. Селеста сочла это серьезным упущением. «Такого не должно быть в стране, в которой летом никогда не сгущается полная тьма!»

– Вы делили с Алабамой номер, так? – спросил полицейский, вернув к себе внимание собеседницы.

Они находились одни на кухне мини-гостиницы; вблизи полицейский выглядел старше, чем поначалу показалось Селесте. «Ему, наверное, лет сорок пять. Немного старше меня», – констатировала она. Фамилия у представителя закона и порядка была Бьёрнсон, и когда он ей представился, единственным, о чем подумалось Селесте, был детский рюкзак-кенгуру от шведской фирмы «Бэби Бьёрн», залезть в который она попыталась сама, но так и не смогла убедить свою новорожденную дочку. Даже тогда, не прожив на этом свете и трех месяцев, Белла выказывала абсолютную незаинтересованность в физическом контакте.

– Да. – Селеста подковырнула заусенец на большом пальце.

И только после этого сообразила, что из-за таких нервных движений может выглядеть подозрительно. Она решительно переплела пальцы и водрузила руки на стол.

Полицейский Бьёрнсон медленно кивнул и что-то записал в свой блокнот. Волосы у его висков серебрились величавой сединой. Луи тоже уже начал седеть, только он подкрашивал свои пряди специальным шампунем.

– И вы вместе прилетели в Исландию, верно?

– Да, все верно. Мы прилетели ночным рейсом.

Сказав это, Селеста ощутила некоторое облегчение: так бывало всегда, когда она чувствовала, что порядок восстанавливается. В своей семье подраставшая Селеста была аномалией – единственной дочерью, родившейся на три года позже самого младшего из четырех братьев. В отличие от братьев, для которых беспорядок и хаос были константой существования, Селеста чувствовала себя увереннее всего, когда жизнь вокруг упорядочивал план.

– Хорошо, – постучал кончиком ручки по блокноту полицейский Бьёрнсон.

Селеста поглядела через его плечо в окно – на крутой уклон скальной стены, по которой упорно полз вверх зеленый мшаник. День выдался ветряным (а о сильных, порывистых ветрах в Исландии их предупреждали). И, вспомнив тишину и неподвижность деревни при приезде, Селеста поежилась: сейчас ей это спокойствие показалось бы зловещим.

До прибытия в Вик Селеста с Алабамой провели почти два часа в машине, петляя по сельской глубинке страны. Наконец холмы расступились, и их взорам открылся вид на океан у окраины небольшой рыбацкой деревни. Море тоже накануне было тихим: волны едва накатывали на черный песок пляжа. Все вокруг, казалось, пребывало в умиротворении. А теперь Селесте постоянно лез в голову вопрос: что там назревало – под поверхностью воды? И почему-то ей никак не удавалось избавиться от чувства, будто эта деревушка намеренно ввела их в заблуждение при встрече.

– Итак, – произнес полицейский, и его ручка застыла в воздухе. – Вы не заметили ничего необычного в поведении Алабамы перед поездкой? Чего-либо такого, что поразило вас своей странностью?

Голос Бьёрнсона прозвучал легко и непринужденно, и, обдумывая ответ, Селеста поймала себя на мысли: ей очень хотелось произнести его также легко и непринужденно. Но проблема была в том, что она никогда не являлась хорошей актрисой. В начальных классах, к примеру, Селеста была настолько невыразительной, что в школьном спектакле ей отвели роль травинки-былинки. Все считали эту роль простой, даже примитивной. Но семилетняя Селеста старалась изо всех сил. Ей не удалось в точности передать, насколько жесткими, негнущимися могут быть стебли травы. А когда на девочку упал луч прожектора, она почувствовала себя такой угрожающе незащищенной, что пропустила сигнал для ухода со сцены.

Даже став взрослой, Селеста, предаваясь воспоминаниям, ощущала порой жар от того школьного прожектора и зуд от зеленой картонки, прилепленной скотчем ко лбу. И ее вновь охватывала такая же паника, что обуяла семилетнюю девочку, едва та осознала, что осталась единственной былинкой на сцене. Проблема Селесты заключалась в том, что актерская игра для нее была равноценна лжи, а ложь Селесте претила.

– В ее поведении перед поездкой? – переспросила она. И удивилась, услышав свой голос: он стал вдруг хриплым и скрипучим. Прокашлявшись, Селеста сказала: – По правде говоря, я не обращала большого внимания. Я была слишком занята собственными проблемами.

Глава 14

Селеста

Днем ранее

Рейкьявик, Исландия

До того как «Розовый кошелек» пригласил ее в Исландию, Селеста уже совершила два рекламных тура за рубеж. Сначала – незадолго до того, как забеременеть – она посетила Ривьеру-Майя, а потом – через три месяца после рождения Беллы – Селеста побывала в Сен-Бартелеми.

В Сен-Бартелеми она большую часть времени провела, перебирая, щупая и пытаясь растянуть под свою новую послеродовую фигуру дешевые платья и закрытые купальники. Селеста еще никогда не чувствовала себя настолько неуютно в собственном теле. И никогда не испытывала такую сильную неловкость, как на приветственном ужине, на который она пришла с молокоотсосом. Сцеживать молоко полагалось по расписанию в семь вечера. Но во всеобщей суматохе и возбуждении Селеста потеряла счет времени, и в восемь часов, при смене закусок, она положила в рот кусочек пряного шевра и ощутила знакомое напряжение во всей груди. А через несколько секунд чуть не сгорела со стыда: над каждым соском на ее блузке проступили молочные пятна. Посидев для приличия еще немного, Селеста поспешила уединиться в номере. И за просмотром фотографий Беллы в мобильнике разревелась.

А в этот вечер, последовав за Алабамой в столовую на приветственный ужин «Розового кошелька», Селеста почему-то почувствовала точно такую же связь с Беллой, какую ощущала, когда дочь родилась. Нет, Селеста больше не беспокоилась, что без ее бдительного присмотра Белла запутается в шнурах оконных жалюзи. Да только самым разочаровывающим аспектом материнства оказалось другое: чем старше дети, тем менее очевидны и предсказуемы угрозы и опасности для них.

«Учителя, как правило, не замечают аутистических симптомов у девочек», – вычитала перед ужином Селеста в еще одной статье, высветившейся в поисковике мобильника. Как будто эта статья адресовалась конкретно ей. Они уже оделись к ужину, Алабама устремилась к двери, и Селеста подавила желание сделать скриншот важнейшего фрагмента и переслать его немедля Луи.

А сейчас она пыталась вникнуть в речь Алабамы, шедшей впереди нее по лестнице:

– Так вот, я сказала ему: «Раз ты слишком занят, чтобы пообщаться с собственной женой, что ж, прекрасно. Я исчезну из твоей жизни почти на неделю. Но если твой томатный куст не может подождать хотя бы полчаса, так, может, проблема в тебе, как ты думаешь?»

Алабама разозлилась на мужа за то, что он быстро прервал их телефонный разговор незадолго до ужина. «Мне нужно полить томатный куст», – объяснил жене Генри. А когда Селеста предположила, что томатный куст был очень капризным, Алабама сверкнула глазами:

– Я вообще не буду разговаривать с ним завтра; у нас поход по леднику и все такое. Будет чем заняться. – Она с яростью вонзила тонкие каблуки в нижнюю ступеньку, подчеркнув свою решимость двумя глухими стуками. – Пускай изводится муками совести, если я погибну на леднике, и слова о засыхающем помидоре окажутся его последней фразой, сказанной мне.

Алабама перекинула через плечо свою толстую косу. А Селеста озадачилась в неуверенности: говорила ли подруга ей это конфиденциально или же была готова поделиться личной информацией с любым человеком в радиусе пяти футов?

– И знаешь что еще? – продолжила Алабама, маршируя к столовому залу.

– Что? – переспросила Селеста, хотя уже догадалась, что ей скажет беспечная Алабама.

– Я думаю, что у него роман.

Алабама толкнула дверь в столовую, а пораженная Селеста на мгновение позабыла, что надо войти, и замерла на месте, уставившись в спину подруги. Селеста глазела на нее, пока дверь не закрылась, снова изолировав ее от баса, звучавшего в другой комнате.

Слово «роман» Алабама произнесла так обыденно, как Селеста сообщила бы о том, что у нее голова разболелась.

Вспомнив, где она находилась, Селеста открыла дверь. Алабама уже дошла до середины комнаты, даже не заметив, что оставила подругу в коридоре.

Селеста поспешила за ней – к арке из воздушных шаров, искусно устроенной над окнами дальней стены. Причудливые тени от розового латекса колыхались под дуновением кондиционера над раскладным столом, у которого координатор поездки размахивала планшетом с зажимом – тоже розового цвета. Селеста оценила приверженность «Розового кошелька» унифицированной стратегии брендинга, но все эти розовые атрибуты на фоне ужасных зеленых стен и внушительного серого неба за окном выглядели, мягко выражаясь, неуместно.

Остановившись рядом с Алабамой, Селеста скосила глаза на стол. Там лежали бейджики, выполненные в виде миниатюрных розовых предметов гардероба. Алабама ужа отдирала пластиковую подложку с розового сарафана. Координатор поездки, Скай, с улыбкой вручила Селесте ее имя, напечатанное на миниатюрной паре розовых каблучков. Забирая бейджик, Селеста обратила внимание на то, как много розовых аксессуаров и одежд еще осталось на столе: юбка-карандаш, платье макси, крошечный кошелек. Похоже, они с Алабамой были в числе первых, кто пришел в столовую из своих номеров.

– Можете пока пообщаться, – сказала Скай, обводя рукой зал, хотя на тот момент в нем было, помимо них, только три женщины. – Скоро мы начнем игры-приветствия, и Дельфина говорит, что основное блюдо будет подано в восемь.

Не желая показаться грубой, Селеста улыбнулась, хотя при мысли о приветственных играх ее кожа мгновенно покрылась мурашками. Она встревоженно посмотрела на других женщин. Ни одна из трех не обратила внимания на новоприбывших гостий.

Двух из них Селеста узнала сразу: это были Эмили фон Парис и Марго Мёрфи (обе из округа Ориндж, обе с одинаковым оттенком русых волос). В какой-то момент Эмили и Марго приняли совместное решение стать настолько похожими, насколько могут быть идентичными разные люди. И они уже были настораживающе близки к успеху. Обе явились на ужин в брюках paperbag и танк-топах разных цветов. Стоило Селесте прищуриться, и они слились в одно пятно балаяжа.

Третью женщину Селеста не опознала, и находилась та слишком далеко, чтобы прочитать ее имя на бейджике. Ниже остальных ростом, она вертелась рядом с Эмили и Марго в абсолютно белой тунике и черных кожаных джинсах.

Селеста повернулась к подруге, скрестившей руки на своем голубом, плотно облегающем фигуру платье из гинема. Когда Алабама, собираясь на ужин, вытащила его из своего чемодана, Селеста удивилась кольнувшей ее зависти. Ей захотелось стать настолько же самоуверенной, чтобы, если не надеть, то хотя бы представить себя в таком платье. Это была эксклюзивная модель из новой позднелетней коллекции «Розового кошелька» под названием «Дороти сражает Вегас».

– Ты же не думаешь на самом деле, что Генри тебе изменяет? – спросила Селеста.

И пригладила краешек своего бейджика на блузке, надавив пальцами на оба тонких каблучка. Блузка Селесты была из весенней коллекции «Розового кошелька», да еще и предыдущего сезона – белая, с выбитым узором, открытой спиной и присборенными рюшами по срединной линии переда. Селеста скомбинировала ее с любимыми джинсами-скинни с высокой посадкой и эспадрильями. И, возможно, она не выглядела так, как подруга, затянутая в гинем, но зато была очень довольна своим прикидом.

– Что? – рассеянно переспросила Алабама.

– Ты сказала, что считаешь, что у Генри роман.

– А-а, – протянула Алабама, не посмотрев на Селесту. – Да нет, вряд ли он с кем-то мутит. Просто в последнее время Генри сильно отдалился.

Селеста вперила в подругу пристальный взгляд, пытаясь решить, как на это реагировать. Но не успела она прийти к какому-то выводу, как лицо Алабамы просияло. В дверях появилась Холли Гудвин. И Алабама устремилась к ней, даже не подумав оглянуться на подругу.

Селеста никогда не встречалась с Холли лично, но при миллионе с лишним подписчиков Гудвин, несомненно, была самой известной в их группе. Платье бэби-долл, в котором она явилась на приветственный ужин, было жуткого оранжевого цвета, объективно говоря – вырви глаз. Но ее лицо было достаточно красивым, чтобы отвлечь внимание на себя. Селеста никогда бы не осмелилась даже примерить одежду такого оттенка. Да и бэби-доллы она не носила. Такой фасон – без четко обозначенной линии талии – превращал ее туловище среднего размера в дирижабль.

Селеста задержалась на мгновение, заколебавшись. В такие моменты, как этот, она иногда сожалела о гиперобщительности Алабамы. Самой Селесте не хотелось завязывать разговор с Холли Гудвин, потому что рядом с важными персонами она почему-то всегда глупела и начинала нести откровенную чушь, раздражаясь из-за этого на себя и еще больше глупея.

«Что же делать? Может быть, оставить Алабаму на произвол судьбы?» – подумала Селеста. Она могла бы схватить тарелку с едой со шведского стола и молча пристроиться рядом с дуэтом Эмили-Марго. Конечно, подобный сценарий был далек от идеального, как ни крути. Однако это было не так страшно, чем представляться Холли.

Но раз Генри поведал ей об «особенном состоянии» Алабамы (употребив это довольно невнятное и неконкретное словосочетание, хотя более подходящее выражение подобрать было трудно), Селеста пообещала себе всячески поддерживать подругу. Даже при том, что Алабама не знала, что ей все известно.

К тому моменту, как Селеста подошла к ней и Холли, рука Алабамы уже лежала на плече новой знакомой. Вблизи предплечья Холли оказались ненамного тоньше, чем ее собственные, и Селеста ощутила от этого даже легкое, эгоистичное удовлетворение.

– Мне нравится, – промурлыкала Алабама, безо всякого стеснения щупая ткань платья Гудвин. Она держалась так раскованно, словно они не только что познакомились. – Очень милое!

– Спасибо, – сухо поблагодарила Холли и отступила на шажок назад – за пределы досягаемости Алабаминой руки.

Селеста не стала винить ее за это. Она повела бы себя точно так же, вздумай какая-нибудь незнакомка щупать ее наряд.

Рядом с Холли возникла еще одна леди-инфлюенсер, Кэтрин – если Селеста правильно вспомнила ее имя, – по-лошадиному плотно сбитая, грудастая и рыжеволосая особа с матовой сливовой помадой на губах.

– Привет, – сказала Селеста, решив вклиниться в разговор, пока не стало совсем поздно и неловко. И улыбнулась, постаравшись не обращать внимания на руки, которые внезапно начали мешать. «Куда же мне их девать?» – озадачилась она и вытянула вперед одну руку: – Я Селеста.

«Только бы рукопожатие не показалось им слишком официальным в такой ситуации», – понадеялась «приличница».

– Кэтрин, – представилась рыжеволосая скучающим тоном.

Когда Селеста взяла руку Холли, Алабама еле слышно вздохнула.

– Я знаю, Холли, что вы бегаете, – сказала она. И, развернув слегка корпус, оттеснила Селесту в сторону. – Я тоже занимаюсь бегом. Конечно, не так чтобы очень серьезно, но достаточно серьезно. Может, устроим с вами пробежку? Завтра, до похода по леднику?

Селеста заметила, как заходила челюсть Холли под искусно наложенным слоем автозагара.

– О, я не… – начала она, но Алабама не дала договорить.

– Или после похода? Так будет лучше? В принципе, мы можем перенести пробежку на послезавтра. Или все-таки завтра? Ну, что, пробежимся?

Холли переступила с ноги на ногу. Ее очевидный дискомфорт запустил в Селесте что-то материнское – на уровне бессознательного рефлекса. Ей захотелось разрядить обстановку, сгладить ситуацию, хотя, как это сделать, она не знала.

– Конечно, – произнесла Холли.

И устремила взгляд за плечо Алабамы, чего та, похоже, не заметила. Потому что продолжила тараторить – сначала о своих кроссовках, потом о своих стертых ногах, затем об энергических гелях и жевательных пастилках от обезвоживания, а еще о какой-то особенной беговой дорожке. Ни о чем из этого Селеста раньше не слышала, потому что она – как и Алабама (до недавнего времени) – не бегала.

Глава 15

Холли

Днем ранее

Рейкьявик, Исландия

За ужином Холли едва притронулась к еде. Большую часть вечера она провела, тыча вилкой в брокколини, слишком сильно сдобренную маслом, и перекатывая по тарелке пикантный кусочек тофу. Этого, похоже, никто не заметил, за исключением сумасшедшей идиотки по имени Алабама, которая почти весь вечер нависала над ее локтем. Пару раз Холли слегка поворачивалась, позволяя руке врезаться в грудь Алабамы. Та быстро извинялась и куда-то стремительно убегала, но только для того, чтобы через несколько секунд вернуться на ту же позицию.

Холли привыкла к тому, что незнакомые люди вели себя так, словно давно ее знали. В определенном смысле они ее действительно знали. Таков был неизбежный результат ее активности в сети и трактовки миллиона подписчиков как своих друзей. Впрочем, большинство людей понимали, что Холли им в реальности – не подруга. И даже те, кто этого не понимал, по крайней мере, притворялись, что понимали.

– Дайте пройти! – гавкнул кто-то.

Все женщины поспешно расступились, освобождая дорогу владелице мини-гостиницы, Дельфине, вынырнувшей из-за кухонной двери. Она держала поднос над головой и передвигалась нетвердой походкой, заставив Холли усомниться в том, что ее выход в зал был хорошей идеей.

Разговор в зале заглох до неясного бормотания, пока Дельфина приближалась к столу, расчищенному за несколько минут до ее появления. Пять розовых воздушных шариков заколыхались из стороны в сторону, когда она опустила поднос и повернулась к группе.

С близкого расстояния Холли рассмотрела на подносе три каравая, правда, пахли они слаще обычного хлеба – как пироги. Оказавшаяся сбоку от Холли Кэтрин, так и не развеявшая свою скуку и не проявившая к подносу никакого интереса, зубами отгрызла заусенец. Алабама, конечно, пристроилась рядом – достаточно близко для того, чтобы Холли слышала ее дыхание.

Дельфина откашлялась и распрямила плечи. Витавший в небольшом зале столовой запах инфлюенсеров – смесь дорогого парфюма и передержанного лака для волос – разбавил сладкий аромат от караваев. Общий эффект оказался тошнотворным. Холли огляделась по сторонам, выискивая глазами окно, которое можно было открыть.

– Лавовый хлеб, – провозгласила Дельфина, показав рукой на караваи. – Его еще иногда называют вулканическим хлебом. Традиционное блюдо национальной исландской кухни.

Женщины вокруг Холли вытянули шеи вперед, чтобы лучше разглядеть лакомство – все, кроме Кэтрин. Та резко выдохнула откусанный заусенец в щелку между приоткрытыми губами.

Дельфина широко улыбнулась – зубы у нее были ровные, но цвета попкорна. Выдержав театральную паузу, хозяйка мини-гостиницы принялась объяснять гостьям способ приготовления лавового хлеба, проговаривая слова почти механически, как робот – под стать ребенку, бубнящему заученный текст на научной ярмарке. Она рассказала им, что этот хлеб выпекается под землей: плотно запечатанный горшок с тестом закапывается возле гейзера на двадцать четыре часа.

– Геотермальная энергия, – важно изрекла Дельфина.

И на лицах женщин, обступивших стол, отразились самые разные чувства – от любопытства до беспокойства, явно вызванного неуверенностью в том, насколько хорошей и безопасной была геотермальная энергия.

В голову Холли закрался вопрос: откуда Дельфине знать, не просочилась ли в горшок грязь во время этого «геотермального процесса»? Но задавать она его не стала, а Дельфина не сочла нужным коснуться столь щепетильной темы в своей презентации. По правде говоря, она походила на человека, не считавшего грязь чем-то страшным и способного мириться с ее налетом как на вещах, так и на собственном теле. Женщина явно пыталась носить дреды, но сдалась где-то на середине пути, и теперь на спутанной рогожке ее седевших русых волос уныло топорщились пять или шесть совершенно не внушительных локонов. Дельфина не была уродливой, но Холли она напомнила старый башмак, слишком долго провалявшийся на улице. Ее внешний вид резко контрастировал с обликом координатора их поездки, Скай, которая внимательно кивала, то и дело смахивая с лица перистую челку.

Невысокого роста – в лучшем случае с метр пятьдесят пять, – Скай была одной из самых стройных женщин, которых когда-либо видела Холли.

– Пойду, пожалуй, дыхну свежего воздуха, – не обращаясь ни к кому конкретно, сказала Холли, когда Дельфина жестом пригласила их попробовать хлеб.

Женщины начали переглядываться – настороженно, с явным недоверием в глазах. И никто, похоже, не заметил, что Холли выскользнула из столовой и направилась в парадный вестибюль.

Он был тусклым и депрессивным, единственное мутное окно выглядело таким же грязным, как волосы Дельфины. Включив мобильник, Холли зашагала к парадной двери.

Еще перед приветственным ужином Скай распределила список хэштегов; количество постов у некоторых из них уже превысило пять-шесть десятков. Холли внимательно изучила фото: не попала ли она, сама того не ведая, в какой-нибудь кадр? Нет, ни на одном снимке ее не было. «Интересно, – подумала Холли, – как скоро меня вынудят запостить свое фото в полный рост? Через сутки? Раньше? Одно хорошо в этой Исландии – можно спрятать фигуру под слоями из пуховиков и шерстяных кардиганов, и никто не сочтет это странным». А подписчиков можно было дезориентировать!

Но и сама Холли почувствовала себя на миг дезориентированной, когда открыла дверь и увидела мягкий дневной свет, хотя на дворе уже было девять вечера. Традиционного крыльца со ступеньками у мини-гостиницы не имелось, его заменяла крошечная квадратная площадка. Притворив за собой дверь, Холли шагнула к ее краю. Сощурив глаза, сделала глубокий вдох. И, сама того не желая, подумала о Робин и ее раздражающей манере дышать только носом во время пробежек. Незадолго до отлета в Исландию Робин предложила Холли устроить массовые догонялки. Холли ответила отказом: «Извини, мне очень жаль. Но я завалена работой. А еще эти сборы в дорогу…» Холли готова была наговорить все что угодно. Все, кроме правды. А правда была в том, что она не бегала уже много недель.

За спиной скрипнула парадная дверь. Холли распахнула глаза и совершенно не удивилась, увидев Алабаму, переступавшую порог. До этого вечера Холли, может, и встречалась с этой женщиной онлайн, но абсолютной уверенности в том у нее не было: в Алабаме Вуд не имелось ничего выдающегося, характерного, оригинального, чем она могла бы запомниться Холли. Алабама была стройной, светловолосой и белокожей – как и девяносто девять процентов собравшихся здесь инфлюенсеров.

– Привет, Холл.

Холли поежилась. Список лиц, сокращавших ее имя, был очень коротким, а список тех, кто не вызывал у нее раздражения, делая это, – еще короче.

– Там страшно жарко, правда? И громко, – ступив на край площадки, Алабама поравнялась с Холли. Ее вопросы могли сойти за риторические. Но Алабама наклонила голову набок, словно ожидала ответа.

– Да, очень душно, – согласилась Холли, устремив взгляд вперед.

Мини-гостиница находилась неподалеку от вершины холма. С этого места хорошо виднелись все постройки внизу. Большинство домов были квадратными и приземистыми – этакая версия детского игрушечного поселения в натуральную величину.

Некоторое время они обе смотрели на эти домики. Ничего не говоря. Холли мысленно высчитала текущее время в Далласе: «Минус пять часов, значит, там около четырех вечера». И представила людей, возвращавшихся домой с работы или занимавшихся своими обычными для этой поры дня делами. Наверное, никто из них и не задумывался о том, что здесь, на другом конце света, была почти ночь.

– Нику, должно быть, сейчас тяжело, да?

Холли не просто услышала этот вопрос. Она его ощутила. И даже вздрогнула, как будто Алабама вытянула руку и ткнула пальцем ей в глаз. А потом медленно повернулась, почувствовав, как засвербела тыльная сторона шеи – это была ее типичная реакция на ситуацию «бей или беги». При мысли о том, что Алабаме известно об ее расставании с Ником, Холли по-настоящему поплохело.

– Что вы имеете в виду? – она постаралась, но не смогла сохранить тон спокойным.

Но если Алабама и заметила это, то никак не среагировала. Склонившись вперед и опершись руками о перила, она смотрела себе под ноги – похоже, занятая собственными мыслями.

– Ну… – пожала она плечами, – наверное, он скучает, вы так далеко и все такое…

– Ах, это… Да. Наверное, скучает, – выдохнула с облегчением Холли.

«Ну конечно же ей ничего не известно. Откуда ей это знать?» – подбодрила она себя.

– Я тоже замужем, – с печалью в голосе сказала Алабама, подперев подбородок ладонью. – Только я сомневаюсь, что мой муж по мне скучает. – Она бросила на Холли горький взгляд. – У нас с мужем не такие отношения, как у вас с Ником.

Глава 16

Селеста

Днем ранее

Рейкьявик, Исландия

Когда они вернулись поздним вечером в свою спальню, Селеста обратила внимание на мышцы ног Алабамы, которые показались ей чуть более выпирающими, чем были раньше. Они переоделись в пижамы, удалили макияж, а когда Алабама пошла выключить свет, Селесте бросились в глаза ключицы подруги, которые тоже выглядели более острыми, чем ей помнилось.

– Мы с Холл завтра перед завтраком собираемся на пробежку, – объявила Алабама, когда в комнате воцарилась темнота. – Я поставлю свой будильник на пять.

Сама того не желая, Селеста стиснула зубы и натянула по самый подбородок стеганое ватное оделяло, но это не помогло ей согреться. Она все равно не могла вообразить себе Алабаму бегающей и почувствовала беспокойство из-за того, что подруга так внезапно увлеклась бегом. Селеста подумала о Генри. Вспомнила, как он вздрогнул, когда признался ей в том, что происходило с женой. «Алабама одержима желанием выделиться, стать особенной, – сказал он Селесте. – Боюсь, как бы она не причинила вред себе или кому-нибудь еще».

«Но Генри перестал тревожиться за жену», – напомнила себе Селеста. Алабама посещала врача, проходила терапию, принимала какое-то лекарство. Генри был уверен, что больше ничего делать не надо, беспокоиться не о чем. И кто такая была Селеста, чтобы оспаривать его мнение и переубеждать в обратном?

– Знаешь, – сказала Алабама, явно не замечая молчанье подруги, – Холли выглядит намного крупнее в реальности, чем онлайн.

Селеста приспустила одеяло:

– Да, это так.

– Она в браке уже десять лет. Ты знала об этом?

Селеста не знала. И удивилась тому, что об этом знала Алабама.

После довольно долгой паузы подруга проговорила сонным голосом:

– Как ты думаешь, Холли может быть беременна?

Селеста поразмышляла об этом пару секунд. Она вспомнила предплечья и голени Холли: они выглядели более мягкими, более рыхлыми, чем должны были быть у бегуньи. Никаких признаков «беременного живота» у Холли не наблюдалось, но, по своему опыту, Селеста знала, что беременность отражалась не только на этой части тела.

– Может быть, – сказала она в темноту, хотя вовсе не была уверена.

В спальне снова повисла тишина, и эта пауза затянулась настолько, что Селеста решила: Алабама заснула. Над ее кроватью из-за кромок штор «блэкаут» просачивался свет, и в полусумраке тело подруги казалось тонким узким черным комочком.

– Объявление о ребенке, – пробормотала вдруг Алабама, перекатившись на другой бок. – Вот она, фишка…

И захрапела, пока Селеста размышляла над ответом.

Часть III

Хороший план

Глава 17

Селеста

На утро следующего дня

Вик, Исландия

Владелица мини-гостиницы, Дельфина, – переселенка из Сиэтла, пахнувшая на треть сахаром, на две трети – вонью, – подлетела на секунду к столу, за которым сидели Селеста и полицейский Бьёрнсон.

– С имбирем и листьями ройбуша, – кивнула она на поставленный между ними чайник, который слегка задребезжал, когда Селеста, закидывая ногу на ногу, задела коленкой в край маленького стола.

– Благодарю вас, – вежливо ответил полицейский Бьёрнсон.

Селеста в знак солидарности с ним кивнула.

Дельфина хлопнула в ладоши и согнулась в поклоне, продемонстрировав им клубок спутанных грязных волос на макушке. Селеста заподозрила, что именно волосы были причиной противного запаха Дельфины. Но сразу мысленно одернула себя: «Негоже так думать о том, кто тебя потчует чаем». Тем более что не успела она отпить маленький глоток, как Дельфина уже исчезла из кухни.

Селеста никогда раньше не пробовала чай ройбуш и почти сразу решила, что он ей не нравится. Сидевший напротив Бьёрнсон поднес ободок своей чашки к губам. Губы у полицейского были тонкие, но красивые – не такие, как губы Селесты, визуально делавшие ее рот слишком маленьким, а круглые щеки – слишком большими.

– Не очень вкусный, не правда ли? – произнес собеседник, поставив чашку снова на стол.

Он так забавно наморщил нос, что Селеста улыбнулась раньше, чем сообразила, что лучше этого не делать. Она уже сообразила, что Бьёрнсон выступал в роли доброго полицейского в паре «хороший коп/плохой коп», но все еще забывала, что они с ним не были друзьями.

– Я всегда думала, какой толк от чая без кофеина?

Селеста не ожидала, что ее слова будут восприняты как шутка, но полицейский Бьёрнсон хихикнул. И она разозлилась на себя из-за того, что ей стало приятно.

– Я не пил кофеин до рождения дочерей, – признался Бьёрнсон. – Можете себе такое представить?

Селеста улыбнулась, но ничего не ответила. У полицейского Бьёрнсона было четыре дочери. Младшая – ровесница Беллы. И когда он сказал об этом Селесте, она тотчас же вообразила миниатюрную полицейскую Бьёрнсон с тонкими русыми косичками и розовыми губками-ленточками.

– Так на чем мы остановились? – Покосился на свои записи Бьёрнсон. – А, вот! Скажите, как вы познакомились с Алабамой? Через «Розовый кошелек»?

Селеста в удивлении фыркнула, заставив полицейского вскинуть на нее глаза.

Под его взглядом Селеста мгновенно посерьезнела, мысленно обругав себя за несдержанность.

– Нет-нет. Мы дружим гораздо дольше. С колледжа.

Полицейский Бьёрнсон не стал записывать это в блокнот. Но, судя по выражению его лица, он в чем-то усомнился. Хотя Селеста не поняла, что именно показалось ему подозрительным. Возможно, фырканье? Наверное, он не доверял людям, способным фыркать в столь ответственный момент, как опрос свидетелей.

– И как давно вы подружились? – спросил Бьёрнсон.

– Скажем так, мы из поколения миллениалов, угорающих с ТикТока.

Селеста попыталась улыбнуться в качестве извинения, и Бьёрнсон ответил ей понимающей улыбкой. Внезапно она ощутила чуть ли не маниакальное желание самовыразиться. – Десять с небольшим лет назад, – добавила она деловитым тоном, – Интернет еще не был так развит.

Это не было фактической правдой. В памяти Селесты тут же ожили яркие воспоминания: Алабама в их общежитской комнате важно комментирует недавние разработки Фейсбука. «Оливер встречается с Лесли». Или: «Ты видела новую тачку Девина?» Тогда Фейсбук еще оставался актуальным для молодежи. Инстаграм существовал. Но реальная информация – та, которую все обсуждали, – была в Фейсбуке.

– Я вас понял, – кивнул полицейский. Селеста попыталась подсмотреть (украдкой, естественно), что он записал в свой блокнот, но почерк у Бьёрнсона оказался неразборчивым, и прочитать его пометки, да еще вверх тормашками, ей не удалось. – Значит, вы знаете и мужа Алабамы?

Селеста прижала под столом ладони к бедрам. Легкое давление рук подействовало на нее успокаивающе: они словно удержали Селесту от того, чтобы вскочить и убежать. Она подумала о Белле, которая щелкала пальцами, когда расстраивалась или злилась. Селеста только недавно заметила это. Белла сидела за кухонным столом неестественно прямо, словно аршин проглотила, если не считать двух указательных пальцев, которыми она щелк-щелк-щелкала о соответствующие большие пальцы. «Что ты делаешь своими пальчиками, Беллз?» – спросила Селеста, стараясь не показывать раздражения, которое вызвал у нее повторяющийся звук. Белла не подняла глаз, но ответила: «Это меня сдерживает». Полностью эти слова Селеста поняла только сейчас.

– Да. Они с Алабамой познакомились чуть более пяти лет назад.

– И вы проводите время вместе с ними обоими?

Селеста лишь молча кивнула. На несколько секунд она позволила себе поразмышлять над тем, в какой возмутительно-нелепой переделке оказалась: удаленная деревня в Исландии, излишне красивый коп расспрашивает ее о Генри Вуде. Она могла бы посмеяться над абсурдностью сложившейся ситуации, но при одной этой мысли ее сердце наполнилось щемящей тоской по Алабаме: та ведь наверняка посмеялась бы вместе с ней.

Именно в этот момент Селеста по-настоящему осознала пропажу подруги. Реальность настолько потрясла ее, что на мгновенье у Селесты перехватило дыхание. Она попыталась, но так и не смогла вдохнуть полной грудью.

– Как вы думаете, муж Алабамы может быть причастен к ее исчезновению? – спросил полицейский. – Возможно, косвенно? Не было ли у него причин желать жене зла?

Вопреки своему решению вести себя сдержанно, Селеста расхохоталась.

Но, опять перехватив взгляд полицейского, поспешила взять себя в руки.

– Нет, – сказала она, почувствовав, как загорелись уши. – Определенно нет. Генри никогда не причинил бы вреда Алабаме. Совершенно точно нет.

Селеста затрясла головой, перед глазами вереницей промелькнули воспоминания: круглые очки Генри в проволочной оправе; то, как он разглаживал галстук, когда ощущал себя не в своей тарелке. Однажды, несколько лет назад, когда Селеста помогала Алабаме спланировать их свадебную церемонию, Генри приготовил для каждой из них по сэндвичу с майонезом и томатами из собственного сада. Пока Алабама распиналась о стоимости пионов и о плюсах и минусах трехчастного струнного квартета, Селеста наблюдала за Генри: он резал свои помидоры с такой нежностью, что она ощутила вдруг необъяснимый прилив зависти – не к подруге, а к тем помидорам и тому, с какой любовью его пальцы прикасались к их кожице.

– Я вас понял, – сказал Бьёрнсон, снова нацарапав что-то в блокноте. – Я спросил просто так, для проформы.

Глава 18

Селеста

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс

Из-за встречи с мисс Шерил и мисс Бонни, Селеста и Луи подъехали к ресторану на десять минут позже, чем планировали. Заведение выбрала Алабама: оживленный испанский ресторан на еще более оживленной улице. Ресторан оказался не первоклассным, но достаточно хорошим, чтобы иметь собственную службу парковки.

Луи не любил пользоваться услугами гостиничных или ресторанных парковщиков – он никому, кроме себя, не доверял парковать свою машину. А Селеста ничего не имела против такой помощи. Даже предпочитала, чтобы ей помогли, поскольку ее личные навыки по парковке оставляли желать лучшего. Но она тоже старалась избегать служащих парковки, так как всегда терзалась неуверенностью, сколько чаевых им за это давать.

Если бы машиной управляла Селеста, то в этот вечер она бы сделала исключение и обязательно прибегла бы к их помощи. Потому что на тротуаре толпилось много людей, а они уже опаздывали. Но за рулем сидела не она, и Селесту раздражил категорический отказ мужа даже рассмотреть такую возможность.

В ресторан они вошли, опаздывая аж на двадцать минут. Генри с Алабамой уже ожидали их за столиком.

– Мы взяли «Шираз», – кивнула Алабама на бутылку в центре стола.

Генри улыбнулся и из вежливости привстал (он поступал так всегда, когда Селеста входила в помещение).

– Извините за опоздание, – выдохнула она с хрипотцой в голосе.

Алабама либо не расслышала подругу, либо извинение ее не интересовало – она никак не отреагировала.

– Рад встрече, приятель, – сказал Луи, протянув руку для «крепкого мужского рукопожатия». Правда, со стороны Луи, весившего в лучшие дни тридцать пять фунтов, попытка такого рукопожатия выглядела смехотворно. И наблюдать за тем, как сильно Генри сжал его ладонь, было почти больно.

– Как здорово, что вы смогли вырваться, – сказала Алабама, удерживая Селесту на расстоянии вытянутой руки. – Вино? Или ты за рулем? Боже, как мне нравится твой блейзер!

Луи отодвинул стул для Селесты. Она опустилась на него и отмахнулась от вина.

– Я за рулем, – решила слукавить Селеста: это было проще, чем в очередной раз объяснять Алабаме, что от красного вина у нее болит голова. – Спасибо за комплимент. Я отхватила его на распродаже в «Нордстроме», еще в прошлом году.

Алабама смерила ее оценивающим взглядом, но не отвела после этого глаз, а задержала их на подруге, снова и снова оглядывая ее с головы до ног. Она изучала ее так долго, что Селеста почувствовала себя неловко и засмущалась.

Пальцы принялись теребить одну из серебряных пуговиц. В первый раз, когда Селеста надела эту вещицу на ужин с коллегами Луи в прошлом месяце, блейзер – и ее внешний вид в целом – показался ей безупречным. А теперь тяжелая ткань выглядела старомодной и скучной.

– Что-то я его не припомню, – наконец изрекла Алабама, хотя Селеста была уверена: подруга помогала ей его выбирать. Но она не успела напомнить ей об этом; Алабама повернулась к Луи, наливавшему себе в бокал вино. – Я слышала, что ты заполучил Франклина Маркса, – сказала она. – Мои поздравления!

Франклин Маркс был новым, весьма состоятельным клиентом Луи – самым крупным из всех, с кем он когда-либо заключал договор самостоятельно. Подписав контракт с этим толстосумом, муж Селесты начал напевать веселые песенки в душе и надевать запонки на работу.

Луи пожал плечами. Селесте показалось, что он всеми силами старается не выглядеть слишком радостным.

– Спасибо, – поблагодарил Алабаму Луи, а потом, явно не совладав со своим тщеславием, ухмыльнулся: – Остались еще кое-какие мелочи, с которыми предстоит разобраться, но у меня давненько не было такого контракта.

Алабама протянула руку к бутылке и подлила вина в свой бокал, хотя он еще не был опустошен до дна.

– Селеста говорит, что ты пойдешь теперь на повышение с прибавкой к жалованью, – проговорила она, опершись на локоть. – Это правда?

Селеста бросила на подругу зверский взгляд, но Алабама этого не заметила. Тогда Селеста поискала глаза мужа, состроив гримасу молчаливой мольбы о прощении. У них с Луи не было уговора не разговаривать с друзьями о деньгах, но оба старательно придерживались неозвученного правила. Селеста нарушила его только в этот раз. И только потому, что была очень расстроена. Проболталась она сразу после того, как у «Акуры» Луи повредился каталитический дожигатель выхлопных газов. Селеста выпустила тогда все пары, растрепав подруге даже лишнего. Зря Селеста занервничала. Луи не раздосадовался и не рассердился. Наоборот, его явно распирала гордость.

– Таков план, – самодовольно хмыкнул он и жадно отхлебнул вина. – Похоже, нам предстоит многое отпраздновать сегодня вечером, учитывая, что вы, дамы, удостоились приглашения от «Розового кошелька» поучаствовать в грандиозном путешествии. – Луи поднял бокал в сторону Алабамы, а затем – своей жены.

– Да, за Ал и Селесту! – подхватил тост Генри, поспешив поднять и свой бокал. В рубашке, застегнутой на все пуговицы, он резко контрастировал с Луи, который, продолжая ерошить рукой волосы, уже выглядел неопрятным.

– За вас, – эхом повторил он, и Алабама подняла свой бокал. Красное вино в тусклом свете над их головами, приобрело темно-бордовый оттенок.

Селеста чокнулась со всеми стаканом с водой.

– Поздравляю, Си-Си, – сказала Алабама, поднося напиток к губам. Выражение ее лица было достаточно искренним, и Селеста не смогла не улыбнуться в ответ.

В ресторане царили оживление и гам; болтовня вокруг них то и дело перемежалась со звяканьем вилок о фарфор или хохотом. Народу было много, столики стояли так тесно, что Селесте дважды пришлось задвинуть под себя стул, чтобы освободить проход для гостей, пробиравшихся в туалет. Алабама без умолка болтала о поездке в Исландию и о том, кто собирался туда поехать, кто отказался, а кого обошли вниманием и оставили без приглашения, если ее источники были правы (в чем Алабама была уверена «на все сто»). Они прикончили бутылку «Шираза», и когда к ним подошла официантка, чтобы принять новый заказ, Луи потребовал графин белой сангрии. Алабама взяла на себя ответственность за кушанья. Загибая пальцы один за другим, она перечислила: севиче, пататас бравас и какое-то сырное блюдо с красивым названием, которое Селеста не стала есть, потому что из-за сыра у нее расстраивался живот. В итоге Луи не выдержал и затребовал чоризо на шпажках.

– Мне нужно настоящее мясо, – заявил он, толкнув локтем Генри.

Тот неловко улыбнулся и поблагодарил официантку, хотя та, похоже, не расслышала его благодарности, утонувшей в гуле нескольких десятков голосов.

Пока официантка собирала их заказ, Алабама продолжила болтать как ни в чем не бывало – как будто вообще не прерывалась. А когда официантка вернулась к их столику с сангрией, никто уже и не пытался вставить слово в ее нескончаемый поток речи. Селеста слушала подругу вполуха, занятая телефоном. Каждый раз, когда она высвечивала экран и убеждалась в отсутствии сообщений, ее тревога нарастала.

Она отвезла Беллу на эту ночь к своим родителям. И хотя Селеста не просила мать информировать ее о текущем положении дел, она была бы ей признательна даже за одну эсэмэску. Селесте казалось, что мать должна была догадаться об этом и без ее просьбы, интуитивно. Хотя… когда дело касалось Селесты и ее матери, говорить об их интуитивном чувствовании друг друга не приходилось. Они нормально общались, часто созванивались и при случае виделись, но их отношения нельзя было назвать близкими. Они должны были быть таковыми – хотя бы в силу тесного родства. Но мать и дочь так и не стали друг другу близки. По мнению Селесты, дело было в самом ее существовании. Ее зачатие стало для матери неожиданным, дочь так и осталась для нее «случайностью», и этот факт ее братья жестоко разоблачили, когда она была еще маленькой. Селеста подозревала, что ее мать так и не оправилась от шока, вызванного ее рождением.

Каковы бы ни были причины их прохладных отношений, Селеста всегда чувствовала, что они с матерью все больше отдаляются, упуская друг друга. И ни о какой откровенности и доверительности речи не шло. Например, сегодня, когда Селеста завезла матери Беллу, они умудрились весь разговор ходить вокруг да около главного вопроса, но так и не озвучили его вслух. «Я положила обе пасты – и клубничную, и мятную, – сказала Селеста, передавая матери сумку с вещами Беллы. – Я обычно разрешаю Белле самой выбрать». Мать взяла сумку с озадаченным выражением на лице. Будь у этих двух женщин иные взаимоотношения, Селеста рассказала бы матери, как остро и переменчиво Белла реагирует на разные привкусы, и выбор не той зубной пасты может привести к тому, что весь оставшийся вечер девочка будет держать рот на замке. Это была тактика, которая и изнуряла, и раздражала Селесту – до такой степени, что она уже начала сомневаться в своей родительской компетенции и авторитете для дочери. Другая женщина призналась бы в этом матери. Но Селеста просто наклонилась, чтобы поцеловать Беллу в лобик, на что девочка отреагировала как на удар кулаком.

– Так, значит, ты точно поедешь, Си-Си?..

Экран ее мобильника потускнел, когда Селеста вскинула глаза.

– Прости. Что?

Алабама сидела, откинувшись на спинку стула. Но, почувствовав, что не владеет всецело вниманием подруги, подалась вперед. Селеста заметила, что графин с белой сангрией наполовину опустел. Этим и объяснялась настойчивость Алабамы. Она была из тех людей, кто, выпив, становился напористым и назойливым.

– Я спросила: ты точно поедешь в Исландию?

Ее тон был боевым, как будто она ожидала конкретный ответ и иного не допускала.

– Ох, гм-м. – Селеста стиснула салфетку на коленях. – Я еще не решила.

– Ты еще не решила? – Алабама растянула слово «решила» так, что у него появился лишний слог. – Ты должна поехать, Си-Си. Назови мне хотя бы одну весомую причину, по которой ты могла бы отказаться от путешествия.

– Я просто не знаю, как оставить Беллу на такой долгий срок, – сказала Селеста, не ожидая, что Алабама ее поймет. Это мог понять лишь тот, у кого были дети. Даже для самой Селесты стало в свое время шокирующим открытием, что любое родительское решение – любое, самое простое! – могло быть чревато непредсказуемым результатом. Что приготовить на ужин. Какие фильмы смотреть. Даже то, каким стиральным порошком пользоваться. Ничего не давалось просто. Любое решение открывало врата для последствий.

Алабама тяжело вздохнула:

– О-господи-ты-боже-мой! Это же меньше недели.

– Это будет почти неделя, если добавить время на перелеты, – распрямив плечи, Селеста ушла в оборону. – И я думаю, сейчас не лучшее для меня время, чтобы оставлять Беллу.

– Не лучшее для тебя время? Ты себя слышишь? Да Белле всего пять! – воздела руки вверх Алабама. – У нее нет никаких важных дел или встреч.

Селеста поджала губы и покосилась на мужа. Сама не понимая зачем – то ли за помощью, то ли за соболезнованием.

Луи втянул в легкие воздух.

– Селеста опасается, что у Беллы аутизм, – сказал он.

И Селеста, совершенно не готовая к подобному заявлению, поперхнулась вином. Она почувствовала, как повернулись к ней лицом и Алабама, и Генри. Глаза предательски увлажнились, когда Селеста закашлялась на Луи. Но она все-таки разглядела в его лице то, чего не видела до этого: алкоголь затуманил его взгляд, придав ему слегка рассредоточенное выражение.

– Ты думаешь, что Белла – аутистка? – тихо спросила Алабама.

Селеста все еще не откашлялась. Когда же, наконец, она смогла заговорить, ее голос прозвучал хрипло и надсадно:

– Не знаю. – Селеста бросила на мужа укоризненный взгляд. – Просто в последнее время она много капризничает.

Похоже, Луи осознал свою оплошность и недовольство жены. Он поставил бокал на стол и потер шею, явно разволновавшись. Похоже, до него лишь сейчас дошло, что такие вещи негоже просто так выбалтывать.

– Как капризничает? – надавила Алабама.

– Просто… я не знаю. – Селеста отпила воды, окончательно прокашлялась и вернула себе нормальный голос. – Она просто по-настоящему расстраивается, когда никаких поводов для расстройства нет. Как в «Нордстроме». Ну, ты помнишь?

За столом установилась тишина. Селесте захотелось, чтобы официантка как можно скорее принесла пататас бравас или просто подошла к ним, подпалила скатерть. Или совершила еще что-нибудь из ряда вон выходящее. Все что угодно! Лишь бы переключить внимание друзей, отвлечь их от неприятной ей темы.

– По-моему, это не означает, что у Беллы аутизм, – прервала молчание Алабама. И подкрепила свое авторитетное мнение, перебросив через плечо пару прядей: – Помнится, я в детстве закатывала жуткие истерики. Жуткие. Однажды, когда мне было пять лет, дедушка сделал для меня чудесный кукольный домик – с крышей, крытой настоящей кровельной дранкой, и крошечными переключателями света, которые действительно работали. А мать захотела, чтобы я поделилась им с кузиной Линдой. Мне нравилась Линда, но я все равно разъярилась. И еще до прихода кузины разломала весь домик. Разнесла вдребезги. Мать тогда так рассердилась.

Алабама фыркнула и глотнула сангрии. Сидевший напротив Генри заерзал на стуле. Луи беззвучно, одними губами сказал Селесте: «Прости». А она потупила глаза на мобильник, так и не подавший никаких сигналов. Внезапно Селесте дико захотелось запульнуть его куда-нибудь подальше, через весь зал, в самый дальний угол.

– И все же ты должна поехать, Си-Си, – сказала Алабама. – Есть у Беллы аутизм или нет, но от того, что ты откажешься от поездки, ничего не изменится.

Селеста не нашлась, что на это ответить. И не сказала ни слова. Похоже, ее молчание было истолковано как согласие. Алабама продолжила говорить. Но что она говорила, Селеста не слышала.

Когда официантка принесла их первое кушанье – к сожалению, то самое сырное блюдо с красивым названием, – зазвонил мобильник Луи.

– Робби, – сказал он, посмотрев на всех сидящих за столиком. Хотя Селеста, наверное, была единственной, кто знал имя его управляющего партнера. – Я должен ответить, – произнес извиняющимся тоном Луи и встал. Проходя мимо Селесты, муж сжал рукой ее плечо. А затем устремился к двери с резвостью человека, убегающего с места преступления.

Официантка наполнила их стаканы водой и заверила, что скоро подаст остальные блюда. Генри снова поблагодарил ее, и на этот раз девушка ему улыбнулась. Она была еще совсем юной и миловидной, с подкупающей щербинкой между двумя передними зубами.

– Я хочу писать, – объявила Алабама после ухода официантки. И, схватив свою украшенную блестками сумочку, повесила ее на плечо. – Закажите еще графин сангрии, если официантка вернется раньше меня.

Селеста протянула руку к графину, который действительно оказался почти пустым. Решив, что одну маленькую стопку можно пропустить, даже будучи за рулем, она начала сливать себе остатки.

– Знаешь, – заговорил Генри, когда Селеста поставила графин обратно в центр стола, – они все по-другому воспринимают, потому что старше. А я учу детей и заметил, что матери первыми все подмечают. – Генри потрогал одну из пуговиц на рубашке, словно поправлял микрофон. – Не отцы, уж не знаю почему. А именно матери. Возможно, просто потому, что стремятся узнать о своих детях все раньше остальных.

