Лора Кейли

Дежавю

© Кейли Л., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Часть I

1 глава

Они говорили, что всё так и было. Но я-то помню, что Питер Кларк умер 5 ноября 2018 года. Я сам писал некролог, и газета вышла в день похорон. Я помню, как Хендерсон торопил меня.

– Через час отсылаем в печать, шевели своими извилинами, Керри, или выкинь свой чёртов диплом!

Я закончил журфак.

И устроился в местную газету. Временно, ради практики. Решил поработать здесь немного. С тех пор прошло двадцать лет, а я всё за тем же столом. Ту статью я писал впопыхах.

Я весь вымок, гуляя меж этих надгробий. Вообще, гулять по кладбищу не входило сегодня в мои планы. А гулять по кладбищу под дождём – тем более. Фонарь уже трещал издыхающими батарейками, дождевик промок насквозь, а я всё не мог найти это надгробие. Где ж ты, чёрт возьми?

Тогда, в 2018-м, Хендерсон сначала отправил меня на кладбище, а уже потом торопил, ожидая, пока я напишу хоть что-то сносное к этим безобразно сделанным фото. Тогда всё было безобразным, к чему бы я ни прикасался, так говорил Хендерсон, таким образом он «подбадривал» всех новичков. Я помню, стоял у надгробия, когда почти все разошлись, и фотографировал исподтишка, каждый раз съёживаясь в извиняющейся гримасе, когда фотоаппарат издавал громкий щелчок. Крайне неудобно было делать фото, когда кто-то кого-то хоронил. У могилы остались священник и одна молодая особа. Собственно, было негусто. Я кое-как сделал пару снимков и, извинившись, ушёл.

Потом написал что-то вроде:

«Как известно, покойный был непубличным человеком, но это не умаляло его достижений в медицине и того, какой огромный след он оставил в нашей памяти и сердцах».

Фу, и как только меня держали в этой газете с таким-то банальным слогом. Но дело даже не в этом, а в том, что некролог я точно написал, и надгробие точно сфотографировал, и фотографию эту точно удалил со своего компьютера, потому что «незачем всякими надгробиями засорять оперативную память», хотя, если бы не удалил, всё равно бы уже не нашёл. Этой карты памяти, как и компьютера, давно уже не было.

Тогда о смерти Питера Кларка передавали по новостям:

«Известный профессор был сбит насмерть на территории кампуса. За рулём спортивного автомобиля находился пьяный студент.

Питер Кларк скончался на месте, не приходя в сознание. Возбуждено уголовное дело».

Два дня назад по новостным каналам передали о крушении легкомоторного самолёта, таких над Ла-Маншем летает с десяток за день, но рухнул в тот день один. За штурвалом, как вещала ведущая новостей, был семидесятишестилетний профессор медицинских наук Питер Кларк, который пересекал воды Атлантики и не долетел до берегов Франции каких-то пару миль.

Почему на кладбище был я один? Потому что никто, кроме меня, этого некролога не помнил. Как и этой смерти двадцатилетней давности. Газета та вышла с какой-то провокационной статьёй, нарушающей частную жизнь кого-то, то ли актёра, то ли мужа какой-то актрисы, по-моему, их звали Крамеры и тогда они были очень знамениты, а фотографии очень откровенны. В общем, этот парень грозился судом и миллионным штрафом, поэтому газету сразу изъяли с прилавков. Я даже был на суде, защищая старика Хендерсона, говоря, что он ни при чём. Хотя это было не так. В общем, всех собак тогда спустили на Стива – журналиста, написавшего эту статью. Его же потом и уволили. Не знаю, прочитал ли тогда кто-то ещё о смерти мистера Кларка, но то, что сейчас, кроме меня, о ней никто и не вспомнил, было уже очевидно.

– Ты что, не помнишь, как я её писал? – стоял я сегодня в кабинете старика Хендерсона, надеясь не помереть от сигарного дыма, которым он нас травил.

– Некролог, написанный двадцать лет назад, – затянулся он ещё раз, – дай-ка подумать. Конечно же, помню! – хлопнул он себя по лбу. – Я же помню всякую хрень! Иди работай, Керри, и не морочь мне голову!

И я пошёл… выискивать могильную плиту среди таких же однотипных плит. Мне казалось, я уже по третьему кругу обходил это кладбище, я даже увидел парочку призраков, или это были могильные статуи в свете моего фонаря… Зачем мне нужно было искать эту могилу, я не знал, но то, что было нужно, это точно.

Мой фонарь окончательно сдох. Я открыл отсек батареек и покрутил их. Блеклый луч загорелся опять, но тут же стал угасать и исчез на плите с именем какой-то пожилой дамы.

Отлично… Я посмотрел на промокшие ноги – вода в ботинках гуляла меж пальцев грязной холодной жижей. Я потряс ими, одним, вторым, но так и остался вымокшим и продрогшим насквозь. Проклятая осень с её дождями. Оглядев нехитрый пейзаж ещё раз, я увидел ворота, обрамлявшие выход из парка, там, за ними, объездная дорога, у которой я и оставил свою машину. Может, и не было той смерти? Пошёл я на выход. Мало ли что я помнил. Память вообще странная штука, как кривой пазл из обрывков прошлого, настоящего и мечтаний о будущем. Всё это сумбурное и вечно жужжащее собирается в один большой рой и строит в мозгу свои соты из пятиугольных воспоминаний. Никаких доказательств может и не быть, их вообще тебе не нужно, когда есть пресловутое «кажется». Кажется, я это уже где-то видел, кажется, он уже умер двадцать лет назад, кажется, я говорил сам с собой.

Не успел я дойти и до середины кладбища, как был ослеплён таким же фонарём, каким минут десять назад сам освещал все могилы.

– Что-то ищите? – прокричал через ливень человек в чёрном дождевике с какой-то палкой в руках.

«Проблем себе на голову», – подумал я.

– Могу чем-то помочь? – не унимался он и приподнял палку.

Палка оказалась лопатой, а человек – работником кладбища, могильщиком или как их там?

– Я ищу одну могилу! – прокричал я в ответ.

– Это я уже понял, – всадил он клинок в мокрую землю и продолжил копать.

– Правда? – удивился я, не торопясь подходить к этому типу. Человек на кладбище с лопатой в руках – не самый приятный парень.

– А здесь можно искать что-то другое? – ухмыльнулся он.

И правда, кроме мертвецов, ничего не найдёшь.

– Вы не знаете, где здесь могилы восемнадцатого года? – спросил я.

– Тут все вперемешку. А кто вам нужен?

– Питер Кларк.

Могильщик замолчал и посмотрел на меня.

– Сэр, – окликнул я его после затянувшейся паузы.

– Однофамилец, что ли? – посмотрел он на белый камень возле своих ног.

Я подошёл ближе.

Белый камень оказался свежим надгробием, а яма – могилой, возле которой он и собирался поставить его.

– «Питер Кларк, 1962–2038 гг», – прочитал я надпись, подсвеченную мне фонарём человека с лопатой.

– Ну что? – посмотрел он на меня через льющийся с капюшона дождь.

– Однофамильцы, – процедил я сквозь стучащие зубы, посмотрел за могилу и остолбенел.

Теперь я не чувствовал ничего – ни дождя, ни холода, ни страха перед этим незнакомцем, только шум оглушающим эхом проносился в ушах.

Как я мог это забыть, ведь на том самом фото из моего некролога я случайно захватил резной барельеф камня соседней могилы, на нём был изображён улетающий голубь, а крылья его будто разрывали плиту. Этот камень был выше и больше других, больше надгробия мистера Кларка. Как и тогда, барельеф стоял здесь и сейчас.

Получается, мистера Кларка похоронили в той же могиле, на том самом месте, как и много лет назад. Получается, я не сошёл с ума. Или сошёл? Но сейчас не об этом. Таких совпадений быть не могло, таких случайностей не бывает. Мне нужны были доказательства, свидетели, фото могилы, хоть что-нибудь…

– Что-то не так, сэр? – спросил могильщик.

Он оставил фонарь на земле, так что тот освещал всю могилу, а сам, спрыгнув в яму, копал уже из неё. А я всё не мог оторваться от даты на этом камне, мне казалось, закрой я глаза и открой их снова, что я проделал уже раза три, то дата после тире станет на порядок меньше. Но ничего не менялось, так и стоял на месте 2038 год.

– Всё так, – кивнул я и пошёл к воротам, – всё именно так, как и должно быть в самых идиотских кошмарах.

– Завтра придёте? – вдруг спросил он из ямы.

– Не понял…

– Будете на похоронах? – крикнул он мне через ливень.

– Нет, спасибо, я уже был.

Он посмотрел на меня, как на психа, и продолжил копать.

Может, я им и был.

2 глава

В салоне кричат пассажиры, матери успокаивают детей, кислородные маски свисают над креслами, но от них больше нет толку. Пальцы нервно стучат по телефону, вбивая последние слова. Астматик напротив вдыхает альбутерол, у него запотели очки. Рядом кричит ребёнок, переходя на хрип. У кого-то беспрестанно звонит мобильный. Сильный гул, громкий треск. Самолёт пытается выровнять крен. Гаснет свет, темнота.

Анна заглатывает спёртый воздух и никак не может вздохнуть.

«Открой глаза, открой глаза!» – она пытается себя разбудить. Внизу лишь огни берегов и морская тёмная гладь. И они в эту гладь падают с немыслимой скоростью.

«Проснись!»

– Боже! – она задохнулась от страха.

Опять в холодном поту просыпается, сжав мокрую простынь. Ее лёгкие полны воздуха, но всё так же неподвижно тверды. Она не может вздохнуть, пошевелиться, сделать хоть что-то. Так всегда цепенеет тело после этих ночных кошмаров. Анна часто умирает во сне, пару раз за неделю точно. Сегодня был тот самый раз. Всегда один и тот же сон, и каждый раз как по новой. Смерти второй не бывает. К ней невозможно привыкнуть, даже во сне. Во сне Анна падала молча, это другие кричали, а потом пыталась воскреснуть, как мёртвая лежала в постели, пока не приходила в себя.

Она не могла заснуть без снотворных уже несколько лет. Её психика, борясь с неизбежным, блокировала всякий сон.

Ей посоветовали сходить к психологу. Она была у врачей. Дело в том, что она сама была психологом и ничего не помогало, ни одна из десятка методик. Она медленно шевелит рукой, пальцы постепенно отпускают простынь – один, второй, она разжимает кулак. Чувствует руку до локтя, теперь выше, боль в желудке под рёбрами, в сердце – оно безудержно бьётся, приливая кровь к вискам. Ноги свело в острой судороге, Анна вскрикнула, напряглась и посадила себя. Упёрлась руками в матрас, опустила ноги на пол – только мурашки в пальцах, онемение и боль. Она растирает ступни о шерстяной ковёр, пока не обжигает их трением. Она чувствует ноги, чувствует мягкость ковра. Она здесь, только бы встать с постели. Кто-то звонил ей всё утро, пока она пыталась проснуться. Вот опять – телефон на прикроватной тумбе разрывается в напрасных потугах. Анна нажимает «принять» и включает громкую связь. На том конце – женский голос, она узнаёт этот голос, как давно она не слышала его.

– Анна, это ты?

– Да, Филлис.

– Анна, милая, – голос плачет, – такое горе. – Замолкает, набирает воздуха, говорит: – Твой отец умер вчера.

Анна смотрит по сторонам, ей кажется, она ещё спит, ей кажется, это не с ней, не может с ней этого быть.

– Умер вчера? – переспрашивает она, надеясь услышать что-то другое.

– Разбился на своём проклятом самолёте.

– На чём?

– Ох, милая, похороны уже послезавтра, пожалуйста, прилетай.

Анна отключает телефон. На часах десять утра, за окном осеннее утро. Она уже чувствует тело, всё, до последней частицы, но это совсем не важно. В голове одна только мысль – это всё ещё сон.

Она вспоминает отца, его запах и взгляд мягко-строгий, исподлобья, из-под очков, его смех, кабинет и кресло, лабораторию, пробирки, и он над своим микроскопом, прильнув к окулярам, будто в них, а не вне – целая жизнь.

Анна спустилась с кровати на тёплый ковёр. Телефон на тумбе лежал неподвижно, она потянулась к нему, посмотрела последний номер – это точно был он. И номер, и голос плачущей Филлис.

Нажала на кнопку «вызов». Через пару гудков:

– Алло.

– Алло, Филлис?

– Да, дорогая.

– Ты мне звонила?

В телефоне молчание. Анна быстро открывает выдвижной ящик тумбы и суетно шурудит в нём.

– Только что, моя дорогая, – всхлипывают на том конце.

– Прости, я плохо тебя поняла, я только проснулась, ты сказала, что…

Анна находит ручку в ящике тумбы, смотрит на металлический стержень, торчащий из пластикового дула, и со всей силы всаживает его себе в ногу. Боль такая, что хоть кричи. Жмурится.

Закусывает губу.

Открывает глаза.

Не сон. В телефоне всё та же Филлис.

– Отец умер, Анна, тебе нужно приехать, – повторяет она.

Точно не сон. На бедре возле колена кровит красно-синяя точка, испачканная в чернилах, в трубке длинные гудки, в голове непонятно-сумбурное. Может, Филлис сошла с ума? Анна встаёт, ноги плетутся по полу, цепляясь за длинный ворс шерстяного ковра. Её ноутбук должен быть в сумке. Она открывает молнию, достаёт компьютер, включает. Запускает браузер, смотрит на поисковую строку и не знает, какой вбить запрос.

Питер Кларк разбился на самолёте… ПОИСК.

«Страшная авария произошла над Ла-Маншем».

«Известный профессор, Питер Кларк, разбился сегодня на легкомоторном самолёте».

Это какой-то абсурд.

Анна закрывает ноутбук и идёт в душ. Вода бьёт больно по темени, стекая по голой спине, в голове слова Филлис, перед глазами отец. Как же так? Она выключает воду, тянется за полотенцем, повязывает его на груди, включает фен. Гул воздуха не перебивает Филлис, она всё так же говорит о смерти, отражение в зеркале не мешает видеть отца, он всё так же перед глазами.

Через два часа Анна едет в такси по дороге в аэропорт. Слушает новости и джаз. Через час сидит в самолёте. Она покупает последний билет из такси, пока добрый японец тактично молчит всю дорогу. Ей тем и нравилась Япония – здесь все тактично молчат. Анна просит воды и выпивает две капсулы сразу. Хорошее снотворное действует мгновенно. Анна ненавидит самолёты с тех самых пор, как она прилетела сюда. В тот день следующим рейсом летел другой борт, который разбился над океаном. Анна слышала, как объявили об этом, Анна видела людей, ожидающих своих близких. Их крики у окон аэропорта, их вопли у регистрационных стоек. Ей казалось, они оплакивали её.

Больше она никуда не летала, даже домой. Почти сразу после прилёта её начали мучить кошмары, как она разбивалась о море, снова и снова, опять и опять.

Снотворное действует мягко, тихой волной накатывает и снова отходит, то сохраняя её ещё здесь, то уводя в забытье. Анна оглядывает самолёт, нет ли здесь детей и мужчины-астматика в толстых запотевших очках с ингалятором в левом кармане. Нет, это другой самолёт, точно другой. Вот только… Её бросило в жар. Вот только сейчас тоже осень. Анна поклялась себе никогда не летать в чёртову осень, там во сне тоже всё пожелтело, заливая огневидными красками все деревья, мосты и дома. Анна хочет встать и выйти на воздух, но тело будто вросло в это кресло, ноги и руки ослабли, сознание уходило, оставляя бесконечную темень, погружаясь в искусственный сон.

Она видит отца, он, серьёзный и строгий, ходит по кабинету, лишь изредка смотря на неё.

– Значит, ты уже всё решила? – Он останавливается на мгновение и окидывает её презрительным взглядом.

– Да, я меняю специальность.

– От учёного в психологи? Так?

– Так…

– Можно узнать почему?

– Пока ещё есть время…

Это был третий курс института.

– Тебе же нравилась наука…

– Это тебе она нравилась, пап, и психология тоже…

– Нет! – он крикнул так строго, что у Анны зазвенело в ушах. – Это полнейшая чушь! Ты просто безответственная. Ты бросаешь дело всей своей жизни…

– Это дело твоей жизни, пап.

– Знаете что, мисс…

– Мисс, мисс, – кто-то трясет её за плечо, – проснитесь, мы приземлились.

Над ней стюардесса. Она на земле. Пассажиры толпятся на выходе из салона.

3 глава

– Где у вас архив «Вечерней газеты» за 2018 год?

Сегодня я встал с больной головной и заложенным носом, и ещё с резью в горле, что казалось, куда-то под гланды мне вставили лезвие бритвы и оно раздирало там всё.

Если завтра опять умрёт тот, кто уже умер сегодня, я даже с места не сдвинусь. Напишу абсолютно такой же некролог и абсолютно спокойно перешлю его в редакционный отдел.

Центральная библиотека города находилась в трёх кварталах от моего дома. Её каждый раз хотели закрыть, и каждый раз находились те, кто кричал, что бумажная книга ещё жива.

Женщина в очках-кошках и с «палками» в голове, которые как-то держали то, что называлось причёской, посмотрела на меня исподлобья и указала карандашом в зал.

– На любом из компьютеров, – сказала она.

– Нет, мне нужна сама газета, – закашлялся я.

– Они все отсканированы и занесены в нашу базу, – отстранилась она от меня и протёрла руки вонючим спиртом.

– Отсканированы?

– Да.

– Все?

– Все.

– То есть оригинала нет?

– Но это и есть оригинал, – она смотрела на меня так, будто впервые видела такого идиота.

– Да, конечно, – не мог не согласиться я.

Конечно, всё было так, как я и думал. Разве что-то могло пойти как-то иначе, если не наперекосяк? Когда с курса сбивается целый корабль, все, кто на нём, идут в никуда.

На первой полосе «Вечерней газеты» за 5 ноября 2018 года тоже был некролог. Но посвящённый не Питеру Кларку, а какому-то Абдулу Селиму, отличному пекарю, верному мужу и хорошему отцу, умершему своей смертью в кругу родных и близких.

«А ты кто такой, чёрт возьми?» – смотрел я на толстого усатого мужчину восточной наружности с лепёшкой хлеба в руках.

– Простите, – подозвал я библиотекаршу.

Она шикнула на меня и прислонила палец к губам. Я огляделся. В зале, кроме нас, никого не было.

– Простите, – повторил я шёпотом, дабы не мешать непонятно кому, – а ошибки в архиве быть не может?

– Неправильная сортировка по дате? – спросила она.

– Нет, с датой всё в порядке.

– В чём же проблема?

Что мне ей сказать? Что статья в газете не та, что была двадцать лет назад? Что мой мертвец был совсем другим человеком и я хочу видеть именно свой некролог, а не этот, не пойми чей. Я быстро пролистал страницы, все другие отделы на первый взгляд не изменились, и спортивный, и политический, и отдел рекламных объявлений – все на месте. По сути, ведь некролог тоже был, только не тот.

Женщина в строгом костюме всё так же смотрела на меня из-под кошачьих очков. Мне вдруг почудилось, что если я выйду из этой библиотеки, а после зайду обратно, то здесь уже будет не она, а совсем другая тётка, а может, и библиотеки не будет… всё идёт кувырком.

– Всё в порядке? – уточнила она.

– А мог кто-то залезть в компьютер и что-то изменить? – спросил я. – Ну, знаете, пошутить, что ли, с фотошопом, например.

Женщина взглянула на меня так, будто я спросил, не мог ли кто-то залезть в библиотеку и обесчестить её саму.

– Нет, не мог, – сказала она, – что-то не так?

– Всё так, извините, – сказал я, распечатал нужные мне страницы с усатым Селимом и ушёл.

Естественно, я ей не поверил, как и этой газете, как и всему их архиву. Не могло же быть такого, чтобы не осталось печатных газет!

– Никаких газет не осталось, теперь всё в архивах, – сказали мне в другой библиотеке, через четыре улицы от той.

Эта женщина была чуть моложе и без кошачьих очков, но всё так же противно шипела.

– Мне нужен только один экземпляр, – сказал я.

– Все в электронных архивах.

В архиве этой библиотеки был всё тот же Абдул Селим и никакого мистера Кларка.

* * *

На месте и до того неизвестной мне пекарни стоял известный всем магазин. Я взглянул на распечатку газеты и опять на известный магазин. Адрес на табличке дома, возле которого стоял мистер Селим, был тот же, как, собственно, тем же был и дом. Неужели и пекарни здесь никогда не было? Мне вдруг пришла бредовая мысль, такая бредовая, что даже озвучивать стыдно: мне вдруг показалось… Нет, такое нельзя произносить вслух. Мне вдруг показалось, что весь реальный мир существовал лишь на страницах газет, а жизнь оказалась совсем нереальной. Я приложил ладонь к горящему лбу – надо бы купить аспирин, пока не забредил ещё сильнее. Пока бред, овладевший всем миром, не захватил и меня.

– О-о, господин Селим, – протянул чей-то хриплый голос у меня за спиной.

Меня чуть не передёрнуло.

– Нет, я не Селим, – обернулся я.

– Не вы, – тыкал грязный палец в распечатку газеты, – господин Селим.

– Вы его знаете? – я отшатнулся от неприятного запаха прокисшего супа и, кажется, прочистил нос.

Маленький, скрюченный бездомный старикашка улыбался мне беззубым ртом.

– Все знали мистера Селима, все любили его пекарню. Мистер Селим кормил всех бездомных, как велел ему его пророк.

– Кормил?

– Да…

– Лет двадцать назад?

– Почему же. Год назад, – недоумевал бездомный и протянул свою грязную ладонь.

Я положил в неё две монеты.

– Мистер Селим умер год назад? – спросил я.

– Нет, это пекарня закрылась год назад, а мистер Селим умер давно. А в его пекарне так и продолжали раздавать лепёшки, как и завещал мистер Селим. Хороший был человек… и жена его тоже хорошая.

– Она, я так понимаю, тоже мертва?

– Нет, ещё нет.

«Ну хоть кто-то в этой истории был жив», – подумал я.

– А вы не знаете, где она сейчас?

Сейчас он скажет, что уехала к себе, куда-нибудь в Стамбул или Марокко.

– Жена его живёт через два дома отсюда, – он показал на старый коттедж, укутанный лозой винограда.

Ну хоть с этим мне повезло. Я пошёл к указанному дому. В голове крутилось… Да чего только там не крутилось. Я остановился и ещё раз взглянул на свои распечатки.

Внизу некролога значилось «Керри Мильтон».

Может, это и правда я написал?

Нет, полнейший бред! Я не помнил никакого Селима и никакой пекарни, я не помнил ничего, что было связано с новым некрологом.

Белый дом с облупившейся штукатуркой покрывала густая лоза, она доползала до окон первого этажа, огибала их, переходя на высокий навес, на котором висели огромные гроздья – никто не снимал виноград. Может, и нет здесь никого… Только я потянулся к двери, как она распахнулась. Через густые ресницы карих глаз на меня смотрела старая женщина с огромной копной седых волос.

– Госпожа Селим?

– Мне не нужны пылесосы, – сказала она и попыталась закрыть дверь.

– Нет-нет, госпожа Селим, – придержал я дверь. – Я ничего не продаю.

– Сейчас все всё продают, – ворчала она.

– Мне нужно с вами поговорить, я из местной газеты.

Она прищурилась и опять высунулась из двери.

– Да-а, – протянула старушка.

– Скажите, ваш муж скончался двадцать лет назад?

– Да… – прищурилась она ещё сильнее, осматривая меня с головы до ног.

– Об этом писали в газете.

– Да? – удивилась женщина.

– Некролог выходил.

– О ком?

– О вашем муже.

Она удивлённо хлопала большими глазами.

– Здесь написано, – держал я перед ней отсканированную распечатку, – что он был владельцем небольшой семейной пекарни.

– Да, – пробежалась она глазами по серым листам. – Всё правильно, хорошо написали.

Она молча посмотрела на меня и сжала губы в морщинистый красный бант.

«Сейчас что-то скажет», – подумал я. Что-то, что прояснит весь этот кошмар.

– Он пёк отличные лепёшки, – наконец выдавила она из себя, – никто такие не пёк.

– Хорошо…

– Очень вкусные.

– Отлично!

– И раздавал их бедным.

– Добрейшей души человек!

– Хотя мы сами были бедны.

– Охотно верю, но, госпожа Селим, вы же понимаете, что обычным пекарям не пишут некрологов на первых страницах центральных газет.

– Но он был очень хорошим пекарем и хорошим человеком, мой муж – хороший человек, – возмутилась пожилая женщина.

– Я понимаю. А больше он ничем не занимался?

Она задумалась.

– Он вязал корзины.

– И всё?

– И жарил мясо, баранину.

– Понятно. И всё?

– И всё.

И всё, что мне удалось разузнать. Тот, кто подменил некролог, скорее всего, нашёл этого Селима в списке умерших в тот день и заменил его смертью смерть мистера Кларка.

Итак, у меня нет нужной газеты, нет доказательств, нет ни одного человека, кто не счёл бы меня сумасшедшим, есть лишь один бредовый день.

* * *

– А я тебе говорю, что этот парень умер двадцать лет назад, понимаешь! – тыкал я стаканом виски в бармена. – А три дня назад он умер опять!

Бармен с привычно равнодушным взглядом тряс свой шейкер и, открутив крышку, разлил коктейли по бокалам. Я сделал ещё глоток, потом ещё, и ещё, и осушил стакан.

– Я ведь не сошёл с ума, понимаешь, – крикнул я тому, чья профессия была всех понимать, – я помню эту могилу, я видел её, вот как тебя…

Он кивнул.

Я попросил добавить ещё.

– Если бы я только мог доказать, не им, – я показываю в толпу, – себе! – Он кивнул в ответ, оценивая мою некондицию, налил ещё, я выпил всю залпом. – Мне главное разобраться во всём самому. Кто-то следит за нами, – я перешёл на шёпот, – кто-то меняет мир, но мы не замечаем ничего. Мы не заметим, даже если завтра проснёмся в другом месте, а вот если я обсчитаю тебя или ты меня, вот это мы не пропустим, это мы запомним на всю жизнь, а этого Кларка никто, кроме меня, и не запомнил…

В голову ударило жаром, заволокло пьяным туманом, или это был местный кальян… Всё поплыло перед глазами, и бармен, и стаканы, и бутылки позади него. Этот бар был недалеко от редакции, мы зависали здесь по выходным или в дурацкие дни, запивая свои провалы.

– Ему больше не наливать! – сказал знакомый женский голос.

Виктория. Ммм… я любил наблюдать за ней. Она была хороша. Мы работали вместе уже добрых… нет, не добрых лет двадцать. Когда-то она вышла за Стива, но они потом развелись. Я бы к ней сейчас подкатил, если бы умел это делать.

– За что пьёшь, Керри? – крикнула она мне в ухо.

– За вот это! – дал я ей распечатку.

– Кто-то умер? – пробежалась она по статье.

– Ага! Двадцать лет назад!

– Пекарь?

– Да нет! Это не тот некролог! – я уже чуть не плакал. – Я писал другой. А этот писал не я.

– Но тут твоя фамилия…

– Все равно не я! Ты помнишь Питера Кларка?

– Кого?

– Его сбила машина.

– Когда?

– Давно! В 2018 году, а недавно он умер опять!

– Ты пьян, Керри?

– Может быть, но это ничего не меняет. Так ты помнишь его или нет?

– Кого?

– Питера Кларка. Это был мой первый некролог… Он умер дважды, тогда и сейчас.

– Ты хочешь сказать, он воскрес? – ухмыльнулась Виктория. – Люди не воскресают, Керри, а вот ты мертвецки пьян! Тебе нужно проспаться. И не забудь, завтра планёрка.

– К чёрту планёрку! Так ты ничего не помнишь?

– Прости, – поцеловала она меня в щёку и, взяв бутылочку пива с собой, вышла из бара.

Раньше бы я проводил её взглядом, смотря на её округлые бёдра, но сейчас я смотрел лишь на старого пекаря с лепёшкой в руках.

– Откуда ты взялся, чёрт тебя подери?

4 глава

Я стою посреди незнакомой улицы, возле дома, который долго искал. Мне необходимо здесь быть и предотвратить страшное. Я прихожу сюда часто и стою подолгу, жду, пока это опять не случится, и оно случается опять, и я ничего сделать не могу. Небольшой дом с белыми стенами и звенящей штукой над дверью освещался утренним солнцем. Сердце колотится, ноги дрожат, меня лихорадит. Жду, когда он придёт.

Вот он – человек странно одет, его вид нелеп, походка тоже, он не уверен, но это не помешает ему убить. Он подходит к этому дому и встаёт у высокой двери такого же высокого забора. Стучит.

– Эй! – я стою рядом и кричу ему прямо в ухо, но он не слышит меня. Я хочу оттолкнуть его, сделать хоть что-то, но между нами словно невидимая стена, и пробить её невозможно.

Дверь дома открылась.

– Нет, господи, нет! Иди в дом! Иди обратно! – я чуть не срываю голос, но не могу докричаться.

Из дома выходит пацан лет пятнадцати, может, чуть больше, я не могу его разглядеть, всё будто в тумане. Он идёт нам навстречу.

– Не открывай!

Я уже охрип, но они не слышат меня. Никто не слышит меня, как бы я ни кричал. Парнишка подходит к калитке.

– Иди обратно, твою мать!

Наклоняет ручку двери…

– Не открывай! Не открывай!

Странный тип в спортивных штанах и пыльном свитере держит пистолет за спиной. Я не вижу его лица, я почти ничего не вижу.

Всё покрывается сплошным туманом. Всё сжалось внутри.

– Не стреляй!

Дверь открыта.

Они видят друг друга. Не говорят ничего. Только я надрываюсь, как псих, на последнем своем издыхании. Этот тип достаёт пистолет, думает пару секунд и…

– Не стреляй!

Выстрел.

Стекленеют глаза, искривляется рот, парень падает лицом на землю.

Человек не оборачивается, не смотрит на меня, и я не могу его разглядеть, всё застыло в немой картине, только звук выстрела эхом по городу. Всё сжимается – и улицы, и дома, всё давит и идёт на меня. Голова раскалывается на части.

Я проснулся в бреду.

Лежал в мокрой от пота постели и не мог вздохнуть. Лишь запоздалым призрачным эхом, от виска к виску был слышен протяжный выстрел.

Всякий раз, засыпая, я думал, что мне сделать во сне, чтобы исправить исход, и каждый раз сделать ничего не могу. Всё будто и должно так быть и нет другого пути. Откуда я это помнил? Где это видел, если этого парня я не знал никогда? А я точно его не знал. Я перебирал фотоархивы, свои и знакомых, и даже дальних родственников, но не нашёл ничего. Его не было в моей жизни. Я судорожно вспоминал, не писал ли когда об убийстве подростка, но нет, на свои статьи у меня отличная память, ничего такого я не писал. Я даже ходил к мозгоправу, это был странный опыт, перебрав все варианты, он спросил – не хотел ли я когда-то убить себя. Нет, чёрт возьми, этот парень не был мной. Не то чтобы я любил свою жизнь, но и прощаться с ней не спешил.

Я испробовал немало таблеток для спокойного сна. От них не было толку, после них я видел всё то же, лишь в замедленной съёмке. Так было лишь хуже, кошмар растягивался во времени, а исход был один. Я перестал их принимать.

Жар бил по щекам, сердце заходилось в нарастающем ритме, не давая прийти в себя.

– Проснулся? – голос матери. – Что-то приснилось?

Она звенела посудой на кухне.

Я хотел прийти в себя и успокоить дыхание, этот проклятый сон снится мне несколько лет. Кто-то убивает подростка, и я не могу тому помешать.

– Если бы ты, наконец, женился, то мне не пришлось бы ехать несколько остановок, чтобы готовить тебе суп, – мама вышла из кухни. – У тебя была бы жена и дети…

– Ради бога, мам, не начинай.

Я уже два дня как валялся в постели, и два дня как сходил с ума от всего этого бреда.

– Я и не начинаю, – она поставила тарелку на прикроватный столик. – Где ты вообще мог так простудиться?

– На кладбище, – прихлёбывал я куриный бульон.

– Кто-то умер? – она села рядом.

– Да, Питер Кларк, двадцать лет назад. Я писал тогда некролог, а сейчас, в годовщину, мне нужно было найти его надгробие…

Точно! Меня как будто током ударило. Ведь тогда была тоже осень!

– Помню-помню, – заулыбалась она, посмотрев куда-то в потолок, будто там на потолке прокручивались слайды её воспоминаний, – твоя первая статья.

– Это не статья, мам, это некрол… Подожди! Что ты сказала? – я подпрыгнул в постели, чуть не разлив весь суп.

– Осторожно, – вытирала она стол. – Я сказала, что это твоя первая статья. Ты был таким талантливым мальчиком, лучшим в университете.

– И ты это помнишь?

– Что ты был лучшим? Я всегда это знала.

– Нет, я про ту статью, некролог… Ты помнишь, о чем я писал?

– Конечно, помню, твоя мать не настолько стара. Я собирала все твои работы, – погладила она меня по щеке. – Журналистика – это отличная профессия, сынок, я так рада, что ты выбрал именно её, хотя, может, поэтому у тебя нет жены и…

– Подожди, ты хочешь сказать, что собираешь все мои статьи?

– …и детей.

– Что?

– У тебя нет детей, а у меня внуков.

– Да, я знаю. А тот некролог, та самая газета, до сих пор у тебя?

– Всё у меня, – кивнула она.

Я мчался на другой конец города в пижаме и ботинках на голую ногу. Я был в доме у матери через час, после того как узнал о её тайниках с моей писаниной. Влетел на пятый этаж, спотыкаясь на каждой ступени, понял, что ключей у меня нет, когда уткнулся в закрытую дверь, я слышал, как поднимается мама на скрипучем вековом лифте.

– Пожалуйста, мам, поскорей! – крикнул я в глубокую шахту.

– Как, по-твоему, я должна подгонять лифт? И к чему такая спешка, ей-богу, – ворчала она, выходя из решётчатых скрипучих дверей.

– «5 ноября 2018 года погиб известный учёный…» – читал я вслух. Это была та самая газета двадцатилетней давности с той самой статьёй, и не было в ней никакого Селима, и, значит, я не сошёл с ума!

– «Профессор был сбит на территории кампуса», – продолжил я читать, всматриваясь в каждое слово, будто не веря в то, что они не исчезнут. – За рулём спортивного автомобиля находился пьяный студент. Как известно, покойный был непубличным человеком, но это не умаляло его достижений в медицине и того, какой огромный след он оставил в нашей памяти и сердцах».

Все газеты начиная с 2018 года лежали в огромной стопке, спрятанной в нижних ящиках шкафа гостиной.

– Не может этого быть, – я перечитывал некролог по пятому разу. Все было на месте, каждое слово, каждая фраза, каждый абзац и фотография всё та же, которую я сделал тогда.

– И к чему такая спешка? – мать заглянула в газету. – Если тебе ничего не стоит сорваться с места и примчаться на другой конец города, почему я вижу тебя только под Новый год?

– Видишь это надгробие, мама?

– Я видела его ещё тогда, думаешь, оно с тех пор изменилось?

Ты даже не представляешь как…

– Какая здесь дата? – смотрел я на неё, надеясь, что это не только мой бред.

Она приложила ладонь к моему лбу.

– Странно, а ведь ты почти что здоров.

– Какая здесь дата смерти, мама?

– Две тысячи восемнадцатый год, – с недоверием посмотрела она на меня.

– Запомни это, хорошо?

– Запомнить что?

– Если когда-нибудь я приду к тебе или ты ко мне (я уже не исключал того, что могу оказаться в психушке) и спрошу тебя, в каком году умер Питер Кларк, ты назовёшь мне эту дату.

– Я ничего не понимаю.

– Запомни дату, мама! Или запиши! – Я подошёл к холодильнику и, написав на салфетке – «Питер Кларк 1962–2018», прижал её к дверце магнитом.

– И вот это должно теперь висеть на моём холодильнике? – недовольно посмотрела на салфетку мама.

– Это доказательство моей адекватности! – крикнул я, выходя из квартиры.

– Только это, и всё?..

Я выбежал из дома с газетой в руках.

Кто-то взломал архив и переписал там всё.

Сел в машину, еле попал в замок.

Мне гудели на перекрёстках. Сигналили на светофорах.

Нужно было перелопатить все архивы библиотек.

Кажется, я проехал два раза на красный. Мне было не до того. Кто-то менял этот мир, и никто ничего не знал. Не мог же я один помнить о его смерти? И в чём был замешан этот Питер Кларк? А может, что-то ещё изменилось? Может, кто-то случайно мёртв или случайно жив… Кто-то менял фигуры на шахматной доске, возвращая давно уже сброшенные, и никому до того не было дела.

– Мы должны написать опровержение! – тряс я статьёй перед лицом старика Хендерсона.

– Это что, пижама? – осмотрел он меня сверху вниз. – Уйди с дороги, Керри, не видишь, я занят!

Хендерсон отстранил меня от стола, а сам раскладывал по стопкам бумаги.

– Что ты делаешь?

– Ухожу в отпуск.

– Сейчас?

– Я не был там десять лет!

– Послушай, но ты же видишь эту газету?

– Ну, допустим, – перестал он на секунду сортировать документы.

– Я писал о смерти Питера Кларка двадцать лет назад.

– И?

– И он умер повторно!

– Прекрасно!

– Это передавали по новостям.

– Охотно верю!

– Но можно же об этом написать, это резонансное дело!

– Это бред сумасшедшего, нас примут за идиотов или закроют вообще, кстати, мы к этому очень близки. Ты видел последние цифры?

– Слушай, Хендерсон, – встал я у него на пути, – человек умер дважды, тогда и сейчас…

– Мне плевать! Кто-то здесь облажался, либо ты, либо эти кретины из новостей, либо это вообще разные люди. А сейчас отстань от меня, Керри, меня ждут тайские массажистки.

Хендерсон вышел из кабинета, а я чуть не получил дверью по лицу.

– Но это же невозможно – быть похороненным дважды! – крикнул я ему вслед, собрав на себе и своей пижаме недоумённые взгляды отдела.

5 глава

У дверей Анну встретила Филлис, вся заплаканная и всё в той же форме – строгое чёрное платье, чёрные туфли на низком твёрдом каблуке.

Зачем ей всё та же форма и что она делает в этом доме? Разве она не ушла тогда, многие годы назад?

– Мисс Кларк, вы прилетели, – Филлис изобразила улыбку, но та не выходила никак.

Они не были долго знакомы, отец нанял её всего за полгода до того, как она улетела.

– Как там в Японии, милая? – не зная, что сказать, спросила Филлис.

– Осень, – ответила Анна и прошла в дом.

Весь дом был пропитан запахом отцовских сигар и его старым одеколоном, он всегда им душился, когда уходил на работу, а запах этот мог стоять целыми днями.

«Целыми днями, – подумала Анна, – это совсем недолго, какие-то дни». Она прошла в гостиную. Филлис, до того пребывавшая в трауре, не включала в доме свет и зашторила окна, а теперь нащупала выключатель и зажгла хрустальную люстру под высоким, на два этажа, потолком. Свет пролился по комнате. Анна покачнулась и удержалась за кресло. На камине и книжных полках фотографии её и отца. Она медленно подошла к выстроенным в шахматном порядке фоторамкам. На них отец не был уже так молод, как тогда, в год её отъезда. Виски его ещё больше покрылись сединой, в уголках глаз и на щеках глубже стали морщины. Он смотрел на неё тем же взглядом, как и двадцать лет назад, только более уставшим и старым.

– Господи, – Анна закрыла лицо руками.

– Присядь, милая, присядь, такая потеря, – хлопотала Филлис, – хорошо, что ты приехала, что было, то было, незачем так долго держать обиду, тем более сейчас. – Она опять поднесла платок к глазам.

– Так долго? – не поняла Анна.

– Ой, да это не важно, столько времени прошло…

– Филлис, – с какой-то непривычной злостью посмотрела на неё Анна, – сейчас же объясни мне всё.

– Я… я имела в виду, вы же почти не общались…

– Почти?

Анна не понимала, как они могли бы общаться. Как вообще можно общаться с человеком, которого нет?

– После того, как ты уехала, мистер Кларк ещё звонил, но ты не брала трубку. Помнишь, как вы поругались перед отъездом? Он сказал, что ты должна уйти в медицину, а не в эту, как он сказал, лженауку. Ты ответила, что он не имеет права… – Филлис опять всхлипнула.

– Продолжай.

– И если ему так стыдно, что его дочь не учёный, а обычный психолог, то ты тогда вообще уедешь на другой конец земли, чтобы он не стыдился тебя.

– Я такого не говорила…

Она говорила и хорошо это помнила, но пыталась забыть. Анна сильно поссорилась с отцом перед самой его кончиной. И каждый раз проклинала себя за это. И теперь ей будто в лицо ткнули её же стыдом, тем стыдом, от которого она так долго скрывалась. «Всё же отец был прав, – думала Анна, – психолог из неё был так себе». По крайней мере, для себя самой.

– Я такого не говорила, не говорила, – повторила она, будто уговаривая себя в этом.

– Прости, я уже всего и не упомню, – разволновалась Филлис, – но вы так поругались перед твоим отъездом… После он написал тебе через год, поздравил с днём рождения, пытался дозвониться, но ты не брала трубку.

– Господи…

Анна вспомнила, как ей звонили с телефона отца, она тогда так испугалась, что сбросила номер, думала, что это чья-то злая шутка, позвонила в телефонную компанию, её заверили, что после смерти владельца номер могут передать другому человеку, так она и успокоилась. Пару раз ей снилось, как отец, одетый в красивый костюм, сидит на всевозможных банкетах, встречается с разными такими же хорошо одетыми людьми, а однажды он даже вышел на сцену получить награду за что-то. Анна тогда проснулась в слезах, ей казалось, будь отец жив, он обязательно добился бы этого.

– Что было после того, как я уехала? – Анна ходила по дому, разглядывая его фото.

– Да ничего необычного, – плелась за ней Филлис. – Ты же знаешь своего отца, он вечно в работе, можно сказать, не вылезал из своей лаборатории. Я утром только чай успевала заварить, а он уже, накинув пальто и шляпу, схватив дипломат, выбегал из дома. И я за ним с чайником, в домашних туфлях по снегу, кричу: «Подождите, мистер Кларк, подождите, чаю, хотя бы чашечку!» А он отмахнется, мол, на работе попью. Так он и жил – командировки, работа. Однажды планировал полететь в Японию, там был медицинский симпозиум, но в последний момент его отменили.

Анна не верила своим ушам.

– Но ты не думай, он всегда о тебе помнил.

– Помнил, – повторила Анна.

И она о нем помнила, каждый день.

Как же всё так получилось…

– Я, бывало, спрошу его, как там наша Анна, а он мне – если не звонит, значит, всё хорошо.

Анна уткнула лицо в колени и разрыдалась. Нет, она не верила во всю эту чушь, она просто очень хотела в неё поверить, может, Филлис сошла с ума или кто-то её обманул, но она бы всё отдала, чтобы увидеть отца ещё раз.

– Этого не может быть, Филлис, понимаешь, не может!

– Вы о чём, мисс Кларк?

– Я улетела в Японию после смерти отца, его сбила машина тогда, в 2018-м, я помню, как его хоронила!

– Господи, Пресвятая Дева Мария! Что ты такое говоришь, милая?

– Я говорю лишь то, что помню!

«Это всё шок, – поняла Филлис. – Немудрено, такая потеря».

– Тебе нужно поспать, похороны уже завтра.

– Я не пойду ни на какие похороны, – крикнула Анна, – я на них уже была!

* * *

Филлис проснулась посреди ночи от непонятных звуков наверху. Вооружившись зонтиком-ружьём – мало ли, может, удастся напугать грабителя, – она медленно поднималась на второй этаж.

Оглянулась на входную дверь, та закрыта, свет включать не стала, дом можно осмотреть и утром. Даже если что-то украли, ей уже было не до того. Этот дом опустел чуть раньше, он будто тоже умер вслед за хозяином. Эти стены, мебель и предметы – всё покрылось посмертным холодом, всё померкло без него. И она, наверное, уйдёт отсюда, как только найдёт куда.

Филлис осторожно ступала по лестнице, в своих мягких домашних тапках и сорочке, скосившейся набок – господи, как же не хотелось ей умирать вот в таком несерьёзном виде. Ну что уж теперь. Как найдут, так найдут. Шум доносился из кабинета мистера Кларка. Филлис прошла на цыпочках, тихо припала к стене и, заглянув через тусклый свет дверного проёма, увидела знакомую тень.

В кабинете шумела Анна, разворошив все бумаги и газеты, научные журналы и статьи. Она склонилась над столом и перечитывала что-то под призрачным светом настольной лампы. Свет витражного калейдоскопа от разноцветного абажура играл на соседней стене.

– Подойди сюда, Филлис, – скомандовала она.

Филлис, приставив имитацию ружья к стене, пошла к хозяйской дочке.

– Что такое, мисс Кларк? Не спится? Может, молока с печеньем или ромашковый чай…

– Ты видишь это? – Анна раскладывала статьи и журналы. – Это всё писали о нём, 2023, 2025, 2027-й и недавно. Это всё статьи о его открытии, о его лекарстве!

– Мистер Кларк так много работал, – всхлипнула женщина.

– Мёртвые не могут работать, Филлис!

Филлис на миг отшатнулась, она хотела что-то сказать, но только слёзы подступили к горлу и запершило в носу. Как ей жаль было несчастную Анну, она и не думала её переубеждать. Наверное, это какая-то реакция на смерть, защитный механизм, может быть, или что-то ещё…

6 глава

– Добрый вечер, дорогие друзья! С вами опять я, Мэтт Грегори, сегодня пятница, и, значит, вы снова на шоу «Паранормальная реальность»!

Табличка: «Аплодисменты».

– Как часто мы встречаемся с паранормальным? Раз в десять лет, раз в четверть века? Раз за всю жизнь?

А вот наш первый герой встречается с такими явлениями каждый божий день. Поприветствуем…

«Аплодисменты».

– Сейчас выйдет этот ботан с полтергейстом, после него сразу ты.

– Хорошо.

Я был в гримёрной одной из телестудий города.

– Целую вечность тебя не видел! Сколько лет прошло – десять, пятнадцать?

– Двадцать.

– Двадцать! Не может быть! Скажи мне, куда летит время?

– Без понятия, в чёрную дыру?

– Точно, точно! Мы, кстати, делали шоу про чёрные дыры, ты смотрел? А? Сценарий-то я написал! Ну, каково?

Рон крутился возле меня, пока какая-то женщина с кистью в зубах напудривала моё лицо огромным спонжем.

– А это обязательно всё? – покосился я свободным глазом на Рона, веко второго она натянула.

– Ты бликуешь, – сказал Рон.

– Что?

– У вас очень жирная кожа. – Гримёрша вытащила кисть изо рта и начала шлёпать ею по моим щекам.

– А это зачем?

– Вы очень бледный.

– Значит, ты всё ещё работаешь в той газете? – покачивал головой Рон, поглаживая ровную, как по линейке начерченную, бороду.

Примерно так же люди смотрят на вдовцов, вот с тем же выражением лица: «Ммм… так, значит, теперь ты один?», или на обанкротившихся брокеров: «Значит, ты таки прогорел?», или на погорельцев каких-нибудь: «Значит, дом был не застрахован?».

Этот взгляд нескрываемого сочувствия с плохо скрываемой радостью нельзя спутать ни с чем.

– Нет, ты не подумай, – приблизил он ко мне своё гламурно-загорелое лицо, – ничего такого.

Чего тут думать, и так всё было понятно по его самодовольному виду.

Рон был середняком на нашем курсе, не то чтобы я учился лучше, но дело не в этом. А в том что сразу после университета он устроился помощником режиссёра в одну небольшую рекламную компанию. Режиссёр этот через год ушёл на большое телевидение и взял Рона с собой. Он работал сценаристом разных шоу, а ещё занимался подбором тем и «актёров», которые эти темы будут поднимать.

– Что уж там у тебя? – посмотрел он в свои цветные листы. – Эффект Манделы, хм, интере-е-сно. Хорошо, что ты не стоишь на месте, а знаешь, – он указал на потолочный светильник, – поднимаешься вверх. Вверх, вверх, только туда, парень!

– Чего? – я чихнул от пудры.

Тётка с кистями никак не унималась.