Генри встретился взглядом с Селестой. И ее поразило, насколько редко они с ним разговаривали с глазу на глаз, как сейчас. Они проводили вместе массу времени на протяжении нескольких лет, но практически всегда рядом с ними присутствовала Алабама, имевшая склонность задавать тему и тон разговора. Генри преподавал в двенадцатом классе историю, то ли американскую, то ли европейскую – Селеста точно не помнила.

– Спасибо, Генри, – пробормотала она.

Ей хотелось добавить что-то еще, но она так и не смогла ничего сформулировать. И ограничилась лишь этими словами, бездумно слетевшими с языка.

Позднее, тем же вечером, уже снова усевшись в машину, Селеста поправила зеркало заднего вида и порадовалась, что ей не нужно ломать голову над тем, сколько чаевых дать сотруднику службы парковки. Она даже сказала что-то по этому поводу Луи. И почти сразу осознала, каким будет его ответ: «Ты слишком сильно беспокоишься по пустякам, Селеста».

– Алабама может разболтать? – спросил Луи, когда она отъехала от бордюрного камня.

Селеста глянула на часы. «Может, еще не поздно заехать к родителям и забрать Беллу?» – поколебалась она.

– Да, – односложно ответила она мужу, включив поворотник, осветивший переулок.

«Пока мы доедем до дома родителей, будет уже почти девять. Слишком поздно забирать Беллу», – решила Селеста. Ей не хотелось будить дочку.

– Извини, что ляпнул про аутизм, – сказал Луи. Протянув руку, он положил ее на коленку жены. – Мне не следовало им говорить.

– Все нормально, – ответила Селеста и позволила словам повиснуть в воздухе, пытаясь понять, насколько они верны. К тому моменту, как Луи убрал руку с ее колена и откинул голову на подголовник, она решила: в общем и целом, они правдивы.

Дома Луи снова извинился, когда Селеста снимала свой блейзер. А потом муж ее поцеловал, и поцелуй был достаточно долгим, чтобы дать ей понять: он хочет большего. Но Луи был пьяным, а она – уставшей. И поэтому Селеста лишь ответила ему на поцелуй, а затем скинула его руки со своей талии, проигнорировав подавленный вид мужа, пока надевала ночную сорочку. Они занимались сексом раз, иногда два раза в неделю. Так что этим вечером Селеста не испытала угрызений совести.

Тем более что в конечном итоге это оказалось неважным: через несколько минут после того, как в спальне погас свет, Селеста услышала, что муж заснул. А у нее внезапно сон улетучился, и она просто уставилась в потолок. Вспомнила, как позвонила после ужина матери. «Все замечательно. Все прошло хорошо», – заверила ее та. Белла выбрала клубничную пасту, почистила зубы безо всяких инцидентов и уже спала, сладко посапывая во сне.

Мысли Селесты вернулись к Генри. К тому, что он сказал ей за ужином. «Не отцы, а именно матери». Интересно, все было действительно так? Но еще больше Селесту озадачил вопрос: Генри специально дождался, когда они останутся одни, чтобы сказать ей это, или просто так вышло?

Глава 19

Холли

Тремя месяцами ранее

Даллас, штат Техас

Первое, что должна была сделать Холли, вспомнив про таблетку, – это позвонить Нику. Но она этого не сделала. Она не позвонила мужу, а лишь завернула кран и медленно положила зубную щетку на бортик раковины. Холли не позвонила Нику и когда пришла в спальню. Вместо этого она натянула черные спортивные легинсы и скрутила все еще мокрые волосы в рыхлый пучок.

Холли не позвонила Нику и из аптеки. Она вообще не вспоминала о муже. Единственным человеком, о котором думала тогда Холли, была Мэллори.

Мэллори с мужем семь месяцев не оставляли попыток зачать ребенка, пока, наконец, она не забеременела Фионой. Но только сейчас – стоя в душной, слишком ярко освещенной секции товаров для планирования семьи – Холли задумалась о том, в какую копеечку могли вылететь тесты на беременность за семь месяцев.

Она позвонила Нику только после того, как сделала тест – после того, как пописала, а затем промокнула маленькое окошко кусочком туалетной бумаги, чтобы удалить проказливую каплю мочи. Посмотрела на тест и перечитала инструкцию на упаковке, подтвердившую, что означала вторая полоска. И только тогда подумала о Нике. «Интересно, он поверит мне на слово или лучше сохранить коробочку с тестом на случай, если он захочет убедиться в результате своими глазами?» Поразмышляв над этим пару секунд, Холли решительно выбросила и коробочку, и тест в мусорное ведро.

Она не знала, как долго Ник мог задержаться в офисе. Обычно он не бывал там по выходным, а если и выезжал, то на час или на два, не больше. Выйдя из ванной, Холли проверила свой телефон. Уже на кухне она проверила его снова, потому что попросту не запомнила время, высветившееся на экране в первый раз.

Проследовав, как лунатик, из кухни в гостиную, Холли опустилась на кушетку и включила телевизор. Позднее она пыталась припомнить, что показывали по телевизору. Но не смогла даже сообразить, какой канал был включен. В памяти всплыло лишь то, что она села на кушетку, а потом получила сообщение от Ника. Как будто часы, пролетевшие между этими двумя моментами, сжались до минут, и она совершила скачок во времени.

Когда Ник уже ехал домой, Холли беспричинно переместилась из гостиной в кухню. На улице еще не стемнело, но небо было пасмурным, а их окна располагались так, что создавалось впечатление, будто уже опустились сумерки.

Холли не знала, как расценить то, что она оказалась неспособной его почувствовать. Его… Эмбрион? Зародыш? Как правильно назвать это – по-видимому, пока еще микроскопически малое, но чужеродное скопление клеток? Это было скопление не ее клеток. Так разве она должна была его почувствовать?

Тишину в доме нарушил звук ключа, поворачивавшегося в замочной скважине, разнесшийся эхом по комнатам. Холли не заметила, как встала со стула, пока не осознала, что уже стоит, а Ник не включил свет.

– Что это ты сидишь в потемках? – поинтересовался он, опустив руку с выключателя. Муж окинул Холли взглядом, и в его глазах отразилась озабоченность: – Что это ты стоишь?

Озабоченность Нику не шла. Лица некоторых людей словно созданы для того, чтобы выражать беспокойство. Но лицо ее мужа было не таким.

– Я не заметила, – ответила Холли, сама не понимая, что имела в виду – то ли темноту, то ли то, что стояла. Наверное, и то и другое.

Понаблюдав за реакцией Ника, Холли совершенно не удивилась тому, что он счел ее ответ удовлетворительным. Пожав плечами, Ник проследовал к мойке и опустил в нее свою пустую кружку-непроливайку.

– Извини, что задержался так сильно, – сказал он, наполнив тару водой. – Это все новый малец в отделе информационных технологий – Гранже. Он работает без выходных. И прикинь, всему, что он знает и умеет, он научился на Ютубе! Ты только подумай – на Ютубе! Это же дикость! Уму непостижимо. – Ник повернулся к Холли. – Ну, да бог с ним. Я жажду выпить «Маргариту» в «Паз Тикерс». Мы еще застанем там «счастливый час».

Холли на мгновение вгляделась в лицо мужа: все его прямые линии сглаживала ребячливая мягкость глаз. И Холли внезапно, сама того не желая, приняла решение.

– Я беременна, – сказала она.

Ник окаменел и, похоже, лишился дара речи. А Холли осознала, что все еще стоит, и ей вдруг почему-то захотелось прикрыть свой живот.

– Что? – произнес, наконец, ее муж.

– Я беременна, – повторила Холли, хотя прекрасно понимала, что он все услышал.

– Но ты же принимаешь таблетки, – руки Ника слегка приподнялись, локти немного согнулись.

Глядя на его позу спринтера, можно было подумать, что от бегства его отделяет лишь доля секунды.

– Иногда таблетки не срабатывают…

Воцарилась долгая пауза. До этого Холли никогда не испытывала желания читать чужие мысли, обычно она все отлично читала по лицам. Но в этот момент ей захотелось (больше всего на свете!) проникнуть в мысли мужа.

А затем, в тот самый миг, когда Холли решилась что-то сказать – что именно, она еще не придумала, но хоть что-то! – лицо Ника изменилось. Холли потребовалась секунда, чтобы истолковать его новое выражение как улыбку. И еще секунда – чтобы уяснить ее значение.

Счастье! Оно казалось столь неуместным в разговоре на такую тему.

– Да это же… – Ник сделал шаг вперед.

Его голос задрожал и затих. И прежде чем Холли сообразила, что происходит, муж уже встал перед ней, его руки обвили ее тело, а в нос ударил густой знакомый коричный запах дезодоранта.

– О, господи! – пробормотал Ник с таким чувством, что мозг у Холли закипел. Высвободившись из его объятий, она отступила на шаг назад. На секунду – на одну ужасающую секунду – ей показалось, что муж плачет. Но это было лишь игрой бликов света от люстры.

– Я не желаю быть беременной, – сказала Холли; ее голос был не громче шепота.

Она понимала, как это прозвучало. Сознавала, что ее прямота граничила с жестокостью. Но она должна была сказать это Нику. Муж должен был узнать это прямо сейчас – до того, как чувство, нараставшее в груди, переполнило бы его и выплеснулось наружу.

Рука Ника все еще была на ее предплечье. Холли ощутила, как напряглись его пальцы. А затем ей осталось лишь наблюдать, как покидала лицо мужа улыбка. Сначала она исчезла из его глаз, мелкие морщинки немного разгладились. Потом опустились вниз уголки его губ. И наконец брови Ника сдвинулись к переносице, пока глаза скользили по ее лицу.

Ей надо сказать это как можно скорее, осознала Холли. Глядя на лицо Ника, она поняла: ей следовало быть с ним честной с самого начала. Но для этого ей конечно же требовалось быть честной с самой собой.

– Ты не хочешь ребенка сейчас, – сказал муж.

Его слова прозвучали не как вопрос. Скорее как отрицание того, что он не желал принимать как правду.

За пару секунд каким-то невероятным образом перед глазами Холли пронеслись два альтернативных варианта их жизни, как ленты двух кинохроник, каждая из которых начиналась с этого самого момента.

– Я вообще не хочу иметь детей.

Ее шепот стал еле слышным, Холли показалось его недостаточно, но повысить голос у нее не получалось. Несколько минут Ник не сводил с ее лица глаз. Словно искал в нем то, чего не мог найти. И Холли сознавала, что он этого не найдет.

– С каких пор? – выдавил он наконец с такой беспомощностью в голосе, какой она никогда в нем не слышала. – Я думал, ты хочешь детей.

– Я тоже так думала, – сказала Холли.

На мгновение они оба замолчали. Холли вспомнилась их последняя встреча с Мэллори. Та приехала к ней, сюда, без Фионы. И Холли заварила им обеим изысканный кофе во френч-прессе. Мэллори была так впечатлена!

– Что изменилось?

Услышав голос Ника, Холли заставила себя посмотреть в глаза мужу. Она всегда знала о своей способности разбивать чужие сердца. Но никогда не думала, что может разбить и свое собственное сердце.

– Не знаю, – с трудом выговорила она. – Я, правда, не знаю.

Это был самый честный ответ, который она могла выдать. Может быть, все изменилось из-за Мэллори. Возможно, ничего не изменилось вообще. Возможно, Холли была такой всегда.

Ник ничего не сказал. Вместо этого он стал чесать тыльную сторону шеи, переваривая ее слова. Холли поняла: муж пытался прийти к какому-то решению, найти выход из той дерьмовой ситуации, в которой они оказались.

– Ладно, – медленно произнес он. И потом – еще медленней – повторил: – Ладно.

И, похоже, прекратил раздумывать. Он пришел к единственному выводу, к которому мог прийти.

Через несколько минут Ник вышел из комнаты с такими согбенными плечами, с какими никогда не ходил. Холли проводила его взглядом. А когда муж скрылся за углом коридора в их спальне, закрыла глаза. Она ждала, что из них брызнут слезы, но этого не случилось. И Холли поймала себя на мысли, что ничего не ощущает. Ничего, кроме голода. Внезапно она почувствовала себя такой голодной, какой не помнила никогда.

Подойдя к холодильнику, Холли распахнула его дверцу; со средней полки ей улыбнулась картонная коробка с овощным супом без ГМО. Холли могла порезать огурец, посыпать сверху сыром фета. Все это было проще простого. Она столько раз делала это прежде. Но сейчас Холли была слишком голодна, чтобы ждать. Алчно голодна. Настолько голодна, что не вытерпела бы и пяти минут, пока смешивала все свои питательные ингредиенты вместе.

И вместо супа Холли извлекла из холодильника упаковку йогурта. Это был йогурт Ника – ни в коей степени не веганский. Но ей вдруг стало наплевать. Схватив ложку, она зачерпнула йогурт прямо из пластиковой коробочки. Так быстро, словно рука не являлась частью ее тела. Она, как некая внешняя сила, поспешила запихать ей этот йогурт в рот побыстрей, пока Холли не передумала.

В голове зароились вопросы. Уйдет ли от нее теперь Ник? А если не уйдет, достанет ли у нее самой сил, чтобы уйти?

И ребенок. У нее что, будет ребенок? У нее не может, не должно быть ребенка! Но разве у нее есть другой вариант? Уход от Ника вовсе не означал свободу.

Не прошло и минуты, даже секунды, как Холли опустила глаза и осознала, что ложка уже ковыряла дно пластиковой коробочки. Почти тридцать две унции йогурта перетекли из нее в желудок Холли. Она медленно моргнула, соображая, сколько калорий съела. Сколько лактозы и сахара. От этих мыслей ей стало плохо. До тошноты. И все же…

Под стать ее руке ноги Холли, похоже, передвигались по собственному усмотрению, без ее дозволения. Она открыла буфет, просканировала глазами содержимое полок в поисках того, что даже не хотела. Рука – ее чертова своевольная рука! – потянулась к пачке крекеров, которые Холли выудила из упаковки с бессмысленной торопливостью. Когда первый крекер коснулся ее губ, Холли озадачилась: а не вырвет ли ее после такого обилия йогурта? Разжевав крекер, Холли проглотила его и схватила второй. Это было по-настоящему удивительно – сколько всего она уже отправила в рот, но до сих пор не наелась.

Глава 20

Селеста

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс

На следующий день после ужина с Алабамой и Генри Селесту разбудило вежливое, но немного паническое сообщение от куратора футбольной команды Беллы. Доставка спортивных маек для детей задерживалась и не ожидалась к их первой игре в тот день.

«Дети могут надеть свои маечки, – заверила их женщина. – Нет причин для беспокойства!» Селеста и не сочла эту ситуацию заслуживавшей беспокойства, чего нельзя было сказать о ее дочери. Селеста смогла избежать полномасштабной истерики, лишь пообещав Белле, что та сможет надеть под майку свою любимую футболку с дельфином.

Вот так рука Селесты оказалась по локоть в куче грязного белья уже в начале восьмого утра. А футболку еще надо было постирать. Выловив ее из кучи, Селеста ахнула: жутко мятая, футболка Беллы так сильно воняла, что надеть ее нестиранной не представлялось возможным. Схватив футболку и еще несколько полотенец, Селеста бросила их в стиралку. А когда через полтора часа ее подозвала сушилка, Луи взялся докормить Беллу завтраком, чтобы жена могла развесить чистое белье.

И теперь Селеста слышала их голоса внизу: искаженное урчание низкого голоса Луи перемежалось с восторженным повизгиванием Беллы. Селеста невольно улыбнулась. Иногда она находила несправедливым, что Луи выпала роль веселого, доброго папы, а ей приходилось решать вопросы логистики и дисциплины. Но на самом деле такие мысли редко посещали Селесту. Справедливость как концепция казалась ей уже странной, забавной идеей из какой-то чужой, зарубежной культуры, абсолютно неважной и бессмысленной в их реальной жизни.

До ушей Селесты донесся новый звук, более высокий и пронзительный, как у трубящего слона. За ним последовал довольный вскрик. И Селеста, наконец, расслабилась. Это стало для нее облегчением, потому что все утро она пребывала в большем напряжении, чем обычно.

А началось все еще вечером, после ужина с Генри и Алабамой. Только Селеста ничего не замечала, пока не проснулась поутру раньше трезвона будильника рядом с Луи, спавшим с широко раскрытым ртом и тяжело сопевшим ей в ухо. Селеста повернула голову на подушке, посмотрела на мужа и внезапно ощутила сильное, почти неодолимое желание треснуть его кулаком по разинутой пасти.

Этот странный порыв удивил Селесту. С чего на нее накатило такое, было непонятно. Она не шибко разозлилась на мужа из-за того, что он брякнул за ужином. Тем более что потом Луи извинился. Да и ничего страшного в том, что он сделал, в общем-то, не было. Ну, перебрал немного и сболтнул друзьям лишнее, слишком личное. Но этот проступок был таким незначительным в масштабах злостных преступлений, что его вряд ли стоило брать в расчет.

Из кучи стиранного белья Селеста извлекла футболку Беллы. Со временем плотная хлопчатобумажная ткань утратила все свои достоинства. Она настолько истончилась в области горловины, что Селеста, каждый раз закидывая футболку в стиральную машину, молилась, чтобы она не порвалась.

Расстелив футболку на кровати, Селеста заколебалась: гладить ее или нет? И тут заметила под ней что-то черное. На секунду Селеста испугалась за свое стеганое пуховое одеяло: неужели на нем пятно? И быстро смахнула футболку в сторону. Но ей потребовалась миллисекунда, чтобы осознать гораздо более худший вариант: пятно было на футболке.

Она потерла его с яростной энергией человека, пытающегося разжечь огонь трением. В голове всплыла сцена: Белла прижимается спиной к шине ее автомобиля, а потом валяется на асфальте парковки «Нордстрома». Пятно, похоже, оставило масло. Возможно, какое-то смазочное вещество. Но явно что-то более цепкое и стойкое, чем обычная грязь. Пятно на футболке было достаточно большим и достаточно черным, чтобы Селеста не могла позволить дочери выйти в ней в мир.

Вздохнув, она пошагала в ванную. Чтобы не мочить всю футболку, Селеста подставила пятно под кран и принялась тереть его между двумя кулачками, наблюдая, как под ними стекает посеревшая вода. Только почему-то чем сильнее она терла, тем больше становилось пятно. Неизвестная черная субстанция расползалась в хлопковых волокнах, как корни агрессивного растения в рыхлой почве. Селеста пустила воду на полную мощность. И под ее бешеным напором еще энергичней и быстрей заработала руками. И вдруг…

– Черт, – пробормотала Селеста.

Она поднесла футболку к глазам, позволив солнцу из окошка в ванной просочиться сквозь тонкую ткань. Свет был ярче в центре черного пятна – там зияла дыра!

– Эй, – окликнул Селесту муж, появившийся на пороге. – Ее высочество чистит зубы. После этого мы будем готовы выйти. – Глаза Луи упали на футболку. – Что это?

– Футболка Беллы. Я пообещала, что она ее сегодня наденет, – бесстрастно встряхнув футболку, ответила Селеста.

И подождала, пока Луи все осознает.

– Это ведь не есть хорошо, так? – рассудил он.

Селеста только вздохнула.

«Не есть хорошо» оказалось весьма оптимистичным заключением. Действительно, если бы кто-нибудь стал свидетелем реакции Беллы, не зная предыстории, он бы без труда поверил в то, что в семье кто-то умер.

– Это моя… – всхлипнула в очередной раз в покрывало девочка. За рекордно малое время она пролила фантастическое количество слез. – Это моя футболка.

За окном заурчала газонокосилка. Звук был настолько обыденным, что его заурядность только подчеркнул контраст с драмой, развернувшейся внутри.

– Надень любую другу футболку, – попыталась вразумить дочь Селеста. – Ты можешь надеть любую футболку, какую захочешь.

– Никакой другой футболки я не хочу! – воскликнула убитая горем Белла, сидевшая на полу в луже слез. – Я хочу эту футболку. Ты сама сказала мне ее надеть. – Девочка спрятала голову в изгибе своего локотка и всхлипнула так сильно, что Селеста прониклась неподдельной жалостью к расстроенной малышке.

– Изабелла Рене Рид, – раздался над ее плечом голос Луи.

Его низкий, глубокий тон произвел эффект. Белла подняла голову, явив родителям розовое, покрытое пятнами личико. Селеста тоже обернулась, в любопытстве: что такого удумал сказать муж, чего она еще не сказала?

– Ну-ка, встань с пола, – велел Луи, показав руками, будто поднимает довольно большую коробку. – Встань и выбери себе другую футболку. Мы уже опаздываем.

Белла сделала натужный вдох, и на короткое мгновение Селеста изумилась увиденному. Неужели только это и требовалось? Произнести всего несколько слов строгим тоном?

Но не успела Селеста так подумать, как лицо дочери исказило выражение, которое иначе как предательство она бы описать не смогла. Передернувшись всем телом, Белла снова разразилась фонтаном слез. Она совсем сникла – сносить бремя нового, более жестокого мира, ей было явно не по силам.

– Может, нам следует… – начала Селеста, но Луи уже ее обошел.

Подхватив Беллу под мышки, он поставил ее ноги.

– Нам пора ехать, – твердо произнес он. – Белла, выбери футболку.

Тело вновь предало девочку: ее прежде крепкие ножки подкосились, отказавшись его поддержать, ручки повисли как плети. Луи окинул взглядом дочку и перевел глаза на жену. «Он не сердится, – отметила про себя Селеста, – скорее, недоумевает, сбитый с толку». Как будто обнаружил груду одежды там, где, по его разумению, должна была быть Белла.

В конечном итоге, им удалось усадить дочь в машину. Селеста умудрилась натянуть через ее неподатливую головку чистую футболку и закрепить волосы ободком. Через несколько минут Луи – со скорченным от усилий лицом – доставил ее маленькое тельце в гараж без всякой видимости хоть какой-то помощи от самой Беллы.

До футбольного поля было двадцать минут езды. И за это время никто из них троих не проронил ни слова. Поначалу единственными звуками в салоне были только шмыганье носом да прерывистые всхлипы Беллы с заднего сиденья. А потом их заглушило радио, которое включил Луи, уже больше не способный выносить эти звуки.

Когда они доехали до поля, Селеста и Луи поставили раскладные стульчики у боковой линии, напротив двух групп маленьких игроков, облепивших своих тренеров. В ослепительном сиянии солнца было трудно отличить одно маленькое тело от другого, но Селесте показалось, что она увидела фиолетовый ободок, порхавший у локтей тренера.

Белла перестала плакать к тому моменту, как они заехали на стоянку. Правда, когда они дошли до поля, глаза девочки все еще оставались опухшими, придавая ей сходство с ребенком, только что оправившимся от аллергической реакции.

– И какое чадо ваше?

Селеста опустила сложенную «домиком» руку со лба и повернулась к женщине, мило улыбавшейся справа. Лицо у женщины было практически идеально круглым, как у взрослой версии кукольной «малышки с капустной грядки»[2].

– О… Хм… Белла, – указала Селеста на пурпурные маечки. – Она играет за команду «Фиолетовых людоедов».

– А-а, – кивнула незнакомка. – А мой Дэклан играет за «Бобров». – Женщина, прищурившись, оглядела поле, а потом махнула рукой: – Вон там. Он… ой, ну надо же… мы такого никогда не делаем с нашими бутылками воды.

Вдохнув полной грудью воздух, женщина наклонилась вперед, как будто собралась закричать. Проследив за ее взглядом, Селеста увидела мальчонку, почти утопавшего в своей оранжевой футболке. Он использовал бутылку так же, как ее охочие до развлечений братцы, когда, будучи навеселе, мочились на парковках при барах.

– А знаете что? – сказала женщина, снова откинувшись на спинку своего стула. – Я, пожалуй, не буду вмешиваться. Пусть судьи с этим разбираются. Для этого их и назначают, разве не так? На сорок пять минут это не наша проблема. Пусть судьи судят мальцов, верно?

– Верно, а мы будем судить судей, – сказала Селеста.

Почему она это сказала, Селеста и сама не поняла. Как правило, она не позволяла себе язвить, тем более при незнакомых людях. Однако женщина запрокинула голову и во весь голос расхохоталась.

– Я Огюста Уоттерс, – сказала она, протянув Селесте руку. На груди ее пестрого серо-лилового свитшота красовалась надпись: «НЕЙПЕРВИЛЛСКАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ СРЕДНЯЯ ШКОЛА». – Большинство людей зовут меня Огги.

– Селеста. – Селеста пожала руку Огги, оказавшуюся намного меньше ее собственной. – А это… – обернулась она, но обнаружила стул мужа пустым. Подняв глаза, Селеста обвела взглядом шеренгу людей, стоявших вокруг них. В нескольких футах она заметила Луи, разговаривавшего с другим отцом – то ли Дэном, то ли Томом, то ли с каким-то другим созвучным именем. – Вон там мой муж, Луи.

Огги привстала, чтобы выглянуть из-за Селесты. Несколько секунд она молча изучала Луи, а затем опять уселась на свой стул с кивком – похоже, одобрительным.

– Хорошо, что вы оба приходите на эти матчи, – сказала она.

– Это первая игра Беллы, – быстро ответила Селеста, почему-то застыдившись, как будто Огги ее в чем-то обвиняла.

– Первая игра, вот как? – улыбнулась та. – Что ж, тогда это все объясняет.

Селеста приподняла бровь:

– Что объясняет?

– Вы не взяли с собой напитков, – сказала Огги, кивнув на маленький переносной холодильник у своих ног. – Поверьте мне, вам обязательно захочется что-нибудь выпить. Я сегодня захватила только газировку. Но, судя по тому, как проходит игра, я в следующий раз возьму с собой «Белый коготь».

Селеста не поняла, шутила Огги или нет. Но это было даже волнующе – и неопределенность, и мысль о «Белом когте» до полудня.

Некоторое время они продолжали болтать. Огги общалась с помощью рук и вела разговор, интуитивно угадывая степень участия, отвечавшую собеседнице. И Селеста с удовольствием заполняла паузы, не ощущая, что ее торопят с ответом или допрашивают с пристрастием, с чем она обычно сталкивалась в беседах с незнакомыми людьми.

– Похоже, Белла в запасе, – встрял вдруг Луи. Он наконец вернулся на свой стул, вызвав заминку в их разговоре – достаточно долгую для того, чтобы Огги и Луи протянули и пожали руки друг другу.

Селеста проследила за взглядом мужа и совсем не удивилась, увидев и Беллу, и Дэклана под разными тентами. То, что их дети сидели на скамейках запасных, отстраненные от игры силами, управлявшими юными спортсменами, еще больше расположило Селесту к Огги; между ними появился новый связующий мостик.

– Как они решают, кому из пятилетних играть, а кому – сидеть в запасных? – полюбопытствовала Огги. Она уже открыла вторую банку кока-колы и потягивала ее через толстую соломинку, пригодную для многократного использования. – Наши дети что, так и проведут всю игру, ковыряя в носу?

– Не знаю, – пожала плечами Селеста. – Если Белла чем-то и похожа на меня, так это зрительно-моторной координацией столового ножа.

Огги фыркнула, Луи покосился на жену озадаченно. Селеста редко шутила, по крайней мере, целенаправленно.

Трель свистка огласила утро, становившееся под лучами солнца все теплее. Все родители вокруг них подались вперед и в едином порыве выдохнули.

Предсказание Огги оказалось верным. Дети, похоже, делились на две категории. Одни сидели на траве и ковырялись в носу, а другие с упоением катали яркий желтый мяч. Эта игра лишь отдаленно походила на те футбольные матчи, которые Селеста смотрела по телевизору – только наличием двух ворот и общей установки направлять мяч к ним.

– Интересно, почему команду так назвали – «Бобрами»? – спросила Селеста, сдвинув солнцезащитные очки с макушки на лицо.

Огги прихлопнула муху, заинтересованно кружившую вокруг ее содовой.

– Наверное, потому что пятилетним девочкам нравятся эти пушистые лесные существа, – опустив банку наземь, она захлопала в ладоши: – Есть! Мяч в воротах! – воскликнула она и тотчас снова сфокусировалась на Селесте. – У них было голосование на первой тренировке. Вариантов было два: «Бобры» или «Терминаторы». Девочки победили, потому что их было больше. Не думаю, что мальчишки считают бобров достаточно грозными.

Селеста хихикнула.

– А почему ваша команда зовется «Фиолетовыми людоедами»? – поинтересовалась, в свою очередь, Огги. – В этом названии заложен какой-то глубокий смысл?

Селеста снова хихикнула и начала отвечать, но замолкла на середине фразы. Похоже, ее подсознание отреагировало на звук раньше, чем его уловил мозг.

– Это что… – повернулась к полю Огги.

Селеста тоже перевела на него внимание. Дети на поле перестали бегать, желтый мяч лежал между ними, как солнце очень маленькой вселенной.

У Селесты не было причин подумать на Беллу. Но даже раньше, чем она встала, даже до того, как тренерши принялись кричать, подзывая родителей Беллы и Дэклана, Селеста все поняла.

Первым она нашла глазами Дэклана. Он, без всякого сомнения, был сыном Огги – с длинным носом, припорошенным веснушками, и широким ртом, сейчас вывернутым в стоне. А потом Селеста увидела дочь. Белла стояла на расстоянии вытянутой руки от мальчика, сцепив перед собой руки в единый кулак. Она вроде бы смотрела в сторону Дэклана, но взгляд у нее был отсутствующий.

– Что случилось? – спросил Луи, потирая тыльной стороной руки лоб.

Селеста и Огги остановились рядом с ним, заключив двух детей в полукруг из взрослых.

– Белла? – неуверенно пробормотала Селеста. Дочь перевела на нее взгляд, в глазах девочки промелькнуло смущение. – Что происходит? – Селеста переключила внимание на двух тренерш: судя по их виду, обе испытывали неловкость.

– Ну… – заговорила тренер Беллы, но ее тут же прервали.

– Эта девчонка меня укусила.

Все взрослые, разом повернувшись, уставились на подстрекательский палец Дэклана, указывавший на Беллу. Белла оглянулась, на лице ее отобразился легкий интерес, как будто ей тоже стало любопытно, что же случилось.

Несколько секунд все молчали. Селеста перевела глаза с дочери на руку Дэклана, которую мальчик держал прямо перед собой. Вглядевшись, она заметила сердитое красное пятно, расцветшее на его веснушчатой коже – формой и размером примерно с маленькую челюсть.

Вскинув глаза, Селеста поискала ими Огги. Взгляды женщин встретились. Огги не произнесла ни слова, но, не отводя глаз от Селесты, подошла к сыну. И этим сказала достаточно.

– Это правда, Белла? – Повернулась к дочери Селеста. – Ты его укусила?

Белла ответила ей безучастным взглядом, оставшись безмолвной. А Дэклан продолжил кричать, хотя теперь – после того, как он сказал свое слово – его вопли зазвучали менее страдальчески.

– Белла, – надавила Селеста. – Ты его укусила?

Выражение ее лица не поколебалось. Оно демонстрировало полное отсутствие мыслей. И сама девочка выглядела так, словно ее тело сохраняло вертикальное положение, но внутри было абсолютно пустым. Селеста с трудом подавила желание схватить дочь за плечи и хорошенько встряхнуть.

– Белла. – Голос Луи был тихим, но внушительным.

И, похоже, он вывел Беллу из оцепенения. Ее глаза замерцали, как будто кто-то защелкал старым фонариком. Девочка медленно и осторожно, но осмысленно кивнула.

– Он меня намочил, – сказала она сдержанным сухим тоном. Просто констатировала факт.

Селеста перевела взгляд с дочери на бутылку с водой, которую раньше не замечала. Перевернутая бутылка валялась у ног Деклана – печальная предвестница беды, под стать мертвой птице на тротуаре. Селеста легко вообразила, что произошло – струя воды, выпущенная Дэкланом в воздух бесцельно, безо всякого злого умысла, и зубы Беллы, впивающиеся в гладкую веснушчатую плоть.

После этого никто из них не нашелся, что сказать. Луи скороговоркой извинился перед тренерами и Огги, а та молча склонилась над Дэкланом, развернув свой корпус от Селесты так, словно хотела защитить сына от чего-то непристойного. Белле было предписано покинуть поле, чтобы «остыть», как сказала одна из тренерш. Услышав вынесенный вердикт, девочка кивнула с неестественной зажатостью – как робот, запрограммированный копировать человеческие жесты.

Игра возобновилась, а трое Ридов, уйдя с поля по боковой линии, вернулись в зону болельщиков-родителей. В висках у матери стучало, сердце колотилось. Селеста чувствовала себя так, словно это она укусила ребенка. Хуже того – она чувствовала, что действительно может кого-нибудь укусить. И от этого ей было не по себе. Селеста вспомнила, как тем же утром ей захотелось ударить Луи. И задалась неудобным вопросом: неужели в ней всегда таилась эта склонность к жестокости и насилию?

Луи сложил и убрал их зонтик в чехол. Селеста расстегнула молнии на пластиковых мешках для их походных раскладных стульев. Все это время Белла стояла рядом с родителями в безмятежном молчании. Селеста старалась не смотреть на стул Огги, возле которого та оставила свою содовую в помятом подстаканнике.

– Мама, – проговорила вдруг Белла по собственному почину. Вокруг никто, похоже, не замечал или не проявлял интереса к драме Ридов; а может, люди просто делали вид, что им неинтересно. – Мама, мы будем есть мороженое с фруктами?

Селеста убрала первый стул в мешок и повесила его на плечо.

– Нет, Беллз. Сегодня без мороженого.

– Ты же обещала, – произнесла Белла медленно, терпеливо, как иногда взрослые разговаривают с детьми. – Ты сказала, что после игры мы полакомимся мороженым.

– Я помню, Беллз, но ты укусила мальчика. – Селеста ощутила тяжесть во всем теле. Даже волосы, казалось, оттягивали ее скальп.

– Он меня намочил, – замотала головой девочка. – Я из-за этого его укусила.

– Неважно из-за чего, Беллз. Людей кусать нельзя.

– Он меня намочил, – уже настойчивее повторила дочь.

– Я знаю, и это было неправильно. Но ты не должна кусать людей, даже если они тебе досадили.

– Мама-а. – Голос Беллы перетек в завывание, и Селеста испугалась, что близка к окончательной потере того терпения и выдержки, что у нее еще оставались.

– Мы поговорим об этом дома, хорошо?

Селеста протянула руку ко второму стулу. Сложить его оказалось намного труднее из-за мешка с первым стулом, свисавшего с ее плеча.

– Ма-ма-а-а, – простонала Белла.

И Селесте показалось, будто она услышала звук крошечных пластмассовых зажимов, втоптанных в траву за ее спиной. Этот звук вызвал у Селесты желание тоже топнуть ногой. Но вместо этого она поспешила сложить стул, резко сдавив его ножки. И попыталась поднять мешок, но тот зацепился за что-то тяжелое позади. Бросив взгляд через плечо, Селеста увидела, что Белла схватилась за него и повисла, как трепыхающаяся рыбешка на леске.

– Белла, – предостерегла дочь Селеста.

– МАМА! – взвизгнула девочка таким высоким тоном, что и так уже пульсировавшие виски Селесты пронзила боль.

Она скорее осознала, чем увидела, что Луи вскинул глаза от зонтика как раз в тот момент, когда Белла налегла всем телом на мешок и, перенеся вес назад, дернула его на себя. Селеста почувствовала, что и мешок, и стул начали выскальзывать из ее рук. И, не успев осознать, что она делает, рванула их к себе.

– Черт возьми, Белла. – Ее голос заглушил гвалт детей на игровом поле. – Ты когда-нибудь прекратишь это?

Стул опять разложился, и в приливе неожиданной ярости, Селеста швырнула и его, и парный стул наземь. Раздался лязг металла – ножки стульев ударились друг о друга.

Глаза Беллы расширились. Селеста посмотрела на дочь, затем на стулья, а потом туда, где все родители в момент примолкли. Тишина вокруг установилась такая, как будто вся вселенная решила взять паузу. И лишь тяжелое дыхание Селесты в ее центре нарушало абсолютное беззвучие.

Селеста закрыла глаза и надавила указательными пальцами на виски.

А когда она подняла, наконец, веки, большинство родителей из вежливости отвели взгляды в сторону. Но у Селесты создалось впечатление, что они лишь притворялись, что не прислушивались. И это было даже хуже, чем если бы они вытянули шеи, чтобы лучше видеть.

Луи шагнул к ней, и на мгновение Селесте показалось, что он готов схватить ее за руку. Она подумала о Дэклане, об оттиснутой на его коже отметине от укуса, похожей на крохотную розовую бабочку. Но муж не к ней протянул руку. Он поднял стулья, скорчившиеся у ее ног, водрузил их себе на плечо и посмотрел жене прямо в глаза.

– И ты после этого удивляешься, почему она ведет себя так импульсивно? – покачал головою Луи.

Глава 21

Холли

Тремя месяцами ранее

Даллас, штат Техас

Холли моргнула. Тени в спальне все еще плотно смыкались, делая темноту вокруг нее настолько полной, что на долю секунды – в мутном мороке между сном и пробуждением – Холли забыла, где находилась.

Она забыла о кухне, о пустой коробочке от йогурта в мусорном ведре.

Об опустошенной упаковке крекеров.

О пустых обертках протеиновых батончиков.

О пакетике из-под крендельков, в котором кроме соли в глубине уголков ничего не осталось.

Холли забыла о Нике накануне вечером, о лямке большой спортивной сумки, впившейся ему в грудь в их прихожей. О и том, с какой грустью – с такой грустью! – он сказал ей, что переночует у брата. Что ему нужно подумать обо всем этом наедине с самим собой. На короткий миг – каплю в море ее жизни – Холли позабыла обо всем.

А потом она еще раз моргнула и все разом вспомнила.

Накануне вечером Ник ушел. Не навсегда – так Холли думала. И даже без всякого драматизма. Хотя она почему-то предпочла бы бурную сцену. Она предпочла бы, чтобы Ник поддался эмоциям, пошвырял рубашки и носки в сумку и хлопнул входной дверью так, что затрясся бы дом. Холли предпочла бы увидеть его ярость, потому что ярость – эмоция временная. Сильная, но временная. Никто не может пребывать в состоянии ярости вечно. И это означало бы, что рано или поздно гнев мужа утихнет, и они смогут зажить своей прежней жизнью.

Холли протянула руку к мужниной половине постели. И, не обнаружив там ничего, ощутила одиночество.

Она опять моргнула, пораженная неожиданной мыслью: в действительности она была не одна, формально не одна. Холли поднесла руки к животу, который пока еще оставался таким же плоским, каким был всегда. Она не поняла, как долго пролежала в темноте, пока безмолвный дом не огласил звонок в дверь.

Холли вслепую отыскала мобильник, заряжавшийся возле кровати. Экран заполняли уведомления Инстаграма вперемежку с баннером Фейсбука и несколькими текстовыми сообщениями. А еще она пропустила три звонка от Мэллори: в восемь, в половине девятого и без четверти десять утра. Сейчас была уже четверть одиннадцатого.

От пропущенных звонков Холли перешла к пропущенным сообщениям. Два были от Робин и пять – от Мэллори. Накануне вечером, после ухода Ника, Холли отправила ей эсэмэску всего из двух слов: «Я беременна». Она, конечно, поколебалась, не написать ли больше? Об аптеке, о том, каким радостным и ярким было оформление всех упаковок с тестами на беременность. Можно было написать и о Нике, и о том, что их обоих заставило позабыть о «Маргарите» в «счастливый час». Холли обо всем этом подумала, но размышления настолько изнурили ее, что в итоге она выключила звук в телефоне и предалась сну.

А сейчас, включив режим блокировки экрана, Холли отложила телефон в сторону и села прямо. Ее глаза слегка привыкли к темноте – настолько, что она смогла различить черные торцы предметов мебели. Холли повернулась, к горлу сразу подступила тошнота – довольно сильная, чтобы она на миг потупила глаза вниз. Возможно, из-за беременности. Или, может, из-за слишком большого количества пищи, съеденной вечером. Понять причину было невозможно.

Дверной звонок опять заголосил.

– Господи, ты, боже мой, – пробормотала Холли и заставила себя встать.

Она совсем не удивилась, увидев на крыльце Мэллори, державшую в одной руке картонную подставку для напитков.

– Ты уже проснулась и вся в делах. – Холли скривила лицо в вымученной улыбке, которую Мэллори ей не вернула.

– Я пыталась до тебя дозвониться, – сказала подруга, когда Холли закрыла за ней дверь. – Нику я тоже позвонила, и никто из вас не ответил. – Вид у Мэллори стал извиняющийся. – Я забеспокоилась.

Холли почувствовала неожиданный укол за грудиной – там, где ее сердце теперь билось для двоих. За все годы их дружбы Мэллори никогда не признавалась Холли в том, что волновалась за нее.

– Как это мило. Но для беспокойства нет причин. Я жива. – Холли взмахнула рукой, как женщина, демонстрирующая новый наряд. А Мэллори не перестала хмуриться. И Холли добавила, кивнув на картонную подставку: – Это кофе от «Нью Дженерал»? Если да, то я прощу тебя за то, что меня разбудила.

При этих словах Мэллори вроде расслабилась. Поизучав стаканчики пару секунд, она выудила один из донца в подставке.

– Не думаю, что это можно назвать кофе, – сказала она, подавая Холли стаканчик. – Скорее, подслащенный кофейный напиток.

– Черный лучше, – подтвердила Холли, но, лишь отпив глоток, озадачилась вопросом: не вреден ли кофеин беременным?

– Калорий меньше, но точно не лучше, – сказала Мэллори. – Уверена, что черный может нравиться только серийному убийце.

Холли фыркнула и направилась на кухню. Ей не пришлось предлагать Мэллори сесть, подруга чувствовала себя достаточно комфортно в ее доме, чтобы сделать это самой.

– Итак, – заговорила Мэллори, опустившись на круглое мягкое сиденье табурета. – Ты не хочешь прокомментировать свое сообщение?

Холли не носила лифчик и внезапно ощутила себя разоблаченной. Повернувшись к Мэллори спиной, она открыла холодильник. Прошедшей ночью Холли поработала на славу, опустошив его полки. И, осознав это, ощутила новый прилив стыда. Быстро закрыв дверцу холодильника, Холли опять повернулась к подруге.

– Честно говоря, я даже не знаю, что сказать, – тихо произнесла она. И подумала о Нике. О том, как он смотрел на нее минувшим вечером – словно видел ее в первый раз.

– Ладно, – мягко проворковала Мэллори. – Тогда начнем так: ты в порядке?

Холли и Мэллори разговаривали о материнстве раньше. Конечно же разговаривали: о Фионе, о том, как она спала, как она писала и какала, и как Мэллори с ней нянчилась. Они обсуждали послеродовую тревогу, послеродовое нервное истощение. Сравнивали, как менялась фигура Мэллори во время беременности и какой она стала после родов. А еще они говорили о том, как Фиона иногда обвивала своими маленькими нежными ручками шею Мэллори и целовала ее ухо, о том, с какой любовью она гладила маму по голове перед тем, как заснуть.

– В норме, должно быть, – пожала плечами Холли.

Была ли она в норме? А другие? Они были в норме? Все относительно. У Холли была одна приятельница, Лори, которая пыталась забеременеть годами. Реально, годами! Что она только ни делала. И ВМИ, и ЭКО, и все прочие процедуры, называть которые для легкости предпочитают акронимами. Наконец, в прошлом году, Лори забеременела. И вынашивала плод тридцать семь недель. Тридцать семь недель она, как могла, берегла свой округлившийся живот. Отказалась от украшений из-за отекших конечностей. А закончилось все мертворождением. Лори после этого призналась: лучше бы умерла она.

– Мы не планировали ребенка, – сказала, наконец, Холли. – Это абсолютная неожиданность.

Последнее слово вдруг застряло в ее горле; такое же ощущение удушья она испытала посреди ночи, когда случайно вдохнула слюну. Холли натужно сглотнула. Она не была заинтересована в том, чтобы расплакаться, но глаза защипало. Холли крепко зажмурилась и открыла их, лишь когда услышала, как Мэллори отодвинула свой табурет. Ничего не говоря, подруга обошла кухонный остров и встала плечом к плечу с ней.

– Мне очень жаль, Холл, – сказала Мэллори, судя по тону, совершенно искренне. Холли осторожно выдохнула, не уверенная, что не начнет всхлипывать.

– Мы всегда говорили, что хотели детей, – сказала она. – И я думала, что хотела. Я действительно так думала, но со временем… я не знаю. – Холли снова плотно сомкнула веки, но это не помогло. Слезы потекли, не спрашивая у нее разрешения. – Знаешь, что пришло мне в голову первым, когда я сделала тест? Я подумала: «Это конец. На моей жизни можно поставить крест».

Холли вспомнила крошечное пластиковое окошко, контрольную линию, проявившуюся всего за одну-две секунды до результата. Тест был таким маленьким – всего лишь крошечная полоска бумаги на такой же крошечной пластиковой подложке. Но Холли восприняла его как свою сжавшуюся вселенную.

– Что со мной не так? – прошептала она.

Холли захотелось открыть глаза, но она не смогла разомкнуть веки – слишком боялась, что разглядит в лице Мэллори то, что она уже увидела на лице Ника.

– О чем ты? – решила уточнить подруга.

– Что со мной не так, почему я не хочу детей?

Ответом Мэллори стало молчание. Холли надавила пальцами на веки в попытке остановить слезы. Она не понимала, из-за чего плакала – из-за Ника или из-за себя. Из-за той сущности, которую в себе открыла. Холли почувствовала себя какой-то недоделанной. Нет, точнее, сломанной – как будто ей недоставало какой-то важной части или звена, чтобы быть настоящей женщиной. Одни женщины были материями. Другие не имели того, что нужно. А была еще избранная группа женщин, у которых имелось все: дети, карьера, насыщенная жизнь. Женщины из этой группы были сильными, умными, энергичными и делали самые впечатляющие вещи, на какие только способны женщины. Холли всегда считала себя одной из них. Но теперь она осознала: это даже близко не было правдой.

– Послушай, – заговорила, наконец, Мэллори, и ее первое слово прозвучало неожиданно твердо. – Я люблю Фиону и счастлива, что я ее мать. Но материнство – как, впрочем, и отцовство – не является одним из нравственных требований, которым должен удовлетворять человек. Это стиль жизни, как и любой другой стиль жизни. И нелепо ожидать, что всем женщинам захочется одного и того же.

Чего-чего, а такого философского умозаключения от подруги Холли не ожидала. И сопутствующего поведения тоже. Лицо Мэллори смягчилось, рука легла на руку Холли. И это было тоже необычно, потому что Холли редко позволяла касаться своей руки кому-либо, кроме мужа.

– А то, что ты когда-то думала, будто хочешь иметь детей, – добавила Мэллори, и ее голос стал еще ласковей, – не значит, что ты обязана так думать всю жизнь.

В разговоре двух подруг снова возникла пауза. Холли вспомнила собственную мать, которая зачала ее, еще учась в колледже. Однажды Холли спросила ее: не подумывала ли она об аборте? «Нет, конечно же нет, никогда, даже в мыслях не было!» – воскликнула мать, а потом замолчала. И ее пауза была достаточно длинной для того, чтобы Холли порой сомневалась: а не крылся ли истинный ответ в молчании?

– Как это, должно быть, жестоко, – сказала Холли, – произвести на свет того, кто не желанен собственной матери? – немного поразмышляв, она добавила: – Но Ник хочет ребенка, и кем я буду, если лишу его счастья отцовства? – Вдруг почувствовав отчаяние, Холли посмотрела на подругу и прошептала: – Что же мне делать, Мэл?

Внезапно ей пришла в голову мысль: а не в этом ли причина беспокойства подруги? Не в этом ли «особом» случае? Что если она догадалась, в чем проблема, как только получила ее сообщение?

– Не знаю, Холл, – сказала подруга; и ее голосе просквозила та же неуверенность, в которой пребывала Холли. – Это тяжело. По-настоящему трудно. Но тебе придется сделать то, с чем ты сможешь потом жить – с чем ты будешь жить, а не кто-то другой.

Холли уже не плакала. Она полностью сосредоточилась. Она вела себя так, словно у Мэллори были ответы. Словно она действительно могла получить ответы на свои вопросы.

– Но как же мне понять, какое решение верно? С чем я смогу жить?

– Это сложно. И ты все равно не будешь до конца уверенной в правильности решения. Попробуй просто представить, будто ты рассказываешь кому-то, что ты решила. И посмотри, что при этом почувствуешь.

Позднее, уже после ухода Мэллори, Холли мысленно вернулась к этим словам – словам, высветившим все, что было сделано неправильно. Потому что Холли строила карьеру – а по сути, выстраивала жизнь, – показывая людям свои лучшие стороны. Как показать им худшее в себе, она не знала.

Глава 22

Холли

На утро следующего дня

Вик, Исландия

Холли уже стала потряхивать коленом под столом, а сидевшая напротив нее полицейская все изучала и изучала записи в своем блокноте на спирали. Ее фамилию – Гусмундсдоттир – Холли не осмелилась бы даже попытаться произнести вслух. У полицейской Гусмундсдоттир была такая же чистая кожа, как и у всех женщин в Исландии, а свои прямые русые волосы она умудрилась закрутить в нелепо выглядевший пучок.

Они сидели в столовой, за столиком, приставленным к задней стене. И Холли не могла избавиться от впечатления, что человек, декорировавший ее, на полпути передумал и изменил концепцию оформления с тропической на сельскую. Для стен он выбрал тошнотворный гороховый оттенок, а на полке над их столиком рядом с декоративным подойником угнездилась статуэтка тукана.

– Итак, – сказала полицейская, наконец-то вскинув глаза. Они были голубые и прозрачные, настолько бледного цвета, что попытка прочитать по ним что-нибудь была под стать ловле воздуха. – Насколько я понимаю, вы с Алабамой не были хорошими знакомыми.

Руки Холли, лежавшие на бедрах и невидимые для глаз полицейской, то сжимались в кулаки, то разжимались. Как два крошечных сердечка. И каждый пульсовый удар в ее правой руке сопровождался стреляющей болью, на которую Холли старалась не обращать внимания.

– Да, мы познакомились всего пару дней назад, – ответила она, и формально это было правдой.

Однажды, еще в юности, Холли, вернувшись из школы домой, застала мать в гостиной с бутылкой вина и незнакомым мужчиной с таким огромным и пористым носом, что девушка больше ничего в нем не заметила. Мать дала ей пять долларов и велела куда-нибудь пойти, съесть мороженое, забыв, что дочь, недавно заделавшаяся вегетарианкой, больше не ела мороженое. Обрадовавшись тому, что ей не придется любоваться носатым дядькой и его крупными вощеными порами, Холли положила деньги в карман. Вместо мороженого она купила себе номер журнала «Космополитен», который прочитала, уединившись в своей комнате. В тот же вечер, но гораздо позднее, заявился настоящий бойфренд матери (Холли была почти уверена, что его звали Джейком). Он заказал гавайскую пиццу, которую они съели в гостиной прямо из коробки. Пока они ее ели, скорее-всего-Джейк поинтересовался у матери Холли, как прошел ее день. Не моргнув глазом, мать наговорила всякой ерунды, ни разу не обмолвившись о носатом.

Тот бойфренд, скорее-всего-Джейк, не особо нравился Холли. Но то, как легко солгала ему мать, обеспокоило ее. Когда Холли предъявила это матери, та и не подумала признавать вину. «Все, что я сказала, было правдой», – заявила она тогда дочери, и Холли, кивнув, на самом деле попыталась понять, почему ответ матери показался ей неправильным. Даже тогда у Холли были кое-какие понятия о честности, которых явно была лишена ее мать.

– Но, насколько я поняла, вы с Алабамой провели какое-то время вдвоем, – сказала полицейская так, что Холли показалось, будто она угодила в капкан. На короткий миг их глаза встретились. А потом Холли перевела взгляд на стену над плечом полицейской, сверкавшую стеклом от пола до самого потолка.

– У нас вчера была совместная пробежка, – сказала она. – Пару миль перед завтраком.

За окном ленты серого океана и черного песчаного пляжа, казалось, перетекали друг в друга, делая невозможным провести между ними пограничную черту. До приезда в Исландию пляжи всегда ассоциировались у Холли с наслаждением – теплой водой, убаюкивающей ленивых пловцов, кучками белого песка, в которые так приятно было закапывать пальцы ног. Тем разительней оказался контраст с этим пляжем, Рейнисфьяра, чье море было суровым, свирепым и равнодушным. Казалось, оно могло поглотить человека безо всякого сожаления.

– Вы можете рассказать мне об этом? О вашей пробежке?

Холли заставила себя обратить внимание на полицейскую. Она подумала о телефоне Алабамы, все еще лежавшем под ее подушкой наверху. И попыталась представить реакцию сидевшей напротив женщины на его выдачу. «Интересно, эти ясные голубые глаза округлились бы в удивлении или сузились в подозрении?» Уверенности ни в том, ни в другом у Холли не было.

– Что вас интересует конкретно?

Секундная пауза между ее вопросом и ответом полицейской Гусмундсдоттир показалась Холли чересчур долгой.

– Все, что вам запомнилось. Все, что зацепило ваше внимание. Мы просто пытаемся выяснить, не было ли в поведении Алабамы странностей.

Глаза полицейской буравили Холли. Взгляд женщины не отрывался от нее даже для того, чтобы отвлечься на настенные часы, тикавшие неестественно громко.

Когда Холли ранним утром разблокировала мобильник Алабамы, она испытала неподдельное изумление. Да, она пыталась разблокировать телефон, но в действительности не ожидала, что угадает пароль Алабамы. И дату своего дня рождения – «один, шесть, девять, ноль» – она забила в поле пароля случайно. Только для того, чтобы занять чем-то руки.

Холли не стала просматривать все содержимое телефона, да и копалась она в нем недолго. На то, чтобы изучить звонки и текстовые сообщения за последнюю пару дней, ей потребовалось всего несколько минут. Просмотр прочей информации ей показался экспансией, что Холли признала нелепым. Как будто из всех линий именно эту она перейти не могла.

Большинство звонков Алабамы адресовались мужу, как и последние эсэмэски. Их Холли прочитала. О Генри Вуде – кроме его имени – она мало что знала. Странно было бы думать, что все иначе, наоборот.

– Мне очень жаль, – сказала Холли. – Мне хотелось бы вам помочь, только не знаю чем. Я действительно не настолько хорошо знала Алабаму, чтобы сказать, было ли ее поведение странным.

Глава 23

Холли

Утром того дня

Рейкъявик, Исландия

Утром в день похода на ледник Холли вынудил открыть глаза какой-то скребущий звук. Он был настолько тихим, что она поначалу только моргнула, решив, что это продолжение сна.

Но потом Холли снова услышала странный звук – на этот раз уже громче. И скорее это был стук, нежели царапанье. Доносился он из-за двери спальни. Холли посмотрела на кровать, которую при размещении заняла Кэтрин. В блеклом мерцании утреннего света, просачивавшегося в щелки между шторами «блэкаут», ей удалось различить пряди рыжих волос, беспорядочно рассыпанные на подушке.

Взяв мобильник, Холли проверила время. Она поставила будильник на пять двадцать, поскольку пообещала Алабаме подождать ее на улице в половине шестого. И в запасе у нее было еще полчаса. Холли зажмурила глаза, но совсем не удивилась, когда стук повторился в третий раз. На этот раз – самый громкий.

Стоило Холли открыть дверь, как глаза Алабамы округлились так, словно не ожидали увидеть ее в спальне.

– О-боже-мой, – пробормотала она скороговоркой, связав три слова в одно. – Я же вас не разбудила, нет?

На языке Холли завертелся резкий ответ: пять утра! Естественно, она спала. Но, взяв себя в руки, она ровным голосом спросила:

– В чем дело?

– Я уже встала и подумала, что мы могли бы отправиться на пробежку раньше, – улыбнулась Алабама.

На ней были детские голубые велошорты и светоотражающая безрукавка такого же цвета. В такой «комплект» мог разве что вырядить свою собачку живущий одиноко человек. Холли подумала о Робин, чей пес носил маленькие вязаные свитерочки, когда было холодно.

– Ладно, я только оденусь, – сказала она.

Оставив Алабаму в коридоре, Холли включила на телефоне фонарик и начала водить им по комнате в поисках своей экипировки для бега. Кэтрин не пошевелилась. «Я сплю как сурок», – проинформировала она соседку по номеру при заселении.

Когда Холли через несколько минут вышла в коридор, Алабама просто кипела энергией. «Похоже, одной пробежки с этой особой будет недостаточно, чтобы удержать ее на расстоянии до конца путешествия. А я так на это надеялась», – почти расстроилась Холли.

– Вы ведь на Страве, да? – спросила Алабама, когда Холли жестом позвала ее вперед. Алабама устремилась по коридору, двигаясь бочком, чтобы периодически поглядывать на напарницу. – Я хочу сказать, что я знаю, что вы на Страве. Да-да, – хихикнула она. Холли почувствовала между глазами боль – верный признак зарождавшейся мигрени. – Как бы то ни было, там есть один сегмент, длиной в четверть мили, который пробегали не так уж много людей. И я подумала: как было бы здорово, если бы мы с вами это сделали. Я хочу сказать, если бы пробежали вместе эту дистанцию. Мы могли бы стать на пару номером один на Страве.

Страва была приложением, ориентированным на атлетов и позволявшим записывать и выкладывать отдельные упражнения, целые тренировки и свои спортивные достижения на общественном форуме, чтобы другие пользователи посмотрели и оценили. Идея состояла в создании сообщества, и приложение, по мнению Холли, с этой задачей справилось в том смысле, в каком сообществом может считаться мафия. Одной из лучших и одновременно худших особенностей приложения являлись сегменты – короткие маршруты, трактуемые пользователями как «уровни», с тем чтобы местные бегуны и бегуньи могли сравнить свое время пробега. У Холли было несколько рекордов для сегментов в Далласе, хотя ни один из них не был недавним.

– Звучит заманчиво, – сказала она.

Лицо Алабамы просияло.

За ночь повышенная влажность воздуха спала, и когда они вышли на улицу, солнце быстро нагрело плечи Холли под ее флисовой толстовкой. Под дуновением ветерка, которого не было в день их приезда, вода вдали блестела, как тонкая пленка масла, переливающаяся на солнце.

– Нам надо размяться, – указала жестом на ноги Алабама, – или как там говорится у спортсменов, «разогреться»?

– Конечно, – сказала Холли.

На улице оказалось гораздо теплее, чем она ожидала. И будь Холли одна, она наверняка сняла бы толстовку и побежала без нее. Но вид острых локтей Алабамы остановил Холли. Это было бессознательным решением – не более осмотрительным, чем отвернуться от громкого звука. Когда Холли поняла, что не сможет снять толстовку, ее переполнило чувство утраты.

Никогда в прежней жизни она не стыдилась своего тела. Потому что никогда в жизни ее тело не выходило настолько из-под ее контроля. В средней школе она довела свой вес до возможного минимума, сидя на бескалорийных подсластителях и коктейлях для похудения. В колледже, когда Холли занялась бегом более серьезно, тренеры убедили ее в важности адекватной «подзаправки». Они надавали ей массу брошюр о макронутриентах, микронутриентах, хороших и плохих жирах, и Холли проштудировала их с рвением религиозного фанатика. Она расписывала и планировала свое питание с такой же дотошностью и самоотверженностью, с какой подходила к своим тренировкам. В ответ тело выполнило свою часть сделки. Оно стало стройным, сильным и эффективным. И оно было красивым.

– В общем, так, – сказала Алабама после непродолжительного молчания. – Сегмент начинается у подножия вон того холма, – указала она. – Вон там, у церкви.

Проследив за пальцем Алабамы, Холли увидела красный церковный шпиль, словно пронзавший стену черно-зеленых утесов позади.

– Мы можем пробежать с милю, чтобы разогреться, а потом пойти? – Алабама перевела серьезный взгляд на Холли.

Та в ответ кивнула.

Когда они через несколько минут стартовали вниз по склону в сторону воды, дорога порадовала Холли своим резким уклоном вниз. Но даже несмотря на это она с каждым шагом все острее ощущала незнакомую тяжесть в теле. Она не бегала уже несколько недель, и это предательски выдавало ее затрудненное дыхание. К счастью, Алабама тараторила слишком быстро и громко, чтобы его услышать.

– Я не всегда бегала, – призналась она, удивив Холли своим неизменившимся дыханием. – Я даже не любила бегать. В средней школе я всегда говорила учителю по физкультуре, что у меня менструальные спазмы, чтобы откосить от разогревочного круга.

Холли попыталась не обращать внимания на непривычное ощущение между бедрами – куски плоти терлись друг о друга, чего раньше никогда себе не позволяли. Был момент – и не слишком давно – когда она даже рассчитывала выиграть забег, который они с Робин наметили на то лето. В надежде на выигрыш Холли вынашивала грандиозный план: она пожертвовала бы денежный приз на благотворительность, и люди стали бы нахваливать ее друг другу, говорить, какая она добрая, милосердная и скромная.

– Но бегать, на самом деле, классно, – продолжила Алабама. – Поначалу мне, конечно, было тяжело, но сейчас я втянулась и, на самом деле, могу бегать долго. – Она сделала вдох между предложениями, говоря так, словно они и не бежали, а шли спокойным, размеренным шагом. – Я слушаю преимущественно подкасты. Не музыку. Знаете, я начала лишь пару месяцев назад, а сейчас уже дослушала до конца первый сезон «Серийных убийц». Вы их слушали? «Серийников», я имею в виду? Генри, мой муж, говорит, что все подкасты повторяют телешоу в стиле тру-крайм. Но я так не думаю. По-моему, они гуманнее.

На этих словах Алабама замолкла, словно ожидая подтверждения. Холли что-то промычала, не в силах выдавить ничего другого. Ни с того ни с сего (и к своему удивлению) она вдруг испытала огромный всплеск гнева. Скорее, даже ярости. Свой успех Холли всегда считала личной заслугой, а себя – уникальной и незаменимой на этой стезе. А сейчас она поняла, что это было не так: «Я могу все разом потерять, но всегда найдется какая-нибудь Алабама-черт-ее-дери-Вуд, поджидающая в очереди, чтобы занять мое место».

Чем больше они удалялись от мини-гостиницы, тем внимательнее Холли прислушивалась к ощущению в своей груди: в ней будто поселилось что-то невидимое, но неумолимое и суровое.

В конечном итоге голос Алабамы стал фоновым шумом. И оставался им до того момента, когда Алабама повернулась к ней и спросила:

– С вами все в порядке?

Алабама бросила на нее обеспокоенный взгляд, и Холли снова захлестнула волна гнева. Ее больше всего прочего обижала и возмущала жалость. Особенно учитывая ее источник. Но все же, когда они сбавили темп, Холли почувствовала, как ее тело жаждало облегчения. И, как бы ей ни было это противно, она позволила Алабаме остановиться и остановить себя.

– Со мной все в порядке, – сказала Холли, делая вид, будто изучает окрестности: неразмеченную дорогу без каких-либо знаков, безупречно окрашенный забор. Солнце грело хорошо, но ветер у воды показался ей более холодным. Он прилепил несколько выбившихся прядок к ее потному лицу. – Просто чувствую себя с утра не лучшим образом.

– Тошнит? – спросила Алабама, одарив Холли понимающим взглядом. Словно намекала на секрет, которым та с ней поделилась ранее. И это было странно. Хотя… не страннее всего остального в этой чертовой девице.

– Я просто устала. – Холли отвела глаза от Алабамы и устремила взгляд на церковь, показавшуюся впереди.

Она выглядела и больше, и меньше, чем ожидала Холли – приземистая и строгая, с белыми стенами и острыми углами, как модель церкви, выполненная человеком, в действительности не знавшим, как выглядят церкви. Угнездившись на холме над всеми другими постройками, она словно надзирала за деревней, простиравшейся внизу.

– Мы можем не бежать дальше, если вы не хотите, – сказала Алабама.

Это были самые нормальные слова из всех, что Холли от нее уже услышала. И голос Алабамы был окрашен теплотой, сочувствием и даже легкой симпатией. Внутри Холли что-то заклокотало и до некоторой степени успокоило ее. Возможно, люди ее жалели, но она пока не была готова это принять.

– Нет, я хочу, – твердо выговорила Холли. – Если вы не раздумали.

– Нет-нет, я не раздумала. Я тоже хочу, очень-очень хочу, – энергично закивала Алабама.

– Тогда побежали, – сказала Холли, похлопав ноги пальцами. Адреналин проявился в неожиданных местах: за пупком, в грудной клетке, в зоне между носом и верхней губой. Эти ощущения не отличались от нервного возбуждения, которое Холли испытывала перед любым другим забегом в своей жизни. Алабама подняла руку, и за долю секунды – пока она не включила свой хронометр – Холли осознала: этот забег значил для нее не меньше, чем все прежние.

– На старт, внимание… – опустила руку Алабама, – марш!

Пятки Холли вонзались в землю, подошвы кроссовок чуть скользили на неутрамбованном гравии. А потом перед глазами поплыли разноцветные пятна. Похоже, тело оказалось не готовым к резкой смене скорости.

Несколько секунд Холли слышала лишь синхронный хруст гравия под их ногами. Периферийным зрением она увидела Алабаму – вспышку голубого и светоотражающего серебра. Холли попыталась выжать из своего тела все, на что оно было способно – больше, чем просто дискомфорт, больше даже, чем боль.

Рядом четче вырисовалось плечо Алабамы: Холли различила изящный изгиб в том месте, где под кожей скрывалась ключица, а затем и ее светло-русую косу, хлеставшую по безрукавке.

Вдруг в Холли что-то затрепетало. Несогласие волнами прокатилось по телу. Церковь была уже близко, практически перед ними, и она наклонилась – скорее в падении, нежели в беге. И все же Алабама опережала ее! Сначала на два шага, затем на три, а потом уже на четыре.

Холли увидела свою руку: она вытянулась вперед против ее воли, словно вообще была не связана с ней. Холли не сознавала, что вознамерилась ею сделать. А может быть, и сознавала. Мысленно она увидела, как ее пальцы обвились вокруг толстой косы Алабамы; Холли потянула и свернула шею соперницы.

И в этот миг послышался хруст. Но хрустнула не шея Алабамы. Под беговыми тайтсами Холли заверещало от боли подколенное сухожилие. Холли резко остановилась – одновременно с Алабамой, триумфально потрясшей в воздухе кулаками.

Холли – вне себя – громко вскрикнула.

Алабама резко развернулась, со все еще поднятыми руками. Холли уже лежала на земле, одной рукой схватившись за сухожилие. При падении она выставила другую руку, чтобы смягчить приземление, но вышло только хуже. Ладонь с такой силой ударилась о дорогу, что на глаза навернулись слезы.

– Вы в порядке? – поинтересовалась Алабама с присущей ей назойливостью.

И Холли подумала о своей руке, вытянутой вперед: она была так близко к косе Алабамы!

Холли переключила внимание на ногу, где под рукой пульсировала мышца. Через силу она отвела поврежденную ногу назад – всего на долю дюйма. Сухожилие горело, но не ужасно. Наверное, она его растянула. «Но это не так плохо!» – сообразила Холли. У нее теперь было оправдание, почему она не сумела перегнать соперницу, а стояла сейчас на четвереньках.

Воздух был насыщен солью и солнечным светом. Какая-то птаха насвистывала под ветерок. «Интересно, – подумала Холли, – я действительно смогла бы схватить Алабаму, если бы не травмированное сухожилие?» То, что она не ответила на свой вопрос сразу, и было ответом как таковым.

Краем уха Холли услышала, что Алабама двинулась к ней. Рот Холли открылся – ей захотелось снова закричать, но уже на Алабаму. Чтобы эта коза убралась восвояси. Отлипла от нее, оставила, наконец, в покое. Но вместо того, чтобы все это прокричать, Холли повернулась к поросшей травою обочине, и ее жестоко вырвало.

Глава 24

Селеста

Накануне

Национальный парк Ватнайёкюдль, Исландия

Однажды, когда Белла еще не родилась, а муж только начал работать в своей рекламной фирме, он принес домой футуристические защитные очки – подарок от клиента. «Прибор ночного видения», – сказал Луи с детским восторгом в голосе, взял Селесту за руку и повел в их комнату. На секунду Селеста почувствовала себя девчонкой, с замирающим от радостного предвкушения сердцем. А потом Луи – все еще в одежде с улицы – затянул ремешок очков на ее голове и выключил свет, полностью дезориентировав жену, потому что хорошо знакомая ей спальня вдруг трансформировалась в необычный, невероятно красочный мир.

Пораженная, Селеста помахала руками перед лицом, и в волшебных линзах заплясали глючные красно-желтые всполохи, похожие на огненные шары. «Тепловое отображение», – пояснил Луи. Селеста повернулась к нему и с удивлением обнаружила, что муж тоже трансформировался в свою психоделическую версию. «Эти очки превращают инфракрасное излучение в видимый свет», – произнес Луи умную фразу, малопонятную жене.

Этот случай Селеста вспомнила сейчас, вперив взгляд в спину подруги. Они подбирали снаряжение для похода по леднику в главном офисе «Гольслэнда». Этим утром Алабама произнесла не больше пяти слов – и за завтраком, и по дороге в машине.

Селеста вспомнила, как выглядел сквозь те очки Луи: его голова засветилась красным, волосы расцветились сине-зелеными полосками. И ей стало интересно – а что бы она увидела сейчас в волшебных очках? Что-то изменилось в Алабаме после того, как она вернулась с утренней пробежки с Холли. Селеста вообразила, как надевает волшебные очки и видит вокруг тела подруги пламенно-оранжевый ореол.

Алабама злилась. Почему – Селеста не понимала, но она ощущала эту злость. Селеста почувствовала ее, когда Алабама вернулась в их спальню из душа, завернутая в выцветшее от отбеливания полотенце. И позднее – когда Алабама угрюмо расковыривала вилкой омлет, но так и не съела даже кусочка. Подруга не объяснила, что произошло во время пробежки, и пока в столовую не приковыляла Холли, Селеста знать не знала, что она получила травму.

– Теперь запомните, – пробубнил в передней части офиса мужчина, для верности постучав себя по голове толстым пальцем, – пока вы не сядете в автобус, шлемы не снимать! Я не желаю видеть ни одной головы без шлема, пока мы не вернемся в этот офис. Вы меня услышали?

Женщины, столпившиеся вокруг, неуверенно переступили с ноги на ногу, но ни одна не сказала ни слова. Селесту так и подмывало уточнить: можно им все-таки снять шлем в автобусе или нет? Но она решила промолчать. Мужчина не походил на человека, способного по достоинству оценить проясняющие вопросы и выразить за них признательность.

Звали его Том О’Брайан, и работал он в «Гольслэнде» «начальником экспедиционного отдела», о чем не преминул проинформировать их группу по прибытии в офис, выпятив еще сильней свою бочкообразную грудь. В отличие от других сотрудников «Гольслэнда» (из отдела по прокату автомобилей), каждый из которых носил бледно-желтую рубашку поло с логотипом фирмы на нагрудном кармане, Том был одет в белую термо-футболку и широкие брюки цвета хаки, что полностью соответствовало его манере поведения. В нем было что-то резкое, суровое (или угрюмо-мрачное?), что напугало Селесту. И что-то в его жестких рыжих волосах навело Селесту на мысль, что Том очень точно бросает метательные топорики.

– Эти шлемы нас не украсят, – шепнула она Алабаме так тихо, чтобы Том не расслышал. Она надеялась вызвать своей шуткой хоть какую-то реакцию у подруги, но та даже не повернулась к ней. А лишь молча хлопнула по неоново-зеленому шлему на своей голове, глядя вперед.

Впереди, чуть ли не перед всей группой, стояла Холли. Она тоже держала шлем, прижав его согнутым локтем к бедру. И, похоже, не замечала, что Алабама метала молчаливые кинжалы ей в спину. А может, и замечала. И, быть может, именно поэтому ее спина казалась такой неестественно прямой, пока она внимала разглагольствовавшему Тому.

– После того как мы выйдем из автобуса, нам предстоит совершить небольшое восхождение к языку ледника, – продолжил Том, по какой-то непонятной причине сделав ударение на слове «восхождение». – Поднявшись до ледника, мы наденем кошки, – помахал он странным, по виду средневековым приспособлением в руке – металлической пластиной с клиновидными зубьями, или «челюстью», как про себя окрестила ее Селеста, предположив, что ее надевают на обувь для предотвращения скольжения. – Бенно покажет вам, как ими пользоваться.

Том жестом указал на Бенно, тот дружелюбно махнул всем рукой. Селеста предположила, что его полное имя было Бенджамин, но согласилась, что Бенно больше подходило парню. Он был молодой – не старше двадцати двух или двадцати трех лет (сказала бы Селеста, если бы ей пришлось угадывать его возраст). Его загорелое гибкое тело было явно сильней, чем казалось, и говорил Бенно с милым австралийским акцентом.

Еще до того, как Том начал инструктаж. Селеста подслушала разговор Бенно с одной из блогерш из их группы по имени Эмили, которая была примерно его возраста и почти открыто флиртовала с парнем. Из их беседы Селеста узнала, что Бенно мечтал создать в Швейцарии собственную компанию для занятий спортом на открытом воздухе. «Весьма своеобразная, но достойная цель в жизни для такого молодого человека», – посчитала Селеста.

Следующие несколько минут Том и Бенно поочередно демонстрировали различные предметы снаряжения: веревки, шлемы, обувь. И сопровождали это жестами, смысл которых Селеста непременно поняла бы, если бы сосредоточилась.

Наконец им велели забрать свои шлемы и кошки, которые она постаралась держать подальше от своего тела. И вся группа последовала за мужчинами к стоянке, на которой лениво пофыркивал на холостых оборотах мини-автобус.

Туман еще накануне рассеялся. Проясневшее небо – синее-синее! – казалось безбрежным, но почему-то все равно меньше горы, что возвышалась за стоянкой.

Из Вика они проследовали по южному берегу острова до офиса «Гольслэанда», занимавшего не здание, а маленький домик – скорее даже хижину – на окраине национального парка Ватнайёкюдль. Автомобилем управляла Селеста, и большую часть пути они не видели практически ничего, кроме серой воды с одной стороны и голых черных скал – с другой. Некоторые из них зеленели пятнами мха, другие прорезали ребристые тоннели, по которым текла вода. Селеста заметила в отдалении несколько темных пиков, но ледник оказался совершенно другим. Когда он появился в их поле зрения, Селеста даже съехала на обочину, чтобы лучше его разглядеть. В Интернете были фотографии Национального парка. И тем не менее ослепительная, безупречная белизна древнего льда, отражающего солнечные лучи, лишила ее дара речи.

Позднее, просмотрев путеводитель, Селеста опознала эту гору, как Кристинартиндар, обитель ледника Скафтафетль, который они собирались пересечь. Селеста уже встречала эти слова и воспринимала их как что-то значимое, но далекое и не имеющее к ней отношения – как воспринимают люди названия столичных городов дальних стран, случайно выхваченные взглядом на карте. А здесь, на обочине дороги, на ветру, щекотавшем ей шею и задувавшем за капюшон, Селеста, возможно, на секунду ощутила то, что испытал Моисей, поднявшись на гору Синайскую и общаясь с Богом.

На стоянке Бенно и Том проводили женщин к автобусу с разнившимся пылом и рвением. Селеста заметила, что Алабама заколебалась; подруга следила глазами за Холли, которая, прихрамывая, направилась к открытой дверце.

– Что происходит, Ал? – спросила Селеста, уже не в силах сдержаться.

– Она беременна, – выдавила, наконец, из себя Алабама.

Она не посмотрела на подругу, и на мгновение Селеста подумала, будто ослышалась.

– Что?

– Холли, – рот Алабамы сомкнулся в такую тонкую и прямую линию, что догадаться о том, что она делала инъекции для увеличения губ, было в этот момент невозможно. – Она на сто процентов беременна. Я тебе точно говорю.

Глаза Селесты метнулись к Холли, уже забиравшейся в автобус. В голове завертелось сразу несколько вопросов.

– Она сама тебе сказала? – решила начать с этого вопроса Селеста.

– Нет, – Холли скрылась в автобусе, и Алабама, наконец, повернулась, чтобы взглянуть на подругу. Ее взгляд Селесту напугал. – Я уверена, что она беременна. Она явно набрала вес и утром едва бежала из-за слабости и тошноты.

Селеста облизала губы, обдумывая услышанное. Холли беременна? Не исключено. Хотя не так. Селеста понятия не имела, могло это быть правдой или нет. И еще меньше она понимала, почему это было так важно для Алабамы. Беременность Холли – если даже она на самом деле забеременела – не должна была ее волновать. Никакой связи Селеста не видела.

– Ну конечно, – изрекла убийственным тоном Алабама, – именно тогда, когда я решила начать бегать, она берет и делает это. Объявление о ребенке, – невесело рассмеялась она. – Похоже, преуспеть мне не судьба…

Селеста уставилась на подругу, но Алабама этого не заметила. И что-то в ее позе напомнило Селесте кошку, готовую к атакующему прыжку.

– Дамы! – прогремел голос Тома.

Селеста вздрогнула. Поглощенная своими мыслями, она даже позабыла, где они находились и что делали.

Том стоял у двери автобуса, его рука вращалась как крыло мельницы:

– Садимся! Живей!

Глава 25

Холли

Накануне

Ледник Скафтафетль, Исландия

Примерно на полпути к леднику они, наконец, прочувствовали исландский ветер. Скрежеща зубами, Холли сосредоточила все внимание на ногах, волочивших ее вперед. Солнечные лучи разбрызгали по паковому[3] льду искрящееся напыление. Если бы Холли не была такой уставшей, если бы ее живот не продолжали терзать угрожающие спазмы, она бы обязательно остановилась хоть на мгновение – насладиться красотою вокруг.

Том во главе цепочки вел их наверх. Даже будучи почти в самом хвосте группы, Холли видела язычки рыжих волос, выбившиеся из-под его шлема.

Ранее автобус высадил их у подножия горы, в четверти мили от языка ледника. От этого места они и начали подъем на ледник нерешительными шажками. Том буквально источал нетерпение. Похоже, он хотел, чтобы они передвигались быстрее. Но женщины не спешили. Они шли осторожно, обходя снежницы и спускаясь с небольших выступов, как исследователи Амазонки. В их защиту можно сказать, что подняться на ледник оказалось труднее, чем одеться с головы до ног в «Розовом кошельке», чьи дизайнеры создавали одежду скорее для красоты, нежели для удобства и практичной носки.

Холли постоянно изучала свои кошки, ища любые признаки того, что они уже не пригодны для восхождения. К ее разочарованию, самое большее, что она ощущала – это легкую дурноту через каждые несколько шагов. Из-за чего падение во время утренней пробежки казалось гораздо более жалким и обидным.

Но когда группа, наконец, добралась до языка ледника, под мышками и под нижней губой Холли уже проступил пот. Ледник представлял собой полотно перпендикулярного льда, образовавшегося за многие-многие годы из уплотненного снега на склоне. Так сказал им Том – перед тем как потратил целых десять минут на то, чтобы продемонстрировать им, как правильно оценивать масштаб ледникового покрова.

Бенно – более молодой и более любезный из них двоих – показал, как надеть кошки, и подробно объяснил, насколько плотно их походные ботинки должны прилегать к стопам внутри. Но стоило ему начать показывать это наглядно, как Том нетерпеливо прервал его.

– Я хочу, чтобы вы шли за мной след в след! – рявкнул он так, словно инструктировал их с расстояния в полмили. – Встаньте в цепочку! И когда будете идти, вы должны поднять ногу, а затем сделать шаг!

С этими словами Том приподнял свою стопу на восемь дюймов от земли, а затем перенес ее вперед, уподобившись мультяшному герою, бредущему по снегу на цыпочках. Это показалось дамам перебором, пока они не пошли по льду, и Эмили шагнула, не подняв ногу на должную высоту; один из металлических зубьев ее альпинистской кошки застрял, и она, взвизгнув, шлепнулась.

– Осторожно! – прокричал Том, пока Бенно помогал ей подняться.

Это было и смешно, и устрашающе одновременно, потому что Эмили никуда не сорвалась и не свалилась, а могла бы. Ледник был исчерчен желобами, тянувшимися параллельно горному склону, и когда Холли, вытянув шею, заглянула в один из них, она так и не смогла разглядеть дно.

– В цепочку! – проорал обернувшийся Том, и вместо рыжих прядей Холли увидела его вывернутые в крике губы.

Другие женщины, шедшие впереди, тоже обернулись одна за другой. Глаза Алабамы – голубые и холодные – приковались к ней.

После того, как Холли вырвало на их утренней пробежке, Алабама предложила ей помочь подняться. Но Холли оттолкнула ее руку, не желая помощи, особенно от доставшей ее «козы». Похоже, это разозлило Алабаму: всю обратную дорогу до мини-гостиницы она была напряжена и молчалива. Но все время бесстыже пялилась на Холли.

Холли ничего не имела против. По правде говоря, сердитая на нее Алабама была лучше Алабамы, натыкающейся на ее локоть через каждые несколько шагов. И все же реакция Алабамы немного смутила Холли: она была совершенно несоизмерима с тем, что в реальности случилось на холме. Как если бы Алабама почувствовала руку Холли во время забега, как если бы поняла, что Холли почти сделала. Это было немыслимо, но другой причины, по которой Алабама смотрела на нее так, как сейчас, она найти не могла. Алабама смотрела на Холли так, словно представляла, как убьет ее, представься только возможность.

Отвернувшись от Алабамы, Холли оглядела конец их цепочки. И увидела Марго, уклонившуюся на шесть дюймов левее от шедшей перед ней Кэтрин. Щеки Марго покраснели.

– Извините, – прокричала она вибрирующим голосом.

Том нетерпеливым махом руки призвал ее вернуться в цепочку. Марго исчезла за Кэтрин, и, снова повернувшись лицом вперед, Холли постаралась проигнорировать Алабаму. А та не отворачивалась на несколько секунд дольше, чем остальные.

Следующие десять минут они шли в полном молчании. Группу вела Скай – первая в цепочке за Томом. Она то и дело нервно оглядывалась назад. Наверное, боялась, как бы кто-нибудь из ее «девочек» не скатился вниз по склону. Они сделали несколько фотографий у подножия ледника. Виды были потрясающими; в эту поездку стоило отправиться ради одних этих снимков! И тем не менее Холли чувствовала нараставшее беспокойство Скай. Снимки снимками, но «Розовый кошелек», похоже, не платил ей достаточно, чтобы покрыть издержки по иску, если бы одна из женщин получила серьезную травму под ее присмотром.

– Стоп! – проорал Том, и его крик эхом разнесся в разреженном горном воздухе.

Холли замерла с одной ногой, задранной вверх. Она ожидала увидеть нечто страшное, смертоносное – саблезубого тигра, восставшего из своей ледяной могилы, или, может быть, лавину. Но не увидела ничего, кроме Тома, понесшегося вперед быстрее, чем, казалось, можно было передвигаться по льду.

– Вот вам угощение, – повернувшись к группе лицом, Том взмахнул руками: – Вы можете здесь встать в полукруг.

Несколько секунд ни одна из женщин не двигалась с места, явно заподозрив ловушку.

Холли, наконец, опустила ногу; металлические зубья надежно вонзились в лед.

– Здесь безопасно. – Раздраженный Том снова помахал руками.

Несколько женщин выступили из-за спины Холли и осторожно двинулись вперед, а Том опустился на колени.

– Видите это? – Ткнул он пальцем на глыбу льда. Никто ничего не сказал. – А это расщелина, – Том указал на основание ледяной глыбы, отделенной от ледника четырехфутовой брешью.

– О, хорошая! – воскликнул Бенно, кивнув на расщелину, как горделивый родитель.

Том подозвал Бенно, и парень, поднимая ноги перед каждым шагом, вышел вперед и встал перед группой. Том достал из своей сумки веревку и кинул ее Бенно. Тот завязал на сложенном петлей конце веревки узел, натянул петлю на грудь и затянул узел. И оба повернулись к группе, как пара фокусников, только что исполнивших трюк.

– Кто желает спуститься вниз? – спросил Том с радостным видом, которого за ним с утра еще замечено не было. – Нам редко встречаются так хорошо сформированные расщелины, – кивнул он на четырехфутовую брешь. – Бенно спустится первым, а потом я спущу любую из вас, кто захочет попробовать.

Никто не пошевельнулся. Все только с молчаливым ужасом взирали на Тома, как смотрят на человека, тронувшегося рассудком.

– Я попробую.

Все взгляды одновременно переметнулись на Алабаму, которая, приподняв ногу и сделав шаг, отделилась от группы потрясенных женщин. – Мне хотелось бы попробовать, – голос Алабамы прозвучал смело, даже дерзко, как будто она решила бросить вызов всему миру.

– Прекрасно, – подозвал ее подойти ближе Том. – Бенно, спускайся.

Тот, отсалютовав Тому, опустился на пятую точку. И без малейших колебаний плавно соскользнул в расщелину и исчез.

– Вы привязали его восьмеркой? – спросила Алабама, проведя пальцем по веревке, которая теперь слегка подрагивала, потому что невидимый Бенно маневрировал в расщелине.

Алабама проговорила это достаточно тихо, явно обращаясь только к Тому. Но Холли расслышала ее слова – ледяная глыба заслонила их собой от громкого горного ветра.

– Точно! – еще больше оживился Том. – Вы альпинистка?

Алабама помотала головой.

– Увы, нет. Я просто… – она замолкла на мгновение, рассеяно продолжая водить пальцами по веревке. – Я просто видела такие узлы раньше, вот и все.

Том погладил ее по спине; его ладонь заняла чуть ли не все пространство между ее узкими лопатками.

– Очень удобный узел, эта восьмерка, – одобрительно кивнул Том. – Как, вы сказали, ваше имя?

Алабама вскинула на Тома глаза так, словно только что осознала его присутствие. Когда она ему назвала свое имя, Том сдавленно хихикнул.

– Никогда раньше не слышал такого имени! – сказал он, очевидно не усмотрев никакой грубости в своей реакции. – Знаете, что я вам скажу, Алабама? – Том произнес ее имя в ритме футбольной распевки. – Если вам когда-нибудь потребуется работа, имейте в виду: здесь вы научитесь не только завязывать узлы восьмеркой, но и гораздо большему.

Холли заметила, как в нескольких шагах от нее переступила с ноги на ногу Селеста. Ей явно было не по себе. И Холли не могла ее за это винить. Все это – и Том, и узел, и поведение Алабамы – было чертовски странно.

Селеста и Алабама были хорошими подругами. И это Холли тоже находила странным. В отличие от Алабамы, Селеста показалась ей сдержанной, возможно, даже немного замкнутой и неуверенной в себе, но в остальном нормальной. И одну из половинок Холли так и подмывало спросить Селесту, как и почему она сдружилась с такой особой, как Алабама. Но другая половинка не желала связываться ни с одной из них, стремясь ограничить общение, насколько возможно.

– Здесь, внизу, все хорошо! – послышался из расщелины деформированный голос Бенно.

Том погладил Алабаму по спине вторично.

– Готовы? – спросил он.

Алабама кивнула – на ее лице отобразилась решимость.

Группа молча наблюдала за тем, как Том усадил Алабаму на попу. Холли почти расслышала дружный вдох женщин, когда Алабама оттолкнулась и тронулась с места. Ее ноги опустились в брешь осторожно, тело чуть быстрее, а за телом нырнула и голова. Никто не произнес ни слова, когда русая коса Алабамы ускользнула из виду.

Глава 26

Селеста

Накануне

Национальный парк Ватнайёкюдль, Исландия

Селесту не переставало трясти. Сначала она думала, что замерзла. Но даже когда они спустились с ледника, дрожь не унялась.

Они уже вновь находились в офисе «Гольслэнда», а Селеста мыслями все еще стояла на горе, наблюдая, как Алабама исчезает в расщелине.

– Позвольте мне забрать его у вас, – голос Бенно, казалось, приплыл из ниоткуда.

Селеста моргнула, поздновато осознав, что до сих пор оставалась в шлеме.

– Извините. – Поспешно сняв шлем, Селеста вложила его в протянутую руку Бенно.

Тот ответил ей кривой ухмылкой, которую Селеста могла бы найти милой и даже подкупающей, не будь она так сильно напряжена.

Селеста не понимала, чем вызвано ее странное состояние. Ведь на горном скате ничего плохого не случилось. Алабама соскользнула в ледяную брешь, но уже через минуту вынырнула из нее обратно. И причин для дрожи, колотившей Селесту сейчас, не было. Но это и составляло проблему. За отсутствием логического объяснения охватившей ее паники, освободиться от этого чувства не представлялось возможным.

За спиной Селесты кто-то нетерпеливо вздохнул, и секундой позже мимо нее прошмыгнула Марго. Селеста отступила в сторонку, пока она передавала свой шлем Бенно. Другой рукой Марго накручивала прядку волос на палец, покрытый гель-лаком.

– Так вы, значит, живете здесь? – спросила она Бенно голосом, которого Селеста от нее еще не слышала. Он был и выше, и слаще того тона, которым Марго представилась ей накануне вечером. (Они были посередине их первого ледокола, мучительной игры в шарады, от которой Селеста еще не оправилась.) Как и другие девушки, Марго явно флиртовала с парнем. Но Бенно, к сожалению, намек не просек.

– Да, верно, но я езжу в Рейкьявик, чтобы повидаться со своей девушкой, так часто, как только могу. Она терапевт. Здесь, в горах, ей делать особо нечего, – добавил он добродушно.

Селеста отвернулась, но только после того, как подсмотрела реакцию Марго. Та надула свои пухлые губки с нескрываемым разочарованием. Селеста подумала об Алабаме: та непременно сочла бы это забавным. И они вместе посмеялись бы поздней над Марго (хотя Селеста почувствовала бы себя при этом чуточку злобной).

Она встревоженно огляделась по сторонам в поисках подруги. Во время спуска с ледника и потом, в автобусе, по дороге к офису, Алабама снова притихла. Подруга уставилась в окно, так приблизив лицо к стеклу, что, когда автобус подпрыгнул на большой рытвине, она стукнулась об него лбом.

Селеста заметила голову Алабамы за другой женщиной в маленьком помещении. Волосы подруги завились в шлеме, создав ауру легкого статического электричества, светившуюся там, куда попадал слабый свет над ее головой.

Подходя к Алабаме, Селеста услышала окончание ее разговора с бородатым проводником Томом. Его голос был настолько звучным, что старые доски под ним, казалось, слегка подрагивали, когда Том говорил.

– Каждое утро, кроме воскресений, – прогремел он радостно. – Утреннее восхождение начинается ровно в девять часов.

– Значит, и завтра оно состоится, так? – спросила Алабама, все еще держа в руках кошки.

Подойдя еще ближе, Селеста заметила, что большой палец подруги нежно ласкал один из стальных зубьев.

– Да. А что? Хотите еще раз пойти на ледник? – поинтересовался Том со смешком, от которого кончик его бороды зашелся мелкой дрожью.

Селеста остановилась сбоку от подруги в тот самый момент, когда Алабама помотала в отрицании головой.

– О чем вы там? – полюбопытствовала Селеста чуть позже, уже на парковке.

Они находились достаточно далеко от остальных инфлюенсеров, чтобы никто из них не услышал их разговор, но Селеста все равно понизила голос.

– Что «мы там»? – буркнула Алабама, шедшая впереди.

– Вы беседовали с Томом о чем-то. – Селеста ускорила шаг, чтобы поравняться с подругой.

– А-а, – протянула Алабама, обходя машину.

Селеста ждала, что подруга разовьет односложный ответ, но так и не дождалась. Остановившись со стороны пассажирского места, Алабама протянула руку к дверце и резко дернула ручку – раз, потом еще раз. Хотя понятно было, что дверца еще заблокирована.

Нахмурившись, Селеста попыталась считать лицо подруги.

– Ал, ты уверена, что с тобой все в порядке?

Алабама встретилась с ней взглядом. Лишь ее голова виднелась над крышей «Тауруса» – под нимбом из мелких кудряшек, которые она еще не уложила. Алабама пару секунд смотрела Селесте прямо в глаза, словно ожидала, что та переведет непонятный вопрос, который только что задала. Выражением лица она напомнила Беллу, от чего Селесте лучше не стало.

Внезапный порыв ветра слегка сотряс автомобиль. Металлический корпус заскрипел, заколыхавшись туда-сюда, пока снова не замер. Подруги посмотрели друг на друга поверх крыши, а потом – неожиданно – лицо Алабамы расплылось в улыбке:

– Я в полном порядке, Си-Си. Я чувствую себя хорошо. Я чувствую себя так, как будто у меня в голове все встало на свои места, понимаешь?

Селеста вздрогнула, вспомнив лицо Алабамы на горном склоне, искривившееся в такой же широкой, бесстыдно-наглой ухмылке. «А вы храбрая, – сказал ей Том, когда поднял ее из расщелины. – Немногие девушки отважатся пойти на то, что сделали вы».

Это было абсолютно сексистское высказывание, и несколько секунд ошеломленная Алабама смотрела на проводника с изумлением – понятным для человека, который только что погрузился в ледовую пучину и вынырнул из нее. Но затем ее лицо стало преображаться: сначала медленно, а потом – почти мгновенно. Алабама посмотрела Тому прямо в глаза и заулыбалась, как будто в ней что-то щелкнуло.

А сейчас она снова перевела взгляд на дверцу. Ветер взъерошил ей волосы, взметнув ввысь детские кудряшки. Алабама схватилась за ручку и начала ее дергать – теперь уже более быстрыми и нетерпеливыми рывками. Хотя дверца оставалась заблокированной.

По дороге к мини-гостинице они почти не разговаривали. Большую часть пути Алабама пялилась в окошко и проверяла, ловит ли ее мобильник (связь устанавливалась не дольше чем на минуту или две). А Селеста, вцепившись руками в руль, покусывала щеку, пока та не заболела. «Может, позвонить Луи, спросить его мнение?» – подумалось ей. Но как изложить мужу суть дела? Луи не знал о том, что рассказал ей Генри об Алабаме, и Селеста не испытывала желания пересказывать тот разговор. Да даже если бы она и рассказала все Луи, что бы это дало? Селеста почти услышала его ответ. «Раз Генри сказал, что она в порядке, значит, так и есть», – сказал бы муж, наверное, пожав плечами.

Когда их маленький автомобиль, наконец, с ворчливым рокотом поднялся на холм в Вик, Селеста свела все свои варианты к одному: ей надо связаться с Генри. Точнее, ей не хотелось с ним связываться, но другого выбора она не видела.

Алабама не попросилась в душ первой по возращении. Она попросту решила, что пойдет туда первой. Селеста не стала возражать – ведь комната оказалась на время в ее распоряжении. Небо за окном все еще оставалось таким же ясным и безоблачным, как и утром, когда они отправились в поход. Но зато поднялся ветер, заявлявший о себе повторяющимся стуком чего-то легкого, но раздражающе настойчивого по окну их спальни.

Как только Алабама вышла со своими банными принадлежностями, Селеста вытащила телефон, готовая набить текст. Но прошло пять минут, а курсор так и мигал в пустом поле для сообщения. Тревогу за подругу Селеста ощущала так же реально, как и свое сердцебиение. Но она так и не смогла сформулировать Генри проблему – смутное чувство, что что-то не так.

Поразмыслив, Селеста решила начать со странной ухмылки Алабамы. Описать ее словами было трудно, но, по крайней мере, это было кое-что конкретное, за что она могла ухватиться – кое-что реальное, что она видела своими собственными глазами. Селеста рассказала Генри сначала о ней, а потом о непонятной реакции подруги на беременность Холли.

Когда послание отправилось в киберпространство, Селеста поднесла мобильник к груди и закрыла глаза. Какой ответ она хотела получить от Генри? Что ей в действительности было нужно? Чтобы он дал совет? Или чтобы подтвердил, что для беспокойства есть основания? Селеста этого не знала.

Она подумала о Белле. Там, дома, в Чикаго. Интересно, она бы испытала удовлетворение, если бы с дочкой тоже оказалось что-то не так? Если бы учительница или врач подтвердили, что Селеста не сумасшедшая, что она права? Не сумев ответить на этот вопрос, Селеста почувствовала себя так, словно в чем-то уже подвела свою дочь.

К тому моменту, как Генри ответил на ее эсэмэску, Алабама уже вернулась в комнату – пахнущая лосьоном и одетая. «Ты чувствуешь вину, и это понятно, – написал Генри. – Но беспокойство – неэффективная стратегия преодоления стресса. Заверяю тебя: Алабама в порядке».

В глотке Селесты что-то булькнуло – что-то теплое и кислое. Сколько раз в жизни ей говорили не волноваться. Не сосчитать! И все-таки слова Генри показались ей сейчас на грани жестокости. Селеста ткнула большим пальцем в экран. «Такое послание не заслуживает ответа», – решила она.

– Твоя фотка имеет успех, – сказала Алабама, вернув к себе внимание подруги.

Селеста вскинула глаза.

– Да, похоже, – откликнулась она, а потом добавила: – Твоя тоже.

Это не было полной ложью. До отъезда из офиса «Гольслэнда», в коротенький период доступности мобильной сети, Селеста проверила обе их фотографии. На тот момент она набрала на пару сотен «лайков» больше Алабамы – разница незначительная, если не ничтожная.

– Да нет, с твоей не сравнится, – возразила Алабама. – У тебя уже за сорок тысяч «лайков». Разве ты не видела?

Селесте не стоило так пристально смотреть на подругу, но отвернуться у нее не получилось. Зато она поняла то, что не сумела определить сразу: лицо подруги выражало безмятежность. И это выражение было настолько ей чуждо, что изменило Алабаму почти до неузнаваемости.

Селеста заставила себя опустить взгляд на мобильник. Она открыла Инстаграм. Да, Алабама сказала правду: ее фотография с ледника набрала свыше сорока тысяч «лайков». Почти вдвое больше, чем обычно. С подспудным страхом Селеста кликнула профиль подруги.

Последний снимок Алабамы был практически идентичен фотографии Селесты – только одно белое среднезападное тело вместо другого. И все же фотография Алабамы набрала двадцать одну тысячу «лайков», всего на пару тысяч больше, чем было, когда Селеста проверяла ее в «Гольслэнде». Ну, вот чем объяснялось такое расхождение в количестве «лайков»? «Понять бы!» – в который раз пожелала Селеста. При том, что прекрасно знала: попытка понять силы, управляющие социальными сетями, была равнозначна попытке расшифровать морозные узоры на стекле.

«Беспокойство – неэффективная стратегия преодоления стресса», – напомнил ей в голове голос Генри.

– Ладно, – сказала Алабама, сдвинувшись на край кровати. – Пойду прогуляюсь.

Плавно нагнувшись, она размотала полотенце на голове, а затем выпрямилась. На ней были хлопчатобумажные пижамные шорты жизнерадостного солнечно-желтого цвета, почти не контрастировавшего с апельсиновым оттенком ее загорелых (с помощью крема) ног.

Если Алабаме и пришла в голову мысль сменить пижамные шорты, то эта мысль ее не убедила. Она сунула ноги в белые кеды, и к тому моменту, как Селеста надумала поинтересоваться у подруги, как долго та собирается «гулять», Алабама уже ушла.

Несколько секунд Селеста смотрела на закрывшуюся дверь спальни, а потом неуклюже привстала на коленях. В окно она увидела, как Алабама спустилась с передней лестницы и устремилась к парковке. А там встала спиной к мини-гостинице, и Селеста не смогла понять, куда смотрела подруга: на автомобиль перед ней или на что-то другое. Ей показалось, что Алабама простояла так целую вечность – безмолвная, недвижная. Но, наконец, она развернулась и быстрым шагом направилась к морю.

Глава 27

Холли

Накануне

Вик, Исландия

Как только они вернулись из похода по леднику, Холли сразу приняла душ – ей захотелось смыть этот день, как можно скорее. А теперь в душе была Кэтрин, а Холли уже лежала на кровати, наслаждаясь одиночеством.