– Если хочешь, я могу замолвить за тебя словечко, и тебя возьмут к нам. Мы, конечно, ещё посмотрим, как зайдёт эта тема, но сценарий ты хорошо прописал.

– Какой сценарий? – не понял я.

– Знаешь, когда ты мне позвонил, я понял – это она! – он хлопнул по своим бумагам.

– Кто она?

– Тема моего нового эфира!

– Да, спасибо, что позволил прийти.

– О чём речь?! Мы же друзья!

Мы никогда ими не были, ну да ладно.

– Да, – согласился я.

Я просидел в интернете сутки, я искал всё об изменённой реальности и нашёл. Нет, не про Питера Кларка, о его двух смертях не было ни слова, по крайней мере о первой, о второй уже кто-то успел написать. Дело не в нём, а в других. А других случаев было немало. И называлось это всё эффектом Манделы.

– Ну перестань, Мари, – отодвинул он гримёршу, – теперь он похож на какую-то девку. Ну чего ты смотришь? Убери немного.

Она взяла огромную салфетку и стала промакивать ею моё лицо.

– Да, так лучше, – сказал Рон, – и лоб, вот здесь, отлично.

– Зачем меня вообще нужно красить?

– Ходить со своим лицом неприлично! – Они переглянулись с гримёршей. – Это прям моветон, фу-фу-фу! Ты пугаешь людей. Знаешь, какое сейчас разрешение? Каждая пора на лице видна. А у тебя широкие поры.

Дверь в гримёрке распахнулась и с размаху ударилась об стену.

– «Эффект Манделы», через пять минут на выход! – заглянула к нам взлохмаченная, кричащая голова.

– Господи, – вздохнул Рон, отряхивая мне плечи то ли от перхоти, то ли от пудры, – эти статистки носятся как сумасшедшие, только краску со стен сбивают. Всё, иди! И не волнуйся, понял? Ведущий там профессионал, разрулит, если что.

Я вышел из гримёрной.

– И в камеру не смотри.

– Что? А куда смотреть?

– Куда хочешь, только не в камеру.

Я пошёл на сцену. Рон бежал за мной.

– Смотри на ведущего, говори с ним.

– Хорошо, понял.

Меня остановили возле кулис.

– Ждите здесь.

– Мы вернёмся к вам сразу после рекламы, не переключайтесь! – донёсся голос ведущего.

– Реклама пошла! – раздалось откуда-то сверху.

– Ты знаешь, Мэтт такой, – Рон изобразил что-то руками.

– Какой? – не понял я.

– Он может слегка подкольнуть.

– Подкольнуть?

– Но если ты ему понравишься, все пойдёт хорошо.

– Успокоил.

Я не планировал никому нравиться, я этого ведущего первый раз видел. Мне лишь нужно было рассказать всё, что я хотел. Я надеялся, что кто-то, кроме меня, тоже вспомнит о смерти мистера Кларка. И тогда я уже буду не один. Потому что, когда ты один, это не совсем нормально. Ты вроде как псих-одиночка. А когда с кем-то, то психи уже все остальные. И хоть у меня и были с собой доказательства, но теперь я не верил и им, мне нужен был кто-то ещё. Тот, кто скажет, что всё это время Питер Кларк был безвозвратно мёртв.

Я достал газету из внутреннего кармана пиджака.

– А что это у тебя? – спросил Рон.

– Доказательства.

– Во-о-т, это ты хорошо придумал! – хлопнул он меня по плечу. – Вот это уже серьёзно!

– Но я ничего не придумывал…

– Правильно. Главное – верить. Верь, и тогда поверят другие.

– «Эффект Манделы» через пять секунд на сцену, – раздался голос статиста.

Пять, четыре, три, два…

– Ну давай, – Рон хлопнул меня по спине.

– Поприветствуем нашего следующего гостя – журналиста из «Вечерней газеты» Керри Мильтона! – помпезно протараторил ведущий. – Проходите, Керри.

Я прошёл.

– Проходите-проходите, не бойтесь. Я не кусаюсь. Итак, – указал он на жёлтое кресло.

Я сел.

– Итак, чем вы хотели нас шокировать?

– Шокировать?

– У меня так и написано – шок-контент, – посмотрел он в свою карточку. – Ну, говорите, мы ждём.

Табличка: «Аплодисменты».

– Дело в том, – я откашлялся.

– Мы вас не слышим, Керри!

– Дело в том, – я стал говорить громче, – что неделю назад я столкнулся с очень странным явлением…

«Шум и перешёптывание в зале».

– Продолжайте.

– Ровно неделю назад, пятого ноября этого года, новостные каналы нашего города сообщили о смерти некоего Питера Кларка.

– Подождите, Керри. Подскажите, у нас есть эта запись? – обратился к кому-то ведущий. – Да, – прижал он наушник к уху, – мне подсказывают, что запись этих новостей у нас есть.

На стене за нашими креслами включился огромный экран.

Миловидная ведущая в ярко-синем костюме и с блондинистой шевелюрой зачитывала текст, который все эти дни, как на заезженной пластинке, крутился у меня в голове:

«С вами вечерний выпуск новостей. Сегодня в районе шести часов вечера у берегов Ла-Манша разбился легкомоторный самолёт. По предварительным данным, за штурвалом, кроме пилота, никого не было. Погибшим оказался известный профессор медицинского факультета Питер Кларк. Мы приносим свои соболезнования родным и близким погибшего».

Экран погас.

– Я помню этот выпуск, – Мэтт посмотрел на подготовленную аудиторию, – а вы?

Зрители одобрительно зашумели.

– Так что же вас смутило в этой трагедии? Что в ней не так?

– Дело в том…

– Пожалуйста, говорите громче, Керри.

– Дело в том, что я уже писал о смерти Питера Кларка двадцать лет назад, – сказал я.

Публика зашумела.

– Подождите-подождите, вы хотите сказать, что уже писали о смерти Питера Кларка?

– Да.

– Того самого, профессора университета?

– Именно.

– И тогда он тоже разбился на самолёте?

– Нет, его сбила машина на территории кампуса.

– То есть ничего необычного?

– В том, что человек умер дважды? Нет ничего…

– В происшествии, – скривил лицо ведущий.

– Нет, в происшествии ничего необычного, таких аварий миллион.

– И вы об этом писали?

– Да. Я писал некролог.

– Но газет или каких-нибудь других доказательств, наверное, не осталось?

– Осталась…

Публика загудела.

– Я нашёл одну, – достал я газету из пиджака.

– Можно? – потянулся ведущий.

– Конечно.

Я передал ему газету. Он развернул её, прошёлся глазами, удивлённо приподнял брови и показал разворот на камеру.

Публика ахнула.

– «5 ноября 2018 года погиб известный учёный, Питер Кларк, – читал он. – Профессор был сбит на территории кампуса. За рулём спортивного автомобиля находился пьяный студент».

– Да…

– Я так понимаю, это портрет мистера Кларка, он здесь значительно моложе, чем в новостях, Керри.

– Да, ему здесь пятьдесят шесть.

– А это что? Фото надгробия, это его могила?

Публика зашумела.

– Пожалуйста, тихо!

– Да это его могила, я сфотографировал это надгробие в день похорон.

– Невероятно, – ведущий нахмурился и почесал подбородок, – просто немыслимо! Посмотрите на дату смерти – 2018 год! То есть Питер Кларк, тот самый профессор, который на днях разбился над Ла-Маншем, на самом деле погиб двадцать лет назад? Кто же разбился сейчас?

– Я не знаю. Похоже, это также был он.

– Да чтобы каждый из нас имел шанс воскреснуть!

Публика засмеялась.

– Эй, там, в небесной канцелярии, если я завтра умру от инфаркта, я требую добавочных двадцати лет.

Гул не утихал.

– А вы не были сейчас на этом кладбище? – обратился он снова ко мне. – Знаете, если бы такое случилось со мной, я бы тут же побежал искать его могилу.

– Я побежал…

– И?

– И на месте старой могилы обнаружил его же, только новую.

– С новой датой смерти?

– Да, с новой датой смерти.

– И как вы это… Господи, я даже не знаю, как вы это попытались объяснить?

– Я думаю, это похоже на что-то паранормальное.

– Да-а… – загудели зрители в студии.

– Да, – закивал ведущий.

– Я думаю, это похоже на, вы знаете, на эффект Манделы.

– Невероятно! Вот что я скажу вам, Керри, мы подготовились к этому эфиру и пригласили специалистов, изучающих подобные явления.

Свет загорелся по обеим сторонам от сцены. Справа, ближе к зрителям, сидел седовласый мужчина лет шестидесяти, с микрофоном в руках, одна женщина средних лет и молодой человек лет тридцати.

– Итак, в нашей студии профессор медицинского института по изучению явлений ложной памяти мистер Амар Шетти.

– Да, здравствуйте.

– Добрый день, мистер Шетти, скажите, что науке известно об эффекте Манделы или так называемом феномене ложной памяти?

– Хороший вопрос, Мэтт. Современная наука и правда уже несколько десятилетий занимается этим вопросом.

– Несколько десятилетий? Не так давно, не правда ли?

– Нет, можно сказать, недавно. Всё началось со смерти Нельсона Манделы в 2013 году. Когда о смерти известного политического деятеля узнали люди, они были шокированы.

– Так-так…

– Оказалось, все они были убеждены, что Нельсон Мандела скончался в тюрьме в 1980-х, и кто-то из них даже припоминал выпуски новостей и статьи в газетах по данному поводу. В реальности же политик вышел из тюрьмы в 90-м году, а умер в 2013-м и ни годом раньше.

– Так, я не понял, он умер дважды, этот Мандела?

– Конечно же, нет. Он умер в 2013-м, это всё эффект ложной коллективной памяти.

– Но у нас есть газета, – показал ведущий эксперту мой некролог. Но тот даже не взглянул на него.

– Никого не хочу обидеть, – посмотрел на меня седовласый профессор, – но в наше время нетрудно сделать такую вот газету.

– Она похожа на настоящую, – посмотрел на неё ведущий.

– Сейчас многое похоже на настоящее.

– Так, значит, мы можем предполагать, что это просто обман памяти?

– Можно сказать и так.

– Всё же у нас есть доказательство, и я склоняюсь к тому, что оно не поддельно, – кивнул мне Мэтт.

– Я думаю, произошло какое-то недоразумение, – сказал седовласый мужчина, и двое в креслах в унисон закивали.

Недоразумением было пойти на это телешоу, думал я, выходя уже под вечер из дверей телестудии. Всё, что произошло за эти дни, не укладывалось у меня в голове. Единственное, чего мне хотелось, это чашки горячего кофе и пару черничных кексов. Газета всё так же шуршала во внутреннем кармане старого пиджака, он был такой же старый, как и она. Под ботинками ломались хрупкие листья, в воздухе стояла колючая морось, что пахла грозой и надвигающимся шквалом. Я завернул за соседний дом с ближайшей вывеской – «Кофейня». Стеклянная дверь брякнула и задрожала, бариста поднял глаза, а после снова занялся делом, вырисовывая узоры на пенистом капучино.

Не успел я подойти к одному из свободных столиков, как ко мне подоспела официантка с подносом и тряпкой в руках.

– Простите, сейчас я здесь протру, – прошлась она быстрым движением по столу.

Я сел.

– Пожалуйста, ваше меню, – положила она чёрную папку на край, – как решите сделать заказ, нажмите на кнопку.

– Хорошо.

Она развернулась. Я уронил меню, наклонился, чтобы поднять. Звук треснутого стекла. Окно за моей спиной покрылось разрастающейся паутиной и рассыпалось вдребезги. Официантка вскрикнула и упала на пол. Под её дрожащим в судорогах телом разрасталось кровавое пятно.

7 глава

Отец лежал в гробу, как и тогда, в 2018-м, только сочувствующих было в два раза больше. Была ещё пресса и всевозможные речи всевозможных людей, которых Анна даже не знала. К ней, как и двадцать лет назад, подходили, выражали сочувствие, говорили, каким выдающимся человеком был отец и как много он бы ещё успел, предлагали помощь, не уточняя какую, но если что нужно, так они сразу…

Анне ничего не было нужно, она не чувствовала горечи потери, одиночества и чувства несправедливости, всё это она уже пережила, и на ещё один дубль её психика была неспособна. Единственное, чего она хотела, – это найти разумное объяснение этому сумасшествию или тому сумасшествию, что случилось двадцать лет назад. То, что спятила она сама, Анна тоже отрицать не стала, но и доказывать не спешила. Она спешила домой, подальше от этого кладбища и от надгробия, которое по странному стечению обстоятельств было на том же месте.

– Твой отец купил это место ещё в молодости, – сказала Филлис, – он говорил, что это было лучшее его решение, так как цены на землю всегда росли.

Обстоятельства, может, и были странными, но вот их стечение – вполне логичным. «Значит, сам всё купил», – подумала Анна. Ей нравилось это «логичное», оно объясняло хоть что-то в этом необъяснимом безумии.

Все следующие дни она слонялась по дому, не зная, куда себя примкнуть и за что взяться. Всё, что она находила, – новые вещи отца, его награды и дипломы, говорили о том, что жизнь он прожил не зря, особенно последние двадцать лет. Через два года после его первой смерти он доказал безвредность одного из компонентов препарата, над которым до этого долгие годы работал. Ещё через год препарат стал проходить испытания на крысах, а через пять лет был вылечен первый ребёнок, после которого было ещё много детей. Анна не испытывала радости за отца, так же как и за спасённых детей. Вся эта ситуация казалась абсурдом, все награды – фальшивкой, а он – лишь восковой фигурой, лежащей в гробу. Она металась по дому из угла в угол под неустанным взглядом Филлис, которая то и дело хотела напоить её успокоительным чаем. Но Анна не могла успокоиться, она чувствовала, как разрывался её мозг, выпуская сознательное за грани разумного, стирая все грани, стирая её. Она судорожно щёлкала пультом, сидя в отцовском кресле, в которое упала без сил. Анна переключала и переключала каналы, будто пытаясь найти что-то такое, что объяснило бы всё.

– Уважаемые телезрители, – сказал бы ведущий, – так как мы находимся во временной петле, повтор нашей передачи выйдет вчера в это же самое время.

– Дамы и господа, – заявили бы на другом канале, – из-за произошедшего сбоя в матрице я сейчас веду две передачи одновременно в 2010 и 2038 годах, так что не удивляйтесь, если буду путаться, пока наши редакторы не урегулировали расписание…

Но нет, ничего такого никто не сказал. Ничего удивительного не произнёс, всё те же новости о текущей экономике в Европе, всё те же ведущие новостей.

На протяжении часа Анна щёлкала кнопкой пульта, меняя картинку, одну на другую, другую на третью, пока не увидела на одном из каналов надгробия отца, того самого старого надгробия, крупным планом на развороте какой-то газеты:

«Питер Кларк. 1962–2018».

– «5 ноября 2018 года погиб известный учёный – Питер Кларк, – читал какой-то ведущий. – Профессор был сбит на территории кампуса. За рулём спортивного автомобиля находился пьяный студент».

– Филлис, иди сюда! – крикнула Анна.

Филлис, которая и так караулила мисс Кларк, чтобы, не дай боже, та ничего с собой не сотворила, вышла из-за двери гостиной.

– Да, дорогая.

– Ты это слышишь? Слышишь, что он говорит?

Анна вцепилась в плечи домработницы ослабшими от безысходности руками, дрожащими пальцами, последней надеждой, только бы Филлис слышала и видела то же, что видела она.

– Невероятно, – продолжал ведущий, – просто немыслимо! Посмотрите на дату смерти – 2018 год! То есть Питер Кларк, тот самый профессор, который на днях разбился над Ла-Маншем, на самом деле погиб двадцать лет назад? Кто же разбился сейчас?

– Я не знаю. Похоже, это также был он…

Филлис толком не слушала и мало что понимала. Всё, что говорил этот странный человек, показалось ей таким же бредом, вот только Анна приняла этот бред всерьёз и после окончания передачи принялась обрывать телефоны. Сначала редакции «Вечерней газеты», где её переключали с одного отдела на другие, чтобы через двадцать минут сказать, что телефоны сотрудников они не дают, после телефон того самого шоу, где её приняли за обычного зрителя, то и дело переключая на отдел жалоб и предложений, но через час безуспешных поисков, она всё же нашла номер этого Керри Мильтона.

– Так вы позвоните ему? – спросила Филлис, смотря, как Анна комкает листок с записанным телефоном.

– Не знаю…

– Что-то не так?

Конечно же, Филлис знала, что было не так, но посчитала нужным не показывать виду.

– Я хочу договориться о встрече, – сказала Анна.

– Так договоритесь, – улыбнулась Филлис. Она пару раз видела людей на грани сумасшествия, её двоюродная тётка спятила совсем в юном возрасте. Так вот, в эти моменты с ними лучше во всём соглашаться, иначе последствий не избежать.

– Так позвоните, – повторила она.

– Не здесь. – Анна схватила сумку и накинула кардиган.

– Господи, вы куда, мисс Кларк?

– Мне нужен телефонный аппарат, Филлис, их же никто не прослушает, верно?

– Наверное, я не знаю.

Анна убрала в хвост растрёпанные волосы, одернула блузку, поправила брюки. И пусть весь мир, что был вокруг неё, казался безумием, она должна была себя удержать. Её вид, её внешность должны показать этому Мильтону, что она не безумна, она вполне себе в норме, это все вокруг посходили с ума.

– Они же где-то ещё остались?

– Таксофоны? Там же, где и были всегда, дорогая, в метро.

– Точно, в метро!

– Или на вокзале…

– Нет, до метро ближе…

Анна переписала телефонный номер на руку и выскочила за порог.

Филлис видела, как Анна пробежалась по садовым дорожкам, поправляя волосы, проверяя сумку, как вызвала такси и ждала приезда машины, смотря в горящий экран телефона.

Она вернулась в дом, лишь когда жёлтый «Фиат» с чёрными шашечками увёз с собой Анну, скрывшись за поворотом. Филлис села в то самое кресло, в котором сидел мистер Кларк, и закрыла лицо руками. Дом опустел, как и всё опустело здесь без него. Эта передача… «Как странно, что она вышла сейчас, – думала Филлис, – не может же быть таких совпадений». Она попыталась найти в программе, когда будет повтор, но так ничего не нашла.

«Питер Кларк погиб в 2018 году», – крутилось у неё в голове. И этот человек с газетой показался ей абсолютно нормальным.

И это надгробие из серого камня, эта странная дата…

Филлис пробил озноб, ей вдруг показалось, что и она видела это надгробие с этой самой датой, вот только когда?

Она попыталась вспомнить. Её разум совсем неохотно, но перенёсся на много-много лет назад…

– Брось, Филлис, это всё бред, – говорил мистер Кларк, не отрываясь от газеты.

Он сидел за столом, а Филлис суетилась возле него, наливая чай, подвинув вазу с песочным печеньем.

– Но вы были как настоящий, – говорила Филлис, – может, вам никуда не ехать сегодня?

– Ещё чего не хватало. – Мистер Кларк свернул газету и положил на стол. – А если завтра тебе приснится, что я подавлюсь и умру, мне, что же, теперь не есть? – надкусил он печенье.

– Бог с вами, мистер Кларк, – отмахнулась она.

– Хорошо, – он облокотился на спинку стула и снисходительно улыбнулся.

Филлис знала эту улыбку. Так он улыбался соседским детям и местному разносчику газет, которого считал дурачком. Эта улыбка была для детей и идиотов.

– Говори, Филлис, – продолжал он улыбаться, – как я там умер в твоём этом сне?

– Вас сбила машина, – неуверенно пролепетала она.

– На территории кампуса? – смотрел он на неё, ухмыляясь.

– Я не знаю, – замахала на него Филлис, – я только видела вас в гробу… Ох, это ужасно.

– Сны – это проекция увиденного или услышанного за день, Филлис. Ты помнишь, что было вчера?

– А что было? – не могла она вспомнить.

– Вчера я приехал с работы и рассказал тебе, как какой-то придурок гонял на спортивной машине по территории кампуса, чуть меня не сбил, а после врезался в дерево.

– Точно, – выдохнула Филлис, – говорили…

– Вот видишь, сны – это всего лишь работа нашего мозга, – постучал он указательным пальцем по своему виску, – работа уставшего мозга, и всё…

И это было всё, что вспомнила Филлис, сколько лет прошло с тех пор…

Она сидела в кресле мистера Кларка и не могла вздохнуть. Она уже и забыла о том разговоре, как и о том странном сне.

8 глава

– Значит, кто стрелял, вы не видели?

– Не видел.

– Этот какой уже? – зашёл в кабинет второй следователь.

– Шестой свидетель.

Бармена, трёх посетителей и второго официанта они уже допросили. А я всё смотрел на часы.

– Судя по месту, на котором вы сидели, и месту, с которого был произведён выстрел, преступник мог целиться и в вас, мистер Мильтон.

Да, тут и полицейским быть не нужно…

– Но это только одна из догадок, так что вы раньше времени не волнуйтесь.

– Раньше какого времени?

– Но вот если покушение повторится…

– Отлично!

– Знаете, сейчас такое время, преступности много, сотрудников мало.

– Понятно.

– Скажите, недоброжелатели у вас были?

Ясно, что спрашивал он всё на автомате, а дело этой несчастной официантки он положит на дальнюю полку, как только все выйдут из участка.

– Нет, недоброжелателей не было.

Он взглянул в анкету первичного допроса.

– Здесь сказано, что вы репортёр.

– Да.

– Не писали ли вы в последнее время каких-либо компрометирующих статей?

– В последнее время не писал.

– Хорошо, – пометил он что-то у себя в записях. – Угрозы вам не поступали?

– Нет.

– Мы, конечно, ещё проверяем погибшую официантку, говорят, у неё были какие-то проблемы с бывшим парнем, может, это он хотел её убить. Но вам всё же нужно быть осторожнее.

– Это как?

– Если заметите кого-нибудь подозрительного, звоните, если вам начнут поступать письма, звонки с угрозами…

– И что вы сделаете? Приставите ко мне охрану?

Он посмотрел на остывший кофе и недоеденный пончик, что лежал в бумажной тарелке у его монитора, и, глубоко вздохнув, перевёл взгляд на меня.

– Нет, но мы будем обязаны рассмотреть ваше обращение и приобщить его к делу.

Я вышел из участка. Солнце уже почти скрылось за городскими высотками, лишь иногда проходя по их стенам и снова исчезая в тени.

Им нужна была газета. Тем, кто стрелял. Я так хотел, чтобы эту передачу увидел тот, кто нужно. Похоже, так и случилось, только наоборот. Иногда лучше сидеть на заднице ровно, лучше быть таким, как старик Хендерсон, равнодушным и больным. Может, оттого он и равнодушен к жизни, что вся его чёртова жизнь вертится вокруг его дряхлеющего тела. Эх, попадись мне эта новость о смерти мистера Кларка двадцатью годами позже, я бы тоже на всё наплевал.

Мне казалось, я слишком медленно шёл, почти не касаясь асфальта, мне казалось, я не чувствовал ног, так и было, они онемели от страха. Не очень-то хотелось в том признаваться, но знатно меня тряхануло, не каждый день пуля проносится в пяти сантиметрах от твоей головы. Мне казалось, на меня все глазеют, все смотрят и хотят выстрелить в спину. Между лопаток болело, металлический холод пробежал по спине. «Нужно где-то залечь», – думал я.

Вышел к дороге. Все машины со скоростью света пролетали передо мной, шурша колёсами, вопя клаксонами: тебя хотят застрелить, застрелить… не останавливайся, иди дальше…

Я решил, что, если не сяду в такси, меня точно убьют, вот сейчас на этом же месте, в центре города напротив участка. Может, так оно и будет лучше? Может, и не так это страшно – умереть? По крайней мере, официантка, которую застрелили, даже не поняла ничего. Страшно было потом, и не ей, а другим. Я посмотрел на дорогу, машины замедлили ход, поднял руку и поймал такси.

– Куда едем? – спросил гладкощёкий азиат.

Я вжался в заднее сиденье.

– Мистер?

– Если бы я сам хотел себя убить, где бы я себя караулил?

– Простите?

– На Восточную улицу, первый дом с конца переулка.

Улицы сменяли друг друга. Из приёмника кричал джаз, пахло какими-то благовониями и китайскими специями. Я открыл окно. Мы проехали то самое кафе, оцепленное красными лентами, оно всё ещё сверкало светодиодной вывеской, зазывая людей к себе.

Свежий воздух оказался не свежим, а с примесью пыли и бензина. Я закрыл окно и достал газету. С её старых страниц на меня смотрел Питер Кларк и его надгробие.

Эта чёртова газета была моей единственной связью с той реальностью, которую никто, кроме меня, помнить не хотел.

У дома на Восточной улице я был уже к вечеру. Здесь жил Энтони Паркер. Мой старый знакомый по колледжу, по студенческой жизни и постыдным воспоминаниям молодости, которые лучше забыть. Он был старым другом, а ещё выпивохой и шулером, которого я не раз вытаскивал из передряг. Он мог подделывать права и страховки, подписи и печати. Такие друзья всегда нужны, и, если перед кем-то встанет выбор иметь в друзьях полицейского или шулера, выбирайте второго. Он точно не подведёт. Паркер мог подсказать, где мне перекантоваться до… Интересно, до какого момента мне нужно было таиться? Пока меня не убьют? Значит, недолго осталось терпеть. Я достал телефон. Ни одного звонка. Видимо, никому и не было дела до смерти этого Кларка, кроме меня и того, кто хотел меня пристрелить. Я не видел Паркера уже около года. Мне опять показалось, будто что-то обжигает мне спину, проходит между лопаток, сверлит рёбра. Обернулся – никого, только спустившаяся на город холодная темень накрывала собою дома. Это было то время суток, когда фонари ещё не включили, а дневной свет уже ушёл.

Я посчитал подъезды и зашёл в нужный. Сейчас я не так доверял своей памяти, хотя знал, что тот жил в четвёртом. Мне всё ещё казалось, что кто-то за мной идёт. Я судорожно закрыл дверь за собой, будто когда-то кого-то спасала хлипкая подъездная дверь. Ступени казались непомерно высокими и ужасно скрипучими. Я оборачивался с каждым скрипом, я перестал дышать и побежал. Он жил на втором. Споткнувшись на паре ступеней, чуть не влетев в кого-то, уже через тридцать секунд я стоял у его двери.

Достал газету, каждый раз боясь, что фотография Кларка исчезнет, или надеясь на то. Но нет, он был на месте, как и его надгробие.

Позвонил.

Энтони был раздет до пояса, в одних только брюках и ботинках.

– О! Керри! – воскликнул он, когда только открыл дверь.

– Не ори, за мной, похоже, следят.

– Понял, – приложил он палец к губам и впустил меня.

– Ты и почту мне принес? Спасибо! – выхватил он газету. – А то я отстал от жизни.

Он посмотрел на дату.

– Нет, не настолько… Что за старьё?

– Мне нужно поговорить.

– Успеем.

Мы прошли в квартирку, он достал виски.

Здесь, в этих запрелых стенах, пахло недельным перегаром.

– Я вчера чем-то отравился, – сказал Тони, – мне кажется, мидии в соседней забегаловке были протухшие.

– Да, всё дело в мидиях.

Ужасно жарко и душно.

– Ты не пробовал открывать окно?

– Пробовал, – кивнул Паркер, – но оно потом не закрывается, и поэтому я прикрутил его шурупами.

Я снял свой пиджак и повесил на спинку стула. Вытер шею и лицо.

– Так тебе нужно укрыться? – посмотрел он на меня.

– Да…

– Что ж, – развёл он руками, – располагайся.

Энтони сгрёб в кучу постельное белье, что лежало на диване, и запихнул его в бельевой шкаф. Открыл соседний ящик. Он никогда не задавал лишних вопросов, если кому-то нужно было скрыться – вот тебе паспорт и вали. Он сразу перебивал все паспорта, их электронный код и фото, делал всё как надо, за хорошие деньги и в небольшой срок.

– У меня есть пара биометрических карт, – рылся он в залежах документов. – До сих пор не привыкну, что паспорта теперь называются так.

– А их владельцы? – спросил я.

– Они не успели до них дожить, – передал он мне две.

Потом достал телефон и навёл на код. На оборотной стороне высветилось фото усатого парня с лысой головой.

На второй была девушка.

– Нет, мне этот не подходит.

– Почему? Накрасим тебя и пойдет.

– Меня сегодня уже накрасили.

– А то я смотрю, ты страшный какой.

– Но на этого парня я тоже не похож.

– Я тебя сейчас сфотографирую, сядь вот здесь.

За беспорядком и ворохом одежды, в котором, казалось, кто-то пищал, белое полотно на стене, за торшером штатив с фотоаппаратом и круглая лампа.

– Сядь-ка, – он пододвинул под меня табурет, – не моргай, ещё раз. Всё, пойдёт.

Паркер подключил камеру к компьютеру, ввёл какой-то код с биометрической карты, пробежался быстрыми пальцами по плоской, как зеркало, клавиатуре и выключил монитор.

– Что? – удивился я.

– Всё. Теперь ты – это не ты, – он передал мне карту. – Ну и кому ты сдался?

– Да чёрт его знает.

– Может, тебе показалось?

– Может быть…

Я передал ему газету.

– Что за древность?

– Это моя первая статья, – я перевернул страницу, – вот здесь.

– Некролог, что ли?

– Ага.

– Из-за этого всё?

– Может быть. Этот тип умер двадцать лет назад.

– Ну и?

– И ещё неделю назад умер повторно.

– Два раза за двадцать лет, не хило, а?

– И я один это помню.

– А он точно умер?

– В смысле?

– Если он был в какой-то преступной группировке, то мог просто инсценировать смерть, как и похороны, а сам жил потом себе всю жизнь под другим именем.

– Неделю назад его похоронили под своим же, опять.

– Да, не стыкуется никак.

– Кто-то меняет прошлое.

– Кто-то подчищает за собой. А откуда у тебя газета, в библиотеку, что ли, ходил?

– Нет, там её уже изменили.

– Изменили? – он уставился на меня. – Оригинал?

– Там отсканированный архив.

– Я же говорю – подчищают.

– Но зачем?

– А ты бы не хотел изменить?

– Что? – не понял я.

– Своё прошлое… Вот чёрт! – он побил себя по карманам. – Сигареты закончились. Сиди здесь, я в магазин и обратно.

Он накинул на плечи пиджак и скрылся в подъезде.

А я думал о прошлом и о том, что хотел бы в нём изменить.

Перед глазами опять этот парень в бейсболке стоит у ворот, а я кричу в лицо убийце, но сделать ничего не могу. Я пытался вспомнить, знал ли я его раньше, этого парня или убийцу, но никто не приходил на ум. И чем чаще я видел тот сон, тем он становился чётче и ярче. Я должен был кого-то спасти, я должен был спасти этого парня. Но где его искать или, может, он уже убит?

Я подошёл к окну. Там, под нестихающим ливнем, Энтони переходил дорогу, прикрывая голову пиджаком.

Я взглянул на стул, а потом на Тони. Этот засранец надел мой пиджак…

Вдруг тихий хлопок.

Тони вздрогнул, вскинул вверх руки, пошатнулся и плашмя упал на живот, лицом на мокрый асфальт.

Они думали, это я.

9 глава

Телефон мистера Мильтона был записан на левой руке. Где живёт этот журналист, ей не сказали, человек в телекомпании по имени Рон уверил, что сам не в курсе и связывался с Керри только по телефону. Всему тому, что происходило в этом доме, она не верила, даже несчастной Филлис, может, с ней было всё в порядке, но Анне постоянно казалось, что за ней кто-то следит. Будто смотрит со стороны. Вот и сейчас она садилась в такси, и всё равно будто была под прицелом.

– Куда едем? – спросил таксист восточной наружности.

– Ближайшая станция метро, пожалуйста.

– Принято.

Она позвонит оттуда, назначит этому Мильтону встречу и сразу же поедет к нему. Анна взяла свой телефон, что всё это время был в сумке, но отключила его. Тому, кто может воскрешать мёртвых, и убить не проблема.

Перед глазами снова отец, фарфорово-бледный и постаревший. Анна лишь мельком взглянула на него на похоронах; нужно было подойти что-то сказать, но она не подошла и так ничего и не сказала. Все ждали, вся эта толпа в траурно-чёрном. Лишь потом, после продолжительной паузы, покашляв в кулак, слово взял один из сотрудников университета. Анне было абсолютно всё равно, что о ней подумают люди, их будто и не существовало для неё, ничего не существовало больше.

Они ехали уже около десяти минут, а волнения лишь прибавлялось. Анне казалось, что, где бы она ни была, посреди проезжей части, потерявшись среди других таких же такси или в далекой Японии, куда сразу же по прилету домой ей хотелось вернуться, где бы она ни была, ей не принадлежало уже ничего, ни её прошлое, ни её настоящее, ни она сама. Последнее, за что она держалась, уже растворялось и в её памяти тоже. Она замечала, как с каждой минутой сознание словно предаёт её, заставляя поверить в то, что видят её глаза. Да, так устроена психика, мы верим лишь в то, что видим, на этом строится всё – от рекламы простой газировки до политических пропаганд. Вот и ей сейчас показывали то, что хотели показать, то, во что она должна была поверить, то, что заставило бы её не верить себе.

Водитель сделал радио потише и посмотрел в зеркало дальнего вида, потом на Анну, потом снова на зеркало…

– Что-то не так? – Анна оглянулась.

– Да всё в порядке, – сказал он таким тоном, что понятно было – ничего не в порядке, совсем.

Нарастающий страх лёгким током прошёл по её спине, пронзив дрожью и без того ослабшее тело.

– Какой-то придурок приклеился сзади, – сказал таксист.

– Пожалуйста, можно побыстрее.

Водитель надавил на педаль.

Анна решила, что от метро можно доехать до места встречи с этим самым Керри, и тогда она хоть что-то поймёт, по крайней мере у неё будет эта газета.

– Вот чёрт! – выругался водитель.

Анна почувствовала удар, её отбросило вперёд на спинку переднего кресла. Машину кто-то подрезал.

– Вот ведь гад! – раскричался таксист и дал по тормозам. Машина засвистела, проехала ещё немного и встала посредине дороги.

– Не останавливайтесь, пожалуйста, – голос её надорвался, но таксист, кажется, уже ничего не слышал, только ругался на своём языке.

В зеркале бокового вида – молодой мужчина лет тридцати, может, больше, с седыми, как снег, волосами. Он медленным шагом направлялся к ним.

– Извините, – послышалось через открытое окно водительской двери, – задремал за рулём.

Анна прижалась к спинке кресла и скатилась по ней.

Таксист уже выскочил из машины и шёл напролом на того.

– Я извиняюсь, – повторил мужчина.

Он выглядел как-то странно, но Анна не могла понять почему.

– Мне нужно забрать кое-что из вашей машины.

– В смысле забрать из машины?! – брызжа слюной, кричал смуглый таксист. – Посмотри, что ты сделал, идиот! Весь бампер мне снёс!

Человек, не смотря на таксиста, потянулся к ручке двери. Анна перестала дышать.

Ручка двери вошла вглубь, потянулась, замок щёлкнул и открылся. В следующую секунду глухой удар, и этот седой человек, белый, с таким же белым родимым пятном под одним глазом и синяком под другим, скатывался по её двери. С разбитой губы текла кровь, глаз был опухший и красный. Он смотрел на Анну, медленно сползая по стеклу, а после, скрючевшись, осел на асфальт.

– Развилось наркоманов, – сказал таксист, садясь в машину, и тут же дал по газам.

Человек с белыми как снег волосами, так и остался лежать на дороге, скрюченный вдвое.

А Анна так и смотрела на него, пока тот не скрылся из виду.

– Они думают, сели на крутые машины и всё можно? – ругался таксист. – От понтов мало толку, когда не поставлен удар. Чёртов альбинос!

Он альбинос, поняла Анна, сначала он показался ей просто седым. Но нет, он был просто весь белый.

За окнами – улицы, мосты и развилки. Всё это она уже видела раньше, всё это будто не изменилось с тех пор. Появилось несколько магазинов, автостоянка, уличный кинотеатр, поменяли светофоры, сделали объездную дорогу, на которой они и были сейчас. Да мало ли что могло измениться за последние двадцать лет.

– Ничего, пусть походит с фингалом, здоровее будет, – не унимался таксист.

Анна только улыбнулась. Если бы не этот восточный смельчак, её бы уже забрали.

Кто-то упустил её из виду. Кто-то просчитался тогда, двадцать лет назад, и теперь её хотят устранить. Она звонила с домашнего телефона в редакцию и на ту передачу, она лишь потом поняла, что этого не стоило делать. Но ведь за тем человеком, за этим Керри, должно быть, тоже следят. Анна хотела попросить телефон у таксиста, но до метро оставалось совсем немного.

– Вы не знаете, в метро ещё есть автоматы? – спросила она.

– Эти будки-то? А куда им деваться.

Анна вспомнила разбитое лицо альбиноса, сползающего по её стеклу, и вздрогнула от подступившего страха.

* * *

Она сбегала по скользким ступеням в жерло гудящих электрических линий. Поезда приходили и отходили, выпуская и запуская людей.

Там, вдали, за одной из колонн, – две телефонные будки. Анне казался бесконечно долгим этот путь сквозь людские тела. В одной из них оторвана трубка. Анна зашла в другую, захлопнула дверь, набрала номер, пригнувшись, чтобы её никто не увидел, прислонила трубку к холодной щеке, ожидая ответа.

Тишина. Только гудки. Ни с первого, ни с пятого раза она не смогла дозвониться. Тот же страх, что и во сне в самолёте, схватил, сжал её горло, не давая вздохнуть. Она решила, что поедет в ту редакцию и просидит там хоть целый день. Она дождётся этого Керри, она не уйдёт без всего. Если только его уже не убили. Ей вдруг показалось, что она осталась совсем одна, что нет больше никого, кто бы понял весь этот абсурд, кто бы вытащил её из этого кошмара. Анна вышла из будки и тихо прикрыла дребезжащую дверь, будто было что слышно в этом человеческом рое.

Ей нужно в редакцию или в полицию, только бы выйти отсюда. Её толкали, теснили, ругались и злобно смотрели вслед. Кажется, все были против неё. Там где-то свет, нет, это прожектор метро, ей нужно сесть в поезд и выйти потом хоть на любой остановке, её не найдут, не выследят здесь.

Анна встала у оградительной линии, всматриваясь вглубь туннеля. Ещё немного, и поезд приедет, она зайдёт в раскрытые двери вагона и скроется ото всех. На часах секундные стрелки будто замедлили ход. Она торопила время, она торопилась уйти. Что-то жгло шею и спину. Кто-то смотрел на неё. Она обернулась. Через лица и спины людей на расстоянии нескольких метров на неё смотрели бесцветные, едва голубые глаза: человек-альбинос, с родимым пятном под глазом, похожим на расплывшийся материк, пробирался к ней через толпу. Анна оцепенела: он был совсем невредим – ни синяка, ни разбитой губы. Она же видела, как его избили, она слышала, как он застонал, сползая по двери такси.

Человек шёл на неё, он был чисто выбрит и гладко причёсан, он был совершенно здоров и ничуть не избит. Господи, кем же он был?!

Все мысли в голове Анны суматошно метались, врезаясь и сбивая друг друга с пути, не находя ни выхода, ни места, не понимая ничего.

Человек не сводил с неё взгляда, тесня и раздвигая локтями людей. Анна попятилась, гул поезда, гул толпы, она потеряла его из виду, и побежала стремглав.

– Вам от меня не уйти! – кто-то дёрнул её за сумку.

Белые волосы, родимое пятно – он перед ней. Она потянула сумку к себе, оступилась о чью-то ногу и упала на рельсы.

10 глава

Телефон вибрировал в кармане уже трижды. А я не мог пошевелить и рукой. Так и стоял за занавеской, смотря на мёртвого Энтони в моём клетчатом пиджаке. Дождь лил непроглядной стеной. Через эту стену не спеша шёл мужчина. Из-под его огромного зонта была видна лишь спина и ноги в чёрных брюках. Он наклонился над телом и вроде бы что-то достал из пиджака и забрал это «что-то» с собой. Что было у Энтони в пиджаке? Я плохо соображал, в ушах гудело, болело в затылке. Погодите-ка, что было у меня в пиджаке…

Документы! Мой паспорт. Значит, меня больше нет? Я посмотрел на фальшивую биометрическую карту. Тони хотел спасти меня, и спас…

Когда пальцы перестали дрожать, я почувствовал теплоту пластика разрывающегося телефона. Нужно позвонить в скорую. Я посмотрел на Энтони, нет, нужно звонить в полицию. Звуки разрывающихся сирен приближались к дому. Кто-то уже позвонил.

На экране два пропущенных, неизвестный номер.

Я нажал на вызов.

– Больница Святого Карла.

– Мне звонили отсюда, – сказал я.

– Этого не может быть, телефон только для входящих звонков.

– Но мне звонили два раза.

Голос на том конце замолчал.

– Алло!

Гудки.

Я нажал на отбой.

Сквозь дождь красно-синим светом мигали проблесковые маячки. Полиция приехала раньше скорой, может, это и хорошо. Из дома напротив вышли соседи и стали что-то говорить полицейским. Наверное, описывая убийцу. Его точно не найдут. Они лишь кивают, вот так, как сейчас, стоя под своими зонтами, записывая показания в блокнот. Я стоял за занавеской и наблюдал. Можно было остаться в этой квартирке на пару деньков…

Мужчина, тот, что говорил с полицейским, указал на этот дом, я отошёл от окна и прижался к стене. Сейчас они будут обыскивать его квартиру и найдут массу чужих биометрических карт. Не позавидуешь Тони. Я забыл, что он мёртв.

Полицейский пошёл мне навстречу, он, конечно, направился к дому, но мне казалось, что лично за мной. Пора убираться отсюда – я схватил зонт и ключи от машины бедного Тони. Бьюсь об заклад, эта тачка всё равно была записана не на него.

Стоя за подъездной дверью, я видел, как вошёл полицейский. Он поднялся по лестнице и постучался в первую дверь, ему открыл кто-то с заспанным голосом.

– Здравствуйте, мисс, возле вашего дома произошло убийство…

– Ах! – воскликнул голос.

Ах ты ж чёрт, я наступил в огромную лужу, когда выходил из подъезда.

Огляделся по сторонам. Фонари так и не загорелись, оставив улицу в темноте. Я нажал на брелок, машина Энтони стояла гораздо дальше от полицейской и скорой машин. Она моргнула жёлтыми фарами, я не двигался с места, так и стоял, уставившись на полицейский седан, сейчас они заметят и подойдут ко мне. Никто ничего не заметил, никто не подошёл. Я направился к автомобилю ровным уверенным шагом, я так думал, я пытался дышать ровней, открыл дверь, сел и заблокировал себя изнутри. Тело Энтони уже положили в чёрный пакет. Их больше заботил ливень, чем труп на дороге. Поэтому делали они всё быстро. Я отъехал от дома, полицейские маячки так и остались позади, в зеркале заднего вида, сводясь в одну красно-синюю точку, размытую дождём.

Я смотрел на пропущенный номер и не мог понять, кто это был, кто мог звонить из больницы Святого Карла. Может, ошиблись? Телефон завибрировал снова, другой номер.

– Я слушаю.

– Мистер Мильтон? – какой-то старческий женский голос, взволнованный голос, полный сомнения.

– Да…

– Простите, что звоню в такое время.

– Кто это?

– Меня зовут Филлис. Это по поводу телевизионного шоу.

Я дал по тормозам.

– Да! – крикнул я в трубку.

– Мисс Кларк просила вас приехать.

Мисс Кларк, меня будто обухом ударило. Мисс Кларк, это, должно быть, дочь. Это она стояла тогда возле его могилы. Почему я сразу к ним не поехал? Хотя кто бы мне тогда поверил, что бы я ей сказал – извините, не в курсе ли вы, ваш отец скончался в эту среду или пятого ноября двадцать лет назад?

– Алло, мистер Мильтон, – говорили на том конце, – мистер Мильтон, вы меня слышите?

– Да, – я отпустил педаль тормоза, – диктуйте адрес.

* * *

Дом Питера Кларка находился на окраине города, окружённый высокими деревьями и невысоким забором.

Я заглушил двигатель и потушил фары.

Ворота загремели затворами и распахнулись, на пороге – невысокая женщина, фонарь у дома осветил её немолодое лицо.

– Мистер Мильтон, это вы? – щурилась она через сумрак.

– Да, здравствуйте! – я захлопнул машину и подбежал к ней.

– Вы весь промокли, заходите скорее.

В доме Питера Кларка пахло чаем и миндальным печеньем, и ещё тёплым деревом, потрескивающим в камине.

– Вот, возьмите, – она поставила передо мной мужские тапки, – это мистера Кларка, – всхлипнула она.

Я вдел ноги и посмотрел на тапки – она их точно не достала откуда-то из пыльного подвала или дальних антресолей. Да и кто держит тапки покойника двадцать лет? Потому что не доставала, потому что не держит, потому что им от силы год. Вещи старые пахнут древностью, эти же пахли каким-то мылом, видимо, он надевал их после душа.

– Он надевал их после душа, – всхлипнула она снова, – может, вам и халат принести?

– Нет, – подпрыгнул я на месте, тапок мне было достаточно.

– Вы, наверное, боитесь покойников, – как-то криво улыбнулась она, – не бойтесь, мистер Кларк был хорошим человеком, а вы будете температурить утром, если не согреетесь сейчас.

Я сидел в халате и тапках покойника, у которого уже дважды был на похоронах.

Женщина наливала мне чай и как-то настороженно улыбалась.

– Простите, а где мисс Кларк? – спросил я.

– Даже не верится, что вы всё-таки есть, – сказала она.

– Всё-таки есть? – не понял я.

– Когда Анна показала мне на вас, я и не поверила ей, точнее, вам. Да и как тут поверишь. – Она собрала спадающие волосы в небольшой пучок, достала откуда-то из головы шпильку и вколола её обратно.

– Простите, я не совсем понимаю…

– Анна пыталась дозвониться до вас, мистер Мильтон, вы же журналист?

– Я, да…

Я уже сомневался во всём, может, и я был не я, может, меня вообще здесь не было.

– В редакции сказали, что личные телефоны не дают, – продолжала она.

Вот сволочи! Да им просто лень было искать мой номер.

– Да, как-то не принято, – соврал я.

– И вот сегодня она посмотрела шоу, знаете, на пятом канале. Конечно, знаете, вы же там и сидели. Простите, голова идёт кругом.

– Не у вас одной…

– Она увидела вас и тут же начала обзванивать всех. В студии ей сказали, что вы ушли, но номер телефона всё-таки передали. Анна записала его на руке и куда-то побежала, спросила ещё, не знаю ли я, где в городе таксофоны. Я сказала, что, наверное, в метро, она побежала туда, но упала на рельсы. Слава богу, что поезд был на других путях. Её сразу вытащили, но она сильно ударилась головой, и её увезли в больницу.

– Святого Карла?

– Откуда вы знаете? – удивилась и ещё больше забеспокоилась женщина.

– Мне звонили оттуда.

Я посмотрел на растерянную Филлис и понял, что так я ничего не пойму.

– Пожалуйста, – взял я её за руку, – вы можете объяснить, что случилось? И главное, когда всё началось?

– Конечно, – она села в кресло напротив. – Мисс Кларк уже как двадцать лет жила в Японии.

– В Японии?

– Да, знаете, она уехала туда после учёбы работать. Мистер Кларк был сильно против.

– Почему?

– Вы понимаете, он учёный, он хотел, чтобы дочь тоже продолжила…

– Понимаю.

– А она решила стать психологом.

– Тоже неплохо.

– Не для него. Они разругались, Анна уехала и так и не звонила ему все эти годы.

Филлис посмотрела на огонь и приложила платок к глазам.

– Простите, никак не могу привыкнуть, такая нелепая смерть. И что его понесло летать над Ла-Маншем…

– Часто летал?

– Часто, говорил, что так лучше думается, мысли, мол, не притягиваются к земле, а находятся в свободном полёте. У него был своеобразный юмор. И ещё что-то там происходит с нейронами мозга. В общем, летать он любил. Когда всё случилось, я еле дозвонилась до Анны. Реакция её, честно сказать, была странная. Она спросила, здорова ли я и точно ли её отец умер сегодня. Я сказала, что точно здорова, а о смерти её отца передают в новостях.

– Да, я видел тот выпуск.