Всю обратную дорогу до мини-гостиницы Кэтрин не умолкала, изводя Холли невостребованными комментариями о событиях дня. «Буду с тобой откровенна, – заявила она в какой-то момент, задрав ноги на приборную панель. – Алабама выглядела такой счастливой после спуска в расщелину, как будто побывала на дне Мариинской впадины. Даже чудно́. Более странной реакции я в своей жизни еще не наблюдала». Холли ничего не сказала на это, потому что для себя решила: хватит думать об Алабаме. На самом деле, она просто мечтала о времени, когда ей не придется больше думать об этой особе.

Холли наклонилась вперед, стараясь не потревожить вытянутую ногу с травмированным сухожилием. Хотя травма ее мало заботила, все внимание Холли было сосредоточено на телефоне. Разделавшись с более легкими электронными письмами – довольно сильно раздражившим ее посланием от Робин и менее раздражившим сообщением от ее менеджера, – Холли открыла письмо от Ника. Она намеревалась на него ответить. Правда. Вплоть до того момента, как набила: «Привет».

Из коридора донесся слабый скрип открывшейся двери. Холли подняла глаза, ожидая увидеть, как в их спальню врывается мокрая Кэтрин. Накануне Кэтрин, приняв душ, вломилась в комнату без стука, бросила полотенце, только после этого надела трусики и лифчик, как будто они обе были мужчинами и находились в раздевалке спортивного зала. Холли не отличалась чрезмерной стыдливостью, но и потребности лицезреть во всей красе – да еще и без предупреждения! – голую Кэтрин Ливингстон она тоже не испытывала.

Холли выждала еще несколько секунд, пока вокруг не установилась полная тишина. В итоге решив, что дверью скрипнула не Кэтрин, она снова сфокусировалась на телефоне. Холли никогда не думала, что будет разводиться. Наверное, никто, женясь или выходя замуж, об этом не думает. Но Холли была особенно уверенной в крепости своего брака с Ником. И его расторжение считала невозможным. У такой женщины, как она, брак не мог закончиться разводом!

В последнее время Холли потерпела много неудач, но развод с Ником до сих пор не укладывался в ее голове. Как он будет происходить? Как они решат, кому достанется дом, личный тренажер, автомобиль? Как они, в конце концов, поделят комнатные растения? Или они дадут им просто зачахнуть и погибнуть? Как один из них проведет черту посередине чего-то, что сплетено так тесно, как их жизни?

Однажды Холли случайно посмотрела документальный фильм о паре сиамских близнецов. Она только-только настроила «Нетфликс», как ее внимание привлек анонс того фильма. Вид двух крошечных тел с двумя парами ручек, двумя парами ножек, соединенных друг с другом полоской кожи на их крошечных торсах. Было так легко смотреть на экране, как такое произошло – как два тела в утробе матери разделились не до конца.

Холли с тихим восторгом следила за тем, как врачи планировали операцию по разделению близнецов – намечали линию разреза, создавали модели в натуральную величину для тренировки на практике. Холли знала, что документальные фильмы создавались так же, как и обычные. И действительно, перед самой кульминацией оказалось, что у близнецов всего одна почка на двоих. Одна почка, два малыша – Холли во весь голос охнула.

Решение далось врачам нелегко, даже мучительно. Кого из близнецов оставить с почкой? Более крепкого и сильного малыша? Операция была инвазивной, и, в общем-то, имело смысл сделать все возможное, чтобы, по крайней мере, один из близнецов выжил. Или следовало оставить с почкой более мелкого и слабого ребеночка? Того, кто явно нуждался в ней больше?

От родителей толку было мало. Да и понятно почему. Они были не в состоянии оценить врачебное решение взвешенно. Хотя даже Холли – далекую от близнецов во всех отношениях – разрывали на части сомнения. Это было до невозможного тяжелое решение, потому что правильного ответа не существовало. Выбор был между двумя вариантами неправильного ответа.

Холли попыталась представить себя на сессии семейной психотерапии, куда предлагал пойти Ник. Поначалу это было трудно, потому что она практически ничего не знала о такой терапии, за исключением того, что видела по телевизору. Холли представила кабинет – кушетку в скандинавском стиле, стерильно белые стены. Психотерапевтом оказалась бы строгая и непреклонная женщина в очках с толстой оправой. И пахло бы от нее, наверное, сандалом. Интересно, стала бы она заставлять их делать что-то глупое? Например, держаться за руки? Холли вообразила: вот она сидит перед Ником, ее ладони в его руках. Она смотрит мужу в глаза и говорит… Что говорит-то?

Говорить было нечего, вот в чем заключалась проблема. Поскольку психотерапевт не могла ни вернуть их в прошлое, ни изменить его, Холли уже не верила в постороннюю помощь. Им с Ником не помог бы теперь даже шибко образованный специалист.

Холли скучала по Нику. Тосковала по их жизни – по «Маргарите» в «счастливый час» и салату «Мимоза» за воскресным бранчем, по их поездкам в Остин в выходные, по спонтанному сексу в душе.

Почему она раньше не сознавала, как это приятно и трогательно, когда такой сильный и умный мужчина, как Ник, выключает свет и нежно целует ее в темноте перед тем, как им обоим заснуть?

Но, пожалуй, хуже всего – и невыносимо до почти что физической боли! – было то, что Ник тоже по ней скучал. После всего, что случилось, после всего, что наговорила ему и наделала Холли, он все еще надеялся наладить их отношения.

Не напечатав больше ни буквы, Холли закрыла письмо мужа и вышла из электронной почты.

Глава 28

Селеста

На утро следующего дня

Вик, Исландия

– Какая вкуснота, правда? – сказал полицейский Бьёрнсон. Он уже съел один кусок лавового хлеба и отрезал себе второй.

За несколько минут до этого Дельфина с караваем вторглась в их беседу, к вежливому неудовольствию полицейского Бьёрнсона.

«Похоже, он из тех людей, кто, на дороге попав в пробку, очень плотно сжимает губы, но никогда не чертыхается громко», – решила Селеста и кивнула ему в ответ. Сама она отъела только самую малость от своего куска, а затем положила хлеб на салфетку, где он теперь и лежал.

Полицейский Бьёрнсон сдвинул хлебным ножом с подноса на свою салфетку второй кусок, а крошки от первого собрал в аккуратную маленькую кучку рядом с салфеткой.

Селеста подумала о Генри: там, дома, в Чикаго. О том, какой порядок был в его ящике для ножей. Алабама утверждала, будто видела однажды, как Генри методично раскладывал в нем ножи, по размеру и предназначению. Она якобы застала его за этим занятием сразу же после того, как разгрузила посудомоечную машину. «Якобы», потому что поверить в это было трудно. Алабама редко мыла посуду.

Под столом раздался звонок. Полицейский Бьёрнсон опустил взгляд на колени, где держал свой мобильник. И Селеста снова поразилась: он больше походил на любящего и заботливого отца, нежели на серьезного и дотошного следователя. Ее собственный отец носил черные ремни с коричневыми брюками и не выходил из дома без мобильника, прицепленного к ремню.

Селеста попыталась расшифровать выражение на лице Бьёрнсона, пока тот читал полученное сообщение. Но единственное, что ей удалось приметить, – это легкое поджимание челюсти.

– Вы позволите оставить вас на минутку? – спросил полицейский. И, все еще держа в руке нож, стремительно пересек комнату.

Селеста опять подумала о Генри: «Интересно, его уже поставили в известность?» Наверное. Скорее всего, полицейские предупредили его сразу. Но она не настолько хорошо знала Генри, чтобы догадаться, кому он мог позвонить после этого. Своей матери? Друзьям? Довольно ли крепки для этого его дружеские связи?

«А может быть, он позвонил Луи?» – внезапно осенило Селесту.

И от этого предположения ей стало очень, очень холодно.

Закрыв лицо ладонями, Селеста просидела так до возращения Бьёрнсона.

– Итак, – раскрывая блокнот, произнес полицейский. – Полагаю, мы узнали все, что хотели от вас узнать на данный момент. – Он провел пальцем по линованной бумаге, но у Селесты сложилось впечатление, будто он не был в действительности сосредоточен на своих записях. Что бы ни случилось, какое бы сообщение он ни получил, это его явно потрясло.

Его реакция – взволнованность, рассеянность – была настолько человечной, настолько парадоксальной для копа! Нет, конечно, копы тоже были людьми, как и врачи, и политики, и водители «скорой». Но Селеста всегда воспринимала их несколько иначе. Они были людьми, но людьми «другой лиги», немного выше обычных, нормальных людей – таких, как она, Селеста, способная неправильно настроить тостер и спалить его (не раз). Она всегда испытывала легкое удивление, вспоминая, что полицейские, врачи и водители «скорой» были такими же людьми с такими же чувствами и эмоциями, как у нее.

Возможно, именно поэтому Селеста, не подумав как следует, задала вопрос:

– Ее нашли, да?

В комнате повисла тишина. Лицо Бьёрнсона все еще оставалось опущенным, но глаза застыли, уставившись в одну точку. Селесте вспомнился взгляд Алабамы – дикий, злобный. Что если это последний образ, запечатлевшийся у нее в памяти?

– Я ее лучшая подруга, – прошептала Селеста, хотя это больше не было правдой. – Просто скажите мне, что с Алабамой все в порядке.

Полицейский Бьёрнсон поднял глаза – светлого янтарного оттенка. Этот цвет Селеста, скорее всего, описала бы как желтый, хотя это было бы не совсем верно. Желтый всегда яркий, жизнеутверждающий и бодрящий. Как у лепестков подсолнуха, как у лимонада, как у солнечного света. Желтый – цвет радости, а не печали.

– Мы нашли машину, – ровным тоном произнес Бьёрнсон. – У берега. Она была… – еле уловимый вдох – под водой.

Селеста сглотнула. И почувствовала, как увлажняются глаза. На мгновение она подумала, что расплачется. А потом сообразила, что просто забыла моргнуть.

– Что с Алабамой? – Селеста едва узнала собственный голос, настолько напряженно он прозвучал.

– Мы ее еще не нашли, но…

Бьёрнсон запнулся, и Селеста замерла в ожидании. Пока не поняла, что он больше ничего не намеревался сказать. За этим осознанием почти моментально последовало новое: ему не нужно было ничего говорить. Он уже сказал то, что нужно было сказать. Они не нашли Алабаму, но… Это «но» подразумевало все, что угодно. И это было все, что ей требовалось знать.

Селеста почувствовала, что ее опять затрясло. Первыми затряслись плечи. А потом дрожь охватила все тело. Ей вдруг стало жутко холодно. Зубы застучали, и Селеста стиснула их настолько крепко, насколько достало силы.

– Мне жаль, – сказал Бьёрсон, похоже, искренне.

И протянул над столом руку. Тепло его кожи на ее липких руках было неожиданным, и Селеста, без мысли, отдернула их. Судя по всему, это напугало ее больше, чем Бьёрнсона. И Селесту поразило очередное осознание: полицейский Бьёрнсон, должно быть, нередко сталкивался с грубостью и хамством по роду занятия. Наверное, он все же был в другой лиге. Селеста не могла понять такую жизнь, когда человек оказывался в подобной ситуации не единожды, а множество раз.

Ей снова захотелось узнать: сообщили ли полицейские Генри, и что он им сказал?

– Нет, – проговорила Селеста, не в силах сдержаться. – Это мне жаль.

Ее руки под столом сжались в кулаки. Селеста сделала глубокий вдох, посмотрела на полицейского Бьёрнсона и твердо (как только смогла), наконец, произнесла это:

– Я не была с вами абсолютно честна, когда рассказывала, что произошло этой ночью.

Глава 29

Селеста

В ту самую ночь

Вик, Исландия

Было почти десять вечера, когда Селеста вышла из душа. Алабама ушла больше часа назад и все еще не вернулась. И Селеста всячески убеждала себя, что это не повод для волнения.

Ванная в мини-гостинице была маленькой и сквозистой. И совсем не рассчитанной на то количество лосьонов и флаконов, которое брала с собой в поездку среднестатистическая инста-блогерша-инфлюенсер. Селеста была в этом смысле довольно консервативной, поскольку у нее имелось только две сумочки: одна для туалетных принадлежностей и другая – для косметики. И все же даже ей было непросто разместить все это в ванной. Она чувствовала себя акробатом, пока балансировала на одной ноге, пытаясь нанести лосьон на другую и при этом как можно меньше прикасаться к плитке, пораженной плесенью.

Ванная находилась на втором этаже здания; ее крошечное оконце, расположенное почему-то над унитазом, выходило на парковку. Стекло было матовым – по-видимому, для обеспечения «конфиденциальности», – но, поскольку его створка была полураскрыта, любой человек на втором этаже мог увидеть в этот проем Селесту. Она пыталась закрыть створку, но та залипла.

Кружа ладонями по голени, Селеста втирала лосьон в кожу. Ее ноги покрылись «гусиными лапками», отчасти из-за свежего и даже зябкого вечернего воздуха, отчасти из-за беспокойства за Алабаму. Что бы ни говорил Генри, Селеста, хоть и пыталась, так и не смогла обуздать свою тревогу.

А еще в голове крутилось всплывшее воспоминание – сцена с ее свадьбы, разыгравшаяся перед тем, как Селеста прошла к алтарю по проходу. Она стояла в церковной ризнице – бежевой палате с маленькой, но чистой кухонькой и распятым Иисусом у стены – в ожидании своей очереди. И так жутко нервничала, так сильно дрожала, что не смогла даже застегнуть браслет на руке. Тот браслет достался ей от бабушки – тоненькая серебряная цепочка с малюсеньким замочком. Окончательно психанув, Селеста выругалась. Да-да! Там, прямо перед самим Иисусом Христом на кресте, с ее губ слетело то самое, нехорошее слово из трех букв (наверное, раз в пятый за всю жизнь). Алабама, единственная подружка невесты, пялилась на прихожан, но, услышав ругательство, тут же подскочила к Селесте. Она застегнула браслет, а потом поцеловала ее руку. Селеста вмиг успокоилась и собралась. За всю ее жизнь это был один из самых умиротворяющих поступков, которые кто-либо совершал.

Под окошком Селеста услышала характерный хруст гравия. Выглянув, она с облегчением увидела подругу, шагавшую от дороги к парковке при мини-гостинице. «Как бы Алабама не заметила, что я за ней наблюдаю!» Селеста поспешно отпрянула от стекла.

Оживившись, она встряхнула флакон с почти закончившимся лосьоном. Этот флакон, размером с пробник, ей прислала какая-то фирма, бахвалившаяся экологической чистотой своей продукции, в упаковке, показавшейся Селесте более безопасной для окружающей среды (если начистоту).

Она нанесла остатки лосьона на другую голень, уже не заботясь о том, насколько хорошо он успевал впитываться в кожу. И хотя на донышке флакона еще что-то проглядывало, выбросила его в мусорную корзину. Потом почистила зубы, быстро втерла в волосы средство для защиты и поискала глазами мобильник. А затем сообразила, что оставила его в номере.

Схватив второе полотенце и обмотав его вокруг головы, Селеста шагнула к двери. Но, уже взявшись за ручку, остановилась, потрясенная своим отражением в зеркале над раковиной.

Какой же старой она себе показалась! Селеста не помнила, чтобы еще несколько недель назад она так выглядела. Наклонившись ближе к зеркалу, она принялась изучать себя более дотошно. Странное дело: каждая часть лица в отдельности старой не смотрелась. Ее лоб был гладкий благодаря инъекциям ботокса. Как и кожа вокруг рта, хотя сам рот, слава богу, в такой помощи не нуждался. Но общее впечатление было иным – как будто Селеста видела в зеркале другую женщину, вдвое старше ее.

«Может, все из-за осанки?» Она сутулила спину, когда не обращала на нее внимания (а обычно так и было). Селеста расправила плечи, и отражение в зеркале скопировало движение. Но, увы, чуда не случилось. «Интересно, может ли сказываться на внешнем виде усталость? – озадачилась Селеста и тут же поспешила утешить себя: – Наверное, выглядеть старой – значит выглядеть уставшей».

Повернув дверную ручку, она выключила в ванной свет. «Раз сейчас ничего нельзя сделать, оставим эту проблему на потом», – решила Селеста. Она на полном серьезе сомневалась в том, что в Исландии можно было сделать чистку лица. Жительницы этой страны в подобной процедуре не нуждались. Все женщины, которых она здесь повстречала – все! поголовно! – источали молодость. Как будто их живьем отфотошопили.

Шаркая ногами по коридору, Селеста продолжала размышлять на эту тему. Может, у них что-то в генах? Или это минералы в воде действуют так благотворно? «Наверное, все-таки минералы», – решила она. И в голове сразу завертелась мысль: «Пожалуй, стоит все-таки потратиться на ту дорогущую грязевую маску с кремнием, что я заприметила в сувенирном магазине в Голубой лагуне». Открывая дверь в спальню, Селеста приняла решение: она заскочит туда на обратном пути и обязательно купит баночку, пускай она и стоит дороже…

СТУК.

Неуверенная, что именно ее напугало – звук или какой-то предмет, пролетевший возле щеки, – Селеста онемела в изумлении.

– Это была ты!

Глаза Селесты нашли Алабаму как раз вовремя, чтобы увидеть, как та подняла руку вверх. Через секунду туфля («Моя туфля!» – успела опознать ее Селеста перед тем, как пригнуться) пролетела над ней и с таким же тошнотворным стуком ударилась о стену.

– Ты! – испустила новый вопль Алабама, выискивая дикими глазами новый метательный снаряд.

Схватив тюбик губной помады с уголка стола, она запустила ее в подругу в мгновение ока; Селеста никогда еще не видела, чтобы человек передвигался и бросался вещами так быстро.

Она повернулась на сто восемьдесят градусов – достаточно для того, чтобы пластиковый цилиндр угодил ей в спину, а не в грудь. И согнулась от боли дугой.

– Алабама! – вскричала Селеста, схватившись за то место, куда врезалась помада. – Остановись!

– Это была ты!

И очередная пластиковая пуля – на этот раз тюбик хайлайтера – просвистела у лица Селесты.

– Что я? – попыталась защитить руками голову Селеста, потому что выпрямитель для волос стукнулся о дверь, которую она бессознательно закрыла за собой.

«Интересно, через сколько времени кто-нибудь услышит шум? И что они обнаружат, когда им удастся ворваться сюда?» – подумала Селеста.

– Это с тобой Генри мне изменял!

Селеста остолбенела. На миг ей показалось, что и Алабама тоже. Как будто высказанные вслух слова застали ее врасплох. Селеста опустила руки и повернулась, чтобы посмотреть на подругу. И только теперь заметила свой телефон в ее левой руке.

Глаза Алабамы следили за ней, и Селеста вздрогнула, подумав на секунду, что подруга сейчас бросит в нее и мобильник. Но та, подняв руку, только помахала телефоном из стороны в сторону.

– Он прислал тебе эсэмэску, – произнесла Алабама. Она не закричала, что оценила Селеста. Но в ее голосе почти прозвучала смертоносная угроза. – Я увидела свое имя и просмотрела всю твою переписку. – Алабама прерывисто втянула воздух ноздрями. – Ты сука.

Слова подруги укололи Селесту так же больно, как губная помада, стукнувшая ее промеж лопаток. Последнюю фразу Алабама произнесла спокойно, словно просто констатировала факт. И это действительно было фактом. Таким же фактом, как и свитые спиралями ДНК в клеточках ее тела – неоспоримым, непреложным, основополагающим компонентом ее сущности. Она, Селеста Рид, была сукой.

– Алабама… – начала Селеста, но рука подруги взметнулась вверх, прерывая ее.

– Скажи мне только одно, – прошептала она. – Как долго? Как давно ты крутишь с ним роман?

Селеста замотала головой еще до того, как Алабама договорила вопрос.

– У нас не было романа, – услышала она свой робкий голос. Казалось, правда извергалась из нее, как фонтан рвоты. – Я клянусь, Ал. Я бы не поступила так с тобой.

Вот в этот момент Селесте следовало остановиться. Это стало ясно уже через долю секунды, а еще через несколько минут Селеста озадачилась вопросом: почему она этого не сделала? Но эти мысли посетили ее только после того, как она добавила еле слышно, как последняя дура:

– У нас было всего один раз.

Алабама оскалила зубы; из ее глотки вырвался рык разъяренной тигрицы – пронзительный, устрашающий. Со всей силой своего тонкого тела она замахнулась и швырнула мобильник в подругу. Телефон влетел в стену над пригнутой головой Селесты и обреченно упал на пол.

Селеста выпрямилась и все-таки нашла глаза Алабамы, теперь сверкавшие слезами ярости. Селеста открыла рот, и Алабама вроде бы притихла. Эх, если бы Селеста смогла подобрать правильные слова! Если бы сумела выговорить их в этот краткий отрезок времени. Возможно, Алабама выслушала бы ее. А может, и нет. Узнать это Селесте было не суждено, потому что ее мозг не сформулировал ни одного слова. Ей удалось издать лишь горловой хрип.

Внезапно Алабама сорвалась с места, и Селеста вскинула руки – уверенная, что она пошла в атаку. Но в тот момент, когда ее руки скрестились на груди, закадычная подруга пронеслась мимо, толчком открыла дверь и выскочила в коридор.

– Алабама! – бесцельно окликнула ее Селеста, когда подруга добежала до лестницы.

Сама готовая расплакаться, Селеста вышла в коридор. На верхней ступеньке Алабама обернулась, и у Селесты перехватило дыхание.

– Ты этого не сознаешь, – прошипела подруга. – Но ты самая эгоистичная из всех, кого я знаю, Селеста.

И, не сказав больше ни слова, Алабама исчезла из виду.

Глава 30

Селеста

Тремя месяцам ранее

Чикаго, штат Иллинойс

После футбольного матча Беллы, а точнее, в три часа пополудни, Селеста выпила бокал вина. Обычно она не пила вино ранним вечером. На самом деле, она вообще не пила вино уже энный период времени. Селеста любила вино, но недавно прочитала о его пагубных последствиях в изобличительной статье под названием «Последние пять фунтов» (а в случае Селесты, последние десять).

Судя по статье, выпивание своих калорий было четвертой причиной, по которой женщинам не удавалось сбросить неподатливые фунты. Первыми тремя были: перекус на ночь глядя, чрезмерное чревоугодие и, наоборот, ограничение себя в пище – именно в таком порядке. В итоге Селеста, всегда восприимчивая к полезной информации, решила пить только воду и кофе. Кроме внештатных, исключительных ситуаций.

Сегодняшняя ситуация была как раз такой.

Селеста находилась на кухне одна. Белла, ушедшая к себе наверх, чтобы вздремнуть, заснула так крепко, что Селесте, заглянувшей несколько минут назад в спальню дочери, пришлось на цыпочках подойти к ее кровати, чтобы убедиться, что она еще дышит. Белла никогда не прилегала днем, считая кратковременный послеобеденный сон бесполезным в ее почтенном возрасте. Но, похоже, утреннее фиаско «обесточило» девочку.

Луи тоже был наверху, в своем рабочем кабинете – работал. Во всяком случае, так он сказал, хотя Селеста не могла побороть подозрение, что муж скрылся в кабинете, потому что знал: это единственное место, куда она не зайдет.

Селеста никогда не устраивала сцен вроде той, что учинила этим утром. До недавнего времени она даже в мыслях не допускала, что способна на такое. Селеста не учитывала только одного – того, что человек порой закатывает истерику непроизвольно, вовсе не намереваясь это сделать. Она не планировала накричать на Беллу перед другими родителями, как не загадывала проснуться поутру со всеми десятью пальцами на ногах.

И теперь одна ее часть задавалась вопросом: что подумали о ней другие родители, ставшие свидетелями столь бурного выплеска эмоций? А другая ее часть – бо́льшая – не считала нужным терзаться этим вопросом.

«И ты после этого удивляешься, почему она ведет себя так импульсивно?» – слова Луи прозвучали в голове так явственно, словно он повторил их еще раз на кухне. Так, как будто Луи считал ее собственные – самые плохие и горькие мысли – и произнес их вслух. «Да, Селеста, возможно, в этом виновата именно ты».

И потому вино.

Селеста повертела в руке бокал, позволив бледно-желтой жидкости подмигнуть ей в солнечной кухне. Она никогда не напивалась целенаправленно – чтобы напиться. Даже в колледже. Не то чтобы это противоречило ее моральным устоям. Нет. Основная причина крылась в том, что в ее представлении напиться и опьянеть до потери соображения мог только… отчаянно храбрый или наглый человек. А Селеста таковой не являлась.

Она поднесла бокал к губам и отхлебнула большой, недостойный благородной, замужней особы глоток. А затем откинулась на спинку стула и уставилась на свои застекленные шкафчики. Они были дорогими – из тех, у которых дверцы и ящички задвигались бесшумно, даже когда ими хлопали или в сердцах задвигали изо всей силы.

«Интересно, Огги тоже посчитала меня виноватой в том, что Белла укусила ее сына?» – подумала Селеста. И тут же задалась новым вопросом: а с какой стати ее вообще должно волновать, что подумала Огги? Да она едва знала эту женщину! Хотя… Селесте почему-то казалось, что она знала ее давно и очень хорошо. Жаль, что лучшими друзьями зачастую могут оказаться те, с кем ты в реальности никогда не заводишь дружбу.

Селеста отпила еще один долгий глоток. Черт возьми, обидно, что они никогда не станут подругами с Огги. Да, Селесте было обидно, но никакой трагедии в этом не было. Так почему же она воспринимала это как трагедию? У Селесты было такое чувство, словно кто-то поднял занавес и явил ей волшебную альтернативную вселенную, показав ей, что она могла иметь и какой могла быть. А потом, в один миг, занавес опустился и все это скрыл.

Селеста допила вино, резко встала из-за стола и побрела к лестнице, уделяя неоправданно большое внимание своим рукам и ногам. Ей хотелось убедиться в том, что она не опьянела настолько, чтобы они дрожали и заплетались. Но Селеста была трезвой (насколько могла судить).

Не постучавшись, она открыла дверь в кабинет мужа:

– Я съезжу к Алабаме…

Луи, как вертелся туда-сюда в своем кресле на колесиках, так и продолжил вертеться. Селеста скользнула взглядом по его спаренным мониторам. На одном была открыта папка «Входящие» в его почтовом ящике, на другом светилась электронная таблица Excel. Что ж, по крайней мере, он действительно работал.

– Ладно, – сказал Луи просто.

И на этом все.

Селеста и сама не знала, чего ожидала. Может быть, извинения. Или признания от мужа в том, что он тоже расстроился из-за игры и поэтому брякнул ей то, что брякнул, но на самом деле так не думал. На долю секунды Селесте показалось, что Луи действительно собирается что-то сказать. Муж приоткрыл рот, его губы разомкнулись так, словно готовы были заговорить. Но затем Луи вновь их сомкнул, так ничего и не сказав.

В машине Селесте показалось, что она ощущала, как алкоголь впитывается в кровь. Она пока еще не была пьяной, но что-то в сознании изменилось – обострилось. Мысли стали яснее. Это было все равно, как вымыть начисто запыленное оконное стекло.

За это Селеста и любила алкоголь: к изумлению многих людей, ее голова от него прояснялась. По этой причине Селеста никогда не понимала затрапезных пьяниц, отчего они заговаривались и несли всякую околесицу. Когда Селеста пила вино, беспорядочные мысли в ее голове реорганизовывались в базовые, легко определяемые эмоции, как то: счастье и печаль, привязанность и антипатия, влечение и раздражение. Простые чувства, не усложненные порывом ее трезвого ума привести их во взаимодействие.

Ясность мыслей. Она стоила лишних калорий, когда требовала ситуация.

Весна предприняла очередную попытку перейти в наступление, и машина Селесты плыла по дороге; в опущенное окошко залетал умеренный ветерок. Это ее успокаивало, почти так же, как и то, что клубок путаных мыслей и эмоций после утреннего инцидента начал расплетаться. На приборной панели мерцали отблески солнечных лучей, и настроение Селесты улучшалось. А потом она, к своему удивлению, осознала с поразительной ясностью: она не злилась на Луи за то, что он сказал. И даже не обижалась.

Но она ощущала себя одинокой. И это чувство одиночества нивелировало все остальные.

Когда Селеста остановила машину на обочине у дома Алабамы, в ее разуме, обостренном вином, сформировалась еще одна мысль: это одиночество вовсе не было ей в новинку. Всю свою жизнь она ощущала себя одинокой в том или ином смысле. «До чего же странно, – подумала Селеста, изучая свое озарение, как другой человек изучает диковинную ракушку. – Оказывается, даже при такой насыщенной жизни, как у меня, можно чувствовать пугающее одиночество».

Селеста вылезла из автомобиля, пошагала по пешеходной дорожке и вдруг подумала, как же ей повезло, что у нее в жизни есть такой человек, как Алабама. Подруга. Настоящая! По правде говоря, Алабама была не из тех, кого Селеста выбрала бы себе в подруги сама. Но ей возможности выбора не представилось. Волей случая Алабама оказалась ее соседкой при распределении комнат в первый год обучения в колледже. И это было ее решение стать не просто соседкой, но кем-то большим. Алабама сразу привязалась (чтобы не сказать «прицепилась») к Селесте. А если Алабама что-то решила, заставить ее передумать было практически невозможно.

Поднявшись по ступенькам на крыльцо, Селеста нажала на кнопку дверного звонка. За дверью послышался приглушенный перезвон колокольчиков. Когда он стих и установилась тишина, Селеста подумала – явно запоздало, – что ей надо было сперва позвонить подруге, удостовериться, что та дома. Достав мобильник, она занесла палец над номером Алабамы, как вдруг дверь открылась.

– Генри, привет, – сказала Селеста, убирая в сумочку телефон. – А Алабама дома?

– Здравствуй, Селеста. Мне очень жаль, но жены дома нет. – Генри пальцем приподнял очки на самый верх переносицы. – Она делает прическу в парикмахерской.

Селеста кивнула, и ее кивок мог сойти за адекватный отклик. Хотя, если честно, то после слов «жены нет» Селеста ничего не расслышала. Она не ожидала, что подруги не окажется дома, и теперь почувствовала себя жутко глупо.

– А-а… Понятно… Тогда ладно…

Возникла короткая пауза, а потом Генри спросил:

– Ты в порядке, Селеста?

– Да-да, я в порядке. – Она махнула рукой и озадачилась: почему он позволил себе такой бесцеремонный вопрос? – Почему ты спрашиваешь?

– Ты плачешь, – ответил Генри.

Его тон был извиняющимся, Селеста непроизвольно поднесла ладони к щекам и с удивлением обнаружила, что они влажные. Она быстро вытерла слезы; лицо обдал жар смущения.

– Извини, – еле выдавила Селеста. От винной ясности в голове ничего не осталось.

До чего же это было стыдно – плакать перед Генри. Тем более что Селеста даже не понимала, почему плакала.

– Тебе не надо извиняться, – сказал Генри.

Почему-то его слова показались Селесте самыми грустными из всех, что ей когда-либо доводилось слышать. В голове зазвучал сигнал тревоги, но он не возымел успеха. Наружу начал рваться всхлип – огромной нарастающей волной. И, не в силах его подавить, Селеста заревела. Такая же беззащитная перед собственным телом, как каратист перед седьмым валом.

Она едва сознавала, что рука Генри легла ей на плечо. А когда он завел ее в дом, Селеста почувствовала вялое желание отказаться от гостеприимства чужого мужа. Но потом подумала о том, как вернется домой к Луи, попытается объяснить ему свои слезы, и… зарыдала еще сильней.

Она позволила Генри провести ее по коридору в гостиную и усадить на диван. Ей показалось, что он поколебался секунду, прежде чем положить руку на ее спину. Это был такой простой жест. Неуверенный, но милый. И Селеста продолжила плакать – настоящими, горючими слезами, с соплями и всхлипами, сотрясавшими все ее тело.

Она не помнила, как долго проплакала. Наконец, когда ее тело исторгло из себя больше воды, чем было полезно для здоровья, она почувствовала, что слезы стали редеть. Их заместило ощущение накатившей усталости, что-то вроде всеобъемлющего истощения, которое наступает после сильного продолжительного рыданья.

– Прости, не знаю, что на меня нашло, – сказала она Генри, уткнувшись носом в рукав. И икнула так, что устыдилась бы, останься у нее хоть капля стыда.

Генри извлек откуда-то носовой платок и подал его Селесте.

– Я просто… – Она сложила платок пополам, потом в четверть и только после этого тихо высморкалась в него. – Я просто… думаю, что я плохая мать.

Отняв платок от лица, Селеста несколько секунд смотрела только на него. Как будто это он произнес эти слова вместо нее. Она даже не сознавала, что думала о себе так, пока не выговорила это вслух. А теперь, когда такие страшные слова прозвучали, у нее не осталось сомнений: это правда.

– Ну, – заговорил Генри в задумчивости, – из своего опыта я могу сказать: плохие матери – не те, кто переживает, что они плохие.

Селеста встретилась с ним глазами. Генри выглядел настолько серьезным, что она испытала то ли смущение, то ли неловкость из-за того, что завела с ним такой разговор. Ведь, если вдуматься, она и не знала его толком.

– Сегодня на футбольном матче Белла укусила одного мальчика, – тихо сказала Селеста. – И я на нее сорвалась. Я обвинила ее, как будто она сделала это нарочно, чтобы испортить мне день.

«Какие гадкие слова я говорю», – только и подумала Селеста. Ее слова были гадкими, ее мысли были гадкими, и сама она была гадкой, раз такие мысли витали в ее голове.

– Это ужасно само по себе, – продолжила она, набирая обороты. – Но хуже всего то, что я знаю: Белла не виновата. Я не знаю, что это – аутизм или что-то другое. Но в этом все дело. Луи так не считает, а я слишком труслива, чтобы оспорить его мнение. Чтобы что-то предпринять. Я… – Селеста замолкла, почувствовав, что перешла черту. Как бы ей ни было больно, говорить о муже в таком ключе было неправильно.

На несколько секунд установилась тишина. Взгляд Селесты упал на носовой платок, который сжимала рука. Он был таким тонким, красивым, даже изысканным, пропитанным ароматным лосьоном. Селеста никогда не раскошеливалась на такие вещи, а сейчас ей это показалось почему-то верхом эгоизма. Что значила лишняя пара долларов, когда речь шла о носах ее самых близких людей? Им тоже хотелось сморкаться в нежную, шелковистую и вкусно пахнущую ткань.

– Алабама посещала психиатра, – наконец изрек Генри. Селеста вскинула на него глаза, и Генри ответил ей твердым взглядом. – Он прописал ей один препарат. Сейчас Алабама уже сократила его прием, а до этого она ходила к психиатру почти год, каждую неделю. У нее были… – Генри громко сглотнул, – нездоровые мысли.

Селеста не проронила ни слова. Если говорить о Луи было предательством, то такого рода информация об Алабаме вообще была супружеской изменой.

А Генри продолжил:

– Это началось прошлой зимой, когда мы смотрели документальный фильм о Бетани Гамильтон – серфингистке, несколько лет назад потерявшей руку. Ей ее откусила акула… Когда фильм закончился, Алабама заявила мне: «Вот ее фишка. Отсутствующая рука. Это то, что отличает ее от других». – Генри снова шумно сглотнул, и его кадык дернулся вверх-вниз. – Я подумал, что жена шутит, но она не шутила. Тебе известна ее одержимость Инстаграмом. Так вот… Алабама действительно подумала, что, если потеряет руку, как Гамильтон, это поспособствует росту ее популярности. – Опустив взгляд на колени, Генри помотал головой. – Алабама не забыла об этой своей идее. Подобные мысли прочно засели в ее голове. Ей очень хотелось выделиться, найти «свою фишку». А я испугался, что она нанесет увечье себе или кому-нибудь еще. Это было… – голос Генри дрогнул, – это было страшно наблюдать.

Глаза Селесты стали уже совершенно сухими; казалось, что с ее рыданья минули годы. Не будь Селеста настолько ошеломлена, она бы ощутила смущение – за свой плач в первую очередь, а еще за свои переживания из-за проблемы, бывшей сущим пустяком в сравнении с тем, что она сейчас услышала.

Но почему она не знала ничего об этом? Алабама всегда была более впечатлительной и экспрессивной, чем большинство людей. Ее эмоции проявлялись сильнее и громче того, что считалось нормой. Но Селеста никогда не подозревала, что с подругой что-то неладно. И на самом деле все очень серьезно.

Она посмотрела на Генри, заглянула ему прямо в глаза – темно-зеленые, цвета плюща, оплетавшего затененную стену. И Селесте показалось, будто в этих глазах отражалось именно то и именно так, что и как чувствовала она сама.

Из другой комнаты до ее ушей доносился непрерывный гул, перемежавшийся ритмичным звяканьем чего-то твердого о металл. Звук был такой, словно работала стиральная машина, и молния ударялась о барабан. И Селеста вдруг осознала, что находится в доме Генри, а не только Алабамы. Он тоже тут жил, ел, спал и стирал.

Позднее она так и не смогла вспомнить, кто из них первым прикоснулся к другому. Вот они сидели там, на диване – два одиноких человека, разделенных пространством приличия. А в следующую секунду этого пространства не стало.

Селеста целовала Генри и поражалась тому, что прежде ей даже в голову не приходило с ним поцеловаться. И в то же время все происходило так, как она могла бы себе вообразить. Его губы были неторопливы, но предупредительны и нежны. Его пальцы гуляли по ее ключице и были очень чуткими, а их прикосновения – легкими и ласковыми. И ничего из этого Селесту не удивляло, как и ощущение, что тебя понимают, и ты понимаешь другого – в тот момент Генри не был мужем Алабамы.

А потом его руки… Они скользнули от ее плеча вниз, к талии Селесты, пальцы затрепетали над пуговицей на ее брюках. Селеста резко отпрянула. Генри тоже отклонился назад, и на его лице отобразилось замешательство.

Несколько лет назад Селеста посмотрела в Фейсбуке черно-белое видео об атомной бомбе: внезапная вспышка, мгновенная гибель людей, деревьев, зданий. Это было ужасно, по очевидным причинам. Но наибольший ужас Селесте внушила быстрота, стремительность погибели всего живого и неживого. А также то, что одного взрыва оказалось довольно, чтобы превратить сущее в прах. Тогда Селесте трудно было представить, что подобное разрушение могло произойти вот так просто. Сейчас, в доме подруги, она наблюдала его собственными глазами.

Потрясенная, Селеста вскочила. Генри тоже встал – только гораздо медленнее.

– Извини, – сказала она первое, что пришло в голову.

На самом деле она не собиралась извиняться перед Генри, и он, должно быть, это понял. А может, и не понял. Как бы там ни было, он передернулся при ее «извини», и из-за этого Селесту почему-то тоже передернуло. Она почувствовала прилив отвращения.

– Алабаме об этом нельзя говорить, – поторопилась высказаться она, лишив Генри возможности отреагировать. – И Луи тоже, – озвучила Селеста мысль, несколько запоздало пришедшую ей в голову.

Генри сразу ничего не ответил, даже знака не подал, согласен он или нет. А Селеста не стала дожидаться его ответа. Ей невыносимо было смотреть на него даже секундою дольше.

Вернувшись домой, первое, что она сделала, – это обняла Беллу. Хотя девочка – равнодушная и не расположенная к ласкам – отмахнулась от матери. А потом Селеста, не отважившись посмотреть Луи в глаза, скрылась в ванной. Там она включила воду, и пока она нагревалась, встала обнаженной перед зеркалом и стала изучать свое тело так, словно никогда раньше его не видела. Словно она была Генри, смотревшим на то, что он вожделел.

Селеста простояла так долго – зеркало начало запотевать. Но еще до того, как пар полностью поглотил ее отражение, она поняла, что ошиблась: это не на Генри ей было противно смотреть.

А поняв это, Селеста впилась зубами в кожу руки, чтобы Луи и Белла не услышали ее плач.

Глава 31

Алабама

В ту самую ночь

Вик, Исландия

Алабама не получала удовольствия, когда злилась. Но большинство людей почему-то этого не понимали. Когда она была маленькой, взрослые всегда обсуждали ее характер так, будто это было нечто, что она могла контролировать. Будто это была комнатная собачка, которую она умышленно выпускала на улицу. Довольно долгое время Алабама тоже в это верила. А как было не верить? Они же были взрослыми, а она – всего лишь ребенком. Только вся проблема заключалась в том, что взрослые бывают такими же глупыми, как все остальные.

И сейчас слетавшей вниз по лестнице Алабаме очень хотелось ощутить себя благодаря этой мысли так же комфортно, как обычно случалось. Как правило, если ее обижали или уязвляли – например, кто-то не приглашал на свадьбу, или менеджер по цифровому маркетингу обходил ее вниманием, – Алабаму успокаивал тот факт, что люди, в общей массе, удивительно глупы.

Но сейчас она испытывала совершенно иное чувство. Возможно, потому что знала: Селеста не глупа. Даже Генри – хоть и покупал постоянно не те шампуни и вечно терял носки в стиральной машине – не был полным идиотом. И то, что они сделали, не шло ни в какое сравнение с неоправдавшейся надеждой на свадебное приглашение или просчетом менеджера. Селеста и Генри сделали это намеренно! Они нарочно с ней так обошлись!

На середине лестницы Алабама резко остановилась. Давление в голове стало настолько невыносимым, что она даже озаботилась: может ли человек в буквальном смысле взорваться, если слишком сильно разозлится? На миг Алабама позволила себе это вообразить: ее голова разлетается на мелкие-премелкие кусочки, как один из отцветших одуванчиков, с которыми она игралась в детстве. «Был у матери ребенок, и у него снесло голову». Алабама представила себе кровь, мозги и маленькие кусочки костей, рассеянные по всей стене, и мрачно ухмыльнулась: «А было бы здорово, если бы их нашла Селеста». Она бы все это увидела и сразу поняла, что случилось. И разве она не ужаснулась бы от того, что натворила?

Алабама сделала глубокий вдох. Ей понравилась идея отмщения. Но какой от мести толк, если у нее не получится ей насладиться? А как она сможет ей насладиться, если содержимое ее головы будет размазано по стене?

Алабама закрыла глаза и, сделав еще один вдох, попыталась задержать воздух в легких, сколько могла. Это глупый врач предложил ей такое, «осознанное дыхание» – так он назвал упражнение. Более глупого словосочетания Алабама в жизни своей не слышала. Вся суть дыхания состоит в том, что тебе не надо о нем думать. Ты дышишь, не сознавая этого. Алабама так и сказала врачу. А потом спросила: почему она должна была тратить свое драгоценное время на то, чтобы думать о дыхании, когда могла бы в это время думать о чем-то другом.

На несколько ступенек ниже нее, за затянутым облаками окном, завывал ветер. Алабама вспомнила про веревку в «Таурусе», аккуратно скрученную витками в багажнике. Она бы никогда не познакомилась с этим тупицей-врачом, если бы Генри не нашел ее первую веревку. Или если бы она была достаточно находчивой, чтобы соврать мужу, когда он ее отыскал. Ее ошибка – ошибка, которую Алабама теперь ясно сознавала, – состояла в том, что она слепо доверяла Генри. Алабама полагала, что муж ее поймет. А ее наивная половинка даже надеялась на то, что муж будет впечатлен.

Потому что план был впечатляющий. Одно только исследование было потрясающе интересным. Даже человек с одной извилиной в мозгу понял бы это. Алабама в колледже изучала предпринимательство, потому что научные дисциплины казались ей чересчур сложными. Но теперь она сознавала, что просто недооценивала себя. Узлы, жгуты и уровни кислорода в крови – Алабама все это поняла. Теперь она знала точно, где следует обвязать веревкой ее бицепс, сколько минут потребуется, чтобы произошло отмирание тканей. Она знала все об ампутации и о том, сколько времени необходимо на восстановление. И она могла бы стать новой Бетани Гамильтон, вдохновляющей миллионы людей своими геройскими постами в Инстаграме и документальными кадрами, снятыми для телевидения. Могла бы! И стала бы, если бы не Генри.

Ее план совершенно не впечатлил мужа. Быть может, потому что Генри не был таким умным, каким его считала Алабама. Вместо того чтобы оценить ее исследование и план по достоинству, вместо того чтобы похвалить ее за что-нибудь, муж отнял веревку и записал ее на прием к психотерапевту, который счел ее сумасшедшей.

Алабама не была сумасшедшей, хотя сейчас – по прошествии некоторого времени – она готова была признать, что тот план не отличался безупречностью. Проблема заключалась в протезе, который мог выполнять все функции нормальной руки, но никогда не выглядел бы естественным, как натуральная конечность. Это во-первых. А во-вторых, план действительно предполагал нанесение увечья – самой себе. И как это обойти, Алабама так и не придумала.

В итоге, когда Алабама получила приглашение в Исландию, она отложила свои изыскания и всю свою находчивость направила на то, чтобы подружиться с Холли Гудвин. «Если мне удастся примазаться к Холли, войти в ее ближайшее окружение, я смогу решить все свои проблемы», – подумала она. И тогда у нее будут и «своя фишка», и обе целые и невредимые руки.

Но, конечно, Алабама недооценила Холли. Холли Гудвин не желала делить ни с кем свой успех. И именно поэтому она решила обскакать ее, Алабаму, с беременностью. Алабама вынуждена была признать: это был хороший план. Люди любят малышей. И если поначалу такая прыть Холли ее взбесила, то теперь она ее больше ни в чем не винила. Во всяком случае, это лишь доказало Алабаме, что они с Холли не так уж сильно различались. На самом деле, они обе были готовы на все, лишь бы преуспеть.

В результате Алабама вернулась к плану А, который привел ее тем ранним вечером в единственную скобяную лавку в крошечной рыбацкой деревушке под названием Вик. Там она купила веревку, а все остальное у Алабамы уже было заготовлено. Она уже узнала, как подниматься по леднику, а за несколько недель дотошных исследований изучила все нужные узлы. Алабама уже знала, как и где завязать веревку на своей руке. Веревка на руке, рука на ледяной глыбе, и она, запутавшаяся между ними. Если бы она рассчитала все верно и в урочное время оказалась в нужной точке на горе, Том и Бенно нашли бы ее (сражавшейся доблестно, храбро за жизнь), когда повели бы новую группу в утренний поход по леднику.

Этот поход был лучшей частью ее плана А. Он обеспечивал Алабаме готовых, невольных зрителей – свидетелей ее спасения и ее беспримерного мужества. Она морщилась бы от боли, пока Том и Бенно высвобождали ее из пут, но не пролила бы ни слезинки. И участники похода взирали бы на это с неподдельным изумлением и благоговейным трепетом. «Алабама такая сильная! – сказали бы они потом. – Она такая красивая и бесстрашная!» Они вернулись бы домой и рассказали о ней своим любимым, друзьям и знакомым. А когда Алабама сообщила бы торжественно об ампутации, снабдив известие кратким пояснением (веревка перетянула руку, кровь перестала поступать, развился некроз тканей), эти люди ужаснулись бы. И начали бы писать посты в Фейсбуке. Сумма пожертвований на ее лечение и восстановление на платформе «ГоуФандМи» превысила бы все мыслимые пределы. Незнакомые люди стали бы писать Алабаме и признаваться в том, как сильно она их воодушевляет, каким примером для подражания служит. И никто не заметил бы унылое, набившее оскомину своей избитостью объявление о беременности Холли Гудвин.

Рука была вполне разумной платой за все это.

Но теперь… Теперь вот… Селеста и Генри, вместе.

Как это, черт возьми, некстати!

План Алабамы требовал сильную героиню, заслуживавшую симпатии и восхищения, а не убогую, отвергнутую мужем и подругой парию, заслуживавшую только презрения.

Кого может воодушевить и окрылить жалкая брошенка?

Глава 32

Холли

На утро следующего дня

Вик, Исландия

Неподалеку от берега Вика находилось скопление черных скал, которые поднимались из воды как колонны – более черные и более зазубренные, чем покрытые мхом стены утесов, ограждавших деревню. Одна из колонн была тонкой и высокой; ее обрамляли две более приземистые и округлые колонны. И волны прибоя неустанно разбивались об их каменные основания.

Пока полицейская Гусмундсдоттир черкала что-то в своем блокноте, Холли разглядывала эти скалы и думала о женщине, о которой ей рассказала Кэтрин в первый день путешествия – о той, что поплыла к скалам и утонула. Это была грустная история, но Холли не могла избавиться от мысли, что та женщина в какой-то степени сама «напросилась», сама обрекла себя на гибель. На что она надеялась? Разве не предвидела, чем может обернуться заплыв в такой воде?

– Как зовутся эти скалистые колонны? У них ведь есть какое-то название, да? – задумчиво спросила Холли, указав жестом на окно.

Полицейская Гусмундсдоттир посмотрела поверх ее плеча туда, куда указывала Холли.

– Рейнисдрангар, – ответила она резким грубоватым голосом с хрипотцой. Название прозвучало как нитка бусин, каждый слог словно врезался в последующий. – Это базальтовые кекуры.

Холли кивнула. Она вспомнила, что уже слышала эти слова – «базальтовые кекуры». Но что они означали, Холли не смогла вспомнить. Можно было, конечно, спросить. Но у Холли создалось впечатление, что полицейская проигнорирует ее новый вопрос.

Именно по этой причине Холли почувствовала себя неготовой к нему, когда Гусмундсдоттир продолжила, безо всякого побуждения с ее стороны:

– Согласно легенде, два тролля пытались вытащить на берег корабль. На восходе они превратились в зубцы скалы.

Исландский акцент полицейской Гусмундсдоттир американские уши Холли почти не улавливали; разве что согласный «в» исландка произносила чуть иначе. Но на какой-то миг Холли засомневалась: а верно ли она ее поняла?

– Надо же, – глупо ляпнула Холли.

– Сюзанна, – прорезал тишину в комнате зычный мужской голос.

Обе женщины вскинули разом глаза.

Резко вдохнув, Холли чуть не поперхнулась воздухом.

В дверном проеме между кухней и столовой стоял напарник полицейской Гусмундсдоттир. Одной ногой он придерживал дверь, чтобы та не закрылась, а одной рукой жестикулировал Гусмундсдоттир, чтобы та вышла в коридор. В другой руке он держал нож.

Хлебный нож.

Холли показалось, будто весь воздух вытек из комнаты. Ей стало нечем дышать.