– Так вот, приехала она вся расстроенная, можно сказать, сама не своя.

– Немудрено, всё же смерть отца.

– Боюсь, дело было не в этом…

– Что вы имеете в виду?

Я знал, о чём она говорит.

Филлис встала с кресла и начала расхаживать вдоль камина, перенося свою ссутуленную тень от одной стены на другую.

– Я прибежала в гостиную на звук разбившегося стекла.

– Так…

– Мисс Кларк стояла возле камина и смотрела на рамку с фотографией. Стекло было разбито и лежало под ногами, а мисс Кларк держала в руках фотографию и, знаете, гладила её.

– Держала и гладила?

– Да, вот так проведёт по фото ладонью, потом пальцами потрёт и глаз не сводит. Я говорю, Анна, осторожней, не наступите на стекло, я сейчас всё замету, а она будто не слышит. Стоит и не слышит, и всё смотрит на это фото.

– Какое? Что было на фото?

– Её отец.

– Вроде ничего удивительного.

– Вот и я так же подумала.

– Подождите… А когда его сделали?

– Что, простите?

– Фото какого года?

– Ой, да разве я вспомню, – отмахнулась она носовым платком, который всё это время сжимала и крутила в руках.

– Пожалуйста, год. У вас оно есть, это фото?

– Есть. – Она подошла к камину. – Я поместила его в новую рамку, больно хорошее фото. – Она передала его мне. – Тогда мистер Кларк получил премию за особый вклад в медицину.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, какой это год?

– Я даже не знаю, – мялась она, – но не так давно это было, года три назад.

– Точно?

– Может, четыре, – заволновалась Филлис.

– Но не двадцать лет?

– Ой, нет, что вы! Тогда он только начинал над этим работать.

– Над чем?

– Над лекарством от рака.

– Он изобрёл…

Тут в недрах моей воспалённой памяти стали проноситься заголовки газет и подводки разных новостей.

«Группа учёных совершила прорыв в разработке лекарства от рака…», «Феноменальное открытие в медицине».

Но всё это тогда пролетело мимо меня, серым фоном, белым шумом, чем угодно, но я в это не вникал.

– Вы сказали, его дочь приехала в день его похорон сама не своя?

– Да. Будто что-то тревожило её, но только не смерть мистера Кларка. Конечно, в последнее время они были не так близки. Эта дурацкая ссора, и они в разных странах, оба такие занятые.

– Понимаю. Может, это всё же шок, шок и непринятие смерти.

Я сам не верил, что это говорил, я сам не верил ни в какое непринятие, я сам был на месте мисс Кларк неделю назад, когда стоял напротив свежевырытой могилы для её дважды умершего отца. Но это было куда логичнее того, что я мог услышать в ответ. То, что она сейчас скажет, а она точно ведёт к тому, о чём я и думал, просто не оставит мне иного шанса, как сойти с ума. Ей-богу, я всё ещё ждал человека, который придёт и разложит мне всё: так, мол, и так, люди умирают дважды, а то и трижды, это обычное такое явление, о котором вы просто не знали… Господи, какой бред! У меня разболелось в висках. Филлис крутила платок, наматывая его на покрасневшие пальцы. Огонь пожирал покрытые чернью полена, трещал в каминных застенках, прорываясь через решётку, болью отдаваясь в глазах.

– Так, может, всё-таки шок? – повторил я.

– Нет, наоборот, – вздохнула женщина, – Анна не боялась смерти мистера Кларка, она…

– Что? Говорите.

– Она не понимала, почему он всё ещё был жив. Всё это время. Она спросила у меня, откуда у нас это фото, я сказала, что оно здесь всегда и стояло. Мисс Кларк тогда покачнулась, облокотилась на меня и сказала, что этого никак не может быть, что отец её умер… – Филлис набрала воздуха в грудь и посмотрела на меня так, будто вопрошая, не сочту ли я всю эту семейку сумасшедшей.

– …в 2018 году, – помог я ей.

– Да, вы об этом тогда говорили в этом шоу. Вы и правда писали тот некролог?

– Пожалуйста, это не важно. Продолжайте.

– Я сначала не поверила, да и как тут поверишь, я же жила бок о бок с мистером Кларком все эти годы.

– Вы уверены? – посмотрел я на Филлис.

Сегодня был ужасный день, ужасная ночь, и я уже сам не был уверен, что на сцене всё те же. Что я – это я, мисс Кларк – это Анна, а эта женщина – реальность, а не мой больной бред.

– Конечно, уверена! – всплеснула она руками. – Я видела мистера Кларка каждое утро, вот как сейчас вижу вас. Я подносила ему эти тапки и подавала травяной чай, принимала его гостей-учёных, да всё было как всегда.

– Так, а что было в последние дни?

– Анна была на похоронах, но к гробу так и не подошла, стояла где-то в сторонке и всё смотрела и смотрела на этот надгробный камень.

– Да, я тоже на него смотрел…

– Что?

– Ничего-ничего, продолжайте.

– Потом, уже после процессии, она начала вспоминать. Она говорила и говорила, это было похоже на нервный бред. Мисс Кларк вспомнила какие-то похороны, которые были много лет назад, она рассказала, как мистера Кларка тогда сбила машина и как она улетела сразу после похорон и прожила в Японии все эти годы.

– Но ведь она улетела?

– Да. Но после учёбы, а не после смерти отца, он же был жив, понимаете?

Я ничего не понимал.

– Хорошо, давайте о настоящем.

– В самом деле, давайте лучше о нём, – вздохнула несчастная женщина.

– Она увидела телепередачу со мной?

– Да, – кивала Филлис, – она как раз переключала каналы и наткнулась на вас с этой самой газетой.

«Где она, кстати? Я оставил её в машине».

– И она всё кричала: я же говорила, я же тебе говорила, что отец уже много лет как мёртв… Потом разузнала ваш номер и выбежала из дома.

– А потом попала в больницу…

– Это такое несчастье.

11 глава

Наутро я покинул дом Кларков и отправился в госпиталь. Сказать, что в голове что-то прояснилось, а мысли приобрели чёткий порядок, такой, какой свойственен им при решении уравнения, это бесстыдно соврать. Чем больше я погружался в эту историю, тем больше неизвестных было в уравнении, но то, что я не один, то, что есть ещё кто-то, не могло меня не утешить. Я не сошёл с ума, и даже если мы спятили оба, то уже будет легче. По крайней мере, нам будет о чём поговорить.

– Мне бы хотелось увидеть мисс Кларк, Анну Кларк, пожалуйста…

Я стоял в регистратуре больницы.

– Мистер Мильтон, – услышал я за спиной.

Обернулся. Передо мной стояла молодая женщина лет сорока. В руках у неё небольшая сумочка, на виске большой пластырь.

– Анна?

В приёмном покое все обернулись.

– Тише, – шикнула она.

– И всё-таки я не пойму, к чему такая спешка, – подошёл к ней доктор, – не скажу, что сотрясение было значительным, скорее, вам повезло, что вы упали головой не прямиком на рельсы, а на свою сумку, но я бы на вашем месте полежал ещё денёк-другой…

– Я отлежусь дома, – сказала она, выхватив выписку и рецепт.

– Как знаете, мы никого не держим.

Мисс Кларк направилась к стеклянным дверям, я поспешил за ней. Пока мы крутились в этом стеклянном цилиндре, успели обменяться многозначительными взглядами, говорящими о том, что надо бы скрыться.

Мы сказали недружным хором, когда оказались на улице:

– Надо залечь на дно.

– Надо всем рассказать.

– Что?

– Вы же уже всё рассказали? – смотрела она на меня, прижав сумку к груди, – значит, расскажете ещё раз!

– И после этого на меня покушались и ещё убили моего друга.

– Может, ваш друг не мёртв? – металась она по парковке.

– Что?

– Вы на машине?

Я нажал на брелок. Анна побежала к подавшему звук автомобилю.

– Может, ваш друг не мёртв, – повторила она, закрыв дверь, вытягивая ремень безопасности, – может, и на вас никто не покушался, может, и мой отец не умер двадцать лет тому назад?

Взгляд её был бегающий, движения резкие, она задыхалась, борясь с подступающим плачем.

– Анна, послушайте. Я помню вас.

– Что? – она пристально посмотрела на меня.

– Вы были тогда на кладбище у могилы отца, 5 ноября 2018 года.

Она задержала на мне растеряный взгляд, прищурилась и закрыла лицо руками.

– Я уж думала, мне приснилась вся моя жизнь с того самого дня, – сказала она через ладони.

– Нет же, это всё было! Правда! Я же был на этом кладбище, я сфотографировал тогда надгробие, вы помните? – Я открыл бардачок и достал газету. – Вот, смотрите, смотрите сюда, это надгробие вашего отца. Это фото, которое я сделал много лет назад.

Она взяла газету и как-то растерянно посмотрела на неё.

– Я помню тот день, как будто он был вчера. Я видела это надгробие, как вижу сейчас вас, я была на кладбище, когда его хоронили. Я была там тогда и была сейчас, я чуть не сошла с ума. Может, сошла, вы не знаете?

– Если так, то мы оба того…

– Я думала, мне приснилось.

– Говорю же вам, это было!

– Нет, вы не понимаете, в тот самый день, когда мне позвонила Филлис, мне снился кошмар, он мне часто снится.

– Какой?

– Мне снилось, что отец не умер, а в Японию я улетела не после его похорон…

– А после вашей ссоры?

– Да, вот только самолёт, на котором я была, потерпел крушение… И я, кажется, разбилась… Подождите. Откуда вы знаете про ссору?

– Филлис рассказала. Вы с ней не говорили?

– Я вообще мало с кем говорю, мне кажется, что всё это чья-то злая шутка. Знаете, сколько сил мне потребовалось, чтобы пережить смерть отца, это как заново научиться дышать, заново есть, заново смеяться, это как проснуться и понять, что умерла половина тебя, а после узнать, что он прожил на двадцать лет дольше. А меня даже не было рядом.

– Мне очень жаль.

– Эта неделя в отцовском доме стала полнейшим кошмаром. Я натыкалась на фотографии, на его вещи, которых и не видела раньше, например на электробритву, он всегда пользовался станками, а, оказывается, в последние годы решил сменить их на неё, и так со всем, с каждой из его вещей. Были, конечно, и те, которыми он пользовался раньше, но была и другая новая жизнь, о которой я ничего не знала, но как только прикасалась к этим предметам…

– Анна, пожалуйста, не плачьте.

– Вы знаете, там была фотография на камине, отец с наградой за особые заслуги в медицине.

– Да, я её видел.

– Так вот, он присылал мне её.

– Как? Когда?

– Не знаю, но я уверена, что присылал. Нет, я уверена, что он был мёртв, что он не мог ничего прислать. Но когда я взяла её в руки, то вспомнила, как когда-то получила электронное письмо от отца с этим самым фото. Я помню, как вбивала текст ответного письма, как поздравляла его, как писала, что никто, кроме него, не мог заслужить такой почётной награды, что только он этого достоин.

– Значит, вы помирились? То есть я имею в виду в том вашем видении?

– Нет, я не уверена, я не уверена, что ответила ему тогда и что решилась отправить. Я помню лишь только, что мы всё ещё были в ссоре.

– Так что это было? Сон или… что?

– Может, и сон, может, и, знаете, что-то вроде дежавю, только наоборот. Когда ты вспоминаешь то, чего не было, и точно знаешь, что эти воспоминания не могут быть твоими. Потому что это просто-напросто невозможно.

– Но если убрать все «невозможно»…

– Да, – закивала она, – тогда это вполне себе воспоминания, забытые, туманные обрывки…

– Они называют их ложными.

– Учёные?

– Да, обман памяти, ложный коллективный бред.

– Хорошо, если коллективный, мне кажется, я в этом бреду одна.

– Теперь уже нет, – я взял её за руку и почувствовал, как дрожат её пальцы, как её всю знобит, – вы уверены, что в порядке?

– А вы? – посмотрела она на меня.

Я всё ещё надеялся, что да.

– Вы говорили, что вспомнили про письмо отца. Вы пытались сейчас найти это письмо? Или черновик своего, если вы так и не отправили ответ, должен был остаться черновик…

– Пыталась, ничего нет.

– Просто столько лет прошло.

– Я не могла ему писать, мёртвым не пишут! Понимаете?

– Я понимаю…

Я не сказал ей, что мне также снятся кошмары, точнее, один и тот же кошмар.

– Целыми днями после похорон я сидела у компьютера и вбивала инициалы отца, искала информацию о нём, о его жизни, о наградах. И всё, что я находила, говорило о том, что все эти годы он был жив. Потом я услышала имя отца по телевизору и увидела вас.

– Да, мне сказали, что вы хотели позвонить мне из метро, но упали.

– Я упала, потому что убегала.

– От кого?

– Меня хотели убить.

– Во сколько это было?

– Вечером, сразу после эфира я побежала звонить.

– Но на меня покушались тоже после эфира.

– Значит, он не один?

Я ничего не понимал.

– Или… – она задумалась.

– Что или?

– Он приходил не один раз.

– Не понял.

– Когда я ехала до метро на такси, он нас подрезал.

– Тот, кто преследовал вас?

– Да, но таксист тогда пошёл разбираться и неслабо ударил его, он чуть глаз ему не выбил. Я видела, как этот тип сползал по моей двери, и у него, знаете, – она показала у себя на лице, – была такая огромная гематома под глазом, и глаз весь залился кровью. Он скрутился и так и остался лежать там, на дороге.

– И вы уехали?

– Да.

– Но он всё равно вас догнал?

– Догнал, вот только когда я увидела его там, в метро, с ним было всё в полном порядке, будто его и не избили вовсе, двадцать минут назад.

– Будто и не избили, – повторил я.

Я пытался сложить все известные, но чем больше я их находил, тем больше появлялось неизвестных. Одно никак не объясняло другое, а лишь ещё больше запутывало всё.

– Потом я пыталась дозвониться до вас из больницы, пока медсестра спала за столом.

– Простите, в это самое время убили моего друга.

– Мне очень жаль.

– Как он выглядел, этот тип?

– У него были светлые волосы и такое пятно под глазом, я плохо помню. А ваш?

– А своего я видел только со спины.

– Сколько же их…

– Один он или их двое – не важно, понятно, что нас хотят устранить.

– Мы должны дать интервью, уже вместе, – сказала она, сжав мою руку.

Может, она была права…

– Они боятся правды, Керри.

– Да, люди делятся на тех, кто знает правду, и тех, кто боится от неё умереть.

– Но мы же не из вторых, правда?

– Они убили моего друга вчера на моих глазах, решив, что это я.

– Может, ваш друг тоже не мёртв?

– Его положили в пакет и загрузили в машину.

– И вы думаете, сейчас это что-то значит? – она посмотрела на меня так испытующе, будто проверяла, не слабак ли я. – Чего нам терять, если смерти не существует? А, Керри?

А эта Анна была не из робких.

– Хотел бы я в это верить, – я завёл машину.

– Куда мы сейчас?

– Решим по дороге.

– Так за вами всё-таки следят?

– Не уверен, они думают, что я мёртв.

– Ах да, ваш друг…

– К тому же у меня новая биометрическая карта.

Мы проехали пару улиц и завернули на главную дорогу.

– Но я-то не мертва. А вы приехали за мной. И если они следят за мной…

– Вы должны быть ещё в больнице.

– Мы всё равно не скроемся, мистер Мильтон.

– Зовите меня просто Керри.

– Хорошо, нас всё равно прикончат, Керри. И чем раньше мы успеем хоть что-то сказать, тем лучше будет для нас.

– Вы же сказали, что смерти не существует.

– Я хотела вас подбодрить.

– У вас почти получилось.

Анна только тяжело вздохнула и прислонилась к окну.

Мне казалось, что для нас уже ничего не будет как прежде. Что этот мир будто выплюнул нас двоих как ненужные шестерёнки, не подходящие под новый, кем-то усовершенствованный механизм. Будто у реальности было несколько ветвей и мы не вписывались ни в одну из них, потому что смутно помнили о каждой. В одной из них Анна хоронит отца и улетает в Японию. В другой не хоронит и улетает, где получает письмо от него и не решается отправить ответное. В третьей она разбивается на самолёте, так и не долетев.

И сейчас мы всё ещё были в первой. А реальность пошла по второй.

Я пересёк центральную улицу, завернул за угол и поехал вниз по дороге. Там, в самом низу, – газетная лавка. Я посмотрел на часы – 10:05, сейчас высокий парень в кожаной куртке влетит в неё на скутере, уворачиваясь от встречного такси. Я почувствовал запах бензина… Мы проехали мимо. Жёлтое такси вырвалось на встречку, чуть не сбило мотоциклиста, он вывернул и врезался в газетную лавку. Только я уже не проходил мимо, я был здесь, в машине, надавливая на тормоза.

– Ай! – вскрикнула Анна. – Какой ужас!

– Сейчас выльется бензин, а этот парень в зелёной бейсболке уже докуривает сигарету и бросит её, не потушив.

– Откуда вы знаете?

– Я вроде как проходил мимо. Я был на соседней улице.

Бензин, парень в бейсболке, разбросанные по асфальту газеты, окурок, не затушенный до конца… Огонь вспыхнул и вознёсся метра на два.

Я сейчас словно жил в дежавю.

– А вы совершенно спокойны, – посмотрела она на меня.

– Просто это уже было, – я посмотрел на полыхающий газетный киоск в зеркало заднего вида.

– Пожар? Когда? – оглянулась Анна.

– Не знаю… Только что, незадолго за, в прошлом, в настоящем, я не знаю, что происходит.

– А я ничего такого не помню…

– Видимо, это случилось только со мной, в том, другом настоящем.

– В котором мы никогда не встречались?

– В котором вы всё ещё в Японии.

– Как такое возможно, если это случилось после?

– После того, как всё изменилось? Мне кажется, всё идёт параллельно.

– Параллельно? Два настоящих?

– Откуда нам знать, сколько их, – я проехал очередной перекрёсток.

– Мы же не сходим с ума, правда, Керри?

– Я уже думаю, это не худший вариант, – я положил руку на её дрожащие пальцы. – Ну так что вы решили?

– Я думаю, надо вдвоём прийти на эту передачу, Керри.

– Не все смотрят телевизор.

– Но хоть кто-то.

– Нам не нужен кто-то, нам нужны все. У вас есть хоть какие-то доказательства той, давней смерти отца? Свидетельство о смерти, завещание, простите.

– Завещания он не писал, я же была единственной наследницей, а свидетельство о смерти я не нашла. Помню, перед отъездом в Японию я оставила его дома в столе отца, не хотела брать с собой, да и зачем. Но сейчас я его не нашла, зато нашла массу других вещей, которые появились за эти годы.

– Всё, что связано с жизнью покойного, тут же меняют, или оно само меняется, я пока не знаю, как это работает.

– А газеты нам недостаточно?

Я резко крутанул руль.

– Вы куда? – она вцепилась в ручку двери.

– Если представить, что ваш отец умер двадцать лет назад…

– Но он и умер двадцать лет назад!

– Да, для нас, но не для всех остальных. Я не об этом. Если представить, что ваш отец и для всего другого мира умер двадцать лет назад, то эту премию, которую он получил за особый вклад в медицину…

– Не получил кто-то другой!

– Но кто?

– Список номинантов есть у них на сайте…

12 глава

Я припарковался в какой-то подворотне, на заднем дворе одного из мексиканских ресторанчиков, где пахло тако и отравой для крыс.

– Вы думаете, здесь безопасно? – Анна закрыла окно машины, боязливо оглядываясь по сторонам.

– Любое случайное место сейчас безопасно. У вас есть ноутбук или телефон?

– Я отключила всё.

– Знаете, я не думаю, что люди, охотящиеся на нас, принадлежат к каким-то спецслужбам.

– Не думаете?

– Нет, будь то спецслужбы, они бы давно удостоверились в вашей смерти.

– Ну вашу-то они организовали.

– И то не совсем. Что мы ищем? – Я достал свой телефон, дожидаясь, когда тот подсоединится к сети.

– Премия Роджера Дениса за высокий вклад в медицину, – диктовала мне Анна.

– Какой это был год?

– Две тысячи двадцать восьмой.

– Вы это по фотографии вычислили?

– Я перерыла весь дом и нашла газеты со статьями о награждении, а также письма с поздравлениями в почтовом ящике отца.

– Вы взломали его ящик?

– Пароли всё те же.

– Отлично. Итак, я вышел на ещё одну статью о премии, а как найти номинантов?

Анна взяла мой телефон и уже через десять секунд была на сайте награждающей организации, перелистывая список номинантов за 2028 год.

– Вот! – Она читала статью на сайте организаторов премии: – «Основная борьба проходила между доктором медицинских наук Виктором Вербахом, открывшим новый вирус гриппа, способный к постоянным мутациям…»

– Серьёзно? За это ещё и награждают?

– «…и Питером Кларком, изобретшим основной компонент, входящий в состав лекарства, купирующего способность раковых клеток к размножению. Победителем оказался мистер Питер Кларк, с чем мы его сердечно поздравляем…»

– Ну и как скоро мы найдём этого Виктора Вербаха?

– Он живёт в двух кварталах отсюда, – сказала Анна, положив телефон в мой нагрудный карман.

– Это на сайте премии так написано?

– Я знаю Вербаха. Отец всегда его костерил, а тот недолюбливал отца.

– В общем, они хорошие знакомые.

– Ещё какие…

Я выкрутил руль и нажал на газ.

Дом мистера Вербаха ничем не отличался от других многоквартирных домов этого района, значительно уступая в своём богатстве особняку Кларков. Обшарпанная кирпичная кладка, исписанная по низу нецензурной бранью и такими же рисуночками.

– И что мы ему скажем? – спросил я, ожидая ответа от домофона.

– Да-а, – раздался тягучий мужской голос.

– Мистер Вербах, это Анна Кларк.

– Кто?

– Анна Кларк, мой отец был знаком с вами, Питер Кларк…

Подъездная дверь отстала от магнитного замка, а за ней открылась и дверь на площадку первого этажа.

Мистер Вербах, в одних панталонах и рваных ботинках, стоял на пороге своей квартиры. На известного доктора медицинских наук он совсем не был похож, он не походил ни на какого приличного доктора, слишком странен был его вид.

– Проходите, – улыбнулся он какой-то странной улыбкой и распахнул дверь.

Что-то с ним было не так. Мы осторожно вошли. Небольшая квартирка забита доверху стопками книг и всевозможных бумаг, доска исписана формулами. На столе среди таких же книжно-журнальных кип, что стояли вдоль стен и на полу, было несколько чашек с недопитым чаем, на дне которых уже завелась мелкая живность. Скорее всего, он уже давно не выходил на работу, скорее всего, он вообще никуда не выходил.

– Анна, – протянул мистер Вербах, – я помню вас ещё студенткой…

– Я тоже вас помню, мистер Вербах.

– Вы уже вернулись из Китая?

– Из Японии, мистер Вербах.

– Ах да, из Японии. Вы будете чай? Интересный факт – чай не имеет вкуса, это нам кажется, что имеет, из-за запаха…

– Нет, спасибо.

– Вообще, нам очень многое кажется. – Он прислушался к чему-то, будто пытаясь поймать какой-то звук, а после продолжил: – И самое интересное, – прошёл он на кухню и кричал уже оттуда, – самое интересное, что это самое «кажется» порою реальней реальности. Хотя, что такое реальность, никто и не знает, может, сон реальнее яви, может, мы все не здесь…

– Вы знаете, мне кажется, нам лучше уйти, – шепнул я Анне на ухо, – по-моему, он чуть-чуть не в себе.

– Как и все мы?

– Нет, по-моему, хуже.

– Быть чуть-чуть не в себе – вполне себе норма, Керри. К тому же он вспомнил меня и моего отца, а это уже хоть что-то.

– Да вот только которого из двух? Того, что умер недавно, или того, что погиб двадцать лет назад?

– Это не важно! – говорила она громким шёпотом.

Хотя, мне кажется, он и так бы нас не услышал. Тяжело услышать кого-то, когда слушаешь только себя.

– Послушайте его, он что-то знает, ему тоже кажется всё странным. Вы всегда судите людей по внешнему виду?

– Когда внешний вид кричит о безумии – да. Он же сумасшедший!

– Ш-ш-ш, он может услышать!

Старик вышел из кухни.

– Я не нашёл ни одной чашки, – сказал он, держа две.

– Ничего, – улыбнулась Анна, взяв одну, – мистер Вербах, вы, наверное, слышали, что мой отец умер неделю назад…

– Умер? – разулыбался он. – Наконец-то!

– Простите?

– Этот прохиндей забрал мою награду, право на грант, моё будущее. Он изменил всё моё будущее!

– Вы о чём? – переспросил я.

– Это я тогда победил! – Вербах залился истеричным смехом. – Я победил, а его тогда и в помине не было! Его не было в номинантах!

– А вот тут поподробнее, – остановил его я, – вы говорите, что мистера Кларка не было?

– Не было, не было его! Только я не помню почему, не помню, – тёр он настойчиво лоб, – проклятая память…

– Потому что он умер? – осторожно спросил я.

– Да! – крикнул он. – Потому что он умер! Я был лучше тогда, и я лучше сейчас! Я победил и забрал ту награду и грант на продолжение исследования. Это я получил мировую славу! А ещё лабораторию, свою лабораторию, я всё помню, я всё помню, – тряс он пальцем перед моим лицом. – Эта Мария, соцработница из госструктуры, что приносит мне еду и лекарства, она думает, что я спятил. А я говорил ей, я говорил, что я сейчас абсолютно не я. Нет, вы не подумайте, я не сошёл с ума. Но я сейчас не здесь, не в трусах, нет, конечно в трусах, но не только в них, я сейчас в дорогом костюме, за столом своего кабинета, разбираю бумаги и даю нагоняй секретарше, а с месяц назад я вернулся с медицинской конференции в Питтсбурге, а через месяц мне улетать в Гамбург, но вряд ли это получится, – посмотрел он на себя, – что-то пошло не так…

– Что именно, мистер Вербах?

– Всё! Всё, что меня окружает, пошло не так, – он перешёл на быстрый шёпот, – всё пошло не оттуда и идёт не туда. Я поэтому не хожу по магазинам, я не выхожу на улицу, там, за порогом, – он указал на дверь, – совершенно не моя жизнь. Но Мария не верит мне, последнее время она что-то записывает, что-то записывает в свой блокнот, – он наклонился к Анне, – мне кажется, меня скоро заберут…

– Вам не нужно говорить об этом со всеми, поговорите с нами, мы тоже…

– А вы, вы, – Вербах вдруг остановился и посмотрел на нас, – а вы знаете, что этот тростниковый сахар – тот же белый, только подкрашенный? Настоящий очень дорогой. – Взял он щипчиками один кубик и посмотрел на него, прищурив глаз.

– Вы же всё понимаете, – говорила с ним Анна, – и помните всё…

– Помню что? – не понял доктор.

– Что победили.

– Я? Победил? – он оторвался от рассматривания кубика сахара. – Когда?

– Вы же сами сказали…

– Сказал! А что я сказал?

– Мистер Вербах, пожалуйста, – Анна подошла к старику и обняла его за плечи. – Мне очень нужно, чтобы вы вспомнили. Я Анна Кларк, дочь Питера Кларка.

– Кого? А вы кто? – он стал оглядываться по сторонам. – И что вы делаете в моей квартире?

– Вы нас сами впустили, мистер Вербах. Мой отец работал с вами в университете, и ту награду получили вы, а не он!

– Как вы сюда зашли? Полиция! – он побежал к телефону. – Полиция!

– Пора уходить, – схватил я Анну под локоть и потащил к двери.

– Но он же вспомнил! – оглядывалась Анна, выбегая из подъезда.

– Он только нагонит шума. Да и кто ему теперь поверит?

Я огляделся по сторонам – ничего подозрительного. Посмотрел в окна домов, на крыши, подъезды, даже у дверей в магазины никто не стоял. Никого не было рядом.

Никто не преследовал нас. Я оставил машину под аркой дома, за мусорными баками.

– Ну и что вы о нём думаете? – спросила Анна, когда мы уже забежали за угол.

– То, что он псих? – Я подошёл к машине и стал искать ключи.

– Это ещё не значит, что он лжёт.

– Нет, конечно, психи никогда не лгут, – я бил по карманам, – они всегда говорят правду, которая расходится с реальностью.

– С которой из двух?

– Это нам и предстоит узнать. Послушайте, Анна, я знаю, что всё очень странно, – а, вот же они, в заднем кармане, – вы это знаете, я это знаю, разве этого не достаточно?

– Но он может подтвердить наши слова.

– Кто? Он? Если он придёт с нами на шоу, то нас точно сочтут сумасшедшими, садитесь в машину, поедем в редакцию.

Я нажал на брелок, он пропищал, и звук этот слился со звуком от рикошета. В нас кто-то стрелял.

– Быстрее в машину!

Там, с другой стороны перекрёстка, на нас мчался серый автомобиль.

Я завёл тарахтящий двигатель, заблокировал двери и рванул, зацепив боковиной стену и мусорный бак. Нам прострелили бампер, потом ещё раз и ещё.

– Пригнитесь!

Анна вжалась в сиденье.

– Вы как? – крикнул я.

– Всё хорошо! А вы?

– Да вроде в порядке. – Я выехал из арки, слетел с лестниц вниз и завернул за угол. Нужно было затеряться в какой-нибудь пробке, в потоке машин.

– Мы оторвались? – Анна посмотрела в окно.

– Не высовывайтесь!

– Нас убьют?

– Не сейчас!

Я выехал на дорогу и встроился в общий поток, этот тип мчался за нами, отставая лишь на несколько машин.

– Нас догонят, точно догонят, – шептала она, сползая с кресла, – знаете, я хотела сказать вам, Керри…

– Сейчас не время для прощальных речей!

Скрежет металла, резкий хлопок.

Тот тип протаранил пару автомобилей, один из которых врезался в отбойник.

– Нет, правда, я хотела сказать, что я ни о чём не жалею, я хотела сказать вам спасибо!

Нам прострелили окно.

– Что это? – она оглянулась.

– Он сзади!

Я сигналил «Опелю» передо мной, он перешёл на другую полосу, я обогнал грузовик и ещё пару машин. Движение уже сгущалось.

В зеркале заднего вида его уже не было видно.

– Где он? – спросила Анна.

– Не знаю, пока не видать.

Женский визг на тротуаре, скрежет колёс по асфальту.

Этот псих мчался по велосипедной дорожке, обогнал три машины и встал через две сзади нас.

Впереди, возле дороги, намечался какой-то митинг. Люди с большими плакатами выходили к проезжей части, собираясь её перекрыть.

– Это ещё кто?

– Протестующие! – Анна закрыла глаза.

Ещё немного, и они остановят движение.

– Господи, мы их собьём! – вскрикнула она.

– Проскочим!

– Они почти на дороге!

– Только не останавливайся, – кричал я таксисту перед собой.

Таксист проскочил мимо толпы, обогнув их резким креном, его освистали и закидали чем-то.

И я проскочил вслед за ним, врезавшись в уже растянутый плакат.

Всё движение встало за нами.

– Мы проехали? Проехали? – оглядывалась Анна.

– Кажется, да.

Сзади нас лишь перекличка клаксонов и крики недовольных водил. Протестующие перекрыли дорогу и прилегавшие к ней тротуары.

Я выдохнул, Анна захохотала. Потом мы смеялись вместе, отходя от всего.

Через полчаса я завернул в какой-то переулок.

– Оторвались?

– Да вроде, – вытер я потные ладони.

– Вы как? – она погладила меня по руке.

– В порядке. Бензин почти на нуле.

– Лучше оставить машину и пойти пешком. Давайте снимем гостиницу на ваше имя…

– Сейчас, дайте лишь отдышаться.

Я закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Сердце ещё колотилось, руки всё так же дрожали. Слышу Анну, она что-то мне говорила, или не мне, а кому-то… голос Вербаха…

Открываю глаза.

Возле меня стоит Анна, отхлёбывая принесённый нам чай.

Мы в квартире того сумасшедшего.

Я смотрю на них и не могу ничего понять.

– Вам нехорошо? – спрашивает она меня.

Я оглядываюсь по сторонам.

– Нам нужно бежать, – шепчу ей на ухо.

– Что, почему? Он же всё вспомнил, он вспомнил моего отца…

– Он сейчас всё забудет, – шепчу я ей, – и побежит к телефону вызывать полицейских.

– Да бросьте вы, не такой уж он и псих.

– А вот это не точно.

Анна окинула меня осуждающим взглядом, я осматривал квартиру, из которой недавно ушёл.

– Всё! Всё, что меня окружает, пошло не так, – говорил мистер Вербах, – всё пошло не оттуда и идёт не туда. Я поэтому не хожу по магазинам, я не выхожу на улицу, там, за порогом, совершенно не моя жизнь.

– Совсем не его жизнь, – повторял я за ним каждое слово.

– Что? – шепнула мне Анна.

– Сейчас скажет про сахар…

– Про какой?

– А вы знаете, что этот тростниковый сахар – тот же белый, только подкрашенный, настоящий – очень дорогой, – сказал Вербах.

– Откуда вы… – Анна смотрела на меня, не понимая, что происходит, да и я не особо что понимал.

– Послушайте, мистер Вербах, – подошла она к старику, – мне очень нужно, чтобы вы вспомнили. Я Анна Кларк, дочь Питера Кларка.

– Кого? А вы кто? – Он стал оглядываться по сторонам. – И что вы делаете в моей квартире?

– Вы нас сами впустили, мистер Вербах, мой отец работал с вами в университете, и ту награду получили вы, а не он!

– Как вы сюда зашли? Полиция! – Он подбежал к телефону. – Полиция!

– Пора уходить. – Я схватил Анну за локоть и потащил к двери.

– Но он же вспомнил! – оглядывалась она, выбегая из подъезда.

– Поверьте, нам надо бежать.

Я осмотрелся по сторонам.

– Он скоро приедет, – бежал я к машине…

– Кто?

– Он будет преследовать нас.

– Вы, кажется, тоже спятили, Керри, – Анна бежала за мной.

– Всё это уже было!

– Что?

– Вот это, всё было только что! Нам пора уезжать!

Мы завернули за угол дома, машина стояла всё там же – под аркой.

Я нажал на брелок, он пропищал… но писк этот походил на хлопок.

Я обернулся.

– Керри. – Анна посмотрела на меня, и взгляд её застыл в гримасе боли. – Керри. – Она убрала руку с живота: рука, как и блузка, окрасилась кровью, я еле успел её подхватить. Ещё один выстрел пролетел в сантиметре от нас, пуля вошла в мусорный бак.

Машина засвистела колёсами и скрылась из виду.

13 глава

Анна умерла у меня на руках.

Полиция приехала через четверть часа, но не одна, следом за ней прибыл фургончик с логотипом TV-News, и уже через пару минут было понятно, что главные здесь они, а не эти ребята в форме с кобурой на поясе. Пока полиция осматривала тело, журналистка с TV-News осматривала меня, видимо, проверяя на адекватность, пока парень с камерой настраивал зум.

– Готово, – сказал оператор.

– Правее возьми, чтобы захватить тело.

– Взял.

– Тело видно?

– Видно.

– Смотрите на меня, хорошо? – обратилась она ко мне.

– Три, два, один, пишем!

– Здравствуйте, с вами Лиза Перес и экстренный выпуск новостей. Мы сейчас находимся на 9-й Западной улице, где буквально полчаса назад произошло дерзкое убийство, – говорила Лиза Перес в камеру.

– Здравствуйте, как вас зовут? – повернулась она ко мне.

– Керри Мильтон.

– Скажите, Керри, вы были знакомы с жертвой?

– Да, я был… я…

– Кем вам приходилась убитая?

– Мы были недавно знакомы…

– Убийство произошло на ваших глазах?

– На моих.

– Вам удалось разглядеть преступника? У вас есть какие-то предположения? Кем он мог быть?

– Кем он мог быть? – «Или сейчас, или никогда», – подумал я. – Тем, кто был заинтересован в нашей смерти. Нас обоих хотели убить. Он стрелял и в меня, но промахнулся.

Лиза Перес, чьи выпученные глаза и поднятая начёсом прическа и без того выражали крайнюю озабоченность, изобразила полнейший шок на лице.

– Вы хотите сказать, это заказное убийство?

– Да, скорее всего. Дело в том, что…

– Вам угрожали, шантажировали, преследовали? Вас преследовали?

– Да, и я знаю почему, – я надеялся, что эта Перес опять меня перебьёт и начнёт что-то тараторить, пока я соберусь с мыслями, но она, как назло, замолчала, уставившись на меня не моргая.

– Дело в том… Разрешите, мне надо кое-что достать из машины.

– Конечно! Снимай, снимай…

Камера пошла за мной, я достал из машины газету и развернул её перед ними.

– Дело в том, что убитая Анна Кларк была дочерью погибшего профессора медицинских наук Питера Кларка.

– Его смерть была тоже насильственной?

– Не думаю, но с его смертью были связаны необъяснимые и очень странные вещи.

– Та-ак, – подошла она ко мне ещё ближе, – о каких вещах вы говорите, Керри?

– Питер Кларк погиб двадцать лет назад, его сбила машина на территории университета, и я лично был на его похоронах в тот день, как и его дочь – мисс Кларк. После я написал эту статью…

– Можно мне газету, Керри? – Она взяла газету, пробежалась по ней глазами и стала читать вслух: – «Внезапный уход Питера Кларка стал большим потрясением для всего медицинского сообщества». Да, здесь так и написано, – показала она статью.

Я кивнул.

– Так как эта смерть двадцатилетней давности связана с сегодняшним убийством?

– Дело в том, что недавно нам стало известно, что Питер Кларк умер ещё раз, но уже при других обстоятельствах.

– Что вы имеете в виду?

– И я, и его дочь прекрасно помним его похороны и могилу, тогда, в ноябре восемнадцатого, мы оба были на кладбище, она хоронила отца, а я сделал вот это фото.

– Вот это фото? – показала она ещё раз газету в камеру.

– Да, его. Но неделю назад новостные каналы сообщили, что Питер Кларк погиб в возрасте семидесяти шести лет, разбившись на частном самолёте где-то над Ла-Маншем.

– Подождите, это тот самый случай, с разбившимся легкомоторником?

– Да…

– И вы хотите сказать, что тот, кто был за штурвалом того самолёта, и тот, кто умер двадцать лет назад, – это один и тот же человек?

– Да, это был Питер Кларк. Он погиб дважды, – повторил я, – в ноябре восемнадцатого и вот сейчас.

– Это немыслимо! Можно ли это расценивать как инсценировку смерти?

– Я не знаю, наверное, можно.

– Но кому это было выгодно?

– Я, честно, не знаю.

– Мог ли он быть связан с мафией, нелегальной торговлей оружием или наркотиками? – тыкала она мне в лицо микрофоном. – Кому, по вашему мнению, нужно было инсценировать смерть и похороны этого, – она заглянула в статью, – Питера Кларка, много лет назад.

– Я понятия не имею.

– Он был связан с чем-то преступным?

– Нет, он был обычным профессором.

– Обычные профессора не живут под прикрытием двадцать лет после инсценировки собственной смерти.

– Может, это была не инсценировка, – откашлялся я, – может, он на самом деле умер двадцать лет назад.

Репортёрша отстранилась от меня и посмотрела так, словно увидела во мне психа.

Потом посмотрела в камеру.

– Мы понимаем что вы пережили шок, Керри.

– Да, я…

– И сейчас кто-то убрал и его дочь?

– Да.

– И могут убить и вас?

– Я надеюсь, что нет, но на меня уже второй раз покушались. Но дело не в этом, а в том, что человек погиб дважды, тогда и сейчас.

– Да, мы поняли это, Керри.

– И я ещё хотел сказать…

Я хотел сказать ещё многое, когда к месту, оглушая всех воем сирен, подъехал ещё один полицейский автомобиль.

– Так, что здесь происходит? – человек в пальто и с полицейским значком вышел из полицейского «Форда» и направился к нам. Оператор отошёл подальше, чтобы захватить ещё и полицейского.

– Вы свидетель? – спросил полицейский.

– Простите, у нас здесь интервью! – перебила его репортёрша.

– Здесь не место для журналистов, – гаркнул он на неё. – И вы не имеете права допрашивать свидетеля.

– Мы свободное СМИ, мы на всё имеем право!

– Только после того, как мы сделаем свою работу, пожалуйста, отключите камеру, оттолкнул он её и пошёл на оператора.

– Уважаемые телезрители, мы вынуждены прервать наш репортаж, потому что в этой стране нет свободы слова!

– Снято! – сказал оператор.

– В этой стране есть закон! – сказал полицейский.

– Да идите вы! За мной, Френк! – скомандовала она оператору и прошла мимо меня.

– Скажите, это покажут по телевидению? – крикнул я вслед садящейся в фургон журналистке.

– Уже показали, парень, это было прямое включение, – захлопнула она дверь фургона с огромной тарелкой на крыше.

– Чёртовы телевизионщики, – покосился на них офицер, – надеюсь, вы не сказали ничего лишнего, что могло помешать следствию, раскрыв раньше времени детали дела?

– Не сказал, – соврал я.

* * *

– Итак, убийство произошло на ваших глазах?

Полицейский участок гудел ксероксами, факсами и кулерами с водой.

– Да, на моих…

– За последнюю неделю это второе убийство с вашим участием, мистер Мильтон.

«Третье», – но я промолчал.

– Значит, огнестрел, – пролистывал бумаги инспектор, – вы были знакомы с убитой?

– Был, Анна была дочерью одного профессора, умершего неделю назад, я хотел написать статью о нём, для чего мы отправились к другому профессору – их общему другу, а на обратном пути её убили.

Ей-богу, это было лучшее, что пришло мне в голову, расскажи я ему сейчас всё как есть, этот сержант подумал бы, что я вру, а если вру, значит, мне есть что скрывать. Я не знал, как раскрыть даже то, что случилось со мной, с Анной, с нами со всеми. Я вдруг понял, что сам виноват в смерти той официантки из кафе за углом, в смерти своего друга, а теперь и Анны Кларк. Если бы я не шлялся по кладбищам, если бы не искал ту могилу, не откапывал прошлое, то оно не убило бы их всех. И теперь я вроде как следующий.

– Не вижу никакой логики, и что-то мне подсказывает, что дело здесь не в статье и, может быть, даже не в убитой, – посмотрел на меня сержант, – в первый раз вас записали как свидетеля, сегодня тоже, может быть, стреляли в вас?

«И до него дошло…»

Сейчас он приставит ко мне полицейского, и я вообще не смогу ничего сделать.

– К сожалению, мы не можем приставить к вам охрану, – продолжил он. – Преступлений больше, чем…

– Полицейских.

– Верно, у нас…

– Сокращение штата.

– Вам, наверное, уже говорили?

– Да, только в другом участке.

– Рад, что вы всё понимаете, – закрыл он папку и постучал по ней толстой ладонью, – если что-то случится…

– Я дам вам знать.

14 глава

– Дерзкое убийство средь бела дня произошло в спальном районе города. По предварительным данным, преступник был один и он до сих пор на свободе. Пока это всё, что удалось узнать к этому часу. Оставайтесь с нами и следите…

Я выключил радио и завёл авто.

Из полицейского участка я вышел ближе к вечеру и так и сидел в машине, пока приходил в себя. Место, на котором лежала Анна, зияло грязно-красным пятном. Это всё, что осталось от правды, смерть – её и моя. Мне казалось, я тоже умер там вместе с ней.

Автомобиль засвистел шинами и медленно двинулся с места. Перед глазами стояла Анна. Я всегда знал, что готовых на всё убивают быстрее, но не думал, что с ними вместе умирает готовность в других. Мне было уже почти всё равно. Я не думал, что от меня что-то зависит, я не понимал, завишу ли я сам от всего, что происходит вокруг. Похожие улицы сменяли друг друга. Всё те же витрины, всё те же дороги проплывали мимо меня, всё те же спокойные люди ходили по ним. Будто и не было ничего. Может, если чего-то не заметило большинство, этого и не случилось вовсе? А мне только показалось?

«Это прямой эфир, парень», – в ушах звенели слова репортёрши.

Значит, все всё знают и всем всё равно? Меня, наверное, приняли за психа, как и я счёл ненормальным мистера Вербаха. Видит бог, ещё несколько дней в таком кошмаре, и я сам буду ходить по улицам в одних панталонах, уверяя всех, кто попадётся мне на пути, что они живут в неправильном мире.

Я не заметил, как вдавил педаль в пол, как увеличивал обороты, как пролетали мимо меня дома и витрины, светофоры, как что-то блеснуло и свистнуло о капот, потом ещё раз и ещё, отбиваясь яркими искрами и металлическим звоном. Машину кинуло на бордюр, я еле успел выкрутить руль и чуть не врезался в столб. Похоже, мне прострелили шины, я дал по тормозам.

Серый «Мерседес» перегородил мне дорогу, он встал поперёк перекрёстка, обсигналенный другими авто, гудела вся улица, а он лишь смотрел на меня. Мужчина в чёрной куртке, с белыми, как лён, волосами, целился в меня через открытое окно машины. Едва заметное родимое пятно расплылась под его левым глазом, неровным рисунком на гладкой щеке. Зачем я смотрю на него? Он прицелился, я сдал назад, будто можно уехать от пули.

Выстрел, ещё один, машины перестали гудеть, трещины по лобовому стеклу, что-то прожгло плечо, рубашка окрасилась кровью. Вой полицейских сирен. Телефон вибрировал в кармане, машина скрылась за перекрёстком. Я достал мобильный и поднёс к уху. Плечо стреляло, давило в висках.

– Керри, это ты? Алло, Керри, – раздалось на том конце надрывающимся хрипом пропадающего сигнала.

Какой же знакомый голос, почему-то будто из вакуума, я как-то странно слышал его, каким-то странным всё стало вокруг.

Вой сирен мимо меня, красно-белые маячки.

– Керри, – кричал в трубку кто-то, – я смотрел последний выпуск… хорошо, не смотрел, ты же знаешь, я не смотрю новостей, но это не важно. Ты меня слышишь, Керри?

Это был Рон.

– Нашу передачу завалили звонками после выпуска новостей! Кстати, ты как? Такой кошмар, такое убийство, хорошо, что ты жив! Все говорят о том выпуске, интернет-форумы, люди в комментариях. Все говорят, что тоже помнят ту аварию на территории кампуса много лет назад. С этим, как же его звали… Кларком! Точно! Многие помнят, что тогда сбили учёного, кто-то даже вспомнил интервью с его сослуживцами, которые выражали соболезнования близким, ты представляешь, а эти самые сослуживцы и не помнят ничего. Я сам мало что понимаю, но, похоже, это и есть настоящий эффект Манделы… Алло, Керри, ты слышишь меня?

– Да…

Как-то странно звучал мой голос, я будто слышал себя издалека, будто выйдя из своего тела. Я включил громкую связь.

– Мне надо, чтобы ты пришёл к нам, – хрипел из динамика Рон, – мы уже пригласили звонивших, будет целая студия. Они помнят о той аварии, говорят, тогда за рулём был какой-то наркоман, а погибший был известным учёным, но я ничего не могу найти об этом случае в интернете, будто стёрли всё, понимаешь? Хотя новости тогда точно были…

Как же болит голова.

– Сэр, откройте машину! – кто-то стучал в лобовое стекло. – Вы ранены? Мы уже вызвали скорую помощь.

Я посмотрел на кого-то, кажется, он был в полицейской форме, но это не точно, я показал место ранения, мол, всё нормально, ранили только в плечо.

– Сэр, мне нужно, чтобы вы открыли дверь…

Как же кружится голова.

Полицейский исчез, как и все исчезло, только голос Рона откуда-то издалека.

– А сейчас, я так понимаю, убили его дочь, – Рон всё ещё звучал в телефоне, телефон валялся у ног, – и ты был с ней знаком?

Я не мог пошевелить ничем. Будто тело перестало быть моим телом.

Отключаюсь на какое-то время и опять прихожу в себя.

Я всё в той же машине, только всё куда-то плывёт. Всё плывет перед глазами: панель приборов, руль, лобовое стекло, всё расширяется большими волнами и сужается так же, как круги на воде, и я в этих кругах, в изменённом пространстве. Вдруг всё собралось в одну яркую точку, крохотную звезду, и я над этой звездой, один в кромешной тьме, возношусь над всеми. Где-то издали голос Рона, он отдаляется, как и это свечение, или это я уходил от него… Вокруг меня теперь много таких свечений, много ярко мерцающих звёзд. Я будто в центре самой Вселенной, где-то на Млечном Пути. Меня расщепляет на атомы, словно и я становлюсь каждым атомом, миллионным в миллионах частей.

Я закрываю глаза.

Темнота.

– Керри, ты как?

Кто-то толкает меня в плечо.

«Эй, прекрати, чёрт возьми, у меня огнестрел!» – думаю я во сне.

Хватаюсь за руку, только рука уже не болит. Почему не болит рука?

– Рассматривается дело, – слышится голос судьи.

В ушах звенит и стреляет, я не слышу почти ничего. Открываю глаза – только гул, и судья – большая чёрная женщина с молоточком, в широкой мантии, беззвучно раскрывает рот.

Я в зале суда.

Оглядываюсь по сторонам, всматриваюсь в незнакомые лица.

Вдруг всё передо мной побежало и убыстрило ход, как в ускоренной перемотке. Только я, сидя на месте, смотрел, как всё это бежит. И судья, и присяжные в зале – всё суетилось и ускорялось, жужжа как пчелиный рой. Весь судебный процесс мчался перед глазами. Будто я его промотал.

Я часто моргаю, бью себя по ушам, хочу хоть что-то услышать.

Всё замедляется постепенно, и движения, и звуки, возвращая привычный мне ритм. Смотрю на судью. Различаю слова.

– Суд принял решение, – говорит она, – об удовлетворении иска мистера Крамера о вторжении в личную жизнь и незаконной съёмке его жены и малолетних детей в пользу истца. Мистер Мильтон признаётся виновным и приговаривается к штрафу…

– Что за чёрт! – вскрикиваю я.

– Тихо ты! – меня толкнули в бок.

Я пришёл в себя.

– …а также к отстранению от журналистской деятельности, – продолжает судья, – сроком на пять лет. Вы согласны с решением суда, мистер Мильтон?

– Нет, не согласен! – подпрыгиваю я на стуле.

Я не понимаю, какого чёрта здесь происходит.

– Вы можете подать апелляцию в течение двух недель, – смотрит на меня судья поверх очков.

Я же её уже видел… Я это точно помню!

– «Новая газета» признаётся виновной в незаконном распространении личных фотографий семьи Крамеров и приговаривается к штрафу в четы… – судья ещё раз взглянула на меня, – в пятьсот тысяч. Заседание объявляю закрытым.

Удар молотка по столу.

Я окончательно прихожу в себя.

– Какая собака тебя укусила. – Парень в пиджаке и с папкой смотрел на меня, как на последнего идиота. – Мы же с тобой договаривались, что ты полностью признаёшь свою вину. – Он встал со стула.

Похоже, это мой адвокат.

– Какую вину? – перешёл я на шёпот.

– Знаешь, – покосился он на меня, – померь-ка температуру, если что, я скажу, что ты болен.

Он сложил папку в дорогой дипломат, закрыл хромированные замки и вышел из-за стола.

– Ну бывай, Керри.

Подождите-ка, я же здесь уже был, я оглядывался по сторонам – точно, был, только сидел я тогда не здесь, не на этом месте, а дальше, гораздо дальше, и давал показания, только свидетельские…

– Какого чёрта ты делаешь! – на меня шипел до боли знакомый голос.

Хендерсон наклонился ко мне ещё ближе и стал оплёвывать вылетавшей изо рта слюной.

– Я тебе сказал, закрой рот и со всем соглашайся, мы и так из-за тебя огребли по полной! – продолжал он оплёвывать мой затылок.

Это же не мой суд! Я здесь был двадцать лет назад, но был как свидетель Хендерсона, уверяя суд в его непричастности к тем фотографиям, к которым он как раз таки был причастен, которые по его приказу сделал Стив. А после был уволен. Из-за этих самых фотографий и изъяли тогда весь тираж, вот только я не следил ни за какими селебрити, я не писал никакую статью, её писал Стив. Какого чёрта я сейчас на месте Стива?

– И да, парень, – Хендерсон наклонился ко мне ещё ближе, – с сегодняшнего дня ты уволен без выходного пособия.

Вот ведь сукин сын!

Я закрываю глаза, пустота и мерцание звёзд.

И я в этом мерцании.

– Я вообще не понимаю, как так получилось! – из темноты женский голос.

Я открываю глаза.

Напротив меня – Виктория, журналистка из нашего отдела. А я стою у своего стола и собираю вещи.

Если честно, я тоже ничего не понимал. Перед глазами, будто кино всей моей прошлой жизни, вот только она была не моя. Я то появлялся в её эпизодах, то вновь исчезал, мчался по времени от одного события к другому. Что-то изменилось вокруг, что-то случилось со всеми. Или только со мной? Почему я на месте Стива, если я всё ещё я? Получается, в тот самый день я был не на кладбище с фотоаппаратом, а в кустах у особняка Крамеров? Мне дали задание Стива сфотографировать семейку селебрити, а сейчас отстранили вместо него?

– Но я же совсем ни при чём! – вырвалось у меня.

– Я знаю… Это так несправедливо, – Виктория гладит меня по плечу. – Видит бог, Керри, Хендерсон сам тебя послал делать эти фото. Он же сам тебя отправил написать эту статью! А теперь он тебя увольняет?

– Значит, некролог писал не я…

– Какой некролог?

Тут я вспомнил, что суд этот был через два месяца после выхода газеты. Но сняли её с прилавков в тот же самый день по заявлению адвоката Крамеров. Значит, уже два месяца прошло.

– Да не важно. Слушай, а про пекаря Селима мы не писали? – вспомнил я.

– Про кого? – удивилась Виктория.

– И это не важно.

Сейчас было неважным абсолютно всё.

– Не переживай, хорошо? – она положила свою руку на мою и улыбнулась как-то жалеючи.

Она любила кого-то жалеть.

Её пальцы всё ещё на моих пальцах, только мы уже не в офисе.

Мы у меня дома.

В постели.

Она сжимает простынь, я сжимаю её и ничего не могу понять. Подождите-ка, разве Виктория не стала женой Стива через полгода после того, как его выгнали из газеты?

Я закрываю глаза.

Часть II

1 глава

Жизнь каждого из нас – череда воспоминаний, константа, неизменность, точный цикл. Если посмотреть на одно событие, но разными глазами, то это будет уже не одно событие, а несколько. Сколько взглядов, столько и событий. Если я смотрю на этот мир, это не значит, что я вижу то, что видят другие. У каждого мир свой, и я могу это исправить. Но есть одно но – общепринятое, известное, то, что транслируется и распространяется по радио и TV, оно строит мир общий, мир общих иллюзий, который не так-то просто изменить. Но для меня нет ничего невозможного.

Сегодня передо мной стоит лишь одна задача – добраться до университета в нужное время, а именно в 13:05, дойти до 402-й аудитории, открыть дверь и сказать…

– Мистер Ли.

– Да…

– Вас вызывают на кафедру.

– Меня?

– Мистер Кларк просит вас срочно к нему зайти.

– Спасибо, я сейчас буду.

Меня зовут Этан Невилл, и я меняю прошлое.

Сегодня был важный день, не менее важный, чем все остальные, что кажутся повседневными. Все они состоят из тысячи мелочей, как пространство из тысячи атомов, которые не замечает никто. Скольким точкам нужно сойтись, чтобы случилось то, что случится?

Я разрываю связи между этими точками, я провожу новые.

В другой реальности, в той, что уже не случится, мистер Питер Кларк сейчас стоял бы у лифта, смотря, как загорающиеся номера этажей поднимаются выше и выше, останавливаясь на его шестом.

Он бы спустился на лифте, запустив ещё двоих на пятом, перекинулся бы с ними положенной любезностью и вышел бы из корпуса в 13:15. Свой «Пежо» он припарковал на дальней стоянке, университетская была занята. Она всегда занята, когда приезжаешь не к первой паре, сегодня день начался со второй. Собственно, это и убило бедного мистера Кларка в другом разветвлении времени, но не убило сейчас, потому что сейчас его отвлекли ровно на одну минуту, этого было достаточно, чтобы избежать того, что случилось, но не случится уже.

– Мистер Кларк?

– Да, – тот задержался в дверях кафедры.

– Вы хотели меня видеть?

– Я? – удивился профессор.

– Мне сказали, вы меня вызывали.

– Кто сказал?

– Не знаю, но мне пришлось уйти с лекции.

– Так возвращайтесь скорей, мистер Ли. Я собирался уже уходить.

Я создаю новое время, иную реальность, идущую из того же прошлого в совсем иное для человека будущее.

Сегодня был важный день, но началось всё далеко не сегодня…

В мае 2035-го нам всем улыбнулась удача.

– Этан! – в лабораторию, где я занимался расчетами, влетела Селена. – Всё получилось, тебя все ждут!

Она не могла отдышаться, видно по ней, что бежала. Селена смотрела на меня, как смотрят на давшего жизнь, как смотрит фанат на кумира или монах на своё божество. На меня так смотрели почти все, с кем мне пришлось работать.

Раньше меня называли юным гением. Но сейчас мне было уже под тридцать, и работал я вполне на равных с другими физиками в одной из крупнейших квантовых лабораторий Швейцарии.

В животе всё сжалось от волнения, но я не подал виду. Во-первых, это не солидно: как-никак я – руководитель проекта по обнаружению дополнительных пространственных измерений, во-вторых, мне чертовски нравилась Селена и нужно было как-то держаться. Я спокойно вышел из-за стола, спокойно дошёл до двери и так же спокойно шёл по коридору, будто ничего особенного не произошло. На самом же деле произошло невероятное, то, чего ждали мы все, то, чем я жил последние годы. Но если оно случилось, торопиться уже было некуда. Не было больше смысла подгонять время, беречь его или бежать за ним. Разве нужно считаться с тем, чем можно легко управлять?

По расчётам учёных, время было объёмно и в нём существовало множество пространств. И никто так и не нашёл закона, который опроверг бы возможность путешествия в нём, а наоборот, доказали возможность искривления времени с последующими разломами в пространстве. Мы же искали пути его деформации через изменение пространства, потому и создали часть космоса на земле. Наш микрокосмос с законами его мегамира. Мы построили три капсулы, движение частиц световых лучей в которых было выше скорости света, в них исчезали фотоны, но не возвращались обратно. Пока.

– Фотон был обнаружен в одной из капсул, – говорила Селена, идя за мной по обшитому металлом закруглённому коридору.

– Значит, в капсуле есть не только вход, но и выход…

– Это невероятно! – сияла она.

До сегодняшнего дня в капсулы ничего не возвращалось.

Мы зашли в дверь под номером три. В двух других помещениях проводили такие же эксперименты, вот только с применением другого антигравитационного вещества. Именно его разработкой я и занимался все эти годы, именно оно позволило туннелю в лаборатории № 3 не взорваться под действием собственной массы. Я стоял напротив капсулы высотой с полтора человеческих роста и не верил, что всё это наяву.

Вокруг воцарилась всепоглощающая тишина. Перед нами была несмыкающаяся воронка, подобная смерчу из миллионов лучей, движущихся с немыслимой скоростью. А в центре неё – небольшой крутящийся шар, который мы прозвали фотоном в честь первых экспериментов с ними.

Все другие опыты заканчивались провалом, гравитация разрушала воронку, а значит, и всё, что проходило через неё. Теперь же она была цела, мы могли запустить её и остановить одним лишь нажатием кнопки. Я нажал «0» на пульте. Световые лучи и воронка замедлили ход, а вскоре и вовсе исчезли, растворяясь в замкнутом пространстве. Металлический шарик упал на дно капсулы, он был совсем небольшим – два сантиметра в диаметре. Селена открыла стеклянную дверь, взяла его и протянула мне.

Ни вмятин, ни царапин, никаких повреждений, будто он вообще не подвергся никакому воздействию.

– Можно взять больше? – спросила она.

Я взял образец № 6. Он был больше в четыре раза.

– Положить? – руки Селены дрожали, кто-то из тех, кто был в комнате, громко сглотнул слюну, и это услышали все. Нервозная тишина – всегда самая громкая.

– Давай, – сказал я.

Селена положила металлический шар № 6 на дно капсулы и закрыла дверь.

Я нажал на «1».

Световые лучи пронзили пространство камеры и в тот же миг закрутились в воронку, подняв металлический шар. Шар закрутился вместе с лучами, пронзился яркими вспышками и исчез.

Когда мы только начинали эксперименты, мы думали, что шар взрывался и поэтому исчезал, но, не найдя никаких обломков на дне бокса, пришли к выводу, что он исчезал, вот только с ним исчезала и световая воронка. Сейчас же она продолжала крутиться, набирая скорость, умножая световые лучи.

Никто не сдвинулся с места, все будто приросли к полу, боясь взглянуть друг на друга. Что ты увидишь в другом – неуверенность, ожидание, страх? Каждый был наедине с собой, и всё-таки мы были вместе.

Мы не знали, через какое время шар вернётся, мы не могли контролировать этот процесс.

Через три часа сорок минут воронка опять заискрила, камера затрещала и, казалось, собиралась разорваться на части. В спутанном вихре фотонных лучей показался металлический шар.

Тишина разразилась аплодисментами. Мне пожимали руку, Селена поцеловала меня, а я не отрываясь смотрел на этот крутящийся шар в ореоле свечений.

Я думал, что стою на пороге чего-то невероятного. Что ещё немного, и сам человек сможет быть на месте этого шара. Стоит только продолжить эксперимент…

Тремя неделями позже.

– Ни о каком продолжении таких вот экспериментов не может быть и речи!

Я был в кабинете декана нашего исследовательского института, мои ноги дрожали, я еле держался за предложенный мне стул, на который так и не сел, потому что от шока не мог сделать и шага.

– Вы знаете, сколько стоят эти ваши игры со временем? – брызгал он слюной. – Вы знаете, что на эту вот всю кутерьму работает две подстанции!

– Но ведь обеспечение было…

– Было, потому что были заинтересованные люди, такие же фанатики, которые выделяли нам деньги, но сейчас, знаете ли, не 2030-й, когда всё начиналось, вы же именно тогда к нам и пришли?

– Тогда и пришёл.

– Энергия сейчас дороже золота, и на подобные шалости просто нет денег, и желания, если честно, никакого нет. Есть более выгодные проекты.

– Но мы стоим на пороге, мы почти…

– Почти что? – ухмыльнулся он. – Отправили человека в прошлое?

– Не человека, металлический шар.

– Шар? Прекрасно! Ну и как там, в прошлом? Он что-то сказал, этот ваш металлический шар?

Я чувствовал, как щёки мои покрылись жарким багрянцем, как на глаза навернулись слёзы, как ладони сжимались в холодный кулак.

– Вот не надо мне, пожалуйста, здесь ваших истерик. Не надо. Во-первых, вы занимаете огромные помещения, во-вторых, большой штат людей, учёные, знаете ли, – товар штучный, а такие, как наши, тем более, а вы забрали самых лучших из тех, что у нас были, и мы им всем платим зарплату, чтобы они делали непонятно что. И, – он остановился и пристально посмотрел на меня из-под очков, будто выискивая последние намёки адекватности на моём лице, – вы же не считаете, мистер Невилл, что я и вправду во всё это верю?

– Вообще-то, считаю.

– Ну да, – окинул он меня всё тем же взглядом, – ну да, вы думаете, все такие, как вы. Я имею в виду, идейные. Нет, мистер Невилл, не все. Кто-то ещё твёрдо стоит на ногах, кто-то ещё следует логике мыслей.

Да уж конечно, и этот кто-то – ты…

– Вы хоть представляете, что было бы с миром, если бы все были такими, как вы?

– Не представляю.

– И слава богу. Понимаете, Этан…

– Этан Невилл. – Как же хотелось плюнуть в его наглую рожу.

– Конечно, как скажете. Понимаете, мистер Невилл, мы выставили ваше исследование по созданию, как их там. – Он взял листок, и, поправив очки, прочитал: – Световых межвременных туннелей, на соискание грантов, и, к моему огромному удивлению, мы эти гранты тогда нашли. Не скажу, что спонсирование уходило только на вашу лабораторию, институт обделён не остался, ну, вы понимаете…

Я понимал, что этот хапуга брал себе четверть от выделяемых нам средств, если не больше. И никаким физиком он не был. В наше странное время никто не был тем, кем должен был быть. Он был экономистом, он экономил на всём.

– Но, как говорится, – изобразил сожаление декан, – no money, no honey.

– А если я найду спонсоров?

– Вы? Ну вот как найдёте, так и приходите.

– Вы не понимаете! – я задохнулся подступающей злобой. – Мы не можем прерваться! Всё только началось!

– Как это только началось? Только сейчас началось? А чем вы занимались все эти годы? Мне нужны результаты, мистер Невилл, результаты.

– Шар проходит через туннель и возвращается.

– Куда проходит, откуда возвращается? Это нам неизвестно.

– Из временной…

– Всё-всё, пожалуйста. Все эти ваши физические фокусы, на это уходит слишком много средств.

– Фокусы?!

– Хорошо, эксперименты. Какая, собственно, разница?

– Но мы не можем прерваться сейчас!

– Мы не можем продолжить сейчас, вот что я вам скажу. Давайте так, я даю вам месяц, чтобы закруглиться, а потом делайте что хотите.

Я медленно поплёлся к двери, не чувствуя земли под ногами. Вот оно, думал я, отсутствие гравитации, отсутствие связи с реальностью – неверие в неё. Я не хотел верить в то, что со мной происходит, я не понимал, как такое может происходить.

– В конце концов, я же не увольняю вас из института! – крикнул декан мне в спину. – Вы так же можете преподавать и работать над новыми проектами. Только, пожалуйста, не над такими дорогими, как этот!

2 глава

Генрих Шёнау не ел уже вторые сутки. Или третьи, он сбился со счёта. Он сбился со счёта, сколько раз возрождалась в нём надежда и умирала опять в предсмертных судорогах, в последних конвульсиях. Сколько раз он просыпался с надеждой, что всё это сон, сколько раз он видел своё измученное лицо над бурлящим водой умывальником в зеркале, протёртом до блеска, понимая, что всё это – явь. Он бродил по огромному дому, где лестницы были из мрамора, а стены – в головах убитых им животных где-то на просторах дикой Африки. Он вспомнил, как взваливал эту добычу в огромный пикап, как приносили ему после эти головы, как развешивал он их по стенам, как смотрели они на него, будто крича сквозь приоткрытую пасть о его могуществе, безнаказанности, о беспомощности его…

Он был беспомощен сейчас. Он был беспомощен последние тридцать недель перед силой природы, которую он всегда подчинял, перед силой болезни, которую ненавидел, перед силой уходящего времени, которое забирало её. Из комнаты на втором этаже доносился монотонный писк медицинских приборов. То, что ещё полгода назад было детской, стало лучшей больничной палатой страны. Он скупил всё, что можно было скупить, он нанял лучших докторов. Не веря каждому предыдущему, он привозил следующего. По фамилиям профессоров, к которым он обращался, можно было составить карту мира, по плану лечения каждого второго можно было подумать, что каждый первый – болван. Хотя все они были именитыми и имена их были известны во всех медицинских кругах. Шёнау прошёлся по всем кругам, по всем кругам ада, ведущим спиралью к жерлу чёртового пламени. Он отказался от всех профессоров, оставив только того, кто сказал, что надежда всё ещё есть.

«Надежда всё ещё есть» – эта фраза ещё долго стучала в мозгу, освещая предсмертную темень.

Эта фраза поднимала с постели, помогая дышать. Это было последним, за что ещё мог ухватиться Шёнау, вгрызться зубами и не отпускать. Всё, что до того говорили врачи, сразу померкло: «Патология мозгового вещества, нарушение свойств поражённых фокусов. К сожалению, очаги гиперинтенсивные».

Но этот врач, тот, что последний, сказал, что надежда всё ещё есть…

Через три месяца Генрих узнал, что нет и этой надежды. Его дочь угасала, как спичка, исчезая в морфинном бреду.

Он стоял за её дверью и прислушивался к писку приборов, датчики измеряли пульс. И пока он его слышал, он знал, что она жива.

Дверь приоткрылась, медсестра вышла из комнаты.

– Как она? – спросил Шёнау, боясь заглядывать медсестре за плечо.

– Борется, – как-то горько кивнула та.

Мистер Шёнау зашёл в детскую. Дочь лежала в белоснежной постели, такая же белая, как простыня. Из носа её выходили трубки, из вен торчали катетеры, волосы уже почти отросли.

Ничего не принесло результата.

– Дочка, – он подошёл к кровати и взял её за руку. Глаза под веками девочки зашевелились, она старалась их приоткрыть, а он старался не разрыдаться от этого.

– Ничего, это я, это я. Не открывай, спи, сон – он лечит.

«Какой идиот это придумал, – подумал Шёнау, – разве возможно вылечиться во сне? Во сне можно разве что умереть». Он ненавидел ночи, ненавидел просыпаться и бояться открыть глаза, бояться, что этот день он встретит уже без неё. Он провёл по прозрачной руке дочери, вся она была в синяках, живого места не осталось от этих капельниц и уколов. И за что оно ей всё…

Глаза её перестали шевелиться, лицо стало ещё бледнее и покойнее, Шёнау поднялся и уставился на аппарат. Ему казалось, он умер сейчас, вот сейчас вместе с ней, но нет… Пульс всё ещё шёл. Да, эта чёртова аппаратура хоть на что-то была пригодна. Больше в ней не было толку, она не спасала, она лишь отсчитывала последние биения пульса его ребёнка.

«Только не умирай, – думал он, – продержись ещё самую малость». Будто достаточно было этой малости, будто она могла спасти.

– Папа с тобой, – провёл он по колючим, как ёж, волосам. Когда-то они были длинные, такие светлые, как солнечный луч, в них всегда отражалось солнце, сейчас же не было и его.

«Она же не может просто так умереть, – думал Шёнау, – у неё же моя кровь, мой характер, она и есть я…»

– Я с ней посижу, – зашла медсестра.

– Да, – кивнул он, отдаляясь от койки, – мне надо… Я ещё хотел поискать, знаете, сейчас столько центров, столько информации, может, я что-то упустил, может, что-то ещё можно найти…

Медсестра только еле заметно улыбнулась и опустила глаза.

«Не верит, – понял Шёнау, – ну и не верь, чёрт с тобой. Все не верьте! А я найду! Найду!»

Он закрыл дверь детской и пошёл в свой кабинет.

Мистер Шёнау обзвонил все научные центры, все лаборатории при них. Он искал всё о болезни дочери, сутками не вылезая из поисковых систем, пока в один день не нашёл то, что искал.

«Препарат нового поколения, разрабатываемый профессором Питером Кларком, в будущем сможет спасти сотни жизней…»

Статья датировалась 2017 годом, но никто из докторов, с которыми до этого общался Шёнау, об этом лекарстве ничего не говорил. Интересно, почему?

– Потому что он умер.

– Что?

На следующий день Мистер Шёнау уже стоял в приёмной декана университета, в котором и работал профессор Кларк.

– Питер Кларк умер через год после выхода этой статьи.

– Этого не может быть…

Шёнау хотел проклясть этот мир, но понял, что тот успел раньше.

– К сожалению, может, – совершенно не сожалея, ответил декан.

– И никто за него не продолжил?

– Мы не можем влезть в голову покойника, мистер, к тому же его выводы были очень противоречивы и малодоказательны, потому никто и не решился продолжить.

– Не решился?

– Если быть точным, ни у кого не хватило мозгов.

– Но записи! Должны были остаться какие-то записи… на основании которых…

– Простите, что-то случилось?

– Моя дочь умирает.

– Мне очень жаль…

– Никто не может ничего сделать, я перерыл все работы, все научные труды, и наткнулся на это, – он показал статью на ноутбуке. – Здесь есть отзывы других учёных, они пишут, что это прорыв, прорыв в медицине! Вы видите?

– Понимаете, в чём дело, Питер был очень скрытным человеком, он боялся плагиата, очень боялся и потому почти всё держал в голове. Из всех его записей есть только эта, работа на начальном этапе, но даже если сейчас я или кто-либо с вашей поддержкой или чьей-то другой решит всё продолжить, вполне возможно, мы упрёмся в тупик, а если и не упрёмся, то на эти исследования потребуются годы.

– Значит, он умер вскоре после выхода статьи…

– Мне очень жаль, его сбила машина, прямо здесь, не территории нашего университета. – Декан посмотрел в окно, пытаясь вспомнить, как это было, но вспомнив, что в тот самый день он сам был не здесь, перевёл взгляд на незнакомца.

– Но если бы он не умер… – мистер Шёнау ещё раз взглянул на статью.

– Может быть, вполне вероятно.

Декан смотрел на Шёнау, тот смотрел на декана, понимая, что это конец.

– Могу ещё чем-то помочь?

– Нет. – Шёнау попятился назад и врезался в ручку двери. – Никто не может…

– Мне очень жаль, сэр, – услышал он уже за закрытой дверью.

Всем было очень жаль, и никто ничего не мог сделать. Будто жалость может спасти, будто…

Телефон завибрировал в кармане Шёнау.

Он медленно достал его и нехотя посмотрел на экран: медсестра.

3 глава

Каждый день я начинал с писем.

Я отсылал прошения во все университеты мира, я готов был уехать куда угодно, в любую точку земного шара, лишь бы мне разрешили работать. Несколько университетов Европы и два университета Азии связались со мной, желая узнать, нет ли ошибки в нулях указанной мною суммы, но поняв, что никакой ошибки нет и что эта сумма ещё даже не конечна, желали мне удачи и больше не писали. Я проверял почту каждый день, я не мог спать, не мог есть, не мог смотреть в глаза Селене и другим людям из группы, которые ещё не знали, что проект катится к чертям. Они были так воодушевлены, они смотрели на меня как на Бога, я же чувствовал себя полнейшим ничтожеством, беспомощным тараканом, над которым вознёсся ботинок бюрократической власти.

Мы провели ещё два удачных эксперимента с металлическим шаром и ещё раз поздравили себя с укрепившимся успехом. Шар был невредим, антигравитационное вещество препятствовало саморазрушению туннеля. Эта макровселенная, которая жила своей жизнью в нами же созданной капсуле, была полностью под нашим контролем. Мы знали её законы, мы исправили все погрешности, мы сделали всё, чтобы концентрации антигравитационного вещества хватало ровно на столько, сколько продолжался эксперимент, а образовавшаяся червоточина беспрепятственно пропускала и выпускала через себя металлический шар. Правда, было ещё непонятно, из какой именно вселенной он возвращался. То, что мы видели его, ещё не означало, что он проходил по правильному пути, да и возвращался он иногда не в нужное нам время, а на день раньше срока. Один раз шар появился перед самым его исчезновением, и мы наблюдали уже два металлических шарика в световой воронке. Время обратного пути, от белой дыры к чёрной, проходило быстрее, и потому шар вернулся даже раньше, чем отправился в туннель.

Я смотрел в чертежи на голографической доске, я крутил святящуюся синим светом червоточину и не мог понять, как сделать так, чтобы время обратного пути сопрягалось со временем прибытия. Чтобы человек, отправившись в прошлое и вернувшись обратно, не увидел себя же на старте. Я вдруг представил, что бы случилось, встреть я самого себя в этой капсуле? Испугался бы первый я, замедлился бы с отправкой, а если замедлился, то, значит, и я бы не появился. Где бы я тогда был? Вернулся обратно в туннель и навсегда застрял в квантовом мире? Нет, этого нельзя было допустить. Никаких сбоев быть не должно.

– Ты же не хочешь отправиться вместо этого шара? – шепнула мне Селена неделю назад во время такого же эксперимента.

Я сказал тогда, что в этом пока нет смысла, я ей соврал, и она это знала. Это было единственным смыслом, ради которого я всё создавал. Не было в этом мире другого человека, кому бы я доверил совершить бросок. Я должен был понять всё сам, ощутить кожей, всеми нейронными связями, как происходит перемещение, что в это время чувствует тело, как ведёт себя мозг…

Но как урегулировать временную погрешность? Эта разница между временем внутри временного туннеля и временем нашего мира сбивала всё. Я вращал и вращал чертежи светового туннеля, пока мой взгляд не упал на наручные часы. Я смотрел на них и понимал, что решение повисло в воздухе, что ещё немного и оно… придёт ко мне…

Нужен регулятор времени!

Меня будто обдало ледяной водой.

Нужно что-то, что вернёт объект ровно на день позже дня, в который он был отправлен.

Что-то вроде навигатора, только во времени.

Нужно придумать навигатор времени, тогда отправка обратно, через белую дыру червоточины, начнётся в точно положенное время, и в расчёте погрешности пути, и в соответствии с расчётом прибытия. Нужно только рассчитать погрешность. Вбить дату прибытия в исходное время, и часы сами рассчитают время отправки обратно, белая дыра не откроется, пока не наступит нужный момент. Так, чтобы я из настоящего не встретился с самим собой из прошлого, а прибыл только на день позже. Гарантировать возвращение объекта позже на минуту отправки или на час я ещё не мог. Но вот на день – было самое то. Тогда вероятность столкновения с самим собой будет равна нулю.

На мгновение я даже забыл, что это теперь никому не нужно.

– Ты сегодня сам не свой, – ко мне подсела Селена, – что-то не так?

Как блестели её глаза, боже мой, не от меня, конечно, от науки.

Сказать ей? Не говори. Не проявляй слабость… Кем ты будешь для неё? Неудачником? Как она на тебя посмотрит, как все будут на тебя смотреть?

– Нас закрывают, – сказал я.

Блеск её карих глаз отражался ещё сильнее через подступившие слёзы.

– Как? – смахнула она одну с покрасневшей щеки. – Как закрывают, кто?

– Институт.

– Но мы же на пороге открытия, ты рассказал про шар?

– Рассказал, им всё равно.

– И что же нам делать?

– Я писал письма в университеты…

– Тебе нужно искать спонсоров, а не таких же университетских скупердяев, пиши в газеты, в журналы, давай позовём прессу!

– Боже…

– Я сама этим всем займусь!

И она занялась. Через три дня у меня была назначена встреча с тремя журналистами и одним репортёром региональных новостей.

– Значит, вы считаете, что можете изобрести машину времени? – слышал я голос ведущего.

Я сидел на одном утреннем шоу и смотрел на оператора перед камерой, нет, не в саму камеру, не на ведущих, а именно на оператора, и ещё на ассистента, который застыл с какими-то бумагами позади него.

Оператор оторвался от камеры, и лицо у него было такое, будто он говорил: «Боже, в каком я сейчас дурдоме, что за, мать его, псих здесь сидит». У ассистента лицо было таким же, но, заметив мой взгляд, он скривил непонятного вида улыбку то ли одобрения, то ли смущения. Думаю, так улыбались врачи во всех жёлтых домах.

Ведущие держались прилично, выражая неподдельный ко мне интерес. Интерес был, конечно, поддельным, но они были хорошими ведущими, и поэтому в то, что они мне верят, верил даже я сам.

– Мистер Невилл…

– Ах да, я изобрёл пространственно-временной туннель.

– Ох, это потрясающе! – воскликнул ведущий. – И что? Вы уже отправили кого-то в прошлое?

Ассистент посмотрел на ведущего и закатил глаза.

– Мы отправили в прошлое металлический шар, он смог пройти через пространственно-временной туннель и вернуться обратно.

– Значит, мы можем утверждать, что путешествия во времени возможны?

– Пока только в прошлое, но да.

– Поверить не могу! – сверкнула на меня отбелёнными зубами его напарница.

– Что бы ты сделала, Сьюзан, если бы смогла вернуться в прошлое? – спросил ведущий.

– Дай-ка подумать, дай-ка подумать… Точно!

– Что?

– Я бы купила акции…

– Не будем, не будем никого рекламировать, но я тебя понял.

– Да, – улыбалась она, – мы бы разбогатели. А что бы сделал ты, Пит?

– Не женился бы в третий раз.

– О боже! – рассмеялась она.

– И не развёлся бы в первый.

– Вы были отличной парой.

– Это точно, – вздохнул тот.

– А как же твой второй брак, сколько он длился, две недели?

– Пожалуйста, не напоминай.

Ведущая, как и зрители, засмеялась, все дружно смеялись, все, кроме меня. Мне было ни черта не смешно.

– Ну, мистер Невилл, когда вы сможете отправить нас в прошлое? – спросил он.

– Боюсь, никогда. Вся дальнейшая работа над проектом может быть под угрозой.

– Господи, почему?

– Потому что нам отказали в финансировании.

Ассистент за спиной оператора приподнял бровь, вроде как говоря: «Ну надо же, есть ещё в этих институтах адекватные люди».

– И значит, эксперимент с этими черво… простите, червоточинами, – еле выговорила ведущая, – будет приостановлен?

– К сожалению, да.

– И мы так и не сможем путешествовать во времени? – спросил второй.

– Если не найдём спонсоров, то нет.

– Значит, я так и останусь трижды разведённым?

– Тебе уже ничто не поможет, Пит, – смеялась ведущая.

– Я бы хотел обратиться к вашему начальству, – пригрозил он пальцем на камеру.

– Перестань, Пит, у нас серьёзная тема, – сдерживала смех ведущая.

– А я совершенно серьёзно, под угрозой моя репутация как серьёзного семьянина.

– И вообще, какая там сумма? Может, мы сможем собрать?

– Двадцать миллионов.

Ассистент уронил все бумаги.

– Нет, столько мы, конечно, не соберём, – сказал ведущий, – но, может, среди зрителей найдутся желающие… Всё же такой проект.

– Да, – скривила гримасу жалости Сьюзан, – это ужасно несправедливо!

Это уж точно… Я шёл домой. Всё было ужасно несправедливо, и это уже не исправить никак.

4 глава

С момента выхода этого позорного шоу, после которого все в университете смотрели на меня с жалостливой усмешкой, прошла неделя. Что я там говорил? Ах да, убеждал других в том, что я не сумасшедший. Никто так и не звонил. Селена не теряла надежды, что всё ещё будет. У меня не осталось никаких надежд, и потому я вернулся домой. Дом я снимал достаточно скромный, в таком же скромном районе, недалеко от университета.

Последние полгода я провёл в лаборатории, я жил этим проектом, этой идеей, которая поселилась во мне и полностью поработила мой мозг. Я включил свет в прихожей, он затрещал и расползся по коридору и кухне, захватив на пару шагов гостиную и порог приоткрытой спальни, пробуждая то, что покрылось многомесячной пылью, то, что умерло в горшках на окне от палящего солнца. Потому я и не любил растения – любить тех, кто умрёт по твоей вине, невозможно. Я взял горшок с иссохшей землёй и, выбросив его в мусор, в который раз пообещал себе не рассчитывать на обычную жизнь. На шкафах – нетронутые бутылки виски, я почти не пил и почти каждый раз получал их в подарок. Открыв одну, я наполнил стакан. Алкоголь плохо влияет на мозг, хотя кому теперь нужен мой мозг. Тёпло-жгучая дрянь разлилась по груди, в доме не было льда, в голове – нужных мыслей, я не знал, как мне жить, и уже почти начал жалеть себя, как в дверь постучали.

– Иду! – крикнул я, понимая, что это Селена. Она смекнула неладное, когда я, собрав все свои вещи, поехал домой.

– «Ты точно в порядке?» – спросила она тогда.

Я сказал, что всё в норме, что мне нужно время подумать, чем заниматься теперь. На самом же деле, единственное, чем я хотел заняться сегодня, – это дать себе умереть.

Стук опять повторился.

«Напьёмся вместе с Селеной», – думал я, поворачивая ручку двери.

– Здравствуйте.

На пороге стоял человек солидного вида, в дорогом и красивом костюме, недешёвых ботинках и с дипломатом в руках.

– Генрих Шёнау, – протянул он мне руку.

С него-то всё и началось.

Человек то и дело поправлял очки, ослепляя меня запонкой на манжете, по-моему, это был бриллиант.

Увидев мой взгляд, прикованный к рукаву его белоснежной рубашки, он, как-то извиняясь, сказал:

– Других нет…

За спиной незнакомца, припарковавшись на газоне, стоял огромный автомобиль, в нём, по-видимому, сидел водитель, который по виду был ещё и охраной, он просто не поместился в свободное место на парковке и потому примял траву. Эта машина стоила как два моих дома, и, по-моему, я ещё преуменьшил.

– Вы Этан Невилл? – спросил он.

– Да, это я.

– Разрешите войти?

Человек прошёл в гостиную, я прошёл за ним. Вид у него, несмотря на всю роскошь, был более чем печальный, я бы даже сказал – трагичный. Трагичная роскошь – какой парадокс. Казалось, у него кто-то умер.

– У меня умерла дочь, – сказал он.

– Мне очень жаль.

– Уже девять лет прошло, а было словно вчера. – Он потёр глаза.

– Примите мои соболезнования.

– Последняя стадия. Такая форма почти всегда доходит до последней стадии, человек сгорает за полгода, и до сих пор они ничего не могут с этим сделать.

– Я физик, – решил я уточнить.

– Знаю. Я видел ту передачу неделю назад и ещё эту газету. – Он достал из пиджака газету со статьёй, в которой Селена писала о приостановлении эксперимента.

– Почему же не пришли неделю назад?

Он молчал.

– Наводили обо мне справки? – смекнул я.

– Наводил.

– Понятно.

– Так всё это правда? – смотрел он на меня.

– То, что эксперимент остановили? К сожалению, да.

– То, что возможны путешествия во времени.

– Пока только в прошлое.

– Мне другого не надо. Понимаете, есть вещи, которые изменить невозможно, например излечить кого-то. – Я понял, к чему он ведёт. – Или воскресить, простите. Даже если смерти можно было избежать? – Он смотрел на меня не отрываясь, как только может смотреть человек, потерявший всё, как только может смотреть тот, кому уже нечего было терять.

– В этом случае, конечно, можно, но…

– Был такой учёный, профессор медицинских наук, так вот, этот самый учёный стоял на пороге открытия лекарства, которое могло бы вылечить мою дочь.

– Но что-то пошло не так?

– Да, он погиб.

– Когда это случилось?

Мой гость открыл дипломат и достал распечатку статьи из газеты.

– В две тысячи восемнадцатом году, его сбила машина возле университета.

Я взял распечатку и начал читать:

«5 ноября 2018 года погиб известный учёный – Питер Кларк. Профессор был сбит на территории кампуса. За рулём спортивного автомобиля находился пьяный студент».

– Распечатка взята из архива?

– Да, бумажного экземпляра уже нет.

Я ещё раз перечитал некролог.

– Только он мог спасти мою дочь, – сказал мистер Шёнау.

– Вы понимаете, наш эксперимент только в разработке, – оторвался я от статьи.

Очень странное чувство – отходить от мечты, когда тебе дают все шансы. Какой-то непонятный страх осуществления задуманного заставил меня отступить назад. Я уже почти смирился с утратой, я уже почти запил своё горе, я уже начал проклинать своё руководство и всю свою жизнь.

– Но вы же сказали, что отправили в прошлое металлический шар, – не унимался несчастный, – и есть вероятность, что через год или пару лет сможете отправить и человека, вы же сами об этом говорили. Или я что-то неправильно понял?

– Всё так, вы всё правильно поняли, но нужны деньги.

– Я заплачу.

– Вы не понимаете, огромные деньги. На это работают две подстанции, целая команда учёных и…

– Сколько?

– Двадцать миллионов, примерно, может, чуть больше.

– Я дам сорок.

– И вы не считаете меня сумасшедшим?

– А вы меня? – смотрел на меня Шёнау.

– Не считаю.

Мы смотрели друг на друга в этом сумраке скромной гостиной, и каждый из нас хотел дать себе шанс.

– Если надо, в прошлое отправлюсь я, – вдруг сказал он.

– Это исключено. – Я пригласил его присесть и угостил тёплым виски. – Вас может разорвать.

– Получается, вас может тоже?

– По правде сказать, если и может, то это будет уже форс-мажор, я сделал всё, чтобы минимизировать риски. Я придумал антигравитационное вещество…

– Простите, я в этом ничего не понимаю.

– Да, конечно. – Я отпил ещё из стакана. – Можно вас спросить, мистер…

– Шёнау.

– Да, мистер Шёнау. Вы сказали, что этот учёный… Как там его?

– Питер Кларк.

– Да, Питер Кларк. – Я пробежался ещё раз по некрологу, с которого на меня смотрело надгробие, вполне себе настоящее надгробие, под которым лежал настоящий труп, который мог бы вполне воскреснуть, и всё это было в моих руках…

– Мистер Невилл, вы хотели о чём-то спросить.

– Да, простите, – я попытался прийти в себя, – вы сказали, что этот учёный – единственный в мире, кто стоял на пороге открытия лекарства, которое могло бы спасти вашу дочь?

– Именно так.

– На пороге…

– Да.

– То есть не хочу ранить ваши чувства, но, может быть, он и не открыл бы его вовсе, даже если бы остался жив. Могло же что-то пойти не так? Понимаете, его потенциальное открытие – это всего лишь вероятность…

– Та же, что и стояла перед вами, когда вы отправили в прошлое металлический шар?

– Всё же…

– Понимаете, мистер Невилл, за всю свою долгую жизнь я понял одну простую вещь, если во всём мире есть лишь один человек, способный сделать что-то, чего не могут другие, скорее всего, он это сделает. Если же нам выпадает шанс сделать то, что могут сделать сотни других, не факт, что нам повезёт. Повезти может кому угодно. Это как случайное распределение везения во вселенной. Но когда ты единственный…

– Вероятности промаха нет.

– Как и у вас, мистер Невилл. Поэтому я и пришёл к вам, потому что нет никого другого, кому бы это было под силу.

5 глава

На следующий день мне позвонили из университета и поблагодарили за огромный вклад и огромную честь, и что-то ещё – я толком уже не расслышал, единственное, что я понял из всей той хвалебной тирады, что деньги были уже на счету.

Мы приступили к работе.

Несмотря на то что время возврата я рассчитал точно, с местом случались проблемы. Где именно откроется туннель, в какой части земного шара, мы предугадать не могли. Удачей было уже то, что открывался он на нашей планете, а не где-то в открытом космосе. Тогда Селена предложила встроить в металлический шар датчик определения места. И да, наши опасения подтвердились – шар могло выбросить на любом континенте, после чего его тут же засасывало назад до того, как закрывался туннель. Потому-то он всегда возвращался в то самое место, из которого уходил, то есть в капсулу, из которой осуществлялся бросок, ведь возврат шёл по одному и тому же туннелю.

С человеком так сработать уже не могло.

Там, откуда планировался возврат, нужно было открывать портал снова, запускать световую воронку, открывать червоточину, в общем, делать всё то, что мы делали здесь.

– Я думаю, это не важно, – как-то сказала Селена, потеряв всякую надежду что-то исправить, – в конце концов, ты же не отправишься в Средневековье, а в любой современности есть транспорт. Прибыть в нужное тебе место – совсем не проблема.

Мне же совсем не хотелось оказаться нелегалом в чужой стране, хоть в прошлом, хоть в настоящем. Это могло отнять массу времени и спутать все карты. Меня могли арестовать или убить, мало ли где меня выбросит.

– И что ты предлагаешь? – спросила она.

– Построить капсулу в прошлом.

– Ты же шутишь, да?

– Нет.

Она всё ещё смотрела на меня большими глазами, словно проверяя, нормальный ли я. Но я был абсолютно уверен, что только это могло обеспечить не только нормальный возврат, но и выброс. Я не терпел, когда что-то выходило из-под моего контроля, и это был единственный способ проконтролировать всё. К тому же мистер Шёнау заплатил больше, чем нужно.

– Я отправляюсь в прошлое, найду подходящее место, старый дом, например, или бункер, выкуплю его и построю там в подвале новую капсулу. Второй раз будет легче, я же знаю, как это сделать.

– Ты не сможешь один.

– Можем взять с собой Нила, – я показал на одного из физиков, – он всё равно всех бесит.

Селена расхохоталась, но смех её из весёлого быстро превратился в грустный.

– Получается, ты должен будешь построить капсулу в 2018 году?

– И прыжок тогда будет не бесконтрольным, фотоны света в капсуле из настоящего будут связаны с фотонами в капсуле из прошлого. Это будут одни и те же фотоны, я возьму их с собой.

– Они будут связаны через время.

– Правильно, поэтому выбрасывать меня будет в одно и то же место.

– Из капсулы в капсулу.

– Именно так. Но это ещё не всё. Ты же понимаешь, что капсула, построенная в прошлом, будет там и в 2018-м, и 2019-м…

– И во всех последующих годах.

– И после этого эксперимента она всё ещё будет рабочей.

– В интервале двадцати лет.

– Это пока. Если всё будет хорошо, в будущем мы расширим временной диапазон, мы можем строить капсулы почти в любом из времён.

– В котором будет такая возможность.

– Мне только нужно, чтобы капсула была постоянно в рабочем состоянии, я придумаю что-нибудь.

– Источники бесперебойного питания?

– Да, она будет защищена от перепадов и отключений.

– Нужны двойные затраты, это же почти новая лаборатория.

– Не нужны. Двадцать лет назад это стоило почти ничего. Может, конечно, повышибает пробки в соседних домах. К тому же от того, как далеко будет находиться выход, будет зависеть количество энергии, затраченной на вход, а двадцать лет – это не так далеко.

– Я понятия не имею, как ты собрался всё провернуть. Может, всё оставим как есть?

– С непроизвольными выбросами? А если меня выбросит в Тихий океан?

– А плавать ты не умеешь…

– То есть если бы умел, то не страшно?

Селена опять улыбалась, и мне было от этого легче.

Через год всё было готово. Я стоял напротив световой воронки в специальном скафандре, с воздушной подушкой за спиной, пистолетом за поясом и пачкой банковских карт во внутреннем кармане. Я спросил у мистера Шёнау, не было ли у того счёта, который бы он открыл в далёком восемнадцатом году. Он дал мне несколько таких карт, подключённых к десяткам счетов в разных странах мира. Денег должно было точно хватить, снимать нужно было всё и сразу до того, как опомнится служба безопасности банка. Хотя мистер Шёнау уверил, что сам в то далекое время очень много снимал, проводя бесчисленное количество всевозможных операций, поэтому страшного никто не заметит, даже он сам. На всякий случай я взял с собой и наличные, их должно было хватить на первое время.

Селена вбила в машину дату прибытия.

Я зашёл в кабину капсулы и, встав посреди неё, скрестил руки, прижал голову к груди. Так готовятся к аварийной посадке. Я готовился к чему похуже. Селена смотрела на меня, и я чувствовал её волнение даже через стеклянные стены бокса, но не хотел видеть этого взгляда. Я знал, что она прощается, знал, что половина её не верит, что увидит меня опять.

Наконец, стены капсулы затрещали и наполнились сильным гулом, тысячи световых лучей пронзили пространство вокруг меня, закручиваясь в воронку. Всё, что я должен был ощутить, – давление, нарастающую мощь или боль, но ничего не происходило. Я подумал, что эксперимент не сработал и открыл глаза. Через затемнённые стёкла очков – только яркие проблески света где-то вдали и подо мной, и я посреди пустоты… Лишь огромное, глубокое пространство, гораздо большее, чем воронка казалась снаружи, окружало меня бесконечностью, и я с лёгкостью нёсся по той пустоте – к яркому свету, что сиял ослепительно-белым на выходе из темноты. Я чувствовал невесомость, я чувствовал, как упрямая сила белой дыры тянет меня на выход. Оглядел свой костюм – всё было на месте. Никакого давления, ничего, что причинило бы мне хоть какую-то боль. Я парил будто в космосе. Вдруг меня потянуло вниз, и чем быстрее я приближался к выходу, тем тяга была сильнее. Меня затошнило, загудело в ушах, я хотел видеть всё, хотел наблюдать за каждым из миллиона световых лучей, но не мог разомкнуть глаз. Меня закрутило с немыслимой силой и выбросило из пустоты. Я почувствовал притяжение. Я был на земле.

Меня выкинуло на асфальт с высоты порядка трёх метров, я только успел оглянуться и поймать на мгновение закрывающийся портал воронки.

Всё получилось, я ощупал костюм. Он был невредим. Ноги потеряли всякую силу, я не чувствовал мышц. Сколько я там пробыл?

Посмотрел на часы – они сбились. Да и толку в них сейчас никакого. Попытался встать, но ноги подкосились, схватился за что-то металлическое над головой – пожарная лестница, в сумерках мало что видно. Наконец я подтянул своё изнеможённое тело и встал на ноги. Да, я крепко стоял на ногах.