Полицейская Гусмундсдоттир раздраженно вздохнула, но последовала за своим сослуживцем. Холли прижала ладони к столу в попытке унять его легкую дрожь (и свою тоже). Рана на ее правой руке запульсировала болью. Другой нож должен был сделать ровный порез, но лезвие хлебного ножа было зазубренным. Пусть и не глубокий, но порез на руке Холли имел уродливые, рваные края.

Когда Гусмундсдоттир вернулась, Холли все еще прижимала ладони к столу. Прошло совсем мало времени с того момента, как полицейская ее покинула, а перед глазами Холли пронеслась вся жизнь. Ей всегда было интересно, как она себя поведет в чрезвычайной ситуации. Оказалось, что ее естественной реакцией было оцепенение.

– Извините, – сказала полицейская Гусмундсдоттир, даже не взглянув на Холли. И, не садясь на стул, подхватила блокнот. – Я ценю ваше терпение и сотрудничество. Вы нам очень помогли. Полагаю, мы пока можем закончить.

В голосе полицейской просквозила рассеянность, и Холли не смогла удержаться.

– Вы что-то обнаружили? – спросила она. – Вы нашли Алабаму?

Похоже, ее вопрос помог полицейской сосредоточиться. Она посмотрела на Холли так, словно впервые заметила ее. Но ответ обдумывала несколько секунд.

– Автомобиль, – осторожно сказала Гусмундсдоттир. – Тот, которым, как мы полагаем, управляла Алабама. Его обнаружили у южного берега.

– А Алабама?

– Ее тело мы пока не нашли.

Холли закрыла глаза. У нее возникло ощущение, будто она пьяная – это отвратительное чувство, будто ее тело вращалось, хотя она была абсолютно неподвижна.

Тело… Официально Алабама теперь стала телом. Потерянным телом. Телом, которое нужно было искать и найти.

Холли вспомнила глаза Алабамы – налитые кровью, затуманенные спутанным сознанием, но живые. Живые, по крайней мере в тот момент.

Даже теперь, даже после всего происшедшего, Холли находила потрясающим то, насколько быстро все может измениться.

Глава 33

Холли

В ту самую ночь

Вик, Исландия

В темноте Холли вряд ли отважилась бы выйти на улицу после похода по леднику. Но летнее солнце в Исландии садилось только после десяти вечера, и Холли отправилась на прогулку.

Она ничего не сказала Кэтрин о том, куда пошла. Потому что, по большому счету, сама этого не знала. Вместо того чтобы наметить себе конкретный маршрут и придерживаться его, она сошла с переднего крыльца мини-гостиницы и позволила ногам повести ее по склону холма в сторону пляжа – в надежде на то, что они приведут ее туда, куда нужно.

Побродив по пляжу, Холли развернулась и устремилась назад, к мини-гостинице, хлюпая почти при каждом шаге, потому что ее голые стопы елозили в туфлях. На пляже Холли сняла носки и теперь несла их скомканными в одной руке. В другой она держала телефон, в котором черновик ее электронного письма Нику до сих пор оставался неотправленным.

Холли взяла с собой мобильник, понадеявшись на то, что прогулка поспособствует прояснению мыслей или хотя бы зарядит ее мужеством. Но вместо этого ее ноги оказались по лодыжку в океане; холодная вода плескалась, осыпая брызгами ее икры, и на долю секунды Холли вдруг захотелось выкинуть телефон в волны. Она даже вообразила, какой звук он мог издать при ударе о них – тихий, почти неслышный шлепок, заглушенный гулом прибоя и воем ветра. Холли представила, какую легкость она испытала бы после этого – увидев, как телефон исчез в водной пучине.

Дойдя до крыльца мини-гостиницы, Холли остановилась, чтобы отряхнуть лодыжки и икры, теперь покрытые волнистыми линиями высохшего песка. Поднявшись по ступенькам на крыльцо, она ощутила во рту привкус соли; в животе заурчало. Она намеренно старалась есть как можно меньше в течение дня – в основном, чтобы себе доказать и сказать: «Видишь?» Ей очень хотелось это сказать: «Видишь? У тебя еще осталась кое-какая сила воли». Поэтому урчание в пустом животе Холли восприняла как маленький триумф, хотя почти сразу же признала насильственное голодание нездоровым.

Открыв входную дверь, Холли ступила в коридор, погруженный в полную тишину. Мобильник в руке зачирикал. Мысли Холли мгновенно вернулись к Нику. Она не была уверена в том, что хотела получить от мужа очередное электронное послание, но еще меньше ей хотелось, чтобы он позвонил. И все-таки, увидев на экране имя Робин вместо Ника, Холли испытала разочарование.

Притворив за собою дверь, она заколебалась: может, проигнорировать письмо от Робин? У нее не было настроения обсуждать маршрут забега. На миг большой палец завис над именем Робин, но любопытство все же победило, и Холли кликнула послание. На экране высветился текст:

«Привет, Холли! Надеюсь, твое путешествие проходит ФАНТАСТИЧЕСКИ! Я только хотела узнать: «ЛоунСтар» оповестил тебя о стартовом составе? Если нет – не проблема. Но мне хотелось бы получить от тебя ответное письмо. Надеюсь на скорую встречу после твоего возвращения! А может, все-таки пробежимся?»

Бегло прочитав остальную часть послания, Холли закрыла письмо. Их забег быстро приближался, и большая часть подготовительных работ была завершена. Осталось несколько деталей: уточнить с «ЛоунСтар» стартовый состав и согласовать дизайн футболок для участников забега. Робин координировала почти все, давая Холли отдельные поручения лишь по необходимости.

Забег в великом плане бытия, в общем-то, ничего не значил. Холли это осознавала. И все же – после ухода Ника – он занимал ее мысли. Лежа в постели одна, Холли мечтала, как выиграет этот забег и ощутит такую внутреннюю наполненность, что все пустоты в ее жизни перестанут казаться важными.

Живот опять заурчал, и внезапно пустота в нем показалась Холли нестерпимо жгучей, словно прожигала дыру из ее нутра наружу. Она представила, как набивала текст письма Робин – осклабив в улыбке свои лошадиные зубы, зная, что Холли с ней не побежит: не сможет побежать в этот конкретный период времени, а если и побежит, то не так, как способна была бегать прежде.

Почему ее воображение нарисовало перед глазами такую сцену? Ведь это было невозможно. Робин не должна была ничего знать. Она бы знала об этом, признайся ей Холли. Но Холли ничего не говорила ей. В реальности она делала прямо противоположное: размещала в Инстаграме старые фото, снабжала их обманными подписями. В общем, изображала «обычную» жизнь. А приложением «Страва» Холли перестала пользоваться, так и не сумев придумать, как сфальсифицировать забеги, которых она в действительности не совершала.

Тело Холли опалил знакомый жар, на ладонях проступил пот. Она вообразила лицо Робин во время их следующей очной встречи, которой Холли удавалось избегать в течение нескольких недель перед путешествием. Но рано или поздно это должно было случиться. Холли представила, как дрогнула бы улыбка Робин – всего на секунду, когда ее взгляд переметнулся бы на пухлый живот Холли, на отвратительные складки плоти, выпячивающиеся над проймами ее бюстгальтера. Робин наверняка поинтересовалась бы, как Холли умудрилась набрать такой вес за такой короткий промежуток времени, но ни о чем расспрашивать не стала бы. И ничего бы не сказала, только одарила бы Холли доброй жалостливой улыбкой.

Не успела Холли осознать, что делала, как оказалась на кухне мини-гостиницы. Она вновь ощутила себя пассажиркой в собственном теле, уткнувшейся носом в окно поезда и наблюдавшей пейзажи, проносившиеся мимо. Холли открыла дверцу холодильника; присоска на нем противно прошипела. Ничего аппетитного на его полках Холли не обнаружила, но это было неважно. Ее рука потянулась внутрь. Пальцы обхватили коричневый картонный контейнер с черникой, пластиковую упаковку с хумусом и половину каравая лавового хлеба, завернутую в фольгу.

Пока ноги несли ее обратно к столу, Холли вспомнила последнюю встречу с Ником. Она вернулась из парикмахерской домой рано и застала мужа в их спальне: Ник обшаривал выдвижной ящик, в котором хранил носки и нижнее белье. «Извини», – сказал он. Ник извинился за то, что там находился! Словно посягнул на ее пространство. Ее пространство. Не их, а ее.

Холли даже не разжевывала чернику, проглатывала ягоды целиком. Над треснутым стеклом окошка над кухонной мойкой порхала тонкая занавеска, а за окном слышался отдаленный шум волн. Холли вспомнила, как стояла в воде, и прилив был настолько мощным и бурным, что вода иногда всплескивалась до самых ее бедер.

Правда была в том, что она вообразила, как бросает в воду мобильник только после того, как представила себя прыгающей в воду. Она представила свои ощущения от накатившего на тело прибоя. Наверное, она воспринимала бы себя невесомой, а волны качали бы ее туда-сюда, как тряпичную куклу. «Интересно, – подумала в тот момент Холли, – что бы я при этом почувствовала, высвобождение или страх?» Только этот вопрос остановил Холли от того, чтобы действительно прыгнуть в воду.

Встав из-за стола, она подошла к шкафчику. Отыскав в одном из его захламленных ящиков хлебный нож, она отрезала от каравая лавового хлеба один кусок, потом второй. И вернулась с ними к столу. Не успела Холли их распробовать на вкус, как от обоих кусков не осталось ни крошки.

Рука потянулась к хумусу. На мгновение Холли захотелось провести пальцем по маслянистой поверхности и облизать его, как ложку. Но это показалось отвратительным даже ей. Холли снова встала и пересекла кухню. На одной из полок буфетной лежала коробка крекеров. Даже не посмотрев, что еще там хранилось, Холли схватила ее и вернулась за стол. Постучала по коробке так, что из нее выкатились сразу две упаковки. Тут же разорвав одну, Холли обмакнула солоноватый крекер в хумусе.

Она вовсе не была голодна. Урчание и жжение в желудке прекратились, заглушенные едой, которую Холли в него отправила. Но прежде чем она осознала, что уже не голодна, одной упаковки крекеров не стало. Безо всяких мыслей и даже эмоций – как будто ей управляло тело, а не разум – Холли надорвала вторую.

– Холли?

Она вздрогнула и выронила из руки крекер. Он упал слоем хумуса вниз, пастообразная масса фыркнула, приземлившись на стол. Холли моргнула и только после этого повернулась на стуле.

В дверном проеме кухни стояла Алабама. Ее глаза медленно скользнули с лица Холли на руки, потом на разбросанную перед ней еду. А ее взгляд… Таким взглядом озирают сцену преступления. Держась одной рукой за дверную ручку, Алабама в другой руке сжимала телефон.

Холли увидела, как по ее лицу расплывалось осознание. С каждым новым подергиванием губ и бровей Алабама все сильнее укреплялась в своих умозаключениях.

– Что происходит, Холл? – медленно спросила она, переступив порог кухни.

Холли встала со стула с легким звоном в ушах. Она мгновенно различила отвращение на лице Алабамы. Оно искривило ее черты, превратив в нечто уродливое.

Холли развернулась к столу. Она не могла смотреть на Алабаму, хотя это чувство отвращения ей было уже отлично знакомо: точно такое же выражение на протяжении недель искажало ее собственное отражение в зеркале всякий раз, когда Холли в него гляделась.

– Со мной все в порядке, – сказала Холли, хотя ее голос слегка задрожал. Сглотнув, она закрыла глаза, направив всю свою волю на то, чтобы сохранить спокойствие. – Пожалуйста, оставь меня в покое.

Не зная, что еще сделать, Холли нагнулась и собрала еду, которой действительно было слишком много на столе, чтобы держаться с достоинством. Звон в ушах усилился. Холли уже почти ничего не слышала, кроме собственного дыхания.

Вздернув высоко подбородок, она двинулась к мусорному контейнеру, нажала ногой на педаль и сбросила в него все – всю противную до отвращения пищу.

– Холли, – произнесла Алабама; ее далекий голос еле пробился сквозь скачущие мысли Холли.

А потом Холли услышала, как Алабама двинулась вперед. И резко крутанулась вокруг оси.

– Оставь меня в покое, – прошипела она почти беззвучным голосом.

Алабама либо не услышала ее просьбы, либо не прислушалась к ней. Она продолжила идти вперед. Подошла к столу, а потом почему-то отступила назад. Но зачем-то вытянула вперед руки. Зачем? Чтобы ее обнять? При этой мысли Холли окончательно утратила контроль над собой.

– Черт тебя раздери, оставь меня в покое! Ты идиотка, больная на голову! – выпалила Холли в приступе бешенства. И, уже не в состоянии думать, со всей силы толкнула Алабаму обеими руками.

Резко втянув воздух, Алабама отшатнулась назад и чуть не упала. Но успела вовремя схватиться за спинку стула.

Холли тяжело задышала, сердце помчалось вскачь. А в голове поднялся такой шум, что найти в ней связную, четкую мысль оказалось невозможно.

Холли только наблюдала за тем, как медленно выпрямлялась Алабама. Она выглядела потрясенной.

Холли тоже удивилась своей внезапной вспышке ярости – удивилась, но не раскаялась в ней.

Секунду тишины сменила вторая.

Наконец, глаза Алабамы встретились с глазами Холли. Выражение шока с лица Алабамы исчезло, и Холли почувствовала, что ее бешенство тоже рассеялось. Вместо гнева она ощутила, как шею начал покалывать страх.

Не размышляя, Холли быстро произвела инвентаризацию окружавших ее предметов. Взгляд скользнул по подставке для кухонной утвари у холодильника, огнетушителю, висящему возле двери. На кромке мойки лежал хлебный нож, окруженный крошками от лавового хлеба.

На несколько секунд на кухне все замерло. Ни одна из них не сдвинулась с места. И тишину нарушало только их дыхание. Как вдруг Алабама будто начала задыхаться; ее ноздри раздулись.

А потом она набросилась.

Часть IV

Не неожиданность

Глава 34

Холли

Двумя месяцами ранее

Даллас, штат Техас

Через месяц после положительного теста на беременность Холли назначили первое дородовое обследование. Ник настоял на том, чтобы отвезти жену на прием к врачу, хотя прежде никуда ее не отвозил (он вообще не проводил с ней больше десяти минут вот уже несколько недель). А в тот день он заехал на их подъездную аллею, как ее личный водитель, и Холли, поджидавшая мужа у переднего окна, выскочила из дома к его машине раньше, чем он из нее вылез.

Ника, похоже, удивило то, что первое обследование было назначено лишь на седьмой неделе ее беременности. Холли сообщила ему дату и услышала молчание на другом конце провода.

– Ты не обязан приезжать, если не желаешь, – сказала она, главным образом для того, чтобы выглядеть доброй, хотя части ее очень хотелось, чтобы муж сказал «нет».

– Это не так, – произнес, наконец, Ник. – Я просто думал, что ты уже была на приеме.

Две недели между тем разговором по телефону и визитом ко врачу изобиловали неожиданностями для них обоих. Благодаря Мэллори Холли была довольно неплохо информирована о том, как может протекать беременность, хотя некоторые вещи застигли ее врасплох. Мэллори рассказывала ей об изменении пищевых пристрастий, но никогда не говорила об отвращении к определенной еде. А Холли с этим столкнулась. Например, у нее развилась жуткая ненависть к овсянке. А еще ее мутило от арахисового масла.

К счастью, это продлилось всего пару недель. И сейчас, на исходе второго месяца, единственным, на что она могла пожаловаться, были спазмы и колики в животе – не такие, как во время ее месячного цикла, но достаточно ощутимые для того, чтобы она погуглила, насколько безвредным для организма беременной было обезболивающее.

– Привет, – сказала она Нику, усевшись на пассажирское сиденье. И почему-то почувствовала себя неуверенной, как будто ей было пятнадцать и за ней заехал парень, пригласивший ее на свидание.

– Привет, – сказал муж, но его улыбка ограничилась только изгибом губ.

Это было непохоже на Ника – извечного и неисправимого оптимиста в их паре. И из-за этого Холли еще больше почувствовала себя не в своей тарелке.

Ник подождал, пока она не пристегнулась, и только после этого подал задним ходом с подъездной аллеи. Небо было безоблачным, солнце, поднимавшееся все выше и выше над горизонтом, казалось почти белым. Холли могла сказать что-нибудь о погоде, но мысль о разговоре с Ником – даже коротком, даже на постороннюю тему – показалась ей настолько неправильной, что она лишь крепче сжала губы.

Ник включил радиоприемник, и салон машины наполнил ритм песни из «Топ 40». Живой, энергичный и веселый, он резко контрастировал с настроением в автомобиле. Холли опустила голову на подголовник и, закрыв глаза, взмолилась к вселенной: «Дай нам “зеленую улицу”, пока мы не доедем до больницы!»

Через несколько минут Ник прервал молчание:

– Значит, ты уже решила, что будешь…

Муж не договорил, но Холли и не потребовалось услышать окончание вопроса, чтобы понять, о чем он спрашивает. Не открыв глаз, она помотала головой.

– Пока еще нет, – ответила Холли, сознавая, что это было несправедливо по отношению к Нику.

Но это была правда. Она на самом деле до сих пор не знала, как поступит.

Проблема заключалась в том, что у Холли не получалось вообразить себе ни один, ни другой сценарий. Когда Ник ушел в ту первую ночь, она попыталась – действительно попыталась – представить свою жизнь с ребенком на руках. Стоя в их гостевой спальне, Холли постаралась мысленно поставить в ней белую реечную кроватку, крошечную прикроватную тумбочку с полкой для детских книг. «Может, все будет не так уж и плохо?» Увы, ответить на свой вопрос она не смогла, потому что не увидела перед глазами ни кроватки, ни тумбочки. Она не смогла представить себе даже детскую спальню – не то что ребенка в ней. И она совсем не представляла себя делающей большинство вещей, которые потребовал бы ребенок.

Но тем не менее, когда Холли попыталась вообразить себе альтернативный сценарий – жизнь после аборта, после избавления от первенца Ника – она не смогла представить и его. Ей оказалось трудно представить себе как одиночество, так и жизнь с мыслью, что она способна прервать чужую, зародившуюся в ее утробе жизнь и причинить такую сильную боль другому человеку.

После того, как Холли сообщила Нику о первом обследовании, они не общались пару недель – достаточно долго для того, чтобы время остудило желание поговорить. Не столько из-за злости или обиды, сколько из стремления к самозащите. Они готовили себя к тому, что прекратят общаться вообще и однажды – возможно, даже очень скоро – станут друг другу чужими.

Но во время того телефонного разговора, пускай на мгновение, но заклятие спало. Холли сказала мужу, что записалась к врачу, и когда его голос послышался из динамика, он был полон теплоты. «Значит ли это, что ты решила оставить ребенка?» – спросил Ник. Точнее, прошептал так, как человек шепчет заветное желание. «Нет», – резко ответила Холли. А потом добавила: «Я не знаю, Ник. Я просто не знаю».

Комната ожидания перед дверью в кабинет врача слишком сильно обдувалась кондиционером и была почти полна людей. На каждого мужчину, скрючившегося на пластиковом стуле, приходилось не меньше трех женщин. Медсестра вызвала ее за пять минут до назначенного времени приема. Она была совсем юной и безостановочно болтала, пока проверяла показатели жизненно важных органов Холли.

– Многие женщины страшно нервничают во время первого визита к врачу, – сказала она, накачивая грушей манжету тонометра, все сильнее сжимавшую правое предплечье Холли. – Поэтому не удивляйтесь, если ваше давление окажется сегодня чуть выше нормы.

Лицо Ника, стоявшего в дверях, напряглось. Возможно, он, как и Холли, представлял мир, в котором они с женой могли по-прежнему счастливо болтать. В отличие от реальности.

Холли всего пару месяцев назад поменяла медицинскую страховку. А это значило, что поменялись и врачи. И чего ожидать в смотровой, она не знала. Ник прислонился спиной к стене бледно-желтого цвета, а Холли уставилась прямо перед собой – на парковку за окном.

– Доброе утро, миссис Гудвин, – произнесла врач, вошедшая через несколько минут в комнату. Она оказалась полной темнокожей женщиной с густым хвостом, перехваченным резинкой у основания шеи. – Я доктор Пауэлл, – ее голос был хрипловатым, но добрым.

И первым впечатлением Холли было, что она порядочная женщина. Но от этого ей легче не стало.

– Здравствуйте. – Холли попыталась выдавить улыбку. – Зовите меня просто Холли. А это мой… ну… – нервно вдохнула она, – Ник.

Если врач и заметила ее короткий вдох, если и сочла его странным, то вида не показала. Она пожала Нику руку точно так же, как пожала руку своей пациентке, а затем опустилась на стул на колесиках у компьютерного стола. Холли нашла глазами Ника и увидела во взгляде мужа осознание. Он расслышал паузу и понял, что она значила.

Доктор Пауэлл начала с обычных вопросов. Еще в машине, по дороге в больницу, Холли решила узнать про аборт до того, как врач станет ее расспрашивать. А теперь она только мотала головой и кивала, подтверждая свой возраст, режим питания, род деятельности, частоту путешествий. Нет, у нее никогда не диагностировали тревожное расстройство или депрессию. Нет, в последнее время она не ездила за рубеж. Нет, у нее никогда не было венерических заболеваний.

Пока врач готовилась к осмотру, Холли решила дождаться окончания обследования и только тогда обсудить с ней прерывание беременности. «Пусть доктор Пауэлл считает меня обычной пациенткой, прежде чем поймет, что я за человек на самом деле», – подумала она.

В какой-то момент врач вышла в коридор за аппаратом УЗИ, оставив их с Ником одних, в полном молчании. На мониторе компьютера была открыта медицинская карта Холли – вся ее жизнь свелась к одной странице.

Доктор Пауэлл вернулась через несколько минут, двигая на колесиках прибор с экраном и клавиатурой. Она выдавила смазку на вагинальный датчик и вставила его в лоно Холли. Ник при этом отвернулся. А Холли закрыла глаза, пока датчик перемещался в поисках плода, развивавшегося в ней.

Дверь кабинета была тяжелой, и посторонние звуки внутрь не проникали. Единственными звуками в комнате были слабое гудение аппарата и эхо, отражавшееся от ее внутренностей. Спустя несколько секунд любопытство взяло верх над Холли. Открыв глаза, она уставилась на экран, на котором высвечивалась целая галактика зернистых белых завихрений. Прищурившись, Холли попыталась расшифровать то, что увидела – какая часть изображения была ее, а какая – нет.

А доктор Пауэлл продолжала водить датчиком. Больно не было, только слегка дискомфортно. Холли еще немного подождала, но терпения не хватило. Она перевела глаза на лицо врачихи, и только в тот момент заметила лицо женщины.

– Все в порядке? – спросила она. – Там ребенок, да?

Доктор Пауэлл снова переместила датчик.

– Ребенок есть, – сказала она. – Только я не слышу его сердцебиение.

На мгновение Холли позабыла и о датчике внутри нее, и о Нике, бывшем в кабинете вместе с ней и наблюдавшем за ходом ультразвукового исследования. Она уставилась на врачиху так, словно та заговорила на неведомом ей языке.

Доктор Пауэлл, явно почувствовав на себе взгляд Холли, наконец, отвела глаза от экрана. Холли еще пристальней всмотрелась в лицо женщины, и внезапно в ее голове что-то щелкнуло. Сердцебиение не прослушивалось! Ребенок был, но не живой…

Холли испытала замешательство. Как же она не рассмотрела такой вариант? Как не подумала о том, что сохранение или прерывание беременности могло вообще не зависеть от ее выбора?

Доктор Пауэлл извлекла датчик и выключила аппарат. Холли села, ощущая смазку, сочившуюся между ног. Врачиха пробормотала что-то про сожаление, обращаясь в равной мере и к ней, и к Нику. Холли уловила лишь обрывки ее фраз, но и их оказалось достаточно, чтобы понять самую суть.

Возможно – неправдоподобно, но возможно – она ошиблась с определением срока беременности. Они могут прийти на повторный осмотр через неделю, и все будет в порядке. Однако более вероятно, что у Холли откроется кровотечение. Оно может продлиться несколько часов и даже дней. А если кровотечение не откроется, они назначат дату хирургического вмешательства с целью удалить ткань.

Удалить ткань. И все.

– Мне очень жаль, – повторила еще раз врач.

Холли оцепенело кивнула. Они с Ником условились о дате повторного визита и вышли из врачебного кабинета.

По возвращении к дому Ник впервые за несколько недель предложил остаться.

– Если хочешь, оставайся, – сказала Холли. – Но не надо этого делать ради меня. Со мной все будет в порядке.

Ник в это поверил, потому что у него не было основания не поверить. В конечном итоге Холли получила то, что хотела. Вселенная услышала ее мысли и посчитала ее – по той или иной причине – заслуживающей такого исхода. И Ник в дом не зашел.

Первое, что сделала после этого Холли, – отправилась на пробежку. Правда, пробежала она всего полмили, а потом развернулась и пошла домой. Тело показалось ей чужим и обрюзгшим, бег стоил мучительных усилий.

Зайдя чуть позже в ванную, Холли долго изучала свое отражение в зеркале, анализируя каждую линию и изгиб. Она как будто рассматривала незнакомку. Ей еще не доводилось чувствовать себя преданной собственным телом. Настолько преданной. А теперь она почувствовала. Как такое могло быть? В ней что-то умерло, а она даже понятия об этом не имела. Непостижимо…

В тот вечер Холли просидела в одиночестве на кухне до тех пор, пока солнце не опустилось и вокруг не сгустилась темнота. У нее не было права чувствовать, будто она что-то потеряла, будто у нее что-то украли. И в ту ночь, и во многие ночи потом Холли предпочла не чувствовать ничего. Вместо этого она ела.

Глава 35

Селеста

На следующий день

Вик, Исландия

После того как полиция нашла автомобиль Алабамы, Скай созвала всю группу в столовую.

– Принято решение завершить путешествие раньше, – объявила она, когда женщины расположились.

В углу столовой парочка Эмили-Марго дружно глотнули воздуха. Их парный вдох получился слабым, но достаточно шумным, чтобы Селеста оглянулась. И с каким-то онемелым удовольствием отметила, что их лица, округлившиеся от потрясения, удивительно гармонировали с их одинаковыми комплектами домашней одежды.

Селеста подумала о Белле, глаза которой точно также расширялись перед лицом препятствий или неожиданных событий, как будто она просто не могла поверить в то, каким разочарованием порой оборачивалась ее жизнь. Но что именно так расстроило Эмили и Марго – новые обстоятельства, вскрытые в ходе расследования, или резкое прерывание путешествия, – Селеста по их виду не поняла.

– Сейчас мы работаем с «Гольслэндом» над тем, чтобы перебронировать ваши обратные билеты, – сказала Скай.

Выражение ее лица было до странности официальным, и Селесте стало интересно: может, это «Розовый кошелек» проинструктировал своих координаторов поездок по поводу действий в таких ситуациях в рамках общего тренинга? Селеста тут же представила себе группу безликих сотрудников компании, раздающих розовые методички со сценариями всех мыслимых и немыслимых трагедий, с которыми могли столкнуться во время путешествий координаторы.

– На некоторые ваши рейсы билеты уже забронированы, – продолжила Скай. Официальное выражение на ее лице сменила угрюмость. – После нашей общей встречи я пообщаюсь с каждой из вас, чтобы все уточнить и подтвердить.

По столовой пронесся шелест, хотя никто из женщин ничего не сказал. Селеста не смогла взглянуть ни на одну из них. А вперила взгляд в потертое ковровое покрытие.

– И вот еще что, – заговорила снова Скай, когда волна беспокойной, озабоченной энергии схлынула. – Мы будем вам крайне признательны, если вы воздержитесь от размещения постов об этой поездке на некоторое время, – и через пару секунд добавила: – Учитывая обстоятельства, я уверена, что вы все понимаете.

Единственными из всей группы, кто не шелохнулся при этом заявлении, были Холли, с отсутствующим выражением на лице смотревшая в стену, и Кэтрин, сидевшая рядом с Селестой. Кэтрин громко чавкала мятной жвачкой. Сочетание звука и запаха было настолько тошнотворным и настолько одурманило голову Селесты, что она испугалась, как бы ее не вырвало.

К счастью, ее не вырвало. По окончании общего собрания она оговорила детали перелета со Скай и ушла в номер в полном раздрае чувств.

Она не знала, кто собрал вещи Алабамы. Но, вернувшись в их спальню, не обнаружила чемодана подруги. Селеста молча пересекла комнату и опустилась на кровать напротив так и оставшейся неубранной постели Алабамы. Без особой причины Селеста нагнулась и подобрала с пола ботинок— первый из предметов, которыми целилась в нее прошлой ночью Алабама. Единственной вещью, попавшей в нее, был тюбик губной помады, и Селесте пришла в голову мысль: может, это было намеренно? Может, Алабама в действительности не хотела причинить ей вред? Может, она все-таки не поверила в то, что Селеста оказалась способной на то, что сделала?

Ботинок в ее руке стал расплываться – заволокшая глаза влага превратила его в белое пятно. Разозлившись на себя за готовность расплакаться и за наглое желание пожалеть себя, Селеста поспешила вытереть слезы.

И задалась вопросом: а призналась бы она Алабаме сама, если бы та не узнала обо всем первой? За свою жизнь Селеста исповедалась всего раз, хотя та ситуация разительно отличалась от этой. Это было в католической церкви (а по факту в простой телефонной кабинке со встроенной вентиляцией воздуха). Селеста исповедалась с целой группой потенциальных обращенцев в католицизм в ходе обряда христианского посвящения взрослых. Луи был потомственным католиком, унаследовавшим обычаи праздновать Рождество и Пасху от родителей; по правде говоря, он считал такое наследство нефункциональным, но – по традиции ради традиции – захотел сочетаться брачными узами в церкви, а для этого Селесте потребовалось пройти обряд посвящения, поскольку на тот момент она была некрещеной.

Восемь месяцев Селеста встречалась с мужчинами и женщинами средних лет в подклете их местной церкви и изучала основы католицизма за поеданием пончиков, присыпанных сахарной пудрой. Иногда она находила предмет подозрительным, иногда ужасающим, а порой – и таким, и таким. Но идея исповедания пришлась ей по нраву. Селесте понравилось перечислять свои грехи, превратить абстрактное бремя вины в конкретный, подсудный список грехов и проступков. Она не исповедалась по-настоящему, как должна была бы, в соответствии с церковным руководством для людей, решивших принять христианскую веру. И она не воспринимала священника как посредника между людьми и Богом. И все-таки ощутила определенный душевный комфорт, перебирая пальцами бусины четок при покаянии и зная точно, какими словами описывать свои грехи, чтобы получить от них отпущение.

«Возможно, это сейчас мое покаяние», – подумалось Селесте. Если верить полицейскому Бьёрнсону, ей никакие серьезные неприятности не грозили. По крайней мере, в глазах закона она была невиновной. Неверность не являлась уголовно наказуемой. Как и предательство своей лучшей подруги. Единственными реальными плодами этих двух «деяний» могли стать потеря подруги и возможная потеря мужа. Последнего еще можно было избежать. Все зависело от того, какая информация всплывет и от кого Луи ее услышит.

Все остальные последствия гнездились в ее голове – знание того, что Алабама уехала одна в короткую исландскую ночь и слетела с набережной в воду. И понимание того, почему она была настолько расстроенной, что сделала такое.

Селеста резко встала с кровати: сидеть ей внезапно стало невмочь. Она обвела взглядом номер, теперь лишь наполовину заполненный, в отличие от предыдущего дня. Чтобы успеть на перебронированный рейс домой, Селесте надо было покинуть мини-гостиницу не позже чем через два часа. А она еще не упаковала вещи. Но это не имело значения. Сейчас – конкретно в данный момент – она больше не могла оставаться в этой комнате, наедине со своим чувством вины.

Селеста подобрала с пола второй ботинок, обула оба на ноги, затем надела ветровку и вышла за порог. К счастью, в коридоре никого не было. Все остальные участницы их группы, должно быть, находились в своих номерах, собираясь в обратную дорогу и между делом сплетничая.

«Интересно, хоть одной из них известно, что произошло между мной и Алабамой? Услышал ли кто-нибудь крики или удары различных предметов о стену?» – подумала Селеста. И почти мгновенно осознала, что ее это, на самом деле, не волновало. Ни один человек в мире не мог осудить ее так сурово, как она уже осудила себя сама.

Облака в тот вечер – плотные и низкие – разнородным покровом свисали с неба. Селеста потуже затянула ветровку и набросила на голову капюшон. Было ветрено: мощные порывы накатывали с океана волнами, обдавая ноздри Селесты запахом соли и морских водорослей. Она дошла до дороги и направилась по ней в сторону пляжа.

По пути Селеста изучала окрестные домики, пытаясь отыскать глазами то, чего там быть не могло. Накануне вечером Алабама шла по этой же дороге. И Селеста словно надеялась найти в одном из их окон прощение – что-то, что оправдало бы ее, освободило от груза вины.

Большинство домов были жилые – простые прямоугольные конструкции в красно-желто-белой цветовой гамме. Дорога пестрела ямами. В более широких рытвинах скопилась бурая вода, которая зыбилась крошечными волнами ряби при каждом дуновении ветра. Селеста миновала маленький магазинчик. Скобяную лавку. Ничем не примечательное строение, обшитое крашеным металлическим сайдингом. Селеста попыталась представить на этой дороге Алабаму и не смогла. Алабаму с ее окрашенными в стиле балаяж волосами и ногтями, заостренными на концах как стилеты, носившую на шее золотую цепочку с инкрустированным алмазами кулоном в форме буквы «А». Некоторые люди нуждаются в мягкой постели и центральном отоплении, чтобы ощущать себя комфортно. А Алабаме требовались еще и «Старбакс», и маникюрный салон в шаговой доступности от дома. Длительное проживание в такой простенькой деревушке, как Вик, убило бы ее, не сделай этого раньше вода.

Селеста свернула с ответвления дороги, на котором асфальт под ее ногами раскрошился в гравий. Чем ближе она подходила к воде, тем труднее было отличить шум ветра в ушах от гула приливных волн, разбивавшихся о пляж впереди. В конце концов, и гравий превратился в темный песок – что-то среднее между грязью и пеплом. Мох, покрывавший скалы дали, показался Селесте наэлектризованным на фоне белого, словно припорошенного пудрой или снегом неба.

Селеста пересекла парковку с единственным автомобилем. Рядом с машиной пожилые супруги в одинаковых непромокаемых парках поправляли волосы и сумки с фотокамерами на плечах. Они приветливо помахали Селесте, и она в признательности тоже вскинула руку.

Наконец, Селеста вышла на полосу пляжа, где от воды ее отделял лишь песок. И в такой близости к океану, с деревушкой, оставшейся позади, она почувствовала себя так, как будто была единственным человеком на всей планете – да что там на планете, во всей Вселенной! – в чьей жизни не было ничего, кроме бескрайнего пространства или беспредельного космоса.

Глава 36

Холли

На следующий день

Вик, Исландия

При каждом сделанном шаге Холли ощущала песок, скребущий между пальцев ног и по подошвам ступней. Она разулась сразу, как только дошла до пляжа. Не потому, что не хотела, чтобы песок набился в туфли, а потому, что испытала внезапную, неодолимую потребность ощутить песчинки своей кожей.

Ветер, хлеставший ее по лицу, сделал прогулку менее приятной, хотя Холли отправилась на нее не ради удовольствия. Она прошла весь путь до пляжа, чтобы найти Рейнисдрангар – те древние колонны в воде.

Вблизи базальтовые кекуры ничем не походили на троллей – обыкновенные черные скалы, они напоминали скорее наросты, образовавшиеся на скорлупе яйца, треснувшего при варке. Это было совсем не удивительно, и все же Холли ощутила разочарование, рассматривая их. Как будто бы спешила на встречу с друзьями лишь для того, чтобы убедиться в своем одиночестве.

Пожав с досады плечами, Холли двинулась обратно, к парковке. Ей еще надо было собрать вещи. Ей следовало сделать это сразу, когда она получила на руки переоформленный билет на самолет. Но вместо того чтобы готовиться к отъезду, Холли после их собрания со Скай в столовой отправилась на пляж. Почему? Да потому что находиться в спальне с Кэтрин стало для нее сущей пыткой.

Ненадолго мыслями Холли завладел все еще не упакованный багаж, точнее, сложенный кардиган на дне чемодана. Свитер, скорее всего, был еще влажным в тех местах, которые она так тщательно старалась застирать. События минувшей ночи до сих пор явственно стояли перед ее глазами: проточная вода из-под крана, розовевшая под вязаным полотном; легкое пощипывание перекиси водорода на ее ране; зазубренная кромка лезвия. Как легко простой хлебный нож рассек ее кожу! Отмыть нож оказалось проще, чем застирать кардиган, и вместе с тем гораздо труднее. Как поступать с ткаными или вязаными изделиями, Холли было прекрасно известно. Любой женщине приходится время от времени выводить пятна на одежде – от кофе, фруктового сока или последствий ежемесячных «праздничных» дней. Но не каждая сталкивается с необходимостью смыть кровь с зубастого лезвия хлебного ножа.

И все же Холли это сделала. Судя по всему, успешно. Потому что нож, спрятанный в глубине выдвижного ящика, за щипцами для сахара и разрозненными столовыми приборами, до сих пор лежал там. Холли убедилась в этом после собрания, выскользнув из столовой чуть раньше всей группы. Затаив дыхание, она выдвинула ящик и… К своему величайшему изумлению, нашла нож на месте. Это было невероятно, необъяснимо, но копы его не забрали!

Новая волна накатилась на берег, но Холли даже не вздрогнула, когда вода захлестнула ее лодыжки. Она больше не воображала, как прыгнет в нее. И не пыталась представить, сколько энергии могло потребоваться для длительного противодействия волнам в глубокой воде, и какой выдержкой необходимо обладать, чтобы сохранять дыхание ровным, когда течение так и норовит тебя опрокинуть и унести.

«Может быть, они еще найдут ее», – предположила на собрании Эмили. Голос молодой девушки прозвенел такой надеждой, таким оптимизмом. А Холли так сильно прикусила щеку изнутри, что ощутила во рту характерный привкус – ранка начала кровоточить. Ее бесило то, что некоторые люди могли себе позволить подобную роскошь – быть глупыми и наивными. На что надеялась Эмили? Понимала ли она, что могли найти копы? Холли довелось однажды увидеть тело утопленницы по телевизору; зрелище оказалось даже более наглядным и шокирующим, чем она думала. Конечно, свою лепту внес грим, но выглядела утопшая жутко: мраморно-белая кожа, распухшее тело, насыщенное водой. От его вида по спине Холли побежали мурашки ужаса. Эмили понятия не имела, что она могла увидеть, оправдайся ее надежда.

Со стороны воды налетел резкий ветер. Под его порывом Холли поежилась. Она держала в карманах обе руки, и каждая из них сжимала телефон. Зачем Холли взяла с собой мобильник Алабамы, она сама не понимала. Это был ненужный риск.

Но, возможно, у ее неосмысленного поступка все же имелся смысл. Быть может, подсознательно Холли хотела, чтобы ее схватили. Чтобы ей не осталось ничего другого, кроме как сказать правду. Она почти рассказала ее полицейской Гусмундсдоттир. Она была к этому так близка! С языка уже готово было слететь признание. Еще минуту, может, даже меньше, и вся правда выплеснулась бы из нее наружу.

Холли вскинула глаза, поискала ими парковку в надежде, что идти осталось недолго. Когда она приехала в мини-гостиницу, на парковке стояли два автомобиля. Сейчас она увидела там только один. Чуть в стороне, параллельно парковке, Холли заметила темный силуэт. Впереди, у воды стояла какая-то женщина. Холли прищурилась, но не смогла ее опознать.

Она продолжила идти, только отошла от кромки воды к середине пляжа. Ей не хотелось ни с кем пересекаться, даже ради пассивного приветствия взмахом руки.

Но, приблизившись, Холли узнала женщину. И, не подумав, окликнула ее. Селеста повернулась на звук своего имени. Она вроде бы сдвинулась с места, но пошла очень медленно – так, как иногда передвигаются пьяные. А потом приложила ко лбу руку, хотя солнца не было, и ее лицо сморщилось, брови свелись к переносице, словно она не признала Холли, приняла ее за незнакомку.

Холли повернула и устремилась к воде – к тому месту, где находилась Селеста. И чем ближе она подходила, тем хуже выглядела подруга Алабамы. Ее волосы сдались на волю ветра, влажные пряди, как перья растрепанной птицы, торчали хаотично в разные стороны. Селеста была без макияжа, и вся ее фигура выглядела анемичной, а лицо казалось таким же бескровным, как бесцветное небо над их головами.

– Привет, – сказала Холли, остановившись в нескольких футах от нее.

Руки Селесты были обвиты вокруг ее тела, словно она себя обнимала. Внезапно Холли пожалела о том, что завела с ней разговор. Взгляд Селесты был таким отрешенным, что Холли не усомнилась: она бы запросто проскользнула мимо, и Селеста не заметила бы ее.

– Что делаешь? – спросила Холли, придав голосу обыденной естественности, которая, возможно, была неуместной.

Выражение лица Селесты не изменилось.

– Я? Я просто… – Она указала жестом на воду.

И, похоже, не заметила, что ее фраза осталась незавершенной. Но Холли все и так поняла. Проследив глазами за рукой Селесты, она на мгновение ощутила себя зачарованной барашками, пробегавшими по поверхности океана. Ветер вокруг них завывал достаточно громко, и если бы Холли отклонилась правее, то смогла бы убедить себя в том, что стоит на берегу одна.

Она вспомнила прошедшую ночь, как стояла у кромки воды, всматриваясь вдаль. Никогда прежде Холли не ощущала себя такой маленькой, как в тот момент. От этого можно было сойти с ума. Ведь почти все в ее нынешней ситуации восходило к малому, мелкотравчатому, незначительному или, по крайней мере, к ее погоне за ним. Но еще большая ирония заключалась в том, что ее собственная мелкотравчатость стала теперь невыносимо мучительной.

«Интересно, а что бы произошло, если бы я все-таки прыгнула вчера в воду, – подумала Холли, – не для того, чтобы причинить себе вред, а для того, чтобы просто поплавать, ощутить кожей колкость холодной воды?» Может, это изменило бы ее коренным образом? Изменило бы дальнейший ход событий? И того, что произошло, не случилось бы?

– Алабама была хорошим человеком? – спросила Холли с внезапной и неожиданной для себя поспешностью. Но стоило словам слететь с губ, и она почувствовала ужас, даже отвращение к себе за то, что спросила.

Селеста ответила не сразу. У затаившей дыхание Холли даже появилась надежда на то, что ее вопрос затонул в вое ветра.

– Она была сложным человеком, – сказала Селеста. И горько вздохнула.

Один порыв ветра заглох, и пока его не сменил новый, установилось почти затишье, позволившее Селесте еле слышно добавить:

– Алабама не заслужила, чтобы для нее все так закончилось.

Холли с пониманием кивнула. А потом – по причине, которую не смогла объяснить – обнаружила, что ее руки взметнулись к животу.

Она всегда осуждала беременных женщин, которые так делали; их руки словно притягивались к выпуклому животу всякий раз, когда кто-нибудь на них смотрел. Только раньше Холли не брала в расчет одного: возможно, эти женщины не искали чужого внимания. Они поступали так инстинктивно. Их руки сходились к самой хрупкой, самой уязвимой части тела. И вот теперь Холли повела себя так же, как одна из тех женщин, хотя уже не была беременной. «Надо же!» – подивилась она на себя.

Правда была в том, что Холли подумала примерно то же, что и Селеста, несколько месяцев назад, когда у нее случился выкидыш. Было много крови, очень много, больше, чем она ожидала. Холли посмотрела на кровь в туалете, и ее первой мыслью было: «За что? Я этого не заслужила».

Холли закрыла глаза и повернулась к океану, позволив ветру хлестать ее по лицу. Она всегда считала себя хорошим человеком. Наверное, каждый считает себя таковым – в той или иной степени. Но Холли всегда верила, что такова ее сущность. «Интересно, сколько плохих вещей должен сделать человек, прежде чем они выявят его истинную сущность, прежде чем вынудят его признать, что на самом деле он никогда не был хорошим человеком?» – задумалась Холли.

– Я целовалась с ее мужем. – Признание Селесты вернуло Холли из ее размышлений в реальность.

Она открыла глаза и с удивлением увидела, что по лицу Селесты теперь бесшумно струились слезы.

– Вот почему она уехала прошлой ночью. Алабама уехала из-за меня. Из-за того, что я сделала.

Взгляды Холли и Селесты встретились. И Холли отвела глаза. Она больше не могла смотреть на боль. Это было тяжелее, чем смотреть на слепящее солнце.

«Наверное, надо что-то сказать?» – подумала Холли. Да так и не сказала ничего. Ей очень хотелось оказаться человеком, способным помочь терзавшейся угрызениями совести Селесте. Но она теперь сознавала, что таковой не была. И потому просто продолжала стоять рядом, пока Селеста рыдала. Звук ее плача был неотличимым от рева бушующего океана и таким же безличным, как воющий ветер.

Чуть позже Селеста решила уйти. Она сделала вялую попытку увлечь с собой Холли и, похоже, испытала облегчение, когда та отказалась.

И пока Селеста возвращалась к парковке, Холли продолжила смотреть на воду, сосредоточив все внимание на хаотичных узорах из волн и чайках над водой, которые, казалось, парили по ветру, а не боролись с ним.

Выждав достаточно времени, Холли оглянулась через плечо. Парковка была теперь пустой. И Холли осталась совершенно одна. Повернувшись снова к океану, она подошла к самой его кромке и достала из кармана телефон Алабамы.

Занеся руку над головой, она постаралась забросить его как можно дальше в воду.

Глава 37

Селеста

Спустя два дня

Чикаго, штат Иллинойс

К тому времени как самолет Селесты совершил посадку в международном аэропорту О’Хара в Чикаго, она прободрствовала больше двадцати четырех часов. На этот раз ей досталось кресло у иллюминатора, и сидеть в нем оказалось намного комфортнее, чем быть зажатой в середине ряда, как в самолете, на котором она прилетела в Исландию. И тем не менее Селеста не сомкнула глаз.

Ее ночной рейс из Рейкьявика совершил промежуточную посадку в Бостоне, и подсевшие пассажиры заполонили салон гомоном с характерными американскими акцентами. Остановка продлилась три часа – достаточно для того, чтобы заскочить в «Бар гениев» в магазине «Эппл». Судя по всему, его гениальные сотрудники видели поломки и похуже, чем треснутый экран мобильника. Его замена заняла не больше часа.

Расстегнув ремень, Селеста провела пальцем по новому вставленному стеклу, вернув телефон к активной жизни из режима полета. Мобильнику потребовалась секунда, чтобы найти сеть. А затем он выплеснул поток уведомлений. Их оказалось меньше, чем бывало раньше, после каждого ее прилета. Но Селеста этому не удивилась. После похода по леднику она ничего не постила, а ее последние выложенные в Инстаграме сторис переместились в архив.

Селеста не ожидала какой-то особой реакции на свое молчание в Сети. Но, судя по уведомлениям, никто из ее подписчиков, похоже, не обеспокоился. «Интересно, – озадачилась Селеста, – они хотя бы заметили, что я прекратила постить, или мне можно вообще свернуть активность в Инстаграме, и это останется без внимания?»

Спустившись с борта по воздушному мосту, Селеста оказалась в малолюдном ярком терминале. Длинный зал был иллюминирован коммерческим освещением и утренним солнцем, свет которого проникал внутрь сквозь потолочные окна над головой. Еще из Бостона Селеста отправила Луи сообщение о том, что задержки рейса нигде не было. На что муж ответил ей одиночным «эмодзи» – жестом «о’кей». Селеста поморщилась, ощетинилась, но тут же стала противна самой себе. Как будто была вправе злиться на всех и всякого, не говоря уже о Луи.

Она проследовала за потоком пассажиров по залу терминала, мимо витрин магазинов, с нетерпением ожидавших дня. Впереди угрожающе навис скелет брахиозавра; череп точной копии вымершего существа почти упирался в потолочный свод.

«И кому взбрело в голову поставить в аэропорту такую странную штуковину?» – вяло пробурчала Алабама, когда они вылетали в Исландию. Ее рот был полон мармеладных червячков, которыми она разжилась в «Хадсон Ньюз» наряду с пачкой жвачки по вопиюще завышенной цене. Селеста сказала ей что-то в ответ. А может быть, просто кивнула в знак согласия. Она точно не помнила. «Сколько моментов, связанных с Алабамой, уже начали стираться в памяти?» – с грустью подумала она.

На мобильник пришло сообщение.

«Я здесь», – гласил его текст, и Селеста почувствовала новый прилив раздражения.

«Где здесь?» – начала набивать она. Но стоило ей напечатать два коротких слова, как она увидела его впереди.

Обычно Луи не заходил в здание аэропорта, чтобы ее встретить. Как правило, он поджидал жену на стоянке. Приблизившись, Селеста заметила в волосах мужа проседь, отважно противостоявшую его оттеночному шампуню.

– Где Беллз? – спросила она, подойдя к Луи (вместо приветствия).

– Дома, с твоей матерью.

Луи раскрыл руки для объятия, и Селеста, не задумываясь, шагнула в него. От мужа пахло домом, их настоящим домом – апельсинами с примесью дымка из камина, напоминавшего им о необходимости прочистить дымоход. Селеста удивилась, обнаружив себя прильнувшей головой к груди Луи. И удивилась еще раз – но уже чуть меньше, когда он лишь крепче сжал свои объятия. Луи был мастаком обнимать. Конечно, это не то качество, которому люди придают большое значение при выборе партнера. Но Селеста всегда находила его важным. Быть может, именно поэтому она и вышла замуж за Луи.

Когда они, наконец, разъединились, Селеста снова заплакала. Будь она накрашена, тушь с ресниц испещрила бы ее лицо темными полосками. Луи понаблюдал за женой пару секунд, а потом смахнул большим пальцем ее слезинки.

– Ты устала, – сказал он.

В другой жизни Селеста сочла бы его слова оскорбительными. А сейчас она только кивнула – благодарная мужу за понимание.

– Я просто не могу не думать об этом, – призналась она, промокнув рукавом кончик носа. – Я все время думаю, могла ли я что-нибудь сделать, чтобы помочь Алабаме, понимаешь? Чтобы предотвратить ее нервный срыв. Я ведь видела, что с ней что-то не так, но я не думала…

Селеста замолкла, покачав головой. Ей показалось, что она заигралась в жалость к самой себе, чего вовсе не намеревалась делать. Она не желала сочувствия. И даже не знала, как с ним поступить – с мужниным сочувствием. Но Селеста не могла сказать это Луи, не открыв ему, из-за чего у них с Алабамой в ту ночь вышла ссора.

– Си-Си, – произнес муж, и твердость его голоса застигла ее врасплох; Селеста вскинула глаза, встретилась взглядом с Луи. – Ты не должна позволять своему разуму играть с тобой в такие игры. Алабама была взрослой женщиной со своей головой на плечах. Как бы сильно вы ни поссорились, ты не могла предвидеть такого исхода.

Луи нежно сжал ее руку, как будто хотел поставить точку в разговоре на тему подруги. Селеста попыталась успокоить себя этими словами, но у нее ничего не вышло, даже по малости.

Когда она не ответила мужу, он снова привлек ее к себе и поцеловал в лоб. А затем подхватил ее сумку. И они еще несколько секунд постояли, держась за руки, пока рука Селесты не сделалась чересчур потной, и она не выдернула ее из пятерни Луи. По пути к парковке они не обменялись ни словом, и только возле машины муж поинтересовался, не желает ли она заехать куда-нибудь по дороге домой выпить кофе. И Селеста согласилась, потому что поняла, что этого желал Луи.

Когда они отъехали от аэропорта, она вновь задумалась о том, что он сказал ей в терминале. Она не могла предвидеть такого исхода. Селеста прокручивала эти слова в голове и так и эдак – как ребенок, перебирающий камушки, – в надежде поверить в истинность этих слов и уцепиться за нее.

Глава 38

Холли

Спустя два дня

Даллас, штат Техас

Ник не ждал ее в аэропорту Лав-Филд, потому что Холли сказала ему не приезжать. И все-таки, снимая свой огромный чемодан с ползущей ленты багажной карусели, она испытала разочарование из-за того, что он ее не встретил.

Перед вылетом из Исландии Холли, наконец, ответила на электронное письмо Ника – не для того, чтобы согласиться на посещение семейного психотерапевта, а чтобы рассказать ему о том, что случилось во время их путешествия. Ник ответил сразу же, предложил встретить ее в аэропорту и отвезти домой. Холли поблагодарила его и заверила: «Мне приятно твое предложение, но не думаю, что это хорошая идея».

Ей потребовалось немало усилий, чтобы донести весь свой багаж до автомобиля самостоятельно, но Холли справилась. Послеобеденный воздух на стоянке был тяжелым и удушливо-жарким; к тому моменту, как она села за руль, крошечные волоски вокруг ее лба прилипли к коже. Холли включила кондиционер на полную мощность и просидела несколько минут, уставившись в бетонный столб перед собой.

Холли не плакала по дороге домой. И зайдя из гаража в кухню, она тоже не пустила слезу. Возможно, Холли и заревела бы, не будь она так изнурена. Но усталость не оставила ей сил на то, чтобы расплакаться.

Поставив чемодан вертикально возле двери, Холли пересекла кухню и подошла к острову, на котором перед отъездом в Исландию оставила записку для Мэллори. Это была белая открытка с оттиснутым золотом словом «Благодарю». На развороте Холли нацарапала: «Спасибо за то, что присмотришь за домом», добавив несколько коротких инструкций по поливу своих самых капризных комнатных цветов. А еще Холли вложила в открытку хрустящую пятидесятидолларовую купюру. «Побалуй себя чем-нибудь, пожалуйста», – приписала она. Но Мэллори баловать себя не стала. Деньги все еще лежали на острове рядом с конвертом, как будто она поразмышляла с секунду, взять их или не брать, а потом положила назад.

Тяжело вздохнув, Холли наклонилась и прижалась лбом к холодной поверхности острова. Она была настолько истощена, что почти не представляла, как в одиночку распакует чемодан в своем огромном пустом доме. Перед глазами всплыл образ полицейской Гусмундсдоттир, там в Исландии. «Интересно, а что она испытывает после большого прорыва в расследовании?» Сама Холли исчерпала последние силы, чтобы не закрыть глаза и не осесть вконец размякшей на пол.

Так она простояла почти пять минут – безжизненная и безвольная, со лбом, прижатым к столешнице острова. Как вдруг в другом конце дома затрезвонил дверной звонок. На долю секунды Холли решила: «Да черт с ним. Не буду отзываться». Но вместо этого подняла голову.

Двинувшись к двери, Холли постаралась пригладить волосы. Это была бессмысленная попытка, потому что на голове у нее была сальная мочалка из-за слишком короткого сна и слишком сильной рециркуляции воздуха в салоне самолета. Бросив взгляд на свое отражение в зеркале в прихожей, Холли едва себя узнала: такой растрепанной она выглядела. «А если за дверью Ник? – пронеслось у нее в голове. – Что он подумает? Проникнется ко мне жалостью или почувствует отвращение?»

Но это оказался не Ник. На переднем крыльце Холли стояла Мэллори. В одной руке она держала бутылку вина, а на другой покоился, как ребенок, букет цветов.

– Отлично, – с явным облегчением заявила подруга. – А то я опасалась, что ты еще не доехала до дому.

Холли кивнула, но сформулировать адекватный ответ не смогла. По-видимому, Мэллори это поняла: не дожидаясь приглашения, она переступила порог.

– Это Куп настоял, чтобы я принесла тебе цветы, – кивнула Мэллори на букет. Купер был ее мужем и необыкновенно вдумчивым и заботливым парнем. – А я подумала, что ты предпочтешь вино.

На это Холли ответила слабой, но искренней улыбкой.

На кухне она, порывшись в ящике со столовыми приборами, отыскала штопор, а Мэллори извлекла из-под мойки вазу.

– Ты не взяла деньги, – сказала Холли, кивнув на гладкую, несмятую банкноту на столешнице.

Мэллори наморщила нос:

– А ты думала, что я возьму?

– Я бы взяла.

– А я в это не верю.

Холли с секунду поразмышляла над словами подруги. И решив, что Мэллори права, отхлебнула большой глоток розового вина. Оно еще было холодным. Закрыв глаза, Холли посмаковала вкус пузырившейся на языке жидкости и только потом проглотила ее.

– Я, правда, не представляю, как беременные умудряются воздерживаться от вина целых девять месяцев, – заявила она. – По мне, так это чистое безумие.

Мэллори ничего не сказала. Открыв глаза, Холли перехватила ее странный взгляд. Подруга смотрела на нее так, словно изучала перекрашенную комнату, пытаясь понять, нравится ей новый цвет или нет. И Холли вдруг ощутила неловкость, какую редко испытывала перед подругой. Она поспешно отвела глаза, вперив взгляд в бокал с вином.

– Знаешь, – сказала Мэллори, поставив свой бокал на стол. – Это нормально – грустить. Или злиться. Эмоционировать как угодно. Ты не можешь реагировать на все спокойно после того, что пережила.

Холли поискала в вине то, чего найти там не могла – она это сознавала. И вновь подумала об Алабаме, вспомнила ее лицо при их последней встрече. Алабама ничего не значила для нее. Ровным счетом ничего. Она была никем и ничем. И тем не менее ее лицо теперь преследовало Холли. И грозило преследовать до конца ее жизни.

Холли подняла глаза на Мэллори. Та приободрила ее полуулыбкой, и Холли поняла, почему слова подруги – какими бы добрыми и участливыми они ни были – мало что значили для нее.

Мэллори давала ей разрешение на сомнения и колебания, на выплеск эмоций и на борьбу. Но Мэллори не знала ни того, что Холли уже через это прошла, ни того, во что это вылилось. И не только в истории с Алабамой. Холли потерпела поражение во всем. Мэллори не знала о ее переедании, о ее проигрыше в борьбе за сохранение контроля над собой. Подруге было известно о выкидыше, но она даже не подозревала о том, как Холли, согнувшись над унитазом, рыдала из-за потери ребенка, которого сначала не желала иметь. Мэллори ничего обо всем этом не знала, потому что Холли ничего ей не рассказывала. Она лгала подруге так же, как лгала всем остальным.

– Хочешь поговорить об этом, Холл? – мягко спросила Мэллори.

Ее тон был вкрадчиво-осторожным, как будто она чувствовала те вещи, которые Холли не смела высказать вслух. И Холли с удивлением вдруг осознала, что ей очень захотелось излить душу Мэллори. Ей захотелось выдохнуть весь воздух из груди и рассказать подруге все-все-все. Даже самое худшее. Правда – давящий груз, который тяжело нести в одиночку. И Холли внезапно ощутила такую усталость, что на самом деле засомневалась: а сможет ли она и дальше нести это бремя одна?

Но она уже однажды была честна – с Ником. И из-за этого, возможно, потеряла его навсегда.

Холли встретилась глазами с Мэллори. Доброта на лице подруги была невыносимой. Мэллори любила ее. Холли была в том уверена. И именно по этой причине она прошептала:

– Пока еще нет.

Глава 39

Селеста

Спустя два дня

Чикаго, штат Иллинойс

Луи накренился на один бок, пока затаскивал багаж Селесты на крыльцо. Он явно прилагал все усилия, чтобы не позволить ее огромному чемодану бить его по колену при каждом шаге. Селесте было проще – она аккуратно и с легкостью поднимала свою небольшую сумку на каждую ступеньку.

Пока Луи, топчась на коврике, возился с ключами, на нее накатило волнение. А когда муж распахнул дверь, Селеста и вовсе напряглась, пытаясь расслышать за его плечом родные голоса.

– Они, наверное, пошли на улицу, – пробормотал Луи, оставив чемодан жены на лестничной клетке.

Селеста кивнула и поспешила мимо него внутрь. Внезапно ее потребность прикоснуться к дочери стала почти нутряной – как у человека, пересекшего пустыню и впервые за все время перехода увидевшего воду. Селесту уже не заботило, захочет ли Белла ее обнять или вырвется из ее рук. Ей было наплевать, закатит ли дочка очередную истерику или встретит ее с застывшей маской равнодушия на лице. Покусала ли она в ее отсутствие всех мальчишек и девчонок в штате Иллинойс или нет. Селесте все это вдруг стало до лампочки. Все, кроме одного-единственного факта. Того, что она сможет дотронуться до Беллы – теплой, вспыльчивой, живой.

Приблизившись к кухне, Селеста, наконец, уловила бормотание голосов, которого не было слышно в прихожей. Она вошла в комнату, и ее встретили два затылка, разделенные футом в пространстве и пятьюдесятью годами по возрасту.

Мать Селесты услышала дочь раньше Беллы. Она обернулась. Сколько Селеста себя помнила, ее мать всегда носила короткую стрижку. «А-ля Джейми Ли Кёртис», – как любил шутить на эту тему Луи. Только у матери Селесты эта шутка не вызывала смеха. Она, похоже, вообще никогда не смеялась.

– Привет, – сказала Селеста, постаравшись выдавить улыбку.

Судя по выражению на лице матери, улыбка получилась неискренней. Какое еще впечатление могут произвести натужно искривленные губы? Мать толкнула Беллу, а та лишь вскинула вверх руку, как нетерпеливый бизнесмен, не располагающий временем на праздные приветствия. Селеста покачала головой. Ее мать ухмыльнулась.

Селеста подошла к рабочему столу, за которым сосредоточенная Белла горбилась над листком бумаги. Перед девочкой лежали в хаотичном беспорядке – как у художника, поглощенного творческим процессом – разноцветные карандаши. Селеста наклонилась так, что ее лицо оказалось на уровне дочкиного. Достаточно близко, чтобы ощутить тепло ее дыхания.

– Это горлышко бутылки? – спросила Селеста.

Белла наконец-то подняла глаза.

– Это бутылконос, – поправила она мать.

Селеста кивнула и притянула дочку к себе, желая обнять.

Белла на мгновение напряглась, но затем – с таким малым, но точно выверенным усилием, что Селеста едва не заплакала, – наклонилась вперед. Всего на долю дюйма, так, что ее голова ткнулась Селесте в живот. В сильнейшем душевном волнении, переполненная эмоциями, Селеста обняла дочку крепче. Хотя до конца не поняла, что ее побудило так сделать – потрясение или эйфория. А может, и то и другое.

Наконец, исчерпав свой лимит ласки, Белла спокойно разомкнула обвивавшие ее руки и опять занялась рисованием. Селеста выпрямилась, и в этот момент в дверях кухни появился Луи.

– Привет, Деб, – отсалютовал он ее матери. Та признательно кивнула в ответ. – Мне отнести ее наверх, Си-Си? – указал на ее сумку муж.

– Да, пожалуйста, – сказала Селеста, бросив на него быстрый взгляд и тут же снова обратив глаза на Беллу, уже пребывавшую в своем собственном мире. Ей показалось или дочь действительно выросла за эти несколько дней, что она провела вне дома? Удивительно, до чего же быстро все в их жизнях могло изменяться!

Протянув руку, Селеста прикоснулась к прядке дочкиных волос. Белла, всецело поглощенная рисованием, похоже, не заметила этого. Она даже не отбросила ее руку.

– Я рада, что ты вернулась, – произнесла мать Селесты, напомнив дочери, что все еще находится в комнате.

Селеста сделала глубокий вдох, стараясь уловить легкий, сладкий, «пудровый» аромат дочери.

– Это была долгая поездка, – просто сказала она.

Селеста вовсе не собиралась сократить ответ до одной четырехсложной фразы. Но она не знала, ни как объяснить, что случилось в Исландии, ни даже с чего начать.

– Я с сожалением узнала об Алабаме, – сказала мать. И, судя по тону, чистосердечно. Селеста в знак признания кивнула. – До сих пор в голове не укладывается.

Одно время Селеста винила мать в недостаточной взаимосвязи между ними. Но теперь, повзрослев, она больше не считала, что в этом виноват кто-то из них. На самом деле, чем старше становилась Селеста, тем сильней она подозревала, что ничьей вины не было – просто два человека старались, но так и не сумели стать друг другу по-настоящему близкими.

На несколько секунд установилась тишина. Ее прерывало только яростное царапанье карандаша по бумаге: Белла скрупулезно затемняла штриховкой туловище дельфина.

– Наверное, ее мужу сейчас очень трудно, – проронила, наконец, мать, и Селеста почувствовала неприятное покалывание в основании шеи.

Она посмотрела матери прямо в глаза – очень темные, почти черные. Эта темнота не выдавала ничего, ни намека на то, действительно ли Селеста услышала в ее голосе странную интонацию, или ей просто почудилось.

– Мама, – резко сев прямо, окликнула ее Белла. – Мама, посмотри.

Селеста медленно перевела взгляд с матери на поднесенный ей почти под нос лист бумаги. Дельфин-бутылконос воззрился с него на Селесту с пустым выражением морды. Белла не заполнила фон рисунка ни океаном, ни другими рыбами, и дельфин словно висел в стерильном белом воздухе.

– Бутылконосы плотоядные, – с ученым видом изрекла девочка.

Пару лет назад Селеста стала бы искать источник этой информации. А теперь она уже понимала, что такие вещи были оттиснуты в уме Беллы какими-то загадочными несмываемыми чернилами.

– Я этого не знала, – сказала она, мысленно мечась между плотоядным бутылконосом и матерью, спокойно сидевшей рядом. «Нет, – решила Селеста. – Мать ничего не может знать о Генри, если только ей не рассказали о том эпизоде сам Генри или Алабама». А это представлялось маловероятным, даже в той новой вселенной, в которой формула «хайли лайкли»[4] стала для нее новой нормой.

– Пойду, покажу папе, – заявила Белла.

И, не дождавшись одобрения от мамы или бабушки, выскочила из кухни и побежала в холл.

Селеста еще долго не сводила глаз с кухонного порога, за которым исчезла дочка.

– Луи сказал, что Беллу мучают ночные кошмары, – кивнув на опустевший дверной проем, заговорила мать.

Селеста провела пальцами по волосам, сделавшимися жесткими от слишком сухого шампуня.

– Да. По правде говоря, это становится проблемой.

– Знаешь, тебе тоже снились кошмарные сны, когда ты была примерно в том же возрасте.

– Гм-м, – нахмурилась Селеста.

Она смутно помнила свои ночные кошмары; это было настолько давно, что память затушевала конкретные образы до общего ощущения – безотчетного страха и недоверия к сну. Большинство кошмарных сновидений Селесты были побочным продуктом того, что она позже самостоятельно диагностировала как тревожность легкой степени, и поведения четырех братьев, которые демонстрировали навязчивую одержимость свежей и запекшейся кровью.

– К слову сказать, – тихо добавила мать, – теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что пресекла их ужасающим образом.

– Уверена, ты сделала все, что было в твоих силах, – сказала Селеста, хотя понятия не имела, о чем зашла речь. Она попыталась вспомнить реакцию матери на свои кошмары, но ничего не припомнила – ни хорошего, ни плохого. Как будто матери в той части ее жизни не было вообще.

– Может, и так. Но не думаю, что этого было достаточно. Для матери, во всяком случае.

«Я должна это оспорить?» – озадачилась Селеста. Да и был ли смысл возражать? Разве только для того, чтобы облегчить чувство вины, которое, похоже, до сих пор преследовало мать. К счастью, та не стала ждать отклика дочери.

– Я всего лишь сказала тебе, что они не были реальностью, – произнесла она. – Я сказала, что те сны были лишь в твоей голове.

– Что ж, звучит не слишком плохо.

Мать грустно улыбнулась. Селесте бросились в глаза кисетные морщины вокруг ее рта; они были гораздо глубже тех бороздок, что прорезали лоб между бровями. «А мои морщины образуют в старости такой же узор на лице? – подумала Селеста. – Интересно, это предопределено генами или баланс радости и печали в жизни человека все-таки влияет на то, где и каких морщин будет больше?»

– Нет, мне следовало тебе сказать, что это было реальностью. Не чудовища, которые снились. А чувства. Твои чувства, твои эмоции – они реальные. И именно это имеет значение.

Прежде чем Селеста осознала, что происходит, мать протянула руку и накрыла ее ладонь своей. Ее прикосновение было неожиданным, Селеста ощутила от него холод – главным образом потому, что этот язык жестов и тел был им обеим непривычен.

– Некоторые чувства обусловлены определенными причинами, – сказала мать в тихом раздумье. – Увы, я слишком поздно это поняла. – Она сжала кисть и долго не ослабляла давления на руку дочери. Ее кожа была гораздо тоньше и более шероховатой. Но, поглядев на кисть, лежавшую поверх ее руки, Селеста подметила: обе они были практически одной величины.

Глава 40

Холли

Спустя два дня

Даллас, штат Техас

У Холли имелись все основания для того, чтобы не отправляться на пробежку в тот день, когда она вернулась домой из Исландии. Одним из них был сбой биоритма из-за перелета через несколько часовых поясов. Вторым – все еще нывшее подколенное сухожилие. Но самой веской причиной являлась полная неспособность ее тела к чему-то большему, чем медленная трусца.

И все же Холли отправилась на пробежку.

Было почти семь вечера, но солнце продолжало палить, как в середине дня. Холли старалась не обращать внимания на ощущение натертой, раздраженной кожи в том месте, где бедра соприкасались друг с другом при смене ног.

Сквозь музыку в ее наушниках пробился назойливый писк пришедшего сообщения. Скорее всего, от Мэллори. Подруга прислала Холли эсэмэску, как только добралась до дома, чуть ранее тем вечером. И после этого присылала сообщения каждый час, как будто установила интенсивный мониторинг из опасения, что Холли совершит самоубийство. Холли не собиралась его совершать, но постоянные проверки все-таки взвинтили ей нервы.

Проигнорировав сообщение, она вытерла тыльной стороной руки пот на лбу, но лишь размазала его по лицу. Ник тоже ее проверил. Но, в отличие от сообщений Мэллори, на его эсэмэску Холли не ответила. «Доехала нормально?» – написал Ник. Холли пренебрегла его вопросом неумышленно. У нее просто не было ответа на него. Да, она доехала. А вот нормально или нет, было спорным.

Холли побежала по жилой улице, не запруженной машинами. Залаявшая в одном из дворов собака погналась за ней вдоль изгороди и остановилась только тогда, когда уткнулась в соседний забор. Холли подумала о голдендудле Робин: «Интересно, он до сих пор испражняется на ее домашние ковры?»

Мысль о Робин всколыхнула в ней неприятный осадок. Каким-то образом Холли удалось прожить, не думая о Робин, практически два дня – с той, последней ночи на кухне в мини-гостинице. После той ночи воспоминания о Робин поблекли до совсем незначительного, отдаленного беспокойства – столь же неактуального для Холли в ее нынешней ситуации, как и просроченная замена масла в автомобиле.

Ей захотелось ускориться. Она попробовала, тело предприняло честную попытку побежать быстрее. Но вместо того, чтобы успокоиться, Холли почувствовала себя только хуже из-за смены темпа. Особенно воспротивилось ее усилиям подколенное сухожилие.

Холли попыталась вообразить реакцию Мэллори на ее правдивую исповедь об Исландии. За те часы, что минули с их расставания, она по-всякому прокручивала и выворачивала эту ситуацию в голове, изыскивая такой вариант, при котором ее страх перед признанием не стал бы реальностью.

А потом Холли вспомнила, как повел себя Ник в ту ночь, когда у нее случился выкидыш. Той ночью он заночевал в их доме в первый и последний раз с тех пор, как от нее ушел. Они не обсуждали потерю ребенка. И не разговаривали на эту тему после того, как выкидыш стал свершившимся фактом. Ник тогда лег рядом, но не касаясь Холли. А она, истерзанная спазмами и острой болью, не запротестовала. И оба заснули прямо в одежде. А проснувшись поутру, Холли передвинулась на кровати так, что ее вялая, затуманенная голова коснулась его уха. «Мы не можем заняться этим сейчас», – сказал Ник, и в его голосе просквозило что-то, чему Холли не сумела подобрать определение.

Не успела та сцена пронестись перед глазами до конца, как Холли ощутила: ее подколенное сухожилие, как аптечная резинка, натянулось… натянулось еще больше, еще больше и… лопнуло. В отличие от Исландии. Холли не вскрикнула от боли. Она не издала ни звука, только резко остановилась и опустилась наземь, почувствовав, как вмиг лишилась мнимой силы.

Опустив голову между ног, Холли сдавила ими виски и ощутила, как застучала в них пульсирующая кровь.

Сколько же крови вытекло из нее при начавшемся выкидыше! Кровотечение продолжалось несколько дней, пока Холли не начала терзаться вопросом: а не слишком ли ее много? Может, что-то не так? Она никогда не рассказывала Мэллори, сколько крови тогда было. Она никому не рассказывала об этом, даже Нику.

Холли вспомнила свою последнюю ночь в Исландии – розовую от крови воду, стекавшую на дно керамической чаши мойки. Она смотрела на нее и думала о ребенке, которого не хотела заводить, обо всех младенцах, которых теперь не желала ни иметь, ни видеть.

Она вытащила мобильник из нарукавного чехла. То последнее сообщение, которое Холли проигнорировала, было действительно от Мэллори. Она не стала отвечать на него и сейчас. А вместо этого прокрутила «Контакты», нашла нужный номер и нажала на иконку «Позвонить». Но стоило ей поднести телефон к уху, как в голове мелькнула мысль: «А я ведь даже понятия не имею, зачем звоню и что хочу сказать…» Или все-таки она понимала?

– Холли. – Голос Ника выдал нечто среднее между удивлением и беспокойством. – Ты уже вернулась?

Холли подняла голову и поглядела на небо, на котором одинокое облако проползало по солнцу.

– Да. Сегодня днем.

– Что ж, здорово, – сказал Ник, только это слово прозвучало не здорово. А тихо и слабо, как будто он испустил последний вздох.

Холли подумала про хлебный нож на кухне мини-гостиницы; как естественно, как легко ее рука потянулась и схватила его… А потом этот нож вспомнился ей в руке полицейской, опрашивавшей Холли на следующее утро. Она чуть не задохнулась тогда от нехватки воздуха в легких…

Кое-какие вещи о Холли не знал в этом мире никто. Но самым удивительным оказалось то, что сама Холли никогда по-настоящему не знала себя.

– Как ты думаешь, ты бы смог быть счастливым, не имея детей? – спросила она. – Если бы походили на сеансы семейной психотерапии и наладили отношения. Ты смог бы смириться с мыслью, что я, возможно, никогда не изменю своего мнения?

Ник на другом конце линии замолчал. Почему – Холли понять не смогла. То ли потому, что вопрос его удивил, то ли он просто не желал озвучивать ответ.

– Не знаю, – наконец произнес Ник. Неуверенно, но в еще большей мере печально. – Возможно, смог бы. Я имею в виду, что нам и так неплохо живется. Возможно, мне больше ничего и не нужно.

Холли открыла глаза и окинула взглядом улицу, по которой какая-то женщина катила мусорный бак. Несмотря на жару, дама была в чулках, не подходивших по оттенку к ее коже.

Нажав через несколько минут на «отбой», Холли встала на ноги не сразу. Она еще размышляла о жизни с Ником. О том, какая она была. Им ведь и правда неплохо жилось. И не просто неплохо, а хорошо. И Холли не удивило, что и Ник думал так же. Ее больше удивила форма, в которую он облек свое мнение. «Нам и так неплохо живется», – сказал он, в настоящем времени! Это не соответствовало тому тону, которым он это проговорил. Надежда в его голосе была настолько вымученной, что и на надежду-то совсем не походила.

– Извините, – сказал кто-то за ее спиной.

Обернувшись, Холли увидела женщину, стоявшую у ворот в гараж. Должно быть, сидевшая на тротуаре Холли показалась ей странной.

– С вами все в порядке? – поинтересовалась женщина в явной попытке оценить, представляла ли Холли для нее угрозу. Хотя воспитание заставило ее скрыть свою тревогу за маской участия.

– Да. Простите, – опершись рукой об асфальт, Холли начала приподниматься. Сухожилие отреагировало стоном. Холли вздрогнула, но все-таки встала. – Я совершала пробежку и растянула мышцу, поэтому вынуждена была присесть, – пояснила она, слегка пошатнувшись.

– О, господи! – На лице женщины теперь отобразилась неподдельная обеспокоенность. – Вам нужна помощь? Мне кого-нибудь позвать?

– Нет-нет, – отмахнулась Холли. Сухожилие болело, но не настолько сильно, чтобы она не смогла преодолеть полмили до дома. – Со мной, правда, уже все в порядке, – заверила она женщину, сознавая, что это не так.

Возможно, с ней не все было в порядке. Всю ее жизнь.

Глава 41

Селеста

Спустя два дня

Чикаго, штат Иллинойс

В ночь по возвращении из Исландии Селеста долго лежала в постели без всякой надежды на сон.

Ей очень хотелось заснуть. Усталость была настолько сильной, что даже кости ломило. Но как только Селеста закрывала глаза, она видела перед собой Алабаму.

Луи молча лежал рядом с ней и тоже не спал. Селеста понимала это по дыханию мужа – оно оставалось легким и почти беззвучным. Иногда она даже задавалась вопросом: что такого было в сне, что превращало его абсолютно нормальное дыхание в захлебывающиеся вдохи тонущего человека? Обычно, если Луи становился слишком громким, Селеста толкала его, принуждая затихнуть. А муж, как правило, не просыпался до конца, чтобы осознать, за что получил тычок в спину.

«Интересно, – подумала Селеста, – а моя мать тоже не спала по ночам, когда я была маленькой? Ждала, когда я ее позову?» Об этой особенности материнства ни на одном веб-сайте не говорилось. Там говорилось о недостатке сна, но не упоминалось о том, каким неудовлетворительным был сон у матери маленького ребенка. Став матерью, Селеста уже не могла забыться глубоким сном, отключиться полностью, как Луи. Она всегда оставалась одной ногой в реальности, готовая вскочить при первом зове Беллы.

Селеста не помнила, кричала ли она во сне, когда ей виделись кошмары. Скорее всего, кричала. Она помнила только, как спала. А спала она, зарывшись с головой под стеганое ватное одеяло. Под ним было душно и неуютно, но, по крайней мере, у нее создавалась иллюзия защищенности от внешней темноты. По правде говоря, Селеста до сих пор не могла заснуть поверх одеяла. Она включала три разных вентилятора, прежде чем выставить ногу наружу.

Только вот чего она боялась сейчас, Селеста не знала. Это невозможно было сформулировать, даже самой себе. Она вспомнила встречу с Луи в аэропорту этим утром. «Ты не могла предвидеть такого исхода». Муж произнес эти слова так, словно это было правдой. Но он был неправ. Возможно, она и не могла предвидеть во всех подробностях последние часы Алабамы, но и неожиданностью такой исход для нее не стал.

– Луи, – сказала Селеста.

Точнее, не сказала, а прошептала. Потому что одна ее половинка надеялась, что муж все же заснул. Секундное молчание обнадежило Селесту – напрасно.

– Что? – услышала она в ответ.

Селеста сглотнула. Тени в их спальне были не такими красивыми, как в Исландии. Уличный фонарь отбрасывал на потолок длинную тень от большого шкафа рядом с окном.

– Ты помнишь первый футбольный матч Беллы, когда она укусила мальчишку? Ты помнишь, что сказал мне перед тем, как мы уехали?

Луи ответил не сразу. Селеста представила, что он подумал: что она решила посреди ночи затеять ссору.

– Помню, – произнес, наконец, муж, повысив интонацию к концу слова так, словно за ним должны были последовать еще какие-то слова. Но они не последовали.

– Ты действительно так подумал? Ты на самом деле считаешь, что Белла ведет себя так из-за меня?

Селеста не сознавала, как истово желала задать этот вопрос, пока слова не слетели с губ.

– Нет, – ответил Луи после длительной паузы. – Я вовсе так не считаю. – Еще одно биение сердца, и муж добавил: – Тогда я просто испугался.

Между ними снова повисла тишина, обнявшая обоих в темноте. Селеста попыталась припомнить, когда Луи в последний раз признавался, что чего-то испугался. И не смогла. Неужели такое возможно? У Луи, конечно, имелись страхи. Некоторые из них присущи большинству людей. Например, муж боялся, что она или Белла умрет. Но даже когда Луи сказал ей об этом, он облек свое признание в такую форму, которая исключала страх. «Не знаю. что бы я сделал», – сказал он. И Селеста тогда подумала, насколько разными они с ним были. Ей это хорошо запомнилось.

Что бы он сделал? А что может сделать человек в такой ситуации? Сохранил бы Луи контроль над собой или…

Об этом думала Селеста теперь, когда почувствовала ее – руку Луи на своем животе, под их простынями. Это не был жест, призывающий к сексу. И на дружеский он тоже не походил.

Это была просто его рука. Его теплая рука на ее теле, напоминающая Селесте о том, что он, Луи, ее муж, рядом с ней.

Несколько секунд она пролежала, не шелохнувшись. Не зная, как себя повести. А затем прильнула к Луи, потому что ей показалось это правильнее всего.

– Я тоже боюсь, – прошептала она.

Селеста не объяснила, что подразумевала под этими словами. Но каким-то наитием почувствовала: муж понял. Не сказав ни слова, он наклонился и поцеловал ее в лоб. И Селеста вдруг ощутила уверенность в своей способности причинить ему боль. Она могла бы рассказать ему о Генри и их поцелуе, и это стало бы таким ударом для Луи, от которого он вряд ли бы оправился.

Казалось бы, эта мысль – осознание того, что муж любит ее настолько, что не переживет измены – должна была бы успокоить Селесту. Но нет. Не успокоила.

Часть V

Алабама. Совершенно одинокая

Глава 42

Селеста

Спустя две недели

Чикаго, штат Иллинойс

Селеста никогда не знала, как одеваться на погребальные церемонии, но ощутила себя особенно беспомощной, когда дело дошло до похорон Алабамы. Отчасти проблема состояла в том, что мать Алабамы наотрез отказалась даже называть прощание с дочерью «похоронами». «Мы проведем молитвенную службу», – объяснила она в Фейсбуке, разместив это сообщение между разными фотографиями Алабамы – начиная со снимков, запечатлевших ее при появлении на свет, и заканчивая теми, что были сделаны за несколько дней до их отъезда в Исландию. Слово «похороны» не фигурировало ни разу во всем посте.

Мать Алабамы, Пенни Бабински, продавала косметику «Мэри Кей». И в разговорах называла себя «косметологом» с такой гордостью, какой Селеста никогда не слышала в тоне отца, когда тот рассказывал людям, чем занимался (а отец ее последние тридцать лет проработал пульмонологом). Миссис Бабински обычно использовала Фейсбук для размещения объявлений о продажах и картинок в духе «Было до/Стало после». Но эффект от дорогих кремов для глаз и бальзамов для губ так контрастировал с посуленными чудесами, что у клюнувших на них покупательниц ничего, кроме раздражения и досады, не вызывал.

И вот теперь, сидя на церковной скамье и внимая завыванию плохо настроенного органа, столь чуждому ей и тягостному, Селеста радовалась тому, что надела то, что у нее было: комплект из брюк и блейзера. Правда, она поначалу поколебалась, не надеть ли ей темно-синее платье из органзы – сшитое со вкусом и торжественное, но недостаточно унылое. Повертевшись в нем перед зеркалом, Селеста решила: «Нет». Что-то в платье было не то. То ли оно было слишком простым. То ли, наоборот, не выглядело простым. Оно вроде бы и подходило для молитвенной службы, но Селеста все-таки сняла его и повесила снова на плечики.

Она покосилась на Луи, сидевшего с неестественно прямой спиной на скамье рядом с ней. И поразилась тому, насколько болезненно он воспринял смерть Алабамы. Хотя, возможно, в этом не было ничего удивительного. Да, Луи недолюбливал Алабаму, но Селеста знала, что, по большому счету, в отношениях людей очевидная симпатия далеко не всегда имела значение. Луи и Алабама были как брат и сестра – не питавшие друг к другу добрых чувств родственники, но все же семья. И, похоже, ее смерть Луи переживал соответственно.

Глаза Селесты переметнулись от мужа к группе женщин-инфлюенсеров, сидевших вместе через проход. Их было всего четыре, включая Эмили, Кэтрин и Марго, с которыми она познакомилась в поездке. Селеста увидела Марго и Эмили еще до того, как зайти в церковь. Они делали на ее фоне снимки, которые сейчас набирали «лайки» в Инстаграме. Селеста так и не поняла, была ли их дань уважения Алабаме искренней или своекорыстной, хотя в обоих случаях этой парочке удалось попасть в струю с мемом #SweetHomeAlabama, невзирая на то, что эта игра слов имела только отдаленное отношение к Алабаме или ее гибели.

Вместе с этими женщинами сидела и Холли. Но Селесте почему-то показалось, что она держалась особняком. Селеста все еще пребывала в неведении, понравилась ее подруга Холли или нет. Но то, что Холли переживала как-то по-своему, от глаз Селесты не укрылось. Холли не моргала, как большинство людей вокруг нее, а сидела оцепенело, словно парализованная до нелепого огромной фотографией Алабамы, которую выставила в церкви миссис Бабински.

Музыка на хорах стала еще тягучей и тоскливей, и внимание Селесты, как и всей остальной паствы, переключилось на центральный проход, в котором появилась семья Алабамы. Первой шагала миссис Бабински – миниатюрная женщина со светлыми волосами и носом Алабамы. Красивой она не была, но не по причине недостаточных усилий по уходу за собой. Ее лицо демонстрировало дорогостоящую комбинацию косметики «Мэри Кей», филлеров и необнародованного количества пластических операций.

Чуть позади супруги шел грузный отец Алабамы, мистер Бабински, явно ощущавший себя во фраке так же неуютно, как ряженый медведь гризли. Даже с расстояния в несколько ярдов Селеста разглядела пятно пота на тыльной стороне его толстой шеи.

За мистером Бабински следовал Генри, выглядевший мрачно-угрюмым. Когда он проходил мимо Селесты и Луи, Селеста уставилась на спинку сиденья перед собой.

Следующие три четверти часа она провела в состоянии диссоциации, практически не разбирая слов священника. Потом свои прощальные речи произнесли тети Алабамы и две ее единственные кузины. Селесту тоже попросили сказать несколько слов.

Когда пришел ее черед, Селеста поднялась по каменным ступеням на кафедру со странным ощущением. У нее возникло чувство, будто сверху за ее телом кто-то наблюдал. А, настроив микрофон и заговорив, она услышала слова, которые ей показались чужими. Закончив речь и собрав листки со своими набросками, Селеста перехватила взгляд миссис Бабински: глаза женщины были полны слез.

Когда служба завершилась, люди начали медленно вставать со скамеек. Помещение церкви вновь заполнил тихий людской гомон – более сдержанный, чем перед молебном. Правда, по ту сторону прохода слышался громкий плач. Эмили одной рукой обнимала подругу, явившуюся в церковь в черном платье с рукавами, отделанными рюшами из тюля. А Марго экспрессивно рыдала.

– Наверное, мне следует подойти к Бабинским, поговорить, – сказала мужу Селеста, не в силах отвести глаз от Марго. – Я даже не поздоровалась с ними, когда мы сюда пришли.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Селеста наконец перевела взгляд на Луи. За все время службы он не пустил ни единой слезинки. Как, впрочем, и она.

– Я недолго. Может, ты пока подгонишь машину?

Муж кивнул с заметным облегчением на лице. Селеста не смогла его за это осудить. Она тоже не испытывала большого желания разговаривать с Бабинскими, просто ей показалось, что так нужно сделать.

– Все почти позади, – тихо произнес Луи, а затем наклонился и поцеловал ее в щеку.

И Селеста ощутила дикое желание схватить его руку и повиснуть на ней. Но она этого не сделала. Она позволила Луи развернуться и скрыться из виду в проходе. А сама, еще не чувствуя себя абсолютно готовой, двинулась вперед.

Там, в конце ее ряда, стоял Генри Вуд.

Он был, как обычно, гладко выбрит. И в шероховатом твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях выглядел учителем во всех отношениях. При верхнем освещении было хорошо видно, что его волосы начали редеть.

– Привет, – нерешительно пробормотал он.

Селеста поприветствовала его в ответ. А за обменом «приветами» последовала неловкая пауза. Селеста не раз задавалась вопросом: что она почувствует при первой встрече с Генри после Исландии? Она не почувствовала вообще ничего! Это было странно, но не удивительно.

– Твоя речь была прекрасной. Правда! – сказал, наконец, Генри. – Это бы много значило для Алабамы, если бы она ее услышала.

– Спасибо.

Ее скамья уже опустела: люди за ее спиной двинулись по направлению к окнам. Если бы Селеста хотела уйти, то пришлось бы последовать их примеру, потому что Генри заблокировал ей выход в центральный проход. В каком-то смысле это было нечестно.

– Она узнала, что произошло между нами, – сказал Генри, понизив голос. – Алабама. Она узнала, что мы сделали. Она прислала мне СМС-сообщение перед тем, как уехать.

Селеста поразилась: похоже, Генри сказал ей об этом только для того, чтобы облегчить свою совесть, переложить на нее свою вину. На миг ей показалось, что она готова возненавидеть его за это. Но нет. Ненависть даже не всколыхнулась в ней. Вся правда была в том, что Селеста не испытывала к Генри Вуду никаких эмоций. Вообще никаких.

– Я прочитал ее сообщение, только когда проснулся, – продолжил Генри. Он произнес это так неуверенно, запинаясь, словно ждал, что Селеста оборвет его на полуслове. – Я сразу понял, что что-то не так. Думаю… – с секунду Генри поколебался, но все же договорил: – Я думаю, что ты была права.

Селеста ожидала, что эти слова найдут у нее отклик – хотя бы в виде удовлетворения от того, что Генри признал ее правоту. Но удовлетворение не пришло. Слушая Генри, Селеста не ощущала ничего, кроме ширившейся пустоты, которую в ее груди оставила после себя Алабама.

– Я решила ничего не говорить Луи, – выпрямив спину, заявила она. – И я надеюсь, ты тоже ему не скажешь. Луи – мой муж, и я намерена все исправить.

Высказав это, Селеста почувствовала себя чуть уверенней – настолько правдивыми прозвучали слова. Хотя она не знала, когда именно приняла такое решение. Как не сознавала и того, было ли оно импульсивным или выстраданным, сложившимся со временем из множества мелких порывов.

Несколько секунд Генри молчал. У Селесты даже сложилось впечатление, что он ждал от нее дальнейших объяснений, которые она ему давать не собиралась. Ей не нужно было, чтобы Генри Вуд ее понял. И она не нуждалась ни в чьем одобрении своего решения. Главное, ее сердце его одобрило.

– Знаешь, – заговорил Генри, когда стало ясно, что ждать больше нечего. – Алабама любила тебя…. Очень сильно… Думаю, она любила тебя сильнее кого бы то ни было. Даже меня.

В голосе Генри было нечто такое, что внезапно убедило Селесту: это их прощальный разговор.

Глава 43

Холли

Спустя две недели

Чикаго, штат Иллинойс

Холли полетела в Чикаго на похороны Алабамы. Даже несмотря на то, что ей этого совсем не хотелось. Как и большинство людей, Холли не любила похороны. И хотя миссис Бабински назвала это «молитвенной службой», по сути эта церемония была прощанием с Алабамой. Так что Холли уложила в сумку черное платье-футляр и совсем не удивилась, обнаружив всех присутствовавших в церкви тоже в черном.

Сейчас служба уже закончилась. Вышедшую из церкви Холли окружали люди, но у нее было странное чувство отделенности от остальных. Даже среди других инфлюенсеров она ощущала себя обособленной. Как будто они находились в другом измерении. Не там, где она. В какой-то момент все женщины заплакали – каждая с разной степенью рвения. Холли отчужденно понаблюдала за ними и задалась вопросом: что с ней было не так? Почему она осталась совершенно бесстрастной?

Холли опустила глаза на мобильник, проверила приложение Uber. Такси должно было подъехать только через семь минут. «Может быть, пойти потихоньку навстречу?» – подумала Холли. Ей очень хотелось оторваться от толпы. Но она понятия не имела, в какой стороне ее гостиница.

Холли окинула взглядом церковь, из передних врат которой продолжали выходить люди в черном. Церковь была маленькой и смотрелась неуместной в таком оживленном квартале. Она угнездилась в самом конце Мэгнифисент-Майл, торгового района Чикаго, и выглядела несоизмеримо приземистей окружавших ее небоскребов. Ее изящные шпили достигали только середины некоторых зданий. А ее фасад оплетал плющ, скрывавший каменную кладку и создававший впечатление, будто это поросшая зеленью руина. Иллюзию усиливали расположенные по соседству магазины – современные прямоугольные коробки из стали и стекла.

Холли не настолько хорошо успела узнать Алабаму, чтобы понять, где бы той хотелось быть отпетой. «Наверное, все-таки не в такой церквушке», – заподозрила Холли. Внутри царил мрак и пахло ладаном. Это так контрастировало со всем, что Холли узнала об Алабаме Вуд. Единственной вещью, хоть немного приближенной к ее реальности, была фотография, которую кто-то установил возле кафедры: лицо Алабамы, увеличенное до размера небольшой лошади.

– Холли!?

Ее имя прозвучало чем-то средним между призывом и вопросом. Пробежав глазами по толпе, Холли увидела Селесту Рид, стоявшую в нескольких шагах от нее. На Селесте были синий блейзер и гармонировавшие с ним брюки; комплект был пошит из какой-то тяжелой на вид ткани. И первой мыслью Холли было: «Слишком жарко, чтобы такое носить». А второй мыслью: «Да, смерть подруги ее подкосила. Видок у нее ужасный».

– Привет, Селеста, – попыталась улыбнуться Холли.

Селеста скопировала ее попытку. И обе остановились почти сразу же, наверное, одновременно почувствовав, насколько нелепо это было.

Немного поколебавшись, Селеста шагнула вперед для объятья. И они сошлись на несколько секунд в неловком танце – одновременно подняв руки до уровня плеч и также дружно опустив их ниже.

Селеста отстранилась первой.

– Алабама была бы вне себя от радости, что вы приехали, – сказала она, запихивая за ухо прядку волос. – Она так вами восхищалась.

Селеста выглядела так, словно вообще не спала по возвращении из Исландии. Ее глаза окаймляли крошечные желтые полумесяцы, а кожа – тоже желтоватая – казалась болезненной. Эта болезненность усиливала впечатление обезвоженности, создававшееся ярким светом утреннего солнца.

– Как же все это дерьмово, – сказала Холли.

– Еще как дерьмово, – согласилась Селеста – она произнесла это как человек, не привыкший часто сквернословить.

Холли мысленно вернулась на пляж Рейнисфьяра, где у них с Селестой состоялся разговор – последний перед вылетом из Исландии. До чего же это было забавно. Ладно, не забавно, но интересно! Насколько же разнились их реакции. Селеста доверилась Холли, словно не сумела подавить поток слов, извергшийся из нее. А Холли повела себя совершенно иначе. И сейчас ей стало любопытно: что сказала бы Селеста, если бы она поведала ей правду там, на пляже. Если бы они обе одновременно озвучили ветру свои признания.

– Мать Алабамы думает, что ее еще могут найти, – пробормотала Селеста, устремив глаза вверх, на церковь, которая взирала на них, как строгая, неумолимая родительница. – Она не захотела устраивать настоящие похороны. На тот случай, если дочь вдруг окажется живой. – Селеста выдавила слабую улыбку. – Только эта церемония уж больно смахивала на прощание, вы не находите?

Холли растерялась: ей следовало рассмеяться или сокрушенно поддакнуть? Не решив, как правильнее поступить, она потупила глаза на тротуар. Холли понимала эту иррациональную надежду на возможность поставить точку. Ведь на данном этапе обнаружение Алабамы позволило бы сделать только это. Хоть копы и продолжали искать Алабаму, это была именно поисковая, а не спасательная миссия.

Пешеходный поток стопорился и разветвлялся на два рукава вокруг стоявших на тротуаре женщин. Селеста шагнула еще ближе к Холли, освобождая людям проход. Холли захотелось сказать ей что-нибудь в утешение, но подходящие фразы так и не подобрались.

– Послушайте, – заговорила вдруг сама Селеста, и ее серьезный тон застиг Холли врасплох. – Я насчет того, что сказала вам на пляже, перед отъездом, – Селеста не то чтобы прошептала эти слова, но понизила свой голос настолько, что Холли пришлось напрячь слух, чтобы их расслышать. – Я не… – Селеста втянула в легкие воздух, – я не сказала мужу об этом. О том, из-за чего конкретно мы с Алабамой поссорились. Я понимаю, это звучит ужасно, но…

Селеста замолкла. А Холли обратила внимание на ее волосы. На то, как небрежно Селеста стянула их на затылке в хвост обтрепанной лентой, не заметив или не посчитав важным убрать выбившиеся прядки. Холли вспомнила себя этим утром – как она прыскала финишным спреем с аргановым маслом на свои волосы перед тем, как завить стильные кудряшки по обе стороны лица. Глядя в зеркало, она оставалась совершенно отстраненной от собственного отражения, но все же довела до конца трудоемкий процесс тщательной укладки каждой прядки.

– Не волнуйтесь. – Холли тоже понизила голос. – Я никому ничего не сказала, и не планирую говорить.

Облегчение на лице Селесты отобразилось мгновенно. Холли сразу же соотнесла ее реакцию, хотя представить себя на месте Селесты оказалось намного труднее. Для Холли осталось загадкой, что подстегнуло Селесту признаться ей в измене мужу: храбрость или внутренняя несдержанность. Но, как бы то ни было, Холли не обладала ни тем, ни другим.

– Я еще хочу извиниться перед вами, – внезапно смутившись, сказала Селеста. – Я, наверное, вас нагрузила излишними откровениями. – Она скривила в гримасе лицо. – Мне даже не верится, что я все это на вас вылила. Правда!

Под солнечным светом макияж Селесты выглядел даже более небрежным, чем ее прическа.

Холли заметила линию – на шее, под подбородком Селесты. Она даже не потрудилась ее затушевать.

– Вы были в шоке, – пожала плечами Холли. – В таком состоянии люди часто совершают поступки, о которых позже сожалеют. – Холли не знала, правда ли это, но понадеялась, что все действительно так.

Селеста, похоже, прикусила внутреннюю сторону щеки. И Холли вспомнила свой разговор с Мэллори по возвращении из Исландии – как та в определенный момент прикусила губу, словно не хотела вымолвить слова, рвавшиеся с языка.

«Интересно, а мы могли бы подружиться с Селестой в другой жизни?» – подумала Холли. Или все подобные ситуации уже заранее предопределены каким-то таинственным образом? Может, она, Холли, ничего в своей жизни и не решала? И лишь, как робот, укладывала волосы перед похоронами.

– Это так, – наконец выговорила Селеста – очень медленно. – Но я не знаю. Мне, наверное, не следовало грузить вас подробностями своей личной жизни. Но когда ты кому-то откроешься, почему-то становится легче. С вами такое бывало?

Селеста выглядела такой серьезной, что Холли была вынуждена признать: она подразумевала то, что говорила. Она действительно ощущала облегчение, признавая и озвучивая в голос свои ошибки. Холли в знак согласия кивнула, словно это она еще могла бы понять.

Глава 44

Селеста

Спустя две недели

Чикаго, штат Иллинойс

Вернувшись с похорон Алабамы, Селеста замерла перед туалетным столиком в спальне, глядя на себя в зеркале. Внизу Белла разговаривала с ее матерью, которая еще утром приехала посидеть с девочкой. По возвращении домой Селеста и Луи застали их с прильнувшими друг к другу головами, всецело вовлеченными в беседу – не бабушки и внучки, а двух равных людей.

Отражение Селесты в зеркале шевельнулось: рука коснулась блейзера. Это был тот самый блейзер, который она надевала на ужин с Алабамой и Генри несколько месяцев назад. Он был плотным и мрачным – пожалуй, слишком плотным и мрачным для поздней весны (на что Алабама не преминула бы указать). «Интересно, как долго я еще буду задумываться, представляя возможную реакцию Алабамы на подобные вещи?» – подумала Селеста.