Мне повезло, я оказался не в Тихом океане и не посреди пустыни между войсками враждующих талибов, а во вполне себе приличной подворотне какого-то городка. Я снял шлем, очки и вдохнул.

Неподалёку какой-то шорох, похожий на крыс, вопль котов, вдали гул людей, что-то празднующих. Я ещё приходил в себя, мне казалось, что померещилось, но всё же я слышал дыхание рядом. Будет совсем некстати, если на меня нападут. Нащупав пистолет за спиной, я держал руку на рукоятке.

Дыхание перешло в кашель, я обернулся.

На меня с открытым от удивления ртом, из которого вываливался недожёванный сэндвич, смотрел какой-то бездомный.

– Cristo Santo! – воскликнул он и закашлялся ещё сильней.

Он выронил из рук бутылку вонючего пойла и, перекрестившись, побежал от меня, спотыкаясь о мусорные мешки.

Выйдя из подворотни, я осмотрелся вокруг. Высокие своды готических храмов шпилями устремлялись ввысь. Отлично, я в Италии.

Стянув с себя скафандр, остался в одном спортивном костюме. Сложил скафандр со шлемом в рюкзак, что всё это время был в защитной вакуумной плёнке приплюснут к моей спине, нащупал тайники с пачками денег – всё здесь, всё на месте. Через пять минут я уже ничем не отличался от туристов, что с огромными рюкзаками осматривали местную архитектуру.

Я шёл по одной из людных улиц и искал подходящий отель. У меня были деньги и дюжина карт с кодами от счетов мистера Шёнау. Все банки сейчас закрыты, а наличка не из этих времен. Я зашёл в один из ближайших баров, здесь не было видно почти ничего. Музыка била по ушам, официанты разносили пиво, проливая его на шатающихся гостей. Я протиснулся к стойке.

– Мартини, пожалуйста. – И протянул тысячную купюру.

Они оценивали подлинность по шороху или по нюху, по чему угодно, только не на глаз, здесь не было видно почти ничего.

– Сдачу оставлю себе? – подмигнула мне девица у бара.

– Лучше эту оставь, – передал я ей вторую купюру.

– Ты откуда такой? Турист?

– Да нет, здесь совсем близко, около часа пути.

Она улыбнулась и отсчитала мне деньги.

– Не подскажешь, где можно переночевать?

– У меня, – сказала она.

– Мне выспаться надо, с тобой разве уснёшь?

Она рассмеялась и указала направо.

– Там, через дорогу, – крикнула она сквозь стучащие в колонках басы.

Я вышел из бара. Через дорогу – огромные буквы Hotel, через четверть часа я уже был в своём номере. Консьерж принял наличные и долго пристально смотрел на меня.

Теперь и я на себя смотрел в зеркало ванной комнаты: всё лицо ярко-красного цвета, капилляры полопались как на глазах, так и на всём лице, губы потрескались и кровили. И я всё-таки плохо слышал. Да, так и было – одно ухо не слышало вообще. Видимо, то давление, что было на выходе из туннеля, оказалось в разы сильнее, чем на всём пути.

Я уже лучше ощущал своё тело и этот мир, который поначалу казался сном. В номере небольшой телевизор, не реагирующий на голосовые команды. Я нашёл пульт и включил программу новостей, всё было на итальянском, я переключал каналы – в верхнем углу экрана только часы. Осмотрел номер, поднял с пола газету. Всё в порядке – 2018 год.

Через неделю мне надо будет спасти умершего профессора. А пока найти машину на завтра и преодолеть тысячу километров до южного берега Франции.

6 глава

Сегодня был важный день.

Сегодня я должен был добраться до университета в нужное время, а именно в 13:05, дойти до 402-й аудитории, открыть дверь и сказать…

– Вас вызывают на кафедру.

– Простите?

– Мистер Кларк просит вас срочно к нему зайти.

– Спасибо, я сейчас буду.

Я уже вышел из здания и ожидал, когда Питер Кларк выйдет за мной, пытаясь не потерять его из виду среди разношёрстной толпы. Через семь минут он вышел из центрально входа и, пройдя мимо меня, направился в сторону проезжей части. Он задержался дольше положенного, но так было даже лучше. Профессор направлялся точно к стоянке, и я осторожно пошёл за ним.

Зачем всё так усложнять, если можно дождаться момента и вырвать его из-под колёс автомобиля? Затем, что нужно сократить риски, если в прошлом изменится только секунда, есть вероятность, что, кроме этого момента, не изменится больше ничего.

Сначала я хотел направить мистеру Кларку письмо на электронную почту о переносе занятий или позвонить и назначить неотложную встречу, а самому на неё не прийти, но кто знает, как это изменило бы будущее и изменило ли бы вообще. К тому же, опоздай он к началу рабочего дня, вышел бы он из университета, скорее всего, в то же самое время.

Поэтому, если и менять что-то, то отодвигая время лишь на незначительный срок. Да и рисковать своей жизнью я никак не хотел. Если вытаскивать каждого из-под несущегося на него автомобиля, то рано или поздно этот автомобиль может снести и тебя. А умирать в своём прошлом – так себе затея. Они сразу установят, кто я, по сетчатке глаза… Подождите, в 2018-м устанавливали личность по сетчатке глаза? Я плохо помнил, но, если на опознание придут мои родственники или того хуже – я сам, только моложе, что же тогда случится? Я из прошлого, увижу себя же из будущего, с биркой на посиневшем пальце ноги. Да я просто сойду с ума и сгину в дурдоме, а значит, и временной туннель не изобрету. Подождите, кто же тогда будет трупом? Он исчезнет в тот же миг, когда изменится моё будущее, или так и останется здесь? У меня раскалывалась голова.

Нужно будет сменить имя и паспорт в следующий раз, не сейчас. Сейчас же я просчитал всё до секунды, я знал каждый шаг профессора Кларка. Я шёл по его следам.

Там, в 2038-м, я нашёл материалы дела. Точнее, их нашёл мистер Шёнау и передал мне, как и записи с видеокамер, что запечатлели трагичную смерть. На всякий случай мы их забрали и не вернули в архив. Я просматривал записи снова и снова, я запомнил всё до последней секунды: во сколько мистер Кларк вышел с кафедры, сколько ждал лифт, сколько на нём спускался, когда вышел из здания университета, через сколько минут ступил на проезжую часть, и когда на него налетел тот «Феррари». Он, кстати, проехал мимо три минуты назад. Этот псих колесил по территории кампуса и никак не хотел уезжать. Я думал, изменить мгновение несложно, стоит лишь перенести его на минуту, но то, что этот водила будет наворачивать здесь круги, я знать не мог.

Недалеко всё тот же рёв мотора.

Я видел, как мистер Кларк приближался к дороге, я слышал, что от судьбы не уйдёшь, но и представить не мог, что она будет колесить за тобой, пока не убьёт. Профессор подходил к проезжей части, я бежал за ним, толкая прохожих, звук турбин приближался с немыслимой скоростью к нему, ко мне, к нам двоим.

– Извините, – схватил я его за плечо.

– Вы это мне? – остановился профессор.

Машина с гулом пролетела мимо, только ветер застрял в волосах.

– Вот ведь идиоты! – выругался он. – Вы что-то хотели? – посмотрел он на меня.

– Обознался, простите.

Питер Кларк кивнул и пошёл на стоянку, открыл машину и завёл авто. Он уже отъезжал, когда я услышал визг тормозов и крик толпы. Этот псих на «Феррари» влетел в дерево и задымился, а мистер Кларк уже скрылся за поворотом.

История повернулась вспять, нет, не так – это я её повернул.

Я прошёл мимо гудящей толпы и задымлённого автомобиля. Псих не сядет в тюрьму, а может, собьёт ещё кого-то. Я понимал, что изменил не только судьбу профессора, но ещё много судеб, я понимал, что мне всё равно.

Пока во мне жила идея, весь мир был в её немой власти, как и её творец. Я не ждал славы, не искал денег, эти деньги были не для меня, они подчиняют глупцов всех времён, я подчинял себе время.

Теперь предстояло сделать самое сложное, ровно то же, что я уже сделал в своём настоящем.

Я купил себе дом у семьи одного странного деда, тот боялся начала войны и отстроил под ним приличный бункер. Старик умер, ничего не дождавшись, а бункер отлично подошёл мне. Вход в него был потайным, жить в нём можно было хоть лет десять – запасы еды, воды и несколько генераторов. Электричество подключено, в случае сильного перенапряжения оно не отключалось, срабатывали предохранители. Всё было готово для начала работы. Я хотел нанять ещё парочку хороших учёных, привлечь к делу ещё хоть кого-то, но вовремя понял, что здесь меня совершенно никто не знал. А если кто-то из здешних поймёт, что временные порталы возможны, то, быть может, уже не я буду тем, кто изобретёт его.

Мне пришлось делать всё самому. Я снял все деньги, потратив больше, чем нужно, я сотни раз выбивал электричество в соседних домах, я потратил два года на то, на что должен был уйти всего год. Наконец всё было готово. Я запустил световую воронку из тех же фотонов, что взял с собой. Там, в далёком будущем, что ещё недавно было моим настоящим, Селена должна была меня ждать, а связь между фотонами должна была обеспечить мне выброс в ту же капсулу, из который я их забрал.

Я зашёл в кабину и набрал нужную дату на часах, с потолка и пола капсулы медленно поднимались световые лучи, я был будто за световой решёткой, что разгоняла себя по кругу, превращаясь в подобие смерча. Всё мчалось с ещё большей скоростью, чем то было раньше. Свет слепил глаза, тело свело резкой судорогой, всё вокруг меня превратилось в один огненный шар, вертящийся сгусток света, а после – в беспросветную темноту, всепоглощающую и пустую. И я по ней летел, как и тогда, но только гораздо быстрее. Кости не переставало ломить, болели мышцы и связки, глазные яблоки, казалось, лопнут от напряжения, я не мог пошевелить и рукой, не мог посмотреть на себя. Костюм раздуло, кислород, проникающий через скафандр, казалось, и вовсе не помогал, я задыхался от страха, от отсутствия воздуха в лёгких, мозг отключался от асфиксии. Я падал в глубокий сон… Или то была смерть… Тишина.

Невесомая бесконечность, и мне в этой бесконечности совершено нечем дышать.

Я летел в пустоту…

Еле слышный голос Селены.

Меня кто-то тащит, снимает костюм, я чувствую, как опухли веки и шея, я все ещё плохо дышу. Мне что-то вкололи. Кто-то стонал, громко, протяжно. Этим кем-то был я.

– Всё хорошо, хорошо, – голос Селены.

Тусклый свет потерялся в ресницах, дошёл до зрачков, как же больно глазам. Яркие круги, светлые круги – всё плыло передо мной, я откашлялся и вдохнул полной грудью.

– У него сильнейший отёк, – голос Нила.

– Похоже, разгерметизация шлема.

– Ты в порядке, Этан? – я слышу Селену.

Её силуэт, её голос, улыбка и руки, её тонкие пальцы в моих волосах, и я на её коленях.

– Положите его на кушетку, – попросила она.

Меня взяли двое и перетащили на лежак.

– Все получилось? – спросил я.

Селена ничего не говорила.

Почему же она молчит…

– Тебе надо отдохнуть, – наконец сказала она, – может, получится в следующий раз.

– Но у меня получилось, я спас этого профессора!

Я хотел подняться с кушетки, но Селена опустила меня за плечи.

– Тебе нельзя волноваться.

Она смотрела на меня, пытаясь понять, в силах ли я сейчас размышлять.

– Ты совершил бросок, это главное. Ты исчез и потом вернулся, и совсем не важно, где ты был. Главное, что воронка вернула тебя. Всё сработало!

– Но что-то не так? Не до конца? Что не так? – еле шевелил я губами.

Селена достала какую-то бумагу из кармана халата и развернула листок.

Та самая распечатка газеты, с которой ко мне и приходил мистер Шёнау.

– Надгробие на месте, – она протянула мне листок.

Я потёр глаза и уставился на ту же статью. Всё тот же некролог, всё то же надгробие и дата смерти – всё та же.

Я ничего не понимал.

– Этого не может быть! – приподнялся я, но тут же рухнул на кушетку от сильной головной боли.

– Я всё думала, – говорила Селена, – что статья исчезнет, но она так и осталась здесь.

– Мне нужен телефон, – сказал я.

У меня дрожали руки, трубку помогла держать Селена.

Я набрал мистера Шёнау.

Через пару гудков он снял трубку.

За долю секунды я понял, что даже представиться ему не могу. То есть могу, но, если всё изменилось, если его дочь спасли, он меня даже не знает…

– Алло, – раздался знакомый голос.

Это он!

– Мистер Шёнау…

– Кто это?

– Этан Невилл.

– Кто?

Он не знает меня! Не знает!

– Мы договаривались о встрече…

– Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Я сейчас на выпускном дочери.

У меня перехватило дыхание. Точно, ей же должно быть уже восемнадцать…

– Поздравляю, мистер Шёнау!

– Спасибо… А как вы сказали, вас зовут? И откуда у вас мой личный номер, у меня не отобразился ваш.

– Вы мне сами его дали.

– Когда?

Я повесил трубку.

– В прошлой жизни, – прошептал я.

– Ну как? – на меня смотрели все.

– У нас получилось!

7 глава

У мистера Шёнау закончились деньги. Нет, не так, это у нас закончились деньги, которые нам выделил мистер Шёнау. Уже через год. Спонсировать нас дальше было некому.

Но и я не мог остановить то, над чем так долго работал. Да и ждать лучших времён, как предложила Селена, было полнейшей утопией. Невозможно ждать того, что никогда не наступит. В мире больше не будет дешёвых ресурсов. По крайней мере, в таком количестве.

– Мы можем создать корпорацию, – как-то сказала Селена, выйдя из душа.

Мы уже полгода как жили вместе. Это было отличным решением, нежели романы на стороне. До той стороны ещё нужно было дойти, а мы почти не выходили из лаборатории.

– Корпорацию? – не понял я.

– Да, фирму. Тот человек хорошо тебе заплатил. Но сколько ещё есть богатеев, с чьими детьми, например, могло что-то случиться.

– Господи, ты же не предлагаешь… Или предлагаешь?

Я уже ничего не понимал, она была так спокойна, что это спокойствие пугало даже меня.

– Нет, – рассмеялась она, – никого убивать мы не будем, эти детки сами с этим отлично справляются. Вот, посмотри.

Селена передала мне газету.

Сын известного политика умер от передозировки наркотиков у себя в ванной. Медики не успели его спасти.

– Придётся опять всё подчищать, – сказал я.

– Подчистим.

Я никак не мог разобраться, почему в этом мире всё ещё остаются доказательства случившегося. Почему не работает «эффект дедушки» – если мы исправляем прошлое, значит, и отпечатки этого прошлого должны были исчезнуть в настоящем. Но они не исчезали, как и эта чёртова газета с некрологом о профессоре Кларке. Нам пришлось взламывать все архивы библиотек и подменять ту статью на другую, с совершенно другим некрологом.

– Ну что ты думаешь?

Она так спокойно смотрела на меня, будто спрашивала: «Ну что ты думаешь, что приготовить на ужин?»

Если б хоть кто-то знал, о каких вещах мы сейчас говорили, то покрутил бы у виска. Вот только то, что является сумасшествием для одних, вполне реальная цель для других. Для нас же это было единственным выходом. И мы оба отлично это понимали. Никаких спонсоров, кроме как убитых горем отцов, мы не найдём. Никто не отдаст нам миллионы, кроме тех, кто больше не видел в них смысла. Для тех, кто терял больше, чем деньги, деньги становились ненужным придатком. Я навёл справки по мистеру Шёнау. Он продал все свои акции другим партнёрам и поселился с дочерью в шикарном доме на побережье. Я видел его дочь и читал о замечательном исходе её лечения. Как выяснилось, она была не единственным ребёнком с таким диагнозом, оказалось, после неё за эти годы были спасены ещё несколько десятков людей.

– Зачем отдавать деньги университету, если мы можем открыть свою лабораторию? – рассуждала Селена. – Мы будем богаты и свободны, Этан, о чём ещё можно мечтать?

Я мечтал лишь о том, чтобы работать. Чтобы ещё раз отправиться вниз по потоку времени, чтобы быть везде и нигде одновременно. Чтобы нарушать все условности, диктуя свои условия. Это было дороже денег, дороже жизни, дороже всего, что я когда-либо имел.

Я ещё раз взглянул на разворот со статьёй о погибшем парне.

– Подожди, это новая газета? – посмотрел я на дату.

– Нет, я копалась в архиве. Это случилось восемь лет назад. Написали об этом только две газеты, несчастный отец не делал массовой огласки. Знаешь ли, некрасивая смерть. Захоронили его тихо. Без прессы.

– Тихо, без прессы, – повторил я.

– Резонанса тогда эта новость не вызвала, о ней даже не говорили по новостям, и в интернете ничего нет, нам как раз очень нужны такие дела, без резонанса.

– Ты не знаешь, почему не все улики исчезают? – спросил я.

– Не знаю, – задумалась она. – Может, то, что появляется в этом времени, в нём и остаётся?

– Закрепляется?

– Да.

– Получается, у материального, у того, в чём отсутствует энергия, нет никакой связи с материальным из прошлого?

Она пожала плечами.

– Выходит, так. А может, это просто погрешность. Остаточный фактор. Это было наше первое перемещение. Мы не могли всё учесть.

– Стоит найти способ, как это исправить.

– Мы же подчищаем архивы.

– Да, но уже здесь, на месте.

– Ты хочешь сказать, что можно…

– Что?

– Откуда я знаю. Я думала, ты мне скажешь.

– Понимаешь, компьютер – как человеческий мозг, и, если наш разум в настоящем связан с нашим разумом в прошлом и в будущем, и во всех вселенных, в которых мы есть…

– Не заходи далеко.

– Короче. Нужно создать что-то вроде спутниковой связи, охватывающей и прошлое, и настоящее.

– Ты хочешь сказать, можно будет менять что-то в прошлом, не перемещаясь в него?

– Что-то, что есть на компьютерах, что есть в глобальной сети, в архивах. Что можно исправить из будущего, то есть из настоящего, здесь и сейчас. Всемирная паутина может стать всевременной, ведь, если подумать, для неё нет никакого времени. Она та же энергия и, значит, подчинена тем же законам. Должна быть какая-то связь.

– Ты думаешь, это возможно?

– Почему бы и нет.

– Так, нам нужен лучший программист!

Весь следующий месяц Селена искала подходящих клиентов. Она даже составила картотеку от средне-богатых и выше, и у каждого из них что-то да было в прошлом, что каждый хотел бы исправить или удалить. Столько скелетов, сколько было у них в шкафах, не было даже на Пер-Лашез.

Наш системщик Нил порылся по закрытым делам с грифом «секретно» и откопал немало интересного.

– Кто мне поверит? – спросил я как-то Селену.

– Пусть наведут справки, им нетрудно узнать, что ты выдающийся физик современности и работаешь в одной из лучших лабораторий страны.

Поначалу мне мало кто верил, но были и те, кто решился рискнуть, предварительно пообещав убить меня, если я окажусь шарлатаном.

Но потом всё пошло как по маслу.

Это были богатеи, спасающие своих детей, бизнесмены, избавляющиеся от партнёров, политики, подставляющие бизнесменов, политики, не желающие афишировать, что они бизнесмены, аристократы, оказавшиеся извращенцами, судьи с криминальным прошлым, криминальные авторитеты с незавидным настоящим, и даже селебрити, мечтавшие исправить ошибки молодости.

С этим, кстати, были проблемы. Муж одной известной актрисы, чья карьера началась с фильма для взрослых, пожелал, чтобы та отказалась от роли, чего бы это ни стоило.

В день проб один человек, с которым она ехала в лифте, случайно нажал на все кнопки сразу, выведя из строя весь механизм. Они вдвоём пробыли в лифте около часа, проговорив обо всём, после чего она точно решила, что таким путём в кино не пойдёт. Да и деньги ей были уже не нужны. Этот чудной незнакомец дал ей приличную сумму, чтобы та отказалась от проб, объяснив, что такое начало лишь испортит её резюме.

Тем незнакомцем был я.

По возвращении я узнал, что такой актрисы не существует. Оказывается, если бы не тот фильм, то её бы и не заметили вовсе. Больше я не брался за такие дела. Да и в сети начались обсуждения определённого эффекта коллективной ложной памяти. Якобы кто-то помнил, что в тех фильмах изначально играла другая актриса. Люди объединялись в группы, создавали форумы, делились воспоминаниями, как, по их мнению, выглядела та девушка, и все воспоминания были схожи. Но как её звали, никто вспомнить не мог. Фильмы с ней даже пытались найти, но безуспешно. К счастью, на тот момент мы уже отлично удаляли улики. Все фильмы с её участием хранились на цифровых носителях, а мы уже разработали общую всевременную сеть.

С каждым годом клиентов становилось всё больше.

Я был вхож в такие дома, в которые не пускали и президентов. Нас с Селеной приглашали на такие вечеринки, на которых было закрытым всё, даже лица гостей. И хоть никто из приглашённых понятия не имел, кто мы такие, радушие к нам хозяев дома говорило о нашей весомости.

Мы построили свою лабораторию и теперь работали только на себя. Мы купили дом в элитном квартале и ещё один такой же, но ближе к работе. Мы могли себе позволить всё, но, главное, мы позволили себе быть учёными.

Позже начали происходить ещё более странные вещи. Подобный эффект коллективной ложной памяти стал распространяться на те случаи, к которым мы не имели никакого отношения, будто был ещё кто-то, кто менял эту реальность.

Позже я понял, что этим кем-то мог быть я сам, только в будущем. У меня была даже сумасшедшая мысль встретиться с собой в каком-нибудь из прошлых, я даже пытался вычислить алгоритм места и времени тех изменений, о которых говорили люди. Я хотел спросить себя, чего мы добились и как изменилась жизнь, на что способна наука, на что были способны мы оба, то есть я один. Но Селена сказала, что мне не стоит мешать самому себе.

– Может, у Невилла из будущего задачи гораздо сложнее, и тебе лучше не знать о них.

8 глава

Прошло уже пару лет с того самого первого дела. Всё шло как нельзя лучше: мы только вчера взяли очередное задание, наш график был расписан на год вперёд. Я стоял посреди мраморной кухни нашего большого загородного дома, вдыхал аромат кубинского кофе, когда ко мне забежала Селена.

– Нил пишет, чтобы мы срочно включили пятый канал, – задыхалась жена.

– Тебе бы лучше сейчас не бегать.

Её лицо слегка округлилось, как и вся она.

Я мало смотрел телевизор, у нас совсем не было времени на обычную жизнь.

На пятом шла какая-то передача: обычная студия, ведущий с микрофоном на воротнике и ещё один мужчина рядом, они говорили об эффекте Манделы. Сейчас много кто о нём говорил, и, как я понял, говорили о нём уже не один десяток лет, но, видит бог, к этому я был не причастен, по крайней мере, пока.

Таких развлекательных шоу выходило немало, и всё было бы похоже на бред, но только не в этот раз.

– Так что вас смутило в этой трагедии? – спросил ведущий. – Что в ней не так?

– Дело в том…

– Пожалуйста, говорите громче, Керри.

– Дело в том, что я уже писал о смерти Питера Кларка двадцать лет назад, – сказал гость.

Публика зашумела.

– Подождите-подождите, – вклинился ведущий, – вы хотите сказать, что уже писали о смерти Питера Кларка?

– Да.

– И тогда он тоже разбился на самолёте?

– Нет, тогда его сбила машина на территории университета, в котором он работал.

– То есть ничего необычного?

– В том, что человек умер дважды? Нет, ничего…

– В происшествии, – сказал ведущий.

– Нет, в происшествии ничего необычного, таких аварий миллион.

– И вы об этом писали?

– Да. Я писал некролог.

Мы с Селеной не отрывались от экрана.

– Но газет или каких-нибудь доказательств, наверное, не осталось.

– Осталась…

Публика загудела.

– Я нашёл одну. – Гость достал газету из пиджака.

– Можно? – потянулся ведущий.

– Конечно.

Ведущий взял газету у гостя и развернул. Камера наехала на статью.

– 5 ноября 2018 года погиб известный учёный – Питер Кларк, – читал ведущий. – Профессор был сбит на территории кампуса. За рулём спортивного автомобиля находился пьяный студент.

– Да, – кивал гость.

– Я так понимаю, это портрет профессора Кларка? Он здесь значительно моложе, чем в новостях, Керри.

– Да, ему здесь пятьдесят шесть.

– Кто такой этот Керри и откуда у него наша газета? – спросила Селена.

У меня всё похолодело внутри.

– А это что? – ведущий ткнул пальцем на фото. – Фото надгробия? Это его могила?

Публика зашумела.

– Пожалуйста, тихо!

– Да это его могила, я сфотографировал это надгробие в день похорон…

– Невероятно! Просто немыслимо. Посмотрите на дату смерти – 2018 год. То есть Питер Кларк, тот самый профессор, который на днях разбился над Ла-Маншем, погиб двадцать лет назад? Кто же разбился сейчас?

– Я не знаю. Похоже, это также был он.

– Да чтобы каждый из нас имел шанс воскреснуть!

Публика засмеялась.

– Эй, там, в небесной канцелярии, если я завтра умру от инфаркта, я требую добавочных двадцати лет.

Гость молчал.

– А вы не были сейчас на этом кладбище? Знаете, если бы такое случилось со мной, я бы тут же побежал искать его могилу.

– Я побежал…

– И?

– И на месте старой могилы обнаружил его же, только новую.

– С новой датой смерти?

– Да, с новой датой смерти.

– И как вы это… Господи, я даже не знаю, как вы это попытались объяснить?

– Я думаю, это похоже на что-то паранормальное.

– Да-а… – загудели зрители.

– Да, – согласился ведущий.

– Я думаю, это похоже на, вы знаете, на эффект Манделы.

– Невероятно! Вот что я скажу вам, Керри, мы подготовились к этому эфиру и пригласили специалистов…

Я выключил телевизор.

– Что, чёрт возьми, происходит? – на меня смотрела Селена. – Тот профессор погиб? И откуда у этого парня наша газета?

– Этот тип, похоже, писал этот чёртов некролог тогда, после первой гибели Кларка, может, он коллекционирует все свои статьи. А мистер Кларк действительно умер, разбился на самолёте около недели назад. Я не придал этому никакого значения, смерть была обычным стечением обстоятельств.

Селена схватилась за голову.

– Не переживай.

Я отодвинул кухонный ящик, вытащил всю посуду и снял потайное дно.

– Что ты собираешься делать?

Селена вся задрожала, голос её сорвался и чуть не перешёл на плач, она была так чувствительна последнее время. Как же не хватало трезвости её ума.

– Надо кое-что подчистить, – сказал я и достал новенький пистолет.

– Ты же не собираешься?.. – она смотрела на меня не моргая.

– Собираюсь.

С тех самых пор, как всё началось, когда я был лишь обычным учёным, многое изменилось. Нет, не так – изменилось почти всё. Я работал на таких людей, которых мало кто видел, я узнал столько секретов, что за каждый можно убить. Один из таких клиентов спросил меня как-то, есть ли у меня оружие, я помню, тогда ответил, что даже не умею стрелять. На что он сказал, что не рискнул бы доверять своё прошлое, а тем более будущее, человеку, который не может защитить самого себя.

Он был прав. Я не имел права на промах. Я научился всему, что должен уметь человек, рискующий столь многим. Меня пару раз пытались убить, я влез в несколько передряг в нескольких перемещениях, я научился стрелять из разных видов оружия, я мог уйти от погони даже в час пик, я прыгал с парашютом, лазил по скалам, нырял на запредельную глубину. Я был готов ко многому, но не к тому, что какой-то репортёришка с чёртовой газетой испортит мне всё. Если хоть кто-нибудь из клиентов увидит эту передачу и поймёт, о чём речь, моей репутации конец.

Я отодвинул Селену, взял ключи от авто и побежал к двери.

– Ты ничего не успеешь! – Селена бежала за мной. – Послушай меня, – она остановила меня на пороге и, обхватив холодными ладонями мою горячую голову, шептала мне на ухо: – Мы вернёмся в этот же день и всё исправим, или вернёмся на полжизни назад и…

– Нет, слишком большая огласка. – Я убрал от себя её руки и открыл дверь.

– Ты не должен наводить суету, нужно всё рассчитать… – она уже задыхалась, – пожалуйста, не торопись!

– Я только за ним прослежу, а ты, главное, не волнуйся. – Я вышел из дома и побежал к машине.

Этот чёртов журналист мог испортить мне всё.

Можно было вернуться в прошлое, но я работал только с давними делами, память о которых уже притупилась, я не удалю из мыслей людей передачу, которая вышла сегодня. Слишком много было тех, кто успел её посмотреть. С другой стороны, это всего лишь телевизионное шоу, и кто в это поверит, а память – всего лишь память, она может быть и ложной. Как же это мешало делу. Люди помнили слишком много лишних вещей. И ни угадать, ни просчитать никакими прогнозами, что может врезаться им в память на много десятков лет и почему мы запоминаем только немногое из житейских мелочей. Почему их помнят одни и не помнят другие? Мне казалось, я теряю рассудок…

«Где он достал эту газету? – я не мог попасть ключом в замок. – И надо же было так повезти!»

Я мчался на запредельной скорости, мысли и действия путались в голове. Что будет, если все всё узнают? Что будет, если каждый имеет свои улики, такие же, как этот журналист. Или воспоминания? Свои! Почему он всё помнил? Значит, это всё же случилось? Но в каком из времён? Может, наша память хранит всё, как не до конца забытый сон…

«Главное, успеть, – думал я, – главное, поймать этого журналиста на выходе, проследить и убрать по-тихому».

Я опоздал. Он, видимо, уже вышел из студии, когда я приехал туда. Прождал у дверей около трёх часов, но никто так и не появился. Кроме ведущего – тот вышел через час, как я приехал. Я не стал его догонять, не стал спрашивать его об этом Керри. Если надо было избавиться от журналиста, лучше не светиться совсем. Невозможно допустить, чтобы хоть кто-то меня запомнил. Я пообещал себе вернуться в этот самый день завтра и проследить за этим репортёришкой: откуда он пришёл и куда направился после телестудии, а потом найти подходящее место и покончить со всем, и, главное, забрать эту чёртову газету. А что там с человеческой памятью? Да к чёрту эту память! Очередной коллективный бред.

Я возвращался в этот самый день уже дважды, и каждый раз что-то шло не так. Сегодня был третий день. День, в котором я наконец-то убил его. Этот тип так и остался лежать там, на мокром асфальте, под проливным дождём.

Я думал, покончил со всем, но проблем не убавлялось.

Нил сообщил мне, что кто-то настойчиво искал в интернете информацию о смерти мистера Кларка, первый запрос был из Японии, ещё до выхода той передачи.

Профессора искала его дочь. Я не мог понять, почему она не помнила его живым. Почему новая линия жизни не перекрыла старую. Если только они не встречались после, если только она так и жила все эти годы на другом континенте земли. Что, чёрт возьми, шло не так?

Я решил проследить и за ней. Узнал, когда она прилетает, поставил прослушку на их домашний телефон, следил за каждым её шагом. Я узнал, что этот самый Керри все ещё был жив, и дочь покойного Кларка сейчас направлялась к нему. Нельзя было допустить их встречи. Я подрезал её такси…

Меня избил какой-то араб…

Я вернулся домой к Селене с отбитым желудком и фингалом на пол-лица.

– Господи, что случилось! – Лёд горел на моей щеке.

– Она тоже всё знает, – сказал я, морщась от боли.

– Кто «она»? – Селена обрабатывала кровоподтёк.

– Дочь мистера Кларка.

– И что теперь делать?

– Убрать и её, убрать их обоих, совсем.

– Ты не должен светиться. Что будет, если тебя найдут? Оставь всё как есть! Их примут за сумасшедших.

– Нет… Если каждый из них ещё может подумать, что спятил, то вместе они поймут, что это не так.

Я сел за ноутбук и стал искать всё об эффекте Манделы, о ложной памяти, о коллективном безумии. Были люди, и их было немало, которые и вправду помнили всё. То изменённое прошлое изменилось только в реальности, но не в их головах. Будто память была чем-то другим, будто она имела совершенно другую реальность. Как жаль, что нельзя было её стереть, у всех, у каждого из них! Это портило всё, подставляло стольких людей, приводило к ужасному риску. Они бы вполне себе жили, и не помня всех мелочей. Какая разница, что случилось два десятка лет назад? Зачем людям вообще помнить всякую мелочь?

Только теперь я понял, что, не владея человеческой памятью, мы не завладеем и всем остальным. Историю не переписать, пока о ней будут помнить. Значит, надо, чтобы забыли.

Часть III

1 глава

Будущее, 2103 год.

Архивный отдел «Центра памяти»

– Льюис, ты идёшь?

– Нет, мне ещё поработать надо.

– Смотри, а то я забуду, что обещала, – улыбнулась Надин.

– Я приду, – подмигнул я ей.

Она оглянулась ещё раз и скрылась за дверью, оставляя после себя только удаляющийся звук каблуков.

Надин пригласила меня на чай. Я говорю как старик: – пригласить даму на ужин, на кофе, на чай. Мой отец так говорил. Мы говорим просто – пригласить к себе. Надин пригласила меня к себе с одним только условием, что мы оба этого не вспомним. Хотя я был бы не против вспомнить. Я убеждал себя, что она просто застенчивая, не каждый захочет встретить завтра на работе того, с кем вчера переспал. Может, так и правда удобнее, я уверял себя, что ей просто не хотелось краснеть. Что ей просто не хотелось помнить о времени, проведённом со мной, я не хотел и думать.

Вообще, Надин не первая девушка, которая предлагала мне выключить браслеты перед тем, как…

В общем, это уже настораживало. Я же понимал, что со мной всё в порядке, чёрт возьми, со мной и правда всё было хорошо, но не врали же они мне. Иногда я думал, как хорошо не иметь права на ошибку, не иметь права забыть или не вспомнить. Уж если я был у тебя вчера ночью, делай что хочешь, а это не изменить.

Теперь же всё можно было изменить. Для этого достаточно было остановить запись твоей нейрокарты. Однажды я познакомился в баре с одной девчонкой, её только что бросил парень и она запивала это каким-то дешёвым вином. То, что уже случилось, так быстро не стереть. Это забудется, само собой, лет через пять. У кого-то раньше. Все зависит от свойств твоей памяти. Если хочешь забыть сейчас, нажми на браслет заранее, и он не запишет следующие три или шесть часов. Хочешь забыть после, для этого нужна причина и заключение специальной комиссии, правовой и медицинской. Многим стирают память «после», после насилия например, если человек сам не может это пережить. Но всё это должно быть под контролем.

Я подсел к ней, ни на что не намекая, предложил носовой платок, потом своё плечо, потом объятия, она же незаметно нажала на кнопку браслета и поцеловала меня. Мы поехали ко мне и провели пару отличных часов, а через неделю я видел её в кинотеатре. Она и не знала, кто я.

Сейчас не каждый вспомнит, что было и год назад, если не записать это на нейронную карту. И только тебе решать, что записывать, а что стереть.

Впрочем, если ты собрался уйти в запой, можешь стереть всё.

Я налил ещё виски.

Когда-то группа учёных решила контролировать прошлое, точнее, они решили контролировать настоящие и строить удобное будущее, а для этого без исправлений грехов прошлого не обойтись… Эта группа учёных, было их не больше десяти человек, зарабатывала огромные деньги на исправлении прошлого конкретных людей. С каждым разом задания становились серьёзнее, и фирма, занимавшаяся этим всем, приобрела государственные масштабы. А эти физики стали во главе огромной корпорации под названием «Центр памяти».

В нём я сейчас и работал.

Изменение прошлого не подразумевало памяти о нём, но, если что-то чего-то не подразумевает, это ещё не значит, что исключает совсем. И некоторые люди помнили. Помнили и изменённое прошлое, и реальное настоящее, и всё это сливалось воедино, приводя многих в психоз. Начались вопросы, очень неудобные, и ответы из разряда «вам показалось», «это обман памяти», «просто один участок мозга включается раньше другого и потому вам кажется, что это уже было».

Но дело не в том, что что-то уже было, а в том, что это «что-то» было совсем не таким, каким его преподносили людям, через несколько, а то и пару десятков лет. И как тут не вспомнить о таблетках для хорошей памяти, и как тут не пожелать о таких же, но для плохой. Тогда было решено, что людям не особо важно помнить, что было двадцать, а то и тридцать лет назад.

Поначалу всё шло хорошо. Но потом что-то случилось то ли с таблетками, то ли с самим организмом, и некоторые перестали помнить, что было и пять лет назад, а кто-то ограничивался пятью часами. Под угрозу встали научные открытия, достижения и даже политические договорённости, не закреплённые на бумаге. Если ты не помнил, что обещал, значит, и не обещал вовсе. Тогда правительство в срочном порядке организовало внедрение чипов воспоминаний. Вот здесь, под кожей предплечья. Эти чипы записывали всё, что с тобой происходило за каждый год, и тут же передавали запись на внешний носитель – карту памяти. Они записывают – ты помнишь. Человек владел этой картой воспоминаний и мог прокрутить ее в любой подходящий момент, вставив в компьютер и нажав на Play.

Каждый год ты должен был сдавать свои карты в хранилище, там их просматривали, что не нужно, стирали, и отдавали владельцу, если он приходил их забрать. Не приходили только пьяницы, хиппи или мертвецы.

Все карты хранились в хранилище «Центра памяти» и контролировались законом. Если кто-то записал что-то запретное, это сейчас же удалялось. Все сводки новостей удалялись сразу. Оставляли лишь сентиментальные и личные воспоминания о днях рождения детей, смерти родителей и т. д. С этой, как поначалу казалось, «несвободой» людям дали возможность решать. Каждый человек мог не записывать то, что не хотел запомнить. Просто нажми на Stop на браслете и выбери время, на которое запись будет прекращена. На следующий день ты ничего и не вспомнишь.

Я уже десять лет работал в хранилище центра. Да, мы хранили все воспоминания людей. Поначалу, будучи прыщавым студентом, а пришёл я сюда таким. Не то чтобы двери нашего хранилища были открыты для всех прыщавых студентов – у меня было отличное резюме. Мой отец и дед работали здесь же. Так вот, поначалу я даже пересматривал самые пикантные моменты из чужих восмоминаний. Устраивался поудобнее в кресле и прилипал к экрану. Но через пару недель мне надоело и это. Видит бог, люди не знают, как уродлива бывает близость, если за ней не следит режиссёр.

Надин ждёт меня сегодня в своей квартире на втором этаже двухсотэтажной высотки. Да, всем, кто не занимал больших должностей, давали первые этажи. На земле было грязно и жарко, повсюду стояли паровые пушки, пахло китайской лапшой и заплесневелой сыростью. Но мне было всё равно, как и ей. Хотя если она решила не запоминать то, что между нами произойдёт, то, значит, не была равнодушна. Ей было не всё равно.

Я как-то спросил Андреа, мы с ним работали вместе, он, кстати, ушёл час назад. Я как-то спросил его, почему мы не против запомнить случайный секс, а женщины – нет. Я никогда не останавливал запись, хоть и говорил, что не пишу. Браслет всё писал, а я потом мог всё пересмотреть. Андреа тогда сказал, что для женщин случайная связь неприятна, точнее, о ней неприятно потом вспоминать, а нам, парням, – наоборот.

Мне нужно было собираться к Надин, а я всё не мог слезть с этого кресла. Тяжёлый был день. Надо сказать, что, помимо хранения, мы занимались и заметанием следов. Некоторые типы не всегда успевают их замести, вроде чего тебе стоит, нажми да сотри. Но нет. Тут сынок одного бизнесмена затащил в свою тачку девчонку, они, конечно же, оба были пьяны, но она всё же не особо хотела. После, в слезах и порванной юбке, она выскочила из его машины – и сразу под колёса другого авто. Её положили в больницу, у них обоих изъяли карты и чипы, и теперь я стираю весь этот кошмар. Семнадцать минут криков и пьяной возни на заднем сиденье его «Мерседеса». Всё это надо стереть. Я выделил нужный фрагмент от того момента, как она села к нему в машину, и до того, как оказалась под колёсами другого авто. Она запомнит лишь то, что шла по дороге, где её сбило такси. После ей вживят её чип обратно под кожу и расскажут про несчастный случай. Может, так оно будет и лучше, не для него, для неё. Я вытащил карту и, положив в номерной кейс, спрятал её в сейф хранилища.

Я шёл по длинному коридору нашего центра, ведущему к выходу в полночь. Казалось, вся жизнь выходила в полночь, и дня не было совсем. Многие уже и не помнили, как выглядел дневной свет – смог, что стоял над городом, был такой сильный, что солнце не проступало. Помню, в детстве я ещё видел небо, время от времени оно проскальзывало в дымке фабричных отходов, но после исчезло совсем. Что мы видели теперь? Высокие здания, будто на сваях вбитые в раскорёженный асфальт, уходящие в серо-жёлтое марево, скрывавшее в себе верхние этажи, рекламные щиты, закрывавшие окна, мерцание люминесцентных реклам, стрелки, указывающие на вход, стрелки, указывающие на выход… Ей-богу, если ты приедешь в новый квартал, то не найдёшь ничего. Со старых времён остались дома пониже, но, так как земли было мало, на их крышах построили ещё дома. Тогда бунтовали активисты, кричали, что это разрушит архитектуру. Помню, отец ворчал, что они все идиоты и просто не понимают, что земли попросту не хватит.

Люди стояли на людях, дома на домах… Дед, когда ещё был жив, говорил, что раньше так жили только в Китае. Я не знаю, где он был, этот Китай, но на той части земли теперь была пустошь. Пустошь была повсюду. После ряда крупнейших аварий на атомных станциях и нефтяных платформах не осталось почти ничего. Сильные мира сего, корпорации, боссы боссов, чувствуя свою безнаказанность, не считались ни с чем – ни с законами, ни с последствиями их нарушений. Одна катастрофа сменяла другую, авария перекрывала аварию, государства винили друг друга, люди уже и не знали, кого винить.

Все, спасаясь бегством, переселялись на более безопасные земли, а после так и остались здесь. Навсегда. Все заводы перенесли производство, все фабрики сгребли на один континент. Теперь там, где раньше ещё можно было жить, жить стало почти невозможно. Утечек на атомных станциях и радиоактивных заводах становилось всё больше; химзаводы и фабрики зарабатывали огромные деньги, используя запрещённые вещества – их запрет отменили, многое что отменили в прошлом ради лёгких денег. Что было под запретом вчера, уже не имело запретов. Законы переписывались, нормы менялись, и не было уже никого, кто сказал бы, что кто-то нарушил закон, никто ничего не помнил. Загрязнялись реки, земли, моря, владельцы скрывали последствия, не желая платить огромные штрафы, погибал скот, выбрасывалась рыба на берег, животные умирали от неизвестных болезней, всё погрузилось во мрак.

Виноватых найти не могли, все всё заранее стёрли. Всё, кроме миллиардных доходов, которые и стояли за этим всем. Одни получали деньги от производства различных химикатов, отравляющих окружающую среду. Другие – от грантов, выделенных на защиту этой самой среды.

После об этом все забыли, никто теперь даже не помнит, с чего это всё началось. Всё, что должно было исчезнуть, исчезло, и никто не мог тому помешать. Свидетелей не осталось. Никто ничего не знал.

Я вышел из «Центра памяти» и пошёл по засаленной улице. Этот город почти не спал, только становился чуть тише. Мокрый асфальт обнажал все запахи, скрытые в переулках высотных домов. Небоскрёбы из стекла и металла довлели над кирпичными карликами, опоясанными сверху донизу паутиной пожарных лестниц. На них задерживалась и стекала уличная пыль, смываемая дождём. Дождь всегда поднимал все запахи, осевшие на тентах и стенах домов. Поднимал, доносил до ливнёвок, оставляя лишь сырость и лужи, мерцавшие светом рекламных огней.

Из каждого перекрёстка выглядывали жёлтые светофоры, у одного из которых следовало повернуть налево, чтобы выйти в переулок, ведущий к дому Надин.

Сегодня я расскажу ей, с чем мне пришлось работать, удаляя улики, переписывая карты этих двоих. Надин скажет, что человек имеет право всё помнить, даже насилие над собой, я соглашусь, она нажмёт красную кнопку на своём браслете и, поцеловав меня, толкнёт на диван.

2 глава

– Зачем я тебе готовлю? Ты же всё равно это не вспомнишь? – Я стоял у плиты в трусах и носках и готовил для нас омлет.

– Чтобы я не умерла с голоду? – засмеялась Надин.

– Ты единственная, кто хочет есть в полпервого ночи.

С ней было всегда хорошо. Она много смеялась, отлично шутила и была чертовски умна. Вот только с личным никак не сложилось. Неудивительно, если всё стирать.

– Я просто не хочу привязываться, Льюис, – как-то сказала она. В этом причина всех бед и пустоты, внутренней пустоты.

Она вышла из вороха простыней, как из тёплых волн на каменистый берег, и прошлась босыми ногами по тёплому полу гостиной. Её тело, будто ожившая статуя, белое-белое, без капли загара, лишь с тёмным лаком на ногтях; она наклонилась и подняла с пола небрежно скинутый халат.

– Сначала мы привязываемся к людям, – завязала она шёлковый пояс, – цепляемся за них всеми силами, хотим, чтобы они также вцепились и в нас, а позже их отрываем или они сами уходят, но уходят с той частью плоти, в которую когда-то вцепились, и на её месте остается лишь пустота.

Я не спрашивал, что с ней случилось. Никогда не давил. Знал лишь, что временами она просматривала одну карту, может, свою, может, чужую, я не подглядывал. Лишь слышал по приглушённому звуку наушников, что повторялись одни и те же моменты, одни и те же слова. Она смотрела одну и ту же запись, нажимая две кнопки «вперёд» и «назад». А после выходила из-за стола, пряча лицо под длинной челкой, передавала мне половину своих дел, и я дорабатывал за неё.

Она не могла кого-то забыть, потому и не хотела кого-то помнить.

И что во мне было не так?

– Всё хорошо, – сказала она, будто прочитав мои мысли.

«Может, будем встречаться? Пойдём в ресторан? Закажем по хорошему стейку? Это больше, чем две зарплаты, но, чёрт возьми, живём один раз! Или хочешь, сходим в кино, возьмём чипсов, сядем на задний ряд и будем ржать, как придурки, пусть все смотрят на нас».

Она ничего не сказала, а только открыла вино. Да и я ведь не предложил, так и не решился начать.

Мы встречаемся уже в который раз, и в который раз она ничего не помнит.

– Ты знаешь, что это не первая встреча? – сказал вдруг я.

– Знаю, – улыбнулась Надин.

– Так ты не стираешь?

– Ночи? Стираю. Но в моём дневнике есть одна старая запись, она выделена жёлтым маркером.

«В случае чего звонить Льюису Н.».

Она залилась звонким смехом.

– В случае чего? – Я отдирал пригоревший омлет. – На, держи.

Она схватила тарелку.

– Так ты ведёшь дневник?

– Ага…

– Так разве всё и так не записано? – я показал на её плечо.

– Записано, но, знаешь, это же всё принадлежит не нам.

– Как это?

– А тем, кто за нами следит. Ты ведь не думаешь, что это всё наше? Вот ты, например, просматривал когда-нибудь чужую порнушку? – она посмотрела на меня с прищуром.

– Никогда!

– Да-да, – смеялась она. – Понимаешь, если наши воспоминания принадлежат не нам, а точнее, не только нам, то и мы себе не принадлежим.

– Ты поэтому всё стираешь?

– Может быть… А может, не хочу вспоминать потом твою голую задницу.

– Перестань, не смешно.

Она поперхнулась вином.

– По-моему, очень!

– Я не скажу того же.

– Естественно, во мне всё прекрасно, – подмигнула Надин.

Ну с этим никак не поспоришь. Вот только была она как белокожая кукла, с большими, как озёра, глазами, с холодной кожей и неподвижным ртом. Она не целовала и не обнимала меня почти никогда. Вот и сейчас застыла, смотря куда-то сквозь стену. Будто что-то хотела, но не могла сказать. И это что-то давило и давило на неё изнутри. Вдруг она на меня посмотрела.

– Когда я пишу в дневнике, – сказала она, – я тоже это стираю из памяти, вот как сейчас. Каждая запись в нём заканчивается фразой «нажми кнопку перед тем, как писать».

– Значит, то, что там есть, не записано ни на одной из карт памяти?

– Ни на одной, – кивнула Надин.

– Умно.

– Ещё бы, это же я придумала, а не ты…

– Так, значит, в случае чего звонить Льюису?

– Ага, – она улыбалась.

– Может, это в случае смерти, а не в случае секса? Может, ты перепутала случаи?

– Нет, – она ела горячий омлет, – нет, в случае моей смерти пусть звонят Кристин. Я провозилась с ней всю учёбу, все пять лет в университете, так что с моим опознанием и похоронами пусть возится она.

– Отличная месть!

– Ещё бы.

Мы все с лёгкостью говорили о смерти, никто не был защищён от неё. Оружие продавалось с немыслимой скоростью, преступность расцветала с каждым днём, как зелёная плесень, покрывая весь мир, заточённый в стеклянную банку. Каждый день она поглощала кварталы, каждый месяц новые города. С ней никто уже не боролся, она как-то боролась сама с собой. Было множество группировок, перестрелок за какое-то там господство. В общем, лучше не гулять по ночам.

Когда из-под ног выбивают почву, ты становишься беспочвенно жесток. Ничего тебя больше не держит, нет памяти – нет несвободы. Ты забываешь, кому ты обязан, как благодарен и ради чего, и живёшь только ради «сегодня».

Сегодня было так хорошо. Я обнял Надин за талию и поцеловал в холодную шею.

– Ты же ничего не стираешь? – спросила она.

Я, зная, что и мой ответ также попадёт под раздачу, как и вся эта ночь, всегда отвечал ей правду.

– Нет, ничего не стираю. А что? Хочешь пересмотреть?

– Не знаю, – поморщилась она, – близость глазами мужчины – такая себе, фу.

– Ну, глазами женщины, конечно же, лучше…

– Нет, ещё хуже, – хохотала она, – ты знаешь, у тебя в это время такое лицо…

– Прекрати, теперь я понял, почему вы стираете всё.

– Да, и поэтому тоже, – она продолжала хихикать и пить вино. – И как раньше люди с этим справлялись?

– Закрывали глаза?

– Точно! – она ткнула в меня длинным ногтем. – Можно просто закрыть глаза! А ты закрываешь глаза?

– Нет, что ж я тогда запомню? Темень и звуки?

– Ты обещал ничего не писать! – ударила она меня по плечу.

– Обещал, – подмигнул я ей.

– Завтра утром ты будешь смотреть на меня так…

– Как?

– Как будто что-то между нами было.

– Не, не буду. Это уж в который раз. Мы почти семейная пара.

Меня распирал тихий смех.

Она засмеялась так громко, что растрясла полбокала.

Я ушёл через три часа, когда она точно заснула, чтобы не будить её ни шагами, ни щёлканьем дверных замков. Я уважал её желание не помнить, я понимал, что в этом мире желаний было не так уж много. Я не был против того, что между нами происходило, это была хоть какая-то радость, хоть что-то, что пахло жизнью и счастьем, счастьем, которое сразу стирал тот, второй, с которым ты его разделял.

До моего дома было не так далеко, но я всё же вызвал такси. Это куда безопаснее – доехать в закрытой машине, чем идти до дома пешком.

«Вообще она могла бы оставить меня у себя, – думал я, смотря в экран телефона, ожидая ответа от оператора. – Она могла бы и не отпускать меня в эту темень посреди ночи». Я посмотрел в её окно. Нет, она не провожала меня, она не знала, кого провожать, потому что уже спала. Да и как бы я с ней остался, что бы я сказал ей наутро: «Ты стёрла ещё одну ночь?» Не зря же она их стирала.

Я не лез в её жизнь.

В этом городе жизнь каждого была небольшой, но трагедией.

Было среди нас и много нищих, бедных, не помнящих ничего людей. Многие свихнулись от этой системы.

Раньше люди могли убежать от себя в другой город, на другой континент, хоть на другую часть света. Сейчас у света не было так много пригодных для жизни частей. Сейчас ты не мог ничего.

На протяжении нескольких десятилетий сильные мира сего соревновались в своей изобретательности по улучшению миропорядка. Все эти стремления привели к миру, который не стремился уже ни к чему. К никчёмному миру, ничейному миру, огромному страху и смирению во всём. Корпорацию по корректировке прошлого исправили в корпорацию по сохранению прошлого, теперь это мы. Исправление далёкого прошлого уже невозможно, нельзя исправить то, что уничтожено совсем.

Потому мы и живём не в счастливом будущем, а в ужасном настоящем, на небольшом клочке земли.

На экране моего телефона замигала красная точка.

Такси прибудет через пять минут.

3 глава

Одни здания сменяли другие, улицы перетекали в подворотни с грязными и спящими людьми.

Кто-то копался в мусорных баках, кто-то спал прямо в них или в мешках, зарывшись в их зловонную мягкость. Я всё думал, начни они новую жизнь, ведь о старой даже не вспомнят, но никто ничего не менял. Всем было не до них, никаких тебе программ поддержки бездомных или социальных служб. Слишком много было людей, слишком мало было домов.

Да и тех, кто мало что помнил, излечить уже невозможно. Эта особенность, приобретённая нашими отцами благодаря приёму особых «препаратов», каким-то образом стала наследственно-приобретённой. И передавалась уже всем. Многие рождались уже такими, без долгосрочной памяти.

Вся надежда на карты памяти, всё прошлое записано на них. У каждого дома коллекция карт, карт за каждый год. Можно подумать, как это много – целый год на одной только карте, но жизнь человека такое дерьмо, что большую часть мы не записываем вообще. Но вот детство, за детство отвечают родители, они там решают, что записать, а что нет. Естественно, если ты случайно вошёл в родительскую спальню во время совсем не случайного акта, а потом бежишь из этой спальни и фукаешь, пытаясь стереть увиденное, то родители стирают это за тебя. И вот ты уже почти ничего не помнишь, тебе кажется, что показалось, а после и забываешь совсем. Большая часть моего детства была в порядке. Вся записана, вся в архиве.

Таксист сигналил впереди идущему такси. Говорят, раньше ночью не было пробок, в нашем мире пробки были всегда, потому что люди работали в три смены, и, когда рабочий день заканчивался у одних, он начинался у других, и так по кругу.

У таксиста кричал навигатор, чтобы тот повернул направо, таксист ворчал, что здесь негде, и выстраивал нужный маршрут. Он мог сам и не помнить дороги, кто знал, как быстро он всё забывал. Среди нас были те, кто не помнил и вчерашнего дня и постоянно просматривал карту, каждое новое утро. Мы стояли на светофоре.

– Куда едем? – повернулся он со стеклянным взглядом, будто видел меня в первый раз.

– Вы забили адрес в навигатор…

– А, простите, – смутился он.

– Ничего, всё в порядке.

Если с памятью такая беда, иной работы тебе не найти. Кто знает, кем он был раньше. Говорили, можно проснуться и не вспомнить уже ничего. Даже того, что случилось вчера. А просматривать каждый день карту ты не можешь, всё после года. Сдашь её через год, получишь очищенную от подозрительных воспоминаний и смотри сколько хочешь. А пока вот как есть. Только мы могли пересматривать свои свежие записи, хоть по сто раз на дню.

Вообще, долгосрочной памяти не было почти ни у кого. Как говорил мой отец, до этих самых карт люди сами по себе мало что помнили из своего детства, те же обрывки, несколько нечётких мгновений из нескольких лет. Люди так же листали фотоальбомы, так же просматривали домашнюю съёмку, так же пытались вспомнить, что было.

Я любил возвращаться в детство. Для этого нужно немного: удобное кресло, старый ноутбук, переходник для карты памяти и очки виртуальной реальности. Конечно, можно было просматривать всё и так, за компьютером, пялясь в свой монитор. Но разве это воспоминание, когда тебя в нём нет, это вроде подсматривания из-за угла, подглядывания в замочную скважину за собой же самим, но не память. Я всегда открывал папку «детство» и включал любой файл наугад.

Интересно было смотреть на них, на отца и на деда, которых уже не было рядом. Люди сейчас не доживали и до пятидесяти, редко кому было за шестьдесят – последствия вредных осадков. Они накрыли весь мир, и, хотя нам твердили, что нет никаких последствий, стариков среди нас тоже не было.

Было почти полшестого утра, когда я добрался до дома.

Я жил на сто втором этаже, эта квартира с панорамными окнами и дорогущей мебелью – единственное, что досталось мне по наследству. У отца были хорошие вклады, мой дед был не последним человеком, но всё это испарилось в один миг. Когда рушится мир, никому нет дела до денег. Так что жил я на то, что заработал, зато в этой элитной квартире, плата за обслуживание которой съедала большую часть заработанного мной.

Я открыл дверь и бросил вещи у порога.

В окна светила навязчивая реклама торгового центра напротив:

«Новая жизнь на «Новой земле». Дома и квартиры, доступные всем!»

Эту «Новую землю» рекламировали все кому не лень: звёзды, политики, телеведущие.

Люди не могут больше жить в муравейнике, говорили они, люди достойны лучшего.

Они строили новые города, жилые комплексы, детсады и школы на давно заражённой земле.

– Мы придумали уникальную систему очистки, – вещал один из экспертов, приглашённый в программу новостей, – вы только съездите в те города, посмотрите, какой там чистый воздух, ни выбросов, ни фабрик, одни парки и леса.

– И какой там радиационный фон? – спрашивал ведущий.

– Не хуже, чем наш, скажу я вам, а ведь у нас уже нечем дышать, негде ходить и тем более ездить. Вы же видели эти пробки? Люди стоят в час пик по четыре часа. Пора разгружать города, и ведь есть, есть куда расселяться.

– Всё же нет такого наплыва людей.

– Потому что всех запугали, эти слухи, знаете, о заражённых морях, заражённых землях… Вы были на «Новой земле»?

– Нет, ещё не был.

– А вы съездите! Там жизнь, как в раю, деревья, чистое море, реки, можно ловить и рыбу.

– И её можно есть?

– Конечно, можно, я сам её ел, и ничего. На самом деле, земля, как и воздух, очищается очень быстро.

– Не накапливает в себе?

– Нет, это как обновление клеток, то же самое и с землёй. Безусловно, есть определённые очаги, очаги изначального выброса, ну вы понимаете…

– Да, вредных веществ.

– Именно, ну, во-первых, они все ограждены на несколько сотен километров.

– Это очень много.

– Этого более чем достаточно. Во-вторых, там особая система очистки, мы потратили на неё миллионы.

– Главное, чтобы всё работало.

– Конечно! Иначе и быть не может. Мы же не можем рисковать жизнью людей. Если мы говорим людям: «Вы можете жить на тех землях», значит, осознаём всю ответственность. Это же наш генофонд.

– Наше будущее.

– Конечно! Разве в наших, простите, интересах, чтобы будущие налогоплательщики все поголовно были больны?

– Конечно, нет, но люди боятся.

– Это всё старые байки. Страх, заложенный в нас на генетическом уровне, когда случилась трагедия, авария на атомных электростанциях…

– Да.

– Безусловно, огромный шок.

– Конечно.

– Не дай бог никому.

– Не дай бог.

– И мы помним, мы не смеем о том забывать, но жизнь не останавливается. Мы не позволим ей остановиться. Я был на «Новой земле», я видел, как там распускаются почки, листья, новые листья, сады… Разве такое возможно на заражённой территории?

– Я слышал, там целые пастбища.

– Да! Мы снова возвращаемся к натуральному хозяйству.

– Значит, это мясо будут доставлять и сюда? – Улыбка ведущего неподдельно скривилась.

– Оно абсолютно безопасное, это чистейшее мясо. Чистейший белок. Вы ещё не устали платить за стейк до трёх тысяч?

– У нас мясо только по праздникам.

– А из чего это мясо? Разве вы видели у нас хоть одно пастбище?

– На них просто нет места.

– Животные в загонах. Они не могут и пошевелиться, их кормят химией…

– Это ужасно.

– А раньше мясо составляло ежедневный рацион. Как и натуральное молоко. Вы слишком молоды, наверное, и не знаете, какое оно на вкус. Повсюду одна химия, и те, кто боится новых земель, не боятся пить эту отраву.

– Как вы верно подметили.

– Это же намного вреднее. Я вам так скажу, нужно смотреть в светлое будущее и разгружать города.

Я выключил телевизор и улёгся в кровать.

Ах да, сейчас мы могли погружаться в любые воспоминания во сне. Да, это было несложно, но не так приятно, как помнить всё самим. Я опять вспомнил Надин, как она смеялась и обнимала меня, её пышные волосы, её упругое тело, она будто танцевала со мной. Я вспомнил, как зарылся в ворох простыней, как прикоснулся к ней, как касался раньше, как хотел, чтобы она вспомнила это потом.

Я падал в бездонную дрёму, я видел цветные сны – отца в новой квартире, деда, недовольно ворчащего, мать, улыбающуюся мне.

Потом всё сменилось и потемнело. На улицах кричали люди, небо заволокло серым дымом, вой сирен, запах гари, какие-то взрывы.

Отец вбежал в комнату, я никогда не видел его таким.

– Собирайтесь! – сказал он маме.

– Что случилось?

– Вертолёт ждёт.

Нас вывозили спецрейсом, я помню, видел, как бегут люди, как цепляются за шасси. Как отец кричал пилоту, чтобы тот набирал высоту, иначе совсем не взлетим. Вертолёт загудел лопастями и поднялся ввысь. Я видел пожар, огромное зарево взрыва, там, далеко, на очертаниях старой земли. Сколько людей там осталось, кому удалось бежать? Мы никогда не говорили об этом, не обсуждали в кругу семьи. Я знал, что отец пытался забыть, а мать только молилась.

Нам многое врезалось в память, мы были одними из тех, кто не имел с ней проблем. Я не знаю, была ли в курсе Надин, что я многое помнил и без всяких там карт. Мой дед был у истоков всего.

Меня разбудил стук в дверь. В коридоре включался свет – он включался на любой шум.

Я спустился с кровати и, шаркая по мраморному полу, еле дошёл до прихожей. Сколько я спал? На часах без двадцати четыре. Я проспал целый день.

В дверь всё так же стучали.

– Да сейчас! – крикнул я, уже открывая замок.

– Мистер Льюис Невилл, – на пороге стоял полицейский.

– Да…

– Вы арестованы.

4 глава

Мне дали время, чтобы одеться, и увезли в отдел.

– Может, мне кто-нибудь объяснит, что происходит?

Отдел полиции занимал одно из тех старых зданий, что осталось с давних времён, низкое, кирпичное, с металлическими решётками на окнах.

– Вопросы здесь задавать буду я.

Меня ввели в плохо освещённую комнату, наполненную дымом дешёвых сигарет. Руки сковали наручниками и усадили на стул.

Полицейский, сидевший напротив, начал рыться в каких-то бумагах. Прищурив правый глаз и уткнувшись в записи, он включил настольную лампу и посмотрел на меня.

– Льюис Невилл?

– Да.

Он ещё раз посмотрел в бумаги, а после на полицейского, с которым я пришёл.

– Снимите наручники.

Полицейский сначала не понял, но после взгляда сержанта, похоже, это был сержант – в такой темноте не разберёшь, достал ключи и подошёл ко мне.

Замки щёлкнули и освободили меня.

– По какой причине…

– Вы работаете в «Центре памяти»? – перебил он меня.

Так, по какой причине меня задержали, я не узнаю, но почему сняли наручники, стало понятно. Все сотрудники «Центра памяти» были вполне уважаемыми людьми. Мы были даже выше правоохранителей. Так что в этой комнате крут был я, а не он. И он это прекрасно понимал. При желании я мог найти доступ и к его картам, и мало ли что там откопать.

– Не курите? – вытащил он сигаретку и, увидев равнодушный взгляд, сам её прикурил.

Что, не того поймал, идиот?

– Вы, видимо, ошиблись дверью, когда меня брали, – сказал я.

Он смотрел на меня, не отрываясь, медленно смакуя измятый фильтр. Сигарета сгорала с немыслимой скоростью, он дымил как паровоз, вдыхая и выдыхая отвратный дым мне в лицо.

– Я пытался объяснить вашим людям, – продолжил я, – что это какая-то ошибка, но они сказали, что никакой ошибки быть не может и что здесь разберутся, что да как.

– Правильно, – причмокнул полицейский и, затушив недокуренную сигарету в горстке серого пепла, вытащил ещё одну.

– Где вы были сегодня ночью, мистер Невилл? – вдруг спросил он.

– Не дома.

– А точнее?

– Я провёл ночь у своей знакомой.

– У меня нет времени отгадывать ребусы, Льюис. Как звали вашу знакомую?

– Надин Леман.

– Что вы делали ночью? – едва заметная улыбка промелькнула над уголком его рта.

– Разговаривали.

– Угу… И когда вы закончили разговаривать?

– Не помню, в полпятого – в пять.

Он записал.

– Какой долгий был разговор, – стучал он ручкой по столу.

– Мы старые друзья. А что? Что-то не так?

– Ваша знакомая мертва. Её убили. Огнестрел. Последнее, что удалось раздобыть с её карты памяти, был разговор с вами у неё дома, после запись не велась. Это вы нажали на её браслет, мистер Невилл?

– Как мертва?

– Как и все бывают мертвы, в нашем городе, знаете ли…

– Знаю.

– Ну так что? Во сколько вы ушли?

В ушах зазвенело, мне не хватало воздуха ни сказать, ни вздохнуть.

– Не может быть…

– Чего не может быть? – совершенно спокойно продолжал полицейский. – Того, что мисс Леман мертва? Вот, пожалуйста, в профиль, анфас.

Он достал из ящика стола фото мёртвой Надин и подвинул их ко мне.

Это была она, с зияющей раной в виске. Это была она, с широко открытыми глазами. Это была она, с прядями кудрявых волос, прилипшими к её тонкой шее, как они пахли сегодня, как они пахли сейчас… смертью, убийством, ужасом. Ужас, застывший в этих глазах, вдруг передался и мне. Я хотел было вскрикнуть, но не мог, горло будто сжало в тиски, я захотел разорвать эти фото. Посмотрел на сержанта, подвинул фото Надин к нему. Он расплывался от слёз, как и всё расплывалось – эти стены и стол, и окно с решётками в виде ромбов.

– Браслет автоматически начал запись в семь утра, – продолжал он. – При фиксации неподвижности глазных яблок в течение десяти минут…

– …автоматически посылается вызов в экстренные службы.

– Именно. Вы, как я понимаю, тоже отключили запись этой ночью? – ухмыльнулся он.

«О, ты думаешь, раскрыл дело, сержант, нет, ты его не раскрыл, ты его не раскроешь, как и все преступления, что лежат у тебя мёртвым грузом».

– Нет. Не отключал, – сказал я.

Лицо полицейского перекосило.

– Не отключали? – сигарета повисла на пересохшей губе, оголив пожелтевшие зубы.

– Нет.

– То есть вы хотите сказать…

– Что алиби у меня есть.

Через десять минут я был уже в другой комнате и диктовал им пароль от моего персонального ящика памяти.

– Зашёл, – сказал полицейский, что сидел у компьютера с большим монитором.

Все прильнули к экрану. Полицейский открыл последнюю папку и включил последний видеофайл, развернул окно для просмотра. Я подходил к квартире Надин, задержался у двери, возвёл кулак, поправил помятый свитер. Я и не знал тогда, что так волновался.

– Это вы? – спросил сержант.

Нет, чёрт возьми, папа римский.

– Да, это я.

Оставшиеся пару часов я слушал голос Надин, её шёпот, мои вздохи, видел её голую грудь. Все, кто был в комнате, пялились в экран. Обычно я пересматривал такое на следующее утро или под вечер, с бутылочкой пива, а не с посторонними людьми.

Мятые простыни, руки Надин ведут по моему животу, я привстаю, хочу отдышаться, теперь на экране всё её тело, голая грудь, волосы на подушке, чуть приоткрытый рот и голубые глаза, такие же, как на посмертных фото, только живые. И ни один из этих уродов не отвернулся, впрочем, я тоже смотрел.

Один из полицейских поправил ширинку.

– Может, вы перемотаете? – не выдержал я.

– Может, – сказал тот, что сидел у экрана, и нажал на медленную перемотку.

Оттого стало не легче и не быстрее ничуть.

Мне кажется, я был там сейчас, в этой ночи, в ее объятиях, я слышал её, я видел её, я ею дышал. Жизнь в городе заставит кого угодно привыкнуть к смерти. Ещё сегодня ты можешь беседовать с консультантом из соседнего супермаркета, а завтра узнаешь, что его застрелили, и так было со всем.

Этот, что стоял у монитора, запустил ускоренную перемотку, тот, что был возле сержанта, покраснел до ушей и отпросился в туалет.

Я вышел из этой комнаты через два часа. Ещё сорок минут длился допрос. Они спрашивали про Надин, а после перевели меня из подозреваемых в свидетели.

* * *

Я пришёл домой и включил телевизор.

– Итак, вы полагаете, что жизнь на «Новой земле» будет значительно лучше, чем на нашей?

– Почему же будет? Она уже значительно лучше.

– Почему же только тысяча человек из нашего города переселилась туда в прошлом году?

Я упал в кровать и зарылся в подушки.

– Люди не любят непостоянства. Вы понимаете, нужно что-то менять. Привычки, быт, людей вокруг.

– Я знаю, даже были разводы.

– Да, встречается и такое, кто-то из супругов предпочитает жить лучше, а кто-то живёт, как и жил. Но, честно говоря, мы не приветствуем распада семьи. Если переезжать, то всем вместе.

– И ведь им предлагается лучшее.

– Да, так и есть, и это работает.

– Существует много домыслов о том, что «Новая земля» всё ещё заражена.

– Это всё фантазии, происки консерваторов.

– Консерваторов?

– Конечно, таких земель будет всё больше, и кто же тогда останется здесь? Кто будет работать на город, на корпорации? Вы думаете, правительству будет хорошо, если все уедут в поля и будут заниматься угодьями? Разводить овец, выращивать виноград…

– Не хотите ли вы сказать, что вы выступаете против правительства?

– Я выступаю за людей. Вы говорите о мнимой угрозе, о землях, которые были когда-то заражены. А вы измеряли радиоактивный фон здесь, вы измеряли количество выбросов? Мы же все просто окружены заводами, и что они выпускают? Пластик, химикаты, и мы этим дышим.

– Каким вы видите будущее?

– Люди должны вновь учиться жить за городом, а города, да, безусловно, останутся, но это будет как промышленный, рабочий квартал.

– Разгрузятся ли дороги?

– Конечно, как вы знаете, недавно потерпела неудачу разработка ещё одного воздушного такси. И как бы нам ни обещали, что мы будем ездить по воздуху, в реальности этого не происходит. У нас просто нет таких двигателей и мощностей. Вы знаете, сколько топлива нужно на эти машины?

– И представить боюсь.

– Поэтому нужно разгружать города.

– Я бы с удовольствием посмотрел на «Новую землю». Надо как-нибудь съездить.

– Никуда ездить не надо, вы можете прийти к нам в офис, мы вам покажем макеты, презентацию, фильмы, более того, вы можете всё ощутить на себе. Через очки виртуальной реальности.

– Это очень удобно.

– О чём и речь. В этих очках вы сможете осмотреть все окрестности и даже дома.

– Даже дома?

– Конечно, внутри и снаружи.

– Боже, я и не помню, как жить на своей земле, а не на двухсотом этаже небоскрёба.

– Мы забыли, как жить на земле, в этом вы правы. Потому что никакой земли здесь уже не осталось.

– Ни одного свободного метра.

– А если что-то и есть, всё идёт под торговлю…

– …или под стоянки!

– Я вас умоляю, скоро не будет и их. Вы знаете, что вносится законопроект об одном авто на семью?

– О господи, нет, не слышал.

– А его одобрят. И никого не волнует, если супруги работают в разных концах города или в разное время. Ездить будете поочередно – один день вы на автомобиле, а ваша жена на такси, другой день – наоборот.

– Но это же не решает проблемы.

– А кто их когда решал? Все только делают вид.

– Это какой-то абсурд.

– Поэтому я и говорю, приезжайте на «Новую землю» – просторные дома, широкие дороги, парки, леса. Мы возвращаемся к тому, что потеряли.

– Значит, я могу прийти к вам в офис…

– В любой из наших офисов.

– И вы проведёте виртуальную экскурсию по «Новой земле»?

– Да, вы всё почувствуете на себе.

Я чувствовал, как засыпаю.

Перед глазами – Надин, улыбается и хохочет, проводит тонкими пальцами по моей напряженной руке.

– Ради меня качался?

– Ради кого же ещё.

Она смеётся и прижимается крепче.

5 глава

В комнате Надин было все перевёрнуто – искали улики, ничего не нашли. Так и сказали:

– Наши сотрудники работали в квартире вашей подруги полдня, к сожалению, никаких следов не обнаружено.

– Так вы закрываете дело?

– Конечно, нет. Мы будем работать.

Да уж, как же…

Я прошёл через ворох постельного белья, сваленного на пол. Все шкафы настежь открыты, из шкафов вываливались вещи. Так не ищут улики, так ищут что-то другое. Может, это преступник всё здесь переворотил? Тогда бы следы точно остались, что-то тут было не так. Я пробыл у Надин более часа и добрался до работы только к полудню.

– Совсем ничего не нашли? – спросил меня Андреа, когда я дошёл до отдела.

Он тоже еле держался. Мне всегда казалось, что ему нравилась Надин, да кому я вру, она всем нравилась.

– Совсем ничего. Тебя вызывали?

– Вызывали, проверили мою карту памяти.

– Понятно. А здесь обыск был? – я осмотрел рабочее место.

– Здесь-то зачем? Не здесь же её убили. Да и доступ сюда закрыт.

– Понятно. Ты не знаешь, у неё кто-то был?

– Разве не ты?

– До меня.

– А, вроде был, но они расстались.

– Давно?

– Год назад. Он уехал на эту, как её там, на другую землю.

– «Новую землю».

– Да, но когда она решила поехать к нему, написал, что не надо, что всё у него нормально. В общем, кинул её.

– Странно.

– Почему?

– Бросить Надин.

– Да, она хорошенькая… была.

– А кто этот парень?

– Откуда я знаю? Она только пересматривала свои записи с ним, каждый раз по кругу. Я как-то застал её поздно, забыл ключи от квартиры, пришлось возвращаться, а было уже около десяти. Она сидела одна в отделе, в наушниках и очках, не заметила, что я зашёл.

– На видео был он?

– Похоже, да, но то, что она была с каким-то парнем, – это точно.

– Какой он был? Не видел его раньше?

– Нет, никогда. Да парень как парень, они там дурачились в ресторане, она кидала в него сырными шариками, а он пытался поймать их ртом и так, чтобы это никто не заметил. Дурачились, как все парочки.

– Сильно он её зацепил.

– И кинул потом.

– Да уж…

Мы молчали, смотря друг на друга, потом на компьютер, потом в потолок.

– Я работать пойду, – похлопал он меня по плечу, – мне очень жаль.

– Мне тоже.

Я сел за компьютер Надин. Набрал её код.

«Доступ запрещён».

Немая табличка мигала зелёным в центре экрана.

Я набрал код ещё раз.

«Доступ запрещён».

Если повторить снова, включится сигнализация и заблокируются все двери. Я пять минут смотрел в монитор, табличка мерцала в глазах, теперь всё рябило зелёным.

– Бесполезно, – прошёл мимо меня Андреа, – ты забыл про соглашение об использовании личных данных.

Точно… Мы же подписывали бумаги перед устройством сюда, что в случае нашей смерти все данные засекречиваются, а карты памяти передаются не родственникам, как бывает с простыми людьми, а остаются в распоряжении «Центра памяти».

Они закрыли доступ ко всему, с чем была связана Надин. Как будто её и не было вовсе.

Я откинулся на её кресле, кожа сиденья пахла её духами, опрокинул голову на низкий подголовник и закрыл глаза.

Я видел её, как вчера.

Её волосы, руки, губы… её голос тогда был каким-то особенно мягким. Она будто стояла передо мной, никогда раньше у меня не было таких четких воспоминаний даже о вчерашнем дне. Я не хотел открывать глаза. Не хотел видеть этот экран с этой зелёной табличкой, напоминавшей о её смерти.

«Сначала мы привязываемся к людям, – слышал я её голос, – цепляемся за них всеми силами, хотим, чтобы они также вцепились в нас, а позже их отрываем, или они сами уходят, но уходят с той частью плоти, в которую когда-то вцепились, и на её месте остается лишь пустота…»

Как же ты права, Надин, как ты права.

«– Ты знаешь, что это не первая встреча?

– Знаю, – улыбалась она.

– Так ты не стираешь?

– Ночи? Стираю. Но в моём дневнике есть одна старая запись, она выделена жёлтым маркером: «В случае чего звонить Льюису Н.»

– В дневнике! – Я чуть не упал с кресла. – В её дневнике!

Я открыл её тумбочку. Бумаги, отчёты, снова бумаги. Всё как-то странно лежало, только с правой стороны. Будто кто-то здесь уже рылся. Кто-то…

Я посмотрел на стол Андреа – всё, что было на его столе, – стояло, лежало, валялось и всё по правую сторону, и компьютер был сдвинут вправо.

У Надин же был всегда беспорядок.

«Это ты рылся в её тумбе, подонок. Что ты искал? Интересно, она говорила ему о дневнике?»

– Здесь ничего нет, – сказал Андреа, подойдя ко мне со спины, – я уже смотрел.

– Зачем ты рылся у неё? – я вцепился в него и еле сдержался, чтобы не врезать.

– А ты зачем? – он тоже взял меня за грудки.

– Какое тебе дело?

– Я тоже хочу узнать правду, – он отбросил меня, – мне тоже не всё равно!

Я смотрел на него, не моргая, пытаясь успокоить дыхание, ни черта не выходило, давно забытый приступ удушья опять накатил.

– Так ты нашёл что-нибудь? – задыхался я, поправляя ворот рубашки.

– Нет…

Врёт или нет…

– Ты врёшь или нет?

– Её убили! А тех, кто работает в центре, не трогают никогда! – Он подошёл ко мне и стал говорить уже шёпотом: – Мы неприкосновенны, Льюис. А теперь знаешь, что происходит? Знаешь что? – Он огляделся и сказал ещё тише: – Мне кажется, они избавляются от нас всех, нас попросту зачищают.

«Да ты просто трусишь, наконец до меня дошло. Ты просто боишься смерти. По-моему, он был единственным в городе, у кого ещё остался этот страх. Всем было не до него. Когда жизнь не приносит радости, смерть не вызывает страха».

– Не бойся! Кому ты нужен?

Я отошёл от Андреа. Он лишь больше наводил суеты. Дыхание нормализовалось, здесь у всех были приступы астмы, все ходили с ингаляторами в кармане. Мне нужно было отдышаться немного.

– Они устранили её, могут убить и нас, – Андреа ходил за мной по пятам. –  Я хотел уволиться сегодня, – продолжал он, – зашёл в отдел кадров, но оказалось, что мы не имеем права уйти! Ты представляешь, мы здесь пожизненно. Может, она хотела уйти и её устранили?

– Не хотела она уходить, понятно?!

По коридору рой быстрых шагов, это другие возвращались с обеда.

Андреа поправил пиджак и сел за свой стол.

Я отошёл к своему. Отдел наполнялся людьми и тихими разговорами с сожалением, вздохами и трагичным: «Господи, какой ужас», разлетающимся по углам.

Я был последний, кто её видел, последний, кому она хоть что-то сказала…

Почему же она не сказала ни слова, неужели не знала, что её хотят убить? Мы смеялись и болтали о всякой ерунде…

В случае чего звонить Льюису – крутилось у меня в голове, – в случае чего звонить Льюису… Может, это был не тот случай? Может…

Господи, точно!

Я придвинулся к компьютеру и зашёл в поисковик. Мысли стучали в голове, сменяя и тесня друг друга, мне казалось, у меня помутился рассудок, мне казалось, я схожу с ума…

Когда она окончила университет? В 2092-м? Я вбил в поисковике название её университета, зашёл на сайт в раздел факультетов, выбрал нужный, нажал на раздел выпускников, нашёл список и ту самую…

– Кристин Рей? – я стоял на пороге юридической конторы.

Серая, безликая, таких было сотни. Они заверяли наследства, ущерб и всевозможную юридическую дребедень. Мне потребовалась пара часов, чтобы найти настоящее место работы этой самой Кристин.

– Да, – посмотрела она на меня через толстые линзы очков, – хотели составить договор?

– Кристин… – я сел рядом.

– Простите, – она сняла очки, не поняв такой фамильярности, – мы с вами знакомы?

– Нет, но мы оба знакомы с Надин.

– А, Надин, – протянула она.

– Вы уже знаете?

Она изменилась в лице.

– Знаю что?

– Что Надин убили…

– Что?! – она вскрикнула так громко, что все взгляды в этой конторе устремились на нас.

– Пожалуйста, говорите тише.

Она прикусила губу.

– Мы с Надин работали вместе, – продолжил я. – Скажите, вы тоже дружили?

– Как вас зовут?

– Простите, забыл представиться – Льюис Невилл.

– А документы у вас есть?

Я показал. Она взяла мою карту и пробила данные в своей программе.

– Да, это правда вы.

– Надин вам что-то обо мне говорила? Вы ведь дружили?

– Мы не виделись с университета.

– Так давно?

– Да, но она приходила ко мне неделю назад. Она сказала, что вскоре ко мне, возможно, придёт один человек по имени Льюис Невилл и, если будет спрашивать о ней, отдать ему это.

Кристин отодвинула ящик стола и достала ежедневник в синем кожаном переплёте.

– Вот, – протянула она его мне, – заберите.

– Спасибо, – я взял тетрадь и встал.

Эта Кристин тоже изрядно испугалась, никто не хотел связываться с покойниками. В этом городе они были страшнее живых. За чужой жизнью мог никто не стоять, но за чужой смертью могли стоять многие, и лучше не мешаться у них на пути.

Я шёл к двери и смотрел на тетрадь.

«В случае моей смерти звонить Кристин… звонить Кристин», – голос Надин так и звенел в ушах.

Она выбрала эту Кристин не случайно, она выбрала её, чтобы замести следы. Никто не будет следить за подругой, с которой вы не виделись десять лет. Она выбрала её не случайно, она должна была спрятать тетрадь, а после…

– …предупредить об этом меня.

– Вы что-то сказали? – спросила Кристин.

– А? – Я обернулся, хотел спросить ещё что-то, но, увидев и без того испуганный взгляд, поспешил удалиться. – Нет, ничего, простите.

Город пах сыростью и кислотным туманом. Такой смог из осадков от ближайших заводов стоял везде. Многие ходили в респираторах, но те, кому было всё равно, как мне, не затрудняли себя ничем.

Свобода, как оказалось, всё же была, и была она в безразличии.

Было много таких, как Кристин и Андреа, тех, кто ещё боялся за свою жизнь. Я их не осуждал ничуть, но самому мне было глубоко всё равно на свою жизнь и ту, что вокруг. Раньше все куда-то бежали, теперь перестали бежать, просто не знали куда.

На высотном здании бизнес-центра по стенам из огромных зеркал проходила нить электродов, по которой бегущей строкой – «Новая земля – лучшее место для всей семьи».

6 глава

Первая треть дневника была исписана личными записями, такими личными, что я чувствовал, как краснел, когда пробирался сквозь них. Я понимал, что не должен читать, что это неправильно и даже подло, но, если она сама передала мне его, значит, понимала, что я прочту всё. Может, это часть конспирации? Любой человек, открывший первые страницы, подумает, что тетрадь – это лишь выплеск женских эмоций из-за несчастной любви. Она писала о Кайле, об их первой встрече, о том, каким он был и о чём мечтал. А мечтал он о «Новой земле» и был одним из немногих, кто отправился туда. Из записей было понятно, что два года назад ему предложили работу, он был среди строителей тех самых домов. По договору все, кто работал на «Новой земле», могли рассчитывать на дом там же, на вполне выгодных условиях – половину стоимости брало на себя государство, и так как квартиры у Кайла не было, то вторую половину они с Надин решили покрыть с продажи её небольшой квартирки. Они переписывались на протяжении года, и он уже должен был вернуться, чтобы забрать и её, как вдруг перестал выходить на связь. Надин писала ему и звонила, ходила в офис «Новой земли», но её уверяли, что Кайл Блейк по-прежнему на них работает, а отпуск отложил сам. На следующий день Надин получила сообщение с телефона Кайла, что он приехать не сможет и им лучше расстаться. Надин опять позвонила, но телефон отключили, а после он стал недоступен совсем.

Надин обращалась к двум детективам – один, узнав, что речь идёт о «Новой земле», отказался, так и не начав, другой начал, но потом отказался, посоветовав ей не лезть в это дело. Надо сказать, что частные детективы, работающие в обход полиции, – большая редкость. Как правило, это люди, ведущие двойную жизнь, в которой несколько часов в день они работали под чужими картами, пока отключали свою, нужно было только не пропустить время, не выйти за положенные пять часов. Но те, кто отключал свои карты каждый день, тоже могли попасть под наблюдение, потому детективы работали не чаще, чем по пять часов два-три раза в неделю. Я не знаю, на кого попала Надин, может, это были люди из органов или службы безопасности, может, это были шарлатаны, сдавшие потом и её, но у них ничего не вышло. Тогда Надин решила разузнать всё сама. Она нашла контакты людей, переехавших на «Новую землю». Она поняла, что чаще переезжали целыми семьями, что, в принципе, было естественно. Как правило, «счастливчиками» оказывались те, у кого помимо семьи никого больше не было или не было даже семьи. Среди выигравших жилищный сертификат в лотерею и вовсе все были холостые, и никого этот факт не смущал. Никого, кроме Надин.

Я вспомнил пару знакомых, переехавших всего лишь в дальний район, я вспомнил, что мне было абсолютно плевать на то, как они обжились, мы не созванивались и больше не встречались. Каждый здесь был сам за себя. Может, поэтому и тех, кто переехал на другой материк, никто не искал, а если и начинали, то заканчивали, как Надин.

Ещё десять лет назад новости города выходили с криминальными сводками, но последние пару лет о таких происшествиях никто уже не сообщал – если каждый выпуск посвящать криминалу, то не останется времени для других новостей. Можно лишь услышать сухое: «После инцидента на такой-то улице усилится рейд ближайших кварталов».

Поэтому, если кто-то где-то исчезал, никто не пытался разузнать почему. Себе могло выйти дороже.

Надин же зашла далеко. Так далеко, что уже не вернулась.

Я перевернул очередную страницу.

Ноябрь, 2098 год.

Семья Девисов заключает договор с «Новой землёй», и больше их никто не видел.

Семья Бошан заключает договор с «Новой землёй», но разбивается по пути туда. Родственникам сообщили лишь дату смерти.

Январь 2102 года – семья Андреади, беженцев из Греции, переезжает на «Новую землю», миссис Андреади чувствует себя плохо, её перевозят в больницу, муж следует за ней. После их никто не видел.

«Чёрный интернет» пестрил этими случаями, но Надин писала, что не может быть уверенной в каждом из них. Всё же было немало реальных видео с жизнью людей, приехавших на «Новую землю». И выглядели они вполне себе счастливо. Правда, сторонники всевозможных заговоров считали, что все подобные видео – липа, что никто туда не доехал, а те самые «счастливчики» купили себе билет в один конец.

Надин искала в этой сети информацию о Кайле, но так и не смогла ничего найти.

Я переворачивал страницу за страницей, на одной был якобы план огромной стены, огораживающей «Новую землю», внизу подпись Надин: информация не подтверждена.

Кем-то выдвигалась гипотеза, что никакой «Новой земли» вообще не существует, что это просто план правительства по сокращению популяции людей. Что на самом деле все они уже давно как мертвы, а эти ролики – не что иное, как подделка с наложением лиц реальных людей на обычных актёров.

Под этим обсуждением накопилось более двух сотен поддерживающих комментариев.

Эффективность работы системы очистки воды и воздуха на восточном материке не соответствуют заявленной. Доля радиации остается критической. После взрыва двух реакторов, содержащих в суммарном соотношении 7,2 тысячи килограммов урана, опасные вещества, проникшие в почву, не выведутся из неё ещё ближайшую тысячу лет.

Надин собирала информацию из разных источников, анонимные интервью учёных экспертов, химиков и биологов – все сходились на том, что ничего хорошего после таких заражений на «Новой земле» быть не могло.

Когда же эти самые эксперты или подобные им собирались в телестудиях, то говорили они совсем по-другому.

«– Значит, система очистки работает на все сто процентов?

– Я вас уверяю, воздух там даже чище, чем у нас.

– К нам пришло письмо в студию, я не знаю, может, это странно звучит, но…

– Читайте, опасения людей понятны, нужно помнить, отчего они спасались ещё каких-то двадцать пять лет назад.

– Да, конечно, так вот, я зачитаю?

– Конечно-конечно.

– Пишет нам Михаэль: «Скажите, правда ли, что на «Новой земле» были обнаружены животные с аномалиями, в частности рыбы нестандартно больших размеров и парнокопытные с большим количеством ног?»

– Да, я слышал эти байки. Другого слова просто нет. Это неправда. Никаких кабанов с двумя головами и рыб огромных размеров там нет.

– Я бы хотел уточнить, что у корпорации «Новая земля» множество конкурентов.

– Да, – кивал профессор.

– Может ли быть такое, что это происки…

– Конечно, может. Поэтому доверять нужно только официальным источникам. Давайте не будем сеять панику, господа. Безусловно, в первые годы после аварии, я бы сказал, в первое десятилетие, встречались аномалии животного мира, этого не могло не быть, но последние пять лет мы ничего подобного не наблюдаем, всё очистилось как в воде, так и на суше».

Я перевернул страницу.

Неровным почерком Надин вырисовывались уходящие вниз строки, видимо, она торопилась:

«Программа «Золотой миллиард».

Перенаселение – основная проблема человечества на ближайшие несколько сотен лет. Планируется сокращение численности населения путём принудительной стерилизации.

Информация пока не подтверждена».

Надин записывала в дневник всё, что ей удавалось найти, а уже потом искала доказательства найденному.

Я дошёл до конца, все доводы и сведения, все предположения и теории были лишь гипотезами, но, видимо, что-то оказалось правдой.

На последней странице короткая запись:

«Не забыть полить цветы».

У Надин не было дома цветов, как и на работе. Единственным растением, которое я видел у неё в руках, был кактус. Она подарила мне его месяца два назад и сказала не поливать. Он так и стоял у меня на окне.

Я залил кактус водой, верхний слой земли запузырился, расползаясь по гладкой поверхности, оголив что-то белое – визитка с адресом магазина цветов. Может, Надин была не одна? Скорее всего, она нашла кого-то, кто также что-то искал.

Магазин «Магнолия» находился в двух кварталах отсюда – весь заслонённый цветами, он был единственным оазисом в городе. На двери табличка «Закрыто», я прокрутил ручку, она поддалась.

– Эй, есть кто?

Заступил за порог, дверь за мною закрылась, откуда-то музыка. Это приёмник возле прилавка скрипит исчезающим радио:

– А мы напоминаем слушателям о нашей суперигре! – раздаётся из динамика. – Угадайте всех исполнителей следующего часа, дозвонитесь первым и станьте участником большого розыгрыша призов! Вы сможете выиграть: ежегодный абонемент в кинотеатр, плазменный телевизор и самое главное – жилищный сертификат от агентства «Новая земля». Да! Вы не ослышались, только в нашем эфире!

Я выключил приёмник.

– Эй, кто-нибудь? – крикнул я, прислушиваясь к тишине.

Где-то рядом чьё-то дыхание, невнятный астматический свист. Я заглянул за прилавок.

На полу лежал парень лет тридцати, издавая предсмертные хрипы. Я кинулся к нему…

– Вы знаете Надин? – спросил я, придерживая его голову.

Он только моргнул и посмотрел на меня стекленеющим взглядом.

– Что вы знаете?

Он еле открыл неподвижные губы.

– Они убьют всех…

– Кого всех?

– Им нужны ходячие трупы. – Парень закашлялся.

– Вы говорите о «Новой земле»? Об этих людях?

Бедолага прохрипел ещё что-то и так и остался лежать, смотря уже остановившимся взглядом в заросший вьюном потолок.

Я вызвал полицию с таксофона.

7 глава

Когда кто-то изобретает способы контроля, способы ухода от него становятся ещё очевиднее. Чипы памяти вшивались под кожу предплечья, предположительно, на всю жизнь. Предположительно, так оно и должно было быть, если бы не ряд допустимых исключений: происшествия, в которых могла произойти поломка, если ты попал в аварию или упал с высоты и прямо на несчастную руку, то чип вынимали и заменяли на новый, я уже не говорю о естественном сбое микрочипа, хотя фирма, производящая их, уверяла, что гарантия на чипы пожизненная, а именно до ста лет. Мы, конечно, столько не жили, но и чипы ломались раньше. Гораздо раньше, и никто не знал почему. Заводской брак, говорили они. Ну что ж, заводской так заводской. Я надрезал карман под кожей и извлёк свой чип. Предварительно отключив свой браслет на пять максимальных часов. За это время и нужно было успеть всё провернуть.

Весь вчерашний день и до полудня сегодняшнего я занимался поиском использованного, но ещё не перепрошитого чипа и не просто кого-то, а мужчины примерно моего возраста. Эти чипы хранились какое-то время у нас, те же, что невозможно было восстановить, утилизировали. Я нашёл чип некоего Дарена Хилла вместе с его последними картами. Чип он сдал, потому что тот сильно нагревался. У этого Дарена даже случился ожог, и чип ему экстренно заменили. Мне нужно было лишь несколько часов. В описании претензии на замену было сказано, что чип нагревается на вторые сутки, если запись не отключить. Мне не нужно было двое суток, мне хватило бы и нескольких часов. Я вставил его чип под кожу на место старого, заклеил хирургическим пластырем разрез, закрыл это место длинным рукавом и подключил к нему новый браслет, свой старый засунул в карман. На экране компьютера высветилась его карта данных. Теперь я был им.

Раньше, при сверке данных, секретарши за стойками регистрации и парни из отдела служб безопасности обязательно смотрели тебе в лицо. Точнее, на твоё лицо, в особенности на глаза. Сейчас же, имея карту идентификации личности, вряд ли на тебя кто-то вообще посмотрит. На всякий случай я загрузил своё фото на первую страницу данных этого Дарена Хилла. Надеюсь, он не станет проверять главную страницу своего кабинета в ближайшие пять часов.

Офисы агентства «Новой земли» находились лишь в двух местах, на одном и другом конце города, чтобы всем было одинаково близко до них доезжать. Я стоял у того, что был в центре. Рекламные баннеры перелистывали картинки счастливых семей на зелёном газоне у дома. Они готовили барбекю и играли с собакой, вокруг резвились счастливые дети, кругом были точно такие же загородные дома. Я и забыл, как это жить в таком доме, никто из нас давно в таких не жил, и многие действительно переезжали. На некоторых окнах жилых квартир города уже вывешивались баннеры «сдаётся». Такого не было последние двадцать лет, никто ничего не сдавал, всё было и так переполнено.

Я прошёл через дорогу, застывшую в огромной пробке – она тянулась до горизонта и гудела тысячью недовольных машин. Казалось, они так и не сдвинутся с места, а люди, сидевшие в них, застряли здесь навсегда.

На входе в здание «Новой земли» меня ждала милая девушка с косыночкой, повязанной на шее, на шёлковом лоскуте которой красовалось краткое NLend.

– Добро пожаловать на «Новую землю», мистер Хилл, – сказала она.

Видимо, сканер идентификации личности был встроен уже на входе.

Холл был огромен и прозрачен, стены из стекла и зеркал создавали иллюзию бесконечного пространства, как будто помещение здесь было больше всего, что снаружи. На отдельных декоративных островках, расставленных возле кожаных диванов, росла декоративная зелень. Посреди холла стояло ветвистое дерево, возносящее свои переплетённые ветви к высокому и такому же зеркальному потолку. Там, соединяясь со своим отражением, ветви деревьев переплетались друг с другом, стирая грань между реальностью и её миражом. Прозрачные лифты уходили ввысь, в них поднимались такие же люди в элегантных костюмах, с несходящей с лица улыбкой.

– Добрый день, мистер Хилл, – девушка на ресепшене приветливо улыбалась, – чем могу помочь?