Дверь спальни за ее спиной открылась, и на пороге возник Луи. Он не пошел на похороны в черном. Вместо этого Луи надел белую сорочку и галстук спокойного синевато-серого тона. «Мужчинам проще быть модными, – посетовала как-то Алабама. – Для них это все равно что решить задачку с несколькими вариантами готовых ответов, а мы должны написать целое эссе».

– Они уже заканчивают там, – кивнул через плечо Луи. – Похоже, они составляли энциклопедию дельфинов.

Селеста улыбнулась – на выражение его лица. Луи сказал это с таким же ошарашенным изумлением, с каким когда-то отреагировал на первые слова, произнесенные дочкой. Какое-то время им обоим казалось, что Белла никогда не научится говорить. И Селеста испытала огромное облегчение, когда это, наконец-то, случилось.

Селеста снова погляделась в зеркало. И вздрогнула от странной неожиданной мысли: в последний раз она надевала этот блейзер в своей первой жизни – до того, как она поцеловала Генри, до того, как умерла Алабама. Селеста вновь подумала о встрече с Генри на похоронах. Генри… Первый человек, признавший, что она была права. Но от этого признания Селесте не стало лучше. Оно прозвучало, скорее, как подтверждение всех тех вещей, которые она подозревала за собой, но умудрялась игнорировать до самой гибели подруги.

– Что это? – спросила Селеста, кинув на лист бумаги, который она только что заметила в руке Луи.

Отражение мужа в зеркале подняло листок выше.

– Коротконосый дельфин-белобочка, как меня проинформировали.

Селеста повернулась, чтобы изучить рисунок. Как и всегда, дельфин плыл в чистом белом пространстве. Само животное, впрочем, было прорисовано очень детально. Селеста даже заподозрила: возьми она линейку и измерь все плавники дельфина, они бы оказались идеально точных пропорций.

– Очень хороший рисунок, – забрала листок у мужа Селеста.

– Необыкновенно хороший, – согласился Луи.

Подняв листок на уровень глаз, Селеста подивилась тому, как мастерски – с полным пониманием принципов распределения света и тени – было заштриховано туловище животного. «Неужели это нарисовала моя дочь?» – в замешательстве между удивлением и озабоченностью подумала Селеста.

– Как ты держишься, Си-Си? У меня еще не было возможности спросить тебя об этом. – Голос Луи был таким тихим, что Селеста поначалу даже засомневалась: не почудился ли ей этот вопрос?

Она перевела взгляд с рисунка на мужа. Выражение его лица было ей незнакомо. Потребовалась секунда, чтобы она опознала в его нахмуренности беспокойство, и еще одна секунда ушла на то, чтобы Селеста поняла, что это беспокойство направлено на нее. И только теперь она осознала, насколько сильно ей хотелось, чтобы муж смотрел на нее именно так.

– Я… – Селеста осеклась.

Она не знала, что ответить. Вплоть до этого утра Селесте казалось, будто она балансировала на краю пропасти, на грани падения в бездну. Это ощущение не прошло, но теперь она чудесным образом обрела устойчивость – еще неполную, но все-таки устойчивость.

Луи шагнул к ней и, не вымолвив больше ни слова, заключил жену в объятие. Селеста с готовностью в нем утонула.

Они простояли так некоторое время – дольше, чем обычно обнимались. Но вот Луи, наконец, отступил чуть назад. И поцеловал Селесту в лоб, как маленькую девочку.

Этот поцелуй не был покровительственным, он принес Селесте такое умиротворение, что она закрыла глаза и постаралась запомнить это ощущение – на будущее.

А потом Луи удалился в ванную, а Селеста снова повернулась к зеркалу. И провела пальцем по серебристым пуговицам на груди.

У ее матери было когда-то пальто с такими же изящными пуговицами, только они были золотистыми. Каждая – размером с монетку в двадцать пять центов, с растительным узором, образованным тонкими тиснеными бороздками. Благодаря пуговицам пальто матери выглядело очень нарядным, даже богатым, к чему Селеста в детстве не была привычна. Трудно было ощущать себя богатой в семье с пятью детьми, даже при том, что они были детьми пульмонолога.

Большинство детских воспоминаний Селесты со временем поблекли, а то и стерлись из памяти. Но воспоминание о том пальто матери осталось ярким и живым. Селеста помнила, как водила пальцами по красивым золотистым пуговицам, когда оно висело в шкафу, как ощущала кожей каждую деталь узора на холодном металле. Селеста никогда не делала этого в присутствии матери. Но та, должно быть, однажды за ней подглядела. Потому что на ее девятый день рожденья мать купила Селесте пальто. Оно было из рубиново-красного твида, с двумя рядами больших золотистых пуговиц, начинавшихся от груди. Селеста приподняла тяжелую картонную крышку и на мгновение подумала, что это трюк, обман – пальто в коробке не могло предназначаться ей!

Вспомнив это сейчас, Селеста подумала: а может, они с матерью были в действительности ближе, чем ей представлялось. По крайней мере, в какие-то моменты, которые она тогда просто не замечала. Селеста мысленно перенеслась на две недели назад. Вспомнила разговор с матерью на кухне и то, что она сказала о ее ночных кошмарах в детстве. «Не думаю, что этого было достаточно… Для матери, во всяком случае». Сколько раз Селеста думала то же самое о себе? «Этого было недостаточно». Ее самой было недостаточно. Эта тема постоянным рефреном звучала у нее в голове.

Луи вышел из ванной как раз в тот момент, когда разговор внизу переместился. Селеста услышала характерный скрип табурета по твердому дереву и поняла, что через пару секунд услышит характерную поступь дочери по лестнице.

– Луи. – Селеста повернулась лицом к мужу. Его щеки пошли розовыми пятнами, хотя Луи лишь сбрызнул их водой. – Мы должны проверить Беллу на аутизм. Я помню, ты хотел бы выждать еще какое-то время. Но я, правда, думаю, что с дочкой что-то не так. Я это чувствую, понимаешь?

На миг Луи отвел глаза в сторону. И Селеста подумала, что он запротестует. «Хватит ли мне мужества настоять на своем?» – пронеслось в голове. Но муж не стал возражать. Вместо этого Луи медленно кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Ладно, хорошо. Возможно, ты права.

Глава 45

Холли

Спустя две недели

Даллас, штат Техас

Сидя в жестком ротанговом кресле в новом кафе под названием «Жемчужина» в районе Бишоп-Артс, Холли поджидала Робин Синклер. Прошло два дня после похорон Алабамы, и она не имела ни малейшего желания куда-нибудь выбираться. Но когда утром ей позвонила Робин и пригласила пробежаться, Холли поспешила предложить ей альтернативу – ланч в «Жемчужине» (потому что бегать наперегонки с Робин ей хотелось еще меньше).

Был уже почти час, а именно в это время они условились встретиться. Но без пяти минут первого Робин позвонила и извинилась за опоздание.

Холли заерзала в кресле, приподняла сначала одну ягодицу, потом другую, стряхнула с кожи кусочки пальмовых стеблей. Ротанговое кресло выглядело шикарным, но сидеть в нем было чертовски некомфортно.

Холли отпила глоток воды из своего стакана, уже начавшего запотевать. Официантка усадила ее за столик возле окна над дверью, упиравшегося в потолок и стиравшего границу между крытым обеденным залом и патио. Колебательный вентилятор над плечом Холли создавал приятный ветерок, успешно борясь с послеполуденной духотой.

В десять минут второго, наконец, появилась Робин. Она влетела в кафе, почти задыхаясь.

– Я дико извиняюсь! – воскликнула она, явно взволнованная.

Холли встала и помахала ей рукой. Они быстро обнялись, а потом Робин повесила сумочку на спинку свободного кресла, а Холли снова опустилась в свое. Она заметила, что Робин изменила прическу. Раньше она всегда стягивала волосы в хвост – как правило, большим бантом или резинкой. А сейчас они обрамляли ее лицо мягкими волнами, лишь слегка касаясь плеч. На встречу Робин пришла в белом топе с круглым вырезом и на тонких бретельках, с губами, накрашенными малиновой помадой, которую Холли предпочла бы избегать, будь у нее такие же зубы, как у Робин. И тем не менее общий эффект получился приятным. Даже очаровательным.

Да, Робин Синклер выглядела очаровательно, признала Холли.

– Я была у стоматолога, – пояснила Робин, указав пальцем на рот. – Проторчала там дольше, чем думала.

– Не переживай, – сказала Холли.

– Я просто раздосадовалась на себя из-за того, что заставила тебя ждать.

– Не так уж долго я и прождала.

Робин улыбнулась; ее недавно отбеленные зубы показались Холли чересчур большими и яркими в контрасте с помадой.

– Ты уже сделала заказ?

– Еще нет, – опустила глаза Холли. – Хотя склоняюсь к вот этому салату с горошком.

Несколько минут Робин и Холли молча изучали меню. Холли пыталась сообразить, сколько калорий содержалось в веганской фермерской заправке – больше или меньше, чем в обычном соусе из уксуса и растительного масла. К тому моменту, как к их столику подошла официантка, чтобы принять заказ, Холли для себя решила: веганская заправка, может, и была менее калорийной, но уж точно относилась к пище, от которой толстеют. И вместо салата с горошком заказала домашний салат с тофу, жареным на гриле, и гренками. К ее раздражению, Робин заказала себе сэндвич с сыром пименто на гриле, который раздражил ее только тем, что на слух звучал красивее и вкуснее, нежели салат Холли.

– Сдается мне, – заговорила Робин, наклонившись вперед, – что ты все еще восстанавливаешься после вашей поездки. – На ее запястье розовела резинка для волос примерно такого же оттенка, как и губная помада. Перед глазами Холли вплыла розовая (как малиновая жвачка) куртка Алабамы Вуд, соскользнувшая в ледниковую расщелину за день до ее исчезновения.

Она сделала большой глоток воды.

– Да, признаюсь, я порядком выдохлась.

– Не сомневаюсь, – понимающе кивнула Робин.

Воцарилась недолгая пауза. Холли понимала, что слово за ней, но так и не смогла ничего сказать. Хотя почувствовала, как заколебалась Робин, явно ожидавшая от нее уточнений.

Наконец Робин не выдержала.

– Меня так шокировала новость об Алабаме Вуд. – Оттянув резинку, Робин принялась вращать ее вокруг своего тонкого запястья. – Я увидела статью о ней в Фейсбуке. Это так печально.

Холли знала о написанных статьях, но ни одной из них не читала.

– Да, печально, – невнятно пробубнила она.

– А ты знаешь, что с ней случилось? Ну, куда она ехала, когда слетела в воду?

Холли помотала головой. К горлу подступила тошнота. Ужаснувшись тому, что ее может вырвать на глазах у стольких людей, она усиленно закашлялась, пытаясь подавить приступ.

– Нет, я ничего такого не знаю, – сипло проговорила она.

– Я дико извиняюсь, Холли, – повторила Робин уже во второй раз за встречу. Ее округлившиеся глаза действительно приобрели извиняющееся выражение. – Вы были… близки с Алабамой? – Голос Робин прозвучал достаточно искренне, чтобы Холли на несколько секунд задумалась над ее вопросом.

– Все не так просто, Алабама была сложным человеком, – услышала она свой ответ, который Робин восприняла с очередным серьезным кивком.

А Холли подумала о Селесте Рид, которая сказала то же самое на пляже: «Алабама была сложным человеком». Как будто это она ответила на вопрос Робин устами Холли. Только в устах Холли эти слова прозвучали как еще одна ложь.

Внезапно Холли захлестнула такая волна усталости, что она поразилась. Как же она устала врать! Ложь так изнуряла…

– Алабама хотела со мной подружиться, а я, по правде говоря, вела себя с ней как сука, – добавила Холли, и сама озадачилась: «Зачем я все это рассказываю Робин?» – Наверное, именно поэтому я так тяжело все это переживаю. Я хочу сказать… То, что случилось с Алабамой, конечно, ужасно… Но меня еще мучит… должно быть, это чувство вины. – Взгляд Холли переметнулся от Робин на стену за ее плечом.

Стена была окрашена в модной технике «мокрый немецкий кирпич» и декорирована плетеными горшками с вьющимися суккулентами и золотистым потосом – или дьявольским плющом, как его называют в народе. Вперив взгляд в свисающие плети одного из растений, Холли стала ждать реакции Робин. Хотя сама не знала, какой именно реакции ожидала или даже хотела.

– Я тебя понимаю, – сказала Робин, и Холли было приятно это услышать, хотя она всерьез усомнилась в том, что Робин понимала все, что творилось в ее голове. – Не думаю, что я тебе это рассказывала, – продолжила Робин. – Но ты ведь знаешь о проекте «Джози»? Благотворительном фонде, куда идут средства от наших забегов? – Холли кивнула, хотя она ничего не знала об этом благотворительном проекте, за исключением названия. – Его начали мои школьные друзья в наш выпускной год. Мы назвали его в честь одной девочки, вместе с которой учились – Джози Саммерлэнд. Она покончила с собой, когда мы ходили в предпоследний класс.

Холли – удивленная – вновь перевела глаза на Робин, но теперь уже взгляд той устремился куда-то вдаль, над головой Холли. Робин улыбалась, но какой-то вялой, грустной улыбкой, не соответствовавшей остальному лицу. «А она, вообще-то, сознает, что улыбается или нет?» – озадачилась Холли.

– Ох, – произнесла она, почувствовав себя глупо, – я и не знала, что ты училась вместе с Джози.

Она не знала и того, какие благотворительные акции осуществлял этот фонд, но умолчала об этом, не пожелав показаться Робин полной дурой.

– Да. То есть я и мои друзья – мы, скажем так, не общались близко с Джози до ее самоубийства. Все было примерно так, как у тебя с Алабамой. Джози тянулась к нам, но для нас она была сбоку припека. Не знаю… наверное, мы просто не нуждались в ее дружбе. У нас была своя тесная милая компашка, и на остальных нам было наплевать, понимаешь?

Холли вновь кивнула, хотя Робин на нее не смотрела. А сама Холли не могла понять, что ее удивило сильней: то, что Робин была частью компании, закрытой для других ребят, или то, что они вдруг так разоткровенничались.

– Когда Джози умерла, мы реально чуть не свихнулись из-за этого. Мы считали себя виноватыми в ее смерти. Думали, будь мы к ней подобрей, она не наложила бы на себя руки. И всякое такое…

– Но вы были тогда детьми, – сказала Холли, почувствовав неожиданный, но искренний порыв встать на защиту Робин.

– Джози тоже, – перестала улыбаться Робин. – Но все же… я не думаю, что в ее смерти действительно была наша вина. Я хочу сказать… да, мы могли быть к ней добрее, снисходительнее… Но в таких случаях могут быть миллионы причин, по которым человек идет на подобный шаг… – выдержав паузу, Робин добавила: – Вообще, странно то, на какие мысли может навести тебя скорбь по другому человеку. Даже если ты не сознаешь того, что скорбишь.

Их глаза встретились. И Холли поразило, какой уставшей вдруг предстала перед ней Робин. Такой же уставшей, даже изможденной, какою себя чувствовала она сама. Возможно, Холли заметила бы это и раньше, но она месяцами желала лишь одного: превзойти Робин во всем. Холли отдавала себе отчет в том, что использовала Робин как «дублершу» для всех прочих своих неудач, неподвластных контролю. Но почему-то это только подстегивало ее желание затмить Робин. А теперь, глядя на Робин, сидевшую напротив, Холли осознала, что больше не испытывала такого желания. Она не смогла придумать ни одной причины, по которой ей должно было стать хорошо, одержи она над Робин верх.

Холли вспомнилась Селеста на похоронах Алабамы. Она тоже выглядела уставшей. И все же, в каком-то смысле, она выглядела лучше, нежели ощущала себя сама Холли. Селеста страшно горевала по подруге. Но она горевала! Селеста жила, дышала и чувствовала. Она не была блестящей, но пустой ракушкой.

– Я не думаю, что дело в скорби, – сказала Холли, и внезапно ее сердце заколотилось как бешеное. Каждая клеточка ее тела запротестовала, поддавшись инстинкту самосохранения: «Молчи!» А может, наоборот. Возможно, Холли нужно было выплеснуть то, что она держала в себе. Облегчить свою душу, чтобы уцелеть. Как бы то ни было, Холли сделала глубокий вдох и, до конца не веря в то, что она на это решилась, сказала громко и отчетливо то, что никогда не думала высказать вслух:

– Алабама погибла из-за меня.

Глава 46

Холли

В ту самую ночь

Вик, Исландия

Холли ни о чем не думала, когда Алабама ринулась к ней. Она среагировала чисто инстинктивно.

Алабама рванулась вперед стремительно и решительно: ее нога, сделав шаг, вонзилась в пол с громким стуком. Рука Холли, взметнувшись в сторону, схватила первое, что нашла: хлебный нож.

– Черт! – вскрикнула Холли, едва зазубренный край лезвия впился в ее ладонь.

И тут же выронила нож. Его звук при падении напугал обеих. Алабама замерла, услышав звяканье металла о пол возле ног Холли.

Несколько секунд они обе смотрели на руку Холли, которую та сжимала на запястье другой рукой. На «подушечке» ладони, под большим пальцем, зев вспоротой кожи пульсировал в унисон с ее сердцебиением. Порез оставался бесцветным только долю секунды, а потом на пол закапала проступившая кровь.

В глазах у Холли все помутилось. Безо всякой мысли она засунула руку под кардиган. Боль с запозданием, но стала нарастать. От подскочившего адреналина все тело Холли затрясло. А Алабаму словно загипнотизировала ее рука, прижатая теперь к блузке.

Пару минут никто из них не двигался. Обе тяжело дышали, хотя вид крови должен был бы их усмирить.

Алабама облизала губы и наконец вскинула глаза. Они были налиты кровью. Казалось, оба белка иссечены красными микротрещинами.

– Ты никогда не хотела со мной подружиться, ведь так? – спросила Алабама.

Вопрос застал Холли врасплох, на мгновение она лишилась даже дара речи. Она ждала, что Алабама снова набросится на нее с кулаками.

Холли открыла рот, губы только чуть-чуть разомкнулись. Но слов не прозвучало. Не готовая к такому вопросу, Холли могла высказать только правду: нет, она не желала дружить с Алабамой. Она даже никогда не рассматривала такой вариант. Но выложить все это Алабаме сейчас Холли не отважилась.

Но та, похоже, считала ответ в колебании Холли. Алабама покачнулась, и Холли снова напряглась. Но в следующий миг – прежде чем Холли сообразила, что происходит, – Алабама резко развернулась и вышла из кухни. Затаив дыхание, Холли проводила ее взглядом. И выдохнула, лишь когда Алабама скрылась из вида.

Еще несколько секунд она простояла на месте, чувствуя, как тело бьет дрожь. А потом вытащила руку из-под кардигана. Кровь тут же хлынула из раны, расцветив красной паутиной ладонь. Зрелище было жутким; и вся та гадость, что недавно заглотала Холли, запросилась наружу. Она с трудом, но все же подавила тошноту.

Снова прижав руку к кардигану, Холли осмотрела стол. Она убрала большую часть свидетельств своего обжорства, кроме обертки и крекера, который уронила. Холли перевела взгляд на упавший крекер, и ей стало очень-очень стыдно. И не только из-за невоздержания в еде. Ну почему? Почему она не солгала Алабаме? Почему не сказала, что симпатизирует ей? Ведь это было проще простого! Что такого было в ней, в Холли, что заставило ее смотреть Алабаме в глаза, наблюдать во всей полноте ее отчаянную ярость и сохранять при этом молчание?

Холли оглянулась на дверь, за которой скрылась Алабама. После ее ухода абсолютная, вакуумная тишина вроде бы отступила. Крошечное окошко за спиной Холли вновь задребезжало под натиском порывистого ветра. А стропила над головой опять начали потрескивать под ногами другой постоялицы, этажом выше.

Наконец, Холли все-таки нагнулась и подняла нож, валявшийся у ее ног. Она смыла с него кровь и убрала в ящик для столовых приборов. Потом подобрала с пола крекер и обертку и выбросила в мусорное ведро.

Закончив прибираться, Холли выключила свет, вышла из кухни и устремилась к лестнице. В коридоре сквозило сильнее, чем в кухне. От холода по коже Холли побежали мурашки, добравшиеся даже до поврежденной кисти, все еще прижатой к кардигану. Дрожа всем телом, Холли прокралась к лестнице.

Встав уже на нижнюю ступеньку, она услышала странный звук – слабый-слабый присвист, как будто кто-то выдохнул воздух. Холли замерла, ощутив покалывание по всему телу. Ее мыслями мгновенно завладела Алабама. Холли вообразила, как она выныривает из темного закутка и заносит руку над ее головой, чтобы ударить.

Но ничего такого не случилось. Глаза Холли, наконец, привыкли к тусклому освещению, и, окинув взглядом коридор, она убедилась, что находилась в нем совершенно одна. Источником странного звука оказалась входная дверь, которую Холли сперва не заметила. Просто она скрипнула очень тихо, словно кто-то только притворил ее за собой, но не захлопнул плотно.

Дверь была тяжелая и оказывала доблестное сопротивление ветреной ночи, властвовавшей снаружи. Но время от времени ветер находил щелку и проникал в коридор.

Обернувшись через плечо, Холли медленно подошла к двери. Но там никого не оказалось. Холли открыла дверь и выглянула в ночь – в фиолетово-черную, но не кромешную тьму. Ее взгляд скользнул от парковки к маленькой деревушке, а затем остановился на море, колыхавшемся за ней. Оно походило на океанскую пучину – не совсем безжизненную, но тем не менее одинокую.

Холли уже стала закрывать дверь, когда ее взгляд привлекло мерцание на бетонной площадке крыльца. Несколько секунд Холли всматривалась в него, а потом шагнула вперед и присела на корточки.

Она не сразу взяла в руки телефон Алабамы, а некоторое время поизучала его – как археолог, ошеломленный нежданной находкой. Когда Холли, наконец, подняла мобильник с бетона, его экран услужливо высветился. На нем всплыло множество оповещений – уведомления Инстаграма, по меньшей мере три сообщения о новых письмах в электронной почте. Холли медленно, не отрывая глаз от телефона, встала.

Казалось бы, сомнений на предмет того, что делать дальше, возникнуть не могло. Хороший, порядочный человек разыскал бы Алабаму и нашел бы способ вернуть ей мобильник. Более того, хороший человек воспользовался бы этой возможностью, чтобы извиниться перед Алабамой за все, что было сказано на кухне, а заодно и за недоброжелательность, проявленную к ней раньше.

Холли считала себя хорошим человеком. Возможно, она и была хорошей когда-то. Но в тот момент Холли волновалась лишь за себя. Она вспомнила глаза Алабамы, то, каким гневом они сверкали. Потом перед глазами Холли возникли тонкие пальцы Алабамы. Они быстро и яростно набивали текст, угрожая обнародовать разоблачительную информацию одним кликом по иконке экрана.

Холли постояла на пороге, разделявшем тусклый коридор мини-гостиницы и ветреную ночь, а потом опустила мобильник в карман и закрыла за собой дверь.

В ванной на втором этаже Холли обнаружила под раковиной аптечку первой помощи. Полив перекисью ладонь, она закусила щеку, но не издала ни звука. Холли с облегчением увидела, что порез не был страшно глубоким. И кровь уже перестала сочиться.

Промыв рану и перевязав кисть, Холли принялась застирывать в раковине кардиган. Когда вода под ним сменила розовый оттенок на бесцветный, она завернула кран и вернулась в свой номер.

В ту ночь ее сон был прерывистым и беспокойным. Холли спрятала мобильник Алабамы в своем чемодане, под сложенным пуловером, и на протяжении ночи то и дело просыпалась в страхе, что его экран засветится. Но комната оставалась темной, и царившую в ней тишину разбавляли только ровное дыхание Кэтрин да слабый посвист ветра на улице.

Первый намек на рассвет появился сразу после трех – едва различимый за окном, занавешенным шторами «блэкаут». Холли пронаблюдала, как приторно-оранжевый отблеск восходившего солнца стал приглушенно-желтым. И, больше не в силах выдержать пытки, соскользнула с кровати и вытащила из чемодана мобильник Алабамы. Он еще оставался почти полностью заряженным. Холли молча прокралась из комнаты в коридор и направилась к номеру, который Алабама делила с Селестой.

Постучав в их дверь и затаив дыхание, она замерла в ожидании. Не прошло и двух секунд, как дверь распахнула Селеста. От Холли не укрылось разочарование, отразившееся на ее лице. И она поспешила, как можно короче, объяснить цель своего раннего визита: ночью она столкнулась (совершенно случайно) с Алабамой, заметила, что та была чем-то расстроена, и решила справиться, все ли в порядке. При этих словах лицо Селесты побледнело. Невнятным голосом она пробормотала, что подруги в комнате нет. Алабама ушла куда-то ночью, но так и не вернулась. Холли беззвучно кивнула, и Селеста, которую била дрожь, похоже, не сочла ее визит и реакцию странными. Лишь через несколько секунд, уже возле двери в свой номер, Холли осознала, что телефон Алабамы все еще лежал в ее кармане. Расслышав в голосе Селесты страх, она напрочь позабыла о нем.

«Верну мобильник позже», – решила Холли. Но пока он у нее находился, она все время размышляла, анализировала, пыталась понять, почему решила оставить его у себя, почему потом рылась в его содержимом, почему спрятала от полиции. Холли искала какое-то сложное объяснение, замысловато-веское оправдание своему поступку. Что толкнуло ее на такой нехороший, неправильный шаг? Ведь это было на нее совсем не похоже. Если только… если только она не была той, кем считала себя.

Стоило Холли признаться в этом себе, как объяснение нашлось сразу. И оказалось оно очень простым. Холли представилась возможность выбора: спасти Алабаму или спасти свою репутацию. И она приняла решение. С этим решением ей теперь предстояло жить всю оставшуюся жизнь.

Глава 47

Алабама

В ту самую ночь

Вик, Исландия

Алабама дышала так, словно долго дралась, хотя она не нанесла противнице ни одного удара. На секунду ей и впрямь этого захотелось – наброситься на Холли и бить, бить, колотить, дубасить ее кулаками, расцарапать ей все лицо, выдрать волосы. Алабама вообразила, как накручивает на свои кисти пряди Холли, как белеет ее скальп в тех местах, где крошечные фолликулы вырываются из кожи.

Да, ей этого захотелось. А потом расхотелось. Потому что, в отличие от большинства людей, Алабама обладала выдержкой и умела себя контролировать.

Выскочив из кухни, она резко остановилась. Справа от нее, в маленькое затуманенное окно стучался ветер. Слева длинный лестничный пролет исчезал в холле второго этажа. Повернув голову, Алабама поглядела на лестницу, и ее воображение разыгралось не на шутку. Она вдруг представила, как ее мозги разлетаются в стороны и забрызгивают все стены. Эта картинка была настолько яркой и живой, словно это случилось в реальности.

Алабама не любила кровь. При виде крови она ощущала себя грязной.

Рука потянулась за мобильником. Буквы на экране плясали и качались туда-сюда, как маленькие ведьмы, выстроившиеся в круг, чтобы наслать заклинание. С непривычной для себя отрешенностью Алабама заметила, что ее пальцы дрожали, пока она прокручивала экран в поисках имени Генри.

Но слова пришли легко. Как будто это были не ее слова. Как будто они вырвались из глубины нутра, из какой-то части тела, которая не подчинялась ее контролю.

«Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ».

И затем:

«МНЕ ВСЕ ИЗВЕСТНО».

И дальше, в быстрой последовательности:

«ДУМАЕШЬ, Я НЕДОСТАТОЧНО ХОРОША?»

«А Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ НИКОГДА ХОРОШ НЕ БЫЛ».

«ЛАДНО. ХОЧЕШЬ ПРАВДУ? НИКТО НЕ ИДЕАЛЕН».

«ДАЖЕ ХОЛЛИ ГУДВИН – ПОДЛАЯ ОБМАНЩИЦА, ЖРУЩАЯ ВСЕ ПОДРЯД».

«ТЫ ЗНАЛ ОБ ЭТОМ?»

«ОНА ЛГУНЬЯ».

«ОНА ЧРЕВОУГОДНИЦА, ПРИТВОРЯЮЩАЯСЯ ИДЕАЛЬНОЙ».

«ТЫ ВЕДЬ ТОЖЕ СЧИТАЛ ЕЕ ИДЕАЛЬНОЙ, ДА?»

«НАВЕРНОЕ, СЕЛЕСТА ТЕБЕ ТОЖЕ ПОКАЗАЛАСЬ ИДЕАЛЬНОЙ».

«ДУМАЛ, ЧТО НАЙДЕШЬ КОГО-ТО ПОЛУЧШЕ».

«ЧТО Ж. УДАЧИ ТЕБЕ В ПОИСКАХ КОГО-ТО ПОЛУЧШЕ МЕНЯ».

«КОГДА МЕНЯ НЕ СТАНЕТ».

Как только слова излились из нее на экран, Алабаму отпустило. Она послала сообщение не целиком, по частям – отдельными предложениями и в том же порядке, в каком они приходили ей в голову. И представила, как каждая фраза, вылетевшая в киберпространство, как маленькая пуля, поражала грудь Генри.

Покончив с этим, Алабама подняла глаза и оценила взглядом лестницу перед собой. Она представила себе Селесту крепко спавшей в одной из спален. И по груди разлился жар, от горячего дыхания даже ноздри раздулись.

Отвернувшись от лестницы, Алабама устремилась к входной двери. Она двигалась с нарочитой медлительностью, осознавая, что быстрая, громкая поступь могла разбудить других женщин. А этого ей не хотелось. Замедленное передвижение стоило Алабаме немалых усилий, и в последнюю секунду она все же сделала два яростных шага к двери и толкнула ее обеими руками.

Вырвавшись на волю из мини-гостиницы, Алабама ощутила небывалый прилив энергии. Ей тут же ударил в лицо ветер, зашумевший в ушах. Но суровость ночи только взбодрила ее еще больше. И на душе стало даже спокойнее. Ей показалось, что природа ощутила ее гнев и одобрила его. Одобрила ее.

Алабама вспомнила Холли на кухне, в окружении всей той еды. Чем больше она думала об этом, тем смешнее ей становилось. Холли – самая успешная, самая красивая из них, пропагандирующая здоровый образ жизни и здоровую пищу! Она не была беременной. Она оказалась обыкновенной обжорой, трескавшей все подряд, как свинья. Это было так неоригинально, так уморительно, что Алабама не смогла сдержаться. В порыве свирепого ветра она запрокинула голову и расхохоталась.

На самом деле, она была даже рада тому, что случилось. Когда Холли схватилась за нож, Алабама сразу поняла: Холли могла нанести ей удар. И не просто могла – она хотела причинить ей вред! Но вот что странно: Алабаму это не испугало. Наоборот, она оживилась и приободрилась из-за того, что вскрыл секундный импульсивный порыв Холли. Там, на кухне, Алабама, наконец, поняла: ей не одержать верх над такими людьми, как Генри, Селеста и Холли. Она не могла заставить их полюбить себя так, как того заслуживала.

Ветер взъерошил ее волосы. А в следующий миг Алабама поняла кое-что еще, настолько глубоко, словно правда пробрала ее до мозга костей. Она застыла – дрожа и изумляясь своему ощущению. Осознание сначала поразило ее всю целиком, а потом распалось на мягкие, порхающие как снежинки, частицы. Это было прекрасное ощущение, прозрачное в своей чистоте. И на мгновение ей показалось, что даже ветер вокруг стих в почтении.

Иногда Алабаму расстраивали собственные мысли, хотя она постоянно пыталась найти между ними связь (только безуспешно). Но идея, пришедшая ей в голову сейчас, была совсем иного рода. И все ниточки ее жизни сразу сплелись в единое целое.

Ключи от «Тауруса» все еще лежали в ее кармане, и раньше Алабама списала бы это на простую удачу. А теперь она восприняла это иначе: с ней разговаривала сама Вселенная! Алабама буквально почувствовала, как космос мягко, но настойчиво подгоняет ее вперед.

И к автомобилю она приблизилась в безмятежном спокойствии. А сев в машину, даже не подумала включить радио – она не испытывала потребности во внешнем шуме. Засверкавшие фары расцветили тусклыми белыми клиньями гравий, уже потемневший в сгустившихся сумерках.

Алабама жалела лишь об одном. О том, что не подумала об этом раньше, еще дома, когда Селеста первой затронула тему. «Вряд ли на моих похоронах кто-нибудь вменит мне в добродетели активность в Инстаграме», – сказала она Алабаме, явно не сознавая абсолютную истинность своих слов.

При наличии времени Алабама могла срежиссировать все идеально. Пожалуй, даже спланировать собственные похороны – что у нее уж точно получилось бы лучше всего того, что мог сделать Генри. С другой стороны, такие идеи, как эта, быть может, не предназначались для тщательного выстраивания «операции». Возможно, столь блестящая идея могла прийти в голову только спонтанно. И реализовывать ее следовало так же спонтанно.

Алабаме показалось, что она за считаные секунды добралась до ледника. Она поняла, что находилась уже близко, потому что узнала гору – ту самую, с длинным трудновыговариваемым названием. Алабама попыталась вспомнить в точности все, что говорила ей Селеста о ледниковой лагуне с дрейфующими айсбергами, расположенной чуть дальше.

Айсберги, конечно, отличались от ледника. Об этом Алабама узнала против своей воли еще до отъезда в Исландию. В отличие от ледника, айсберги свободно плавали в воде. Селеста показывала ей их снимки, какое-то туристическое место, куда подруга чуть было не затащила ее.

И теперь Алабама вспомнила те фотографии: сверкающие глыбы голубого льда, дрейфующие по лагуне. Это было красиво, но тогда не пробудило у нее интереса – при одной мысли о лодочном туре среди ледовых глыб ей стало зябко и тоскливо. А сейчас, думая о тех снимках, Алабама не смогла не восхититься тем, как классно выглядел бы ослепительный голубой лед за спинами репортеров, с мрачными лицами сообщавших о ее смерти.

Не прошло и десяти минут, как Алабама пронеслась мимо въезда на парковку «Гольслэнда». Она взглянула на часы, запомнила время. Сколько именно миль было от ледника до лагуны, Алабама не знала, но припомнила, что Селеста называла однозначную цифру.

Алабама мчала вперед, но никаких признаков лагуны не замечала. И с каждой пролетавшей минутой ее безмятежное спокойствие рассеивалось, теснимое нараставшим раздражением. Алабама стала злиться на себя за то, что не отметила это место на карте заранее. А потом перенесла все раздражение на Селесту за то, что та не объяснила ей четко и ясно, где находилась лагуна.

Ветер продолжал атаковать автомобиль, мотая его из стороны в сторону. Алабама крепче сжала руль, наклонилась вперед, как профессиональный гонщик. И мысленно обругала Селесту, обозвав ее самыми плохими словами, которые приходили ей на ум. От этого ей полегчало, но ненамного.

Несмотря на глубокую ночь, машину окружало слабое свечение – словно в воздухе зависли частицы дневного света, величиной с пылинки. Алабама уже миновала национальный парк. И оказалась посреди ничего – обширной, необъятной пустоты. Вокруг не было ни зданий, ни людей, ни светового загрязнения. Только звезды ярко сверкали в небе; можно было различить даже спирали далеких галактик. Но вместо восхищения красотой Алабама испытала прилив клаустрофобии, как будто оказалась запертой в ловушке, внутри пустотелого стеклянного шара.

И в первый раз с того момента, как она села в машину, в ее мысли вплелась ниточка сомнения. Алабама испугалась: стоит за нее потянуть, и она растеряет решимость. Не сделает того, что надумала. Она опять взглянула на часы: прошло восемь минут. «Сколько же еще ехать?» Алабама не знала. Как не знала она и того, насколько ей хватит желания и упорства рулить дальше.

Алабама сильнее нажала ногой на педаль газа, понуждая изящный автомобиль ехать быстрее, чем позволяла его конструкция. Снаружи ветер, похоже, тоже ускорился. Дважды машину занесло, Алабама с трудом вырулила, удержав ее на дороге. «Я все могу! Я такая!» – вскричала она про себя. И понеслась дальше. Но вместе с тем, впервые за все время, она почувствовала легкий страх.

Впереди дорога сошлась в одну полосу. Подъехав ближе, Алабама узнала мерцавшую поверхность воды по обе стороны от однополосного моста. Она снова надавила на газ, ступня почти слилась с полом. Едва Алабама свернула на узкую полосу гравия, мощный ветер хлестнул по водительской дверце. Алабама дала по тормозам. Шины под ней завизжали, капот автомобиля начал выписывать зигзаги на рыхлом грунте. Костяшки ее пальцев на руле побелели, округлившиеся глаза перестали мигать.

Наконец машина остановилась.

Несколько секунд Алабама просидела в ней, почти не дыша. А ветер продолжал хлестать по автомобилю. Ей потребовалась почти вся ее сила, чтобы открыть, в конце концов, дверцу, и еще больше усилий, чтобы не позволить ветру вырвать ее из рамы.

Дорога – узкая и прямая – балансировала по набережной, протянувшейся впереди нее на какое-то расстояние. Алабама сделала несколько шагов к ограждению и глянула вниз. А там чернильно-черная вода мерцала отблесками лунного света.

Это была не лагуна айсбергов. Вода была темнее. Она словно предвещала что-то. «Но, может быть, это доброе предзнаменование?» Взгляд Алабамы скользнул по уклону набережной, выхватил то место, где она уходила под воду. Алабама обернулась, осмотрелась.

Ее волосы дико развевались, глаза от холода стали слезиться. Алабама провела ботинком по покрытию, понаблюдала за тем, как задрожали под ее мыском крошечные галечные камушки, а затем погладила рукой перила дорожного ограждения – как мать ребенка.

Медленно, совершенно спокойно Алабама вернулась к машине. Мотор зафырчал, словно уже испугался отведенной ему участи. Алабама опустила стекла во всех окнах, а потом, держа одну руку на подголовнике пассажирского сиденья, быстро сдала задним ходом на главную дорогу.

Ветер ворвался в салон, автомобиль превратился в аэродинамическую трубу. Не сняв ноги с педали тормоза, Алабама переключила передачу.

И выдержала паузу, всматриваясь вперед. Ей сделалось зябко. Порывистый ветер обдавал ее шею холодными волнами, скатывавшимися вниз по спине. Алабама была сильнее обычного человека. Она всегда это знала. И всегда была уверена в себе. Но все же Алабама на миг усомнилась: а не переоценила ли она возможности человеческого существа? Смог бы даже самый сильный человек в мире сделать то, что запланировала она?

Алабама пошарила рукой в поисках телефона, но так и не смогла его найти. За целую минуту! Неужели она его выронила? Эта мысль засела в ее голове, подавив на время все остальные.

Закрыв глаза, Алабама представила себе, как возвращается в мини-гостиницу и ищет мобильник. Находит его. Поднимается по лестнице наверх и заходит в свой номер. Она сможет пробраться в него до того, как кто-нибудь проснется. И никто не узнает о том, что она уезжала. И уж тем более о том, что она уже почти сделала.

Глаза Алабамы распахнулись в тот же момент, когда нога переместилась на другую педаль. Автомобиль взревел, но подчинился, и под яростное жужжание мотора набрал скорость. Алабама даже не взглянула на спидометр – не ощутила потребности. Ветер бил в лицо, по щекам заструились злобные ручейки слез. А машина продолжала ускоряться. Алабама испустила высокий возглас – что-то среднее между смешком и криком. А затем резко вывернула руль – и… все стихло.

Как в замедленном кадре ее автомобиль скользнул на гравий, потом восстановил сцепление с дорогой. И медленно-медленно приблизился к ограждению, перед тем как с удовольствием протаранить барьер. Алабама увидела перед собой воду, она становилась все ближе и ближе – долго-долго, пожалуй, дольше всего. А потом…

Мир внезапно обрел нормальный ритм. Ее голова ударилась обо что-то. Она услышала это быстрее, чем почувствовала – этот противный стук. Но времени задуматься о нем у Алабамы не было. Ледяная вода угрожала выкрасть из ее груди весь воздух. В первобытной жажде кислорода она сделала вдох. Но вода вытесняла воздух быстрее, чем казалось возможным. Алабама слышала биение своего сердца, слышала свою панику. А вода продолжала заливать салон через открытые окна, разъяренная тем, что чужое, инородное тело посмело нарушить гладь ее поверхности.

И в этот миг Алабаму осенило: вот она какая на вкус – смерть! Вот здесь, в темной ледяной воде.

Это не была месть. В этом не было ни красоты, ни особенной значимости.

Была лишь она, Алабама. Совершенно одинокая. Наедине со смертью.

Часть VI

Кто-то, кого она знала

Глава 48

Холли

Спустя шесть недель

Даллас, штат Техас

После возращения из Исландии Холли виделась с Ником несколько раз. Но не ради того, чтобы повидаться, и тем более не для обсуждения дальнейших планов каждого. На прошлой неделе, например, Ник заехал домой, чтобы забрать свои клюшки для игры в гольф, и, как всегда, они немного поболтали о том о сем – в частности, о жене его брата и о том, как ловко она переделала кондиционер, издававший забавный шум.

Несколько раз Ник пытался завести разговор о семейной психотерапии, но все его попытки заканчивались ничем. Поначалу оправданием для Холли служила Исландия. Травма была еще очень свежей, и эмоции еще не улеглись, чтобы поднимать такую серьезную тему. Но недели проходили, и это оправдание становилось все более слабым и неубедительным, хотя никто из них не признавался в этом вслух.

И вот пришел очередной вечер. На следующий день они с Робин как-то запланировали забег. Холли ждала мужа в кофейне, закрывавшейся через час. Большинство кофеен так поздно не работали, и Холли порадовалась, что хоть эта еще принимала посетителей. Чашечка кофе показалась ей менее пугающей, нежели ужин или десерт. Встреча за ужином обязывала, даже если вы заказывали только закуски. А десерт создавал иллюзию легкости, беззаботности и веселья, чего на самом деле не было.

Холли отпила маленький глоток латте без кофеина. В другой реальности она бы даже не мечтала о кофе в столь поздний час, да еще накануне забега. Ведь даже толика кофеина в напитке могла нарушить ее сон, но еще сильнее ее бы отпугнуло возможное обезвоживание организма на следующий день.

Впрочем, Холли раздумала участвовать в забеге, к величайшему удивлению Робин. «Меня все еще беспокоит подколенное сухожилие», – объяснила она. Что, в общем-то, не было полной ложью, но, по сути, приближалось к ней.

Зашедший в кофейню Ник не сразу заметил Холли, дав ей пять-шесть секунд на то, чтобы оценить себя со стороны. Он казался уставшим, да и в целом выглядел неважно. Не таким потрясенным и радостным, каким он выглядел, когда они переехали в их первый дом и всю ночь перетаскивали коробки, хотя никакой другой причины для спешки, кроме их обоюдного возбуждения, не было. Они съели тогда пиццу на перевернутом мусорном ведре, а потом занялись любовью на матрасе прямо посреди пустой комнаты. Они были тогда такими счастливыми. Они были молодыми.

Прежде чем присесть, Ник поцеловал Холли в щеку.

– Спасибо, что пришел, – поблагодарила она мужа, почти тотчас пожалев о вырвавшихся словах.

Они прозвучали так, словно Холли их сказала Робин Синклер, согласившейся на встречу за ланчем.

Холли вновь подумала о Робин: она совсем не изменилась в лице, когда Холли рассказала ей о той ночи в Вике, с Алабамой. До этого момента Холли никогда не ощущала себя одинокой. Но глядя на Робин, она осознала свое одиночество.

– А как иначе, – произнес Ник так, словно ненавидел обмен подобными приветствиями не меньше самой Холли. – Ты хорошо выглядишь.

Холли оглядела себя, удивленная: «Он действительно так считает? Я, правда, выгляжу хорошо?» Лично она не замечала в себе изменений к лучшему по возвращении из Исландии, но утром в ванной замерла перед зеркалом, пораженная своим отражением. Холли по-прежнему была на себя не похожа – такая же одутловатая и обрюзгшая, не чета себе прежней. Но этим утром она заметила, что ее щеки вновь порозовели, а былая болезненная бледность с землистым оттенком исчезла.

– Спасибо, – снова поблагодарила мужа Холли.

И не стала лгать Нику по поводу его внешнего вида. По двум причинам. Во-первых, она старалась в последнее время лгать меньше. Во-вторых, Ник все равно бы ей не поверил.

На мгновение Холли подумала об уходе. Она пришла на встречу с мужем, чтобы сказать ему кое-что очень важное. Но сейчас ей это казалось таким же невозможным, как встать из-за стола и запрыгнуть на Луну.

– Я хотела поговорить о семейной психотерапии, – начала Холли, все еще испытывая неловкость из-за собственной церемонности. С трудом, но она заставила себя продолжить: – После поездки в Исландию я была немного не в себе. Но сейчас, мне кажется, пора.

Ник кивнул. Его лицо сковало напряжение. Холли сообщила, о чем надумала поговорить, как только попросила мужа принести кофе. Возможно, он ожидал какой-то прелюдии, легкой беседы ни о чем до того, как перейти к делу.

– Хорошо, – сказал Ник.

Холли показалось, что он хотел что-то добавить, но вместо этого Ник снова сел на стул. Холли вспомнился тот день, на кухне, когда она в первый раз сделала тест на беременность. Тогда первой реакцией Ника был порыв наклониться к жене, прикоснуться к ней. «Интересно, как быстро после того разговора все изменилось?» – подумала Холли.

– Я не считаю визит к семейному психотерапевту плохой идеей, – заговорила она, придерживаясь фраз, которые сформулировала для себя по дороге к кофейне. – И я уверена, что она обязательно пошла бы нам на пользу в определенной ситуации. Предложение само по себе очень хорошее.

Ник кивнул, как будто уже понял, что она собиралась сказать дальше.

– Только… я не знаю… Я не… – Холли потупила взгляд в стол.

Она попыталась вспомнить следующую фразу из своего разговора с самой собой. И не смогла. Единственное, о чем она в тот момент могла думать, – это о ресницах Ника, едва трепетавших на подушке рядом с ней, в блаженном, умиротворенном сне.

Закрыв глаза, Холли сглотнула.

– Ты не изменишь своего мнения насчет детей, – сказал Ник, застигнув ее врасплох. Глаза Холли распахнулись. Муж смотрел на нее так, словно слышал каждую мысль, проносившуюся в ее голове.

Холли ничего не сказала. Она не планировала расплакаться. Но, возможно, придется пойти и на это.

Ник провел рукой по волосам; его взгляд показался Холли отрешенным. Она не ответила на его вопрос, и они оба понимали, что это значило. Холли вспомнила разговор, состоявшийся у них в тот день, когда она вернулась из Исландии. «Возможно, мне больше ничего и не нужно», – сказал по телефону Ник. Представляя мужа говорящим эти слова, Холли всегда воображала именно такое выражение на его лице, как сейчас. Как будто он старался убедить себя в чем-то, что было неправдой, и он сознавал, что это неправда.

– Я люблю тебя, Ник, – призналась Холли. Не по сценарию. Она просто не смогла дольше сдерживаться. Ее рука непроизвольно потянулась к мужу, но застыла в воздухе посередине пути, а потом опустилась на пластиковую поверхность стола. Холли посмотрела на Ника, не желая этого говорить, но понимая, что должна. – Я люблю тебя очень сильно, и именно поэтому, – она пожала плечами, – именно поэтому я не желаю лукавить. Я не смогу принести тебе того счастья, которое ты заслуживаешь.

Ее голос прервался, но даже при этом ресницы Ника не дрогнули, а взгляд остался отрешенным. Он всегда был таким. Ник был хорошим человеком, хорошим мужем. Большинство женщин молили Бога о таком спутнике жизни. Его потеря значила провал по всем объективным меркам. И вот… Холли его потеряла.

Несколько секунд Ник ничего не говорил. «А вдруг он возразит?» – мелькнуло в голове у Холли. Хотя она чувствовала, что этого не случится. И действительно, когда Ник наконец заговорил, его голос был тихим, но твердым. Он принял решение.

– Я понимаю, – моргнул Ник, и Холли увидела: он тоже плакал. – Я лишь надеюсь, что ты понимаешь: я не перестал тебя любить. Все это… это не умалило моей любви к тебе.

Ник потянулся к ней, взял руку Холли в свою. И, подвигнув обоих подняться, поцеловал ее… на прощание.

Глава 49

Селеста

Спустя шесть недель

Даллас, штат Техас

Молчаливое противостояние в гостиничном номере 843 не стало для Селесты ничем новым. Белла уселась на краю своей кровати, вжав маленькие ножки в горку незастеленного постельного белья. Хруст прекрасных белых простыней под ней был атрибутом той простой роскоши, что вынуждала Селесту бодрствовать ночью и размышлять над тем, стоит ли ей прикладывать больше усилий, чтобы стать сказочно богатой.

Белла ничего не сказала о простынях, когда они проснулись поутру. И Селеста расценила это как позитивную реакцию. Девочка не любила отели, во многом именно из-за постельного белья, которое, по ее мнению, было чересчур «мнущимся».

Луи пошел в «Старбакс» на противоположной стороне улицы, предоставив Селесте препираться с дочкой из-за ее спортивной экипировки. В девять утра должен был стартовать забег, хотя протоколом мероприятия «предусматривалось», что все его участники прибудут на место к восьми. Селеста сочла, что это слишком рано. Хотя, с другой стороны, она мало что смыслила в беге и организации подобных соревнований. Еще в начале недели она раскопала кроссовки, которые купила после своего первого (и последнего) занятия по аэробике два года тому назад в бредовом порыве мотивировать себя хотя бы новой спортивной обувью.

В мысках кроссовок все еще лежали крошечные шарики мягкой папиросной бумаги.

– Беллз, – силясь сохранить тон спокойным, Селеста попыталась урезонить капризулю: – Забег – это то, ради чего мы сюда приехали. Помнишь?

Белла оттопырила губу. Эти маленькие пухлые губки она явно унаследовала от родни по отцовской линии.

– Я знаю, – с нетерпеливым хмыканьем заявила Белла. – Но я передумала.

Вздохнув, Селеста села на кровать напротив дочки. Своей задачей как матери она всегда считала воспитание сильной, независимой девочки-девушки-женщины. Но теперь она засомневалась: а не слишком ли она поспешила предоставить Белле право передумывать?

– Это забег в честь Алабамы, Беллз. Разве ты не хочешь поддержать Алабаму? – сказала Селеста и поразилась самой себе: уж больно аморальной ей показалась «козырная карта». Не стоило примешивать Алабаму, чтобы уговорить Беллу. С другой стороны, Селеста не покривила против истины. Ведь именно по этой причине – ради участия в забеге, посвященном Алабаме – она (как и все остальные) оказалась в Далласе. Список сценариев, в которых Селеста начала бы бегать по собственному желанию, был предельно кратким. А список сценариев, не угрожавших ей телесной травмой – еще короче.

Сузив глазки, Белла задумалась над словами матери; судя по лицу девочки, ее маленький, загадочный мозг напряженно заработал. «Смышленая девочка», – одобрительно кивнув, отозвалась о ней в беседе с родителями школьный психолог; и Селеста в тот момент испытала неподдельную симпатию к «разумной» женщине.

– Алабама умерла, – изрекла, наконец, Белла. Правда, ее голос прозвучал неуверенно.

Но Селеста не впервые задумалась: а правильно ли они с Луи поступили, рассказав Белле правду об исчезновении Алабамы? Может, проще было опустить подробности, как и раньше они замалчивали какие-то сложные для понимания девочки вещи? Селеста решила, что лучше быть честной, что не стоило уподобляться страусу и прятать голову в песок, каким бы привлекательным ни был такой вариант. Они с Луи усадили Беллу и рассказали ей всю правду – с предельной искренностью, но самым щадящим образом.

А правда была в том, что никто точно не знал, что же случилось той ночью. Полиция сообщила им только то, что позволяли предположить улики; их самая правдоподобная версия строилась на показаниях Селесты и последних сообщениях пропавшей. Никто не знал, куда Алабама поехала на машине, однако в ее багажнике полицейские обнаружили веревку, не сулившую ничего хорошего.

– Да, она умерла, – как можно нежнее, произнесла Селеста. Она решила оставаться честной с Беллой. Но ведь она могла смягчить объяснение смерти. – Помнишь похороны мисс Бабблс? – Белла кивнула, ее глаза округлились. – Вот это значит – умерла.

Белла задумалась над услышанным. Прошло уже несколько месяцев с безвременной кончины мисс Бабблс, чье недолгое членство в их семье началось с того, что Луи выловил ее на удочку из доильника на осенней ярмарке, и закончилось через несколько дней по неизвестной и неустановленной причине.

– Алабаму тоже нужно похоронить? – спросила Белла. И, еще немного поразмыслив, заметила: – У нас же нет такой большой коробки из-под обуви. Ты же знаешь.

Селесте удалось подавить улыбку. Она лишь представила мысленный образ, сложившийся в воображении дочки: Алабаму, завернутую в туалетную бумагу, кладут в огромную коробку из-под обуви; а они стоят, склонив головы, пока Луи произносит экспромтом панегирик, вкладывая в свою речь столько же почтения, сколько он выразил усопшей серебристой карасихе с ярмарки.

– Нет, похорон не будет. Мы устроим что-то вроде… – вскинула глаза к потолку Селеста, – что-то вроде вечеринки. Прощание с Алабамой всех ее друзей, подруг и знакомых.

– Разве во время вечеринки бегают? – Выгнула в сомнении бровь Белла.

На этот раз Селеста не смогла сдержать улыбку.

– Нет, не бегают. Но Алабама любила бегать. И знаешь что?

– Что? – в тоне Беллы засквозила подозрительность.

– Я думаю, для Алабамы очень важно, чтобы ты тоже там была.

Белла погрузилась в раздумья. А Селеста поймала себя на мысли о том, что они никогда не обсуждали с дочкой, что происходит с человеком после смерти. И могла ли Алабама испытывать к Белле какие-либо чувства, находясь по ту сторону мира живых. «И слава богу!» – подумала Селеста. Такого разговора она страшилась даже больше, чем беседы о половых отношениях, которая им еще предстояла. Тема секса, по крайней мере, подкреплялась фактами, и вероятность ошибки казалась меньшей.

– Ладно, – тихо промолвила, наконец, Белла.

И Селеста с изумлением увидела, что дочка слезла с кровати. Она подошла к своему небольшому плоскому чемоданчику, в котором все вещи были сложены в таком же идеальном порядке, как и у матери, и присела на корточки.

– Я плохая бегунья, – пробормотал Белла, спиной к Селесте.

– Вовсе нет, – рефлексивно возразила та, пока девочка доставала из чемодана вещи одну за другой.

– Да, плохая. – Повернулась к матери Белла с парой белых носочков в руке. – Мои ступни отличаются от ступней остальных людей. Как и мой мозг.

Она вернулась к кровати и слегка подпрыгнула, чтобы на нее усесться.

Пошевелив пальчиками, Белла развернула носки и согнула одну ножку, чтобы дотянуться до стопы.

Селеста молча наблюдала за ней. Ей снова вспомнилась школьная психотерапевт, черноволосая женщина худосочного телосложения. «Мы считаем, что Изабелла – кандидат на предоставление ей бесплатного государственного образования согласно Закону об образовании лиц с ОВЗ», – сказала она при их встрече, обращаясь в равной мере и к Луи, и к Селесте.

Луи попросил ее прояснить. Но Селеста в преддверии того разговора несколько часов штудировала различные материалы в Сети. И потому сразу поняла, что имела в виду женщина: ОВЗ. Лица с ограниченными возможностями. Не на это надеялась Селеста, договариваясь о встрече. Но к такому обороту она тоже была готова. Ей следовало получить официальное медицинское заключение в специализированной городской больнице, но очереди на консультативный прием надо было ждать несколько месяцев. А Селеста не хотела медлить. Вот так они с Луи и оказались в кабинете школьного психотерапевта (с переводной картинкой индюшки, приклеенной на рабочий стол), чтобы для начала узнать результаты образовательной диагностики.

Сопение Беллы вернуло Селесту в реальность.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно уточнила она у дочки, которая, скривив от усилий рот, тужилась пропихнуть ногу в неподатливый хлопчатобумажный носок.

Белла лишь пожала плечами. Зато ей, наконец, удалось натянуть первый носок.

Селеста не говорила дочери ни о диагнозе, ни о ИОП – индивидуальной образовательной программе, – на которую предстояло перевести Беллу. Они с Луи решили сказать ей об этом, когда вернутся из Далласа – единой сплоченной командой.

– Тебе папа что-то сказал? – спросила Селеста, постаравшись избежать обвиняющего тона.

– Нет. – Занятая борьбой со вторым носком Белла даже не вскинула глаз.

– Тогда почему ты так сказала, дорогая? Почему ты думаешь, что твой мозг не такой, как у всех?

Белла раздраженно вздохнула.

– Потому что, мама… – Она подняла голову и посмотрела Селесте в глаза с несвойственной прямотой. – Потому что я знаю.

Белла издала странный звук – то ли фыркнула, то ли причмокнула языком. И продолжила бороться с носком. Селеста взволновалась, но в голове промелькнула мысль: это не должно было застигнуть ее врасплох. Да, у Беллы наблюдалось расстройство аутистического спектра, но глупой она не была. Она действительно была смышленой девочкой, как сказала школьный психолог. И, конечно, не могла не замечать различия между своим миром и миром остальных ребят.

Пару секунд Селеста понаблюдала за дочкой. Но только собралась ей помочь, как Белле удалось-таки натянуть второй носок. Явно довольная собой, девочка замахала перед матерью ножками, как дворниками.

Селеста посмотрела на дверь в надежде, что Луи волшебным образом возникнет в ее проеме именно в тот момент, когда он был нужен. Но дверь осталась закрытой. И все же Селеста надумала поговорить с Беллой. Такой случай дважды не подворачивается, решила она. И повернулась к девочке, которая опять слезла с кровати и присела на корточки перед кроссовками на липучках и со светящимися подошвами. Лицо Беллы теперь было опущено вниз, и Селеста видела только ее макушку.

– Белла, – мягко заговорила она, – ты знаешь, почему мы заходили к доктору Джексон несколько недель назад? Когда мы с папой были в твоей школе?

Справиться с кроссовками Белле оказалось проще, чем с носками. Одна нога уже была обута.

– Нет.

– Мы приходили побеседовать с ней о том, как ты думаешь, как воспринимаешь окружающий мир. Помнишь, как долго доктор в школе разговаривала с тобой?

Белла снова кивнула и приклеила последнюю липучку. А потом выпрямилась и притопнула в доказательство ногой. Подошва кроссовки мигнула в ответ.

– Доктор Джексон хочет нам помочь и подобрать для тебя самую удобную форму обучения. Обещаю тебе, по возвращении домой мы с папой ответим на все твои вопросы. Но, Беллз, – Селеста сделала паузу. – Белла, посмотри на меня.

Селеста протянула руку и прикоснулась к руке дочки. Белла подняла глаза в явном недоумении. Только что ее так озадачило – разговор или внезапное, неожиданное прикосновение матери, – Селеста не поняла.

– Я хочу, чтобы ты знала: с тобой все в порядке, – отчеканила она. – Ты думаешь не так, как остальные люди, но это хорошо. Понимаешь? Это выделяет тебя на фоне других. Делает особенной.

Белла медленно отвела ее руку – как мать, старающаяся отцепить от себя прилипшего к ней ребенка. А затем, к изумлению Селесты, сама вытянула ручки и, сложив их «домиком», приложила к ее щекам. Как будто они поменялись ролями, и Белла стала матерью, а Селеста – ее дочкой.

– Я знаю, мама, – сказала девочка, подтвердив свои слова спокойным кивком. А потом отвела руки и с важным видом пошагала к телевизору – понаблюдать за отражением светящихся подошв в темном экране. Она снова стала ребенком, а Селеста – ее матерью.

Глава 50

Холли

Спустя шесть недель

Даллас, штат Техас

Утром в день забега Холли проснулась в постели одна – как во все последние недели. Но впервые с возвращения из Исландии она удивилась, ощутив в себе не столько страх, сколько предвкушение.

После завтрака она налила кофе в дорожную кружку, даже не подумав о том, что у Ника такая же кружка, и поехала к парковке – месту встречи участников забега. Рассвет только занялся, о восходившем солнце говорил лишь розовый отсвет над силуэтом города. Робин уже была на парковке с какими-то четырьмя волонтерами. Никого из них Холли не узнала.

В течение часа прибывали другие волонтеры – группами по двое или трое. Большую часть организационных вопросов взяла на себя Робин. Она суетливо кружила по площадке, пока устанавливали надувную стартовую арку и расставляли на раскладном столе саморазлагающиеся бумажные стаканчики рядом с промышленным охладителем воды. А Холли допила свой кофе, и ей захотелось еще. Но в ближайшую кофейню она не поехала— почувствовала себя обязанной остаться, хотя Робин в ее помощи явно не нуждалась.

В какой-то момент Робин подбежала к ней, потирая руки, как человек, сидящий у костра.

– Получается хорошо, правда? – спросила она с придыханием в голосе.

– Получается потрясающе.

– И футболки тоже – просто бомба, правда?

– Не то слово!

К тому времени, как появились первые участницы забега – две женщины на несколько лет моложе Холли, державшиеся с трепетной неуверенностью, какую обычно демонстрируют люди, прибывшие на вечеринку слишком рано, – Холли уже начала обливаться потом из-за высокой влажности воздуха. Превратив на миг свой телефон в зеркало, она проверила макияж: все на месте? Ничего не потекло? Обычно Холли не красилась перед забегами, но участвовать в этом забеге она не планировала. Какой смысл, если у нее не было шансов на победу?

Мэллори подъехала около восьми. Она помахала Холли рукой с другого края парковки, и Холли сразу ощутила облегчение.

– Так много народу, – быстро приобняв подругу, сказала Мэллори и указала на уже разросшуюся толпу вокруг них. Большинство собравшихся сливались в единую массу розовых хлопчатобумажных футболок. Держа в одной руке бумажный стаканчик с кофе, Мэллори подала второй Холли.

– Да благословит тебя Бог, – сказала Холли, взяв стаканчик. – Да, должно быть около четырех сотен.

– Людей? – приподняла брови Мэллори. – Это столько человек зарегистрировалось для участия в забеге?

– Это столько приветственных пакетов я упаковала. По четыре английских булавки в каждый, если тебе интересно, – бросила на подругу взгляд Холли. – Я перебрала больше тысячи этих маленьких чертовых штучек в четверг вечером.

Мэллори фыркнула в свой кофе.

Несколько секунд они стояли молча, наблюдая за людьми вокруг.

Насколько могла судить Холли, количество мужчин и женщин было примерно одинаковым. Причем многие женщины были с детьми, как будто явились на одномильную прогулку, а не на соревнование по бегу на дистанцию в пять миль. Динамики затрещали еще несколько минут назад, огласив басами ясное, безоблачное утро. И было в этих звуках вкупе с запахом разогретого асфальта что-то такое, что навеяло на Холли меланхолию. Она еще никогда не приезжала посмотреть на групповой забег, в котором не планировала участвовать сама, который не рассчитывала выиграть. Это было все равно что зайти в дом твоего детства, в котором теперь обитали другие, чужие люди.

Подняв мобильник, Холли сняла панорамное видео собравшихся, поведя камеру от стола с водой к стартовой линии, где разминались самые заядлые бегуны, совершая короткие пробежки туда-сюда и выполняя упражнения для растяжки мышц. Опустив телефон, Холли прикрыла рукой экран от солнца, но это не помогло: только что снятое видео было едва различимо. Почти наугад она набила первые слова своей истории для Инстаграма: «Это все для тебя, Алабама».

Идею организовать забег в память об Алабаме выдвинула Робин. Это было одно из двух предложений, которые она сделала Холли в «Жемчужине» после ее признания. Второе предложение являлось скорее советом: начать терапию – чтобы покончить с перееданием и полностью восстановиться после травмы. Внутренне Холли восприняла этот совет негативно, как всегда воспринимала любую критику. Но она ничего не высказала в лицо Робин, а, наоборот, отпила глоток воды и пообещала подумать (на самом деле, вовсе не намереваясь возвращаться мыслями к этому предложению).

Так все и продолжалось, пока Холли не призналась Мэллори, что всерьез задумалась над советом Робин. Признаться Мэллори было труднее, чем Робин, потому что Холли действительно волновало, что подумает о ней подруга. Но одним поздним вечером это случилось – в просторной пустой кухне Холли. Мэллори выслушала ее молча, не перебивая. А потом без слов притянула Холли к себе и обняла. И Холли расплакалась. В последние несколько недель она много плакала. «Тебе надо научиться прощать себя, – сказала ей Мэллори. – Ты должна этому научиться. Слышишь? Я хочу видеть свою подругу прежней». На следующей неделе Холли начала терапию.

Когда Робин Синклер призвала участников забега готовиться к старту, Холли не узнала ее голос. Он совсем не соответствовал той энергичной, жизнерадостной женщине с розовой резинкой для волос, какой была Робин. «БЕГУНЫ, – разнесся над парковкой ее «трубный глас», деформированный похрипывавшим мегафоном. – ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ДЕСЯТИМИНУТНАЯ ГОТОВНОСТЬ. НАЧИНАЙТЕ ПОДХОДИТЬ К СТАРТОВОЙ ЛИНИИ».

– Меня зовут, – сказала Мэллори. – Пожелай мне удачи.

Отсалютовав по-солдатски Холли, она развернулась и позволила людскому потоку понести себя к стартовым «загонам». Судя по всему, она снова занялась бегом только ради этого мероприятия. Даже невзирая на то, что ей пришлось в определенные дни заводить будильник на полпятого утра.

На другом конце парковки Робин отдала мегафон одному из волонтеров, не участвовавших в забеге, спустилась со своего импровизированного подиума – перевернутого вверх дном ящика, в котором ранее привезли десятки розовых спортивных футболок с надписью «ЗАБЕГ ПАМЯТИ АЛАБАМЫ» – и затянула потуже хвост. А потом Холли и ее потеряла в толпе.

Утренняя жара пахла солнцезащитными кремами и асфальтом. И на Холли накатило волнующее ощущение предвкушения, как будто подсознание еще не уловило и не усвоило сообщение: она в этот раз не бежит. Отвернув воротник, Холли пошла против толпы – к финишной линии на другом краю парковки.

По пути она засняла еще одно видео в надежде передать энергию, бурлившую вокруг нее. А затем опустила мобильник и быстро напечатала: «Обожаю такую энергетику. Она напоминает мне об Алабаме».

На пару секунд Холли задумалась, пытаясь решить, не была ли эта фраза чересчур слащаво-сентиментальной или – хуже того – глупой. Решив, что нет, Холли запостила ее в свои сторис, добавив тег на уже мертвый профиль Алабамы, набравший после путешествия в Исландию свыше миллиона подписчиков. Холли удивило, что родные Алабамы не удалили ее профиль или, на худой счет, не скрыли его от других пользователей. Возможно, им было приятно читать комментарии под последними постами Алабамы, ставшими теперь своеобразным мемориалом. Но каковы бы ни были причины, модерация ее страницы, похоже, усилилась – большинство комментариев троллей сохранялись не более двух часов, а потом навсегда исчезали.

– Холли.

Она вскинула глаза. В шквале розового хлопка ей потребовалось несколько секунд, чтобы опознать Селесту Рид, стоявшую перед ней. Отчасти, видимо, из-за того, что Селеста выглядела сейчас намного лучше, чем в их последнюю встречу, на похоронах Алабамы. А еще Селеста постриглась. Не страшно коротко, но достаточно коротко для того, чтобы ее стрижка оказалась в тренде. Это удивило Холли. Из всех инфлюенсеров, которых она знала, Селеста Рид производила впечатление женщины, меньше всего интересовавшейся модой.

– Селеста. Привет. Ты тоже здесь.

На миг Холли неловко застыла, а потом все-таки шагнула вперед и обняла Селесту. Та, похоже, восприняла это с той же мерой дискомфорта.

Селеста была менее тощей, чем типичная девушка/женщина-инфлюенсер. Обнимать ее было, если не приятней, то проще – ты хотя бы чувствовала, что держишь в руках что-то реальное.

– Ты приехала одна? – спросила Холли, отстранившись. И посмотрела через плечо Селесты – на людей, продолжавших идти мимо них, не оборачиваясь.

– Нет. Здесь муж и дочка. Они пошли за водой, пока еще есть время до старта. Хотя мы не побежим, просто пройдемся, – застенчиво улыбнулась Селеста. – Мы обычно не участвуем в подобных соревнованиях, и мне бы не хотелось, чтобы Белла перегрелась.

Холли кивнула. Ей потребовалась доля секунды, чтобы сообразить, что Белла – это дочь Селесты. По какой-то неведомой причине Холли думала, что ее имя начиналось на «А».

– Я вам очень признательна за то, что вы проделали такой путь ради участия в нашем забеге.

Селеста пожала плечами:

– Я не могла его проигнорировать, понимаете?

Селеста сказала это без грусти, но в ее голосе прозвучала задумчивость. И Холли снова вспомнила, почему забег привлек столько внимания. Робин потратила уйму времени на рекламу; она даже умудрилась каким-то образом подначить Холли к раздаче листовок у входа в фитнес-клуб, буквально на прошлой неделе. Но истинной причиной успеха их мероприятия была Алабама. После того, как они объявили о том, кому посвящен забег, количество онлайн-заявок на участие в нем увеличилось в разы за одну только ночь. Холли даже задумалась: сколько участников руководствовались искренним интересом, а сколько – тем любопытством, что побуждает людей притормаживать на трассе при виде аварии. Как бы то ни было, результат был налицо.

– Мне бы очень хотелось, чтобы Алабама смогла это увидеть, – сказала Селеста. Она больше не смотрела на Холли. Ее взгляд блуждал где-то далеко, глаза сделались стеклянными. – Мне бы хотелось, чтобы она увидела всех этих людей, что собрались здесь в ее честь. Может быть, она бы… не знаю, – вздохнула Селеста. – Может… поняла бы, что ее жизнь гораздо больше Инстаграма, понимаете?

Селеста снова сосредоточила взгляд на Холли. Такой напряженный, что Холли не смогла понять, ждала она ответа или нет. Холли понадеялась, что не ждала, потому что у нее не было ответа – по крайней мере, такого, который хотелось бы услышать Селесте.

– Я очень надеюсь, что этот забег поможет кому-нибудь еще, – сказала Холли. – Возможно, он помешает какой-нибудь другой девушке стать следующей Алабамой.

Едва эти слова слетели с ее языка, как Холли о них пожалела. К ее облегчению, Селеста вроде бы не обиделась. Она лишь задумчиво кивнула Холли:

– Несомненно. Это такое хорошее дело. Вы действительно можете что-то изменить, понимаете?

Холли улыбнулась, но ничего не сказала.

– А я вот подумываю немного изменить свой блог, – добавила Селеста. Она, похоже, не заметила, что Холли промолчала. А возможно, она уже разговаривала не с ней, а с самою собой. – Наверное, буду уделять меньше внимания моде, а сконцентрируюсь на теме воспитания детей, родительских обязанностях и ответственности. У моей дочери недавно диагностировали аутизм. – Селеста стрельнула глазами на Холли; та попыталась отреагировать приободряющей улыбкой, но она у нее получилась скорее нейтральной.

– В Сети очень мало информации для родителей девочек с аутистическим спектром, – продолжила Селеста. – Вы удивитесь, насколько ее на самом деле мало, – она, похоже, снова заговорила с собой. У Холли даже создалось впечатление, что Селеста не заметит, если она тихо отойдет в сторону. – Я буду и дальше изучать доступные источники. Но думаю, что уже могла бы использовать свою платформу в качестве отправной точки. Как источник информации для других мамочек вроде меня.

Над ними захрипел громкоговоритель. «ДО СТАРТА ПЯТЬ МИНУТ», – объявил голос, вызвав резкое оживление в толпе.

– Ладно, – сказала Селеста, возвратившись оттуда, куда на время улетала мыслями. – Не смею вас задерживать. Вы ведь бежите.

Рука Холли непроизвольно потянулась к сухожилию, которое более-менее зажило, но тем нее менее оставалось удобным оправданием ее неучастия в забеге. Правда была в том, что терапия помогла ей справиться с перееданием, но она так и не возобновила занятия бегом по возвращении из Исландии. Как ни странно, это волновало ее меньше, чем она ожидала. Но Холли до сих пор испытывала легкое раздражение, когда кто-то заговаривал на эту тему.

– Я сегодня ограничусь лишь прогулкой по дистанции, – сказала Холли, приняв мгновенное решение.

– Надо же. – Лицо Селесты выдало удивление. – Что ж… возможно, мы вас где-нибудь там догоним.

– Надеюсь, – ответила Холли скорее из вежливости.

Селеста исчезла в толпе, отправившись на поиски мужа и дочки, а Холли повернулась к стартовой линии. И задумалась о том, что ей сказала Селеста, и ее очевидной печали об Алабаме. Холли поняла, что Селеста имела в виду: жаль, что Алабама не смогла увидеть забег. Жаль, что она умерла, полагая, будто ее посты и фотографии в Инстаграме могли заместить настоящую жизнь.

Не сознавая до конца, что она делает, Холли остановилась. Вокруг люди продолжали стекаться к стартовой линии; они заметно ускорились, потому что волонтер объявил в мегафон уже двухминутную готовность. Толпа гудела возбуждением, а Холли внезапно ощутила спокойствие. Она закрыла на мгновение глаза, позволила себе насладиться теплом солнца, а потом достала мобильник. Холли всегда была предрасположена принимать импульсивные решения, а потом о них сожалеть. Но это решение не было абсолютно спонтанным. Оно казалось Холли окончанием чего-то или, возможно, началом – началом того, к чему она двигалась уже довольно давно.

«Я приняла решение, – напечатала Холли в Инстаграме, не зацикливаясь на словах: они полились из нее сами. – После сегодняшнего забега я на время откажусь от Интернета. Я очень многое поняла за эту поездку и думаю, что следующий мой шаг – сказать вам “До свиданья”».

Холли прикусила губу. Курсор на экране замигал. Волонтер объявил в мегафон, что до старта шестьдесят секунд. Холли почувствовала, что вспотела, хотя виной тому была не жара.

«Правда в том, что я многое пережила за кулисами своего блога в последнее время, и, пожалуй, слишком долго искала опору в социальных сетях, – сделав вдох, Холли продолжила набивать текст: – Прежде чем я удалю свой аккаунт, я хочу вам открыться и рассказать обо всем, что со мной происходило».

Глава 51

Холли

Спустя год

Чикаго, штат Иллинойс

Это был первый визит Робин Синклер в Чикаго, а Холли – только второй. И хотя они приехали по делу, обе согласились съездить на экскурсию в парк Миллениум.

За плечом Робин несколько ребятишек пронзительно завизжали под брызгами фонтана, усеявшими пешеходную дорожку. Фонтан был необычным, ничего подобного Холли еще не видела. Струи воды выстреливали не из чаши, а из двух кранов, вмонтированных прямо в тротуар. Краны располагались по краям прямоугольных конструкций, на боковине каждой находился массивный экран. На экранах высвечивались гигантские лица, сменявшиеся через несколько секунд – седеющего мужчины, более молодой женщины. Время от времени на экранах проецировался поток воды изо рта каждого персонажа.

По мнению Холли, фонтан был жутким, даже кошмарным. Но детишек он не отпугивал. Они кучками носились по мокрому бетону, подпрыгивая и хохоча, пока их родители сидели, скрестив ноги, на бортике чуть поодаль. Через каждые несколько минут фонтан снова орошал очередной порцией брызг промокших ребят, к их шумному и бурному восторгу.

– Ладно, – сказала Робин, вскинув глаза от телефона. Ее нос припорашивали маленькие веснушки, благодаря которым она выглядела моложе своих лет. – После встречи с твоей знакомой мы могли бы заскочить еще разочек в студию «Расцвет». Надо все там перепроверить, согласна?

Холли утвердительно кивнула. «Расцветом» называлась сеть студий йоги, главный филиал которой работал в Чикаго; накануне Холли с Робин встречались там с менеджером по связям с общественностью. Потолок офисного здания украшали незаделанные металлические балки и вентиляционные каналы. Со встречи Холли и Робин ушли с пустыми руками, но благоухая розовым маслом.

– Если они скажут «нет», – пожала плечами Робин, – значит, так тому и быть. Мы в них не нуждаемся. Если по чесноку, то одного «Розового кошелька» более чем достаточно.

Снова уткнувшись в мобильник, Робин высветила список их потенциальных партнеров для следующего забега в рамках проекта «Джози», намеченного на осень. Количество заявок на участие в нем уже втрое превысило число участников их предыдущего слета, что Робин вменила в заслуги «изрядно потрудившейся» Холли. Холли не была уверена, что заслужила похвалу, но услышать ее из уст Робин было приятно. С тех пор, как она присоединилась к проекту «Джози», Холли вложила в благотворительную деятельность столько усилий, сколько не вкладывала ни в одно другое предприятие за очень долгий период времени.

Именно Холли предложила встретиться с руководством «Розового кошелька» по поводу спонсирования забега, хотя она не сотрудничала с компанией уже больше года. К счастью, заработанная прежде репутация позволила ей сохранить благосклонность ведущих менеджеров. Они согласились инвестировать в «Джози» достаточно средств, чтобы этот благотворительный проект просуществовал еще энное время.

– Звучит неплохо, – сказала Холли.

Она поднесла большой палец ко рту и отгрызла заусенец. На ее ладони еще оставался блеклый шрам, но с каждым днем он все больше светлел. И стал теперь почти невидимым. Чтобы его разглядеть, нужно было знать, куда смотреть.

Холли нервничала в преддверии ланча с Селестой. Правда, когда ее психотерапевт спросила почему, Холли не смогла дать внятного ответа. После забега в честь Алабамы она не виделась с Селестой. По крайней мере, очно. И известно ей было лишь то, что Селеста выкладывала в Инстаграме. Несколько раз Холли все же заходила туда после того, как удалила свой аккаунт.

И с удивлением обнаружила, что Селеста действительно сменила деятельность. Она больше не занималась «быстрой модой». А начала сотрудничать с «Ассоциацией психического здоровья девушек и женщин». Холли просмотрела интервью, которое она сделала с этой организацией. На протяжении всего разговора Селеста глядела прямо в камеру.

«Это большой шаг, – прокомментировала психотерапевт, когда Холли рассказала ей о ланче. – Очень хорошо, что вы ищите решение проблемы».

Искала ли его Холли? Она не знала. Но рассчитывала узнать.

Когда чуть позже Холли с Робин встали из-за своего столика, на экране фонтана высветилось фото женщины с голубыми глазами и светлыми волосами – очень похожая на Алабаму Вуд. Холли взглянула на него мельком, а потом они с Робин пересекли парк, и, спустившись по бетонным ступенькам, пошагали к Мичиган-авеню.

Когда они подошли к оживленному перекрестку, мысли Холли в который раз заняла Алабама. Она думала о ней очень часто с той минуты, как приземлилась в аэропорту О’Хара. Чикаго был родным городом Алабамы, и эта мысль преследовала Холли повсюду. Она то и дело представляла Алабаму выбирающей под зонтиком кафе салат по завышенной цене или выходящей из «Нордстрома» с разлетающимися под струей кондиционера волосами и оставляющей за собой шлейф дорогих духов.

Иногда Холли задавалась вопросом: сможет ли она когда-нибудь забыть об Алабаме и жить дальше, не вспоминая о ней? Психотерапевт не смогла ответить на этот вопрос. Или просто не захотела сказать Холли правду: нет, она никогда не сможет вычеркнуть Алабаму из своей памяти.

Впереди них на тротуаре засветился знак пешеходного перехода. Поток людей, столпившихся на углу в ожидании, дружно хлынул через улицу. Робин что-то сказала, но Холли не расслышала ее слов. Потому что резко остановилась и обернулась. По тыльной стороне ее шеи побежали мурашки.

Люди двигались мимо с обеих сторон. Чье-то плечо врезалось в ее предплечье.

– Холли? – донесся голос Робин, уже отошедшей от нее на несколько шагов.

А Холли, ощутив нехватку воздуха, сканировала глазами толпу. Волосы женщины были не светло-русыми, а каштановыми. Но у нее был такой же маленький вздернутый нос, такие же пухлые губы. И то, как она стреляла глазами в разные стороны… Охотница, неотличимая от преследуемой жертвы… Эту женщину Холли узнала. Эту женщину она знала.

– Холли, – вновь окликнула ее Робин, на этот раз с обеспокоенностью в голосе.

И Холли, наконец, повернулась к ней.

– Извини, – сказала она, тряхнув головой, чтобы прогнать видение.

И, все еще ощущая покалывание под кожей, заставила себя сделать несколько шагов и догнать Робин. В ее глазах Холли разглядела непритворную озабоченность.

– Что случилось? – спросила Робин.

Холли жестом увлекла ее вперед. Знак перехода уже замигал, и все люди ускорили шаг.

– Ничего, – сказала Холли. Ей очень хотелось оглянуться через плечо назад, но она продолжала движенье вперед. – Просто… я готова поклясться, что та женщина, что прошла мимо нас, как две капли воды походила на Алабаму.

Глава 52

Алабама

Спустя год

Чикаго, штат Иллинойс

«Интересно, как бы моя новая докторша восприняла Чикаго?» – подумала Алабама. Прожив всю жизнь в этом городе, она просто не представляла себе, каково это – оказаться в нем впервые. Сама Алабама впервые оказалась на улицах Чикаго, будучи запеленатой в маленькое кружевное одеяльце, которое пошила для нее бабушка и в котором ее мать повезла новорожденную Алабаму домой из больницы. К тому времени, как Алабама начала что-то запоминать, она прожила в Чикаго уже пять или шесть лет.

Поезд колыхался туда-сюда под успокаивающее постукивание колес по рельсам: тук-тук, тук-тук. Ее вагон был практически пустой, если не считать женщины с маленьким ребенком, сидевшей на пару рядов впереди. Ребенок был уже довольно взрослым, чтобы стоять на сиденье, но недостаточно взрослым, чтобы понимать, что лизать окна в общественном транспорте некрасиво и неприлично.

Алабама повернулась к своему окну и стала наблюдать за сменяющимися под ней городскими ландшафтами. Поезда надземной железной дороги в Чикаго были намного лучше поездов в любом другом городе. Алабама питала отвращение к поездам подземки – таким, как в Нью-Йорке. Они пахли мочой и вызывали у нее клаустрофобию. Поезда в Чикаго тоже пахли мочой, но благодаря свежему воздуху, постоянно проникавшему в вагоны, неприятное зловоние быстро выветривалось.

«Моей новой докторше Чикаго бы понравился, – решила Алабама. – Ей бы понравилось, что поезда не пахнут мочой. И ей обязательно понравилось бы озеро рядом». Озеро было красивым и чистым. И не шло ни в какое сравнение с водоемами в некоторых городах, кишевших – как подозревала Алабама – плотоядными бактериями и токсичными сточными отходами.

Нового доктора звали Гвендолин, что Алабаму совершенно не устраивало. Нет, она не имела ничего против имени Гвендолин. Но в данном случае оно просто не подходило женщине. Алабама предпочла бы назвать ее Тиффани – одним из наиболее классических имен, какие только существовали.

Гвендолин была подружкой Бенно. Хотя, по мнению Алабамы, Гвендолин могла бы найти себе кого-нибудь получше обыкновенного проводника, водившего туристов по леднику и, похоже, незнакомого с бритвой. Гвендолин могла заарканить любого – популярного актера, известного спортсмена или даже сенатора. Алабама не знала, есть ли в Исландии сенаторы, но сами исландцы показались ей согласными на любых политиков и чересчур терпимыми к ним. Как бы там ни было, Бенно (но только побритый!) выглядел на троечку, а Гвендолин всегда выглядела на пятерку с плюсом.

Но именно Бенно заставил Алабаму сходить на прием к Гвендолин. В тот момент балаяж Алабамы выглядел угнетающе жутко: отросшие непрокрашенные корни волос придавали ей неухоженный вид. И Алабама согласилась на том условии, что после визита они поедут в парикмахерскую. (Алабама могла бы и сама туда съездить, имейся у нее автомобиль; но его не было, потому что ее старая машина, скорее всего, ржавела на каком-нибудь складе, с приклеенной биркой «вещественное доказательство»).

Взгляд Алабамы переметнулся с улицы под путями на ее собственное отражение в окне поезда. Она прекратила красить волосы почти восемь месяцев назад. Во-первых, потому что это было дорого. А во-вторых, ей нравился каштановый цвет. Благодаря ему она чувствовала себя другим человеком, но в хорошем смысле.

Алабама откинулась на спинку сиденья. Она была рада тому, что Бенно убедил ее обратиться к доктору. Бенно оказался на поверку жутким занудой и придирой, даже хуже Генри. Но именно он выправил ей новое удостоверение личности и паспорт и снабдил мобильником. За телефон Алабама была ему особенно признательна. Потому что он позволял ей быть в курсе всего, что происходило дома.

Гвендолин проявила большой интерес к телефону – в особенности Инстаграму. Ей было гораздо интересней слушать об этом, нежели о тех вещах, о которых с Алабамой разговаривал ее прежний докторишка. Тот с какой-то одержимостью расспрашивал ее о матери, что Алабаме было совершенно не интересно. Самое незаурядное, что когда-либо отчубучивала ее мать, случилось на одной вечеринке. Мать напилась на ней в стельку и полезла целоваться к одному из помощников официанта. (Алабама была единственной, кто это видел, и ощущение у нее тогда возникло такое, будто она впервые увидела мать настоящей.)

Гвендолин ее мать интересовала ровно настолько, чтобы Алабама не раздражалась. То есть совсем мало. Они лишь вскользь поговорили о детстве Алабамы и сразу перешли к ее более интересной взрослой жизни. В отличие от прежнего доктора, Гвендолин поняла увлечение Алабамы социальными сетями. И, по-видимому, ее очень впечатлило то, что Инстаграм хранил большой секрет о том, что она сделала. Сама Алабама полагала, что формально не совершила ошибки. Но все же, оглядываясь назад, понимала: все оказалось гораздо сложнее.

Гвендолин не знала, что она сейчас находилась в Чикаго. Алабама сказала ей только, что подумывает о поездке. Похоже, докторшу это удивило, но она не стала доставать Алабаму расспросами зачем, когда и надолго ли. Вот это и нравилось ей в Гвендолин. Возможно, даже больше, чем ее сумка-ведро от «Баленсиага» (а Алабама восхищалась этой дизайнерской сумкой). Гвендолин не любопытничала, не совала нос не в свои дела и не допрашивала с пристрастием, как прежний доктор. Пожалуй, наибольшее любопытство она проявила один только раз – в самом начале, когда захотела, чтобы Алабама объяснила, как она сюда попала. «Как я попала на Землю?» – переспросила Алабама. И Гвендолин хихикнула вопреки сложившемуся у Алабамы мнению, будто бы врачи не хихикают, общаясь с пациентами.

Впрочем, Алабама сочла понятным ее интерес, потребность Гвендолин узнать, как она оказалась в ее кабинете. Ведь это действительно была необычная история. К тому же героическая история. Возможно, не такая героическая, какой ее планировала Алабама, но тем не менее. И, рассказывая ее, она все больше наполнялась гордостью и самодовольством, сознавая, какой храброй была.

Когда Алабама съехала той ночью с моста, вода была жутко холодной. Она слишком сильно замерзла для того, чтобы двигаться. И впечатление было такое, словно ее мозг отключился. Но потом что-то щелкнуло, и ее тело, словно подичившись этому внезапному импульсу, вернулось к жизни. С недюжинной силой, какой она раньше никогда не ощущала в себе, Алабама выбросила руки вперед, толкнулась ногами. Ее лоб кровоточил. Ледяная вода ударяла в лицо. И все-таки каким-то чудом Алабама сумела выбраться из машины и доплыть до берега, где она долго и жадно вдыхала воздух.

Как она добежала от моста до офиса «Гольслэнда» (а бежала она немыслимо долго), Алабама не помнила. Она едва помнила даже Бенно, открывшего дверь. Хотя поразмышляй об этом Алабама как следует, она бы вспомнила характерные особенности выражения, которое приобрело его лицо: выгнувшиеся аркой брови, слегка разомкнувшиеся губы. Но лучше всего Алабаме запомнился цвет его лица – белый, как у простыни, как будто он увидел ходячего мертвеца. Впрочем, Алабама в тот момент действительно была гораздо ближе к смерти, чем к чему-то еще.

То, что происходило потом, всплывало в ее памяти урывками, разрозненными вспышками. Бенно завел ее в офис, закутал в одеяло, обработал ссадину на голове. В какой-то миг – только в какой именно, она не помнила – появился Том. Алабаму колотила жутчайшая дрожь, сознание путалось, но она каким-то наитием придумала и наплела им вполне правдоподобную историю.

Детали приходили в голову легко. Намного легче, чем порой ложь. Она сбежала от мужа-абьюзера, рассказала Алабама спасителям. Ей необходимо было исчезнуть – навсегда и бесследно. Возможно, Бенно и Том уловили в ее голосе искреннюю обиду и боль, поэтому поверили ей. А возможно, Алабама просто мастерски умела врать людям. Врать так, чтобы им хотелось ей верить. Успех лжи – усвоила Алабама – кроется в том, чтобы сдобрить ее достоверными подробностями настолько, чтобы она зазвучала как правда. Алабама рассказала Бенно и Тому о помидорах Генри и его привычке экономить на всем и планировать бюджет, а потом добавила о его склонности бить ее снизу по подбородку.

Из динамиков поезда прорезался голос робота, предупредивший практически пустой вагон о следующей остановке. Голубое небо снаружи затмили высокие здания, их окна теперь находились на уровне надземной железной дороги. Алабама смогла бы даже заглянуть в них, рассмотреть мельком офисы, должно быть, полные чопорных женщин и мужчин в строгих костюмах. Поезд въезжал в деловой район города – «Чикагскую петлю».

Гвендолин прописала Алабаме таблетки, как и ее прежний врач. Но, в отличие от того старого глупого докторишки, Гвендолин объяснила ей, какое действие на организм они оказывают. По-видимому, «антипсихотик» было только название, не диагноз. «Ну конечно, вы не психопатка, – сказала Гвендолин, ужаснувшись тому, что Алабама даже на одну секунду могла подумать такое. – Вы ведь знаете, как тренировать свое тело, чтобы бегать быстрее и лучше? – спросила она и добавила: – А антипсихотические препараты тренируют ваш мозг, чтобы он думал быстрее и лучше».

Поначалу таблетки пошли хорошо. Терпимо. И Алабама дала им реальный шанс, ради Гвендолин. Ее единственной жалобой был раздражающий побочный эффект, но он был настолько незначительным, что она не посчитала нужным даже рассказать о нем. Впрочем, реши Алабама посетовать врачу на этот побочный эффект, она бы описала его как маленькие вспышки, крошечные эпизоды, которым она не находила объяснения. Алабама могла протирать «кошки» или кипятить воду, и в этот момент ее одолевало странное-престранное ощущение, как будто бы она бодрствовала, хотя она и в самом деле не спала.

Когда поезд начал замедлять скорость, механический голос снова заговорил. Алабама подождала, когда он замолкнет, и встала с места. На платформу она сошла вслед за женщиной и ее маленьким сыном, который свисал с руки матери так, словно это была не рука, а веревка. Женщину, похоже, это раздражало.

День выдался прекрасным: на продуваемой ветром платформе было немножко зябко, но на тротуаре уже стало комфортно. Стальные ступени привели Алабаму к угловой части здания, в которой размещался один из любимых ее маленьких ресторанчиков – там подавали боулы с тофу и десертные шейки для очищения организма. Всякий раз, когда Алабама с Селестой приезжали в город, они обязательно наведывались в это заведение, чтобы полакомиться салатом, который ели прямо из картонных коробочек и болтали, болтали, болтали без умолка.

В тот день, когда Алабама решила вернуться в Чикаго, она подумала о тех салатах. А еще в ее голову полезли всякие странные мысли. Робин Синклер только что сообщила о своей поездке в город ради какого-то дела с Холли, которое Алабама толком не поняла. Но она поняла достаточно для того, чтобы кровь закипела так, как не закипала уже приличное время. Алабаме стало интересно – зайдет ли эта парочка (Холли и Робин) в ее ресторанчик. А воображение тут же нарисовало ей образ Холли, разгуливающей по ее городу с одним из ее любимых шейков в руке. Последней каплей стало сообщение Селесты – ее лучшей подруги! – о ланче с Холли. В тот же день Алабама забронировала билет на самолет.

На данный момент она уже не принимала таблетки, хотя и не призналась в этом Гвендолин. Алабама прекратила их пить в тот день, когда число ее подписчиков в Инстаграме достигло миллиона. Целого миллиона! Вот это прорыв!

После своего блистательного исчезновения Алабама больше ничего не постила. В действительности она ничего не делала со своим аккаунтом, только удаляла случайные злобные комментарии. И все равно, даже несмотря на отсутствие нового контента, люди слетались на ее профиль, как мухи на мед. Алабама не ошиблась в своем предвидении. Людям нравятся трагедии. Даже забавно, насколько они предсказуемы.

Отказавшись от приема таблеток, Алабама с удовольствием наблюдала, как росло количество ее подписчиков. Но потом, когда это, наконец-то, свершилось – их стал миллион! – Алабама не почувствовала ничего. Абсолютно ничего. Ни одной, даже слабой эмоции. «Это все таблетки», – сообразила она. Они что-то изменили в ней, основательно.

Алабама не сказала Гвендолин о том, что перестала пить таблетки. И конечно же она не рассказала об этом Бенно, который бы не преминул пробурчать: «Мы просто желаем тебе помочь». Быть может, Бенно и хотел ей помочь, но что он знал о ней? Обо всем остальном?

И о Чикаго Алабама не сказала ни Бенно, ни Тому. Бенно подвез ее и высадил у офиса Гвендолин, как обычно делал в день приема. Только на этот раз Алабама прошла мимо входа, поймала такси и поехала в аэропорт. Бенно, должно быть, сильно расстроился, узнав о том, что она сделала. Да и ей самой было неприятно, что она улетела, не попрощавшись.

Быть может, однажды она вернется и извинится.

А может, и нет.

Шагая по тротуару, Алабама замечала вокруг себя все, что раньше было только фоном. Аптеку на углу. Вазоны с цветами на краю тротуара. Бездомного с картонной табличкой в одежде одного оттенка серого. Она бросила в его шапку несколько монеток в четверть доллара, и мужчина в знак благодарности низко склонил немытую голову.

Парк «Миллениум» остался в точности таким, каким Алабама его запомнила. Она присела на бортик фонтана рядом с незнакомыми ей людьми, наблюдавшими за тем, как их дети играли в фонтане.

Алабама тоже понаблюдала за ними. Ребята прыгали, пританцовывали, кружились и визжали от радости. И в какой-то момент Алабама сбросила туфли и пробежалась вместе с ними по мокрому бетону. Только в сторону она отошла раньше, чем фонтан окатил ее водяными брызгами.

Когда подошло время, Алабама надела туфли и еще раз проверила телефон. Робин Синклер не являлась инфлюенсером, но вела себя под стать. Она взялась документировать поездку в Чикаго, не успел их с Холли самолет приземлиться в аэропорту. Ненадолго Алабаме даже стало противно от того, что из всех людей именно такая особа умудрилась войти в ближний круг Холли Гудвин. Но она была здоровым и разумным человеком, чтобы не зацикливаться на этом слишком долго.

Алабама направилась к тротуару. Пешеходная дорожка кишела людьми, передвигавшимися в обоих направлениях, наталкивавшимися на других прохожих, успевавших увернуться от столкновения, чертыхавшимися и смеющимися. Алабама задумалась обо всех этих людях и ощутила прилив эйфории: никто из них, ни один человек, не знал и не догадывался о том, что лежало в ее сумочке.

Она подошла к углу, на котором люди ждали, когда светофор просигнализирует им: можно переходить улицу. Алабама тоже остановилась, вместе с толпой и в то же время обособленно от нее. По одной очень важной причине. Она сунула руку в сумочку и, нащупав нож, провела пальцем по острой кромке лезвия. Это было первое, что сделала Алабама по прилету в Чикаго. Она пошла в универмаг и, уподобившись пожилой покупательнице, обошла все отделы магазина, внимательно изучая ассортимент, перебирая полотенца, щупая постельное белье и охая над ценниками. И кассирша не моргнула глазом, когда она купила набор ножей. Она, наверное, взглянула на Алабаму и решила, что та будет использовать их по назначению, как хорошая хозяйка – для рубки овощей, нарезки сыра. Не всякий человек обладал таким воображением, как Алабама.

Алабама испытала легкое разочарование из-за того, что кассирша ее не узнала, хотя она, конечно, чуток пополнела, да и волосы теперь были темнее. «Зато как она будет потрясена, посмотрев позднее новости», – хмыкнула про себя Алабама, представив, как она рассказывает репортерам о неожиданной стычке, и ее лицо становится все серей и серьезней.

Коварство загадочного исчезновения, – пришла к выводу Алабама, – заключалось в вопросах, оставшихся без ответов. Да, именно вопросы в ряде случаев делали историю легендой. Но легенды возникали разными путями, в зависимости от ситуаций, и не все из них содержали в себе тайну.

Разве кто-нибудь стал бы переживать за Черную Орхидею[5], если бы не знал, как именно она умрет?

Алабама сознавала риски того, что задумала сделать. Холли могла не клюнуть на наживку. Черт, она могла действительно измениться! Хотя нет. Алабама так не думала. По своему опыту она знала: большинство людей остаются такими же. Натуру не изменишь.

И настоящая Холли – та Холли, что была не на виду у людей, а старательно таилась – той ночью на кухне схватилась за хлебный нож. Та, истинная Холли, пусть и на короткий миг, но была готова убить.

Она думает, что можно скрыть свою натуру от людей. Она думает, что может просто так разгуливать по городу, как обычный человек, и никто не узнает, какая она в действительности. Это же недопустимо! Это просто оскорбительно. И для нее, для Алабамы, и для всех остальных, кто всегда считал Холли идеальной. При этой мысли кровь в жилах Алабамы взбурлила.

«Интересно, а меня тоже окрестят, когда все закончится? Дадут ли мне какое-нибудь эффектное прозвище, как Черной Орхидее?» – подумала Алабама. Ее история, конечно, будет другой. Она, Алабама, не будет убита. Только атакована. И, в отличие от несчастной Орхидеи, все сразу узнают, кто это сделал – кто именно напал на нее с ножом. С такой жестокостью, с такой злобой! По спине Алабамы даже пробежали мурашки. От ее истории все будут в шоке. Алабама Вуд жива! Воскресла, как сам Иисус! Только монстр – а не человек! – способен напасть на Иисуса средь бела дня. Только отпетая злодейка – не женщина! – может ударить Иисуса ножом. И Холли сможет. Она увидит ее, Алабаму, и схватит оружие. Алабама в этом не сомневалась. Потому что Холли один раз уже сделала это.

Нужно было только слегка ее подтолкнуть.

Примечания

1

Осложнение беременности, родов и послеродового периода, которое характеризуется повышением давления выше 140/90 мм рт. ст. после 20-й недели беременности, появлением белка в моче и другими симптомами, указывающими на ухудшение работы почек и сердечно-сосудистой системы.

2

Cabbage Patch Kids («Малыши с капустной грядки») – линейка тканевых кукол с миловидными круглыми головами, впервые выпущенная Coleco Industries в 1982 году.

3

Морской лед толщиной не менее трех метров, просуществовавший более двух годовых циклов нарастания и таяния.

4

Хайли лайкли – ироничное название неподтвержденной информации или бездоказательных обвинений.

5

Элизабет Шорт (известна как «Черная Орхидея», «Черный Георгин») – девушка, найденная убитой

15 января 1947 года в районе Леймерт-Парк в Лос-Анджелесе. Ее дело привлекло всеобщее внимание чрезвычайной жестокостью и сложностью. Оно так и не было раскрыто.

Content

Николь Хакетт
Идеальные

Часть I Не психопатка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II Любой ценой

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III Хороший план

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть IV Не неожиданность

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Часть V Алабама. Совершенно одинокая

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть VI Кто-то, кого она знала

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Примечания