– Я бы хотел побольше узнать о вашей программе.

– Конечно, с программой вам поможет ознакомиться Райан.

– Кто?

– Добрый день, мистер Хилл.

Передо мной возник молодой человек в таком же синем костюме с платочком в нагрудном кармане с той же аббревиатурой NLend.

– Пройдемте со мной.

И мы прошли: сначала в лифт, двери которого закрывались так бесшумно, что, казалось, будто я оглох, потом на двухсотый этаж – он был далеко не последним, но вышли мы именно здесь. После в одну из множества дверей под номером 201, за которой была огромная комната с множеством прямоугольных зеркал.

Этот Райан пропустил меня и сам зашёл следом.

– Вы, наверное, уже слышали о нашей программе? – спросил он.

– Да, что-то слышал, это где-то за городом?

– Да, – улыбался молодой человек.

Я посмотрел на свои часы: 4:32:14… 13… 12… Я настроил их на обратный отсчёт.

В руках Райана появился небольшой пульт, он нажал на центральную кнопку и все зеркала, что только сейчас ими были, превратились в большие экраны. Изображение на которых переходило одно в другое, создавая сплошную картину.

– Прошу вас, – он дал мне очки виртуальной реальности.

Через секунду я уже был внутри фильма, я слышал всё: шелест травы, пение птиц, смех босоногих детей, что играли на зелёной траве, смеясь и догоняя друг друга. Мы пошли вглубь домов, и мне показалась, что здесь даже легче дышать. Как это было возможно, если я здесь, а не там?

– Легче дышать? – спросил Райан.

– Да, но как?

– Это простор, бесконечный простор, обман мозга, историческая память – ещё недавно многие жили так, видя небо, – он посмотрел в потолок, – и правда, настоящее небо, лазурное с дымчатыми облаками, и горизонт, и закат, что переливистым заревом освещал дальний лес. – Скоро все будут так жить, и вы можете быть одним из первых, – сказал Райан и выключил экраны.

Они резко погасли, превратившись опять в зеркала.

Мне хотелось крикнуть: «Нет! Не выключай!»

Но в этом и был их рекламный ход.

Дать глоток воздуха, чтобы тут же забрать его.

Два больших зеркала слева отделились от стен, оказавшись обычными окнами – запах привычного смога, вид всё тех же домов, построенных стенка к стенке, гудки застоялых машин…

Как же захотелось ТУДА!

– По-моему, выбор очевиден, не правда ли? – спросил он.

– А как же работа?

– Мы построили несколько офисных центров, в них вы можете делать всё то же самое, но удалённо. Вы же финансист?

– Я? Ах да…

– С работой проблем не будет.

– Где подписать?

– Прошу за мной.

Отодвинув одно из зеркал, мы оказались в длинном кабинете с таким же длинным столом.

– Присаживайтесь, – он указал на стул.

– Хорошо у вас тут. И сколько стоит это удовольствие?

– Мы работаем по программе обмена жилья.

– Я вам свою квартиру, а вы мне…

– Совершенно верно.

– Какой-то неравноценный обмен.

– Отнюдь нет, в вашем случае всё равноценно.

– В моём?

– У вас же трёхспальная на окраине города?

Ах да, он же всё об этом Хилле!

– Да, это моя, – я закивал, – и доплачивать больше не надо?

– Ничего, мистер Хилл.

– Так когда будет возможна отправка?

– Сначала вы должны пройти полное обследование.

– Полное? Это ещё зачем?

– Как же, а если вы, простите, чем-то больны, допустим, смертельным, допустим, уже сейчас. Вы знаете, сколько неизлечимых болезней?

– Получается, на «Новую землю» отбирают только здоровых?

– Понимаете, в чём дело, если вы приедете туда и вам станет плохо через полгода или год, вы можете обвинить нас. Знаете, многие думают, что радиация на «Новой земле» ещё осталась. Но это не так, мы всё проверяли. А вот представьте, человек больной, скажем, чем-то смертельным, приезжает на «Новую землю», и как мы потом докажем, что он был болен ещё до того? Что мы, собственно, ни при чём?

– И правда – никак.

– Не волнуйтесь, это недолгий осмотр, его можно пройти тоже у нас.

Я посмотрел на часы: 3:40:07… 06… 05…

Время бежало так быстро. Я и не заметил, как проходил в этих очках около часа.

– Может, прямо сейчас? – сказал я.

– Что? – не понял он.

– Пройти медосмотр.

Райан посмотрел на меня удивлённо, но удивление это не продлилось и пары секунд: на его месте я бы о многом подумал, например о том, не преступник ли я. Может, я убил кого-то или что-то украл, и мне сейчас нужно скрыться.

– Пройдёмте, – встал он, – лаборатория сегодня до пяти.

Я шёл за Райаном к лифту, он был уверен и вежлив.

– Результаты исследований будут готовы только завтра, – сказал он.

– Ничего, просто сейчас есть свободное время, – я посмотрел на часы.

– Понимаю, – кивнул он и вызвал лифт.

Что я пытался найти? Да хоть что-то, хоть что-то за то время, что было у меня в запасе.

У меня закололо в плече, на том самом месте, где был бракованный чип, будто током прошлось.

Я старался об этом не думать. Я думал о пропавших семьях, о тех, о ком никто и не вспоминал. Невозможно помнить о ком-то, если можно забыть, кто ты есть.

Что там было такого на «Новой земле», за что они убили Надин? Что было правдой из того, что она раскопала? Может быть, всё? И неужели никто не вернулся из прошлых клиентов?

– Скажите, а что будет, если я захочу вернуться обратно?

Лифт доехал до нас и, просигналив тихим звоном, открылся.

– Обратно? – удивился Райан. – Ещё никто не хотел. – Мы зашли, двери закрылись. – Из этого города хочется только исчезнуть.

Чёрт возьми, и в этом он был прав.

– Вы не чувствуете, как задыхаетесь при ходьбе? – посмотрел он на меня взглядом доктора.

Лифт устремился вниз, у меня заложило в ушах.

– Есть немного.

– Вы знакомы со статистикой роста людей с патологией лёгких? Столько выбросов не может пройти бесследно. Если сейчас респираторы носят по желанию, то через пару лет это станет обязательным для всех.

Но и это уже не спасёт. Я давно знал, что мы умираем, все поголовно, нужно лишь время.

Двери лифта открылись, я увидел длинный коридор с белыми, высокими стенами. Этот этаж не был похож на предыдущий, как и на холл на первом. Люди в медицинских халатах переходили из одного кабинета в другой. Серьёзные лица, запах лекарств.

Я старался всматриваться в каждое лицо, но они мелькали так быстро, что я не мог сфокусировать взгляда.

– Пройдёмте, пожалуйста, – указал он мне на ближайшую дверь.

Мы зашли в медицинский кабинет.

Врач приветливо посмотрел на меня и улыбнулся, я посмотрел на врача и на его бейдж.

– Пожалуйста, проходите. – Из кабинета вышли ещё двое, их сопровождали люди, одетые так же, как Райан.

– Какие-то жалобы на здоровье есть? – спросил врач.

– Нет, – сказал я.

У меня были жалобы – одышка и прочая ерунда. Живи я на пятьдесят лет раньше, я бы, может, и ответил, но сейчас, если ты не умираешь от инфаркта, то жалоб у тебя никаких нет.

– Подождите, – посветил он мне в глаза фонариком, – вам заведут карту.

Пробубнив под нос, что на первый взгляд со мной всё в порядке, он отметил это в журнале.

Я сдал кровь, меня осмотрели на томографе и с наилучшими пожеланиями отпустили домой.

Когда я вышел из кабинета, Райан, ожидавший меня в коридоре, разговаривал с каким-то врачом. Я прошёл мимо них к лифту.

Кнопка вызова загорелась красным, номера этажей бежали один за другим, загораясь зелёным. Я оглянулся – моего сопровождающего уже не было на месте, он, видимо, пошёл за мной в процедурный кабинет. Двери лифта открылись, я зашёл и, прижавшись к стене кабины, нажал на самый верхний этаж. Пойдём сверху вниз. Когда двери лифта уже закрывались, я увидел растерянного Райана, выходящего из медкабинета.

На верхнем этаже было пусто, вообще никого, только двери. Мне нужны были люди, и чем больше я встречу людей, тем будет лучше.

Я посмотрел на часы: 2:58:17… 16… 15…

Открыл первую попавшуюся дверь.

Человек в медицинском халате и с пробиркой в руке недоумённо смотрел на меня.

Это была лаборатория.

– Вам сюда нельзя, – сказал он, поставив пробирку к другим таким же.

– Я ищу Грегори Филипса, – соврал я.

– Кого?

Человек в белом халате не сводил с меня глаз.

– Я из службы доставки.

– Вы поднялись не на тот этаж, – повторил он.

Я извинился и вышел.

На двух этажах ниже было всё то же самое – закрытые двери, серьёзные лица. В какую дверь ни зайди, это привлечёт ещё больше внимания.

Я услышал голоса. Кто-то спускался с лестницы и уже шёл сюда.

Их было двое.

Миссис Миллер, старший менеджер.

Терри Кельвин, программист.

Так было написано на их бейджах.

Они перестали разговаривать, когда увидели меня. Решил поздороваться, они кивнули и переглянулись.

Я спустился ещё на два этажа и, встретив ещё нескольких людей, только потом вернулся на первый.

– Мистер Хилл!

У стойки регистрации стоял Райан и махал мне.

– А я вас потерял, – сказал я, – зашёл в туалет, а когда вышел, вас уже не было.

– Это моя вина, – изобразил он озабоченность.

– Так, значит, результаты анализов будут готовы завтра? – переспросил я.

– Иногда ждать приходится до двух суток, – ответила девушка на ресепшене, – сейчас такой наплыв желающих.

– Как только результаты будут готовы, мы вам позвоним, – сказали они в один голос.

Я посмотрел на часы.

Предплечье уже обжигало.

8 глава

Мы стояли в огромной пробке уже сорок минут. В руке временами стреляло. Единственное, чего я боялся, что запись могла не пройти.

Я посмотрел на часы.

2:05:28… 27… 26…

Таксист ругался с оператором, потом с другим таксистом, потом с водителем грузовика, что занял полторы полосы, потом с диктором новостей, сообщившим об увеличении зарплат парламентариям, потом на самих парламентариев и после повернулся ко мне.

– Идиоты! – сказал он.

– Однозначно, – кивнул я.

Мы не двигались с места.

При таком раскладе я доберусь до офиса только к поздней ночи.

Я посмотрел на город, в нём кипела такая жизнь, что, казалось, она сейчас выльется из краёв раскалённой, убивающей лавой, выбросив лишних людей из их маленьких окон и кучных балкончиков.

– Мы не успеем за два часа?

– Успеем, – сказал таксист и нажал на клаксон.

Ему загудели в ответ.

– Но не факт, – посмотрел он в зеркало заднего вида, будто пробка была не перед ним.

Я отдал ему смятую двадцатку и вышел.

Когда я последний раз так бежал, уже и не вспомнить. Дыхания хватило на пару кварталов, в этом смоге невозможно даже идти, он въедался в горло, воспалял слизистые, я не видел ничего из-за слёз. Постепенно дома и торговые лавки стали всё медленнее пробегать мимо меня, или это я уже не бежал. Одышка сковала грудь, не давая кислороду пройти до лёгких, ноги заплетались, уличная пыль впивалась в глаза.

Я посмотрел на часы.

1:42:03… 02…

Иногда нам приходится совершать что-то ужасное, что-то такое, что мы бы никогда не совершили, будь не те обстоятельства, но сейчас было не до морали.

– Эй, парень, – сказал я доставщику пиццы, что прислонил свой скутер на бордюр, – не подвезёшь?

Я ехал по оплёванным тротуарам, огибая прохожих, продуктовые лавки, вонючие вагончики с быстрой едой и киоски газет.

У нас не разрешено было ездить на самокатах или мопедах по тротуарам, только если ты не из специальных служб. Если бы каждый житель города купил такой мопед, места для прохожих совсем бы не осталось, они бы врезались друг в друга и травмировали других. Только доставщики еды, полиция и скорая помощь могли ездить на них. Кстати, а скорая ему бы не помешала – у меня саднила щека, этот парень неплохо мне треснул, перед тем как я врезал ему. Но иначе было нельзя, иначе я бы так и стоял в этой пробке, смотря на быстро бегущее время.

Скорость у этого драндулета была небольшая, но мне казалось, я просто летел, когда весь город будто замер в немой сцене.

Я взглянул на дорогу – они простоят так ещё несколько часов.

До здания офиса оставалось около километра, когда я оставил скутер у одного из магазинов и пошёл пешком. Не прошло и пары минут, как я услышал рёв его свистящего мотора – уже кто-то угнал. Полиция не будет искать вора, ей не до мелких краж. Вот если угонят автомобиль… Хотя и так не будут.

Я вошёл в стеклянные двери. Посмотрел на часы.

00:15:32… 31…

Меня ударило током, так что пальцы уже онемели.

Подошёл к лифту, он спускался как раз с 209-го этажа… 207, 206, 205…

Только не застрянь, ради бога. Можно было пойти в другое крыло, там был другой лифт, а потом перебежать в наше, но это займёт столько же времени.

Я достал из кармана свой старый браслет, он уже замигал жёлтым. Тот, что был на руке, я отключил. Нужно будет отключиться от карты Хилла как можно скорее, убрать своё фото с его личной страницы и скорее замести все следы.

00:11:04.

5-й этаж, 4-й, 3-й…

Двери лифта открылись, вывалив из себя людей, я хотел пройти сквозь них, но меня зацепили и потянули к себе.

– Ты где был?

Это Андреа, он уже собирался уходить.

– В полицию вызывали, – соврал я.

– А, опять Надин…

– Извини, надо идти, – ужасно жгло руку.

– Подожди, – он одернул меня за рукав.

0:09:02.

– Что ещё?

– Я должен был сказать тебе раньше. – Он встал так, чтобы полностью загородиться от камер моей спиной.

– Сказать что?

– Она что-то нарыла на них.

– На кого?

– На эту компанию. – Он обдумывал, сказать или нет, я знал всё, что он скажет, но не мог отделаться от него.

– Они не всех отправляют на эту «Новую землю».

– Да, кому-то могут отказать, вроде как по состоянию здоровья, – кивал я.

– Дело не в этом, не все доезжают.

– Что ты имеешь в виду?

– Кто-то просто исчез.

– А кто-то доехал?

– Вроде как да, вроде те, кто целыми семьями. Я не знаю, но до многих так и не могут дозвониться.

– Может, проблемы со связью?

– Ты думаешь, из-за проблем со связью её устранили?

– Я попробую всё разузнать.

– Вот этого лучше не надо, – Андреа одёрнул меня.

– Тебе-то чего?

– Начнёшь рыть, и тебя прикончат!

– А мне всё равно, – сказал я.

– Уже два человека из нашего отдела, когда в нём всего девять, – дышал он перегаром мне в лицо. – Нас всех загребут.

– Ты что? Пил на работе?

– Они доберутся до всех…

Я посмотрел на него: взгляд бегал, зрачки расширились, руки дрожали. Иногда страх убивает быстрее врага. Кстати, статистику самоубийств последнее время тоже не оглашали.

Я отдёрнул от него свою руку.

– Мне надо идти.

– Эй! – окликнул он. – Не глупи!

Двери лифта открылись. Я нажал 132-й.

В отделе было по-вечернему тихо. Выключенные мониторы, пустые столы, звук спящей аппаратуры. Ксероксы, принтеры, системные блоки – всё гудело фоновым шумом. Я включил свой монитор.

Мой браслет уже как пару минут горел красным, а я всё ещё отклеивал пластырь, он просто намертво прилип. На экране компьютера загорелась надпись:

«Льюис Невилл, наденьте браслет».

Да, за нами следили больше, чем за другими людьми. Если кто-то похитит чужую карту, в этом не будет проблем для государства, но если похитят карту сотрудника нашего центра, это уже серьёзно. Я вытащил чип Хилла и вставил в руку свой. На руке – капли крови, ужасно саднило плечо.

Телефон на столе задрожал, я снял трубку.

– Слушаю.

– Мистер Невилл?

– Да.

Я вбил пароль в компьютер.

– Это служба безопасности.

– Добрый вечер…

На том конце голос робота идентификации личности: «Идентификация голоса завершена. Результат положительный».

Я запустил программу личного кабинета.

– С вашей картой всё в порядке, мистер Невилл?

– Да, всё хорошо, какие-то проблемы?

Я включил браслет. Как только он замигал зелёным, надел его на запястье и смотрел, как бегунок на экране компьютера соединял браслет с моим чипом.

Выполняется проверка чипа. Проверка чипа выполнена на 80 %…

– Вы не отражаетесь у меня в программе, – говорил тот же голос.

Проверка чипа выполнена на 90 %…

– Странно, у меня всё в порядке, может, у вас что-то с программой? – я старался говорить спокойнее, как можно равнодушнее, но навряд ли это хорошо получалось.

Проверка чипа завершена. Подключение к карте памяти через: 10, 9, 8…

– Я пошлю к вам нашего сотрудника, мистер Невилл. Пожалуйста, оставайтесь на месте.

– Конечно, если это необходимо…

3… 2…

– Подождите, – голос на том конце прервался звуком щёлкающих по клавиатуре пальцев. – Всё, я вас вижу.

– Вы уверены?

– Вам лучше обратиться в сервисную службу нашего центра.

– Конечно, я схожу, спасибо.

– Всего доброго, мистер Невилл.

Теперь я был собой.

Подключив карту Хилла к компьютеру, я зашёл в папку за этот месяц и выбрал последний файл. Перемотал на нужное время, нажал на Play, картинка пошла.

Остановил на девушке у ресепшена, увеличил лицо, скорректировал чёткость, нажал на Print screen. То же самое я сделал с каждым, кто встречался мне на пути.

Всего двенадцать удачных скриншотов. Изображения всех остальных были нечёткими, они слишком быстро проходили мимо меня, не давая сфокусировать взгляд. Имена с их бейджей оказались пустышками. Я не нашёл по ним ничего, как и Надин ничего не нашла, а вот фотографии… С ними было всё по-другому.

Из двенадцати скриншотов удалось найти карты пятерых. Все остальные были заблокированы.

9 глава

– Вам сюда нельзя.

Я видел себя глазами Кэмбелла – старшего сотрудника лаборатории «Новой земли».

– Я ищу Грегори Филипса…

– Кого?

– Я из службы доставки.

– Вы поднялись не на тот этаж.

Я закрыл дверь и ушёл, а он так и остался со своими записями. Склонившись над своим журналом. Какие-то исчисления, в которых я ничего не понимал. Лишь одно было понятно в этой таблице, заполненной от руки: уровень заражения 3000 мкзв.

Выше этого, в таблице, в которую ткнул свой палец Кэмбелл, значилась цифра в 2000 мкзв.

Я ждал, что он перевернёт страницу, но через десять секунд постукивания ручкой по одной и той же чернильной точке он просто закрыл его.

– Да чтоб тебя!

Нортон Кэмбелл был одним из последних сотрудников «Новой земли», чью карту памяти я просмотрел за последние трое суток.

Все остальные не принесли мне никакой информации, кроме той, что я уже знал. Они были обычными офисными клерками. И, казалось, многие из них, включая девушку на ресепшене и Райана, вообще ничего не знали об истинном ходе вещей. Зато я узнал многое о них, чего мне совсем не хотелось знать – я знал, с кем они жили, с кем изменяли, как ненавидели этот город и тоже хотели бы жить в том раю, но из-за контракта, подписанного на десять лет, вынуждены были работать здесь.

Кстати, они мне позвонили вчера и сказали, что я подхожу. Я обещал прийти, как будет время. Если это время будет хоть у кого-то.

Этот парень, сопровождавший меня, развлекался тем, что вечерами после работы заходил в ту самую комнату презентации, включал все экраны и ходил по «Новой земле», жадно вдыхая несуществующий воздух, заходя в дома, гуляя по лесу. А потом нехотя выключал все экраны, закрывал все двери и плёлся домой. Пару раз он ходил в отдел кадров и просил, чтобы его уволили, но там указывали на пункт 6.1, в котором говорилось о невозможности досрочного прерывания трудового договора. Я надеялся, что он пойдёт к начальству, я бы тогда распознал их по лицам, но из разговора других сотрудников, которых я встретил, бегая по коридорам, понял, что начальства никто не видел, и даже не знал, кто им был. Всем управляли старшие менеджеры и коммерческие директора.

Нортон Кэмбелл стоял посреди кабинета (я перемотал назад, после перешёл на предыдущие дни). Все его эксперименты с пробирками и какими-то химическими формулами, которые он то и дело записывал в журнал, не объясняли мне ничего. Я бы мог отыскать химика, который проконсультировал бы меня, мог бы… в другом мире, не в этом. Все учёные были под контролем государства, работали в специальных учреждениях и жили в специальных домах на закрытых территориях. У меня не могло быть консультантов.

– Аманда! – этот Нортон подозвал ассистента. – Какую дозу вы давали триста двенадцатому номеру?

Женщина в чёрных туфлях на небольшом каблуке, в таком же, как у Нортона, халате, подошла к столу.

– Среднюю, – сказала Аманда.

– Увеличить вдвое.

– Но…

– Он хорошо справляется, хоть период его пребывания меньше, чем у других. Я думаю, всё из-за группы крови.

– Или из-за генетики.

– А он кто? – спросил доктор.

– Азиат.

– Может быть, – протянул он, – всё может быть.

Господи, на что он смотрел, этот Нортон, когда разговаривал с Амандой? На её грудь? Я не видел её лица, мне нужно было её лицо!

– Мистер Нортон, – сказала она, – за вчерашний день у нас два смертельных исхода.

– Опять? – тут он посмотрел ей прямо в глаза.

Хорошо, очень хорошо, я остановил запись и увеличил картинку.

Миловидная женщина лет сорока с родинкой на переносице, широкими скулами и карими глазами. Сделал скриншот.

Загрузил фотографию в базу данных и поиск по фото. Сканирование черт лица, роговицы глаза, быстрые цветные линии программы определения лиц бегали по фото, проходя по каждому очертанию, каждого изгиба лица, пока не остановились, издав характерный сигнал:

Сканирование завершено.

Аманда Рей.

36 лет.

Семейное положение: не замужем.

Учёная степень: кандидат медицинских наук.

Должность: старший научный сотрудник медицинского университета.

Она работала в этой компании уже три года и была старшим ассистентом при лаборатории.

Я хотел узнать о ней ещё больше, но в глазах нещадно двоилось.

На часах – полпервого ночи, я засиживался дотемна уже третьи сутки. И этих дней мне не хватало, я не был уверен, что не упустил ничего. Но то, что от этой Аманды будет больше пользы, чем от всех остальных, я нутром это чуял. Скопировав на внешний диск последнюю карту памяти Аманды и Нортона, я пошёл домой. Было ещё несколько карт за прошлые годы, но просмотреть все за один день я бы всё равно не успел.

– Опять задержались? – улыбнулся охранник.

– Много работы.

– Доброй ночи, мистер Невилл.

Я вышел на улицу. Затхлый несвежий воздух обдал и без того уставшее лицо. Я надел респиратор. На фасаде соседнего небоскрёба – то же табло со счастливой семьей.

«Создавайте семьи на «Новой земле».

Я побрёл домой.

Моя семья была родом из детства. Второй я так и не создал. Я помнил деда и мать с отцом, но чётче всего отца.

Помню, как сидел на коленях у папы и пересматривал фотоальбом. Тот мир со старых фото очень отличался от того, что был за окном.

– А эта фотография твоего деда, – сказал как-то отец, показав на очередное фото. – Он здесь получил награду по физике за участие в международной олимпиаде, после он сразу же поступил в университет. Ему здесь, кажется, лет шестнадцать.

Дед почти что всегда молчал и почти никогда не улыбался. По крайней мере, только таким я его и помнил.

– Твой дедушка – очень серьёзный человек, Льюис.

Та фотография была единственной, на которой я видел его улыбку. Она была единственной, на которой я видел его подростком.

Я редко пересматривал карты из детства, почти никогда, хоть почти что всё позабыл. Мне было десять, когда дед умер.

«Человек, не знающий прошлого, не узнает, кто он сам», – говорил мне отец.

Мой дед стоял у истоков этой компании, и поначалу я даже гордился им. Если бы не он, я бы здесь не работал, если бы не он, люди бы не научились исправлять ошибки прошлого, если бы не он, не создали бы новые, если бы не мой дед, мир не был бы таким ужасным, каким был сейчас. Я старался думать, что это не он породил этот хаос, что это не он развязал руки тем, кто мог безнаказанно устранять людей, вернувшись на двадцать лет назад, а после удалять все улики. Что это не по его указу придумали те таблетки, которыми с детства пичкали всех, уничтожая в них память. Мой дед их не пил, как и отец, как и я, но об этом никто не знал.

Эта корпорация «Новая земля» возникла как следствие того кошмара, в который был погружён старый мир. Никто теперь не нёс ответственности за настоящее, потому что его можно было изменить.

Я несколько раз замечал, как просыпался в чуть изменённой реальности, и хоть возвращение в прошлое было давно под запретом, всё продолжало меняться, кто-то продолжал всё менять. Я мог проснуться утром и увидеть другой логотип на привычной пачке хлопьев, или других ведущих на федеральном канале, или других актёров в кино. Я не знал, замечали ли это другие, но мир постоянно менялся, не спрашивая о том нас.

Город погрузился в ещё большую темноту. Через дорогу пробегали крысы, на тротуарах бездомные грелись у костров. Возле меня тормозили такси, ждали и уезжали пустыми.

«Более пяти тысяч семей уже отпраздновали новоселье на «Новой земле», – гласила реклама на фасаде одной из высоток. – И ты можешь стать одним из них. Ежегодная лотерея «Золотой дракон» разыгрывает по десять жилищных сертификатов каждую неделю.

Купи лотерею и стань счастливым обладателем нового дома на «Новой земле»!

Я просто валился с ног, когда добрался до своей квартиры. Из разговора Нортона и его ассистентки было понятно, что они проводят какой-то эксперимент, скорее всего, на «Новой земле», скорее всего, это поселение закрытого типа. У меня не было сил, чтобы думать… Я выключил свет и упал на кровать. Желание заснуть боролось с желанием вывести их на чистую воду.

А что дальше? Я вдруг понял, что не знал, что будет дальше. Разве это возможно, пойти против них?

Меня забирала усталость. Она смыкала глаза, гудела в ушах белым шумом. Я не слышал почти ничего, кроме голоса папы откуда-то издали, из недр подуставшей памяти.

– Дед не мог пойти против тех, кто спонсировал его, Льюис, – говорил отец, – там были слишком серьёзные люди. И от своей идеи отказаться он тоже не мог, она была его жизнью, его бесконечной мечтой.

– Зачем он вообще решил что-то менять?

– Ты же помнишь, что благодаря твоему деду…

– …выжил известный учёный.

– Который потом спас…

– …больную девочку.

– Да, так что спи, сынок, спи, и помни – твой дедушка любит тебя.

– Я думал, он не умеет.

– Он просто не знает, как надо уметь.

Отец накрыл меня ватным одеялом, и я провалился в сон.

10 глава

Только изредка Аманда поднималась на верхние этажи к этому Нортону и только, чтобы доложить о результатах. Все остальное время она проводила ниже, значительно ниже, там, куда уходил рабочий лифт. Да, в этом здании было два лифта, один прозрачный, на котором приехал я. Другой – вполне себе обычный, в него вела дверь, похожая на подсобную. Я думал, Аманда собиралась взять что-то из кладовой, когда дошла до конца коридора и свернула левей, но нет – за вполне себе обычной дверью, которую Аманда открыла магнитным ключом, был потайной лифт.

Всё время, пока спускалась Аманда, она смотрела в какие-то записи. Свет в лифте часто мигал, и мало что было видно. Она то и дело проводила пальцем вниз по таблице, сверяя расчёты. Я не видел, какой Аманда нажала этаж, она не смотрела на кнопки, но я понимал, что проехала она значительно ниже первого. Если лифт проезжал этаж за две секунды, то мы уже должны были быть на минус шестом. Наконец, она посмотрела на номера этажей, подсвеченные белым. Я почти угадал – мы были на минус восьмом. И этот этаж далеко не последний. Двери открылись, спрятав свои раздвижные створы в бетонных опорах стен. Перед дверью – решётка, Аманда открыла её ключом. Решётка с грохотом сложилась гармошкой, а потом развернулась опять.

Вокруг – кромешная темнота, только изредка видны очертания её ног, слышен стук каблуков по полу. Аманда протягивает руку, дотрагиваясь до стены, нет, это дверь, да, точно. Вокруг руки образуется светящийся красными электродами ореол.

«Аманда Рей, – говорит электронный голос, – идентификация завершена. Добро пожаловать».

Дверь открывается, слегка приглушённый свет портит картинку, Аманда на долю секунды закрывает глаза, но вскоре опять фокусирует взгляд.

– Добрый день, мисс Рей, – мимо проходят люди в белых халатах.

– Как дела с триста двенадцатым? – спрашивает она.

– Всё хорошо.

– Удвойте дозу.

Молодой человек смотрит, не понимая.

– Приказ сверху.

Он вздыхает и уходит.

На стенах – огромные ниши, в несколько этажей, в нишах какая-то аппаратура, подсвеченная белым неоновым светом, из приборов выходят трубки, какие-то капсулы. Аманда подходит к одной. В капсулах что-то вроде жидкого азота, перемещается и клубится под плотным стеклом, через азот видны… ноги, господи, это был человек, кажется, что мужчина. Аманда осматривает все помещение – оно огромно, без потолков, в несколько этажей вниз и столько же вверх. И на каждом, одни над другими, такие же капсулы, их больше ста, нет, их около тысячи.

Аманда смотрит на показатели, что бегут электронными цифрами на дисплее каждой из капсул, и записывает их в журнал. Подходит к следующей, там уже женщина. Аманда записывает данные и с её дисплея. Вдруг одна капсула через три от неё издаёт монотонный писк. Аманда бежит к ней.

В капсуле девочка лет десяти.

– Вот чёрт! – выругалась она.

– Что такое, мисс Рей? – слышен тот же голос.

Я вижу мужские ботинки и халат – всё плывет в её глазах, Аманда сдерживает слёзы, смотрит в пол. Я не вижу почти ничего из-за её слез. Она протирает глаза и медленно выдыхает.

– Слишком большая доза, я никак не могу просчитать…

– Другие дети в норме, это просто такой экземпляр, – говорит тот же парень.

– Человек, – поправляет она.

– Простите, мисс Рей, человек.

– Номер двести четыре – летальный исход, время наблюдения двадцать семь дней. – Аманда делает запись в журнале.

– Можно уносить? – спрашивает он.

– Да, когда я уйду.

– Хорошо, мисс Рей.

Что, чёрт возьми, там происходит? Я никак не мог взять в толк или просто не хотел понимать. То, что я видел, походило на какой-то ужасный фильм, что шёл уже здесь, под нами, и скоро мы все будем в нём.

Часы на руке Аманды запищали.

Напоминание: Совещание через 40 минут.

Я перемотал вперёд.

Аманда бежит по коридору, поскальзывается на скользком полу, роняет папку, из которой на пол вылетают рентгеновские снимки и результаты каких-то анализов. Она собирает всё в папку, поправляет волосы и, успокоив неровное дыхание, заходит в нужную дверь.

– Извините, можно?

– Конечно, Аманда, проходите.

Человек за столом в солидном костюме, в белой рубашке и галстуке с золотой заколкой наперекосяк, просит Аманду присесть.

– Где все остальные? – Аманда оглядывает кабинет.

– Мисс Рей, мне нужно с вами серьёзно поговорить. Этот разговор не для чужих ушей.

– А здесь работают чужие?

– Кто его знает, мисс Рей, кто его знает.

– Я слушаю, – присаживается она.

– Помнится, мы с вами говорили, что испытуемые в перспективе могут выдержать до 2000?

– Да, я говорила об этом в декабре.

– Годовой отчёт, помню, – указал он на неё ручкой и улыбнулся, – уже тогда показатели были выше всех ожиданий.

– Спасибо.

– И как успехи?

– Выдерживают, но пока не все.

– Погрешность есть всегда, главное – результат.

– Да, я знаю.

– Так вот, мы тут посидели и подумали… Что, если нам заселить ещё один материк, но южнее?

– Но там же…

– Уровень радиации ещё выше, я знаю, но вы же работаете над этим? Над иммунитетом к заражению.

– Пока рано говорить о какой-либо далёкой перспективе. Неизвестно, как организм испытуемых отреагирует на заражение через пять лет или десять.

– Но ведь если есть иммунитет…

– Иммунитет – лишь один из инструментов защиты организма, мистер Гилберт, должен сработать целый комплекс.

– Я понимаю. Но всё идёт хорошо? Я уже сказал Нортону, что нужно увеличить дозу.

– Да, мы уже увеличили.

– И как?

– Мы увеличили только сегодня.

– Понимаю-понимаю. Вы посмотрели рентгеновские снимки других пациентов, их анализы, как всё идёт?

– Изменения есть, но небольшие.

– Это отлично! Мы уже можем говорить о каком-то стойком иммунитете?

– Думаю, да. Я говорила об этом в декабре.

– Да-да, я помню.

Я включил файл за декабрь.

Тридцать первый файл, перемотав до двадцать второго, я увидел Аманду в приёмной, среди солидных людей.

– На данный момент заражение почвы на «Новой земле» составляет 2000 мкзв, и это самый низкий уровень из тех, что есть на оставшихся материках. Вследствие проведённых нами опытов мы выяснили, что человеческий организм может выдержать радиацию до 1500 и выше, если постепенно вводить ему «Демопазон» – вещество на основе радиационных соединений. При постепенном его введении организм человека может выработать иммунитет к радиационным воздействиям по принципу обычной вакцины.

– Нас всё же интересуют долгосрочные последствия. Мы ведь понимаем, что они могут вылезти и через несколько лет.

– Эксперимент продолжается уже два года.

– Вы хотите сказать, что есть те, кто до сих пор подвергается воздействию заражения?

– Да, испытуемые продолжают получать умеренные дозы радиоактивных веществ, с чем их организм благодаря «Демопазону» отлично справляется.

– Сколько их всего? Тех, кто у нас уже два года?

– На данный момент двести тридцать два пациента из первой экспериментальной группы показывают достаточно хорошие результаты, – Аманда отрывается от записей и смотрит на присутствующих, – можно сказать, их организм почти адаптирован.

– Сколько было всего людей в первой группе испытуемых?

Аманда замолчала.

– Мисс Рей?

– Мы тогда ещё не могли предугадать…

– Я ни в чём не обвиняю вас, Аманда, я просто хочу узнать, сколько было человек.

– Триста сорок.

– О! Это отличный результат!

– Да, но хотелось бы…

– Так не бывает, мисс Рей, вы же знаете, что за каждым открытием сотни…

– Смертей.

– Сотни неудачных попыток. Мисс Рей, вам пора взять отпуск. Мне кажется, вы принимаете всё близко к сердцу.

– Простите.

– Мы всё делаем правильно, Аманда. Вы должны это помнить.

– Да, я помню.

– Это нормы будущей жизни.

– Я знаю.

– Перенаселение нашего материка достигло критической отметки. Мы должны будем переселить людей, но перед этим разработать вакцину для их же блага, и для нашего тоже.

Я навёл курсор на лицо этого умника.

А через три часа нашёл его на одном из совещаний.

– Итак, дамы и господа, я представляю вам проект нашего материка на 2115 год.

На экране огромного монитора появилась картинка нашего города, который я и не сразу узнал.

– Да! Он таким и будет. Меньше людей – больше жизни!

– Я бы сказал – больше воздуха!

– Господи, неужели площадки для гольфа теперь можно будет строить не на крышах домов?!

– Я не верю своим глазам!

– Мы снесём бедные кварталы, оставим только центр, а дальше построим новые дома, для новой жизни.

– Я бы и пару заводов перенёс.

– Мы рассчитываем постепенно перенести большую часть вредного производства на южный материк.

– Отлично! От этого дыма неба не видно.

– Кажется, вчера ночью я видел луну.

– Да, слегка прояснилось.

Человек с указкой около большого экрана переключал слайды.

– Вы только представьте, если этот материк удастся сократить не на двадцать, как это планировалось, а на сорок процентов…

– Да, это будет уже похоже на город, а не на муравейник.

– А сколько здесь будет стоить жильё!

– О да! Это великолепный план, мистер Гилберт, поздравляю вас!

– Поздравляю нас! Думаю, по такому случаю можно и…

– Не залейте документы, мистер Гилберт.

– Обижа-аете, я осторо-о-жно…

– Всё-всё, мне хватит, спасибо.

– За новую жизнь, господа!

Я закрыл окно просмотра.

* * *

Они хотели построить новый город, новый материк для удобной жизни без неудобных людей. С базами отдыха и гольф-клубами, с футбольными полями и спортивными площадками. Они уже решили, кто лишний. Все, кроме них самих.

Они хотели вернуться к нормальной жизни ценой жизней миллионов людей, которых переселяли как скот под благовидным предлогом. Разграничивая материки для рабов и господ.

Около половины всех испытуемых из каждой новой группы людей заканчивали летальным исходом, другая половина имела проблемы со здоровьем. Был небольшой процент тех, кто не реагировал на радиацию, но дело было не в вакцине, а в индивидуальной переносимости. Это я узнал из журнала исследований, который каждый вечер заполняла Аманда. Она читала его, и я читал вместе с ней. Я не знал, шли ли эти наблюдения в официальный отчёт, видимо, нет. Видимо, в этом не было необходимости. Им нужны были хорошие результаты, им нужны были новые спонсоры на строительство новых городов на нашей земле. Они хотели свободно дышать и устраняли тех, кто дышал вместе с ними. Это право на жизнь, право, которое забирают у всех, у кого до того отобрали свободу.

Это начало конца.

Я не выходил из дома уже больше недели. Мой браслет то и дело мигал, так было всегда, когда тебя проверяли. Я знал, что они следили за мной. Сегодня мне позвонил Андреа под самое утро:

– Приходило начальство и рылось в твоём столе.

Номер не определился, он сказал лишь это и брякнул тяжёлой трубкой о металлический рычаг. Он говорил с улицы, из таксофона. Я понял, что оставил на работе фальшивую карту Хилла, но не помнил, стёр ли я последний день. Они могли проследить за мной, весь мой путь до сбоя с этим браслетом. Скорее всего, служба безопасности уже взяла меня на карандаш, а моё фото уже сопоставили с фотографиями настоящего Хилла.

Скорее всего, мне не успеть.

11 глава

Всё дело было в статье. Первый эксперимент деда едва не провалился из-за какого-то журналиста и его некролога. Об этом я слышал не раз. Об этом мне постоянно твердил отец, говоря, каким внимательным нужно быть к деталям.

«На деталях держится мир», – сказал он мне.

Он говорил это каждый раз, когда видел, как мир разрушился. Однажды он выглянул в окно и увидел, как вместо здания, что всё это время стояло напротив, сейчас совсем другая высотка. С логотипом компании, враждующей с той, которая владела исчезнувшим зданием. Всё изменилось за день, всё изменялось каждый день, пока мы не оказались там, где были сейчас.

Тот парень – журналист из прошлого деда, чуть не испортил всё лишь потому, что всё понял. Тогда-то и была запущена программа по корректировке прошлого. Все доказательства изменённого настоящего могли подчищаться сразу же. Имелся определённый секретный код, введя который, ты попадал из всемирной сети в сеть всевременную. Можно было исправить любую информацию на любом из компьютеров в любом из времён.

Я нашёл карту детства. Она лежала дома в сейфе, как и другие карты, которые отдавались мне, пока я не поступил на работу в Центр памяти. Сколько мне было тогда лет – семь или восемь? Я перебирал карты в сейфе, да без разницы, я постоянно слушал эту историю, когда просил деда рассказать что-нибудь интересное.

2078 год, дата уже почти выцвела.

Я вставил карту в компьютер.

На экране замерцали цветные полосы. Изображение, сначала нечёткое, быстро приобрело знакомые черты.

И вот он я, с той стороны экрана носился по дому, у нас был большой дом, до того как всё произошло, до того, как нам пришлось всё бросить и уехать на другой материк, не затронутый заражением. Это случится через год.

А пока я бегал из комнаты в комнату под ворчание деда.

Я перемотал немного вперёд. И вот я уже сидел возле деда с приложенным к щеке льдом. О, я хорошо это помню, мне было восемь, я врезался в дверной косяк.

– В твои годы я решал тригонометрические уравнения, а не бегал по дому без дела, – ворчал дед, осматривая мой синяк, – держи-держи, не прошло ещё.

Я держал лёд и смотрел на этого непонятного мне человека – я никогда не был близок с ним, но мне всегда было интересно его послушать.

– А расскажи про путешествие во времени, – попросил я, смотря на него одним глазом.

Сейчас он начнёт говорить, как с детства мечтал, и как занимался, и как изобрёл, а я ни о чём не мечтаю, ничем не занимаюсь и поэтому ничего не изобрету.

Впрочем, он был прав.

Я чуть перемотал и нажал Play.

– Значит, тот журналист чуть всё не испортил? – спросил я.

– Да, этот идиот носился со своей газетой по телеканалам и новостям.

– Значит, ты не уничтожил все газеты?

– Во-первых, я был уверен, что их не должно было быть. Во-вторых, я заменил эту статью на другую во всех архивах библиотек. Я же тебе рассказывал.

– А я забыл.

– Как всегда. Ты же вроде не принимал те пилюли.

– Не принимал.

– Значит, сам такой?

– Значит, сам.

– Понятно…

– Так как?

– Что как? – он успел уже прикорнуть.

– Как ты уничтожил все газеты с той статьёй?

– Очень просто: у нас был отличный программист, он взломал архив библиотеки, нашёл ту самую газету, я написал новый некролог о каком-то пекаре, умершем в тот же день, и мы заменили им старый.

– Да это просто – проникнуть в чужой компьютер, – отмахнулся я.

– Ты думаешь?

– Многие старшеклассники так делают…

– А твои старшеклассники проникали в сеть прошлого из сети настоящего?

Я молчал.

– А ты говоришь легко, – протянул дед. – Мы придумали, как менять прошлое, не выходя из-за стола, мы поняли, что есть всевременная сеть, и если человек мог менять прошлое, только отправившись туда, то, чтобы изменить прошлое информационного поля, достаточно было проникнуть в эту всевременную сеть, не покидая своей реальности.

– Значит, я могу проникнуть в эту сеть из настоящего и изменить что-то на компьютерах прошлого, и люди прошлого это увидят?

– Совершенно верно, нужен только логин и пароль. Вбиваешь их вместо своих при запуске компьютера – и всё, ты управляешь всей сетью.

– Круто!

– А то ж!

– И никто не заметил подмены статьи?

– Никто. Мало кто роется в старых библиотечных архивах. Тем более в архивах желтушных газет.

– А тот журналист как заметил?

– Решил найти свою статью, после того как узнал о смерти профессора, про которую уже раньше писал.

– Того профессора, который потом изобрёл лекарство от рака и спас девочку?

– Да, и спас девочку.

– Благодаря тебе?

– Получается так.

– А этот журналист не хотел её спасать?

– Он ничего не знал об этой девочке. Запомни, Льюис, никогда не лезь в пещеру, если не знаешь, что в ней, даже если это раскроет какую-то правду. Может случиться так, что ты будешь последним, кто её узнает.

– Значит, он прочитал новый некролог?

– Прочитал и, наверное бы, даже поверил, если бы не хранил старый экземпляр этой газеты.

– Он хранил её столько лет? Но зачем?

– Вот уж не знаю.

– Значит, можно исправить всё, что есть на компьютере, но не всё, что есть в реальной жизни? – спросил я.

– Тогда было так. Сейчас исправляется и реальность тоже.

– И он больше не мешал тебе?

– Кто?

– Этот журналист, дедушка.

– Нет, я избавился от него.

– Ты что, его убил?

Дед захрапел.

– Дедушка, дедушка, – я нещадно толкал его в бок.

– А? Что тебе? – вытер он скопившиеся в уголках рта слюни.

– А каким был тот логин и пароль для входа в ту сеть?

Дед взял листок и написал на нём что-то.

– Ну нет, – обиделся я.

Я помню, что он там написал – одно из квантовых уравнений.

– Решишь это уравнение – получишь ответ: всё, что до запятой, – логин, всё, что после, – пароль.

Он знал, что я решу его не раньше, чем лет через десять. Я был обычным ребёнком. Гениальности во мне было, как и тактичности в деде – нисколько.

– Я не буду ничего решать! – надул я щёки.

– Хочешь получить что-то, не поработав мозгами? Так не бывает, Льюис.

– А оценки в учительском компьютере за прошлый год этот пароль может исправить?

– И не надейся. И в кого ты такой лодырь, парень?

Дед встал с дивана и ворча пошёл в свою комнату.

Интересно, он сожалел о том, что сделал? Я взял фотографию деда со стола – ту самую, единственную, на которой он улыбался. Чем лучше я его помнил, тем более суровым он мне казался. Отец говорил, что иногда деду приходилось принимать непростые решения, что человека делает человеком не способность совершить что-то доброе, а неспособность совершить что-то злое. Этан Невилл же был способен на всё.

Вот что меня в нём пугало – его взгляд, который я и запомнил, он был фанатичен и холоден, он был способен на всё.

Я никогда не видел ту статью, о которой рассказывал дед, может, если с неё все началось…

Я включил компьютер и вбил нужный логин и пароль во всплывшее окно безопасности. По экрану побежали цифры – это была другая сеть – скрытая, недоступная простому человеку. Я решил то уравнение, когда мне было 23, я знал ответ, но никогда не пользовался им. Бегущие коды исчезли, показав простое окно, время, дату и место.

Ноябрь, 2018 год…

Библиотека города Окленд.

Вышел список из семи библиотек. И почему я не спросил его, в какой именно? Или во всех? Я выбрал одну. Всё как обычно, обычный сайт. Я залез в архив. Только книжный. Перешёл на другую – то же самое, в третью – тоже книги. Четвёртая была, по-видимому, центральной. Я вошёл в раздел «журналы и газеты». Так и есть. Я искал некролог о каком-то пекаре. Я нашёл его через пару минут. Он был в ноябрьском выпуске.

«Сегодня мы простились с прекрасным пекарем Абдулом Селимом. Всю свою жизнь Абдул Селим пёк лепёшки и раздавал их бедным…»

Я закрыл глаза.

И вот я опять был там, в своём прошлом, со своей семьёй за одним столом.

– Так ты убил его, дед? – стучал я ногой по ноге деда, изображая шёпот.

– Кого? – не понял он.

– Того журналиста.

Отец заливал молоком хлопья, дед ел овсяную кашу, мама посмотрела на меня.

– Дедушка никого не убивал, Льюис, что за глупые вопросы, – сказала она.

– Почему не убивал? Убивал, – совершенно спокойно ответил дед.

– Ричард! – мать покосилась на отца.

– Папа! – отец покосился на деда.

– А что такое? Ребёнок должен знать правду. Убивал, но не этого журналиста, я изменил его прошлое, а значит, в настоящем он уже не мог найти меня. Одна небольшая деталь – и он уже не был причастен к тому некрологу.

Я ещё раз перечитал некролог какому-то Селиму. Выделил фото и удалил, потом выделил текст и удалил его тоже, вместо статьи зияла пустая страница из пикселей. Чёрт возьми, я мог написать всё что хотел…

Я потёр глаза, и вот уже мы с дедом стояли с удочками у берега небольшой реки.

– А он тебя видел? – закинул я крючок и тут же зацепился за ветку.

Дед даже не взглянул на меня, только на свой поплавок.

– Кто?

– Этот журналист…

– Видел.

– Близко? – я тянул удочку, а вместе с ней и кленовую ветвь.

– Достаточно, а что?

– И ты не боялся?

– С чего мне его боятся? Это же я держал его на мушке, а не наоборот.

– Почему ты его не убил?

– Это бы ничего не решило. Мне нужно было, чтобы он ничего не знал о статье. Чтобы он вообще не писал некролог, чтобы он не был тем, кем был.

– Значит, он прожил уже новую жизнь по изменённому прошлому?

– Значит, прожил.

– А какая была его новая жизнь?

– У него была жена и двое детей, но главное – у него не было той статьи, с которой он бегал по всем каналам.

Стук в дверь.

Я открыл глаза.

Чем отличается реальная память от искусственной? Тем, что даже выйдя из воспоминаний, ты помнишь, чем всё закончилось.

Рыболовный крючок я оставил на дереве, а новым распорол себе губу. Дед тогда сказал родителям, что генетика всё же самая ненадёжная вещь.

Я не мог отойти от того разговора, мне казалось, что этот журналист – единственный, кто мог мне помочь.

Передо мной экран компьютера с пустотой вместо статьи. За окнами непроходящий смог, за лозунгами «Новой земли» тысячи погубленных жизней, за этим временем не было будущего.

В дверь опять постучали.

– Льюис Невилл, откройте, полиция!

Я смотрел на фотографию юного деда с грамотой в руках…

Часть IV

1 глава

Я открываю глаза.

На меня со всей дури несётся ребёнок и бьёт головой промеж ног. Я скрючиваюсь от боли.

– Роско, сынок, не бегай дома в велосипедном шлеме, он только для улицы.

Звук каблуков, женские туфли, от неё пахнет домашним печеньем и духами.

– Ты как, дорогой? – подошла ко мне Виктория. – Странно, ты обычно всегда уворачивался, – улыбалась она.

– Какого чёрта! – Я не мог до конца разогнуться, так и стоял посреди… Посреди чего? Посреди прихожей. Чей это дом?

– Не ругайся, дети услышат.

Чьи дети?!

– Какого чёрта! – раздался детский голос за стенкой. – Какого чёрта, – дразнился какой-то пацан…

– Ну, молодец! – посмотрела на меня Виктория. – Лучше б чему хорошему научил!

Подождите-ка, это что, мой ребёнок?

– Я сейчас на работу. – Она надевала пиджак. – Не забудь отвезти их в детский сад.

– Куда?

– Ты же говорил, у тебя выходной, Керри.

– Говорил?

– Кстати, как твоя сделка по тому дому?

– По какому дому?

– В котором термиты. Ты говорил, там отличный ремонт. Так ты продал?

– Дом с термитами?

– А я тебе говорила, что бесплатный сыр только… Теперь мы его никому не продадим. Лучше откажись от этой затеи. – Она чмокнула меня в щёку. – Я знаю-знаю, это дело принципа, но иногда можно и забыть о них.

– О делах?

– О принципах.

Виктория пошла к двери такой игривой походкой, какой владели те женщины, которыми никогда не владел я. Она захлопнула дверь, оставив за собой нежный шлейф цветочных духов. Машина во дворе завелась и умчалась куда-то вдаль, в светлое будущее, в непонятное прошлое – непонятно было ничего.

Я подошёл к зеркалу, что висело возле двери.

Определённо, я был собой, определённо, моего здесь ничего не было, включая одежду и этих детей, которые сейчас что-то крушили на кухне.

– Эй! Тихо там! – крикнул я им.

Какой у меня странный голос, строгий какой-то, будто я уже знал, как воспитывать детей.

Сейчас они уронят стул и рассыпят кукурузные хлопья, а потом будут пенять друг на друга, младший ударит старшего и расплачется сам. Когда Виктория забеременела второй раз, через год после рождения первого, мы не знали, как справимся сразу с двумя, а потом быстро втянулись. Откуда я всё это знаю? Ах да, у меня его мозг и память. У меня теперь будто две разные памяти, только вот новая значительно хуже, она будто придавлена моей.

Мне абсолютно всё равно на этих детей, второго я ещё даже не видел и не то чтобы этого хотел. На зеркале висит бейдж с моим фото и именем.

Керри Мильтон. Риелтор.

Отлично. Я даже не журналист?

Дети рассыпали хлопья.

Точно, меня же уволили вместо Стива. Говорили, он потом стал риелтором, что какой-то парень с огромной базой уволился перед его приходом и все свои контакты отдал ему. В общем, я тогда успел позавидовать Стиву, мне никогда не доставалось всё так легко, я никогда не был из тех, кто в нужное время и в нужном месте. Оказывается, был.

Я пригладил новую причёску и улыбнулся.

– Я что, выпрямил передний зуб? – припал я к зеркалу. – Он всегда налегал на соседний… Боже, да я исправил все свои зубы! А они вообще мои? – Я постучал по ним – белые как фарфор. Сколько тысяч на них ушло?

Да, не так уж я был и плох. Оглядел дом и мебель, которая не из дешёвых, и пару картин на стене с автографом художника. Дом был, кажется, в два этажа, по крайней мере, широкая лестница в холле говорила о многом, как и высокие потолки, как и стены, которые не охватить быстрым взглядом, – всё говорило о том, что наверху как минимум ещё пять комнат. Чёрт возьми, я был богат.

Дети кричали друг на друга, оглушая меня звонким визгом. Я глубоко вздохнул. Не помогло ни черта. Мне казалось, у меня разрывался мозг.

На то, чтобы их догнать, ушло полчаса, на то, чтобы выйти из дома, – ещё столько же. На то, чтобы понять, что отец из меня никакой, ушло меньше минуты. Младший вырывался из рук, старший колотил игрушечным молотком по чьей-то дорогущей машине.

– Эй! Это чужая машина!

– Это наша! – кричал он и продолжал колотить.

– Серьёзно, вот это моя?

Мы еле уселись в машину. Как застёгивать эти ремни на детских креслах? Они всё ещё кричат, не замолкая ни на секунду.

– Нелегкое утро, да, Керри? – какой-то парень в спортивном костюме пробежал мимо меня. – Я зайду к тебе в пятницу, посмотрим футбол, – помахал он мне.

И я помахал незнакомому парню.

Эта чёртова жизнь навалилась на меня лавиной, не давая даже вздохнуть.

Дети били в сиденье сзади, у меня разболелась спина.

Я отвёз их в детсад. С третьего раза. Потому что два первых были не наши.

– Здравствуйте, мистер Мильтон, опоздали сегодня? – встретила нас воспитательница. – А это вам, – передала она мне детский рисунок.

Какие-то страшные гуманоиды или то были люди?

– Мы вчера рисовали семью, – улыбалась она.

– Ах, это мы? – кивнул я. – Не узнал.

– Что вы, что вы, по-моему, очень похожи!

Действительно, один в один…

Засунул листок в бардачок. Вбил в навигатор адрес. Двадцать три километра до места.

Надавил на педаль – боже, двигателя даже не слышно, отличный «Мерседес», и пробег почти нулевой, какой это год?

Я достал телефон – 2023-й. Я был моложе лет на пятнадцать. И правда, посмотрел в зеркало заднего вида – ни одной морщинки, ни седых волос.

У меня жена и два сына, и оба похожи на Викторию, так даже легче, хорошо, что не на меня, так, будто и не мои. У меня дорогое авто, дорогой телефон и дом, да, у меня потрясающий дом, это элитный район, я и подумать не мог, что могу жить в таком районе.

Эта жизнь была значительно лучше моей, если бы не одно «но» – это была не моя жизнь.

Тот тип изменил моё прошлое, поставив меня вместо Стива, он просто поменял наши задания на тот день. Значит, о смерти мистера Кларка должен был писать Стив! Если он вообще об этом писал…

Через полчаса я был возле той самой библиотеки, ещё через пару минут возле той самой тётки в кошачьих очках, поверить не могу, что это всё ещё она.

– Все газеты в архиве, – сказала библиотекарь.

Я сел за компьютер, вбил номер и дату: 5 ноября, 2018 год.

Всё та же газета. Вот только…

Здесь была уже другая статья. Ни о каком мистере Кларке не было ни слова, что, в принципе, понятно, но о пекаре Селиме, отличном муже и порядочном семьянине, тоже не было ничего. Ни одного некролога. Кто исправил статью? Почему опять?

На её месте фото прыщавого парня около какого-то дома, с какой-то грамотой в руках.

Я вчитывался в статью. В каждое слово, будто убеждая себя, что мне не мерещатся эти слова, не мерещится это новое фото, эта чёртова новая жизнь.

«Молодой вундеркинд выиграл международную олимпиаду по физике, чем обеспечил себе внеконкурсное поступление в лучший вуз страны. Этан Невилл обошёл всех участников, набрав максимальное количество баллов…»

– Это ещё кто такой, чёрт возьми!

– Кхм, – сказала тётка за стойкой.

Я перечитывал статью раз за разом, и от того она не становилась понятней.

– И чем им помешал мистер Селим? Нормальный же был некролог! – мой голос разлетелся звонким эхом, застряв в каждом углу читального зала.

– Я бы вас попросила потише! – шикнула тётка в очках.

– Извините, – я вышел из-за стола, пытаясь собрать свои мысли…

Почему всё опять изменили?

– Значит, о смерти Кларка ничего нет… как и о смерти пекаря Селима, – говорил я сам с собой.

– О смерти кого? – переспросила библиотекарь.

– Потому что не было никакой смерти! – дошло до меня. – Я уже в изменённом прошлом, в котором Питер Кларк был жив.

– Если вы продолжите кричать, делайте это на улице, молодой человек.

Я распечатал нужную мне страницу и выбежал из библиотеки. В этом кошмаре меня успокаивало лишь одно – Анна была жива, как и её отец.

Я открыл бардачок и положил распечатку. Из сложенного вдвое рисунка на меня смотрела семья гуманоидов. Я достал его и раскрыл. Люди на нём, то есть мы, уже не казались такими уродцами. Где-то в глубине себя, в той глубине, что была подавлена шоком, я испытал какую-то гордость, мне даже почудилось, что у мальчика был талант.

Мне нужно было к мистеру Кларку, мне нужно было увидеть его, человека, с чьей смерти всё началось. Может, он знал того, кто его спас.

Я завёл беззвучный мотор. И тронулся с места, я был уже на половине пути, когда мне позвонили.

На том конце знакомый голос, но я почти не слышал слов. Тот Керри, что всё это время спал, кого всё это утро я хотел заглушить, развернулся через две сплошные и помчался обратно, чуть не сбив по пути какого-то парня на велосипеде…

Этот Керри, которым я никогда не был, ещё тот лихач! Он проскочил все перекрёстки, собрал все светофоры, я чуть не поседел от страха и, кажется, уже простился и с этой жизнью. Мы затормозили у ворот детского сада. Я и этот другой Керри, чей страх колотил и меня, вылетели из машины и, не соображая почти ничего, чуть не снесли входную дверь.

Мне указали на медкабинет, я пытался себя успокоить, пытался сказать, что это вообще-то не я и совсем не мои проблемы, и вроде как успокоился, пока не увидел его…

Роско с разбитым в кровь носом уже не рыдал, а тихо плакал, медсестра меняла кровавый тампон.

– Мы и не заметили, как он ударился, – догнала меня бежавшая следом воспитательница, – никак не могли дозвониться до вашей жены.

Роско опять разрыдался, и кровь хлынула с новой силой.

– Вам лучше в больницу, – сказали они.

Я не думал о мистере Кларке, пока прорывался сквозь пробку, я не думал об умершей Анне, пока говорил с медсестрой, я не думал о своей – не своей новой жизни, пока сидел в приёмном покое и заполнял документы, откуда-то точно зная дату рождения сына и его аллергию на пенициллин.

– Что случилось?

В двери больницы вбежала Виктория, она раскраснелась от слёз, а я смотрел на неё и не мог поверить, что мы оба родители одного человека.

– Ничего страшного, – подошёл к нам доктор, – кровотечение уже остановили, перелома нет.

Мы уже подъезжали к дому, а я все ещё трясся от шока. На заднем сиденье Виктория с Роско, он спит на её коленях с торчащими тампонами из ноздрей, она гладит его рыжие волосы, а я еду по метру в секунду, боясь их растрясти.

2 глава

У дома мистера Кларка я был только под вечер.

Я знал, что он жив, я позвонил в университет, и там мне сказали, что у него сегодня выходной. Он должен был быть там, в этом доме, за этим самым забором, но я все ещё не мог привыкнуть к тому, что он жив. И понять, почему они изменили статью, я тоже не мог. Что не так было в том втором некрологе?

Позвонил. Через пару гудков – женский голос. Это была она!

– Дом профессора Кларка.

– Здравствуйте, Филлис, это я!

– Кто?

Господи, она же со мной ещё не знакома!

– Меня зовут Керри Мильтон.

Не знаю почему, но я выдержал паузу. Неужели я надеялся, что она меня вспомнит?

– По какому вы вопросу?

– Я журналист «Вечерней газеты». Мистер Кларк назначил мне встречу, – соврал я.

– Проходите.

Значит, он жив!

Замок зазвучал переливистым звоном, дверь отворилась и впустила меня.

Дом был точно таким же, каким я его и запомнил, только дорожки ещё не истёрлись и деревья не столь высоки. Я оглядел особняк. За него точно переплатили, и я даже знаю, во сколько – в полтора раза, ещё страховка и риелторский процент. Эх, как жаль, что этот дом продал не я! Господи, как же заткнуть в себе этого риелтора?

– Мистер Кларк ещё занят, он в своём кабинете, – вышла ко мне миссис Филлис. Она была не такая седая, как раньше, но такая же невесёлая, как тогда.

– У себя? – переспросил я.

– Подождёте? – пригласила она меня в дом.

– Конечно.

– К нам приезжает много журналистов, знаете, не каждый год такое открытие.

– Понимаю.

– Вы из какой редакции?

– Из «Вечерней газеты».

– Правда? Вы тоже пишете об открытиях в медицине? Я думала, только о звёздах.

– Мы развиваемся.

– Вот это хорошо.

Я сел в удобное кресло, в то же самое кресло, только оно ещё скрипело новой кожей.

– Может, чаю? – спросила Филлис.

– Нет, спасибо, – я оглядывал дом.

На стенах и на камине фотографии Анны, много фотографий: она с отцом, она в детстве.

Я встал и подошёл к одной из них. Нет, такой я ее ещё не помнил, слишком юная, где-то смешная, не пережившая ещё ни одной смерти своего отца. Я вспомнил, как она лежала у меня на коленях, как я убирал с лица её спутанные волосы, каким глубоким и резким был её последний вздох. Но теперь всё не так, всё теперь по-другому, она здесь или нет, она должна быть уже в Японии. Может, так оно и лучше, может, и оставить всё как есть. И какая мне к чёрту разница, почему тогда не умер мистер Кларк.

– Анна, – задрожал голос миссис Филлис, – она была такая красавица…

– Была?! – не понял я.

– Вы хотели меня видеть? – услышал я низкий голос.

Со второго этажа спускался мужчина уже не среднего, но ещё и не пожилого возраста. Вид его был хоть и строг, но вполне себе дружелюбен. Из нагрудного кармана жилетки, что была комплектом дорогого костюма, свисала цепочка. Вычищенные до блеска ботинки, сияя новизной, отражали огни больших люстр. Он был солиден и статен, как, пожалуй, не всякий учёный, но вполне себе всякий педант. Седая, чётко выбритая борода прикрывала половину его морщинистого, но всё ещё красивого лица, брови чёрные, как и глаза, нос греческий, взгляд тоже, осанка прямая.

В общем, для человека, на чьих похоронах я был уже дважды, выглядел он исключительно хорошо.

– Тоже из газеты? – спросил мистер Кларк.

– Не понял, – пожал я протянутую мне руку.

– Последнее время, знаете ли, зачастили. Я и не ждал столько внимания к себе. Но, честно сказать, это даже мне на руку.

– Не против внимания? – сел я на то же кресло, с которого только что встал.

– Не против денег, – он присел рядом. – Вы позволите? – надкусил он щипчиками сигару. – Курите?

– Нет, спасибо.

– А я вот курю. Кубинские, самые лучшие, – показал он мне.

– Нынче учёные многое могут себе позволить, – улыбнулся я.

– Честно сказать, не все, но в этом есть и ваша заслуга.

– Моя? – удивился я.

– Нет, не лично ваша, как вас, простите?

– Керри Мильтон.

– Не ваша, Керри, а вашей журналистской братии.

– А, вы об этом…

– Когда я первый раз заявил, что работаю над лекарством от рака, – он затянулся и выпустил длинную струйку дыма, – дай бог памяти, когда это было… Точно, в пятнадцатом году. Так вот, тогда это не вызвало особого резонанса. Ничего не нашло продолжения. Конечно, я был на пороге открытия, я проверял совместимость компонентов… А вы не записываете? – удивился он.

– Диктофон в кармане, – соврал я, – не люблю, знаете ли, тыкать им в лица людей.

– Вот, это правильно. Так вот, никаких перспектив, чтобы кто-нибудь выделил мне деньги на дальнейшую работу над этим лекарством, у меня не было. Но в восемнадцатом году мне позвонил один человек. И сказал, что прочитал обо мне в какой-то газете, что ему просто необходимо, чтобы я продолжал эту работу, что он сделает всё возможное, чтобы моей персоной заинтересовались где надо. Он перечислил мне приличную сумму и исчез.

– Исчез?

– Представьте себе. Может, это был кто-то известный, я был, честно, не в курсе, но больше я его никогда не слышал, и он не интересовался ничем, как сквозь землю провалился, ей-богу.

– Или сквозь время…

– Что, простите?

– Ничего-ничего, продолжайте.

– Ну а что, собственно, продолжать… С тех пор дела пошли в гору, работать в институте мне уже было не нужно, я открыл свою лабораторию.

– Значит, вы так и не узнали, кем был тот господин?

– Я, знаете, и не пытался. Мне оно было зачем? С тех пор и по сегодняшний день я работаю над этим лекарством, испытания идут полным ходом, и, как я уже не раз заявлял на своих конференциях, скоро оно будет запущено в массовое производство.

– Это прекрасно…

– Конечно.

Я посмотрел на камин.

– Ваша дочь тоже учёный?

– Нет, – нахмурился доктор, – она психолог.

Филлис всхлипнула.

– Она погибла пять лет назад, – сказал мистер Кларк.

Я не мог в это поверить.

– Как? – еле вымолвил я и поймал подозрительный взгляд, мол, куда ты лезешь, щенок. – Я хотел спросить, не от рака? Простите.

Я знал, что не от него, я знал, что она ничем не болела, но вопрос был вполне логичным.

– Нет, что вы. В авиакатастрофе. Она летела в Японию, хотела там работать. Там, знаете ли, много программ для психологов, семинары и прочая дребедень, я не вникал, честно сказать, не знаю, чем отличаются семинары здешние от тамошних, да и психолог, он, по-моему, везде один. В общем, она решила лететь. – Он опять затянулся сигарой и задумался, посмотрев на трещавший камин. – Самолёт разбился.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. – Он выдержал долгую паузу и продолжил: – Она ведь должна была лететь на другом самолёте, но рейс в последний момент отменили и пересадили всех в два других, они были наполовину свободны. Один из них, в котором и была Анна, пропал с радаров через шесть часов, ещё через четыре…

– О господи…

– Успокойтесь, Филлис, – он опять закурил, – ещё через четыре обломки были обнаружены в океане. Никто не выжил.

– Мне очень жаль.

– Ну так вы хотели ещё о чём-то спросить?

– Да, знаете, у нас всё-таки больше развлекательная газета, не узконаучная.

– Да? Но так даже лучше. Её, наверное, больше читают.

«Да, – задумался я, – и выбрасывают в мусор чаще, и заворачивают в неё разные фрукты, чтобы те быстрее созрели, в общем, пользы от нашей газеты полно», – подытожил я про себя.

– Так вот, мне интересно, помимо чисто научного, не случалось ли с вами чего-то необычного?

– Не понял, – посмотрел на меня профессор.

– После того, как с вами связался тот меценат, ничего в вашей жизни не изменилось?

– В каком смысле?

– Может, были какие-то сны или знаки.

Боже, он меня сейчас выставит из дома.

– Я учёный, мистер Мильтон, а не ясновидящая…

– Мне, – подняла руку, как на уроке, Филлис, – мне снятся странные сны…

– О господи, вот вам к ней, – указал он сигарой на бедную женщину, – она мне все уши уже прожужжала своими снами.

– И какие сны вам снятся? – повернулся я к Филлис.

– Серьёзно? Вы будете брать интервью у неё? – удивился мистер Кларк.

– Да, знаете, очень бы хотелось послушать, – не уставал я наглеть. Если меня и выставят отсюда, то лучше разузнать всё быстрей.

– Вы что, жёлтая пресса? – уточнил он.

– Именно она.

– Тогда, конечно, – мистер Кларк откинулся на кресле и стал наблюдать за нами с прищуром врача, ставящего диагноз.

– Мне каждый раз снится, что Анна жива, что она прилетела в Японию и работает там психологом, – миссис Филлис опять разрыдалась.

– Ради бога, и под этой статьёй будет моя фамилия? – возмутился мистер Кларк.

– Мы ещё не решили, – сказал я.

– Я в этом участвовать не собираюсь, – поднялся он с кресла и показал всем своим видом, что я засиделся слегка.

– Значит, вам снится один и тот же сон, – я сделал вид, что не заметил его взгляда.

– Я пошёл к себе, – отмахнулся от нас мистер Кларк, посмотрев на семейные фото, а потом и на несчастную Филлис.

Он оставил меня с ней специально, ради неё и ради себя, ей наконец-то было с кем поговорить. Когда шаги профессора стихли наверху, Филлис, разжав дрожащие губы, продолжила:

– Вы, может, подумаете, что я сумасшедшая, – сказала она.

– Я, нет, не подумаю.

– Мне кажется, Анна жива.

– Почему?

– Она звонила мне после прилёта и сказала, что долетела и что всё хорошо, и жаловалась на мистера Кларка.

Филлис остановилась, думая, что я спрошу почему, но я уже знал.

– Они были в ссоре? – уточнил я.

– Вам это известно?

– Да, где-то слышал.

– Но это не важно, – отмахнулась она платком. – Главное, я помню этот звонок, её голос, я это помню. Но в этот же день… через час после этого, – она не сдержала слез.

– Вы узнали, что самолёт пропал.

Она закивала.

– Как и входящий звонок, – сказала Филлис.

– Будто и не было ничего…

– Мне кажется, если бы она звонила отцу, он бы тоже это запомнил.

– Но она позвонила вам.

3 глава

Всю обратную дорогу я думал о несчастной Филлис и Анне, о том, что кошмар, мучавший мисс Кларк, оказался ничуть не кошмаром, а ужасной реальностью. Он был её прошлым, о котором она и не знала, одним из его разветвлений. Поэтому она и помнила о нём. И все эти сны, и предчувствия, все эти дежавю – лишь отражение другой, параллельной нам жизни. Мы боимся, что что-то случится, лишь потому, что это уже случилось, только не здесь. Это не боязнь перед будущим, это страх из прошлого. И сколько бы путей ни имела наша жизнь, на сколько бы прошлых она ни делилась, мы связаны со множеством самих себя, на каждом из её разветвлений.

Тот, кто убил Анну в будущем, в том, что было моим настоящим, побоялся огласки. Эти новости и прямой эфир, похоже, вызвали большой резонанс, и тогда он избавился от неё раньше, чтобы не убивать потом. А меня отправил сюда.

Выходит, что каждый наш выбор разделял нашу жизнь на несколько параллелей, а нас на нескольких «я», ведя каждого по новой дороге. Мы вроде на полосе препятствий, где все бегущие рядом – мы сами. Кто-то бежит быстрее, кто-то не пробегает и половины, кто-то падает на последнем барьере, а кто-то обгоняет всех и приходит первым. Но все они – один человек. Чем же был тот самый кошмар для меня, каким из вариантов прошлого?

Дети, по-видимому, уже спали. Когда я приехал, дома была непривычная тишина. Я прошёл на кухню. Слегка приглушённый свет и запах вина сделали из обычной столовой вполне неплохое местечко со столиком на двоих. Виктория игриво улыбалась.

– Что такое? – спросил я.

Она налила вина в бокал и поднесла его мне.

– Я сегодня так испугалась.

– Да, и я тоже, – держал я дрожащими пальцами стеклянную ножку бокала.

– Я уже уложила детей. И мы, наконец, остались одни.

Она засмеялась и отпила ещё.

– Где ты был? Я тебя так ждала.

– Но, похоже, не дождалась, – улыбнулся я, посмотрев на полупустую бутылку.

Там, в прошлой жизни, я часто заглядывался на неё, она была чем-то недосягаемым, невозможным для меня. Получается, всё невозможное – это лишь то, к чему мы не решаемся подойти.

– Надо было быстрее приезжать, – она схватила меня за ремень и потянула к себе.

Чёрт возьми, как она пахла. У меня закружилась голова.

– Я хочу танцевать, – сказала она и поцеловала меня в шею. От неё пахло вином и бесстыдством.

– Да ты сегодня в ударе, – засмеялся я.

Честное слово, было неловко, прошло немало лет с тех пор, как я её хотел, с тех самых пор, когда у нас могло бы получиться. У нас могли быть дети и семья, или хотя бы секс, но и этого не случилось.

Она танцевала со мной. Откуда-то из глубины дальних комнат звучала тихая музыка.

– Пошли танцевать туда, – вела она меня за собой.

– Откуда это поёт?

– Из спальни…

Она подмигнула мне, я допил всё, что было в бокале, мы были так счастливы вместе. Чёртова новая жизнь.

Виктория уже засыпала, а я прикрывал её обнажённое тело цветным хлопчатым одеялом. Её волосы пахли фруктами. Я зарылся в них с головой. Боже, может, к чёрту ту жизнь. Её голые бёдра покрылись мурашками. Мне казалось, я знал её очень давно, мне казалось, мы так много прошли.

Я не открываю глаз. Позволяю себе проникнуть в сознание, в ту далёкую память, что тоже моя.

В нос ударил запах сладкого молока и лекарств. Я целую ребёнка, он кривит беззубый рот, норовя раскричаться.

– Чувствуешь, как он пахнет? – улыбается Виктория, держа его на руках.

Мы в больничной палате.

– Говорят, дети пахнут раем…

Это родильное отделение.

Я смотрю на малыша. Он такой крошечный, лицо меньше моей ладони, шапочка спустилась на глаза, щёки красные, возле губ и носа ещё не прошли синяки.

Виктория на больничной койке. Я рядом с ней. Малыш хмурится в недовольной гримасе, будто корчась от боли.

– Что-то не так? – спрашиваю я, проводя огромными пальцами по его кукольной руке.

– Колики, – отвечает Виктория.

Это Роско, понимаю я. Ему сейчас четыре года, а он уже знает весь алфавит и умеет считать до ста, я его обожаю.

Я падаю на подушку. И опять лечу вниз, в закрома, не моей – моей памяти.

Мои волосы раздувает ветер, я несусь по городу и не могу вздохнуть, руки цепенеют, ноги не чувствуют дороги, я кричу и уже хрипну от крика.

Я потерял Роско.

Я отвлёкся всего на минутку или на пару минут, а дальше – открытая калитка забора и никого. В голове бешенством заражённые мысли, самые ужасные, невыносимые, я ненавижу себя, я кричу его имя, я почти глохну от шока.

Женщина из соседнего дома вышла на крыльцо.

– Мистер Мильтон! – она машет мне. – Роско у нас! А я вижу, он бродит один по дороге, привела к себе. За ними сейчас глаз да глаз. Оглянуться не успеешь, а они уже убегают.

Я подхожу к её дому, в ушах звенит, ноги ватные. Господи, это хуже смерти – первый раз потерять ребёнка. Я ступаю за порог, прохожу в гостиную, выдыхаю. Там, перед большой плазмой из-за спинки дивана торчит кучерявая рыжая голова.

– Сынок, – шепчу я еле слышно. Он оборачивается и вот уже бежит мне навстречу.

Я открываю глаза.

Виктория просыпается рядом, она вся уставшая, не может заставить себя встать. В кроватке напротив надрывается Марк, в соседней комнате проснулся старший, мы только сегодня привезли малыша, и поэтому все не спим. Роско зовёт маму, я сам иду к нему, оглядываюсь на припавшего к груди Марка и понимаю, как приятно устал. Малыш засыпает раньше старшего брата, а я клюю носом в детскую книгу под чутким присмотром ребёнка, который и не думает спать.

Картинки сменяют одна другую, семейные ссоры, примирительный секс, пикники на природе, прекрасное утро, работа и снова вечерний уют, рисунки детей на магнитной доске, печенье к празднику в детском саду, поделки из шишек и тыквы… Боже, как же я счастлив!

Я просыпаюсь в сегодняшнем дне.

Возле меня сопит Виктория, и я не хочу обратно. Я знаю её так долго, знаю её как себя.

Меня окутывает дремота. Я закрываю глаза, падаю в темноту, она забирает меня, уводит, затягивает в сон, и вот я уже не в постели, а на всё той же улице из моего кошмара. Темнота рассеивается – это утро. Я знаю, что я увижу буквально через пару минут.

Я стою напротив чужого дома, с небольшими окнами и белой дверью, над которой висит что-то кругло-звенящее в перьях. Сейчас к забору подойдёт человек и позвонит. Он подходит. Эта штукенция в перьях будет звенеть и звенеть, словно предвещая о смерти или призывая её. А я сделать ничего не могу, я будто за стеклянной стеной. Не помешать, не дозваться. Человек приближается к дому, я не вижу его лица, но что-то есть в нём знакомое, походка или спина, я вижу его со спины. Он тянется к звонку на калитке. Пронзительный нервный звон. Сейчас всё случится секунда в секунду, как всегда происходит в каждом из снов. Дверь открывает парнишка лет шестнадцати, долговязый подросток в очках, человек достаёт пистолет и… я просыпаюсь от выстрела, но будто не до конца, я всё ещё вижу, как пацан падает на колени, а этот тип и не думает уходить.

Меня трясут, называют по имени. Голос Виктории, мягкость её рук на щеках.

– Керри, дорогой, – она нависает над моим неподвижным телом, я же не могу и вздохнуть. Перед глазами убийца и этот несчастный пацан. Каждый раз, возвращаясь в тот сон, я не в силах его спасти.

– Керри, ты как? – Виктория вскакивает с кровати. – Подожди, я принесу воды. – И убегает на кухню.

Этот парень в двери… я пытаюсь вспомнить лицо, но никак не могу. Я вроде бы видел уже этот дом, этот номер на доме двести двенадцать, я помню его, эту дверь, эту звенящую штуку над дверью, как же её, чёрт возьми… В коридоре шаги жены, она подаёт мне стакан.

– Двести двенадцать, – говорю я немного отпив.

– Что? – Она смотрит на меня растерянным взглядом, пытаясь хоть что-то понять.

– Номер дома – двести двенадцать…

– Это просто кошмар, – она гладит меня по щекам, – ничего не было, Керри.

– Правильно, только будет.

– Что?

– Я вижу этот сон постоянно, почти каждую ночь.

Она смотрит недоверчиво странно.

– Ты не видишь кошмаров, милый, ты спишь как дитя.

Я смотрю на неё и понимаю, что здесь моего – ничего, даже сны и то не мои.

Этот не мой чёртов мир, и жена не моя, и дети…

Этот парень – тоже ребёнок, подросток, начавший жить!

Двести двенадцатый номер.

Я вспомнил этот дом!

Кое-как встав с кровати, я вышел из спальни, натыкаясь на стулья и стены, наступив на пару игрушек, врезавшись в огромный комод, я на ощупь ищу ключи.

– Два часа ночи, Керри, – сзади шептала Виктория, – куда ты?

– Мне нужны ключи от машины.

– Ты босиком!

Это не важно, совершенно не важно, я нашёл ключи и вышел во двор.

Этот дом номер двести двенадцать, та же дверь и тот же забор…

– Ловец снов! – кричу я на всю округу. – Это был ловец снов!

– Что? – за мной бежит Виктория. – Пожалуйста, надень обувь.

– Штука над дверью и номер дома, звенящая штука и номер…

– О чём ты там говоришь?

Я открываю машину и бардачок, нахожу распечатку газеты с той самой статьёй.

– Вот об этом, – тычу я пальцем на фото.

Виктория всматривается в статью.

– Что это значит?

– Ловец снов на двери, номер двести двенадцать и вот этот пацан!

– Это кто?

– Мой кошмар! У нас есть пистолет?

– Пожалуйста, ты меня пугаешь, – чуть не плачет она.

– В доме есть пистолет?

По глазам её видно, что нет. Я нахожу в машине деньги, сажусь за руль, закрываю дверь. По стеклу стучит Виктория, я даю по газам.

4 глава

Как-то в прошлом, то есть в будущем, в общем, в том прошлом, что ещё не наступило, я писал статью об одном магазинчике на 42-й улице, в котором днём торговали фильмами для взрослых, а ночью оружием и наркотой. Раньше оружие продавали всем, почти всем, но потом в одной из городских перестрелок убили сына известного сенатора. Число легальных магазинов сократили в разы, но теперь и у них не купить без лицензии. Лицензии у меня нет.

Этот же видеопрокат прикрыли осенью 2023-го… Подождите, а какой сейчас месяц? А какой тогда был день? Нет, этого я точно не помнил. Может, и в прошлом хозяина магазина что-то да изменилось, может, его не повяжут или не повязали пока. Главное было успеть. Искать сейчас ещё одну такую же точку – точно не вариант, да и на кого я нарвусь? Я посмотрел на себя. Видок у меня был тот ещё – трусы да футболка, хотя для того, кому срочно нужен был пистолет, вид был как раз подходящий.

Достав распечатку газеты, я опять посмотрел на него. Да, парень, это был ты. И тебя скоро прикончат.

Я выехал на ближайший перекрёсток и через несколько километров уже мчал по той самой дороге, которая и должна была привести к нужной мне улице.

Местечко не из приятных, меня пробирало холодом… И чего бы мне не жить как жилось? Всё же отлично: Виктория, дети, я почти к ним привык. У меня будут семейные праздники, начальная школа и выпускной, я отдам их в хороший колледж, я могу себе это позволить. А потом, разрешив Роско пойти на его первую вечеринку, мы с Викторией засядем с биноклем в кустах и будем следить за тем домом. Или нет, лучше позволить ему проводить вечеринки у нас. Надо будет поставить скрытые камеры и наблюдать за ними тайком. Интересно, это законно, следить за своими детьми? Этот чёртов переходный возраст, от него одни проблемы, а если он напьётся в колледже, а если… А если это всё оставить как есть? Улицы проносились быстрыми пейзажами, быстрыми домами и дорогами, фонарями, вывесками, силуэтами тех домов, я не видел почти ничего.

Это всё не моё!

Не моя жена, не мои дети, и первый страх за них, первая гордость – это тоже всё не моё.

Я вспомнил бездыханное тело Анны, она лежала на мокром асфальте, пропитанном кровью, что вытекала небольшим ручейком из-под её неподвижного тела. Я не знал, как её спасти, не знал, как вернуть всё обратно, но я знал, что ещё мог помочь этому парню из моего сна, он, наверное, даже не думал, что его хотят пристрелить.

Вот он. Я остановил «Мерседес» возле вывески с обнажённой девицей.

Вывеска на месте, всё ещё подсвечивается огнями.

Та-а-к, что же я помню из той статьи про облаву в этом магазине…

– Пароль. – Через небольшое окошечко в металлической двери на меня смотрел огромный глаз.

Вокруг этого воспалённо-красного глаза – синие чернила. Я вспомнил фотографии ареста этого парня, он был весь в татуировках с ног до головы. Позже репортаж с задержанием показали по новостям. Эх, мужик, через несколько недель тебя арестуют, бежал бы ты, куда все бегут, в какую-нибудь Мексику…

– Чего уставился? Пароль! – расхрипелся тот и, казалось, готовился плюнуть в меня смачным харчком, если я не отвечу сейчас же.

– Страсть по заказу, – сказал я.

Глаз посмотрел на меня с прищуром.

– Страсть по приказу, – вспомнил я наконец…

Замок щёлкнул, дверь отворилась, обдав меня запахом виски и кальяна.

– Чего надо? – смотрел на меня мужик, убивая одним своим видом.

Что мне было надо? Вернуться обратно и никогда не носиться по кладбищам в поисках исчезнувших могил.

– Пистолет, небольшой, – еле выговорил я.

– Чтобы в трусах поместился? – заржал тот, посмотрев на меня, а после на брелок от авто.

– Ага, – у меня зуб на зуб не попадал.

– Хорошая тачка, – цыкнул он зубочисткой.

Он был весь изрисованный, от кончиков пальцев до шеи. Я тут подумал, что он может меня прикончить, а потом угнать мою тачку, и мне вдруг показалось что это даже неплохо, что это не самый худший вариант. Может, таким бы и был самый логичный финал всего этого кошмара?

Я огляделся. На полках обычные диски и множество таких же журналов, комиксы с голыми тётками или то были голые парни, свет был слегка приглушён.

Татуированный мужик пошёл к прилавку.

Вскоре его повяжут трое полицейских, они опрокинут громилу на пол, руки заломят за спину, но одному из них он успеет прокусить палец, за что получит прикладом по голове.

Мужик показал мне около пяти пистолетов, но, поняв, что я в этом ни черта не шарю, выбрал из них один и забрал мои деньги.

– Бери, – сказал он, – с этим точно ничего себе не отстрелишь. Как стрелять, знаешь?

Я хотел сказать, что пистолет вообще-то не для меня, что мне надо всего лишь его передать, но только покачал головой.

– Берёшь здесь, крепко держи, тут на себя, тянешь эту штуку и стреляешь. После выстрела сразу не отпускай. Понял?

– Понял.

– Фильмец какой не желаешь?

– Нет, спасибо, – скукожился я.

– Эй, – окликнул он меня снова, – патроны не забудь, ковбой.

– Спасибо. – Я ловлю пачку патронов и ухожу.

– Себя не подстрели, – заржал он ещё раз и с лязгом закрыл за мной дверь.

Итак, какой у меня был план?

Я сел в машину.

Какой же был план…

Вообще никакого.

Я открыл пачку с патронами и, вытащив магазин, стал вставлять один за другим, – «если первый встанет криво, другие не войдут», откуда я это знаю? Может, в какой-то другой жизни занимался я стрельбой? Вот бы передавалась не только память, но и навык стрелять.

Что-то надо было придумать.

Я завёл машину и помчался следом за светом своих же фар.

Я мотался по городу, нагоняя круги, в поисках дома того самого парня, и никак не мог его отыскать. Только через час я вспомнил, что у меня навигатор, и, вбив-таки нужный адрес, увидел тот дом на графической карте сенсорного экрана авто.

Он и вправду был, этот дом.

Значит, и убийство будет!

Полвосьмого утра. Я стою возле этого самого дома (частный, белый, с забором) уже целых четыре часа.

И что я ему скажу?

«Привет, парень, тебя хотят пристрелить, вот возьми, таскай эту пушку с собой?..»

С другой стороны, если он будет знать, что ему угрожают, то не откроет каждому дверь. Точно, я лишь скажу, чтобы не открывал никому, пусть это делает кто-то вместо него. Для начала нужно убедиться, тот ли это пацан. Но место было определённо тем, и дом, и дорога, и номер дома – всё, как во сне, всё, как на фото в этой газете.

Меня вдруг пробил озноб.

А если я сегодня увижу его? Не того парня, а убийцу? Если он подойдёт сегодня. Тогда я убью его сам! Во сне у меня не было пистолета, но сейчас же он есть!

Я мог бы и каждое утро его караулить.

Нет, это бред, полный бред, что же делать? Да, нужно отдать парню пушку и эти патроны, пусть спрячет где-нибудь у себя. В его возрасте каждый пацан рад был бы настоящей пушке.

Я понятия не имел, как сон из будущего был связан с этим «не моим» даже прошлым, но то, что всё неспроста, это я нутром чуял.

Ещё раз, что мы делаем…

Почему, интересно, «мы»? Я и сам не заметил, как стал так себя называть, у меня теперь было целых два «я» – я-настоящее и я-прошлое.

Так вот, что нам сейчас предстояло сделать? Я поговорю с пацаном, скажу, что ему грозит опасность, передам ему пистолет, пусть спрячет его куда-нибудь и не открывает незнакомым дверь. Да, спрячет и не открывает, спрячет и не открывает…

Я посмотрел на себя. Серьёзно? И он мне поверит? Постороннему мужику в трусах? Вышел из машины, открыл багажник – мои старые брюки, растянутый свитер жены. О, это не свитер, а какое-то безразмерное нечто; главное, я в него влез, просунул голову, вдел рукава… Виктория надевает его на природу, когда холодает к зиме.

Я сел обратно в машину и смотрел, не отрываясь, на дверь того самого дома, будто от одного моего взгляда её могли открыть.

Дверь открылась через десять минут.

Из неё вышел мужчина, может, отец, потом из двери выглянул парень в кепке, я видел его со спины. Он что-то крикнул вслед и закрыл за собой. Это был он – парень из газеты, он вроде и не изменился совсем. Я посмотрел ещё раз на статью. Правда, он мало изменился. Но точно такой, каким я его видел все эти годы в кошмарах.

Тебя скоро убьют, пацан. Тебя скоро прикончат, прямо здесь на пороге этого самого дома. Я дождался, пока их авто скрылось за поворотом, и вышел из машины, пряча пистолет за спиной.

– Так, – подходил я к забору, – что я ему скажу, что я скажу…

Руки у меня вспотели, в горле пересохло, я был будто во сне, в том самом сне, из которого выбирался не раз. Только убийцы не было рядом, он ещё не пришёл, но придёт, и я должен хоть что-то сделать.

Я постучал.

Дверь дома открылась, над дверью звенел ловец снов, меня пробирало холодом, шаги приближались к воротам, заскрипел массивный замок.

Серьёзно, пацан, ты даже не спросишь, кто я? Неудивительно, что тебя убьют.

Он открыл дверь.

Я смотрел на него. Я видел его, как тогда.

Я его узнал.

Этот парень из газеты, этот парень из сна, этот парень из той машины, что направил на меня пистолет, это он, чёрт возьми, с белым пятном под глазом, с такими же белыми волосами, только под джинсовой кепкой, я не распознал их во сне. Это он испоганил всю мою жизнь, это он убил Анну, убьёт её позже, потом… Его брови такие же белые, его ресницы всё так же бесцветны, и эти серые, как у всех альбиносов глаза…

Я не спасу тебя от убийцы, парень. Я поднял пистолет и нацелился на него. Его глаза расширились, рот открылся, он хотел крикнуть, но не смог.

Я не спасу тебя, парень, да чтоб тебя!

Я зажмурился.

Выстрел! Оглушающим эхом прокатился по всей округе, отражаясь остаточным гулом от стен соседних домов. Всё пространство будто сжималось и летело опять на меня. Его глаза онемели, рот искривился в гримасе, он осел на колени и упал вниз лицом.

Убийцей был я.

5 глава

Меня поглотила бескрайность, тёмная беспросветная пустота. И я в этой бесконечности, как часть её, как часть себя, как всё и ничто во плоти. Я летел в бесконечном пространстве, и только тысячи ярких огней со скоростью, не постижимой взгляду, пролетали мимо меня, ударяясь друг о друга, разбиваясь на сотни таких же мерцающих быстрых светил. Освещая мне путь.

Я прохожу через этот свет.

Бегу к матери, раскинув руки, она хватает меня и подбрасывает до небес, а после треплет по голове, и мы оба смеёмся.

Я опаздываю на школьный автобус и получаю предупреждение за прогул.

Выпускной, тёмный зал в огнях от дискотечного шара, медленный танец для всех, кроме меня, я стою один возле чаши с пуншем и смотрю, как танцуют другие.

Целуюсь с однокурсницей в пустой аудитории. Мы опоздали на пару и решили совсем не идти.

Получаю диплом.

Собеседование в «Вечерней газете». Запах сигар в обкуренном кабинете.

Стою на кладбище, смотрю в объектив на надгробие мистера Кларка.

И опять лечу в пустоту.

Свет померк, темнота, тихий гул, непонятные уху помехи, будто кто-то ищет сигнал.

Чей-то голос…

– К новостям погоды. Сегодня, как и вчера, объявляется штормовое предупреждение, метеорологическая служба города просит воздержаться от прогулок на яхтах, а также от полётов на парапланах и легкомоторных самолётах.

Я чувствую своё тело и себя в нём. Я чувствую кресло, подлокотники, мягкость спинки.

Открываю глаза.

Я дома.

Новости на телевизионном экране, диктор зачитывает прогноз погоды.

Это она – та самая девушка, что и была в тот день, когда с серьёзным лицом сообщала об упавшем легкомоторном самолёте мистера Кларка.

Сейчас её лицо не выражало трагичности. Она улыбалась, как и в обычные дни, была приветлива и мила.

– Спасибо, Эрика, – перехватила её ведущая новостей экономики, – и от хороших новостей перейдём к новостям на биржах.

Я выключил телевизор.

Это был всё тот же день. День, с которого всё началось.

Квартира была однозначно моей. Ничего в ней не изменилось. Те же стены и скромная мебель, тот же самый холостяцкий быт.

Как ужасно болит голова и трясутся побелевшие руки. Я только что убил человека.

Моим кошмаром был я сам. Я убил свой кошмар.

Вспомнил, что у меня есть дети, а после, что у меня их нет, как и жены, как и всей той жизни, что была, наверное, лучшей вариацией из всех возможных.

Я провёл полчаса за ноутбуком, чтобы найти контакты Анны Кларк. Она и правда практиковала в Японии, и никакой информации о её смерти нигде не нашлось.

Я взял телефон, ждал, пока зарядится.

Пальцы судорожно набирали нужный порядок цифр.

Пошли гудки, такие длинные и протяжные, казалось, никогда ещё время не тянулось так долго.

Гудки прервались.

На том конце голосовая почта.

– Здравствуйте, вы позвонили Анне Кларк, в настоящее время я не могу подойти к телефону… – Кто-то взял трубку: – Да, я слушаю. – Это голос Анны! – Алло, вас не слышно.

Она жива!

– Здравствуйте, меня зовут Керри Мильтон, – я выдержал паузу в надежде, что…

– Кто, простите? Мы знакомы?

…что она меня не узнает.

– Простите, ошибся номером.

Я нажимаю отбой.

Мы ещё не знакомы и не познакомимся никогда.

Ветер сегодня на редкость холодный. Сырые листья скользят под ногами, дождь бьёт в лицо.

Я стою возле надгробия и по десятому разу читаю всё ту же надпись:

Питер Кларк

1962–2018.

Поднимаюсь на второй этаж малоквартирного дома, звоню, жду знакомые шаги, мне открывают дверь.

Пивная отрыжка, помятое, но живое лицо.

– О, привет, заходи!

Я смеюсь громким смехом, наверху открываются двери.

Тони смотрит на меня пьяным взглядом и не может ничего понять.

* * *

На улице уже стемнело. Я долго не решался приехать, а теперь вот просто стою возле знакомого дома, который и не был моим.

Он почти не изменился с тех пор, только оброс палисадником и парой новых елей.

Может, теперь там жила не она?

Я не мог сдвинуться с места.

В который раз садился в машину и опять выходил из неё.

Через час из ворот вышла Виктория.

Она уже собралась уезжать, нажав на брелок от машины, я окликнул, она обернулась.

Виктория прищурилась, будто вспоминая. Я улыбнулся в ответ. Потом и она улыбнулась и помахала мне.

– Керри, – она ускорила шаг, я бежал к ней навстречу, – а я и не узнала тебя!

Мы стоим напротив друг друга, ветер с моросью хлещет в лицо. У неё всё тот же запах и голос такой же родной.

Я протягиваю руку, чтобы пожать. Она пожимает в ответ, я чувствую её пальцы, их тепло и уют. Она пахнет садом и домом, тем, который я потерял.

– Ты что здесь… По работе? – недоумённо смотрит она.

– Нет, проезжал тут мимо.

– Понятно…

Мы оба молчим.

– Не забудь, завтра опять планёрка, Хендерсон всех достанет.

– Да к чёрту планёрку.

– Ну, до завтра, – она хочет уйти.

– Как дети? Как муж? – не выдерживаю я.

– Ты же знаешь, что мы разошлись? Да и какие дети? – она смотрит на меня удивлённо.

Точно, они же расстались и детей у них нет.

– Ты меня с кем-то путаешь, Керри.

– С кем-то путаю, – согласился я.

Я молчал, и она молчала. Я смотрел в её голубые глаза с рыжим ободком по краям, как будто солнце в них растворялось. Те же глаза были у Роско. Как он похож на неё. Я и не верил, что его больше нет.

Если бы ты знала, какие прекрасные у нас дети… Как они на тебя похожи.

Я набираюсь мужества, чтобы сказать. Сейчас скажу, сейчас…

– Может, поужинаем сегодня?

Content

Лора Кейли
Дежавю

Часть I

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

12 глава

13 глава

14 глава

Часть II

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

Часть III

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

Часть IV

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава