Бенни Линделауф

Большие истории для маленького солдата

BENNY LINDELAUF

HELE VERHALEN VOOR EEN HALVE SOLDAAT

Copyright text © 2020 by Benny Lindelauf

Copyright illustrations © 2020 by Ludwig Volbeda

Original title Hele verhalen voor een halve soldaat

First published in 2020 by Em. Querido’s Uitgeverij, Amsterdam

© Е. Асоян, И. Лейченко, И. Михайлова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

* * *

«Дитя историй ты, я с одного взгляда проведала […].

Ежели так, поведаю тебе историю мою, – вот тебе подарок за историю, что ты рассказал».

– Давид Гроссман, «С кем бы побегать»[1]

История часового

Если в солдаты и дальше будут набирать такую мелюзгу, подумал Часовой, то поднимать шлагбаум мне больше не потребуется. Они смогут без труда проходить прямо под ним.

По равнине брел мальчик. Раздуваемая ветром одежка болталась на нем бесформенным мешком. Пальто, рубашка и брюки были явно сшиты на вырост, хотя не верилось, что когда-нибудь он достигнет размеров, которые предвещал его гардероб. Самыми необъятными были сапоги. Роскошные сапоги. Ветер и песок отполировали их до блеска, еще не успев поцарапать. Шаркая по песку и щебню, мальчик приблизился к шлагбауму. За спиной он нес набитый доверху рюкзак.

– Стой, – крикнул Часовой, перевесив внушительную саблю с левого плеча на правое. Не ради удобства, а чтобы продемонстрировать свое оружие. Чтобы путешественники не вздумали брать в голову всякие глупости.

– Это пост номер 7787? – спросил мальчуган.

Часовой кивнул.

– И за ним война?

Часовой снова кивнул.

Он сразу узнал хрупкого мальчонку в мешковатой одежде. И эти сапоги, конечно. «Замшевые с красными кисточками», – предупреждали его.

– Какой дар ты принес на благо Мира? – поинтересовался Часовой.

Мальчик так крепко завязал рюкзак, что ему потребовалась целая вечность, чтобы его открыть. Он аж весь покраснел от напряжения.

Первой показалась мандолина. Инструмент явно берегли как зеницу ока. Струны были туго натянуты. Дерево сияло глубоким медовым блеском. Стоило мальчику выудить мандолину из рюкзака, как раздалось ласкающее слух треньканье, под стать песне.

Мальчик протянул мандолину Часовому. Тот покачал головой, хоть и любил музыку. Мальчик растерянно взглянул на него, после чего снова склонился над рюкзаком.

На этот раз оттуда выполз шарф, связанный из толстой козьей шерсти. Было ясно как день, что ни одна капля не просочится сквозь мягкую пряжу. А прочные стежки надежно защищают от солнца и ветра. Идеальный подарок тому, кто несет караул на голой равнине, но Часовой вновь покачал головой.

Он дал слово.

И он его сдержит.

В третий раз склонился мальчик над рюкзаком. И достал стопку конвертов, перевязанную широкой атласной лентой. Письма пахли изысканными духами. То были, без сомнения, любовные письма. Что может быть лучше чтения долгими, темными, одинокими ночами? Но и на этот раз Часовой покачал головой.

Последний подарок возник не из рюкзака. И отказаться от него было труднее всего. Мальчик разулся и протянул Часовому сапоги. Часовой вспомнил о собственных сапогах, расползавшихся по швам, со стоптанными подошвами, и уже хотел было ответить: «Хорошо, давай их сюда и проходи».

Но он этого не сделал. Он был с Севера. Не человек – кремень! Дал слово – держи.

Мальчик уставился на пустой рюкзак, затем на Часового. И беспомощно пожал плечами.

– Больше у меня ничего нет, – сказал он.

Точно так, как предсказывали.

Часовой снова переместил саблю на другое плечо. Поймав последний луч уходящего дня, железный клинок засиял, подобно далекой звезде.

– Тогда отдай мне свои уши.

– Уши?

Мальчик в ужасе скосился на острую саблю и сглотнул.

История старшебрата

Было у Старшебрата ПЯТЬ братьев, и все младшие.

Никто из них никогда не бывал на войне.

Старшебрат оказался первым.

Первым, кто износил сапоги, первым, чью фетровую шляпу намочило дождем и унесло ветром. Первым, кто спал в стоге сена, ветвях огромного дерева, и первым, кто коротал ночи в игрушечной лавке – единственном уцелевшем здании в сгоревшем дотла безымянном городе. Обугленная тряпичная кукла, подобранная в углу разграбленного магазина, служила ему подушкой.

Старшебрат никогда не задумывался, зачем его послали на войну. Не рвал на себе волосы и не вопил на всю округу: «Почему я? Почему я?»

Он просто натянул сапоги, нахлобучил шляпу и вышел из дома.

За дверью его не ждал никакой полк. И никакой сержант на него не рявкал.

Пришло лишь письмо из Министерства Войны.

Письмо «старшему брату в доме».

Что им ОЧЕНЬ жаль.

Что НИКОГО нельзя посылать на войну.

Что это преступно.

Что у них тоже на сердце скребут кошки.

Но что есть и ХОРОШИЕ новости.

Ибо войны

ВСЕГДА сменяются МИРОМ!!!

И нередко ГОРАЗДО БЫСТРЕЕ, чем ожидалось.

Но само по себе это не происходит.

Наступление мира.

К сожалению.

Так что не мог бы старший брат НЕНАДОЛГО отправиться на войну.

И лучше ему НЕ отказываться.

«Немедленно явитесь на пост номер 7787. И не забудьте оставить ДАР во ДВОРЦЕ МИРА».

В незапамятные времена по деревням в поисках солдат ходил Вербовщик Сыновей. В ту пору юношей еще было в достатке. Стоило ему обойти одно-два селения, как к исходу утра уже набирался целый полк – вплоть до барабанщиков и горнистов.

Ныне же мужчин осталось наперечет. Из полутора солдат полк не сформируешь. Так что, если где-то еще и попадался молодой человек, то ему приходилось идти на войну в одиночку.

Старшебрат не боялся.

Никого и ничего.

То был его величайший талант.

«Если чему-то суждено случиться, то что толку бояться?» – говаривал он.

Он хотел растолковать эту мысль своим братьям, но не мог, потому что Младшебрат всюду совал свой нос, даже в такие дела, знать которые ему было еще рановато.

– О чем это вы? – спрашивал он.

– Иди поиграй, Младшебрат, – говорили ему.

– Что вы задумали? – не отставал он.

– Сходи за дровами, Младшебрат.

В конце концов им пришлось воспользоваться шифром.

Война = праздник

Атаковать = щекотать

Ружье = зонтик

Мертвый = в отпуске

– Мне нужно на праздник, понимаете?

– А вдруг тебя кто-нибудь пощекочет?

– Мне же дадут зонтик!

– Да уж. Если повезет! А могут и не дать. Однажды утром тебя так пощекочут, что ты э-э-э… не успеешь оглянуться, как окажешься в отпуске!

– Держи, – сказал Старшебрат, вручив Младшему свою мандолину. Когда Старшебрат на ней играл, весь дом гудел, как пчелиный улей. Частенько братья танцевали Семидневный хорлепип.

– Разве на том празднике она тебе не понадобится? – удивился Младшебрат.

Было бы здорово, вздохнул про себя Старшебрат.

Вдалеке, на окраине пыльной, пустынной равнины, там, где песок как огнем обжигал уши, Старшебрат заметил странного вида треугольный предмет и горизонтальную черту. Вблизи треугольник оказался внушительных размеров палаткой. Черта превратилась в брус, преграждавший дорогу. Хотя «дорога» – это, пожалуй, громко сказано. Строго говоря, дороги как таковой не было, скорее проложенная ветром, едва заметная колея.

В прошлом шлагбаум был выкрашен в красно-белые цвета. Но на ветру и солнце краска поблекла, облупилась, обнажив голую древесину – серую и местами столь потертую, что не было видно даже текстуры.

Часовой нес вахту в шлеме, увенчанном бледно-коричневым страусиным пером. Какого цвета перо было изначально, сказать трудно, так как форма, сапоги, волосы и лицо Часового тоже были бледно-коричневыми. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что с головы до пят Часового покрывал тончайший слой песка. Возраст Часового не поддавался определению, но молод он уже явно не был. Он сидел за массивным письменным столом, на котором с обеих сторон покоились стопки бумаг. Каждая стопка придавливалась увесистым булыжником. Этот стол посреди равнины выглядел довольно абсурдно. Рядом со столом из песка торчала ужасающих размеров сабля.

– Это пост номер 7787? – спросил Старшебрат.

Прошло какое-то время, прежде чем Часовой открыл глаза. Они были ярко-зеленые, как оазис в пустыне. Часовой кивнул.

– А где Дворец Мира?

Часовой указал в сторону трепыхающейся на ветру огромной палатки позади него. То было весьма жалкое зрелище. Когда-то Дворец Мира переливался мозаикой павлиньих оттенков, но песок и щебень придали ему столь же унылый вид, что был у Часового и равнины. Полотнище болталось на каркасе, как обвислая шкура на старом животном.

– Мне надо на войну, – отчеканил Старшебрат. – Она ведь там, за шлагбаумом?

Проследив за указательным пальцем Старшебрата, Часовой кивнул. Отсюда еще день ходу. На посту война была почти незаметна. Случалось, на горизонте поднимался столб черного дыма, иной раз дрожала земля. Подчас ветер доносил издалека едва уловимый гул орудий.

Порывшись в бесчисленных ящиках стола, Часовой вынул оттуда чистый лист бумаги. Затем снял со шлема страусиное перо, окунул его в чернильницу и спросил:

– Какой дар ты принес на благо Мира?

Старшебрат достал из сумки горсть инжира, сморщенного и твердого, как грецкие орехи, – все, что у него было. Взглянув на подношение, тощий как спичка Часовой медленно покачал головой.

– Инжиром войну не оплатишь.

– Тогда возьми его себе, – предложил Старшебрат.

Часовой снова покачал головой. Объяснил, что не голоден, притом уже много лет. Все, что он пробует, имеет вкус песка. Старшебрат ощупал карманы пальто – они тоже были полны песка, надутого ветром.

– Больше у меня ничего нет, – признался он.

Часовой почесал за ухом. По шее стекла тонкая песчаная струйка.

– Ничего? – уточнил он.

– Ничего. Разве что пара-тройка историй.

Часовой водрузил страусиное перо обратно на шлем и моргнул.

– Тогда заплатишь историей.

– Какой историей? – удивился Старшебрат.

Часовому не пришлось долго размышлять.

– Историей, которая заставит меня проголодаться.

Старшебрат перебрал в голове все истории, которые знал.

– Согласен, – ответил он. – Но при одном условии.

– Хорошо, – кивнул Часовой, выслушав условие.

Бадумские пироги

I

В ту пору, когда в рот к нам еще не залетали жареные цыплята и вино не лилось дождем, стоял на земле городишко, в котором людям жилось горше, чем где бы то ни было. Бадум ютился в нагорье на юго-востоке, где земля была каменистой и бесплодной. Мучительным трудом горожане добывали себе пропитание. Случалось, в Бадум заглядывали трубадуры. Они поднимались в город из долины, через глубокое ущелье, рассекающее нагорье. Однако подолгу никогда не задерживались – их песни уносил порывистый ветер. Вдобавок жители Бадума были бедны. Вместо денег трубадуры увозили с собой новые песни.

Бадум, Бадум, Бадум,

Матери-Земли сломанный хребет.

Бадум, Бадум, Бадум,

Никчемный Божий дар, сулящий столько бед.

Бадум, Бадум, Бадум,

На улицах стоит гробовая тишина.

Бадум, Бадум, Бадум,

Неприглядная, забытая богом дыра!

Неприглядная, забытая богом дыра!

II

Первыми путника заприметили пастухи.

– Что? – только и вымолвил первый пастух.

– Куда? – спросил второй.

Скупость служила им второй натурой, к тому же произносить слова на равнине было, прямо скажем, небезопасно. Неистовый ветер хватал их за шиворот, выворачивал наизнанку и опрокидывал вверх тормашками, пока не перемешивались все буквы. Нередко случалось, что твое сердечное приветствие при встрече закадычного друга долетало до его ушей в настолько искаженном виде, что хоть стой, хоть падай: ему слышалось, что ты вознамерился его убить и ограбить.

Путник наверняка был знаком с коварством ветра. Он махнул рукой в сторону Бадума и ответил:

– Туда. Жить.

Пастухи закивали, хотя и сочли его чокнутым. Кому в те дни могло взбрести в голову поселиться в Бадуме?

Внезапно один из пастухов встревожился. Тихомолком он указал на кучку камней, усеивавших нагорье. За ней промелькнула чья-то нога. Над другой кучкой показались две маленькие головки. Раздался злобный смешок.

Пастухи поспешили дать деру.

В ту пору в окрестностях Бадума орудовали шайки беспризорников. То были малолетние сорванцы, по которым плакала тюрьма, прирожденные мстители, будущие воры, вымогатели и убийцы.

Первый камень упал путнику прямо под ноги. Не успел он ступить и трех шагов, как камни посыпались на него градом, и к полуразрушенным городским воротам Бадума он подошел весь в шишках и царапинах.

Один из шкодников, парнишка не старше семи лет, со сломанным боксерским носом и такой прозрачной худобой, что было видно, как бьется его сердце, натянул рогатку. С жужжанием зеленой мухи черепок пронесся по воздуху и вонзился в городские ворота.

Путник вскрикнул и ощупал ухо, из которого хлынула кровь.

Поднялось радостное ликование.

Только после шумного появления возле городских ворот начальника полиции и его подчиненных беспризорники разбежались.

– Стоять! Именем закона! – крикнул начальник полиции скорее для проформы, потому как сорванцов уже и след простыл. Он бросил осуждающий взгляд на чужака, который все еще сжимал кровоточащее ухо. Затем посмотрел на торчащий в воротах черепок. И лишь тогда заметил, что у незнакомца оторвана мочка уха – она все еще подрагивала на кончике черепка.

– Вы что-нибудь видели? – угрожающе осведомился начальник полиции.

Путник помотал головой.

– Здесь что-то случилось?

Путник снова помотал головой.

На том разговор и закончился.

Странник разместился в пустующей пекарне за базарной площадью, в самом конце проулка вдоль высокой стены монастыря. В тот же вечер над входной дверью появилась деревянная вывеска.

Антуан из Парижа: домашние пироги с мясом!

Жители Бадума лишь пожали плечами – какая чепуха! Последнюю свинью съели аж десять лет назад, а бадумские козы славились тем, что давали молоко, демонстрировали чудеса эквилибристики и даже могли определять время, вот только мясо у них оказывалось несъедобным. Они пожирали все, что попадалось им на пути, то есть по преимуществу песок и камни. То, что оставалось после разделки туши, было каменисто-песчаным, как берег реки, и даже в маринаде из оливкового масла, десяти зубчиков чеснока, пучка зелени и двух долек лимона не приобретало никакого вкуса.

III

Жила в ту пору в Бадуме ни на что негодная девочка. Если случалось ей пасти коз, она теряла полстада, когда мыла тарелки, то разбивала вдребезги все до единой, а на плетение и ткачество у нее не хватало терпения.

Девочка была ничья. Эка невидаль. В Бадуме свирепствовали землетрясения. А о сиротских приютах никто слыхом не слыхивал.

Жила она в старом, заброшенном колодце. Когда-то в нем была вода, а вокруг кипела городская жизнь – до великого землетрясения, опустошившего колодец.

Девочку звали Нинетта. В колодце она ютилась с младшим братом Лоботрясом III. Жить там было не так уж неудобно, как вы могли бы подумать. На дне хватало места для стола с двумя табуретками. Стол одновременно служил кроватью. Расковыряв кладку, Нинетта вынула несколько рядов камней из округлой стены и использовала образовавшуюся нишу для хранения нехитрой домашней утвари: двух половинок тарелки, ножа, ложки и чашки без ручки. То были предметы, украденные ею во время злополучного мытья посуды.

Веревочная лестница, в прошлом висевшая в колодце, давно пропала. Взамен прежней Нинетта соорудила винтовую лестницу из тридцати крупных тарелочных осколков, возносившуюся вверх с самого дна.

Зимой Нинетта и Лоботряс III разводили огонь. Дым взвивался по узенькому дымоходу, проложенному ими в кирпичной стене. Когда шел дождь, они закрывали колодец крышкой. А летом лежали на столе-кровати в прохладной глубине, смотрели в темно-синее ночное небо и считали звезды: «Раз, два, три». Больше звезд из колодца видно не было. Временами выглядывала луна, заливая таинственно-голубым светом причудливые рисунки из царапин и ложбинок на стенах колодца. Дети придумывали им названия.

– Мать, – произносил Лоботряс III. – Отец. Дом.

– Волк, – говорила Нинетта. – Ураган, богатство.

Однажды Лоботряс куда-то запропастился. Исчезновение младшего брата не удивило Нинетту. Он от рождения был перекати-поле. В три года он уже в одиночку скитался по нагорью. Находил яйца голубей, из-за отсутствия деревьев гнездившихся в норах. Ловил и жарил на костре крыс и точно знал, у какого из чахлых растений есть корни, утоляющие жажду. В своей страсти к бродяжничеству не раз подвергался опасности. Он был весь в шрамах, а упав как-то со скалы, повредил, на свою беду, правую руку. Из нее ушла вся сила, так что ни одна детская шайка не принимала его в свои ряды. Ведь одной рукой тырится меньше, чем двумя. Вообще-то, Лоботряс III не был братом Нинетты. Равно как Лоботряс I и Лоботряс II. В один прекрасный день они просто возникли непонятно откуда, как кошки. И так же, как кошки, внезапно исчезли.

И все же в тот вечер, когда на краю колодца снова показалась луна, Нинетта поймала себя на том, что непроизвольно повернулась лицом к каменной стене и прошептала придуманные ими с Лоботрясом названия.

После чего провалилась в сон без сновидений.

IV

В какой именно день это случилось, никто в точности потом не помнил. Может, в воскресенье, а может, и в понедельник. Утром, но, возможно, и в полдень или аккурат под вечер; воспоминание это стерлось из памяти. Только в то утро, днем или вечером воскресенья или понедельника улицы Бадума вдруг заполнил нежнейший аромат. Он закружил по переулкам, огибая углы домов, взвиваясь по лестницам и опускаясь в подвалы. Аромат был сладковато-копченым, пряным с горчинкой.

Прохожие в изумлении замедляли шаг и глубоко вдыхали.

Впоследствии трубадуры будут петь, что улицы Бадума опустели и нескончаемая вереница людей потянулась за запахом, развернув носы в сторону пекарни. Всем, несомненно, известно, что трубадуры вечно преувеличивают. То были лишь самые любопытные, главным образом беспризорники, не в состоянии совладать с собой. Небольшая процессия, человек девять-десять от силы.

Проявил ли Антуан злопамятность, когда они возникли на пороге?

Захлопнул ли дверь у них перед носом?

Разумеется, нет. Пекарь раздал всем по куску мясного пирога и пригласил самых дерзких осмотреть печь. Он долго извинялся перед опоздавшими за то, что пироги закончились, и обещал напечь еще в ближайшее время.

– Это чудо! – кричали горожане. – Попробуешь – язык проглотишь.

Так оно и было.

Вкус пирогов сторицей оправдал обещание аромата.

Никто и нигде еще не пробовал столь восхитительного угощения.

V

Кто делает лучшее тесто

И лучший в мире пирог?

Как пахнет корочка чудесно!

И до чего ж румяный бок!

Нет лучше пекаря в мире,

Антуан наш знает секрет!

И слава его все шире,

Из Бадума шлет он привет!

Прослышав о божественном вкусе бадумских пирогов, герцог из соседних нижних земель заказал их десяток на званый обед. Пригласили епископа, невыносимого ханжу, сидевшего на строгой диете из религиозных соображений. Он кичился тем, что выпивал не больше пяти капель воды в день и съедал не больше пучка салата в неделю. Говорят, что при виде бадумских пирогов губа епископа задрожала и он разразился истошными рыданиями. Потребовалась помощь четырех лакеев, чтобы оттащить его преосвященство от пирогов. Благодаря той истории слава бадумской выпечки лишь приумножилась.

Для такого сонного городишки, как Бадум, мэр и местная знать стали действовать на удивление споро. Вход в Бадум расчистили от опасных каменных глыб, вот-вот грозивших обрушиться, и от толстого слоя щебня, уже не раз вызывавшего лавины. Из долины в город теперь вела лестница из девятисот тридцати двух ступенек, вырубленных в скале.

Сам город тоже основательно обновили: вымостили труднопроходимые улочки, снесли или отреставрировали дома-развалюхи. Нерешительно открыл свою лавку первый бакалейщик. После того как ему удалось удержаться на плаву, его примеру последовали портной и мясник. Распахнул двери трактир. А за ним еще две таверны.

И это было только начало.

VI

Нинетта отродясь не плакала. Ни тогда, когда ее одиннадцатиглавую семью поглотила разверзшаяся земля, ни тогда, когда ее отвергли банды беспризорников, ни даже тогда, когда ее покинули Лоботрясы I, II и III.

Но в тот день, когда в пылу обновления города мэр Бадума решил восстановить старый колодец, в тот день, когда Нинетту прогнали, ее деревянный стол пустили на дрова, а нож, ложку и чашку прикарманили, она залилась слезами. То были слезы негодования, такие жгучие, что оставляли на щеках красные следы.

Схватив никому не приглянувшиеся половинки разбитой тарелки, она убежала из города.

Обнесенное стеной небольшое кладбище аббатства было не единственным, но самым старым в округе. Просевшие, кособокие, потрескавшиеся надгробия с почти неразборчивыми надписями дышали на ладан.

В центре кладбища стоял миниатюрный, безымянный, покосившийся склеп с чугунными воротами, пугающе скрипящими на ветру. Нинетта была не робкого десятка, да и выбора у нее не оставалось. Протиснувшись сквозь ворота с черепами, она спустилась по трем кривым ступенькам внутрь склепа, прижала к себе тарелочные осколки и заплакала, чтобы побыстрее уснуть.

Ей приснились родители. По крайней мере, ей казалось, что это они. Толком Нинетта не знала, как они выглядят. Во сне они всегда стояли слишком далеко от нее. Либо их загораживала назойливая ветка, которую никак не получалось убрать.

VII

После многолетней бессонницы мэр Бадума снова обрел сон.

Кого только к нему раньше ни приглашали: гипнотизеров, знахарок, лозоходцев и даже русский хор из двенадцати человек, специализирующийся на колыбельных песнях, – все тщетно.

Лишь теперь, когда пироги вывели Бадум из летаргии, мэр вновь спал как младенец. Однажды ночью он, правда, проснулся от легкого бурления в животе. Но вместо того, чтобы по обыкновению изводить себя раздумьями, лежал блаженно-томный в своей постели.

Бадум вернул себе былой шарм, мысленно улыбался мэр. Дома, улицы и переулки блестели на радость приезжим. Старая городская стена, прежде до того обветшалая, что на нее уже давно махнули рукой, стояла как новенькая с реющими на ветру знаменами. К жителям Бадума вернулись пружинящая походка и гордая осанка. Даже беспризорники, эти разбойники, третирующие весь город, и те, казалось, присмирели. Во всяком случае, теперь у начальника полиции было с ними куда меньше хлопот.

Бурление в животе усилилось. Мэр повернулся на бок. Не наградить ли пекаря лентой или орденом за заслуги? Без лишней помпы, разумеется, – не стоит внушать ему мысль, что город расцвел благодаря его стараниям. Разве ему не дали крышу над головой, когда он притащился сюда без гроша в кармане? И разве именитые горожане, в первую очередь мэр, не наделили его возможностями, о которых простой пекарь и мечтать не смел? Нет, никакого ордена. Что-нибудь поскромнее. Может, грамоту за хорошую службу или что-то в этом роде, в соответствии с его положением.

Бурление перешло в урчание. Мэр поднялся с постели и на цыпочках выскользнул из темной спальни, стараясь не разбудить жену, почивавшую в другом конце комнаты. Семеня мимо детских покоев, он на мгновение задержался. Трое сыновей и две дочери дышали ровно, там и сям из-под одеяла торчали ножка, кулачок, прядь волос.

Поднимаясь по лестнице, он заметил свет за приоткрытой дверью в кладовой.

Должно быть, она пришла сюда, пока он еще спал. Она стояла к нему спиной, сверкая как драгоценный камень в свете керосиновой лампы: густые волосы волнами ниспадали на плечи, ноги белели как слоновая кость.

Мэр всегда был разборчив, что приводило его мать в отчаяние.

Но разве он оказался неправ?

Кто бы мог сравниться с красотой и добродетелью его супруги?

В тот миг он услышал, как она жует. Не чинно и размеренно, как обычно, но жадно и страстно. Спина изогнута, как у кошки. Время от времени она постанывала.

Он застыл на месте, вцепившись в дверную ручку, и не сразу сообразил, почему она вдруг обернулась.

Скрипнула дверь?

Или он подсознательно отозвался на ее стон?

Она испуганно на него уставилась. Мясной пирог был таким сочным, что сок медленно стекал по подбородку.

– Угощайся, – произнесла она.

Он посмотрел на ее миниатюрную изящную ладонь. То, что осталось от пирога, с легкостью в нее вмещалось.

В тот момент, в тот единственный ужасающий и непостижимый момент, в глубине его существа закипела неукротимая ярость, и он почувствовал, как от самых кончиков пальцев ног она вздымается к его голове.

Сейчас он желал, чтобы у него в руках оказался топор.

И чтобы одним мощным ударом он сумел рассечь ей горло.

Потом этот момент миновал. Он сказал: пустяки. И едва он это сказал, едва заметил на лице жены облегчение, как тут же осознал, что это и в самом деле пустяки, всего лишь кусок пирога, жалкий кусок пирога, ничтожный кусок пирога, да и только.

VIII

В ту пору пошла молва о том, что по кладбищу аббатства бродит недюжинного роста сатир. Его костлявая рогатая голова возвышается над кладбищенскими стенами, а пахнет от него гнилью и разложением. Стоит ему зыркнуть на человека своими сверкающими глазами, как тот сию же минуту падает замертво. Так говорили. Для тех, кто не верил, выкладывалась наводящая ужас козырная карта: чем еще объяснить найденное как-то утром возле стены бездыханное тело брата Конфуция?

– Да ведь он просто напился вусмерть!

– Ничего подобного!

– И решил прогуляться по верху стены! Потому что возомнил себя Христом, идущим по Галилейскому морю, и, качаясь из стороны в сторону, не вписался в поворот.

– Да нет же!

То было дело рук сатира. Сатира с горящими глазами. Смердящего сатира, блуждающего по ночному кладбищу. С тех пор никто больше не осмеливался приходить на кладбище после захода солнца.

Нинетта охотно подпитывала эти слухи. Когда на улице шептались о сатире, она испуганно округляла глаза и вполголоса рассказывала о своих с ним встречах. Она, разумеется, сочиняла. Поскольку спала так глубоко и безмятежно, что хоть из пушки над ухом стреляй.

И все же однажды ночью Нинетта резко проснулась. Сперва она подумала, что одна из половинок разбитой тарелки впилась ей в бок, но потом поняла, где находится, и отчаянно затосковала. По колодцу, по Лоботрясам I и II и особенно по Лоботрясу III с его хилой ручонкой – искателю приключений, перекати-поле, ветренику и неисправимому оптимисту. Нинетта вспомнила, как однажды три дня подряд у них не было во рту ни крошки. Дело было зимой, стояли морозы, огонь не разводился. Нинетта ревела от горя и обиды.

– Кто-то живет во дворцах, – кричала она. – С такими несметными богатствами, что в них можно утонуть. А что есть у нас? Ничего!

Лоботряс III задумчиво на нее посмотрел.

– У нас есть пустые тарелки, – произнес он таким тоном, как будто это были самые драгоценные вещи на свете. – Как бы богаты ни были короли и императоры, на тарелках у них всегда лежит то, что лежит. Фазан, к примеру, или свиные ножки. На пустой же тарелке может появиться все что угодно!

Будь у нее силы, она влепила бы ему подзатыльник. Но она просто легла на стол, повернувшись к нему спиной. Он присел рядом, и она почувствовала тепло его тела и его дыхание на своей шее.

– У нас и одной-то пустой тарелки не найдется, – сердито проворчала она. – Жалкие две половинки.

– Иной раз две половинки – это все, что человеку нужно, – сказал он.

Нинетта провела пальцами по шероховатому краю разбитой тарелки. Она знала, что Лоботряс никогда в жизни так сильно не ошибался. От двух половинок тарелки не было никакого проку.

Как раз в тот момент она услышала звук.

Получеловеческий-полузвериный. Рычание, переходившее в стон. Нинетта медленно повернула голову в направлении звука.

И тут она увидела его: сатира.

Вернее, его лапы. Больше в дверной проем, из которого выглядывала Нинетта, ничего не помещалось. Громадные, косматые лапы, неуклюже ступавшие среди могил в сопровождении леденящего душу рычания.

IX

Той ночью действительно дул ветер, трава и вправду подернулась инеем, а одинокий сверчок без всякого сомнения оплакивал уход луны. Сгустившиеся на небе тучи тоже были самими что ни на есть всамделишними.

Однако то, что в ту ночь, выбравшись из склепа, увидела Нинетта, то, что отпечаталось у нее в сознании и осталось с ней до конца жизни, напоминало самый чудовищный ночной кошмар.

Исполинских размеров сатир тащил за собой на длинной веревке мертвую козу. А за ней еще одну, и еще. Вереницу из шести мертвых коз. Вместо ног и рук у сатира были раздвоенные копыта. А вместо одежды – черно-белый мех. Ужаснее всего была голова сатира: голый череп с четырьмя рогами и горящими, как угли, глазами.

Нинетта замерла от страха, зажмурилась и начала произносить про себя все молитвы, которые помнила, даже молитву о хорошем урожае.

Под конец она уже просто молила о смерти. «Смерть, о смерть, если ты все равно придешь, то приходи скорее. Смерть, о смерть, стань удушающей петлей, ударом камня, раскатом грома, пусть только все это побыстрее закончится».

Когда в холодном поту она наконец отважилась снова открыть глаза, то увидела лишь, как копыта последней мертвой козы рывками исчезали за надгробиями.

Она не знала, откуда у нее вдруг взялась смелость. Не раздумывая ни секунды, Нинетта сунула в карман фартука две половинки тарелки и последовала за сатиром с его горящими адским огнем глазищами мимо могил и зарослей розмарина к огромному склепу.

Склеп кардинала Лепешки с полуразвалившимися галереями, башенками и безголовыми ангелами был самым помпезным сооружением на кладбище. Настоящего имени кардинала уже никто не помнил. Он наведался в Бадум задолго до того, как землетрясение парализовало жизнь в городе. В ту пору на редкость зеленый и цветущий Бадум славился душистыми цукатами и смоковницей. Мэр пригласил кардинала посетить лимонный и инжирный сады на окраине нагорья.

Что произошло потом, доподлинно неизвестно. Кто-то говорит, что кардинал подошел слишком близко к краю обрыва и оступился. Другие утверждают, что земля ни с того ни с сего задрожала, предвещая свое пробуждение тридцать четыре года спустя.

Как бы там ни было, кардинал упал в долину с сорокаметровой высоты и разбился в лепешку. Между Бадумом и долиной разразился ожесточенный спор о том, кому хоронить кардинала. В конце концов многомесячную судебную тяжбу выиграла долина. Однако к тому времени склеп кардинала был уже сооружен.

Об этом происшествии Нинетта понятия не имела. Она пряталась за одним из надгробий в трех метрах от сатира и едва дышала от страха. Ей хотелось вытащить из груди свое неистово стучащее сердце и зарыть его поглубже в землю.

В своем ли она уме? А что, если сатир ее заметит?

Но чудовище стояло неподвижно, замкнувшись в себе, слегка покачиваясь на длинных ногах и уставившись на вереницу мертвых коз. Нинетта слышала его тяжелое дыхание. И тут, к ее изумлению, сатир снял с себя лапы, а голову положил на траву.

Страх – удивительная вещь. Вот он кажется бесконечно великим, а спустя мгновение его как не бывало.

Ночь была на исходе. Солнцу не терпелось подняться над горизонтом. Вкрадчиво запели первые дрозды. Колокола аббатства зазвонили к утренней мессе.

Прикрыв рот рукой, Нинетта с трудом сдерживала хохот. К счастью, колокольный звон заглушал ее отрывистое фырканье.

Сатир не был никаким сатиром. Ходули вместо ног. Череп в траве с горящими глазами оказался обычным козьим черепом, ни больше ни меньше, в капюшоне из козьей шкуры.

В глазницах черепа тлели угольки.

Нинетте открывался лишь профиль хмурого лжесатира, но она легко установила его личность.

У него не было мочки уха.

Нинетта наблюдала из-за надгробия, как бадумский пекарь одну за другой затаскивает коз в склеп. Слышала, как он кряхтит и ругается, как сбрасывает по ступенькам вниз козьи туши. Как волочит их по каменному полу. Выйдя из склепа, он без дальнейших церемоний исчез среди кустов розмарина. Потом все стихло, только дрозды заливались трелями.

Оглядываясь назад, Нинетта не совсем понимала, почему так поступила. Она могла бы сложить дважды два, девчушка она была смекалистая. Наверное, после исчезновения Лоботряса III в ней подспудно поселилась свойственная тому страсть к приключениям.

Не успел пекарь скрыться из виду, как Нинетта поспешила к склепу кардинала Лепешки. Подняв брошенный на землю козий череп, она раздула тлеющие угольки, обернула их пучком травы и спустилась с ними по ступенькам внутрь громадного склепа.

Едва ощутимый запах разложения, витавший над всем кладбищем, усилился. Угольки давали мало света, но Нинетта была им благодарна, особенно когда оступалась или когда что-то холодное скользило по шее.

«Отец, мать, дом, – бормотала она себе под нос. – Отец, мать, дом».

В самой глубине склепа стоял пустой саркофаг кардинала Лепешки. Надгробная плита раскололась. Запах гниения был такой резкий, что Нинетте пришлось зажать нос, дабы подавить тошноту. Она заставила себя подойти к саркофагу. Собравшись с силами, отодвинула в сторону один из отколотых фрагментов плиты и посмотрела внутрь.

В саркофаге валялось шесть мертвых коз. Но не только. В недоумении Нинетта взирала на гигантскую кучу рогов, хвостов и блеклых козьих черепов, торчащих из-под туш, словно некие диковинные сокровища.

Х

Песни, много веков тому назад сложенные о Бадуме, со временем не утратили популярности. До сих пор в округе нет никого, кто не знал бы ностальгической мелодии «Бадум, Матери-земли сломанный хребет». И мало кто не танцует на столах, когда затягивается застольная «Капля воды, пучок салата и пирог», состоящая из двадцати семи куплетов. Однако самой известной песней, песней, которую поют матери, норовящие удержать в узде своих отпрысков, без сомнения, является устрашающая «Нинетта, оглянись!»

Нинетта, слышишь позади хрип?

Ах, ангелы охраняют меня.

Нинетта, слышишь позади скрип?

Ах, ангелы – мои друзья.

Нинетта, оглянись!

Нинетта, берегись!

Нинетта, Нинетта (ХЛОБЫСЬ!)

«ХЛОБЫСЬ!» (удар козьим копытом) был такой сокрушительный, что Нинетта очнулась уже на рассвете. Притом не в склепе кардинала Лепешки, а в пекарне Антуана, с крепко связанными руками и ногами.

Свежеиспеченные пироги лежали на прилавке. Идеально круглые, золотистые, они были украшены сверху подписью пекаря и гербом Бадума. Источаемый ими сладковато-пряный аромат с горчинкой по-прежнему пьянил.

Нинетта смотрела в спину суетившегося пекаря. И хотя к тому времени у нее на голове распухла шишка размером с голубиное яйцо, мысли ее были ясны и прозрачны как стекло.

– А, проснулась, – произнес Антуан, не оборачиваясь. Он стоял так близко, что ей был виден след от оторванной мочки уха. Шероховатый край. Как у ее разбитой тарелки.

– Будь ты постарше, мы могли бы пожениться, – сказал Антуан. – Мне лично все равно, но здесь это приветствуется. Ты бы стояла за прилавком, отсчитывая сдачу. Но не могу же я заявиться в мэрию с десятилетним ребенком под ручку.

– Мне двенадцать, – слегка обиженно пробурчала Нинетта, хотя и не знала точно, сколько ей лет.

– Такая маленькая и тощая, а уже двенадцать, – сочувственно вздохнул Антуан.

А потом поднял ее и сунул в печь.

– Пироги я уже испек, – сказал Антуан, уложив Нинетту на противень. – Горожане удивятся, если из трубы снова повалит дым. Мне страшно жаль, что придется запечь тебя лишь к вечеру. Я бы предпочел сделать это пораньше. Представляю, как ужасны часы в ожидании смерти.

– Если я все равно умру, – спокойно ответила Нинетта, – то расскажи мне тогда, что ты делаешь по ночам на кладбище.

Антуан молчал. Нинетта было подумала, что ей придется отправиться на тот свет с неразгаданными загадками. И эта мысль тревожила ее гораздо больше, чем близившийся конец.

– Старые – самые прозорливые, – наконец произнес Антуан.

– Старые? – спросила Нинетта.

– Старые козы. Они точно знают, где ты спрятал хлеб, даже если на тебе куртка с десятью карманами. А еще есть козы, умеющие определять время.

– Всем известно, что козы умеют определять время, – снисходительно отозвалась Нинетта.

– Но известно ли тебе, что исключительно старые козы замечают, когда часы спешат или отстают? Они всегда блеют, когда церковный колокол звонит не вовремя.

Антуан засмеялся. И поинтересовался, удобно ли ей. Он был настолько любезен, что подложил ей под голову деревянный брусок.

– Козы чувствуют, когда их собираются зарезать. Все – молодые и старые. Только старые козы чувствуют это примерно на день раньше. Мне совершенно невдомек, каким образом. Неважно, окружаешь ли ты их в тот день излишней заботой или ведешь себя как обычно. Не имеет значения. Они просто знают и все.

Антуан погрустнел.

– Малоприятно глядеть в глаза козе, понимающей, что часы ее сочтены. Она не будет сопротивляться. Ее можно брать голыми руками. Она даже шею подставит под нож. Но всегда попытается бросить на тебя прощальный взгляд. И этот взгляд обжигает душу.

Он дунул на угли, над которыми лежала Нинетта, и извинился за взметнувшийся пепел.

– Это была случайность, – произнес пекарь, с мольбой в глазах посмотрев на Нинетту. На мгновение показалось, что это не он взрослый мужчина и не она маленькая девочка, а наоборот.

– Вероятно, в тот день я оставил приоткрытой дверь пекарни. Или ее открыла коза. Может коза открыть дверь? – обратился он скорее к самому себе, чем к Нинетте. – Может. Почему нет. Но мне все-таки кажется, что это сделал тот мальчик.

– Какой мальчик? – встрепенулась Нинетта.

– В нем не было ничего козьего, – ответил Антуан слегка неодобрительно. – Даже когда смерть уже держала его в своих когтях, он все еще выглядел так, будто с ним ничего не могло случиться.

И он рассказал о мальчике, которого погубило любопытство. О мальчике, который забрался в пекарню, чтобы отведать бульона, медленно варившегося в огромном котле. О мальчике, чья рука шарила в ящике стола, когда на пороге внезапно возник Антуан. О мальчике, который хотел унести ноги, пытаясь вылезти через окно, – он уже стоял на подоконнике, ухватившись за один из крючков, где обычно висела кастрюля или сковорода, а потом, ну… Антуан не успел сообразить, как это случилось, крючок просто выскользнул из его пальцев, и мальчик бултыхнулся прямо в котел с кипящим бульоном.

Пекарь печально улыбнулся.

– К тому времени, когда я нашел что-то, чтобы его выловить, он уже был мертвее мертвого.

– И что потом?

Антуан долго молчал, уставившись на дымоход. Он соскреб с него пальцем сажу и наконец сказал, точнее прошептал:

– Потом все вдруг полюбили мои пироги.

Это может прозвучать странно или даже дико, но Нинетта поняла, почему пекарь так поступил. Голод неразборчив – она это знала как никто.

– А как же козы?

– Какие козы?

– Мертвые козы. Которых ты прячешь на кладбище.

– Они мне больше не понадобились.

– Как же так? – с досадой спросила Нинетта. – Даже если это правда, что мальчик упал в котел и что ты состряпал из него начинку для пирога, почему же потом пироги все равно были вкусные? Почему они и сейчас вкусные?

Пекарь впервые посмотрел на Нинетту в упор. Поначалу теплый, любящий взгляд, которым мужчина одаривает совсем юную девушку, когда та несет несусветно-смешную чушь, вдруг налился черным как деготь безумием.

– Потому что мальчики не кончаются, – сказал он.

А потом аккуратно закрыл дверцу печи.

XI

Нинетта заплакала. Не то чтобы она горевала о смерти Лоботряса или о том, что он закончил свою жизнь в виде начинки для пирога. Того, у кого вся семья исчезла в разверзшейся земле, не так-то просто вывести из равновесия. Просто она поняла, что уже никогда не сможет лежать с Лоботрясом на дне колодца и придумывать вместе с ним названия настенным рисункам.

– Отец, мать, дом, – прошептала Нинетта, – волк, ураган, богатство.

Затем она решила взять себя в руки.

Вопреки историям, которые потом о ней слагались (по большей части ложным или изрядно преувеличенным), Нинетта в два счета себя развязала. Ртом выудив из фартука половинку тарелки, острым краем она перерезала веревку.

И даже испытала легкое разочарование. Как глупо поступил Антуан, не обыскав ее. Пока не поняла, что обыскивать ее было незачем. Ведь печь была заперта. Железная дверца открывалась только снаружи.

Через отверстие в дымоходе, высоко наверху, Нинетта наблюдала за течением времени. В печь ее, должно быть, положили рано утром, уже рассвело, но в голубой цвет небо окрасилось гораздо позже. Ближе к полудню выглянуло солнце, затем приплыли облака, наступили сумерки и, наконец, довольно резко стемнело. Ей открывался кусочек беззвездной ночи, черный и круглый, как ягода.

Ее последняя ночь.

Она лихорадочно придумывала и отвергала сотни планов, кричала и звала на помощь, но даже если кто-то и слышал ее крик, кто в те дни отважился бы спасти никому не нужную девочку?

Она сидела и сидела в ожидании чуда, сжимая в руках два тарелочных осколка.

Глазурь на них потрескалась, и лишь местами проступал синий рисунок.

Она смотрела наверх, сквозь длинный дымоход. Сделанный из кирпича, так же как дымоход в ее родном колодце, он был выше, гораздо выше. Ах, если бы у нее сейчас было шестьдесят осколков вместо ничтожных двух.

Она оказалась во дворце. Мраморные полы, величавые колонны, сусальное золото, мех и блюда, блюда, полные яств. Жаркое из дичи, птица, заливные яйца. У Нинетты потекли слюнки.

В зале собрались люди в роскошных одеждах: короли, императрицы, генералы, кардиналы. И она в своем рваном сером платьице. На нее оборачивались. Шушукались и хихикали.

Только сейчас она заметила, что стоит в очереди. Гости впереди и позади нее держали в руках дорогие дары. Кто-то коня в подарочной упаковке, из-под которой торчали копыта. Кто-то сверкающий бриллиантами сверток.

В панике Нинетта ощупала карманы фартука. Она была уверена, что тоже принесла подарок. Его наверняка украли. Она огляделась и услышала, что смех и шепот становятся все громче. Подходила ее очередь. Ее прошиб холодный пот.

Она не видела человека, которому предназначались дары. Трон обволакивал густой туман. Виднелись только ноги.

– У меня были… – промямлила она. – Я думаю, что… кто-то…

Повисла леденящая тишина.

Нинетта достала из фартука половинки тарелки. Они всегда были невзрачными на вид – потрескавшаяся глазурь, сколотые края. Теперь же они выглядели и вовсе курам на смех.

Вокруг захихикали. Сначала тихо, потом громче, и наконец весь дворец гоготал как сумасшедший.

Откуда ни возьмись рядом появился Лоботряс III. Она узнала его по вялой руке, а не по лицу, которое изменилось до неузнаваемости – оно превратилось в пирог. Нинетта не сразу разобрала, что он говорит.

– Иногда две половинки тарелки – это все, что человеку нужно, – сказал пирог.

Нинетта пришла в ярость.

– Обманщик!

Когда она очнулась ото сна, печь уже растапливалась. Поначалу тепло было приятным. Согревающим ее промерзшие косточки. Но она знала, что вскоре жар будет нестерпимым.

– Обманщик, – тихо повторила она. Гнев, который она испытывала во сне, исчез. Осталась лишь усталость. Такая сильная, что она больше не в состоянии была спорить с Лоботрясом, продолжавшим говорить в ее голове.

Иногда все, что тебе нужно, – это две половинки тарелки.

«Да, – согласилась она про себя. – Да, да».

И чуть снова не провалилась в сон. Однако за секунду сонливость как рукой сняло, и Нинетта почувствовала необычайный прилив сил. Она посмотрела на осколки у себя на коленях, затем взглянула наверх, сквозь длиннющий дымоход. Было слышно, как Антуан пыхтит возле печки. Чтобы как следует растопить печь, требуется много дров. Он беседовал сам с собой, но слов было не разобрать. Впрочем, это не имело значения.

Она резко вскочила на ноги.

Кирпичная кладка дымохода была довольно рыхлой. Нинетта соскребла немного цемента и воткнула половинку тарелки между кирпичами. После чего осторожно забралась на нее одной ногой. Пытаясь сохранить равновесие, она вытащила из фартука второй осколок, воткнула его в стену чуть повыше и залезла на него обеими ногами. Затем, согнув колени, наклонилась, что потребовало от нее невообразимой ловкости и устойчивости, выдернула нижний осколок из стены и переместила его еще выше.

Так Нинетта карабкалась вверх по дымоходу дровяной печи. Чем выше она поднималась, тем неумолимее он сужался. Наконец она оказалась полностью зажатой между стен.

Ее силу, мужество и упорство трудно переоценить. Никакой другой двенадцатилетней девочке не хватило бы проворства, никакую другую двенадцатилетнюю девочку не выдержал бы тарелочный осколок. Возможно, единственный раз в жизни беспрестанное голодание сыграло ей на руку. Когда она наконец добралась до цели, когда, едва не задохнувшись в клубах дыма, с неимоверным трудом протиснулась сквозь узкое отверстие дымохода, спина ее от лопаток до копчика была испещрена ссадинами и ожогами, а мышцы горели огнем. Но переполнявший ее триумф и бьющая через край воля к жизни заглушали любую боль.

XII

Мэр Бадума был доволен. Более чем. Из окна своего кабинета он обозревал вечерний город. Торговля шла бойко. Открылось бюро путешествий. Бадум уже давно не развивался такими темпами. Планы по расширению города предусматривали перенос крепостного вала, дабы взять под его защиту каждый дом. Если раньше начальник полиции разрывался на части, гоняясь за бандами беспризорников, то теперь у него даже появилось время отвечать на вопросы приезжих.

– Да, трудные были времена, – сетовал он. – Пик детской преступности. Пришлось действовать жестко. Но мы справились. Сегодня Бадум самый безопасный город на Востоке.

Расцвет Бадума не остался незамеченным. Из королевского дворца пришло письмо с выражением высочайшего одобрения. И сегодня утром посреди площади министр посвятил мэра в рыцари.

На церемонию не пожалели средств. Площадь вымели до последней песчинки. Город украшали две сотни новехоньких шелковых знамен с гербом Бадума. С нагорья к центру вела красная ковровая дорожка. Пекарь напек пирогов в расчете на каждую семью.

Церемония прошла безупречно. Супруга мэра в лучшем наряде с малышом на руках, дети, одетые как с картинки. Тишина на площади, всеобщий восторг в ответ на оказание ему высшей почести – посвящение в рыцари. Ну а то, что толпа изредка бросала голодные взгляды на пироги, разложенные на длинных столах… это было даже трогательно, народ есть народ.

Да, все прошло без сучка без задоринки. За исключением одного ничтожного инцидента. Вероятно, то была одна из последних сирот. Такая замарашка, что от нее шарахались, отступая на метр. Она была вся в саже и грязи. Никто не видел, откуда она взялась. Как будто выросла из-под земли. Несла какую-то чушь про сатиров, которые не были сатирами, про братьев, которые не были братьями, про котлы и печи. И про беспризорников.

– А что будет, когда беспризорников вообще не останется? – кричала она. – Что тогда? Вы об этом не задумывались?

Поначалу народ над ней потешался, но потом стало не до шуток. Особенно, когда министр наконец дочитал свою нескончаемую речь и толпа ринулась к пирогам. В тот момент девочка вытащила что-то из фартука. Сперва подумали – нож, но оказалось, осколок тарелки.

Начальник полиции, желавший произвести впечатление на одну из самых прелестных заезжих дам, бросился на замухрышку в сопровождении шести солдат, схватил ее и выгнал из города.

В дверь тихонько постучали. В проеме нарисовалась голова служанки. Она принесла мэру сынишку, младшенького. Впереди его ждало грандиозное будущее. Теперь, когда мэра посвятили в рыцари, его наверняка переведут в более фешенебельный и респектабельный город. Где его сыновья быстро пойдут в гору.

В животе заурчало. Немудрено. В суете дня он даже не успел как следует подкрепиться. А когда подумал об этом, то пирогов уже и след простыл. Не осталось ни крошки. Кое-где даже вспыхнули беспорядки, народ не поделил пироги. Слава богу, министр к тому времени уже уехал.

При мысли о пирогах Антуана у мэра засосало под ложечкой. Может быть, все-таки наградить его каким-нибудь орденом?

Раздался тихий, жалобный звук. Мэр подумал было, что это снова бурлит у него в животе, но оказалось, что проснулся малыш. Открыв заспанные глазенки, он внимательно и серьезно посмотрел на мэра. Ах, какая чу́дная кроха. Непроизвольно склонившись над ребенком, мэр потянул носом. Прежде он понятия не имел, как пахнут дети. Но что за знакомый аромат? Столь божественный и пьянящий? Он вновь склонился над сыном и глубоко-глубоко вдохнул.

Аромат был сладковато-пряный с горчинкой.

Мэр невольно облизнулся.

Лишь поздней безлунной ночью закончил свой рассказ Старшебрат. Темнотища стояла такая, что хоть глаз выколи. Часовой сменил позу. Поначалу послышалось шуршание, затем он принялся что-то жевать, чавкая при этом чем дальше, тем жаднее.

Когда Старшебрат проснулся, было по-прежнему темным-темно. Голос зазвучал справа, прямо ему в ухо, от Часового разило пивом с примесью инжира.

– Как его звали на самом деле?

– Кого? – не понял Старшебрат.

– Брата Нинетты, Лоботряса III.

– Не знаю, – ответил Старшебрат.

Что-то острое прижалось к шее Старшебрата.

– Знаешь, – огрызнулся Часовой.

Любой другой в столь затруднительном положении просто произнес бы какое-нибудь имя, но только не Старшебрат.

– Это всего лишь история, – зевнул он. – И клинок на моей шее делу не поможет. Кстати, почему ты не спрашиваешь, что случилось с Нинеттой? Поймали ли пекаря и съели ли жители Бадума собственных детей? Какое значение имеет имя?

– Жизненно важное, – сказал Часовой.

– Тогда почему бы тебе самому не дать ему имя?

Раздался всхлип, переходящий в рев. Острие сабли больше не холодило шею. Часовой исчез. Старшебрат слышал, как тот уходил. У него была шаркающая походка.

На рассвете, когда солнце едва-едва выглянуло из-за горизонта, Старшебрат написал письмо братьям. О своих приключениях по дороге на войну, об унесенной ветром шляпе, о дереве, на котором спал, и, разумеется, о Часовом, чуть не прикончившем его из-за имени. Вверху он сделал приписку:

НЕ читайте это письмо Младшебрату. Его так легко расстроить. Скажите ему, что на празднике мне очень весело.

История второго старшебрата

Было у него ЧЕТЫРЕ брата, и все младшие.

Когда-то имелся еще и старший брат.

Но тот первым отправился на войну.

Второй Старшебрат серьезно относился к своим обязанностям, заменяя братьям старшего брата и родителей одновременно. И делал он это гораздо лучше Старшебрата, который был смел, но не очень заботлив.

Второй Старшебрат чинил протекающую крышу, мирил братьев, когда они ссорились, заставлял их мыть уши, чистить носы, готовил еду из той малости, что еще приносил огород, а по вечерам укладывал Младшебрата в постель. После ухода Старшебрата тот спал с мандолиной в обнимку.

– Где Старшебрат? – всякий раз спрашивал он.

– Ты прекрасно знаешь где.

– Но почему его отпуск длится так долго?

– Перестань задавать глупые вопросы.

– И что это за праздник такой…

– Тс-с, Младшебрат.

– …на который пригласили только нашего брата…

– Спи, Младшебрат.

– …и больше никого?

Когда вопросы, как молоко, закипали в нем, грозя выплеснуться через край, оставалось одно-единственное средство.

Братья рассказывали ему истории.

Истории его успокаивали.

Как бы тревожно ни было на душе Младшебрата и в его маленьком сердце, истории, рассказанные ему в кровати, за столом, возле курятника или вечером у костра, утешали его, повергая в мечтательное настроение.

Каждый из братьев отличался каким-то особым дарованием, но одним талантом обладали все пятеро – несравненным талантом рассказчика.

Спустя год после отъезда Старшебрата из Министерства Войны пришло новое послание, адресованное «старшему брату в доме».

Как это УДИВИТЕЛЬНО.

Можно сказать, ПОТРЯСАЮЩЕ.

Все эти солдаты, сражающиеся за МИР.

В министерстве уже не раз пускали слезу

От ЧИСТОГО УМИЛЕНИЯ!

Вот это патриотизм!

Уже затеплилась НАДЕЖДА.

На скорую ПОБЕДУ.

Буквально в этом месяце, а может, даже НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ!

Старший брат может ее приблизить.

Эту ПОБЕДУ.

И лучше ему НЕ отказываться.

Пост номер 7787.

Пусть не забудет принести ДАР НА БЛАГО МИРА!!!

– Я тоже хочу пойти на этот праздник, – говорил Младшебрат.

– Тебе нельзя, – отвечал Второй Старшебрат.

Второй Старшебрат оставил Младшебрату шарф. В доме дуло из всех щелей, а ребенок он был зябкий.

Лето на равнине было в самом разгаре. Знойный воздух дрожал над неподвижным пейзажем.

Шлагбаум извивался вдали точно лента.

Смахнув со лба пот, Второй Старшебрат счел, что это очередной мираж. Оптические иллюзии уже не раз возникали на его пути: рынок, заваленный арбузами, город с журчащими фонтанами на каждом углу, тенистая пальмовая роща, полная прохлады. Однако все эти видения по мере приближения неизменно тускнели и растворялись в воздухе. Поэтому он поверил, что перед ним действительно шлагбаум, только когда, едва держась на ногах, за него ухватился.

Обойти его, что ли, подумал Второй Старшебрат, но остался стоять на месте. Наверное, я слишком устал, а может, именно так поступают люди, когда дорогу им преграждает шлагбаум.

– Какой дар ты принес на благо Мира?

Он не сразу заметил Часового, который сидел за столом, вплотную придвинутым к Дворцу Мира. Это было единственное место в тени, точнее на ее краешке, тонюсеньком ободке. Часовой обмахивался листком бумаги, но желаемой прохлады это, похоже, не приносило. Со лба струился пот. Костлявый нос облез, губы потрескались.

Второй Старшебрат достал из кармана носовой платок, все еще чистый и аккуратно сложенный вчетверо. По привычке он всегда носил с собой чистый платок. На случай, если Младшебрату потребуется высморкаться, утереть слезы или промыть ссадину на колене.

– Платками войну не выиграть, – сказал Часовой.

– Тогда возьми его себе, – предложил Второй Старшебрат.

Часовой продолжал молча на него смотреть.

– Им можно обмахиваться.

Часовой покачал головой.

– Тебе не жарко? – спросил Второй Старшебрат.

Часовой ответил, что жара сводит его с ума, но летом ничто не способно принести облегчения, даже носовой платок.

– У меня больше ничего нет, – признался Второй Старшебрат.

– Ничего?

– Ну, разве что пара-тройка историй.

– Тогда плати историей.

– Какой именно?

Часовому не пришлось долго думать.

– Историей, которая меня охладит, и такой страшной, чтобы по коже мороз пробежал.

Второй Старшебрат перебрал в голове все истории, которые знал.

– Согласен, – произнес он. – Но при одном условии.

– Хорошо, – кивнул Часовой, выслушав условие.

Тысяча саженей

I

Варре жил с братом на краю холодного как лед озера. Было оно не только безбрежным, но и невероятно глубоким, в тысячу морских саженей. Люди его так и нарекли – Тысяча саженей. Говорили, что брошенный в озеро младенец превращается в древнего старика к тому времени, как достигает дна. Вода в озере была темная, мутная и зеленая. Старшего брата Варре звали Бор. Он знал одну удивительную историю, которую рассказывал всякий раз, когда они рыбачили на пристани перед домом.

– Однажды здесь утонула женщина.

– Не надо.

– По имени Роза.

– Замолчи! – Варре зажимал уши руками. Но Бор насильно их опускал и крепко держал, заставляя Варре слушать.

– Она была женой рыбака. И родился у них мальчик. Но рыбак не верил, что это его сын. У черноволосого рыбака с неповоротливым телом белокурый ребенок, подвижный, как ртуть? Вдобавок у младенца было что-то с руками… пальчики соединялись перепонками! Рыбак при виде такого чуть не лишился рассудка.

Умолчав о своем открытии, он подождал, пока жена отправится на рынок. Затем схватил ребенка, притащил его на обрывистый берег озера, туда, где в омуте злобно бурлила вода, и оставил.

Вернувшись вечером домой, жена застала мужа пьяным. На вопрос, где сын, рыбак взревел:

– Это не наш сын! Ребенок с перепончатыми руками, черт меня побери!

И вытолкнул жену за порог, в черноту ночи, в преддверии грозы.

– Позволь мне хотя бы взять с собой немного света, – умоляла Роза. – Дай мне свою трутницу. Тогда я смогу зажечь лампу и поискать нашего малыша.

Но рыбак отказался. И другие рыбаки, жившие здесь в ту пору, тоже отказались. Ведь дать огня женщине с выродком было равнозначно признанию собственной вины. Знаешь, что потом произошло? Знаешь?

Но Варре к тому моменту уже вырывался и пускался наутек. Шлеп-шлеп, вниз по пристани. Убегай-не убегай – он уже столько раз слышал эту историю, что она сама продолжала рассказываться в его голове.

– В поисках ребенка Роза вошла в озеро Тысяча саженей. И пока тщетно звала сына, утонула. Никто не протянул ей руку помощи. Никто не попытался ее спасти. Все невозмутимо ждали, пока воды сомкнуться над ее головой. И как ни в чем не бывало вернулись к своим делам.

Но не прошло и недели, как рыбака, который выставил за дверь жену с ребенком, обнаружили мертвым в постели, с синими губами и выпученными глазами. Из-под одеяла сочилась зеленая мутная вода.

Иной раз Бор пел песенку.

Роза, Роза, Роза.

Кто прячется там в глубине?

С водяным на самом дне?

Таится в озере угроза.

Роза, Роза, Роза.

Может показаться жестоким, что Бор донимал Варре этой историей. Но после смерти родителей братья жили одни-одинешеньки среди лесов на северной стороне Тысячи саженей, вдали от обитаемого мира. На противоположном берегу бескрайнего озера, скрывшись за деревьями, примостился городок Тол. Своей историей Бор хотел защитить Варре от таившихся в озере опасностей.

II

Наступила зима, какой уже давно не бывало. Намело столько снега, что сугробы завалили окна и дверь домика братьев. Варре не скучал. Он вырезал фигурки из дерева, глядел в потолок или варил суп из найденных в доме остатков съестного. Бор, наоборот, часами стоял перед единственным не запорошенным окном, наблюдая, как замерзает Тысяча саженей. С каждым днем ледяной покров ширился. Время от времени раздавался треск, похожий на пушечный выстрел.

– Лед растет, – говорил Бор, сверкая глазами. – Ему нужно пространство.

Бору тоже было тесно в крошечном домике, он метался из угла в угол, не находя себе места, будто сам превратился в Тысячу саженей.

Шли месяцы, а зима не кончалась. Декабрь, январь, февраль, март. И как раз тогда, когда даже Варре отчаялся дождаться наступления весны, ледяной ветер стих, небо прояснилось и синева тщетно попыталась отразиться в озере. Бор радостно вскрикнул, распахнул окно и вырвался наконец наружу. Варре слышал, как брат пробирается по снегу и свистом окликает собак.

– Варре!

Дрожа от холода, Варре оделся. И хотя печь топила в полную силу, дома было промозгло. Варре натянул влажные сапоги.

Бор уже запряг семерых собак – больших и свирепых, как волки. У них были ярко-голубые глаза и такая густая шерсть, что даже зимой они могли спать на улице. Звали их всех одинаково: Гримм.

– Что толку в семи разных именах, – говаривал Бор, – если они должны работать как одно целое? Бор сам вырастил Гриммов. Щенятами они спали у него на животе, по-собачьи кормились из его рта и только его слушались.

– Дрова у нас на исходе, Варре, – сказал Бор. – Поеду нарублю новых. А ты тем временем расчисти дорожку перед домом.

Варре кивнул.

– Смотри не выходи на лед!

Когда-то давным-давно на озере целую зиму прожил один ученый. Он денно и нощно измерял уровень воды, течения и температуру. И понимал, что Тысяче саженей доверять нельзя. Он написал толстую книгу, полную таблиц и расчетов. О ямах, омутах и вязком илистом дне. Впрочем, Варре и Бор знали об озере гораздо больше. Наука на многое проливала свет, но отнюдь не на всё. По крайней мере, она не могла объяснить то, что через девять месяцев после исчезновения Розы и ее ребенка у жен всех рыбаков разом родились дети. И что у всех младенцев между пальцами росли перепонки, а бока покрывала блестящая чешуя. Они судорожно хватали ртом воздух и, синея, медленно умирали.

Не могла наука растолковать и то, почему однажды вечером, похоронив детей, рыбаки поцеловали на прощание своих плачущих жен, отправились на озеро и больше не вернулись.

Бор развернул сани в сторону леса.

– ВПЕ-РЕД!

Псы Гримм в едином порыве тронулись с места. Они уже давно скрылись меж деревьев, а Варре все еще смотрел им вслед.

После полудня, когда Варре уже почти расчистил от снега дорожку перед домом, послышался знакомый звон саней, однако сердце Варре екнуло. Присев на корточки, он вгляделся вдаль, но ничего не увидел. Снова прислушался, и снова на душе стало неспокойно. Какой-то странный звук. Сани звенели иначе. Когда собаки наконец появились в поле зрения, потрясенный Варре зажал рот рукой.

Что есть духу он вбежал в дом, схватил одеяло, топор и фонарь.

– Сюда, Гримм, ко мне! – крикнул он.

Собаки смотрели на него, но не приближались. В снегу валялись пустые перевернутые сани.

Он снова позвал.

– Ко мне!

Собаки взирали на него равнодушными глазами. Подняв сани, Варре дрожащими руками привязал к ним поклажу и крикнул.

– Вперед!

Ни один Гримм не шевельнулся.

В панике и со злости Варре наехал санями на задние лапы ведущего Гримма – это подействовало, собаки рысью помчались вперед.

Жух-жух-жух – скользили сани. Жух-жух-жух. Вдоль бескрайнего берега Тысячи саженей, по следу, ранее проложенному Бором. Солнце скрылось за холмами. Опустились сумерки, и от земли повеяло ледяным холодом. След от саней вел в сторону холмов. «Скоро стемнеет», – подумал Варре.

Жух-жух-жух.

Сани взобрались на заросший кустарником холм. Наверху след резко обрывался. Ели там стояли так плотно, что снега почти не было. Узкая тропинка петляла меж черных как смоль деревьев-великанов.

– Бор?

Оставив собак, Варре двинулся по тропинке в глубь леса. Сухие сосновые иголки громко хрустели под ногами.

– Бор?

В ответ послышался какой-то звук. Рев.

– Бор?

Рев перерос в хриплый вопль. Варре ускорил шаг. Ветки хлестали его по лицу и царапали руки. Тропинка. Поворот. Полянка. Едва дыша, Варре остановился. Перед ним лежала свежесрубленная сосна. И еще что-то. Ему хотелось закричать, но не хватало дыхания.

III

Дерево в три обхвата, покрытое твердыми чешуйчатыми пластинами, как панцирь динозавра, бесцеремонно прижимало Бора к земле. Бору еще повезло, что он не сразу поскользнулся, иначе на него упала бы самая тяжелая часть ствола, раздавив его насмерть.

Бор лежал на животе, повернув голову набок и закрыв глаза. Лицо рассекала глубокая рана. Черным пятном свернулась кровь. Согнутая под неестественным углом рука выглядела сломанной. Но не это беспокоило Варре. Когда он разрубил ствол и освободил Бора, тот продолжал учащенно дышать, как будто дерево по-прежнему давило на него всей своей тяжестью. А когда Варре помог ему подняться, лицо Бора исказилось в беззвучном крике и он схватился за грудь.

Завидев Бора, собаки Гримм заскулили. Они тыкались в него холодными влажными носами и виляли опущенными хвостами, не обращая ни малейшего внимания на Варре. Бор был настолько слаб, что смог лишь повелительно поднять палец, но этого хватило. Высоко над лесом висела луна. Варре зажег фонарь, в тусклом свете которого снег отливал голубым. Лежа на спине, Бор корчился от боли на каждой кочке и тихо стонал. Внезапно он затих. И вот тогда Варре по-настоящему испугался.

– Бор?

Ответа не последовало. Варре враз осознал всю безвыходность их положения. Бору срочно требовалась помощь. Ближайший город Тол располагался на другом берегу озера. В таком темпе они доберутся до Тола лишь через несколько часов. Тревогу вызывала не столько сломанная рука или рана на лице Бора, сколько его учащенное, поверхностное дыхание. Как будто в могучем теле Бора билось крошечное, с каждым ударом слабеющее мышиное сердечко.

Из темноты вынырнуло озеро. Лед блестел в свете полной луны. Варре рывком осадил собак, слез с саней и подошел к краю. Осторожно ступил на лед одной ногой. Лед был гладкий, твердый и почти не трещал. Варре поднял фонарь как можно выше. Города он не увидел, но зато разглядел холмы на другом берегу, где должен был находиться Тол. Далеко и в то же время так близко.

Что он задумал? Какая жизнеопасная мысль взбрела ему в голову?

Он сделал еще один шаг по льду. И еще один.

– Не выходи на лед. Это опасно.

Голос Бора прозвучал столь отчетливо, что Варре обернулся. Но лицо брата было по-прежнему застывшим и непроницаемым.

«Это единственный способ», – подумал он.

– Опасно! – повторил голос.

– Так быстрее, – пробормотал Варре.

– Она схватит тебя.

Варре покачал головой.

– Там утонула женщина, Варре. По имени Роза. Она заманит тебя подальше и утащит на дно!

– Хватит! – крикнул он.

Собаки Гримм недвусмысленно дали понять, как относятся к плану Варре. Они рычали, оскалив зубы и поджав пушистые хвосты, и отказывались выходить на лед.

Варре снова подтолкнул сани к задним лапам первого Гримма. Собаки брыкались и отпрыгивали в сторону. Сани закрутило. Еще чуть-чуть, и Бора выбросило бы на лед.

В тот момент, когда Варре понял, что в случае их неудачной попытки добраться до Тола Бор погибнет, голос в его голове слился с его собственным голосом.

– ВПЕРЕД!

Эффект был потрясающий. Собаки дружно выправили сани, сбежали с пологого берега и с лязгом устремились вперед по льду.

Впрочем, обрадоваться Варре не успел. Никогда прежде он не испытывал подобного разлада с самим собой. Одна половина его существа стремилась на противоположный берег, где Бору, пока не поздно, оказали бы врачебную помощь. Другая же половина отчаянно желала вернуться домой, на твердую землю.

Но выбора не было. Его звал долг.

И вот он гнал собак вперед, а дно Тысячи саженей опускалось под ним все дальше и дальше, все глубже и глубже.

IV

Лед менялся. Поначалу он был молочно-белым, но постепенно стал гладким и прозрачным. Теперь под ним виднелись водоросли с обтрепавшимися ядовито-зелеными пальцами. Огромная дохлая рыба, покачиваясь, прижималась к нему гниющим брюхом. Но страшнее всего была густая чернота Тысячи саженей – такая непроглядная, что Варре казалось, будто он ослеп. Лед под санями пел. Протяжно и печально, то громче, то тише.

– ВПЕРЕД, ВПЕРЕД!

Всякий раз, когда он оборачивался, деревья на берегу съеживались, превращаясь в пятна, крапинки, точки. Пока не остались позади в виде длинной, едва различимой серой линии.

– ВПЕРЕД, ВПЕРЕД!

Он часто думал, что страх похож на без конца расширяющуюся Вселенную. Но сейчас, посреди ледяных просторов, во мраке ночи, в компании бессознательного брата, сердце Варре, как ни странно, успокоилось. Не то чтобы он больше не замечал вокруг опасностей. Он видел рассекающие лед шрамы, которые по мере продвижения лишь удлинялись. Слышал, как лед угрожающе трещит и ломается. Но если в начале пути он опасался, что покидает тихую гавань, то теперь был уверен в том, что эта гавань ждет его на другом берегу.

Еще час. Или даже меньше, если собакам удастся сохранить ту же скорость. Гриммы бежали слаженно. Они были семиглавым, четырнадцатиглазым, двадцативосьминогим чудищем, которым управлял он, Варре.

– Держись, Бор! – крикнул Варре наперекор хлесткому ветру. – Держись!

Поначалу там и сям стелилась дымка, безобидная легкая пелена, но очень скоро воздух разбух, заклубился и сгустился над Тысячей саженей плотным туманом.

Сообрази он вовремя, он бы еще успел развернуться. Но Варре видел перед собой один лишь лед и спохватился только тогда, когда посыпался град. Мелкая крупа, почти порошок.

Возвращаться было уже слишком поздно.

В Толе до сих пор вспоминают зимнюю бурю того года. Ее беспрецедентный размах. Как будто зима напоследок пожелала вступить в свои права. Стеклянная теплица позади городской ратуши со звоном разлетелась вдребезги, деревянные прилавки, сооруженные для весенней ярмарки, сдуло, как солому. Церковный сторож, который не мог уснуть и поднялся на башню, чтобы проверить колокола, был вынужден спрятаться под самым большим из них. А когда под шквалом ветра на него обрушилась медная махина, он потерял три с половиной пальца.

Варре пришлось притормозить. Ветер усилился и, точно кулаками, бил градом по плоскому голому льду. Варре прижался к саням, обнял брата и почувствовал, как рядом пристроились собаки, согревая его своей густой жесткой шерстью.

Буря промчалась по льду, как боевой патруль, и с ревом исчезла вдалеке. Ветер стих. Варре по-прежнему сидел, обняв Бора. На шею упало что-то холодное. Достав фонарь, он посветил вверх. В воздухе медленно кружили пушистые хлопья снега, опускаясь на морды Гриммов, на неподвижное лицо Бора. Было что-то умиротворяющее в этой тишине, в этом рассеянном свете. Снег смягчал и сглаживал все вокруг. Даже испещренный трещинами и рубцами лед вновь становился ровным и гладким.

Варре поднялся и, склонившись к застывшему, бледному лицу Бора, тихо произнес:

– Мы почти у цели.

Подоткнув сбитый ветром конец одеяла, Варре призвал к порядку собак, ловивших пастью снег, развернул сани в нужном направлении и крикнул:

– ВПЕРЕ-ЕД!

Тысяча саженей разверзлась без предупреждения. Ведущий Гримм с громким треском провалился в черную как сажа воду. Скуля, он тщетно пытался выкарабкаться обратно на лед.

Снова треск. Теперь уже позади. Сани перевернулись. Варре упал. Фонарь выскользнул из рук и исчез в полынье. Ледяная вода жадно выплеснулась через край. Брюки и куртка намокли. Холод острыми иглами пронзил его тело.

Он не помнил, как ему удалось поднять сани с бесчувственным Бором и вытащить из воды барахтавшегося в ней пса.

Всю ночь он не чувствовал усталости – ни когда искал Бора, ни когда освободил его из-под сосны, ни когда мчался по ледяному озеру глубиной в тысячу морских саженей. Сейчас же он просто валился с ног.

И волшебный голос в его голове на этот раз молчал.

Варре знал, что непременно должен подняться. Он слышал много историй о том, как лесорубы замерзали насмерть, но не мог себя пересилить. Лежал, закрыв глаза и стуча зубами. А мягкий как пуховое одеяло снег потихоньку укрывал его. Чем дольше он лежал, тем меньше думал о холоде. И вот они, как прежде, сидели на пристани, греясь в теплых солнечных лучах. Тысяча саженей превратилась в прекрасное безмятежное озеро с цветущими до горизонта лилиями.

Он ощутил на лице что-то холодное и мягкое. Его толкали.

– Оставьте меня в покое, – прошептал Варре.

Но толчки продолжались.

Он открыл глаза, лето исчезло, и мир снова превратился в лед. Он чувствовал вкус крови на губах и не мог пошевелить левой ногой.

– Гримм!

На него смотрели голубые собачьи глаза. Но Варре хотелось только одного – спать. Он отвернулся. Холод окончательно сковал руки и ноги.

А потом он его увидел.

Приглушенный свет.

Прямо из-подо льда.

V

Варре вскочил как ошпаренный.

Опустив морды, собаки Гримм скребли когтями по льду и рычали. Свет становился ярче, как будто поднимаясь из глубины.

Варре хотел было убежать, но при первом же движении лед устрашающе затрещал. И еще до того, как ему вспомнилась мелодия и слова песенки, он понял, что это за свет и откуда он исходит.

Кто прячется там в глубине?

С водяным на самом дне.

Она ждала его. Глубоко-глубоко, за бездонными омутами и ямами, вопреки таблицам и расчетам. Терпеливо, летом и зимой, там, в глубине, где вода неподвижна, где царят лишь холод и тишина.

Роза, Роза, Роза.

Она видела, как он стоял на берегу, набираясь храбрости. Как управлял собачьей упряжкой. Она вызвала снежную бурю. И заманила его в ловушку.

Он слишком устал, чтобы бояться. Закрыл глаза и ждал.

Прошли секунды, долгие как годы.

Варре открыл глаза.

Свет все еще сиял. Но почти не двигался. Чего она медлит?

– Давай же! – надрывно закричал он. – Давай!

И тогда свет стал перемещаться. В ужасе Варре увидел, как собаки встрепенулись и побежали за светом! Он попытался ухватить поводья, но Гриммы пронеслись мимо него.

Слишком поздно. Они наверняка провалятся под лед. Роза их…

Но ничего не случилось.

К его изумлению, свет замер и вернулся назад к Варре. Теперь он снова горел прямо под ним. Варре протянул руки. Свет не давал тепла. На мгновение почудилось, что Варре держит его в руках. Он нежно мерцал в его ладонях. Затем вновь отскочил в сторону – туда, где во льду темнели две трещины. Свет осторожно их обогнул.

Варре медленно поднялся на ноги.

Остаток пути, ежась от холода, он без движения просидел в санях. Намокшие куртка и штаны затвердели от мороза. Поводья выскальзывали из онемевших пальцев. Управлять упряжкой уже не получалось. Впрочем, собаки сами мчались за светом. Дорога была извилистой, петляла то вправо, то влево, иногда приходилось даже возвращаться назад. Но город Тол неумолимо приближался. Вот уже над деревьями заклубился печной дым. Показался дощатый пирс с вмерзшей в лед лодкой.

Сани въехали на берег и остановились. Обернувшись, Варре окинул взором бескрайние ледяные просторы.

Свет скользнул в крошечную полынью. И там, в призрачном лунном сиянии Варре увидел то, что запомнил потом на всю жизнь.

Из чернильно-черной воды меж льдин появился покрытый водорослями, но ярко светивший фонарь Варре. Его держала белая как снег рука. Очень аккуратно она положила фонарь на лед. А потом мелькнула вторая, поменьше, с перепонками между пальцами. Руки сцепились и бесследно исчезли в аспидных водах бездонного озера Тысяча саженей.

Все еще не веря своим глазам, Варре помахал им на прощание.

Второй Старшебрат и Часовой с нетерпением ждали наступления вечера. Тенистый ободок вокруг Дворца Мира вырос до таких размеров, что теперь в нем можно было даже гулять. «Мы утопающие, – неожиданно подумал Второй Старшебрат. – Утопающие на островке тени посреди океана света».

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем солнце наконец скрылось за горизонтом. И хотя жара по-прежнему не ослабевала, Часовому, она, судя по всему, больше не мешала. Наоборот, он поднял воротник пальто, как будто на дворе стояла поздняя осень. Второй Старшебрат улыбнулся.

Часовой зажег светильник. Они расположились возле него, как у костра, и пили из громадного кувшина, который Часовой выкопал из-под песка.

– Так пиво хоть немного сохраняется прохладным, – пояснил Часовой.

Говорили они мало. Часовой был явно не слишком словоохотлив и не считал нужным обсуждать только что рассказанную историю.

Издалека доносился едва уловимый гул войны.

Когда посреди ночи Второй Старшебрат резко проснулся, масла в лампе почти не осталось. В мигающем свете он обнаружил пустой спальный мешок Часового. Сабля была прислонена к столу. Недоумевая, что могло его разбудить, Второй Старшебрат услышал звук.

С гулом войны переплетался одинокий протяжный тон.

Поначалу высокий, он опускался, задерживался на мгновение, снова опускался, становясь низким и хриплым, и в конце концов замирал.

Он сразу его узнал – дом братьев стоял на опушке густого леса.

Это выл волк.

Может, Часовой тоже услышал вой и пошел на разведку, подумал Второй Старшебрат. Но тогда почему не прихватил с собой саблю? Ему стало не по себе. Даже Старшебрат ни в жизни не отправился бы безоружным на поиски волка.

С саблей Часового в руках он вышел на равнину. Но в каком бы направлении ни двигался – на север, восток, юг или запад, – он всякий раз удалялся от душераздирающего завывания.

Высокий тон, нисходящий, низкий. Тишина.

Высокий, нисходящий, низкий. Тишина.

Когда он наконец понял, откуда доносится вой, то опешил. И медленно поднял голову.

Волк сидел на верхушке Дворца Мира.

Только это был не волк.

Остаток ночи Второй Старшебрат не сомкнул глаз. Он глядел на проплывавшие по небу осенние облака, в которых не было ни капли дождя. В голове крутился один-единственный вопрос: где это видано, чтобы посреди ночи часовые забирались на палатки и выли на луну как волки? И зачем?

Он сочинил длинное письмо братьям. А на полях сделал пометку:

Скажите Младшебрату, чтобы перед сном обвязывался моим шарфом. А то и ахнуть не успеет, как подхватит простуду! И пусть спит на правом боку. Когда на сердце что-то давит, снятся кошмары.

До скорой встречи,

Второй Старшебрат

История третьего старшебрата

Многое можно было сказать о Третьем Старшебрате: не такой храбрый, как Старшебрат, не такой заботливый, как Второй Старшебрат и вдобавок неряха каких свет не видывал, зато самообладание у него было гранитное. Ничто не могло вывести его из равновесия.

– Да они там просто в карты дуются, – успокоил он младших братьев, когда те приуныли из-за того, что старшие не вернулись с войны. – А не дуются, так валяются кверху пузом и глазеют на облака. Говорю вам: войны в наше время обходятся так дорого – скоро воевать будет не на что. Я слыхал, любой полковник десять раз подумает, прежде чем кричать «пли». Война нынче – что твой отпуск, точно вам говорю.

Они все сидели за столом, и Младшебрат тоже.

Он уже понимал, что к чему.

И что означают все эти отпуска, праздники и зонтики.

В тот день, когда на коврик под дверью упало письмо, Третий Старшебрат лишь расхохотался и сказал:

– Пора поиграть в покер.

Он взял с собой шляпу, но сапоги оставил. Красивые сапоги, замшевые, с красными кисточками. Когда-то он выиграл их в кости.

Младшебрат подозрительно взглянул на него.

– И что с ними делать? – спросил он. – Мне они велики.

– Подумаешь! Скоро станут впору!

Третий Старшебрат уже стоял у двери, нахлобучив шляпу, когда Младшебрат кинулся к нему и прижался всем телом.

Мальчик дрожал, будто его лихорадило.

На миг самообладание Третьего Старшебрата дало трещину – видно, до гранита ему все-таки было далеко. Другие братья нервно мялись рядом.

– Я мигом вернусь, – сказал он, зарывшись носом в волосы Младшебрата. – Не успеешь и двух раз моргнуть, как я уже здесь! – Он осторожно высвободился из объятий мальчика, пристально заглянул ему в глаза и осклабился. – Да что я говорю! Ты не успеешь и двух раз моргнуть, как вернусь не только я, но и братья!

– Правда?

– Правда, Младшебрат.

– И братья тоже?

– Клянусь!

А когда Младшебрат чуть не расплакался, провожая его в дверях, Третий Старшебрат прокричал ему через плечо:

– Я напишу тебе письмо. Только тебе. Нет, не письмо, целую гору писем. Каждый день буду писать! Знаешь что? Прямо сейчас и начну.

И, переступая через порог, он вытащил бумажку и застрочил:

Младшебрат,

Коли правду говорят, что Земля за двадцать четыре часа оборачивается вокруг своей оси, почему я все еще иду? Разве мало каждую минуту отпрыгивать влево или вправо? И не наткнусь ли я тогда в конце концов на Старшебратьев? Конечно, при условии, что те стоят на месте.

Ха, только представь себе: я бы все прыгал и раскидывал свои объятия шире и шире, чтобы хватило на них обоих. А братья поначалу не поверили бы своим глазам, а потом завопили бы: «Ну кто еще способен такое выдумать?!»

А потом мы втроем взяли бы да и выпрыгнули из войны.

Ну да ладно, что-нибудь придумаю.

До скорого!

Когда он добрался до равнины, поднялся ветер, приятный легкий ветерок. Но вскоре ветерок озлобился, немного погодя мимо пронесло несколько сухих веток, а за ними из ниоткуда прилетел целый куст, едва не врезался в Третьего Старшебрата и, подпрыгивая, укатился вдаль. Ветер засвистел: враждебная мелодия, быстро перешедшая в рычание, от которого задрожала земля. Ясное синее небо пожелтело, потом побледнело.

Только благодаря шлагбауму, который, как палец, указывал дорогу, Третий Старшебрат нашел пост номер 7787 и не заблудился.

Дворец Мира трепало и полоскало на ветру. Полотнище тут и там задиралось, хлопая, как хлыст.

Часовой был поглощен затягиванием веревок и не сразу заметил Третьего Старшебрата. Увидев его, он, казалось, на миг заколебался, не в силах выбрать между своими обязанностями и нештатной ситуацией.

– Какой дар ты?.. – прокричал он было против ветра, но передумал и указал на веревки – их требовалось срочно закрепить.

Вместе они принялись со всей мочи тянуть и дергать, но ветер набирал силу, и им оставалось лишь укрыться во Дворце Мира.

Внутри стояла кромешная тьма.

Снаружи ветер продолжал тоскливо реветь и свистеть. Видимо, закрепить полотнище до конца не удалось: в палатку ощутимо задувало, то и дело что-то падало, и Третьему Старшебрату даже послышалось какое-то кудахтанье, хотя, возможно, и это тоже был ветер.

Зажечь лампу Часовому удалось только с пятой попытки.

По палатке разлился свет.

Третий Старшебрат огляделся.

Пыльные графины, груды ковров до потолка, беспорядочно поваленные кресла из черного дерева, шелковые кафтаны, буфет с хрустальными бокалами, шаткая башня книг, инкрустированных драгоценными камнями, штуки три тачки с меховыми шкурами всех видов и размеров, хлопающие на сквозняке карты неведомых стран… Даже небольшая, лежащая на боку гондола с изящной деревянной фигурой русалки на носу.

Часовой с саблей в руках уселся на одну из тачек. Страусиное перо у него на шлеме сломалось. Он съеживался при каждом порыве ветра.

– Этого хватит, чтобы заплатить за Мир раз десять, – заметил Третий Старшебрат.

Часовой застыл, будто только сейчас понял, что в палатке находится кто-то еще.

– Боюсь, мне придется отрубить тебе голову, – сказал он. – Содержимое Дворца Мира строго засекречено.

На палатку набросился новый порыв ветра. Самый высокий шест, поддерживающий потолок, на миг поднялся в воздух и грохнулся на землю так, что она содрогнулась. Что-то жутко заскрипело. Часовой с воплем упал ничком и заполз под тачку. «Вряд ли он скоро оттуда вылезет, – подумал Третий Старшебрат, – не говоря уж о том, чтобы отрубить мне голову».

– Рассказать историю? – предложил он.

Часовой помотал было головой, но тут ветер с такой яростью вогнал во Дворец Мира гору песка и щебня, что опрокинул буфет с графинами, и леденящий душу звон на миг даже заглушил вой ветра.

– Да! – закричал Часовой. – Во имя мира на земле, да!

Песчаная невеста

I

И песок рыдал, и рычал, и свистал, взмывал в небо и низвергался наземь, выворачивал все наизнанку и задом наперед, разом визжал и шептал. Заполнял собой все углы, все дыры. Выколачивал из людей рассудок, сдирал кожу и навеки вышибал дыхание. Песок рыдал, и рычал, и свистал, уносил с собой мужчин и женщин, скотину и скарб, и пожирал все.

II

Альфиз жил с отцом на краю пустыни. Лачужка их была не бог весть что, но, как говаривал его отец: «Положи на стены крышу, и они станут домом. И всякому, кто хочет погреться у домашнего очага, здесь будут рады».

Наведывался к ним только ветер. Порой он ленился и лишь слегка шевелил бусы дверной занавески. Чаще забавлялся и буянил. Нет-нет да и опрокидывал стул или стол. Иной раз ветер свирепел и терзал лачугу, лупил в окно песком, а бывало, сдувал крышу или даже срывал домишко с места. Раздирал его на части и градом обрушивал наземь, а Альфиз с отцом собирали все заново.

Отец учил Альфиза:

– Гневаться на ветер – все равно что гневаться на судьбу. Толку в этом мало.

Ему ли не знать!

Восемнадцатилетним юношей отец Альфиза пришел в эти края с другого конца пустыни. В первой попавшейся деревушке влюбился в первую попавшуюся девушку. Здешний обычай предписывал женщинам носить длинные черные одежды с подолом, подвернутым по меньшей мере сантиметров на двадцать и наполненным песком, чтобы юбки не задирались и не кружили мужчинам головы, но мама Альфиза предпочитала оранжево-красные одеяния, которые пламенем плясали вокруг нее. И нередко открывали взору ее лодыжки.

«Стыд и срам!» – возмущались в деревне. Эту своенравную девушку уже не раз распекали на деревенском сходе, но ничего не помогало. Быть может, потому, что она жила одна как перст: в пятнадцать лет потеряла родителей, а братьев и сестер у нее не было.

Узнав, что для нее нашелся жених, все втайне вздохнули с облегчением, хотя никто бы в этом не признался. Деревня годами кормила девушку – сирота же. Поэтому, как только в эти места заехал странствующий священник, ее выдали замуж, вот и вся недолга.

– Но на что мы будем жить? – спросил отец Альфиза свою возлюбленную, когда они наконец вылезли из постели и вновь обрели рассудок.

– Тебе что, песок глаза залепил? – удивилась она.

Деревня находилась у родника, единственного на десятки километров вокруг. Что может быть проще, чем воспользоваться дарами источника и пустыни?

– Тебе понадобятся всего три вещи, – сказала жена своему новоиспеченному мужу, – глина, вода и тепло. А этого добра здесь в избытке, и оно не стоит ни гроша.

Не прошло и года, как она подарила гончару сына и назвала его Альфизом, что на местном языке означает «серебро».

Позже, когда трагедия уже случилась, отец Альфиза сказал:

– Счастье – оно как ребенок. Дальше трех считать не умеет.

Через неделю после рождения мальчика его мать пошла к роднику за водой. Поднялась буря, и отец Альфиза только и успел разглядеть, как вихрь несет его жену высоко над дюнами, а ее пламенные одеяния трепещут позади, словно хвост кометы.

III

Маленький Альфиз вырос и стал юношей. Он унаследовал ослепительную красоту матери и учтивость отца, и в деревне, полной неотесанных, безобразных мужчин, это не осталось незамеченным.

Все чаще спускались к лачуге Альфиза по обсаженной пальмами песчаной дороге девочки, девушки и женщины с кувшинами на головах. Порой и по четыре раза на дню. Мясник заметил, что его жена то и дело заказывает Альфизу кувшины. Ведь юноша стал гончаром, как отец.

– Дело в ветре, – объясняла она. – Он все разбивает вдребезги.

Но когда мясник однажды утром тайком проследил за женой, то застал ее в погребе с молотком в одной руке и кувшином в другой.

Полумер местные жители не признавали.

Через неделю в деревню прибыл человек, заботливо прикрывавший макушку пальмовым листом. Лист был достаточно большим, чтобы вся голова оставалась в тени, и бледный лик незнакомца резко контрастировал с его бронзовыми плечами и ногами.

Приветствуя деревенский сход, он трижды чихнул («Антонио Франческо Дзефирелли к вашим услугам»), а потом минут пять искал свой платок – задача не из легких, когда держишь в руках дрожащий на ветру лист. Ко всеобщему удивлению, на чужестранце был не долгополый кафтан, а шаровары – напоминающие юбку штаны, широкие, как кринолин, и усеянные накладными карманами, – их было штук тринадцать, не меньше. Однако никто не посмел выразить недоумения. Антонио Франческо Дзефирелли превосходно умел готовить яды, устраивать западни, стрелять из лука и мушкета и вдобавок так виртуозно владел словом, что мог кого угодно заговорить до смерти. Все эти таланты служили ему хорошую службу – ведь по профессии он был убийцей.

– Мы пригласили тебя из-за сына гончара, – сказал деревенский староста.

– Мы хотим, чтобы ты его убил, – сказал мясник.

– Да что вы… – сказал цирюльник, человек не столь кровожадный. – Убивать необязательно, достаточно так его изувечить, чтобы наши жены перестали на него заглядываться.

Убийца едва не отправился восвояси сию же минуту.

– Сударь, – заявил он дрожащим от возмущения голосом, – Антонио Франческо Дзефирелли – порядочный убийца. Он ценит красивую смерть. Так что ни о каких увечьях не может быть и речи. Ни в коем случае!

Старосте едва удалось замять дело.

– Достаточно его просто убить, – сказал он.

IV

Наутро убийца подыскал подходящее место у родника. Достал составные части походного лука, собрал его, распушил перья на кончиках стрел и принялся спокойно ждать. Завидев юношу, дал ему пройти мимо, а когда Альфиз опустил на землю две плетенные из пальмовых листьев корзины и нагнулся, чтобы зачерпнуть из ручья глины, Дзефирелли натянул тетиву и выстрелил.

Лук был самого превосходного качества, из самого податливого тисового дерева, а тетива – из крепчайшего японского женского волоса.

Стрела отделилась от лука беззвучно, лишь тетива сухо щелкнула при отдаче. Убийца выстрелил еще дважды. Мастерство его было таково, что не долетела первая стрела и до середины пути, как за ней уже устремились две другие.

Ждать, когда жертва рухнет на землю, он не стал. Это для новичков.

Тихо мурлыча себе под нос, Дзефирелли направился по пальмовой дорожке обратно в деревню. Он уже предвкушал, как сейчас вздремнет у себя в комнате, как вдруг услыхал позади хруст чьих-то шагов по песку. Не успел он моргнуть, как мимо прошел Альфиз. Юноша учтиво поприветствовал его и удалился, ловко удерживая на плечах корзины с глиной. По его спине меж лопаток стекал красно-коричневый ручеек. На миг ошеломленному убийце пришло в голову, что юноша умер, даже не заметив этого. Такое случалось. Но тут он разглядел, что ручеек не кровавый: из отверстия в одной из корзин вытекло немного мокрой глины. Прямая спина гончара была совершенно невредима.

– Тебя одурачил ветер пустыни, – объяснили ему деревенские.

Антонио Франческо Дзефирелли вырос на Паданской равнине, в одном из тех редких мест, какие ветер почти всегда обходит стороной. Убийца знал туман, знал летние вечера, густые и горячие, как каша, но в ветре, который сбивает с пути стрелы, разбирался мало.

Однако он не отступил.

На следующий день Дзефирелли проснулся до первых петухов и, прихватив лопату и осла, навьюченного большим ковром песочного цвета, отправился в путь.

Западня была блестящей в своей простоте: глубокая яма, а сверху – ковер, присыпанный песком, чтобы не видно было, где кончается дорога и начинается ловушка. С обоих концов убийца навалил на ковер горки песка, количество которого рассчитал в точном соответствии с весом юноши. Когда Альфиз наступит на ловушку, он не просто провалится в яму. Песок по краям немедленно его похоронит.

«Вообще-то более красивую гибель трудно себе представить», – думал убийца. Смерть от удушья быстра, тело остается в полной сохранности. А он желал своей жертве красивого конца: гончар нравился ему, хотя в порученном задании это ничего не меняло.

Юноша поздоровался с ним и направился к ручью, пройдя, к полному недоумению Дзефирелли, прямо по ковру. Убийца почесал в затылке. Подождал, пока Альфиз вернется. Тот снова прошел поверх ловушки. Убийца поздоровался еще раз, заметно смутившись. Может, расчеты оказались неверными? Когда юноша исчез из виду, Дзефирелли, осторожно тыча в песок пальмовым листом, направился к западне. Внезапно в совершенно другом месте земля под ним разверзлась, и на него обрушился поток песка. Он бы, несомненно, задохнулся, если бы свободная рука не запуталась в поводе осла. Животное, запаниковав, пустилось галопом и выдернуло убийцу из песка, как пробку из бутылки. Он остался цел, если не считать вывиха плеча.

– На этот раз тебя одурачил песок пустыни, – объяснили деревенские.

Тем вечером Дзефирелли с трудом выудил из одного из карманов своих шаровар пузырек с надписью «Слоновьи грезы». Это одурманивающее средство вообще-то служило для приручения диких слонов, но для людей один глоток означал смерть. Чем «Слоновьи грезы» превосходили другие яды (и это нравилось убийце), так это тем, что почти не вызывали судорог, конвульсий и прочих неприятных эффектов, а оставляли на лице жертвы улыбку и погружали ее в такой глубокий сон, от которого никто не пробуждается.

В обычных обстоятельствах Дзефирелли, конечно, никогда не опустился бы до такого способа умерщвления (отравителей он считал нерадивыми дилетантами), но из-за вывиха плеча возможности его сузились, а проделки пустыни начали ему надоедать.

Он подстережет юношу у источника и предложит ему отпить из пузырька.

Пустыне придется хорошенько постараться, чтобы ему помешать.

Что именно произошло потом, Дзефирелли так и не понял. Он заметил юношу в ста метрах от себя, в конце пальмовой дороги. Убийца спустился с дюны, его рука уже потянулась к пузырьку в кармане, на мгновение – секунд на двадцать-тридцать, никак не больше – он выпустил юношу из виду, а когда взобрался на гребень следующей дюны, обнаружил, к своему изумлению, что парень идет не впереди, а к западу от него. Он снова спустился с дюны, поднялся на следующую, но гончар как сквозь землю провалился. И, хуже того, когда убийца обернулся, чтобы сориентироваться, то не увидел и деревни. Даже от родника и ручья не осталось ни следа.

Дзефирелли бродил по пустыне неделю. Он потерял свою пальмовую сень и обгорел с головы до пят. Все это время убийцу мучала такая опаляющая жажда, что он уже был готов опустошить пузырек «Слоновьих грез», но, спасенный проходящим мимо караваном, отпил всего один глоток. С тех пор Дзефирелли всю жизнь спал по двадцать три часа в сутки и сделался чем-то вроде кочующей диковины: его возили по ярмаркам на потеху публике, которая с удовольствием собиралась поглазеть на знаменитого Беспробудного Лежебоку.

V

Деревня оказалась в затруднительном положении. Услуги убийцы стоили, мягко говоря, недешево, и половину ему заплатили вперед. Вторую половину передали в качестве залога хранителю драгоценностей на другом краю пустыни. Было договорено, что сделка считается состоявшейся, только когда будут представлены доказательства убийства, а само убийство подтверждено обеими сторонами. Поскольку в случае задержки комиссия увеличивалась на один процент в месяц, хранитель был не слишком расположен к возврату денег.

– Но убийца бесследно исчез! – воскликнул селянин, отправленный за деньгами.

– Где доказательства? – потребовал хранитель.

– Как доказать, что кто-то бесследно исчез?!

– А это, боюсь, не моя забота.

Между тем безумие, охватившее деревню из-за красоты Альфиза, грозило перейти все границы. Теперь уже не только жена мясника нарочно разбивала свои кувшины, чтобы иметь повод зайти к гончару. Другие женщины делали то же самое. Даже деревенский староста однажды утром застал свою благоверную с раскрасневшимися щеками и с молотком в руках, занесенным над сервизом из сорока четырех предметов, который староста унаследовал от прабабки. А ведь жене было уже за восемьдесят!

– Остается только одно, – заявил староста. – Сын гончара должен жениться. Тогда к нашим супругам и дочерям вновь вернется рассудок.

Тут собравшиеся разругались и спорили два дня и две ночи, потому что ни один отец не желал выдавать свою дочь за Альфиза. И дело не только в его бедности. Было в нем нечто сверхъестественное: мимо гончара пролетали стрелы, ловушки загадочным образом меняли свое расположение.

– Эх вы, остолопы, да это все ветер! – кричали одни.

– Ветер тут ни при чем! – кричали другие. – И сами вы остолопы!

На исходе ночи – луна давно скрылась за вершинами дюн, а деревенский петух уже прочищал горло – ополоумевшие от недосыпа мужчины стояли друг против друга, держа наизготовку ножи, кинжалы и сабли. Только благодаря опыту старосты деревенский сход не превратился в массовое побоище.

– Пора нам соснуть, – сказал он. – Завтра я сверюсь с законом и найду решение.

Соснуть ему не удалось. Целый день и целый вечер он рылся в законах. И, когда жители вновь собрались на сход, староста сразу перешел к делу.

– Скажем, что поищем для него невесту в других деревнях.

– Помилуйте, да разве мы можем себе это позволить?! – воскликнул мясник. – Невесты из других деревень стоят дорого, это все знают. А до тех пор, пока хранитель драгоценностей не отдаст деньги…

– А я и не говорю, что мы будем искать невесту в других деревнях, – оборвал его староста. – Я говорю: мы скажем, что будем ее искать.

Воцарилось молчание.

– Но какой в этом смысл? – не понял мясник. – Устроим свадьбу без невесты? Всем известно, что это означает. Или вы забыли Масишу-Тонкую-Лодыжку?

Нет, конечно нет. Пустынные невесты сбегают нечасто. И дело тут не в вечной любви, а в длиннющей цепи, которой невесту за ногу приковывают к дому жениха за неделю до церемонии. Так случилось и с Масишей, которая была обещана цирюльнику, но сбежала благодаря своей прославленной лодыжке.

– «В случае побега невесты, – процитировал наизусть староста, – всякая деревенская женщина брачного возраста вправе выразить желание сочетаться браком с брошенным женихом, дабы избавить его от позора. Отвергнутый жених волен выбрать себе ту женщину, какую пожелает».

В толпе зароптали.

– И что, по-вашему, произойдет? – выкрикнул кто-то. – При таком-то красавце-женихе?

– Да наши дочери сбегут с ним прямо сейчас, дай только волю! – закричал другой. – Без всякой свадьбы. Да что я говорю, и наши жены сбегут!

– Да мы бы и сами с ним сбежали!

– А что, если ни наших жен, ни дочерей там не будет? – возразил староста. – Что, если в день свадьбы мы их запрем?

В толпе снова зароптали.

– Без женщин ритуал недействителен! – крикнул кто-то.

– А я и не говорю, что он состоится без женщин, – снова возразил староста. – Женщины будут. И в то же время нет. И выскажутся они без слов.

Мужчины переглянулись из-под уродливых кустистых бровей. Староста славился тем, что порой говорил загадками. Но где кончаются загадочные изречения и начинается старческое слабоумие?

Староста продемонстрировал всем большую корзину. В ней лежали одежды. Черные одежды. И подол у каждого одеяния был подвернут ровно на двадцать сантиметров и наполнен песком.

– Половина из нас переоденется в женское. А когда жених спросит, кто хочет за него выйти, ответом ему будет оглушительное молчание.

Начался переполох, вот-вот грозивший перейти в бунт. В воздухе уже витал сернистый запах мятежа, но староста недаром продержался у власти почти сорок лет. Он вынул из голенища левого сапога плетку с кожаными хвостами и острыми звездочками на концах и принялся с такой силой и гибкостью хлестать направо и налево, что уже через минуту в зале не осталось никого, у кого бы не шла кровь из носа, не была бы рассечена щека или не красовался бы синяк под глазом.

– Но в чем смысл этого маскарада? – осмелился кто-то спросить. – Ведь гончар так и останется холостяком. А мы-то хотим его женить!

Все как один повернулись к старосте.

– Смысл этого всего, – сказал староста, спокойно засовывая плетку обратно в сапог и доставая свод законов, – заключается в пункте 1232 «б».

Жизнь деревенского старосты небогата триумфами. Когда в деревне все идет хорошо, никто этому не удивляется, а когда плохо, все винят старосту. И все ноют, вечно, бесконечно ноют. То соседи участок не поделили, то муж с женой друг друга на дух не выносят. Сплошное нытье, нытье, нытье.

Всю ночь староста корпел над законами, хоть сон и жег ему глаза. Он прочел все брачные законы, потом перечел их один раз, другой, снова и снова, до дурноты. Только к утру – старуха за стеной уже кашляла, просыпаясь, – он обнаружил тот самый пункт 1232 «б».

VI

Наутро из деревни прибыл посланец. Альфиз только что перелил глину в новые формы и аккуратно перемесил, чтобы мелкий песок равномерно смешался с водой и при нагревании глина повсюду высыхала одинаково быстро.

Услыхав, что деревня нашла для него невесту и свадьба состоится через два дня, Альфиз только кивнул. Его дорогой отец умер два года назад и не оставил ему ничего, кроме гончарной мастерской и покладистого, добродушного нрава.

Свадьбу устроили в пустыне. Альфиз был красив как никогда: голубая с зеленым отливом туника, белоснежные, начищенные песком зубы, глаза подведены углем, а на правом запястье – звонкий колокольчик, символ того, что его любовь подобна музыке.

День выдался на редкость спокойный. Холмы вечно кочующего песка окрасились в розовый, как спелые персики. К вечеру, когда солнце начало садиться, а тени стали узкими и острыми, как обнаженные клинки, с севера потянуло прохладным бодрящим ветерком.

Зажгли факелы. У мастерской Альфиза жители деревни вывели на песке Крест Благоденствия, дабы счастье могло найти жениха и невесту. Повсюду потрескивали костры, на них булькали котлы, испускавшие восхитительные ароматы.

Альфиз терпеливо ждал на гребне дюны.

– Ай-ай-ай, какой ужас! – запричитал староста пять часов спустя.

Они все еще стояли на том же самом месте, Крест Благоденствия стерся, ночь почти миновала, а невеста так и не появилась.

Вся деревня вдохновенно заайкала вместе со старостой. На глазах у Альфиза женщины в черных вуалях и одеяниях принялись заламывать руки в танце, оплакивая долю отвергнутого жениха. Они показались гончару тучными и кряжистыми, а их движения – не столько изящными, сколько неуклюжими, но юноша решил, что все это чудится ему в неверном свете факелов.

– Коли найдется в этой деревне незамужняя женщина, – громовым голосом провозгласил староста, – женщина безупречного поведения, которая пожелает избавить брошенного жениха от позора, пусть она смело выйдет вперед!

Никто не шелохнулся.

Стояла тишина, лишь колокольчик позвякивал на запястье Альфиза.

– Тогда нам остается прибегнуть к пункту 1232 «б», – произнес староста.

Альфиз промолчал. Это взбесило старосту. Он рассчитывал на вопрос гончара, чтобы выдержать торжественную паузу и только потом дать ответ.

– В случае, если невеста из другой деревни не явилась на свадьбу, – раздраженно забурчал староста, – и ни одна женщина из деревни жениха не желает сочетаться с ним браком, у жениха остается только один способ избежать вечного позора.

На этот раз Альфиз не подвел. Гончар слегка наклонил голову, как ждущий косточку пес.

– И этот способ?.. – спросил он.

Староста выдержал паузу. Упоительную паузу. А потом ответил:

– Он должен взять в жены пустыню.

VII

И Альфиз женился на пустыне.

«Берегись, парень, как бы женушка не утекла у тебя между пальцами!» – кричали теперь ему вслед, когда он проходил мимо с тачкой, груженной горшками. И еще: «Если всякая песчинка – твоя дочь, много же ртов тебе надобно прокормить!»

И селяне разражались громовым смехом.

Альфиз не обращал внимания на шутки и неприличные жесты мужчин. Он по-прежнему лепил и развозил свои горшки и улыбался. А когда приходилось чего-нибудь ждать, его пальцы машинально поглаживали песок.

– Не трожь! – кричали ему. – Сперва работа, любовь потом!

Ах, какое блистательное решение нашла деревня! Удалось не только разобраться с проблемой обезумевших женщин, поставить юнца на место и тем самым преподать урок красоте, но и обзавестись историей, которая будет скрашивать деревенские праздники еще долгие годы: историей о гончаре, взявшем в жены пустыню.

С деревни будто сорвали серую пелену: все находились в приподнятом расположении духа. Разумеется, кроме женщин, которые молча скорбели и кисли пуще прежнего, но ах – у тех вечно не одно, так другое.

VIII

Первым ее заметил мясник. Дело было утром, когда он вышел во двор своего дома и лавки, чтобы наточить нож. Альфиз только что привез ему несколько больших горшков для хранения козьего мяса в жире. Мясник проходил мимо горшков, думая о козленке, которого собирался забить, как кое-что привлекло его внимание.

В углу двора ветер надул кучку песка. На ней еще виднелся отпечаток Альфизова седалища. Но не отпечаток заинтересовал мясника.

А маленькая рука, вылепленная из песка.

Маленькая изящная песочная ручка. Она лежала ладонью вверх, будто хотела вложить свои пальцы в его. И самое удивительное: мясник, в жизни не поймавший себя ни на одной нежной мысли, этот самый мясник почувствовал, что его собственная рука, как отдельное от него существо, хочет, нет, жаждет, схватить ту прелестную ручку и уйти с ней. Но только он потянулся к песочной руке, как та рассыпалась в пыль и разлетелась в воздухе.

В конце того же дня цирюльник, закрыв лавку и подметая пол, увидел кое-что в зеркале. Зеркало было таким старым и иссеченным песком и ветром, что в нем едва можно было что-то различить, – тем лучше, потому что цирюльник владел своим ремеслом неважнецки. Но в правом нижнем углу оставалось местечко, куда песок не попадал.

И именно там цирюльник увидел отражение глаза. Маленького глаза на песке, совершенной миндалевидной формы. Ему показалось, что глаз следит за ним, смотрит прямо на него, где бы он ни встал, и знает, что он думает и чувствует, понимает все, что он говорит, и особенно то, о чем молчит.

И цирюльник, никогда не подозревавший, что один глаз способен все это выразить, резко обернулся и увидел, как глаз развеяло ветром.

IX

Деревенскому старосте не спалось. Рядом с ним скрежетала во сне зубами старуха-жена, а жара стояла такая, что староста даже бровями пошевелить не мог без того, чтобы пот не лился с него пуще прежнего. На плетку в сапоге падал лунный луч и высвечивал даже трещинки в ее кожаных хвостиках.

С тех пор как Альфиза женили на пустыне, прошло две недели, и, как уже было сказано, деревенские женщины поникли духом. Женщины – но не мужчины.

За четыре дня в деревне произошло пять потасовок. Две из них затеяли всегдашние задиры. Ничего особенного. Но три другие… Староста не знал, что и думать. Первым был Хду – бестолковый ловец лягушек, мозги размером с горошину, абсолютно безобидный. И вот этот самый Хду однажды ни с того ни с сего взял и приставил к горлу сына каменщика нож. Вторым стал почтенный Забиб, судья, долгие годы живший в городе и теперь проводивший преклонные годы в деревенской тиши. Его застукали за тем, что он с раскрасневшейся физиономией кидался камнями в цирюльника. Наконец – и это самое странное – старосте пришлось вмешаться в ссору двух родных братьев, что жили в пещере на краю деревни в полной гармонии. Такой полной, что и жена у них была одна на двоих. И вот посреди ночи по доселе не выясненной причине эти двое вдруг сцепились в драке. В отсутствие оружия братья пытались задушить друг друга длинной косой жены.

А когда староста спросил, из-за чего вышла ссора, оба ответили одинаково:

– Из-за песка.

– Прошу прощения?

– Из-за песка, почтеннейший.

– Вы хотели умертвить друг друга из-за… песка?

Братья растерянно закивали, но ничего не объяснили. Староста сразу почуял, что драчуны чего-то недоговаривают: в их взглядах сквозила какая-то тайна, но какая?

Утро не принесло долгожданной прохлады. Старуха поморщилась во сне и так громко заскрипела зубами, что староста не выдержал. Бывало, он прижимал к ее лицу подушку, но сейчас даже на это не хватало сил. Внезапно ему почудилось, что вокруг него сжимаются стены.

На улицу, скорее!

Одеваться он не стал, остался в ночной сорочке, только сапоги натянул: скорпионы по ночам не спят. Пыхтя, староста вышел из переулка, пересек небольшую рыночную площадь, прошаркал под ночной тенью гигантской пальмы, миновал мясную лавку, потом пекарню, он шел бесцельно, наобум, ничего не планируя, только стремился на время сбежать из дома, скрыться от сокрушительной жары, от скрежещущей зубами старухи, пожалуй, даже от должности старосты и от всеобщего невыносимого, нестерпимого, бесконечного нытья.

Почему он вдруг оказался на пальмовой дороге, ведущей в мастерскую Альфиза, почему его шаркающие шаги вдруг стали легкими и осторожными… он не имел ни малейшего понятия.

Дом дремал в песчаной ложбине как спящий, неповоротливый зверь. Из-за дома доносился голос.

Рядом росло несколько молодых пальм. Староста осторожно протиснулся между деревьями, увидел то, что происходило за ними, и ему показалось, будто у него в груди вспыхнул пожар.

Альфиз изваял себе невесту из песка пустыни. Они лежали бок о бок, и он что-то говорил ей, тихо и доверительно.

Нагая песчаная невеста вытянулась в полный рост. В лунном свете она поблескивала серебром, под стать имени ее супруга. Нельзя было не признать: Альфиз не просто унаследовал талант своего отца, он во стократ превзошел его. Песчаная невеста томно возлежала на боку, вылепленная Альфизом рука расслабленно покоилась у нее на бедре. Ее волосы, пусть и застывшие, играли с ветром. А кожа… кожа песчаной невесты выглядела мягкой и идеально гладкой, как атлас. А грудь, грудь!

Альфиз все говорил и говорил, и песчаная невеста, похоже, слушала его.

Что за вздор – беседовать с песчаной женой! Староста уже представлял себе, как односельчане оглушительно хохочут, выслушав утром его рассказ, но самому ему было вовсе не до смеха. Его пронзили зависть и желание, такие мучительные, что он едва устоял на ногах.

Он не знал, что сильнее: желание обладать песчаной невестой или зависть к дару Альфиза, к его способности создать женщину в точности по собственной прихоти.

Убивать в пустыне не запрещено. Ее законы предусматривают обстоятельства, в которых лишить жизни другого оправдано. Но староста сомневался, позволено ли убить человека из-за песка.

И все же его рука невольно потянулась к сапогу, в котором, кроме плетки, прятался длинный тонкий нож, и сердце заколотилось, как сумасшедшее, будто он уже совершил убийство.

Тем временем Альфиз заснул рядом со своей песчаной невестой, накрыв ее руку своей, очень осторожно. Гончар не мог не знать, какой хрупкой она была, как мало – всего лишь дуновение ветерка – требовалось, чтобы она исчезла навсегда. «Ну и что, – в ярости подумал староста, – этот сопляк всегда и везде сможет сделать себе новую невесту!» И она навеки останется юной и красивой, в отличие от его старушенции, этой дряхлой, высохшей злыдни, сводящей мужа с ума своим скрежетом.

Тяжело дыша, староста облизнул губы. Высоко занес нож.

И обмер.

Ее голова.

Он был уверен, что лицо песочной невесты было обращено к Альфизу.

Возможно ли, что она теперь слегка повернула?..

Да нет, не может быть.

Он снова занес руку.

И снова обмер.

Все дело в жаре. От нее ум за разум заходит.

В жаре, в чем же еще?

Но разве она сперва не лежала, вытянув ноги?

В третий раз он занес руку с длинным лезвием. Нож принадлежал еще отцу его отца, и тот как-то сказал, что его клинок входит в человеческую плоть, словно в масло из верблюжьего молока.

Она встала на колени и посмотрела на него.

Лицо из песка, глаза, взгляд из песка, да и не может лежащая статуя вдруг встать на колени. Он не видел, как и когда она это сделала. Но факт оставался фактом.

Подул ветерок. Совсем слабый. И на миг староста почувствовал такую благодарность за это нежное дуновение, что его исступленные, медленно поджаривающиеся мысли слегка успокоились, облепивший кожу пот чуть остыл, – так признателен он был за то, что хоть на долю секунды забыл о песчаной невесте, об Альфизе, о ноже у себя в руке.

Но тот миг миновал.

X

И песок рыдал, и рычал, и свистал, взмывал в небо и низвергался наземь, выворачивал все наизнанку и задом наперед, разом визжал и шептал. Заполнял собой все углы, все дыры. Выколачивал из людей рассудок, сдирал кожу и навеки вышибал дыхание. Песок рыдал, и рычал, и свистал, уносил с собой мужчин и женщин, скотину и скарб, и пожирал все.

Во Дворце Мира царила тишина, но и снаружи тоже. Такая тишина, что Третий Старшебрат услышал, как по дну тачки прошуршало страусиное перо: Часовой зашевелился и осторожно высунул голову. Вид у него был вполне безобидный.

– Посмотрим, как там? – спросил Третий Старшебрат.

Но это оказалось не так просто. Вход полностью занесло песком, и два запасных выхода тоже.

В конце концов Часовому пришлось залезть под самый потолок и саблей прорезать в нем дыру. Снизу Третий Старшебрат увидел небольшой неровный прямоугольник густейшей синевы. Он зажмурился от яркого света.

Только когда они оба выбрались из палатки, стало ясно, как похозяйничала песчаная буря. Дворец Мира оказался наполовину погребен.

Они трудились плечом к плечу, много часов. Зачерпывали, отходили, высыпали песок. Зачерпывали, отходили, высыпали песок. Третий Старшебрат заметил, что Часовой слегка подволакивает правую ногу. Кажется, Старшебрат что-то писал об этом? Он попытался вспомнить, но не смог.

Теперь, когда ветер улегся, снова послышался смутный гул войны. Мысли Третьего Старшебрата разбежались. «Вполне может быть, что никакой войны и нет, – подумал он. – Что там просто притворяются. Взрывают что-нибудь время от времени. Нет лучше способа сохранить мир, чем изобразить войну».

Когда они закончили, рядом с палаткой образовался новый холм. Они выпили пива из громадного кувшина Часового. Спустя некоторое время Часовой стянул сапоги. Тут-то Третий Старшебрат и понял причину его хромоты. У старого вояки недоставало правой ступни.

Второй Старшебрат хорошо воспитал своих братьев. Третий Старшебрат скорее откусил бы себе язык, чем начал расспрашивать что да как. Поэтому он и сам не понял, как так вышло, что, вопреки своим намерениям, он вдруг указал на культю. Ему стало ужасно стыдно, но опустить руку он уже не мог.

– Война? – спросил он.

Часовой вытряхнул сапоги. Из них посыпался песок, образовав миниатюрный холмик. Он полусонно уставился на него и ответил:

– Любовь.

По новой дюне проползла змея, оставив на теплом песке след из маленьких вопросительных знаков.

Третий Старшебрат писал письмо при свете полной луны. Подробно рассказывал о буре, об упавшем буфете с графинами и об ампутированной правой ступне Часового. «Ты только представь себе! – писал он. – Любовь отняла у человека ногу! Что же это за любовь такая?»

История четвертого старшебрата

Старшему брату в доме

ХОРОШИЕ новости!

Мир СОВСЕМ БЛИЗОК! Может наступить ХОТЬ ЗАВТРА!

Или через неделю. НЕ ПОЗЖЕ!

Принесены БОЛЬШИЕ жертвы!

В первую очередь, Министерством Войны:

ВСЕ банкеты из шестнадцати блюд отныне сокращены до пятнадцати.

Туалетная бумага класса «люкс» заменена на обычную.

Никому больше не предоставляется отпуск.

Все для НАШИХ ребят.

Сейчас, когда вот-вот НАГРЯНЕТ МИР,

Министерство надеется

ДОПОЛНИТЕЛЬНО поднять народный дух,

чтобы прикончить врага.

Просим прибыть на

Пост номер 7787.

Дары принимаются там же.

Почтальон, доставивший письмо, хорошо знал братьев. Он приносил им и послания Министерства Войны, и письма братьев, ушедших на фронт. Не успел он постучать, как дверь распахнулась. На него уставился Младшебрат. Несмотря на приближающееся лето, его тонкая шея была четырежды обмотана огромным шарфом, а на ногах болтались сапоги не по размеру. Из глубины дома кто-то прокричал Младшебрату, чтобы тот не стоял на сквозняке. И сколько раз ему твердили, что нельзя просто так открывать, когда в дверь стучат. Ведь никогда не знаешь, кто стоит на пороге!

– У меня тут пи… – начал почтальон и хотел было показать на свою сумку.

Наружу вылетела рука, и еще одна, и еще, и еще, ноги почтальона повисли в воздухе. Ему хватило присутствия духа, чтобы крепко прижать к себе почтовую сумку, а между тем его уже затащили внутрь, торопливо пронесли по узкому коридору, и не успел он опомниться, как лежал, распростертый на кухонном столе. В него выжидательно впились две пары глаз.

Почтальон знал, какой эффект может иметь его приход. Письма почти всегда приносят либо удачу, либо несчастье. Ведь мелочи жизни не заслуживают того, чтобы тратить на них почтовую марку.

– О! – сказал младший, приняв серый конверт. – О! – И потом, с такой надеждой, что почтальону стало больно, будто его ранили в самую душу: – А другого письма у вас нет?

Пусть погонят со двора кусачие псы или ограбит банда разбойников – все лучше, чем смотреть в полное отчаяния лицо такого вот парнишки.

Почтальон поскорей унес ноги.

– Давайте спокойно подумаем, – сказал Четвертый Старшебрат.

– Подумаем? – спросил Младшебрат.

– О чем? – спросил Пятый Старшебрат.

– О том, что нам теперь делать.

Эта тактика оказалась верной. Четвертый Старшебрат прикидывал и так, и сяк до тех пор, пока Пятый Старшебрат и Младшебрат не заснули, уронив головы на стол. Тогда он тихонько взял пальто и шляпу. Вышел из дома, вернулся. Поколебавшись, положил шляпу на место и во второй раз вышел на улицу. Вернулся опять, вынул из шкафа свои любовные письма и подсунул их спящему Младшебрату под руку.

Никто не умел так головокружительно сомневаться, как Четвертый Старшебрат. Когда-то в его жизни были две девушки, две сестры, которые приняли его сомнения за страсть и – раз-два, бац! – одновременно признались ему в любви прямо посреди деревенской площади. Но кого из них выбрать? Его братья столь же внезапно – раз-два, бац! – разделились на два лагеря: половина за одну сестру, половина за другую. А Четвертый Старшебрат так долго сомневался, что не успел принять решения: девушки уже нашли себе других ухажеров. Зато у него остались их пламенные любовные письма.

Дорога до поста номер 7787 и так была небыстрой, но у Четвертого Старшебрата она заняла в два раза дольше. Ведь что, собственно, значит «прямо»? Если, к примеру, он на каждом шагу будет отклоняться от своего пути на миллиметр, то вполне может и пройти мимо поста номер 7787. Так что он шел, останавливался в задумчивости и поворачивал обратно, сворачивал чуть влево или вправо, снова сомневался и снова поворачивал. Сомневался он зря. Министерство и раньше имело дело с такими горе-скитальцами и установило повсюду большие таблички с указаниями «сюда» и «туда». Четвертый Старшебрат их не заметил. И хорошо – иначе он потратил бы еще больше времени, раздумывая об обманчивых значениях таких слов, как «здесь» и «там».

Часовой стоял на посту, прямо у Дворца Мира, с прямой спиной, широко расставив ноги.

На глазах у него была повязка.

«Кто ж так несет караул?» – подумал Четвертый Старшебрат. Он засомневался. Пройти мимо? Или наоборот – остановиться?

Хотя Часовой ничего и не видел, со слухом у него все было в порядке. Как только Четвертый Старшебрат после долгих раздумий сделал шаг, Часовой безошибочно повернул к нему голову и занес саблю.

– Какой дар ты принес на благо Мира?

– А вопрос подойдет? – спросил Четвертый Старшебрат.

Часовой на миг растерялся.

– Вопрос?

Четвертый Старшебрат кивнул, потом вспомнил, что Часовой его не видит, и сказал:

– Вопрос на благо Мира.

– Вопросами войну не оплатишь, – отрезал Часовой.

«Это может означать “нет”, – подумал Четвертый Старшебрат. – Вполне возможно, даже весьма вероятно. Но, объективно говоря, он не сказал “нет”». Парень подумал о Третьем Старшебрате. Тот, наверное, и спрашивать не стал, а просто взял и задал вопрос. Но Четвертый Старшебрат был другим. Просто брать и делать давалось ему с трудом. Зато он отлично умел задавать вопросы.

– Почему у вас на глазах повязка?

Часовой молчал. Стоял, словно высеченный из камня. Четвертый Старшебрат уже засомневался, получит ли он когда-нибудь ответ и удастся ли ему когда-нибудь пройти мимо поста номер 7787, как Часовой вдруг вытянул шею. Шея у него была жилистая, морщинистая. Он походил на черепаху, которая хочет вырваться из панциря. Четвертый Старшебрат не сразу понял, чего от него хотят. Потом протянул руки и осторожно снял повязку.

Увиденное его испугало. Веки Часового были толстыми и опухшими, кожа вокруг глаз – воспаленной, красной. Но больше всего Четвертого Старшебрата напугало не это. Его напугали глаза Часового.

Старшебрат когда-то писал, что глаза эти ярко-зеленые – оазис в пустыне. Теперь они стали серыми и безжизненными, как сточенная ветром галька.

Часовой пошатнулся. Четвертый Старшебрат поскорее надел повязку обратно.

– Как так вышло? – смущенно спросил он.

– Равнина, – ответил Часовой, восстановив равновесие с помощью сабли. – Не могу больше. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – щебень и песок. Песок и щебень, и больше ничего. Все здесь умерло, ничто не живет.

Повисла пауза.

– Вам нужно лекарство, – наконец сказал Четвертый Старшебрат.

– Я чего только не перепробовал, – глухо ответил Часовой, – компрессы, тинктуры, псалмы. Ничего не помогает.

– Я о другом лекарстве, – сказал Четвертый Старшебрат.

Святая из Уссидина

I

Оранжерея Уссидинского аббатства славилась на всю округу. Здесь росли ярчайшие тропические цветы, причудливые орхидеи, плотоядные растения, а в самом теплом месте, в большом пруду, рядом с огромной дровяной печью, поддерживающей температуру, можно было найти даже викторию амазонскую – кувшинку из Южной Америки с листьями в метр поперек.

На Себастьяна обрушились впечатления. Буйное пестроцветье, теплый, влажный воздух, ласкавший лицо, потрескивание раскаленной печи. Возможно, поэтому святую он заметил, только когда чуть не наступил на нее. Девочка сидела на берегу пруда, прямо за большим веерообразным растением, и рычала.

Себастьян машинально попятился, наткнулся на Генерала и чуть не свалился в пруд. Генерал строго глянул на него, хотя и сам, похоже, растерялся при виде девочки.

Дома, в Грену, дети-святые попадались на каждом углу: девочки с ангельскими чертами, которые могли плакать сутки напролет так, что на личиках не дрожала ни одна жилка. Их благочестивые взгляды были устремлены к небу, а губы шептали молитвы, одну за другой. Себастьян знал, что родители втирали им под каждое веко по крупинке песка. Все это знали. И все же горожане подавали охотно и щедро. Ведь то были годы, когда свирепствовало всепоглощающее пламя Чумы. Вдобавок вот-вот могла разразиться война. Разумнее подстраховаться.

Слабоумная – это Себастьян сразу увидел. И полуслепой увидел бы. Голова слишком маленькая для длинного тела. Ручки-ножки пухлые, неуклюжие. Между потрескавшихся губ торчал кончик толстого языка. Глаза – две серо-голубые щелочки.

В аббатство они добирались неделю. Обычно хватало трех дней.

– Придется сделать крюк, – сказал Генерал перед тем, как отправиться в путь. – Как только мы выйдем из леса Грену, окажемся на территории Де Воса и его армии. А противоположный берег реки кишит Воинами Востока.

Себастьяну было все равно. Он радовался тому, что наконец вырвался из города.

Целых четыре месяца никому не удавалось ни покинуть Грену, ни въехать в него. Город был зажат меж двумя воющими армиями. Герцог Грену пока умудрялся сохранять нейтралитет, но рано или поздно ему предстояло сделать выбор.

Злые языки утверждали, что герцог слишком труслив, чтобы принять решение, хотя солдат у него предостаточно. Поговаривали также, что он устраивал попойки и потом рыдал на своем герцогском ложе. Но однажды, когда никто уже ничего не ждал, он удивил всех, призвав к себе Генерала.

Не прошло и десяти минут, как на улицах и в переулках загомонили:

– Герцог думает, что Уссидинская святая сможет переломить ход событий!

– Он посылает отряд, чтобы привезти ее сюда!

– Он считает, что только молитва истинно невинного чада способна предотвратить войну!

Как ребенок может предотвратить войну, никто не понимал. Да и неважно. Сам факт того, что герцог, молчавший много месяцев, отдал хоть какой-то приказ, позволило обнесенному высокому стенами городу облегченно вздохнуть.

Самым большим сюрпризом стало то, что на кухню постоялого двора вдруг вошел Генерал.

– Ты ведь писать умеешь? – не тратя времени даром, спросил он.

Себастьян кивнул. До того как они с Фелиз поселились на постоялом дворе Грену, они пять лет прожили в пещере, что находилась в огороде при монастыре. Монахи научили его писать.

– Значит, поедешь с нами, – объявил Генерал.

Фелиз была кем угодно, только не трусихой. Она встала перед Генералом и подбоченилась.

– Пусть кто-нибудь другой пишет послания герцогу под пушечными ядрами! Себастьян еще ребенок!

– Вовсе я не ребенок! – возмутился Себастьян. – Мне почти пятнадцать!

Фелиз и ухом не повела. Как, собственно, и Генерал. Между ними шел поединок, в котором юноша не участвовал.

– Почему бы вам не взять с собой учителя Вермена? – предложила она.

– Руки Вермена скрючены подагрой, – ответил Генерал. – А герцогу нужен тот, кто может писать мелко и аккуратно.

– Да будь герцог хоть Владыкой мира! – не уступала Фелиз. – Если он думает, что я отпущу моего братишку на войну одного, он сильно ошибается!

Себастьян потрясенно воззрился на нее. Не подобает женщине так выражаться перед мужчиной! А уж перед военачальником и подавно! Но Генерал даже не моргнул.

– Хорошо, – невозмутимо ответил он. – Тогда поезжай с нами.

– Чего? – ошеломленно переспросила Фелиз.

– Я прихвачу еще нескольких женщин. Так даже лучше. Отряд будет меньше бросаться в глаза.

II

– Вы понимаете, что девочка никогда не покидала стен аббатства? – спросила мать-настоятельница.

– Герцог Грену будет рад это слышать, – ответил Генерал.

– Она слаба телом, – сказала настоятельница.

– Наши тела придадут ей сил.

– Ее дух порой сбивается с пути.

– Наш дух послужит ей якорем.

Беседа напоминала танец, каждое па которого было строго выверено. Себастьян знал, что Генералу пришлось приложить много усилий, чтобы научиться так танцевать. Читать и писать полководец не умел.

Когда Генерал передал настоятельнице толстый кошель, монашка быстро спрятала его под рясой.

Война не щадила никого. И монахинь тоже. Задние стены аббатства сильно пострадали от случайно залетевшего пушечного ядра. Монахини никогда бы в этом не признались, но им остро нужны были деньги. Возможно, поэтому настоятельница столь бесстрастно восприняла письмо герцога. Написав ответ, она капнула на конверт сургучом и приложила к нему перстень с гербом аббатства.

Уссидин собрали в дорогу. Когда девочка наконец прошла к выходу по длинному коридору, на ней все еще было то же одеяние, что и в первый раз, когда Себастьян ее увидел. В руке она несла лилию, символ невинности. Бледный цветок, должно быть, только что сорвали в оранжерее: он был в самом цвету и оглушительно благоухал.

Генерал низко поклонился девочке.

Вместо того чтобы торжественно ответить поклоном, она захихикала, всхрюкивая как поросенок.

– Кто она такая? – спросил Себастьян, когда они вернулись в палаточный лагерь. – Кто она на самом деле?

Фелиз с притворным равнодушием продолжала чистить кастрюлю, но любовь к историям не дала ей смолчать.

– В одну морозную рождественскую ночь кто-то оставил на пороге аббатства младенца. Рассказывают, что с гор Уссидина спустились волки и завыли у ворот. И что мать-настоятельница с факелом в одной руке и с камнем в другой вышла на порог, прямо в снежную бурю, и обнаружила подкидыша.

Фелиз взяла большой котел и принялась начищать его песком со щебнем. Ее тонкие руки были на удивление жилистыми и сильными. За то время, что Себастьян успевал почистить один котел, она управлялась с четырьмя.

– Ну же, Себастьян, поторопись. – Она со вздохом зачерпнула щебня.

– Но от этого ведь святыми не становятся? – возразил он. – И к тому же, если бы она и вправду лежала на пороге в рождественскую ночь, она бы сразу замерзла до смерти.

Фелиз торопливо перекрестилась.

– Волки окружили ее живой изгородью из своих меховых спин. И там, где они лежали, на следующее утро зацвели розы. И до сих пор цветут. Круглый год.

– Враки! – не поверил Себастьян. Он видел, что вокруг аббатства не росло ни травинки. – Все вокруг сожжено. Только оранжерея осталась.

Фелиз скользнула по нему уничижительным взглядом.

– Так я про оранжерею и говорю, дурень! – бросила она. – На том месте и нашли младенца. А позже построили там теплицу.

Генерал приказал разбить лагерь у старого русла реки, между фруктовыми садами. Для Уссидинской святой установили специальный балдахин, но она упорно выходила из-под него.

Ее неумолимо притягивала текущая вода.

Конечно, никому из солдат не хотелось нянчиться с девчонкой. А Фелиз и другие женщины были заняты готовкой.

– И горе тебе, если ты ее потеряешь!

Себастьян, сердито ворча, поплелся за девочкой.

Уссидин искала на берегу камушки. Потом вздумала сложить из веток хижину, но сил таскать ветки не хватило. Она пролепетала Себастьяну что-то нечленораздельное, но повелительным тоном:

– Е-а!

– Еда почти готова.

– Е-а!

На миг он все-таки потерял ее: обернулся, а девчонки нигде нет. Он слышал, как она невнятно поет какую-то песенку, но не мог понять, откуда доносится звук.

– Уссидин?

Девочка вышла из-за яблони и засмеялась. В руке у нее было блестящее красно-зеленое яблоко. Она откусила кусок. По подбородку потек сок. Где она раздобыла свежее яблоко, – загадка. Стоял конец ноября, листья с деревьев облетели, пора сбора яблок давно миновала.

Тем вечером Себастьян под диктовку Генерала написал первое послание в Грену.

24 ноября

Ваша светлость,

Мы на обратном пути, в полудне езды от аббатства, к востоку от реки. Никаких следов Де Воса или Воинов Востока. Молимся о безопасном возвращении.

Генерал достал из клетки почтового голубя. Привязал послание к лапке и отпустил птицу. Хлопая крыльями, она описала круг над лагерем и взяла курс на горизонт.

III

Первыми о неладном возвестили аисты. Сбившись в большие стаи, они пролетали так низко над головами людей, что можно было заглянуть в их печальные черные глаза. За ними явились галки и вороны.

Днем на западе медленно поднялся огромный столб дыма, но не от того, что кто-то жег хворост. Слишком уж темный и густой валил дым.

Вскоре явились крестьяне с семьями. Они шли навстречу отряду Генерала, неся наскоро собранные пожитки. Плачущие женщины, дети с испуганными глазами. Люди просили защиты, но, поняв, что Генерал направляется туда, откуда они пришли, поспешили дальше.

26 ноября

Ваша светлость,

Мне стало известно, что армия Де Воса готовится к новой битве с Воинами Востока. Хотя я не думаю, что наши пути пересекутся, все же приму меры предосторожности. К исходу завтрашнего дня мы надеемся благополучно достичь леса Грену.

27 ноября

Ваша светлость,

Отъезд отложен на день. Один из наших разведчиков не вернулся.

30 ноября

Ваша светлость,

Мы молимся о том, чтобы наш разведчик не попал в руки врага. Сейчас мы укрылись в зарослях речного тростника. Ждем подходящего момента для переправы.

2 декабря

Ваша светлость,

Прошло двое суток. Положение резко ухудшилось. Армия Де Воса выставила посты у тростников. Другой берег патрулируют Воины Востока. Провиант заканчивается.

6 декабря

Ваша светлость,

Лагерь Де Воса

Ваша светлость,

Я бы хотел попросить Вас

Дядя!

Я знаю, что Грену не хочет ввязываться в конфликт. И все же настоятельно прошу Вас прислать армию, чтобы обеспечить наше благополучное возвращение, – иначе мы не доберемся до города.

IV

Тем вечером, войдя в палатку Генерала, Себастьян тут же увидел, что никто не приготовил для него ни чернильницы, ни пера, ни других письменных принадлежностей. На столе лежало только письмо матери-настоятельницы. Печать была сломана.

– Прочти вслух, – велел Генерал.

Себастьян испугано замотал головой. Бог знает, как наказывают того, кто распечатал письмо, адресованное герцогу, не говоря уже о том, кто его прочел.

Генерал грохнул кулаком по столу.

– Читай!

23 ноября

Его светлости герцогу Грену,

Мы, сестры конгрегации Святого Сердца, доверившись Господу, посылаем Вам Уссидин. Все те годы, что девочка провела здесь, она дарила нам радость. Вместе с тем ее слабое здоровье служило постоянным источником беспокойства. Мы молимся о том, чтобы в Вашем герцогстве ее окружили такой же заботой.

Настоятельно предостерегаем Вашу светлость: силы, данные ей Господом, для нас тайна. Мы никогда не злоупотребляли ее добротой. Прошу Вас о том же. Невозможно предсказать, что произойдет, если кто-то вздумает причинить ей зло.

– Знаешь, что это значит? – спросил Генерал.

Себастьян замялся.

Никто не походил на генерала меньше, чем Генерал. Без доспехов он казался едва ли не щуплым. К тому же без доспехов было ясно видно, что он намного моложе, чем все думают. Несмотря на монокль и уродливый рваный шрам на лице, он был всего на несколько лет старше Фелиз.

– Что скажешь? – спросил Генерал.

Фелиз иногда говорила, что Себастьян умен не по годам, – не столько комплимент, сколько предостережение. Где Себастьян набрался смелости, он сам не знал.

– Я думаю, аббатство пытается защитить девочку, – сказал он.

– Каким образом?

– Напугав адресата письма. Может статься, она не столь э-э… могущественна, как хотелось бы герцогу, – осторожно предположил Себастьян. – Надо полагать, настоятельница надеется, что ее предостережение остановит того, кто вознамерится причинить девочке зло, если та не сможет э-э-э… сотворить чудо.

Генерал молчал. В тишине слышались только потрескивание свечей и шум реки.

– Ты не веришь, что она святая, – сказал он.

На миг Себастьян испугался, что зашел слишком далеко. Не верить в то, во что верил герцог, считалось кощунством, а за это наказывали смертью. Но полководец не настаивал. Он просто сидел и задумчиво молчал.

До Себастьяна медленно дошло: Генерал знает, что герцог не пришлет подкрепления. Ни сегодня, ни завтра – никогда.

И в святость Уссидин Генерал верит не больше Себастьяна.

– Помолимся о чуде Божьем, – сказал Генерал.

Снаружи уже поджидала Фелиз.

– Пойди займись девочкой, – сказала она.

– Почему?

– Ей нужно двигаться, иначе заболеет.

«Ну и что с того? – раздраженно подумал Себастьян. – Не заболеет, так помрет от холода или от голода. Или ее поймают и повесят солдаты Де Воса. Всех нас повесят».

– Вперед! – рявкнула Фелиз.

Палатки лагеря тесно жались друг к другу под защитой тростника. Единственным сухим местом оставался маленький островок. Уссидин, дрожа, сидела на опрокинутом стволе дерева.

– Прятки? – предложил Себастьян.

Девочка тут же оживилась.

– Пятки! Пятки!

Найти ее было несложно. При ходьбе у нее свистело в груди. А когда Себастьян приближался к месту, где она пряталась, она улыбалась и похрюкивала.

– Куда же подевалась Уссидин?

– Хрю-хрю.

– Где же она прячется?

– Хрю-хрю.

Сухих мест было мало, и лагерь ужался вдвое. Уссидин спала в походной кухне Фелиз вместе с другими женщинами. Фелиз она обожала. И Себастьяна тоже, хотя он так и не понял почему.

– Уссидин?

Она пряталась за походной кроватью. Клочок непослушных волос торчал из-за края, как пожелтевшая травинка.

Взгляд Себастьяна остановился на цветке. Лилия, которую девочке дали в аббатстве, лежала у нее на коленях. Сначала он ничего такого не подумал. Но потом вспомнил, что они уже две недели в дороге. Тяжелый, утомительный путь. Холод, дождь, иней. Но нежный цветок оставался таким же безупречным и невредимым, как в первый день.

И благоухал с той же силой.

V

Их разбудили перед рассветом. Ночью нежданно поднялась буря. Генерал был убежден, что в ней – их шанс на спасение.

Единственный шанс.

– Разобьемся на три группы, – объяснил разбудивший их офицер. – Так мы будем меньше привлекать к себе внимание. Женщины и дети пойдут со мной. Генерал со своими людьми прикроет отход.

Оглядываясь назад, можно сказать, что план был на удивление прост. Лагерь Де Воса был разбит в открытом поле и теперь стал игрушкой ветра. Воины боролись с треснувшими шестами и отвязавшимися полотнищами. Когда, ведя за руку Уссидин, Себастьян вышел из тростника и поспешно зашагал по безлунной тьме, то услышал ругательства, крики солдат и громкое хлопанье ткани. Фелиз держала девочку за другую руку. За ними следовали остальные четыре женщины.

Они шагали так быстро, как только могли с задыхающейся Уссидин между ними.

В ста метрах от Стража начинался лес Грену. Чтобы обхватить Стража, требовалось шестеро взрослых мужчин. Его ветви были такими толстыми и раскидистыми, что за свою долгую жизнь послужили безопасным убежищем для множества путников.

Завидев в утренних сумерках на берегу чернильно-черного озерца силуэт векового дуба, Себастьян испытал огромное облегчение. В открытом поле ему было не по себе. Хотелось снова почувствовать спасительные объятия леса.

Уссидин, казалось, забыла об усталости. Она тараторила на своем невнятном языке и тянула руки к Стражу, будто хотела обнять и его, и лес за ним.

Другие женщины тоже вздохнули свободней. Себастьян слышал, как они тихо и возбужденно перешептываются. Странная буря улеглась так же внезапно, как и началась.

Себастьян и сам не знал, что заставило его обернуться. Но, обернувшись, он увидел, что на широкой спине реки пламенем искрятся первые лучи солнца.

И еще он увидел всадников.

Они приближались не торопясь, лошади шли ровной рысью. Знамена Де Воса лениво развевались. Даже если бы Себастьян с женщинами бросились бегом, им никогда не успеть добежать до края леса.

Всадники образовали вокруг них полукруг.

Де Вос был полной противоположностью Генерала: плотно сбитый, будто вылепленный из куска глины, в слишком тесных блестящих доспехах со вмятинами. Его красное лицо лоснилось от пота.

– Полагаю, ты понимаешь, что находишься на вражеской земле, – сказал Де Вос.

– Мы почти достигли нашей территории, – ответил офицер.

– Почти не значит совсем.

– Мы не ищем неприятностей.

– Иногда неприятности находят нас, даже когда мы их не ищем, – отозвался Де Вос.

Де Вос потребовал заплатить за проход к лесу. Золотом. Офицер сказал, что золота у них нет. И что, воспрепятствуй им Де Вос, герцог воспримет это как провокацию. Понимает ли это Де Вос?

Тот презрительно засмеялся.

– Герцог? Ты об этом недоваренном яйце, которое даже с постели встать не смеет? Боится, что ему на голову свалится небо!

Он приказал обыскать те немногие вещи, что они взяли с собой. Люди де Воса разорвали мешки, перевернули котлы, кастрюли и горшки.

– Я же сказал, золота у нас нет, – повторил офицер.

– Женщины тоже сгодятся, – ответил Де Вос, скользнув взглядом по Фелиз.

Себастьян увидел, как побелело ее лицо.

Надо было шагать быстрее! Все из-за этой глупой девчонки! Без нее они бы вовремя добрались до леса! Или хотя бы до Стража. Спрятались бы в его огромных ветвях.

Но хотя Себастьян видел на зеркальной поверхности черного озера развесистые ветви древнего дуба и даже белку, стремительно взбирающуюся по стволу, пятьдесят метров, отделяющие их от дерева, оставались такими же непреодолимыми, как пять тысяч.

Офицер Генерала выполнил свой долг. Не то чтобы это имело хоть какое-нибудь значение. Куда ему тягаться с двадцатью солдатами!

Он умер без единого звука.

Женщин согнали в стадо, как скот. Себастьян слышал непристойные шуточки солдат. Фелиз в отчаянии повернулась к Себастьяну. Поймала его взгляд. Ее губы беззвучно прошептали два слова. «Дуб. Беги». Она украдкой показала на Уссидин.

Но даже если бы Себастьяну это удалось, даже если бы он смог бросить сестру, Уссидин отказывалась и шагу ступить.

Она будто приросла к месту и заплакала. Не так, как плачут святые дети на улицах Грену. Не возводя театрально очи к небу или набожно сложив ладони. Она просто стояла, маленькая, неприметная. Из ее серо-голубых глаз текли слезы. Она качала головой.

– Нет, нет, – тихонько, едва слышно говорила она.

Тогда-то это и случилось. Затряслась земля. Себастьян не мог обернуться, но почувствовал, что позади что-то зашевелилось. Раздались какие-то звуки, похожие на барабанную дробь, он услышал, как взлетают и глухо падают комья земли.

И увидел, как Де Вос и его солдаты таращатся на что-то позади него. Поначалу просто с удивлением, потом их глаза расширились в ужасе.

Армия! Конечно! Армия герцога! Благодарение Богу!

Шум усилился.

Он приближался.

Испуг перешел в панику и разорвал цепь всадников, окружавшую женщин. Фелиз бросилась к Себастьяну. На ее лице тоже отражался ужас.

Себастьян схватил Уссидин и прижал к земле. Фелиз упала рядом и вцепилась в них. Она что-то прокричала, но что, Себастьян не разобрал.

Он инстинктивно зажмурился. На него обрушился жесткий ливень из комьев земли. Раздался какой-то странный скрип, свист, треск, будто по небу несся гигантский корабль. Совсем рядом что-то с громким хлопком рассекло воздух, и земля до самых глубин отозвалась дрожью.

Он слышал ужасающие вопли людей, для которых пробил последний час. Визг раненых лошадей.

Это было ужасно.

Трудно сказать, сколько продлилась атака. Когда Себастьян осторожно приоткрыл глаза, он ожидал, что уже наступил вечер, но на небе посреди барашковых облаков спокойно светило солнце.

Битва закончилась.

Поле выглядело так, будто его вспахал гигантский плуг. Но в почве лежали не семена ячменя или пшеницы, а трупы – животных и людей, наполовину вдавленные в землю. Погибшие вздымали к небу ладони, словно пытаясь защититься.

Фелиз поднялась. Ее лицо покрывали черные разводы, на щеке кровоточил длинный шрам. Дрожащие губы что-то шептали, но Себастьян не сразу понял, что она говорит.

– Дуб.

– Все хорошо. – Он попытался успокоить ее.

Фелиз оторопело помотала головой.

– Дуб!

– Мы в безопасности, – сказал Себастьян и хотел было взять ее руки в свои, но она вырвалась. – Посмотри, Фелиз, герцог…

Он повернул голову, потом обернулся. Слова застыли у него на языке. Глаза искали флаги и знамена, солдат Грену и их коней, но находили только пустое, бескрайнее поле.

Никакой армии не было и в помине.

«Angele dei,

Qui custos es mei…»

Себастьян в растерянности обернулся к Фелиз. Сестра опустилась на колени перед Уссидин и молилась вслух.

«…Me tibi commissum pietate superna,

illumina, custodi, rege, et guberna.

Amen»[2].

Девочка больше не плакала. Она с изумлением оглядывалась вокруг. Озеро у нее за плечом блестело и искрилось, словно начищенный, черный как смоль медальон.

Тогда-то Себастьян и увидел, что произошло, но ему понадобилось не менее десяти секунд, чтобы понять, что именно он видит, чтобы мысль сформировалась у него в мозгу.

Древний дуб на берегу озера исчез.

Там, где рос Страж, чернела глубокая яма, полная взрыхленной земли.

Дерево стояло в пятидесяти метрах оттуда. Под его огромными корнями, скрюченными, будто когти гигантской хищной птицы, лежал Де Вос, переломленный надвое вековой тяжестью, словно глиняная фигурка.

Уссидин пела песенку. У нее не было ясной мелодии, не было у нее и слов.

Четвертый Старшебрат внезапно проснулся. Спальник Часового был пуст. Стояла глубокая ночь. Через несколько часов должна была взойти луна.

Из Дворца Мира доносился какой-то шум. «Ему что, не спится? – подумал Четвертый Старшебрат. – Решил пересчитать дары Миру?»

Что-то опрокинулось. Часовой ругнулся.

«Может, помочь ему?» – подумал Четвертый Старшебрат. Он поднялся было, но ему пришло в голову, что Часовому, наверное, вовсе не нужна помощь. Иначе бы он сам его позвал. Четвертый Старшебрат снова лег и вспомнил тот момент, когда ему понадобилась история-лекарство. И то, как быстро он понял, какая именно это должна быть история. Она помогла. Не сразу – такие вещи требуют времени. Прошел час, и Часовой снял повязку. Его веки все еще были опухшими, а взгляд по-прежнему тусклым, но уже не безжизненным.

Ну не чудо ли, на что способны истории?

Раздался тихий хруст. Потом тишина. Потом опять хруст. Он доносился из-за Дворца Мира.

Четвертый Старшебрат заснул. Хруст звучал и в его снах, хотя он не смог бы объяснить, как именно, потому что, когда он вдруг снова проснулся, не мог вспомнить сон, только тихий хруст.

Между тем на небо взошла большая круглая луна. Тени, которые она отбрасывала, были острыми как бритва. Такими острыми, что тень от сабли, прислоненной к письменному столу Часового, казалась более настоящей, чем сама сабля. То же относилось и к тени, которую отбрасывал Дворец Мира.

«Я еще сплю? – удивленно подумал Четвертый Старшебрат и медленно поднялся. – Или мне снится, что я сплю?»

По равнине шел кувшин.

Четвертый Старшебрат так запутался, где сон, а где явь, что не сразу понял: то был Часовой. Неся большой пивной кувшин, он сделал пять нетвердых шагов и опустил ношу. Потом поднял, отмерил еще пять нетвердых шагов и снова опустил. И каждый раз, когда он это делал, раздавался тихий хруст. Похоже, занимался он этим уже давно. Четвертый Старшебрат увидел отпечатки кувшина. Луна светила так ясно, что освещала все круглые следы, все места на песке, куда Часовой опускал кувшин. Десятки следов, возможно, сотни.

В чем тут было дело – в волшебной безветренной ночи и в луне, висевшей над равниной, подобно гигантскому яйцу со слегка побитой скорлупой? Или в самом Четвертом Старшебрате? Ведь тот, кто сомневается, не отвергает ни одной мысли, ни одного образа или догадки. Так или иначе, он вдруг понял, что делает Часовой.

При свете фонаря Четвертый Старшебрат сел за письмо. Он писал о том, как его путь к посту номер 7787 занял в два раза дольше обычного, писал о повязке Часового и о его глазах, похожих на мертвую гальку. О той ночи, когда Часовой превратился в кувшин с ногами. И о том миге, когда Четвертый Старшебрат понял, что делает Часовой:

«Он нес кувшин не для того, чтобы куда-нибудь его принести. Смысл был в том, чтобы его опускать. В кругах, которые он всякий раз оставлял на песке. Мне вдруг вспомнились его слова: «Равнина, – сказал он. – Не могу больше. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – щебень и песок. Песок и щебень, и больше ничего. Все здесь умерло, ничто не живет».

Вы уже поняли?

Круги были деревьями. Один круг – одно дерево.

Часовой создавал себе лес.

И, будто одно это было недостаточно удивительным, я этот лес увидел! Увидел, как он появляется. Вырастает из земли вокруг Часового. Лес – густой, дикий и простирающийся далеко за горизонт!

Не думаю, что Часовой меня заметил. Я даже не уверен, проснулся ли он. Его глаза были открыты, смотрели ясно. Он что-то бормотал про себя. То смеялся, то плакал.

Я валюсь с ног от усталости. Продолжу завтра с утра».

Дорогие братья,

Я проспал. Если хочу до ночи успеть на войну, надо поторопиться.

Скоро напишу.

Четвертый Старшебрат

История пятого старшебрата

Из всех братьев Пятый Старшебрат был самым незаметным. Это происходило оттого, что он не обладал ни одной чертой характера, которую не уравновешивали бы другие.

Если первые четверо старших братьев состояли из четырех разных жидкостей, то в нем эти жидкости полностью перемешались, точно в большой бутылке. В нем было на пальчик мужества Старшебрата, капелька заботливости Второго Старшебрата, чуточка оптимизма Третьего Старшебрата, а от Четвертого ему досталась толика склонности к сомнению.

Он был до того незаметен, что иногда, собравшись за столом, остальные братья принимались кричать и звать его на обед, хотя он уже сидел рядом с ними. И наоборот: иногда братья успевали вернуться к вечеру из леса, где весь день собирали хворост, и сложить собранные ветки на дворе, и тогда только замечали, что Пятый Старшебрат все еще бродит по чаще.

Но поскольку с уходом каждого следующего брата дом становился все больше и все тише, эта смесь свойств в Пятом Старшебрате становилась все полезнее.

Когда ушел Старшебрат – дело было в середине зимы – около дома появился злой и голодный медведь, рассчитывавший украсть побольше цыплят из курятника. И пока все братья сокрушались об отсутствии Старшебрата, Пятый Старшебрат вышел на улицу и прогнал зверя камнями. Да, Старшебрат был, разумеется, намного смелее, он бы наверняка сцепился с медведем в рукопашную, но благодаря Пятому Старшебрату и его капельке мужества куры остались целы.

Через месяц после ухода на фронт Второго Старшебрата в тех местах разразилась эпидемия странной болезни. От этого вируса не только поднималась температура и появлялась сыпь, вызывавшая ужасную чесотку; но человек к тому же принимал день за ночь. Так что в течение дня братья ходили по дому, точно слепые, и обо все спотыкались. Заботливость Пятого Старшебрата проявилась в том, что он постарался сам не заболеть и к тому же протянул по всему дому на уровне плеча трос, держась за который остальные братья могли передвигаться по комнатам. Наверное, Второй Старшебрат устроил бы так, что в семье вообще никто не заболел бы этой болезнью, но Пятый Старшебрат благодаря своей чуточке заботливости помог братьям победить недуг.

Так что неудивительно, что при подходе к посту номер 7787 Пятого Старшебрата охватили самые смешанные чувства. Первый порыв бесстрашно пойти навстречу вооруженному Часовому сменился глубоким сомнением, за которым последовала железная уверенность, что стрелять в него точно не будут, но не успел он приблизиться еще на шаг, как заметил, до чего одиноко и неприютно сидится Часовому у шлагбаума, возле снятой каски, с развевающимися на ветру волосами, так что Пятый Старшебрат подумал: жаль, что у меня нет гребешка.

Часовой не обращал внимания на Пятого Старшебрата. Он низко склонился над своим письменным столом, поставив левый локоть на одну стопку бумаги, а правый на другую. При этом он пытался писать что-то страусиным пером на листе, лежавшем перед ним. Ветру захотелось побезобразничать. Верхний лист бумаги из стопки поднялся в воздух, пролетел метров десять в сторону Пятого Старшебрата и опустился, как будто нарочно, прямо ему в руки.

– Это пост номер 7787? – спросил Брат.

Часовой, ворча себе под нос ругательства, все писал и писал. Опрокинул при этом чернильницу и запричитал.

Пятый Старшебрат всмотрелся в лист бумаги у себя в руке. И прочитал заголовок: «Инвентаризационный список». Лист был испещрен буковками сверху донизу. С обеих сторон.

– Это… – снова обратился он к Часовому.

На сей раз Часовой пробурчал что-то, что могло означать и «да», и «нет», и «вот только полезь ко мне со своим вопросами, – голову тебе отрублю!». Но Пятый Старшебрат, чтобы не мудрить, счел его бурчание утвердительным ответом.

Он просто вернул лист бумаги.

– Какой дар ты принес на благо Мира? – спросил Часовой.

Пятому Старшебрату почему-то показалось, что Часовой не хочет услышать ответа.

– У меня нет ничего, – произнес Пятый Старшебрат, – кроме…

– Кроме, кроме, – раздраженно перебил его Часовой. – Кроме этого «кроме» вы ничего и сказать-то не можете. У меня нет ничего, кроме упряжки лошадей, у меня нет ничего, кроме акра земли, у меня нет ничего, кроме…

Часовой резко встал, проковылял до Дворца Мира и принес оттуда курицу; он держал ее вверх лапами, и она громко кудахтала.

– …кроме индюка.

– В смысле курицы, – поправил его Пятый Старшебрат.

Часовой смотрел ему в глаза не меньше минуты, с таким выражением, будто готов его убить. Затем старый служака одернул гимнастерку и сказал:

– Уже двадцать лет мимо моего поста проходят солдаты, которых я пропускаю только в том случае, если они приносят какой-нибудь дар Министерству Войны. И двадцать лет я обязан делать запись об этом даре в моей книге учета. В течение пятнадцати лет из этих двадцати все дары у меня забирали и проверяли мои записи. Но в последние пять лет никто за дарами не приезжает. И мало того, что мне приходится отбиваться от разбойничьих банд, я один должен следить за порядком и вести мои записи с прежней тщательностью, хотя мне не выдают ни единого нового листа бумаги!

Тогда понятно, почему он пишет такими маленькими буковками, подумал Пятый Старшебрат.

Часовой замолчал. Вид у него был совершенно изможденный.

– У меня нет ничего, кроме нескольких историй, – сказал Пятый Старшебрат.

– Слава богу, – ответил Часовой искренне.

Пятый Старшебрат нашел, что такой ответ обнадеживает.

– И какую же историю тебе рассказать? – спросил он.

– Неужели же я выгляжу так, будто мне до этого есть дело? – ответил Часовой. – Расскажи мне, Мира ради, хоть что-нибудь. Лишь бы история была длинной. Достаточно длинной, чтобы я забыл, кто я и что я здесь делаю.

Возвращение принца Артура Люта Пятого

I

Зета Шметтерлинг была ростом с четырехлетнюю девочку, несмотря на то, что ей уже исполнилось пятнадцать. Некоторые люди говорили, что она карлица, хотя, кроме маленького роста и высокого голоса, она ничем не походила на единственного настоящего карлика в Альверхофене, головоногого человечка, работавшего вышибалой в сомнительном кабаке под названием «Клуб котов».

Зета была изящная, точно кружево, а голова ее уместилась бы в половник. Ну а отпечаток ее рук на песке можно было принять за след воробьиных ножек.

Из-за своей хрупкости она не могла работать вместе с родителями в их весьма успешном семейном предприятии – прачечной по стирке полотна, – где отец и мать Шметтерлинги трудились без устали.

Мамаша Шметтерлинг не любила дочь. Точнее сказать, она до смерти ее боялась и, чтобы скрыть свой страх, старалась не обращать на нее внимания. Она часто сажала Зету на шкаф с постиранным и отглаженным полотном якобы для того, чтобы девочка не мешалась под ногами. Либо брала ее с собой на рынок и нарочно подолгу болтала с рыночными торговками. Зета боялась, что ее затопчут, и просила мать поскорее пойти домой. Но мамаша Шметтерлинг прикидывалась, будто не слышит ее, и говорила собеседнице:

– Что это у вас так скрипит? Пора бы вам уже смазать шарниры у торговой палатки, а то вон какой скрежет!

А Шметтерлинг-отец, наоборот, обожал Зету. Когда она – что случалось нечасто – жаловалась на свою судьбу, он всегда уверял девочку, что Бог сотворил ее раньше всех остальных людей, когда еще собирался создать планету поменьше нынешней.

– А потом – ты же знаешь, Зета, как это бывает? – Творец задумался о чем-то другом и по рассеянности – упс! – сделал планету вдвое больше, чем хотел изначально. Но разве же мог Он признать, что совершил ошибку? Бог такого не может себе позволить. Так что пришлось сотворить новых людей, больших и неуклюжих, подходящих по размеру к планете. А тебя он хранил про запас до тех пор, пока мне не настало время стать отцом.

Зета иногда молилась о том, чтобы с ее матерью произошел какой-нибудь ужасный несчастный случай или чтобы она заболела смертельной болезнью, и тогда Зета смогла бы жить вдвоем с отцом в мире и согласии. Звучит это не очень-то по-доброму, но что было, то было.

Не исключено, что Бог услышал ее молитву. Не исключено, что Он хотел выполнить ее желание. Но вы ведь знаете, как порой бывает у недостаточно внимательных богов: вместо того, о чем молилась Зета, случилось другое – с деревянного настила упал Шметтерлинг-отец и сломал себе шею.

II

Через неделю после похорон среди клубов пара в прачечной появилась незнакомая женщина. На ногах у нее были ярко-красные ботинки со шнуровкой, а на костлявом носу пенсне. Глаза, смотревшие из-за запотевших стекол, показались Зете похожими на пуговицы, которые слишком много раз побывали в стирке.

– Это она и есть? – спросила незнакомка у мамаши Шметтерлинг.

И не успела мать ответить, как гостья вытащила из-под тульи шляпки сантиметр, приказала Зете встать неподвижно и измерила ее с головы до ног. Затем попросила у мамаши Шметтерлинг разрешения поднять девочку.

Зета почувствовала, как ее обхватили твердые жилистые руки женщины, но не сопротивлялась. Ее уже много раз взвешивали и измеряли. В маленьком городке она была своего рода знаменитостью, хотя в последний раз ей мерили рост десять лет назад, и сделал это местный цирюльник. К тому моменту она уже три года больше не росла.

– Идеально, – произнесла женщина.

– Что идеально? – спросила Зета.

Мамаша Шметтерлинг приложила руку к уху и сказала:

– Слышите, где-то пищит мышка. Будь добра, Зета, пойди убей ее.

Зета ответила, что ничего там нет, но мамаша Шметтерлинг потащила малютку-дочь к двери в подвал. Сняла с ноги башмак, отдала его Зете и заперла за ней дверь.

Зета присела на ступеньку. В подвале было темно, хоть глаз выколи, но она не испугалась. Своими маленькими ушками она прекрасно слышала, что мышки тут никакой нет. Она в любом случае не боялась мышей и даже крыс, встречавшихся иногда в погребе. С мелкими зверьками и вещами она чувствовала себя отлично.

До Зеты доносился мамин голос, та что-то говорила, а незнакомая женщина ей отвечала. Но слов было не разобрать. Женщина разговаривала удивительно ворчливым голосом.

Дверь подвала снова открылась, и, хотя в прихожей было довольно темно, Зета прищурилась. Она увидела, как мама пересчитывает деньги. Два столбика по пять серебряных монет.

– Это фрау Шварц, – сказала мамаша Шметтерлинг. – Она служит экономкой у принца Артура Люта Пятого.

– У кого?

– Я – экономка у принца Артура Люта Пятого, – повторила фрау Шварц.

– Но кто такой…

– Никаких «но»! – строго сказала мамаша Шметтерлинг. – Давай-ка надевай пальто и отправляйся с фрау Шварц.

Зета привыкла, что ее время от времени посылают к кому-нибудь погостить. Чаще всего к старухе Ханнелоре, бывшей повивальной бабке, у которой с возрастом руки скрутило ревматизмом. Так что теперь Ханнелора уже не могла носить на руках младенцев и с детьми постарше тоже не справлялась, а вот смотреть за малышкой Зетой ей было в самый раз.

Но девочку никогда не отправляли к совершенно незнакомым людям.

– Чего стоишь? – спросила мамаша Шметтерлинг, заметив в дочери нерешительность.

– А когда я вернусь? – спросила Зета.

Мамаша Шметтерлинг ничего не ответила. Вместо ответа вытолкала дочь на улицу и закрыла за ней дверь. Перед крыльцом стоял вол, навьюченный двумя плетенными из тростника корзинами. И, прежде чем Зета успела произнести хоть одно слово, фрау Шварц подняла ее, посадила в корзину слева и закрыла плетеную крышку над головой у Зеты.

III

Альверхофен был городом небольшим, хотя Зета, до сих пор не видевшая других городов, не согласилась бы с этим утверждением, ведь она сама была очень маленькая. Но в ту поездку она узнала, что в мире есть города в десять раз многолюднее и в десять раз оживленнее.

Толпы народа, грохочущие по булыжным мостовым телеги, рыночные торговцы, расхваливающие свой товар, нищие, просящие подаяния, мешанина запахов – от всего этого она чувствовала себя еще более миниатюрной, чем когда-либо.

И хотя Зета совсем не скучала по мамаше Шметтерлинг, ей не хватало привычной обстановки в прачечной со знакомыми ей с детства уголками и закоулочками, запаха мыла и мокрого полотна, убаюкивающего звука плещущейся в чанах воды. Сидеть в корзине было неудобно. На дне лежал холщовый мешок, в котором при ближайшем рассмотрении оказалось двадцать пять баночек средства для чистки серебра.

Фрау Шварц шла пешком и твердой рукой вела навьюченного пожитками вола через центр города. Сквозь щелки в корзине Зета видела ее жилистую шею, седеющий клок волос, выбивавшийся из-под шляпы, а также улицы, становившиеся все более безлюдными и узкими, пока они не вышли на небольшую тихую площадь, где было всего одно-единственное строение: приземистый и неуклюжий замок, сложенный из каменных глыб, в который вели массивные деревянные ворота.

Фрау Шварц огляделась и, только убедившись, что кроме них с Зетой на площади никого нет, вытащила девочку из корзины и показала ей на эти ворота.

– Быстро, – сказала она, – быстро!

IV

Принц Артур Лют Пятый был самым странным человеком, кого доводилось увидеть Зете. Во-первых, он был столь же большим, сколь Зета была маленькой, во-вторых, он днем и ночью носил ядовито-зеленую мантию. Он был седой как лунь, его напомаженная шевелюра, состоявшая из сотен похожих на пружинки локонов, доходила до плеч; казалось, стоит прикоснуться к этой прическе, как тут же поранишь руку в кровь. Но едва ли кто-то к ней прикасался, потому что взгляд у принца был таким лютым, что казалось, будто он в любой момент может страшно разгневаться. И, наконец, он днем и ночью носил перчатки, одна из которых была сделана из железа.

– Это она? – спросил принц.

– Это она, – подтвердила фрау Шварц.

– Пусть пройдется, – велел принц Лют, не взглянув Зете в лицо.

Зета прошлась по небольшому залу туда-сюда.

– Она ходит как кляча, – сказал принц Лют.

– От этого мы ее отучим, – пообещала фрау Шварц.

В ту ночь Зету уложили спать на холщовом мешке в кладовке, где хранились продуктовые запасы. Ее комнату еще не привели в порядок, объяснила фрау Шварц, выходя из кладовки. Потом закрыла за собой дверь и повернула ключ в замке.

Свет проникал сюда только через щелочку под дверью. Где-то там, над головой у Зеты, поблескивала связка колбасок, подвешенная к балке. При этом же свете она рассмотрела баночки со средством для чистки серебра, на которых еще недавно сидела в корзине. Они стояли аккуратным штабелем на полке рядом с колбасками, все двадцать пять, от скуки она их всё пересчитывала и пересчитывала. Больше здесь ничего не хранилось. Но голода Зета не ощущала. У нее был такой маленький желудочек, что она запросто могла не есть целый день.

Посреди ночи Зета проснулась от испуга. Ей приснился кошмар. Сердечко у нее билось, как у мышки. Ей приснилось, что кто-то кричит. Мама? Или отец? Или это она сама кричала? Зета попыталась вспомнить сон, но ничего не вышло.

– Это совершенно неважно, – строго сказала она себе. – Спать!

Но в тот же миг из самого сердца замка опять послышался душераздирающий крик. Теперь уже Зета точно знала, что не спит, да и в первый раз, когда слышала такой же крик, тоже не спала. Это был отчаянный вопль, исполненный боли и горя. Как будто кого-то пытают, подумала Зета. Она забралась в самую глубь кладовки и заткнула уши пальцами.

Заснуть ей удалось нескоро.

V

– Пойдем, – сказал принц Лют.

День близился к вечеру. Принц Лют долго не показывался, а сейчас вид у него был такой же начищенный и напомаженный, как при первой встрече: такие же аккуратные локоны, такая же идеально выглаженная мантия, ниспадавшая идеально ровными складками. Только лицо у него было серое, точно полотно, долго висевшее по соседству с фабричной трубой.

Они прошли через весь зал, где Зета накануне демонстрировала свою походку, повернули за угол, где на стене висели две рамы без картин, и поднялись на три ступеньки по широкой каменной лестнице. Там была дверь.

– Открой, – велел принц.

Щеколда находилась не выше, чем обычно бывают щеколды, но для Зеты это означало, что ей надо встать на цыпочки и повиснуть на ней всем своим маленьким весом, – и все равно щеколда не подавалась. Принц и пальцем не пошевелил, чтобы помочь девочке. Он подправлял свою прическу, и так безупречную. Зета услышала, что его локоны и правда позвякивают. В конце концов ей удалось победить щеколду, но только потому, что дверь висела на петлях немного наклонно и открылась под собственным весом.

Из комнаты за дверью повеяло затхлостью, там было темно, как в могиле.

– Что там? – спросила Зета.

– Посмотри сама, – ответил принц Артур Лют Пятый и, словно это был заранее заготовленный фокус, достал из-за спины небольшой фонарь с огоньком внутри.

Отец Шметтерлинг был страстным книгочеем, и больше всего он любил страшные истории. Зета знала их множество, потому что отец Шметтерлинг читал всегда вслух. Эта привычка осталась у него после армии. «От ужасов реального мира нет лекарства лучше, чем ужасы из мира фантазии», – говаривал он.

Разумеется, эти рассказы не предназначались для ушей Зеты, но поскольку ей не разрешали работать в прачечной, она часто очень скучала. И тогда забиралась в огромный турецкий заварочный чайник, стоявший на подоконнике: отец привез его с войны в качестве трофея. Оловянную крышечку она надевала на голову как шляпку.

Так что она знала все истории отца наизусть до последней запятой и точки. О повешенном убийце, являвшемся палачу в виде привидения, о раненом солдате, которому после боя случайно пришили руку сумасшедшего, так что он сам себя задушил во сне. И, разумеется, историю о Синей Бороде, ее любимую. О Синей Бороде, убившем множество жен.

Все эти истории пронеслись в голове у Зеты в тот момент, когда принц Артур отдал ей фонарь.

За дверью оказалась неожиданно узкая комната с высоким потолком. Стены были задрапированы длинными занавесями из черного бархата, как в покойницкой. На полу стояли гробы, а под потолком висели деревянные кресты.

– Осмотрись тут не спеша, – сказал принц. – Давай!

В его голосе вдруг послышалось смущение, почти робость. Оглянувшись, Зета увидела, что принц стоит на пороге в нерешительности, словно незваный гость, сомневающийся, обрадуются ли ему хозяева.

– Будь добра, открой первый ящик! Мне надо кое-что из него взять.

Зета сразу поняла, что принц что-то задумал. Если она откажется, он увидит, что ей страшно, а доставить ему такое удовольствие она не хотела. Так что она выпрямилась во весь рост, вдохнула побольше воздуха и открыла ближайший к ней ящик. В качестве лекарства против страха бормотала себе под нос слова из «Синей Бороды», которые так часто слышала от папы. «Пять жен было у Синей Бороды, пять жен, они были такие же разные, как день и ночь, как прилив и отлив, как солнце и луна, но в одном все сходились: любопытство их не ведало границ, а ведь это к добру не приводит».

Зета очень скоро поняла, что лекарство срабатывает не всегда. Отрубленные головы. В ящике были отрубленные головы, сваленные в беспорядке. Некоторые с открытыми безжизненными глазами, у других виднелась только шевелюра, третьи лежали макушкой вниз, так что Зета видела лишь их нижнюю челюсть, покачивающуюся туда-сюда.

Зета в страхе отпрянула. Фонарь в руке оказался в опасной близости от бархатной занавеси, и Зета потеряла равновесие. Зашатавшись, схватилась за чёрную ткань. Между занавесью и стеной что-то с громким шумом упало вниз.

– Принц Лют!

Фрау Шварц неожиданно показалась за спиной у принца, осклабившегося так, что Зета увидела, как сверкают золотые коронки у него на клыках.

– Принц Лют! Как вам не совестно! Зачем вы так запугиваете ребенка!

– Ей невредно преподать урок!

– Она же могла их попортить. Что, если бы она уронила фонарь в ящик и куклы бы загорелись?

У Зеты потемнело в глазах от злости и чувства облегчения.

Куклы. Конечно, это были головы кукол.

VI

– Ревматизм, – сказала фрау Шварц.

Из малюсенького чайничка она налила горячего отвара бузины в совсем малюсенькую чашечку и поставила перед Зетой. Потом взяла графин и налила себе чего-то с виду более крепкого. Сделав глоток, на миг зажмурилась, как будто только что взглянула на яркое солнце.

– Сначала у него скрючилась левая рука, уже много лет назад, но это было не так страшно, он просто стал больше пользоваться правой рукой. А теперь та же история приключилась и с правой.

Зета знала, что такое ревматизм, по Ханелоре, повивальной бабке. Распухшие суставы, покрасневшая кожа, натянутая и блестящая, казалось, она вот-вот порвется. Порой от нестерпимой боли повитуха кусала себя за колени.

– Он кукловод, – догадалась Зета.

– Ну конечно кукловод! – подтвердила фрау Шварц и посмотрела на девочку с удивлением, как будто только теперь увидела ее по-настоящему. – Принц Лют знаменитый на весь мир артист-кукольник. Все его знают. Где ты до сих пор была, что никогда о нем не слышала?

– В основном сидела на шкафу, – честно ответила Зета.

Фрау Шварц кивнула, как будто дни напролет сидеть на шкафу – это в порядке вещей.

– А я и не знала, что принцы бывают кукловодами, – сказала Зета. – Я думала, принцы должны спасать принцесс. Или торжественно перерезать ленточки.

– Принцы бывают всех цветов и размеров, – объяснила фрау Шварц, и в ее голосе прозвучала грустная нотка; Зета не поняла почему. – Но принц Артур не смирился.

– С тем, что он принц? – спросила Зета.

– Нет, девочка, не смирился с ревматизмом.

Встав из-за стола, фрау Шварц прошла в угол гостиной, где они сидели, и отодвинула находившуюся там ширму. Экономка остановилась спиной к Зете, и та поняла, что фрау Шварц хочет, чтобы она подошла к ней.

За ширмой стоял столик, рядом на полу лежала подушка для сиденья. На столике, таком низком, что Зете все было видно, лежало какое-то приспособление, похожее на пресс для сушки цветов. Две пластины одна над другой, которые можно сжать, покрутив колесико с медной ручкой. Но этот пресс был железный, а не деревянный. И слишком массивный, чтобы в нем сплющивать цветочки и листики для гербария. На одной из пластин пресса было пять продолговатых углублений.

– Этой штуковиной он раз в полтора месяца выпрямляет себе кисти рук, – сказала фрау Шварц совершенно спокойно, как будто речь шла о хозяйственных вопросах, – то на левой руке, то на правой, по очереди. Борется со скукоживанием.

Зета вспомнила душераздирающие крики прошлой ночью.

– А зачем ему железная перчатка? – спросила она.

– В ней не так больно только что выпрямленной руке, – ответила фрау Шварц и аккуратно поставила ширму на место. – Не скажу, чтобы эта процедура хорошо помогала. Она замедляет скукоживание, но ревматизм затронул у него и суставы пальцев. А ведь именно суставами пальцев он работает больше всего. В том, как принц Лют умеет их задействовать, – главный его талант.

На каминной полке стоял флакончик ржаво-коричневого цвета с надписью «Настойка лауданума»[3].

– От боли, – пояснила фрау Шварц, налила себе из графина еще рюмочку, хотела поднести ее ко рту, но рука остановилась на полпути. – В общем, теперь ты знаешь, что тут у нас происходит, – сказала она. – Отправляйся-ка ты лучше домой, Зета Шметтерлинг. Какой смысл множить страдания.

VII

И на этом история могла бы закончиться. Ни у кого не вызвало бы никаких возражений, если бы малютка встала, надела бы свое пальтишко размером с кухонное полотенце и ушла, закрыв за собой массивную дверь замка. Возможно, она вернулась бы домой, а может, и не вернулась бы, в любом случае первое время она хранила бы воспоминание о высоком человеке с железной перчаткой и лютым взглядом и о его невозмутимой экономке, но со временем оно стерлось бы в ее душе.

Но Зета осталась.

Ведь Артур Лют заплатил за меня деньги, сказала она себе. Это раз. Да и мамаша Шметтерлинг вовсе не мечтала снова ее увидеть. Это два. А в-третьих: что она будет делать дома? Там ее ожидали только скука, деревянный резной карниз по верху шкафа или ступеньки подвала. Но главная причина состояла, разумеется, в том, что ей было присуще безудержное любопытство.

– Хорошо, – сказала фрау Шварц. – Как знаешь.

И затертые пуговки ее глаз загорелись, но тотчас погасли.

У Зеты мелькнуло жутковатое ощущение, что решение остаться вовсе не было ее собственным решением.

– Уроки начнутся завтра в шесть утра, – сказала фрау Шварц.

– Какие уроки? – не поняла Зета, но фрау Шварц уже встала.

– Хильда! – позвала она. – Хильда!

Прибежала полноватая девушка со щеками, как у хомяка, в черном платье и в черном переднике.

– Это Зета, – сказала фрау Шварц. – Будь добра, отведи девочку в ее комнату. Надеюсь, комната наконец-то готова?

Хильда кивнула.

Из всего, что Зета успела увидеть в этом маленьком приземистом замке посреди города, отведенная ей комната была для нее самой большой неожиданностью. В нее вела дверь высотой не больше самой Зеты Шметтерлинг. Хильде пришлось сесть на корточки, чтобы вставить в замок малюсенький ключик.

– А вот поверните его сами, – сказала она хмуро. – У меня слишком грубые пальцы.

Зета повернула ключ, язычок замка тихонько звякнул.

Она открыла дверь.

В узкое окошко проникал косой луч вечернего солнца.

Обстановка в комнате отличалась строгостью. На красно-коричневом дощатом полу, там и сям потертом, стояла простая деревянная кровать, накрытая вязаным покрывалом. На полу лежал коврик. У задней стены находился бело-зеленый шкаф. Слева от кровати стоял комод с кувшином для умывания и керосиновой лампой. Здесь же был камин.

Ничего особенного, даже немного беднее, чем в родительском доме Зеты. У них там была кровать с балдахином, настолько большая, что Зета чувствовала себя в ней лодкой в океане. И еще у них были огромные письменный стол и стул. На стул приходилось класть пять подушек, чтобы Зета могла рисовать или писать за столом.

Но эта комната….

Если бы планета для маленьких людей, о которой Зете рассказывал отец, и правда существовала, то эта комната пришлась бы для нее в самый раз. Здесь Зете все-все было в точности по мерке: кровать, шкаф, вазы на столе, медная кочерга у камина… даже узоры из клеточек на коврике были маленькие.

Единственное, что ей не совсем подходило, был халат из коричневого бархата, висевший на спинке стула. В плечах он был ей широк, а рукава оказались, наоборот, коротковаты. Но Зета не думала роптать по этому поводу. Она села на кровать. Впервые в жизни ее ноги дотягивались при этом до пола. Она затаила дыхание от страха, что комната исчезнет. На глаза навернулись слезы. Она попыталась взять себя в руки, но все-таки неожиданно для себя беззвучно заплакала, теплыми и радостными слезами.

VIII

– Зета.

(…)

– Зета.

Зета открыла глаза. Через узкое окошко в комнату почти не проникал свет, и она не сразу поняла, где находится.

– Зета!

Она вскочила с кровати, подбежала к двери и распахнула ее. Фрау Шварц стояла на коленях по ту сторону и заглядывала внутрь. Она посмотрела на Зету поверх пенсне.

– Боже мой, уже шесть часов! Принц Лют наверняка давно в павильоне. А ты еще даже не оделась!

Последние слова были несправедливы. Для Зеты не приготовили ночной рубашки, поэтому она легла спать прямо как была, в коричневом халате, в чулках и башмаках. Она повесила халат, надела свое пальтишко, плеснула в лицо воды из кувшина и за неимением гребешка пригладила волосы рукой. Фрау Шварц за это время успела встать, так что Зете была видна только ее поношенная юбка.

– Пошли!

Фрау Шварц даже не подумала идти помедленнее. Каблуки ее красных ботинок процокали по коридору до двери на улицу. Зете пришлось бежать со всех ног, чтобы не отставать. Они оказались во дворе замка, довольно-таки запущенном, и Зета поняла, что как раз сюда и выходило окно ее комнаты. Она узнала огненно-красное вьющееся растение, росшее у обшарпанной каменной стены. Но павильона из ее комнатки видно не было.

Павильон оказался круглым каменным зданием цвета антрацита, с крышей, похожей на заточенный кончик карандаша. Рядом с этим небольшим павильоном росла огромная липа, с которой осыпались лимонно-желтые листья, словно конфетти. Слева от павильона находился маленький огороженный садик, а в нем торчало несколько валунов.

– Беги скорее, – сказала фрау Шварц. – И молись, чтобы он еще спал и не заметил, что ты опаздываешь.

Она слегка подтолкнула Зету и закрыла дверь.

– Ты опоздала.

Принц Артур Лют Пятый сидел к ней спиной. Ядовито-зеленая мантия свисала с его плеч до самого пола, так что казалось, будто он парит в воздухе.

Зета промолчала.

– В следующий раз я скормлю тебя собакам.

Круглая комната была видна только наполовину. Вторая часть скрывалась за красным бархатным занавесом. Зета заметила три ящика, те же, что и вчера.

– Открой их, – велел принц.

Первый ящик был полон кукольных голов, об этом Зета уже знала. Сейчас, рассмотрев головы при свете дня, Зета ощутила стыд. И как она могла принять их за настоящие?

Второй ящик был узкий и высокий. В передней стенке имелись открывающиеся дверцы. Внутри висело четыре деревянных туловища с руками и с ногами. Одно из них изображало женское тело с бюстом. Эти кукольные туловища были немногим меньше Зеты.

В третьем ящике, самом большом, находились костюмы для кукол, развешенные на плечиках. На дне лежали шарики нафталина, от которых исходил такой сильный запах, что Зета отвернулась.

– Главное, что нужно артисту-кукольнику, это его руки и хорошие марионетки, – сказал принц Лют, и в его голосе послышалось раздражение. – Одно без другого бессмысленно. Я видел кукольников с марионетками, стоившими по сто серебряных монет за штуку, но руки их никуда не годились, и наоборот. Необходимо и то и то, иначе ничего не получится.

Зета невольно посмотрела на руки принца.

Железная перчатка была сейчас на правой руке. Левую руку скрывала бархатная перчатка такого же ядовито-зеленого цвета, что и его мантия.

– Туловища у кукол почти все одинаковые. Различаться, показывать разные характеры должны их головы. И, конечно, одежда. У графа фигура всегда крупнее, чем у вора. Принцессы не бывают широкоплечими. У бродяги такое же туловище, как у вора, но только без левой ноги.

Он перечислил еще множество персонажей, поясняя, из каких частей они должны состоять.

– Так что теперь давай.

– Простите, что я должна сделать?

– Мне нужны граф, служанка и принцесса.

Принц, несомненно, хотел, чтобы Зета села в лужу. После перечисления тридцати кукольных голов и туловищ никто не смог бы выбрать для них правильные костюмы из висевших в третьем ящике. Но Зета всегда отличалась великолепной памятью. А сейчас ее память работала как-то особенно хорошо, словно мозг радовался, что куклы почти одного размера с самой девочкой.

Костюм графа она нашла мгновенно. Элегантный плащ, подбитый кроличьим мехом, лежал на дне ящика. Для служанки Зета взяла единственное тело с грудью. Лишь насадив голову принцессы на одно из оставшихся туловищ, Зета поняла, что Артур Лют приготовил для нее западню. Ведь для двух женских персонажей имелось только одно туловище с бюстом. Грудь у принцессы получилась такая же плоская, как у самой Зеты Шметтерлинг, а платье было скроено с декольте, и корсаж болтался на тощем деревянном теле.

Она не боялась, что принц Лют скормит ее собакам, если они вообще у него были. Но мысль о том, что он ее так легко переиграл, тяжело давила на нее.

Фрау Шварц принесла в павильон чай. Чайный столик с колесиками она подкатила к самой сцене. Но принц Лют даже не повернул голову и не обращал внимания на звуки. Чай плескался в чашках, когда фрау Шварц наливала его из чайника.

Потом она посмотрела на Зету, стоявшую с плоским туловищем в руках. Затем на ящик. Ее рассеянный взгляд ничего не выражал, но она упорно смотрела на ящик.

Там на дне Зета нашла треугольную деревяшку. Деревяшка уже раньше попадалась ей на глаза, но тогда Зета решила, что это обрезок от чего-то, просто бесполезный кусок дерева.

Теперь она достала непонятный предмет из ящика, внимательно оглядела его и затем вставила принцессе в вырез платья. Треугольник так приподнял ткань, что у принцессы получилась идеальная грудь.

На губах у фрау Шварц мелькнула чуть заметная улыбка.

– Готово, – сказала Зета.

– Она сама? – спросил принц Лют.

– Да, сама, ваше высочество, – ответила фрау Шварц.

– Ты свободна, – сказал принц Лют, не оборачиваясь.

IX

Так у Зеты Шметтерлинг начались уроки. Она узнала все-все об истории театра марионеток, а также о том, как деревянные части кукольных рук и ног можно соединять с помощью кожи, чтобы получались гнущиеся суставы.

Принц показал ей сложнейшую крестовину, с помощью которой управляют марионетками, и назвал ей все нитки, идущие от креста к кукле.

– Запомни, Зета Шметтерлинг, – строго говорил принц Лют, – артист и кукла связаны неразрывно. Они связаны нитками. Многие считают, что это двусторонняя связь: не только артист оживляет марионетку с помощью рук, но и наоборот. Артист тоже живет до тех пор, пока живут его марионетки.

– Не знаю, смогу ли я этому когда-нибудь научиться, – однажды вздохнула Зета в минуту откровенности.

– Научиться чему? – спросил принц Лют.

– Управлять марионетками, – сказала Зета. – Как же я буду работать крестом? У меня слишком маленькие руки. Куклы ведь почти с меня ростом.

Она умолкла, увидев лицо принца Люта, – оно застыло, как море в штиль, но это было затишье перед бурей. И когда принц разразился гневом, Зете показалось, что начался настоящий шторм. Руки ее невольно вцепились в спинку стула.

– Ты? Чтобы ты управляла моими марионетками? – кричал принц в бешенстве. – Ты? Никто и никогда не посмеет даже пальцем притронуться к куклам принца Артура Люта Пятого. Никто! Понятно?

В тот вечер Зета долго ворочалась в постели. Всякий раз, когда у нее закрывались глаза, перед мысленным взором вставало разъяренное лицо принца. Если она здесь не для того, чтобы помогать ему управляться с куклами, то скажите же на милость, зачем ее сюда привезли? И чего ради он тогда дает ей свои уроки?

Она вдруг остро почувствовала, насколько ей не хватает отца. Как знать, что бы произошло, если бы она не молилась о смерти мамаши Шметтерлинг. Может быть, рассеянный Господь Бог соорудил бы тот настил из более прочных досок? Или Он устроил бы так, что отец Шметтерлинг пошел бы в тот день другой дорогой?

Виновата ли она в смерти отца? Или, если Бог, под которым мы все ходим, настолько рассеян, то рано или поздно все равно произошло бы какое-нибудь несчастье?

Все эти вопросы слипались у нее в голове, как отрезы полотна в чане с мыльной водой.

Посреди ночи Зета опять проснулась от чьих-то криков. Какое-то время она неподвижно лежала в кровати, пока глаза не привыкли к темноте. Ее малюсенькое сердечко билось так часто, что рука, лежавшая на груди, уже не чувствовала отдельных ударов. Зета заставила себя дышать ровно. И слушать.

Сегодня крики были не такие, как несколько ночей назад. Они звучали более протяжно. Это были не крики боли, а крики ярости. Бешеной ярости.

Зета встала с кровати, подумала было зажечь и взять с собой керосиновую лампу, но не стала этого делать. Свет бы ее выдал. Она приоткрыла дверь в коридор. По ногам повеяло холодным воздухом, словно к ним прикоснулся заледеневший лисий хвост. Зета задрожала и поплотнее запахнула свой теплый халат.

На закопченных стенах коридора имелись факелодержатели, но огонь здесь не зажигали уже давно. В большинстве держателей факелы отсутствовали. Зетины глаза быстро привыкли к темноте. К тому же крик выполнял роль красной шерстяной нити в лабиринте из истории об Ариадне: Зета просто шла на звук.

Дверь гостиной была приоткрыта. Принц Артур Лют Пятый стоял посреди комнаты. Скомканная мантия зеленой грудой лежала у его ног. А вокруг мантии, словно погибшие солдаты на поле боя, валялись разбросанные куклы: нитки, ведущие от их рук и ног к крестам, перепутались, кресты громоздились в беспорядке. Принц сам превратился в марионетку. Стоял не шевелясь, с воздетыми к небу руками. Он уже не кричал, а стонал.

Зета услышала, как рядом с ней кто-то громко дышит. Резко обернулась и увидела фрау Шварц, стоявшую у нее за спиной. Фрау Шварц глянула на Зету пронзительным взглядом и приложила палец к губам. Затем встала между Зетой и Артуром Лютом и достала из кармана передника флакончик лауданума.

– Ну что ты, мальчик, – сказала она, – что ты, что ты, бедный мой мальчик!

Последнее, что увидела Зета, прежде чем фрау Шварц закрыла дверь, были руки Артура Люта. Руки без перчаток. Они были похожи на обрубки какого-то экзотического дерева, из которых начали прорастать веточки. Воспаленно-красный, уродливый куст.

X

На следующий день принц велел Зете надеть на ноги деревянные конструкции. Каждая конструкция состояла из двух частей: одна половинка охватывала икру, другая прикрывала ногу ниже колена спереди, и скреплялись они друг с другом пряжками.

– Пройдись! – приказал принц.

У Зеты болела голова после тяжелой ночи. Обычно ей снились простые и короткие сны про цветы, про дверь на замке, про чьи-то улыбки, такие картинки легко помещались у нее в головке. Но в эту ночь все было иначе. Облик беззвучно стонущего Артура Люта с его изуродованными руками перемешал все ее сны. В голове у нее стучало, как будто там все еще толпились ночные образы и просились наружу.

Когда принц сказал ей нацепить на себя еще пару деревянных конструкций, на этот раз на ноги выше колен, она запротестовала.

– Ты не имеешь права отказываться, – сказал он. – Твоя мать подписала договор.

Зета не понимала, на что злится больше: на то, что мать ее продала, или на ледяное высокомерие принца. Но это не играло роли. Она радовалась, что злится.

– Пусть бы вы купили меня сто раз, – ответила она со злостью в голосе, – мои ноги – мои. Зачем мне сдались эти конструкции?

– Фрау Шварц! – позвал принц Лют.

Экономка, по-видимому, все время стояла за дверью. Не прошло и секунды, как она вошла в комнату.

– Фрау Шварц, помогите, пожалуйста, фройляйн Шметтерлинг! И удалитесь для этого за ширму.

Фрау Шварц надела на Зету деревяшки и пристегнула их застежками. После этого они с принцем чуть не поругались: принц хотел, чтобы Зета показалась ему без верхней одежды, чтобы он увидел, как на ней сидят деревянные конструкции, а фрау Шварц была против.

– Это неприлично!

– Ах матушка, ну вас совсем! – сердито крикнул он ей через ширму. – Разве я похож на человека, думающего о приличиях?

Фрау Шварц еще стояла на коленях перед Зетой, ее лицо находилось в нескольких сантиметрах от лица девочки. Старуха не покраснела, и в глазах ее не мелькнуло ни капли испуга. Скорее наоборот: выражение ее лица как-то опустело, подобно тому, как пустеет шахматная доска, с которой смели фигуры.

XI

– Так вы его матушка? – спросила Зета.

Они сидели в кухне. Фрау Шварц разливала чай. Стекла ее очков запотели от пара.

– Для славы звонкое имя – уже полдела, – сказала фрау Шварц. – Принц Артур Лют Пятый, обедневший наследник трона в далеком королевстве, звучит намного лучше, чем Артур Шварц из провинциальной дыры, ты согласна?

Зета подула на горячий чай у себя в чашке.

– Разумеется, одного звонкого имени недостаточно, – продолжала фрау Шварц. – В последний раз он выступал семь лет назад. В газетах пишут, что он утратил талант. Чушь!

В глазах ее промелькнуло негодование, словно порыв ветра, – застарелое, горькое негодование, на миг появилось и тотчас исчезло. В этот миг лицо у нее было в точности такое же, как у принца Люта. Странно, что Зета заметила это только сейчас.

– Но мы им покажем, что Артур все еще лучший артист-кукольник на белом свете.

– Но как вы это сделаете? – спросила Зета и осторожно глотнула чая.

– Через две недели город будет отмечать свой столетний юбилей, – сказала фрау Шварц. – Задумано множество праздничных событий. В том числе конкурс, на который приедут все лучшие кукольные театры страны. На состязании будет присутствовать император, большой любитель марионеток, и все важнейшие газеты пошлют туда своих корреспондентов. Артур примет участие. И одержит блестящую победу.

– Но как он это сделает… с его руками…

Фрау Шварц улыбнулась. Точнее, вовсе не улыбнулась. Улыбнулись только уголки ее губ, а глаза остались непроницаемы.

– Что должно быть в первую очередь у артиста-кукольника?

– Хорошие руки и хорошая кукла, – сказала Зета, запомнившая свой первый урок.

Фрау Шварц кивнула.

– Руки у Артура никуда не годятся, это правда, – сказала она. – Но если у него будет отличная кукла, то этим можно все наверстать.

Она посмотрела на деревяшки, привязанные к ногам Зеты.

– Нет! – воскликнула Зета, поняв, что имеет в виду фрау Шварц.

– Это единственный выход, – сказала фрау Шварц.

– Но ведь никто не попадется на удочку?

– Есть только один способ это узнать.

XII

Зета стояла на маленькой круглой сцене. Теперь деревяшки были надеты не только ей на ноги, но и на руки. И от них тянулись нитки к деревянному кресту в руке Артура Шварца, с помощью которого тот управлял движениями девочки.

Он стоял на возвышении позади сцены, так что из зала виднелась только верхняя часть его тела, как бы возносящаяся над подмостками, словно он был всемогущим волшебником.

Быть марионеткой оказалось еще труднее, чем Зета думала. Намного труднее.

– Не надо то и дело смотреть вверх, – объясняла фрау Шварц.

– Но иначе я не вижу, чего он от меня хочет.

– Тебе ничего и не надо видеть. Ты должна это чувствовать.

– Я чувствую только, что совсем не могу двигаться, – жаловалась Зета. – Мне ужасно мешают эти деревяшки!

– Именно так и задумано, – бодро отвечала фрау Шварц. – Благодаря деревянным накладкам ты двигаешься как марионетка, а не как человек.

– Думайте о связи по ниткам, – воскликнул Артур Шварц. – О связи по ниткам, фройляйн Шметтерлинг! Артист и кукла неразрывно связаны друг с другом. Не только руки артиста оживляют марионетку, но и марионетка оживляет артиста!

Пока же Зета делала ровно противоположное тому, чего от нее хотел Артур. Когда он вел ее направо, она двигалась налево. А когда он хотел, чтобы она встала, Зета, наоборот, садилась. Он ведь стоял на возвышении у нее за спиной, и она его не видела.

– Не поднимайте же вы голову, черт побери! – рычал он всякий раз, когда Зета невольно старалась на него посмотреть.

Самым трудным оказалось добиться того, чтобы нити были постоянно натянуты, и не начинать движения прежде, чем кукловод успеет ее направить крестом, потому что тогда нитки провиснут и иллюзии придет конец.

– Связь по ниткам, кляча неуклюжая! – ругался Артур Шварц. – Связь по ниткам!

Когда он ее наконец-то отпустил, за окном уже начало смеркаться. У Зеты раскалывалась голова. Она надела пальто, вышла из своей комнаты и направилась к двери на улицу. Но на полпути ее остановила Хильда.

Фрау Шварц была неумолима.

– Мне очень жаль, – сказала она Зете, – но тебе нельзя ходить в город. Там шастает уйма газетчиков, мечтающих пронюхать, что задумал принц Артур Лют Пятый. Если тебя кто-нибудь увидит, то весь план лопнет.

XIII

Когда Зета овладела искусством вести себя как истинная марионетка, сразу же началась настоящая работа: разучивание пьесы. Пьеса называлась «Чудесное причисление к лику святых принцессы Эдельмины». Зета играла роль принцессы Эдельмины, точнее сказать, она играла роль куклы, изображающей принцессу Эдельмину. По зову Бога принцесса Эдельмина решала уйти в монастырь, а в конце пьесы ее причисляли к лику святых.

Настроение у Артура было хуже, чем когда-либо. Зета не могла понять, от чего именно он такой злой: от боли в руках – а боль была невыносимой, неспроста же он несколько раз за день делал глоток из флакона с лауданумом – или от ее беспомощности.

– Это благородная принцесса, – кричал он, – а не хромая корова!

– Он хочет сказать, что дело идет на лад, – пояснила фрау Шварц.

– Ничего подобного!

В то утро он два раза в бешенстве убегал из павильона, но фрау Шварц оба раза возвращала его. В какой-то момент, когда Зета, хоть и очень старалась выполнять все указания, все же нечаянно посмотрела наверх, Артур с силой швырнул крест с нитками вниз на сцену. Крест пролетел в миллиметре от Зеты и с грохотом упал на доски.

Как-то раз, когда у Артура так болели руки, что он не мог репетировать, а фрау Шварц пошла в город за покупками, Зета прилегла днем отдохнуть и проспала два часа глубоким сном без сновидений. Проснувшись, она не могла понять, где находится. В ее не до конца пробудившемся сознании комната в замке слилась с комнатой в родительском доме. Рядом с маленькой дверью своей комнаты она увидела огромный письменный стол и стул с пятью подушками, а ее нынешняя кроватка на миг показалась ей океаном под балдахином, но потом снова сжалась до обычного размера.

Ей надо было срочно подышать свежим воздухом, но дверь ее комнаты кто-то запер. Зета не смогла найти свое пальтишко, так что надела халат и вылезла на улицу через окно.

Служанка Хильда работала в садике с валунами. Полола там траву. Наверное, она была совсем немного старше Зеты, хоть и втрое выше ростом. Зете вдруг очень-очень захотелось поговорить с кем-нибудь, кто мог бы стать ее подругой, с кем можно было бы поболтать о… в общем, обо всем на свете.

– Привет, – сказала Зета.

Хильда упала навзничь. Зета увидела, как ее неуклюжие башмаки и застиранные черные чулки взметнулись над травой и снова исчезли в зелени.

Потом Хильда встала и посмотрела на Зету – нет, не на Зету, а куда-то в пространство странным невидящим взглядом. А потом глаза ее округлились от ужаса.

– Послушай… – заговорила Зета неуверенно.

Огромными шагами, путаясь в развязавшемся большом переднике, Хильда пробежала мимо Зеты. Ее корзинка осталась в траве, рядом с валуном.

Поднимая корзинку, Зета обнаружила, что частично открывшийся взору после прополки валун – это не валун, вернее, не просто валун.

На камне было выцарапано имя: «Гертруда Заммлер». И над именем едва заметный крест.

XIV

– Да, это трагическая история! – сказала фрау Шварц. – Раньше у нас было две служанки, а не одна. Хильда и Гертруда. Гертруда заболела, и Хильда ухаживала за ней до последнего. Теперь Гертруда похоронена тут в саду. Не пытайся разговаривать с Хильдой про ее подругу. Она ее очень любила и до сих пор не оправилась после ее смерти.

– От испуга она упала в буквальном смысле слова, – рассказала Зета.

– Она очень пугливая девушка, – ответила фрау Шварц. – Но я не могу за это на нее сердиться.

Зета вопросительно посмотрела на пожилую даму, и та продолжала:

– Думаю, после четырех лет тюрьмы человек начинает бояться всего на свете.

Зета нахмурилась.

– Тюрьмы? Неужели?

– Да, они обе сидели в тюрьме, и Гертруда, и Хильда. Ничего особенного. Мелкая кража. Женщины определенной породы легко попадают в поле зрения правосудия. А мы с Артуром решили, что этим девушкам надо дать шанс.

Зета не очень-то поверила, что Артур Шварц способен на сострадание, и решила, что они взяли Хильду с Гертрудой к себе в дом благодаря добросердечию его матушки.

– Но только не говори ничего Хильде, – попросила фрау Шварц, – она чуть что – начинает мучиться угрызениями совести.

Фрау Шварц подмигнула Зете, и та почувствовала волну симпатии к экономке. У Зеты вдруг возникло ощущение, что с ней можно поговорить обо всем на свете, не обдумывая каждое слово, и что фрау Шварц ее поймет.

– Это дурацкая история, – сказала Зета.

– Какая?

– Пьеса, в которой я играю.

Фрау Шварц тут могла бы сказать, что нечего Зете совать нос не в свое дело, что пусть она лучше думает о своей роли, и всё. Вместо этого фрау Шварц на мгновение зажмурилась, подобно кошке, которая вот-вот заурчит. Зета осмелела.

– Вся эта история про принцессу, которая уходит в монастырь, раскаявшись в своих грехах, хотя грехов-то она толком не совершала, только однажды пропустила вечернюю молитву… А потом ее еще и причисляют к лику святых, и умирает она как святая… Тут же нет никакого действия! С такой пьесой мы никогда в жизни не выиграем конкурс.

– Но при императорском дворе эту пьесу разыгрывают уже двадцать лет, – возразила фрау Шварц.

– Тем более пора поставить что-нибудь другое, – сказала Зета. – Какой смысл показывать императору пьесу, которую он уже знает?

– М-да, – задумалась фрау Шварц. – Но есть еще одно соображение. Чисто практическое. В этой пьесе принцесса решает удалиться от мира и не общаться ни с одним человеком и ни с одним животным. Так что на сцене ни разу не появляется больше двух персонажей сразу.

– Ну и что?

– Артуру не приходится управлять двумя куклами одновременно, – объяснила фрау Шварц. – В пьесе есть еще другие роли. В первую очередь король, который оплакивает участь дочери, и, конечно, рыцарь, который пытается вызволить ее из монастыря, и, наконец, дрозд, который воспевает ее причисление к лику святых, но все эти персонажи появляются только в интермедиях. Когда принцессы Эдельмины нет на сцене.

– Но это же так скучно! – настаивала Зета.

Фрау Шварц взглянула на нее. Глаза ее все еще напоминали глаза урчащей кошки.

– Я так понимаю, ты знаешь историю получше?

– Может быть, – ответила Зета.

Часы в передней пробили половину шестого. Они услышали приближающиеся шаги Хильды.

– Мы к этому еще вернемся, – сказала фрау Шварц.

Ужин состоял из жесткой курицы, салата и водянистого картофельного пюре. Они сидели в кухне втроем: Артур, фрау Шварц и Зета. Здесь, в отличие от всех остальных комнат и коридоров холодного неприютного замка, было тепло благодаря жару, исходившему от дровяной печи. Зету разморило. Ее даже не пугал вид кукловода, мрачно смотревшего перед собой.

– Ну как, солнышко, вкусно? – спросила фрау Шварц.

Артур что-то пробурчал в ответ.

Фрау Шварц попыталась отрезать кусочек мяса от своей куриной ножки, но тупой нож только скользнул по жестким волокнам.

– Боюсь, у нашей кухарки сегодня неудачный день, – сказала фрау Шварц.

И даже не день, а неделя, подумала про себя Зета. Питались в замке далеко не по-королевски. Да и вообще все здесь было отнюдь не королевским. Она задумчиво смотрела на нож фрау Шварц. Оловянный, а не серебряный. Потом она взглянула на свой прибор и на прибор в руках у Артура Шварца, которые тоже были из олова.

XV

Конечно, принц поддался на уговоры далеко не сразу. Да Зета этого и не ожидала. Фрау Шварц тоже явно понимала, что потребуется немало усилий, чтобы отговорить сына ставить «Чудесное причисление к лику святых принцессы Эдельмины».

– Разумеется, настоящий марионеточник придает огромное внимание традициям, – начала она издалека. – Ты сам это знаешь. Настоящий марионеточник терпеть не может всяких модных штучек, новинок, которые еще не доказали своего права на существование.

– Конечно, я это знаю, – ответил Артур.

Из его идеальной прически выбилась белоснежная кудрявая прядь, словно от упрямства.

– Но настоящий марионеточник безошибочно чует также дух времени. Это и делает его уникальным. Таких артистов, которые чтут традицию, но при этом чувствуют, какая новинка имеет достаточный потенциал, чтобы создать новую традицию, совсем мало. До боли мало. Я знаю только одного.

– Уф-ф.

– Мы с Зетой в состоянии только выискивать новинки и предлагать их, но оценить, удастся ли на этой основе создать новую традицию…

Артур отвернулся, как оскорбленный кот, но Зета слышала, как в голове у него со скрежетом крутятся колесики.

– И она, что ли, может предложить такую новинку?

– В меру своих способностей, – ответила фрау Шварц, выразительно переглянувшись с Зетой.

Зета рассказала свою историю. Она старалась говорить как можно более сбивчиво, с перескоками и оговорками, то и дело повторяя «как бы мне не запутаться», но следя за тем, чтобы история оставалась узнаваемой. В этом смысле ее рассказ был настоящим шедевром и свидетельствовал о необыкновенной одаренности Зеты Шметтерлинг. Она закончила говорить, когда часы в прихожей пробили половину восьмого. Ни на кого не глядя, Артур встал. Левой рукой он осторожно поддерживал правую, в железной перчатке, словно то был больной младенец. Фрау Шварц пошла за ним следом. Прежде чем закрыть за собой дверь, она обернулась и подмигнула Зете.

Зета внезапно почувствовала бесконечную усталость.

XVI

Вечерняя газета привела весь замок в волнение. Козлом отпущения стала бедная Хильда.

– Хильда! – орал Артур. – Почему газета до сих пор не проглажена?

Хильда прибежала на зов, настолько втянув голову в плечи, что шеи вообще не было видно.

– Отвечай!

– Может быть, газета лежала справа от двери? – вмешалась в разговор фрау Шварц. – Газеты, лежащие справа, еще ждут обработки. Если они готовы для чтения, то лежат слева. Так заведено уже много лет. И ты наверняка это знаешь!

Фрау Шварц незаметно подала Хильде знак, чтобы та ушла.

Истинная причина гнева стала ясна вечером, когда Зета и фрау Шварц сами прочитали газету.

От нашего корреспондента

Среди праздничных мероприятий, приуроченных к столетию города, три интригующих события привлекают наибольшее внимание. Во-первых, все с нетерпением ждут Большого фейерверка, который будет сопровождаться выступлением нескольких военных духовых оркестров из наших краев. Во-вторых, зрителей порадует масштабная выставка о столетней истории отношений между нашим городом и Императором. И в-третьих, апогеем всего празднования станет состязание между лучшими марионеточниками страны.

Победитель получит в награду десять тысяч серебряных монет. С особым нетерпением жители города ждут выступления патриарха театра марионеток, достопочтенного принца Артура Люта Пятого, который появится сегодня на подмостках впервые после семилетнего перерыва и покажет нам в Большом зале спектакль по новой пьесе. Горожане ждут не дождутся увидеть это представление.

– Он переживает, – сказала фрау Шварц. – Вдруг все увидят, что Великий Лют перестал быть Великим Лютом. Чушь. Уже в одном только кончике мизинца на левой руке у Артура таланта больше, чем у всех остальных в десяти пальцах.

Она выпалила это очень бодро. Но Зета знала фрау Лют уже достаточно хорошо, чтобы услышать в ее словах тот непоколебимый оптимизм, с которым она бросалась в бой с любыми препятствиями и любыми трудностями. И Зета впервые осознала, что человек может выработать в себе столь несокрушимую бодрость духа лишь в том случае, если не раз сталкивался в своей жизни с мощными противодействующими силами.

– Но вы не говорили, что будет разыгрываться приз, – сказала Зета. – И откуда они знают, что принц ставит новую пьесу?

– Новую пьесу?

– Но ведь так сказано в статье?

Фрау Шварц сняла пенсне и потерла переносицу. Несколько мгновений она молчала.

– М-да… – произнесла она задумчиво.

– Это вы им рассказали.

– Ты так думаешь? – проговорила она.

XVII

Как-то раз, одним дождливым утром, в дверь замка позвонили. Зета, только что постиравшая свою ночную рубашку, как раз развешивала ее сохнуть в теплой комнате у входа и увидела, как Хильда подошла к деревянной двери и открыла ее. В дверях стоял человек, сразу занявший своей квадратной фигурой весь дверной проем: его ширина равнялась его высоте. Лицо его напоминало песчаную равнину, размытую ливнями. На покрытом оспинами лице пролегли глубокие складки. В руках он держал лист бумаги, но в его огромных грубых ручищах лист казался размером с почтовую марку.

– Я хочу поговорить с фрау Шварц.

– Она здесь не живет, – ответила Хильда.

Мужчина посмотрел на лист бумаги в руке.

– Элеобора Шварц здесь не живет?

– Это дом принца Люта Пятого.

Хильда хотела закрыть дверь, но человек мгновенно схватился рукой за косяк. Для любого другого это имело бы самые печальные последствия, но у незваного гостя пальцы были толстые и узловатые, как корни дерева, так что скорее можно было испугаться за дверь, чем за пальцы.

– Согласно моим сведениям, Элеобора Шварц проживает именно здесь, – повторил он.

– Значит, ваши сведения ошибочны.

Зета увидела, как на шее у Хильды выступили красные пятна такой же формы, как бывают у жирафов.

– Не будете ли вы любезны убрать пальцы. Меня ждет работа.

Какое-то мгновение казалось, будто мужчина откажется. Но потом он, словно дразня служанку, медленно-медленно снял руку с косяка.

– Да, конечно, – произнес он. – Но если вдруг окажется, что вы спутали и Элеобора Шварц все-таки живет здесь, то можно вас попросить сообщить мне об этом? Вы найдете меня по этому адресу.

– Ох уж мне эти журналюги, – сказала фрау Шварц, когда Зета спросила ее, кто это был.

Она сидела за кухонным столом и составляла список покупок.

– Господи, ты и представить себе не можешь, на какие хитрости они готовы пуститься, лишь бы узнать, какой спектакль готовит принц.

Она сказала это как ни в чем не бывало, но Зета не могла избавиться от ощущения, что фрау Шварц обеспокоена. И когда Хильда позвала экономку и взгляд Зеты упал на недописанный список покупок, девочка увидела, что слова «мешок картошки» были написаны трижды. Она и сама не знала, почему это сделала. Пошла в кладовую, в ту комнату, где провела свою первую ночь в этом доме. Там по-прежнему было почти пусто. Лежало несколько пучков завядшего салата, несколько красных яблок. Под потолком по-прежнему висели колбасы.

На тех же полках стояли баночки со средством для чистки серебра.

Но теперь их было на три штуки меньше.

При том что Зета до сих пор не видела в доме ни единого серебряного предмета.

Их репетиции с принцем Лютом возобновились. «Чудесное причисление к лику святых принцессы Эдельмины» было без лишних слов отложено в сторону. Вместо «Причисления» фрау Шварц написала пьесу из пяти действий на основе того, что рассказала Зета. В каждом действии новая жена Синей Бороды проявляла излишнее любопытство, что стоило им всем жизни. Кроме последней жены, которая в пятом действии отплатила Синей Бороде его же монетой.

Зете предстояло играть роли всех пяти жен. Фрау Шварц заказала в швейном ателье в центре города кукольное платье, которое с помощью простых деталей – здесь цепочка, там воротничок – легко и быстро превращалось в пять разных нарядов пяти жен Синей Бороды.

Кроме того, у Зеты была маска из папье-маше и пять разных париков размером с поварешку, сделанных в мастерской при женской тюрьме.

При первой читке новой пьесы Артур был на грани того, чтобы вернуться к «Чудесному причислению».

– Скажите на милость, как я должен управлять одновременно и куклой-женой, и куклой-Синей Бородой? – кричал он.

Зета заранее обдумала этот вопрос. Ломала над ним голову всю ночь. И нашла поразительно простой и одновременно революционный ответ.

– Для Синей Бороды вообще не надо куклы, – сказала она – Вы будете играть его сами.

– Чушь! – взвился марионеточник. – Это неслыханно! Разве человек может играть в пьесе вместе с куклой? По сравнению с тобой я великан!

– Это очень правильное замечание, – сказала Зета, поразительно быстро научившаяся от фрау Шварц разговаривать с принцем так, чтобы он чувствовал себя польщенным. – И вы, конечно, понимаете, почему это как раз хорошо сработает.

Артур стиснул челюсти.

– Синяя Борода – злодей, чудовище. Так что он должен внушать публике очень большой страх, так ведь?

Артур в недоумении уставился на девочку. Зета знала: принц скорее удавится, чем спросит у нее, что она имеет в виду, и скажет, что она должна быть предельно осторожна в своих словах.

– Позвольте я объясню мою мысль вашей матушке, чтобы она тоже понимала?

Лицо у фрау Шварц оставалось каменным. Она сказала:

– Да, пожалуйста. Я действительно соображаю довольно медленно.

– Публика испытает очень большой страх только в том случае, – сказала Зета, – если Синяя Борода сам будет очень большим. Публика увидит только его ноги. На нем будут надеты страшные-престрашные сапоги с отворотами, а на поясе в каждом действии будет висеть новое орудие убийства. Нож, топор, шило, меч.

Стало тихо-тихо.

Потом марионеточник неопределенно хмыкнул.

Фрау Шварц сказала Зете, что это был величайший комплимент, который он отпустил в своей жизни.

Зета открыла дверь своей комнатки. Она очень устала, но испытывала удовлетворение. Просто чудо, насколько ей становилось комфортно, едва она перешагивала через порог этой каморки, насколько все здесь радовалось ей такой, как она есть: кровать, шкаф, занавески на маленьком окошечке. Здесь все словно кланялось ей, каждый предмет говорил, что она – мера всех вещей.

Возможно, это ощущение и навело ее на мысль. В тот момент, когда она сняла пальтишко и надела халат, слишком широкий в плечах, она вдруг замерла, не просунув вторую руку в рукав: в голову ей пришла такая странная мысль, что ее сердечко на пару мгновений перестало биться.

XVIII

Зета дождалась утра субботы. Фрау Шварц не было дома: она пошла в гости к сестре, собиралась у нее пообедать и вернуться домой только к вечеру. Артур еще спал у себя на втором этаже. Он ей тоже не помешает.

Зета застала Хильду на кухне, где та отчаянно надраивала пол. Ее белые хомячьи щеки с голубоватыми прожилками кровеносных сосудов вздрагивали при каждом движении.

– Тогда в саду ты испугалась не меня, – сказала Зета.

Хильда продолжала мыть пол. Зета не спешила. Спокойно ждала, пока на полу не осталось ни одного еще не вымытого квадратного сантиметра. Тогда Зета поставила свою маленькую ножку на швабру. Простое, но действенное движение. Зета знала, какое им можно произвести впечатление на некоторых людей, и Хильда не была исключением.

– Дело было в халате, – сказала Зета.

Теперь ей уже казалось странным, что она не поняла этого сразу. До вчерашнего вечера она не сомневалась, что маленькую комнатку оборудовали специально для нее, и что халат сшили слишком широким в плечах по ошибке, маленький недочет в идеальном мире. Но теперь она знала, что все совсем не так.

Халат сшили точно по размеру.

Но не для нее.

– Халат принадлежал Гертруде Заммлер, – тихо проговорила Зета. – Это вещь твоей подруги, так ведь?

Хильда по-прежнему сидела на полу не шевелясь. На лице оставалось все то же стоическое выражение, но на шее дрогнула одна жилка. Малюсенькая жилка, не больше лапки сороконожки. Любой другой ничего бы не увидел, но Зета заметила.

Значит, так оно и есть. В глубине души Зета торжествовала. Гертруда тоже была из карликов, как она. Нет, не как она. Гертруда больше походила на вышибалу из Клуба Котов. Потому-то у халата были такие широкие плечи и короткие рукава!

Но это еще не давало ответа на все загадки. Объясните, пожалуйста, как девушка-карлик могла управляться с хозяйством? Даже если Гертруда была из породы коренастых карликов, как она могла выполнять грубую домашнюю работу в замке? Таскать оцинкованные ведра с углем, стирать, застилать огромные кровати, вытирать пыль по всем углам? Даже для крепкой Хильды такая работа была тяжела.

Оставалась лишь одна возможность. Настолько само собой разумеющаяся, что Зета сама себе удивилась, почему эта мысль не пришла ей в голову раньше.

– Я не первая марионетка. Да, Хильда?

Зета встала на колени перед служанкой, чтобы заглянуть ей в лицо. В кухне было холодно, но испуганное лицо Хильды горело так, словно его только что надраили.

В простом и понятном мире родительской прачечной Зета чувствовала себя маленькой принцессой, разумеется, пока не умер ее отец. Она говорила все, что приходило ей на ум, и некоторые заказчики даже побаивались ее острого язычка. Но здесь, в этом неуклюжем замке Артура Люта, царили другие законы, и при иных обстоятельствах она бы не осмелилась на такое расследование. Однако в замке явно происходило что-то странное, что-то таинственное, что ни в коем случае не хотело выходить на свет. Что-то, от чего могла зависеть ее собственная жизнь.

Семнадцать ступеней винтовой лестницы. Они круто поднимались вверх и по меркам Зеты были слишком высокими. Она старалась идти по ним как можно медленнее, чтобы не запыхаться и не выдать себя.

Зета не знала, насколько крепок сон у Артура Люта. И вообще спит ли он. Но выбора не было.

Фрау Шварц утаила, что Гертруда была маленькой, и соврала, когда говорила о ее работе в замке. Так можно ли верить рассказу фрау Шварц о том, почему Гертруда умерла?

Из окна комнаты фрау Шварц виднелись и маленький павильон, и старая липа. Здесь все было таким же потрепанным, как и в других помещениях замка. Зета увидела аккуратно заправленную кровать с балдахином, комод с тазом и кувшином для умывания, большое зеркало в треснувшей раме. Ковер у кровати так состарился, что узора было не рассмотреть. И один только секретер вишневого дерева с закрытой крышкой выглядел новым. День был пасмурный, и от падающего в окно серого света комната казалась еще более мрачной, чем была на самом деле.

И вдруг Зете стало совестно. Чем она тут занимается, скажите на милость? Ведь фрау Шварц с самого начала помогала ей и всячески поддерживала ее. Ведь она разбудила ее в первое же утро, когда Зета проспала, и она защищала ее от Артура, подбадривала ее и устроила так, что принц согласился ее выслушать.

Собственно говоря, что Зета рассчитывала найти на втором этаже? Орудие убийства? Зашифрованные тайные письма?

От стыда она уже собралась уйти прочь, когда солнце пробилось сквозь тучи и один луч проник в комнату.

Быть может, рассеянный Господь Бог решил исправить свои прежние ошибки? Или дух отца Шметтерлинга захотел помочь дочке? В любом случае этот луч, словно нож, пронзил воздух и кончиком вонзился в замочную скважину на откидной крышке секретера. А внутри секретера свет упал на какой-то предмет, который отразил его настолько ярко, что Зета отвела глаза.

Комната фрау Шварц вдруг перестала быть обыкновенной комнатой. Она вся наполнилась какой-то скрытой от взгляда настороженностью. Точно зверь, неожиданно оказавшийся прямо перед тобой: его тело напряжено, он стоит не шелохнувшись, чтобы не выдать себя.

Найти ключик оказалось нетрудно. Маленькие пальчики Зеты искали его в таких местечках, куда пальцы больших людей не достанут. В детстве она просто скуки ради любила иногда вытащить что-нибудь из тайника родительской прачечной и положить это им на кровать. Мать ее в таких случаях приходила в бешенство, а отец смеялся от души.

Замок секретера был так хорошо смазан, что ключик повернулся без малейшего усилия. Послышался изящный щелчок. Зета осторожно откинула крышку.

Ее взору предстал квадратный деревянный каркас, изнутри поделенный перегородками на пятьдесят-шестьдесят ячеек, каждая ячейка не больше, чем пять на пять сантиметров. Зета тихонько вскрикнула от неожиданности.

В каждой деревянной ячейке лежало по маленькому мифическому животному из серебра. Она узнала их почти все, потому что отец часто читал вслух мифы. Здесь были единорог, феникс, гарпия. Пегас, крылатый конь, находился бок о бок с невозмутимым сфинксом. Фавн с копытами на ногах играл на флейте перед весьма пестрым обществом: оборотнем и русалкой. Некоторые мифические животные были для Зеты в новинку. Причудливые драконы, рыбы с человеческими головами. Но от всех-всех фигурок захватывало дух.

XIX

– Изумительные фигурки, не правда ли? – произнес чей-то голос.

Зета не очень-то испугалась.

– Они серебряные? – спросила она, не отрывая взгляда от волшебных зверюшек.

– Да, на девяносто два с половиной процента, – ответила фрау Шварц, стоявшая совсем рядом. – Это самое большое содержание серебра, какое только возможно.

Зета услышала в ее голосе явную гордость.

– А остальные проценты – это что? – спросила она.

– Медь.

Только теперь Зета обернулась. Фрау Шварц вынимала шляпные булавки, чтобы снять шляпу.

– Как славно что ты пришла меня навестить. Но было бы еще лучше, если бы ты меня заранее предупредила. Ну да ладно, если бы ты меня предупредила, то не нашла бы мои сокровища.

Фрау Шварц ободряюще кивнула в сторону шкафа.

– Выбери себе какую-нибудь.

Ее голос звучал по-прежнему приветливо, но с призвуком металла.

Зета взяла единорога: стратегический выбор. Рог у зверя был маленький, но необычайно острый. На первый взгляд казалось, что матушка Шварц ничего плохого не задумала. Наоборот, она смотрела на Зету с улыбкой. Словно радовалась, что та держит зверюшку в руке. О, эта фигурка была выполнена так тщательно! Волнистый хвост развевался, словно на ветру, копытца выглядели очень изящными, а рог украшал миниатюрный мифический узор, обвивавший его спиралью до самого кончика.

– Сожми руку, – сказала фрау Шварц.

Фигурка была такая маленькая, что умещалась в Зетиной ладошке, хотя сомкнуть пальцы ей не удалось.

– Все без конца толкуют о блеске серебра, – сказала фрау Шварц. – И этот блеск, конечно, тоже изумителен. С серебром не сравнится своим блеском никакой другой драгоценный металл. Но для меня истинная красота, истинная радость, даваемая серебром, в другом. Чувствуешь? Ты уже чувствуешь, что я имею в виду?

Нельзя сказать, чтобы Зете доводилось держать в руках много серебряных предметов, но она сразу поняла, о чем говорит экономка. Металл мгновенно нагрелся от ее ладони.

– У серебра феноменальная теплопроводность, – сказала фрау Шварц. – Золото в этом смысле – не более чем холодная лягушка.

Пожилая женщина усмехнулась.

До сих пор Зета ни разу не слышала ее смеха. И до сих пор не замечала, какие у фрау Шварц острые зубы.

– Нередко слышишь, что драгоценности – это нечто холодное и бездушное, быть может, так оно и есть, но о серебре такого не скажешь. Оно наполняется твоим теплом и отдает его тебе обратно. Только так.

– Все эти фигурки ваши? – спросила Зета.

– По этому вопросу мнения расходятся, – ответила фрау Шварц и снова засмеялась. Зета поняла: смех у нее недобрый. – Но скажи-ка, детка, что заставило тебя прийти сюда? У тебя наверняка есть на это причина?

Зета решила перейти в наступление.

– Гертруда Заммлер.

– Гертруда Заммлер?

– Вы сказали, что она болела. Но это неправда.

– Ах вот как?

– С ней случилось что-то другое. Связанное с вами. И Хильда все видела. Потому она вас так боится.

– Хильда глупая девушка, – сказала фрау Шварц, и в ее словах послышалась почти что нежность, как будто она говорила о глупеньком домашнем животном. – Должна бы соображать, что бояться меня нечего, ведь мы на одной стороне. В смысле, куда еще она может податься? Кто еще возьмет служанку, сидевшую в тюрьме? А я не придаю этому значения.

– Конечно, – сказала Зета. – Вы искали служанку, которая будет держать язык за зубами. И не помешает вашей затее.

Фрау Шварц изобразила на лице живую заинтересованность. В ней не заметно было ни капли беспокойства.

– И в чем же заключалась моя затея?

– Гертруда была девочкой-карликом, как и я. И вы хотели использовать ее как марионетку Артура Люта. Но что-то пошло не так. В результате она умерла и теперь лежит похороненная во дворе замка. Но причиной ее смерти была не болезнь.

– Вот здесь ты ошибаешься, – ответила фрау Шварц. – Она была по-настоящему больна. Отвратительной заразной болезнью.

Зета молчала.

– Ее болезнь называлась «жадность», – сказала фрау Шварц. Ее лицо сморщилось, как старый смятый лист бумаги. Глаза за стеклами пенсне совсем сузились. – Она была сорокой-воровкой с первого же момента. Отвратительной сорокой, которая все-все тащит к себе в гнездо. Я застала ее на месте преступления, когда она разоряла мою коллекцию. Как она о ней проведала – до сих пор остается для меня тайной. И она грозилась выдать меня.

– Кому?

– Моим кредиторам.

Зета нахмурилась.

– Каким кредиторам?

– Деточка, как ты не понимаешь! Из-за проклятого ревматизма Артур уже семь лет не зарабатывает ни гроша. Бюро усиленно раздает кредиты всем нуждающимся, но точно так же усиленно налагает штрафы, если ты не вернешь им долг вовремя.

Зета поняла, о чем речь.

– То есть тот человек, который недавно вас спрашивал, никакой не журналист?

– Конечно, это человек из Бюро.

– Но вы же можете продать своих мифических животных? Они же такие ценные, из вырученных денег вы сможете выплатить все долги!

Фрау Шварц рассмеялась, но смех ее был невесел.

– Как я уже сказала, Гертруда страдала от заразной болезни. Если человек попадает во власть собственной жадности, ему уже не вырваться. Возможно, она меня заразила, хотя скорее, наоборот, я ее заразила. Когда мы с Артуром лет десять назад выступали в Нидерландах, я напала на след коллекции предметов из серебра. В ту пору денег у нас водилось сколько угодно. Мне прислуживали целых два камердинера, представляешь? Каждый вечер мы ужинали в ресторанах, о которых все журналы писали как о вершинах кулинарного искусства.

Мечтательный взгляд матушки Шварц на миг устремился в потолок. Она чуть заметно провела кончиком языка по узким губам.

– В общем, я купила коллекцию мифических животных, не думая о клеймах и пробах. Ты же знаешь, что на каждом серебряном изделии должно быть клеймо мастера или мастерской, где его изготовили. Не знаешь? Я вот тоже не знала. И только вернувшись из Нидерландов домой, я выяснила, что коллекция ворованная. Мифические животные на самом деле принадлежат одному из самых больших музеев в Санкт-Петербурге. И тамошние власти уже много лет ищут похитителей. Тогда меня это не очень волновало. Но теперь… Было бы здорово, если бы я могла их продать, но при первой же попытке меня арестуют. И на следующей же неделе я окажусь в женской тюрьме и смогу продать только свои собственные волосы. Если они у меня еще будут, ведь, судя по рассказам Хильды, там, в тюрьме, нравы далеко не мягкие.

– У вас мало денег? – спросила Зета.

Матушка Шварц горько ухмыльнулась.

– Если не брать в расчет мифических животных, то у меня нет ничего, кроме долгов. Но скоро все изменится. Потому что ты нас спасешь, милочка. С твоей помощью Артур покажет такой спектакль, о котором будут говорить еще много лет.

– А что, если Бюро узнает, что вы на самом деле здесь живете? Они же ведь уже приходили сюда…

– Этот вопрос я уже решила, – ответила фрау Шварц совершенно спокойно. – Можно сказать, очень аккуратно решила.

Она забрала у Зеты единорога и осторожно поставила его в пустую ячейку среди других мифических животных. Полюбовалась немного свои серебряным зверинцем и затем заперла шкафчик.

– А ключ я впредь буду носить при себе, – добавила она и подмигнула.

Зета набрала воздуха в легкие.

– Но что вы сделали с Гертрудой Заммлер?

– Что я сделала?

– Каким образом вы ее убили? Ножом? Или задушили?

Фрау Шварц с улыбкой покачала головой.

– Деточка, за кого ты меня принимаешь? Разве я похожа на Синюю Бороду?

– Но каким способом?

Матушка кукольника выпрямилась во весь рост. Седые пряди сверкали в ее черной прическе, словно серебро. Она открыла комод и что-то достала из него. Зета тотчас узнала бутылочку. Ржаво-коричневую бутылочку лауданума.

– Мы с ней просто попили чая.

XX

Решение вопроса, найденное фрау Шварц, сидело следующим утром на стуле в зальчике внутри круглого павильона. На этот раз его лапищи не держали никакой бумажки, а спокойно лежали у него на коленях.

– Это герр Бахман, – сказала фрау Шварц. – Для нас большая честь, что вы к нам пришли.

Герр Бахман угрюмо кивнул.

Зета украдкой глянула на кукольника. Артур совершенно не выглядел испуганным. Более того, господин Бахман его, похоже, вообще не интересовал. Зета подумала, что сын не в курсе денежных затруднений своей матери, а также того решения, которое она придумала.

За прошедшие недели они репетировали пьесу столько раз, что Зета знала ее вдоль и поперек. Тем не менее сегодня в спектакле получилось несколько накладок. В первом действии она должна была схватить маленькую швабру, чтобы попытаться стереть ею свои следы в запретной комнате, но вместо этого у нее в руках почему-то оказалась чернильница с чернилами, конверт и перо. Эти письменные принадлежности ей полагалось использовать только в четвертом действии, где она, невеста номер четыре, посылала письмо с просьбой о помощи. На протяжении сегодняшнего спектакля Зета не раз чувствовала, как кукловод сердито дергал за нитки, когда она двигалась слишком быстро или, наоборот, слишком медленно, и слышала его злое шипение, если нечаянно поднимала голову, чтобы на него посмотреть.

Герр Бахман просидел весь спектакль, не говоря ни слова.

– Разумеется, кое-где представление еще надо отшлифовать, – сказала фрау Шварц.

В кухне она угостила герра Бахмана хорошей порцией жареной кровяной колбасы с тушеными яблоками.

– Шедевр подразумевает внимание к деталям. Но в любом случае вы можете заметить, что все газеты страны с нетерпением ждут, когда же можно будет увидеть новый спектакль Великого Люта.

Фрау Шварц протянула гостю газету, утром идеально выглаженную Хильдой. Газета была ровной и гладкой, как шелк.

Герр Бахман заглянул в газету. А потом посмотрел на маленькую актрису недоверчивым взглядом человека, покупающего коня.

Без маски из папье-маше Зета почувствовала себя словно голой, но бесстрашно посмотрела герру Шварцу в глаза.

– И никто об этом не знает? – только и спросил он.

– Никто! – гордо ответила матушка Шварц.

Как фрау Шварц сумела переманить этого кредитора на свою сторону, Зета не понимала, но результат был убедителен. Мало того, что никто ей больше не докучал, герр Бахман показал всем своим видом, что будет стараться обеспечить своему капиталовложению безопасность. Насколько серьезно он отнесся к своей задаче, стало ясно на следующий день, когда в замке неожиданно появился худощавый юноша с голодными глазами и длинным, как флагшток, носом. Сначала Зета подумала, что его работа – следить, как бы не сбежала фрау Шварц, но, когда Зета после репетиции пошла в свою маленькую комнатку, парень последовал за ней. Она заперла за собой дверь и села на кроватку, но ей хорошо было слышно, что он по-прежнему стоит за дверью и никуда не уходит.

XXI

Утром в день конкурса Артур был мрачнее тучи. Обитатели замка слышали, как его стошнило, после чего он позвал фрау Шварц. В какой-то момент Зета подумала, что накануне он имел глупость заняться выпрямлением одной из рук, но, когда кукловод спустился вниз, она увидела, что железная перчатка надета на ту же руку, что и вчера.

– Это всё нервы, – сказала фрау Шварц. – Дам-ка я ему немного лауданума, и все будет в порядке.

И подмигнула Зете.

Ближе к вечеру Артур уехал из замка в открытой карете, сверкавшей черным лаком и сусальным золотом, которое придавало должную пышность торжественному въезду в город принца-кукловода. Можно только догадываться, какую круглую сумму пришлось выложить матушке Шварц или, точнее, герру Бахману, но произведенный Артуром Лютом фурор был грандиозен. Сидя в деревянном ящике, стоящем на запятках кареты, Зета видела это своими глазами через щелки между досками.

Сам Артур выглядел потрясающе. Кроме ядовито-зеленой мантии и перчаток он надел еще бархатную шляпу того же цвета. Сидел неподвижно и лишь изредка поворачивал голову. И тогда Зета замечала, как сверкает его взор, но в губах его не было ни кровинки.

Большинство горожан никогда в жизни не видели принца Люта: он почти никогда не выходил из замка. Но они прочитали афиши, там и сям расклеенные по городу. Люди в возбуждении указывали на него рукой и произносили его имя, кто шепотом, кто громко, а когда он доехал до театра, за ним следом шла такая толпа, будто это был крысолов из Гамельна. Когда он вышел из кареты, лакеям пришлось оттеснить толпу силой, а то его могли бы задавить.

Предыдущий театр, стоявший на этом месте, сгорел одиннадцать лет назад во время спектакля. Городское управление задалось целью построить такое новое здание, глянув на которое все тотчас забыли бы об этом позорном событии. В народе новое здание называли «коробка с печеньем»: тридцать четыре мраморные колонны, похожие на розовые с белым карамельные палочки, овальные окна цвета шоколада и медная крыша с зеленой патиной.

Артистический вход находился сзади и напоминал муравейник. Через узкую дверь туда и сюда проносили ящики и сундуки, среди них сновали костюмеры, заведующие реквизитом, рабочие сцены. Фрау Шварц велела поставить ящик с Зетой сразу за сценой, но ни на миг не упускала его из виду.

Через щелочку Зете была видна только задняя сторона помоста для кукольного театра, поставленного на большую театральную сцену. Наверх вела приставная лестница. Зета увидела выступающего кукольника, точнее сказать его ноги, точнее сказать его ноги сзади, которые передвигались по узкому деревянному настилу то влево, то вправо. Голос кукольника гремел на весь зал, слов было не разобрать, но звучал он слишком монотонно и напыщенно. Этот в конкурсе не выиграет, подумала она.

Зета сама не заметила, как задремала. Но вдруг резко проснулась.

Она увидела склонившуюся над ней фрау Шварц. Ящик, в котором сидела Зета, был оторочен по краю красной ленточкой, так что Зете показалось, будто над ним висит отрубленная голова. Фрау Шварц не говорила ни слова, но взгляд ее был достаточно красноречив. Поторапливайся!

Сцена уже освободилась.

Зета была заранее полностью одета для первого действия, на ногах и руках были закреплены деревянные накладки. Оставалось только надеть маску. Фрау Шварц, точно ястреб, оглянулась вокруг, не видит ли их кто-нибудь.

Зета слышала доносившиеся волнами звуки из зала, люди разговаривали, смеялись, двигали стулья. Где-то в глубине зала играл маленький оркестр, заполнявший антракт между двумя выступлениями, а высоко над головой потрескивали свечи в люстре под самым потолком.

– Еще пять минут, – пробормотала фрау Шварц, привязывая к деревянным накладкам последние нитки. – И знай: если выкинешь какой-нибудь фокус и наш секрет откроется, то я лично позабочусь о том, чтобы тебя немедленно засадили в тюрягу. А тюрьма – это ад, уж поверь мне. Там всем несладко, а уж о карликах и говорить нечего.

Сквозь прорези для глаз Зета посмотрела вверх. Прислонившись к перилам подмостков, Артур Лют стоял высоко над ней. Свет люстры падал на парик с белыми локонами, и лицо его казалось почти прозрачным. Зета видела, что он старается глубоко дышать, чтобы овладеть собой. В этот миг она заметила, насколько у нее самой учащенное дыхание. Зета сглотнула, поправила маску и сосредоточилась.

Шум в зале стих.

Она наклонилась вперед и почувствовала, как натянулись нитки.

Большой занавес раскрылся.

XXII

Все газеты страны писали в те дни о конкурсе театров марионеток. И не потому, что журналистам больше не о чем было писать. В ту пору континент был охвачен войнами, на востоке жизнь еще не устоялась после государственного переворота, с запада приходили слухи о том, что в каком-то городке люди поедают собственных детей, а с густонаселенного юга после наводнения потянулись толпы беженцев. И тем не менее даже самые большие газеты уделяли конкурсу марионеток много места. На первых полосах мелькали такие заголовки:

РЕДКАЯ КРАСОТА НА НИТКАХ!

Или:

ИМПЕРАТОР ПОРАЖЕН УРОВНЕМ КУКОЛЬНОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ!

Зета уже не помнила, сколько раз она репетировала «Ужасающую историю о Синей Бороде и его пяти женах», но знала точно, что три четверти репетиций заканчивались плачевно. Она уже забыла, сколько раз спотыкалась и падала. Не говоря уже о тех случаях, когда она едва не вывихнула себе руки и ноги, оттого что шла влево, хотя должна была идти вправо, или садилась, хотя должна была стоять. Но в процессе репетиций накапливался опыт. Как будто она была сосудом, и этот сосуд, капля за каплей, наполнился знаниями и умением быть идеальной марионеткой.

Теперь она ощущала натяжение нити в тот же миг, как только та начинала натягиваться. Нет, это не главное. Если принц дергал за нить, соединенную с ее головой, она не просто следовала грубому рывку, которым его скрюченные пальцы пытались ею управлять. Она переосмысливала его команду и выполняла то естественное, неповторимое движение, какое на самом деле должна была сделать ее героиня, причем не опережая натяжение нити и не запаздывая.

Она уже не играла марионетку и не играла жен Синей Бороды. Она на самом деле была женами Синей Бороды. И когда первая жена в страхе отпрянула при виде Артура Шварца, появившегося на сцене в огромных сапогах с отворотами, ее лицо исказилось от беззвучного крика, – крика, идеально озвученного фальцетом принца. Деревянный канделябр с нарисованным желтым пламенем упал со стуком на пол точно вовремя.

Зета слышала, как публика затаила дыхание.

Один-единственный раз за весь спектакль Зета на миг увидела лицо Артура: когда пятая жена Синей Бороды смотрелась в зеркальце. В нем отражался принц.

Зета никогда не находила сына фрау Шварц красивым мужчиной, да и в эту минуту он вовсе не был красивым. Но сейчас его сосредоточенное лицо словно светилось изнутри, боль, так часто уродовавшая его черты, отступила. Зета могла бы поклясться, что заметила даже улыбку у него на лице, улыбку, предназначенную только ей, Зете Шметтерлинг.

Когда Зета в последнем действии приперла Синюю Бороду к стенке, в зале воцарилась такая тишина, что казалось, будто он пуст. Но когда она взяла в руки огромный окровавленный топор и одним движением отрубила Синей Бороде голову (по сцене покатилась большая сахарная свёклина в парике, с нарисованными глазами и ртом) и после заключительного монолога поклонилась публике, показалось, что в «коробке с печеньем» грянула буря.

Все-все повскакивали со своих мест: император, бургомистр, члены городского совета, и даже самый жеманный театральный критик топал от восторга ногами и кричал «браво». Казалось, эти люди в первый раз увидели настоящий спектакль, какого никогда больше в их жизни не будет.

XXIII

Сидя в запертом на все замки ящике в ожидании решения жюри, Зета окончательно поняла: выиграет ли принц конкурс или проиграет – это не имеет никакого значения. Во время представления она видела его сияющее лицо, лицо человека, который никогда не расстанется, который просто не способен расстаться со своей любимой работой. А если он сам и захочет, то матушка Шварц не позволит ему это сделать, с ее-то долгами и страстью к серебру. По сути дела, Зета сидит в тюрьме. И это навсегда.

Зета трезво оценивала обстановку. Если она будет сопротивляться, то рано или поздно ее постигнет та же участь, что и Гертруду Заммлер. В какой-то момент она подумала, что надо просто взять и снять маску. Во время объявления результатов конкурса все кукловоды будут стоять на сцене. Вот тут-то она и снимет маску.

Но этот план Зета быстро отбросила. Ведь фрау Шварц ей очень доступно объяснила, что произойдет, если она так поступит. Будет огромный скандал. Не исключено, что их хитрый обман будет расценен как уголовное преступление, так что все виновные и все соучастники понесут наказание. И Зета тоже.

Ее охватила острая ностальгия. По их семейной прачечной, по ее месту на шкафу с выстиранным полотном, даже по матери. В этот миг ей показалось, что на всем белом свете нет ничего лучше, чем то скучное беспросветное существование, которое выпало ей на долю в первые четырнадцать лет жизни. Однако потом она взяла себя в руки. Чушь! Десять минут она будет наслаждаться возвращением домой, но после ей снова захочется больше воздуха, приключений, яркой жизни. На самом деле Зета скучала только по своему любимому отцу. Но отец давно умер и лежит на кладбище, так что нечего распускать нюни.

Ведь поначалу происходящее в замке так завораживало ее! Возможно, ее завороженность была еще большей тюрьмой, чем стены замка. Но теперь этому конец! Теперь она знает, что творится в замке, от былого любопытства не осталось и следа.

Пора бежать.

Пора поторопиться вперед, к новым рискованным приключениям, пора начать новую жизнь!

Но как это сделать?

Взгляд Зеты скользил по реквизиту, по окончании спектакля аккуратно развешенному на крючках внутри ящика: зеркальце первой невесты, швабра второй, перчатки третьей, конверт, чернильница и гусиное перо четвертой, фонарь и деревянный топор пятой невесты. В ушах у Зеты звучал строгий голос Артура, слова, которые он говорил на каждой репетиции, повторял вновь и вновь, вколачивал в маленькую актрису: «Артист и кукла связаны неразрывно, фройляйн Шметтерлинг. Они связаны нитками. Правильно говорят, что не только руки артиста оживляют марионетку, но и марионетка оживляет артиста! Артист тоже живет до тех пор, пока живут его марионетки.

Глубинный смысл этих слов Зета поняла только сейчас и осознала, что они дают ей единственный шанс. В ее головке размером с поварешку зародилась хитрая мысль, сначала смутная, но когда ее взгляд вновь заскользил по реквизиту на стенках ящика, он задержался на конверте и чернильнице с пером. На губах ее заиграла улыбка.

XXIV

– Дамы и господа! – произнес бургомистр. – Через несколько минут будет названо имя лучшего кукловода. Победителю конкурса достанутся немеркнущая слава, медаль и весьма круглая сумма в качестве компенсации, скажем так, дорожных расходов и прочих неудобств.

Послышался смех.

– Как мне сообщили, время, отведенное на обсуждение, жюри постаралось не тратить на бесконечные дискуссии. Члены жюри отметили, что кукольное искусство достигло в Аркадии небывалых высот, что мастерство костюмеров и режиссеров в целом ряде представленных на конкурс спектаклей стоит на высочайшем уровне, а актерская игра кукол, их умение передавать человеческий характер зачастую не уступает игре живых артистов. Да, к своей радости, жюри большую часть времени…

Зета стояла рядом с Артуром. Справа и слева выстроились другие кукловоды. Каждый принес с собой на сцену по одной кукле. Перед зрителями красовалась пестрая компания волшебников, драконов, фей с пышным бюстом. Одна из кукол напоминала своим видом самого императора. Зета наблюдала за происходящим краешком глаза, свесившись немного вперед. Артур заранее цыкнул на нее и велел не издавать ни звука. Справа за кулисами Зета видела фрау Шварц, слева – герра Батмана и юношу с голодными глазами.

– Жюри большую часть времени просто обсуждало спектакль, претендующий на первое место. Как мне доложили, при обсуждении почти не слышалось критических замечаний. Решение было принято единогласно. А теперь позвольте передать слово его императорскому величеству, который как покровитель и вдохновитель конкурса объявит результаты.

Император был, несомненно, очень стар. Никто не знал в точности, сколько ему лет, и никто не решился бы у него об этом спросить, так как было ясно, что это весьма тщеславный человек. На голове у него было заметно несколько седых прядей, явно покрашенных черной краской, но не совсем удачно.

Все знали, что император – великий поклонник кукольного театра. По его приказу нередко устраивались кукольные спектакли, повторявшие битвы императорский армии. Сам он собрал неплохую коллекцию кукол, а как-то раз даже отложил начало войны, чтобы не пропустить фестиваль кукольных театров.

Император радостно аплодировал. Его круглое розовощекое лицо напоминает лицо куклы, подумала Зета, никогда раньше не видевшая императора с такого близкого расстояния.

Сердце ее колотилось.

Она осознавала, что у нее есть всего один шанс.

Один-единственный.

Это осознание и пугало, и радовало ее.

– Принц Артур Лют Пятый.

Возможно, император сказал что-то еще, но она услышала только имя Артура и тотчас почувствовала, как учащенное дыхание кукольника передалось ей по ниткам, будто дыхание – это кровь, а нитки – кровеносные сосуды, благодаря которым Зета могла жить. Аплодисменты публики стали оглушительными.

Вот сейчас, подумала она.

И подняла правую ногу до того, как Артур потянул за нить. Большая часть зрителей этого, наверное, вообще не заметила. Чтобы это заметить, надо было смотреть очень-очень внимательно.

Зета знала, что рискует жизнью. Артур мог испугаться и уронить крест. Или, наоборот, застыть от страха и не последовать за движением своей куклы. То и другое грубо разрушило бы иллюзию, будто кукольник ведет куклу, а не наоборот.

Зета опустила ногу.

Испуг Артура передался ей по ниткам.

Она сделала еще один шаг.

За долгие месяцы репетиций не только Зета научилась прислушиваться к командам, идущим от рук Артура. Кукольник тоже научился, сам того не осознавая, прислушиваться к движениям Зеты.

«Связь по ниткам, фройляйн Шметтерлинг! Связь по ниткам!»

Артур, сам того не желая, тотчас отреагировал на сделанный Зетой шаг. Теперь уже он повторял руками то, что делала Зета, потому что ему не оставалось ничего другого.

Зета чувствовала, что он хочет подчинить ее себе, что с помощью нитей между ними началась настоящая война, но была сильнее принца. Шаг за шагом она заставила кукловода выйти вперед, так что он оказался прямо перед императором. Зета играла роль, от которой зависела ее жизнь. Она покивала несколько раз головой, как ее учил Артур. Покачивающаяся левая рука приблизилась к груди и скользнула в декольте – озорное движение, при виде которого публика весело рассмеялась, но вскоре смех перешел в нетерпеливый гомон.

Даже у Артура появилось выражение невольного любопытства. Зета почувствовала, как нитки спрашивают у нее: «Что? Почему? Как?»

«Вот что, – ответила она. – Потому. Вот как».

Из декольте она вытащила маленький конвертик.

Краешком глаза Зета видела, как фрау Шварц вскочила со своего стула за кулисой. Она увидела герра Бахмана, размахивавшего руками, чтобы привлечь внимание и потребовать разъяснений.

Но фрау Шварц ничего не знала, равно как и Артур. Зета чувствовала, что кукловод пытается вернуть себе инициативу, но так, чтобы публика ничего не заметила. Его попытки были напрасны.

Рука марионетки протянула конвертик императору. Тот принял его с почтительным выражением. Открыл конверт, достал из него маленькую записочку, надел монокль и прочитал.

Зал замер.

– О! – сказал император. Затем повторил: – О!

И посмотрел растроганно на Артура. Зета не могла поднять голову и взглянуть на кукловода, но ей хватило фантазии, чтобы представить себе, как он стоит, покрытый испариной, на грани паники.

– Мы тронуты и обрадованы, – произнес император. – Мы с радостью принимаем ваш дар. Да, мы с радостью принимаем ваш дар.

XXV

Патриарх театра марионеток побеждает в конкурсе

Необыкновенный подарок императору

От нашего корреспондента

Вчера принц Артур Лют Пятый был единодушно признан победителем в конкурсе театров марионеток. Патриарх кукольного театра одержал верх над добрым десятком соперников. Жюри, единодушное в своем решении, отметило его поразительное, почти пугающее мастерство в управлении куклами, смелость в разработке сюжета и новаторство постановки.

Многие дамы в зале падали в обморок во время этого обжигающего, захватывающего спектакля по сказке «Синяя Борода».

При вручении премии, составлявшей десять тысяч серебряных монет, принц Артур Лют преподнес последний сюрприз. Он подвел свою куклу к императору, и она как бы сама подарила себя Его Величеству в благодарность за высокую оценку постановки. При этом принц вновь продемонстрировал свое актерское мастерство и чувство юмора. Он изобразил на лице такой ужас, словно расстаться с одной из марионеток для него трагедия.

Таинственное исчезновение куклы из спектакля «Синяя Борода»

От нашего корреспондента

Вчера вечером из кареты Его Величества Императора исчезла кукла, задействованная в спектакле «Синяя Борода».

Куклу везли в императорский дворец. Следы воров или куклы до сих пор не найдены.

Ведется расследование.

Дорогой Младшебрат!

Это письмо ты никогда не получишь. Не оттого, что его перехватят по дороге, или его унесет ветер, или оно окажется стопке писем, которые по той или иной причине никогда не дойдут до адресатов. Ты не получишь это письмо, оттого что я его тебе никогда не отправлю.

– Почему ты рассказал мне именно такую историю? – спросил Часовой.

Я знал, дорогой Младшебрат, что часовой задаст мне этот вопрос, и заранее заготовил ответ. Объяснил, что люди часто чувствуют себя заложниками своей судьбы. Что какой-то истории иногда оказывается достаточно, чтобы человек почувствовал себя свободным. Не в том, что с ним происходит, но в том, как он поступает в имеющихся обстоятельствах.

Часовой удивленно поднял брови.

– Ты думаешь, что так произошло и со мной, – сказал он. – Ты думаешь, что в один прекрасный день я проснулся и сразу стал часовым. Но это не так.

– Не так?

– Разумеется. Все, что я делал, каждый шаг был результатом моего собственного выбора.

Как ни странно, его ответ разозлил меня. И вопреки только что произнесенным мною словам я сказал, что иногда человек попадает в неволю, сам того не замечая.

– Ибо безволен, как марионетка принца Люта, – сказал удивленно часовой.

– Намного хуже! – воскликнул я. – Если бы вы были безвольным, вам было бы все равно, что происходит с вами или с теми, кого вы любите. Но для вас это имеет значение. Вы хотите остаться дома, а должны отправиться в путь. Должны попрощаться с близкими, несмотря на то, что не хотите с ними расставаться. Вы хотите танцевать Семидневный хорлепип, а должны идти маршем неизвестно куда!

Часовой посмотрел на меня с удивлением. Его зеленые глаза были точно стеклянные.

– Это вы обо мне рассуждаете?

Если правда, что я – сосуд, наполненный характерами братьев, от каждого понемножку, то в этот момент из меня улетучилось всё: мужество, заботливость, оптимизм, ценное сомнение.

Я подумал: а что, если мы ошиблись?

В тот день, когда Старшебрат получил повестку, в тот день, когда мы узнали, что он должен идти на войну, мы держали совет.

Ты уже спал. Мы оставили дверь в спальню открытой, чтобы ты мог нас видеть.

– Может быть, министерство и право, – произнес тихонько Второй Старшебрат, – Может быть, война быстро закончится…

– Но?.. – спросили мы.

– Не исключено, что это вовсе не так.

– Ты хочешь сказать, что тебе тоже… – спросил Старшебрат.

– Нет! – прервал его Третий Старшебрат. – Такого точно не случится. Война закончится уже завтра. Не успеешь ты дойти до конца нашей улицы, как объявят мир, вот увидишь!

– А если не объявят? – засомневался Второй Старшебрат, – и если…

Он глубоко вздохнул.

– …если она не закончится даже после меня…

Третий Старшебрат показал нам письмо из министерства.

– Да ну что ты, тут же написано черным по белому!

И он прочитал вслух:

– «Ибо войны ВСЕГДА сменяются МИРОМ!!! И нередко ГОРАЗДО БЫСТРЕЕ, чем ожидалось.

Тут послышался тихий стон. Мы обернулись. Оказалось, ты так крутился во сне, что сползло одеяло. Мандолина лежала на самом краю кровати и вот-вот могла грохнуться на пол. Второй Старшебрат встал, прошел в спальню и перевернул тебя на правильный бок. А мандолину прислонил к стене.

– Если что-то может произойти, это еще вовсе не значит, что оно произойдет на самом деле, – сказал он, вернувшись и снова сев на стул. – Не исключено, что рано или поздно мы все пятеро должны будем пойти на войну.

Так он ее и высказал. Мысль, которую мы усиленно отталкивали от себя. Вероятно, ты уже достаточно вырос, чтобы понять, что заставлять себя не думать о чем-то просто невозможно. А такую мысль прогнать труднее, чем какую бы то ни было другую.

Ты вот не знаешь, что когда-то у нас были отец и мать. Хотя нет, ты об этом знаешь, но наверняка их не помнишь. И я, честно говоря, тоже. Если бы воспоминания можно было сложить в горшочек, то наши с тобой горшочки оказались бы самыми маленькими, а горшочек Старшебрата самым большим.

– Наша мать обладала невероятной силой, – рассказал он как-то раз. – Она могла одной рукой остановить лошадь, несущуюся галопом. А у отца была настолько умная голова, что всем хотелось одолжить ее на время. И тогда ему приходилось вместе с головой куда-то идти. Так что он часто отлучался из дома.

Куда подевались отец и мать, не знал даже Старшебрат. Как-то раз они просто ушли, следом за отцовской головой. Перед уходом сказали:

– До вечера!

Но так никогда и не вернулись.

И тогда мы дали друг другу обещание. Мы будем заботиться друг о друге и особенно о тебе, Младшебрат. Но как сдержать это обещание, если дома никого из нас не осталось?

Но это было еще не самое ужасное.

Самую ужасную мысль, заметь, высказал Третий Старшебрат, хотя всем показалось, что слова сами собой выпорхнули у него изо рта, а он не имел к ним никакого отношения. Как будто ему в голову вселилось что-то черное-пречерное и сразу стало управлять его губами.

– А что, если и Младшебрата призовут на войну?

– Пойду чай поставлю, – сказал Второй Старшебрат. – А потом вымою пол во всем доме. А что потом буду делать, пока не знаю, но обязательно что-нибудь трудоемкое.

А Старшебрат вышел на улицу. Надеялся встретиться с медведем или взломщиком, чтобы набить им морду.

Так что дома остались Третий Старшебрат, Четвертый Старшебрат и я.

– Вот бы у нас было ружье, – сказали мы.

Но ружья у нас не было.

– Вот бы у нас были знакомые в другой стране, где нет войны, – сказали мы.

Но у нас не было знакомых в другой стране.

– Но что-то же должно у нас быть! – воскликнули мы, глядя, как Старшебрат в полутьме пинает стену сарая, оттого что не нашел взломщика. – Мы же должны сделать хоть что-то!

И тогда у нас возникла идея.

Жалконькая идея, скажу сразу.

Только сейчас, сидя на шлагбауме у поста номер 7787, я понял, насколько она жалкая. Но у нас не было ничего другого, мы не могли ничего другого, кроме как…

Потому-то я и не буду отсылать это письмо.

Мы никудышные братья с никудышным планом. Но это единственное, что у нас есть.

Пятый Старшебрат

История часового

Их было пять. Пять братьев, пять историй и одно условие. Братья издалека шли на войну. Пятеро братьев, один за другим.

– Вы хотите, чтобы я рассказывал Младшебрату истории? – спросил Часовой.

– Да.

– Это и есть условие?

– Да.

Они должны были заметить, что он не понимает. Не понимает, какой прок в этих историях. Они ему объяснили. Хотя, возможно, уже сейчас подумал Часовой, они объясняли это прежде всего самим себе.

Они сказали: «Одно несомненно – любая война заканчивается».

И добавили: «Мы только не знаем когда. Может статься, наших историй как раз хватит».

– Вы хотите, чтобы я рассказывал ему истории?

– Да.

– Все истории, которые вы поведали мне?

– Да.

– Потому что считаете, что, пока он будет слушать, война успеет закончиться?

У одного из братьев (он не мог вспомнить, какого именно) было с собой письмо из министерства. Содержание письма тоже стерлось из памяти, но это не имело значения. Оно всегда было одинаковым: война – дело ДОБЛЕСТИ, ситуация ОБНАДЕЖИВАЮЩАЯ, если все немножко поднатужатся, то война СКОРО КОНЧИТСЯ, а главное, не забудьте принести ДАР на благо МИРА.

Часовой так и не понял, были ли братья глупы или просто надеялись на чудо. Что, впрочем, вероятно, одно и то же.

Так вот, когда на посту появился мальчонка, проводивший всех своих братьев на войну и оставшийся один (теперь он был и Младше-, и Старшебратом одновременно), Часовой знал, как поступить.

Он отказался от мандолины Старшебрата.

От шарфа Второго Старшебрата.

От любовных писем.

И даже от сапог, роскошных замшевых сапог с красными кисточками.

Перевесил свою саблю так, чтобы она поймала последний луч заходящего солнца, – здесь он просто позволил себе невинную шутку. Человеку же надо в чем-то находить радость.

А когда мальчик признался, что у него больше ничего нет, Часовой потребовал его уши.

И увидел, как тот побледнел и испуганно сглотнул.

– Я расскажу тебе пять историй, – заявил Часовой. – И только потом ты волен будешь продолжить свой путь. Тебе придется дослушать их до конца, даже если они тебе уже известны, так что без нытья, пожалуйста.

И Часовой рассказал ему все истории.

О сироте Нинетте, жившей на дне колодца с Лоботрясом III, и о пекаре, который пришел в Бадум попытать счастья.

О проклятии Тысячи саженей и о том, как Варре спас своего брата.

Об Альфизе, получившем в невесты пустыню.

О Себастьяне, вынужденном сопровождать юную «святую» в Грену, чтобы предотвратить надвигающуюся войну.

И, наконец, о Зетте Шметтерлинг, самой маленькой девочке в Альверхофене, которой пришлось притвориться марионеткой, дабы утолить серебряный голод фрау Шварц.

Часовой прежде не отличался красноречием. Даже анекдоты и те толком ему не удавались. Роли рассказчика он неизменно предпочитал место слушателя. Ему не нравились собственные слова. Будь то разговоры о птичках или о чем-то по-настоящему важном, он не давал словам воли, как родитель, не выпускающий из дома своих детей. Чтобы не набедокурили.

Но теперь он заливался соловьем, и чем дольше говорил, тем раскованнее себя чувствовал. Не потому ли, что рассказывал не свои истории? Может, истории братьев были заколдованы? А может, волшебство таилось вовсе не в историях?

До сих пор он полагал, что слушают ушами – мальчонка же слушал всем телом. Слегка изогнутой спиной, раскрытыми на коленях ладошками, приоткрытым ртом и глазами, с первых же слов загоревшимися лучистым блеском.

Часовой забыл о своей нелюбви к словам. Он говорил и говорил. День сменился ночью, не успел он глазом моргнуть, как на небо выкатилась луна, не успел оглянуться, как уже вовсю палило солнце; слова и то, как мальчик весь обратился в слух, пьянили его, и он так увлекся, что вдруг услышал, как рассказывает совсем другую историю, не одну из тех, что поведали ему братья. Он не сразу сообразил какую.

То была его собственная история.

Волчья яма

I

Мало какие вещи человек проносит через всю свою жизнь. Бо́льшая их часть рано или поздно ломается, теряется, сгорает, похищается, уничтожается или отбирается. Даже крайне бережное отношение не гарантирует им долголетия.

Уж я-то знаю.

В жизни я многое потерял.

В том числе и самое дорогое.

Свое имя.

Эта история о том, как я утратил и вновь обрел имя.

Случилось это зимой, когда мне исполнилось семнадцать. И хотя с тех прошло уже почти сорок лет, я помню все настолько отчетливо, как будто это было вчера.

II

Год начался с беды. Январская лавина унесла шестнадцать коз, быка и четыре овцы. Часть животных мы нашли потом в пятистах метрах от нашей деревни. Их негнущиеся ноги, точно ветки, торчали между дубами. Остальных до весны укрывал снег. К тому времени глаза уже не требовались – достаточно было следовать за своим носом.

Не прошло и шести недель, как стряслось новое несчастье. Индра, молодая женщина из нашей деревни, отправилась с дочерью в миндальную рощу собирать валежник. На обратном пути резкий порыв ветра вырвал корзину из ее рук и унес вниз по склону, где она застряла в кустарнике. «Посиди здесь», – велела Индра дочери. Всякий раз, когда Индра приближалась к корзине, ветер сдувал ту ниже и ниже, как бы играя с женщиной в догонялки. Лишь через час Индра вернулась наверх.

На ее крик сбежалось полдеревни. Трактирщик Гарай привел своего волкодава. Высунув бледно-розовый язык, пес тупо носился взад-вперед, обнюхивая валежник. После того как на склоне нашлась обглоданная туфелька, все стало ясно. А Индра по-прежнему звала свою дочь: «Йера! Йера!»

Узнав об этом происшествии, моя бабушка не на шутку рассердилась.

«Оставить ребенка без присмотра! Где это видано?» – возмущалась она. Той ночью, когда с гор доносился волчий вой, она шептала молитву.

На следующий день в деревню нагрянули солдаты. Сам я их не видел, поскольку бабуля усадила меня за ткацкий станок, – новость принес младший брат.

«Они забрали собаку Гарая! Они забрали собаку Гарая!»

Отец Йеры выбежал из дома, как только услышал солдат. Он показал им место, где девочку видели в последний раз, и умолял прочесать лес, но солдаты строем прошагали мимо него. Они направлялись к сараю за постоялым двором. Там Гарай прятал своего волкодава.

«Он, конечно, кричал, что это не его собака, – рассказывал брат. – Но ему не поверили».

Гарай купил пса незадолго до наступления зимы. То было чудовище, а не собака, с пастью мощнее медвежьего капкана. И Гарай хвастался направо и налево, что, мол, пес его может то, может сё. Гарая предупреждали: берегись, попридержи язык, ты же знаешь, что в охотничий сезон волкодавов держать запрещено. И тебе известно, что у стен постоялого двора есть уши.

«Ну и задали же они ему трепку, – воскликнул брат. – Отобрали волкодава и четверть доходов».

Никто ему не посочувствовал. Гарай был хорошим трактирщиком и разливал лучшее во всей долине пиво, но язык у него был без костей.

Его предупреждали.

III

Спустя два дня забили тревогу – волки. Прогремели отрывистые, нервные удары церковных колоколов.

Ксавьер уже проснулся. Медленными обдуманными движениями застегнул куртку и натянул шапку. Я заметил, что он нервничает. Когда он нервничал, у него чесался нос. Сейчас он тер его с такой силой, будто норовил оторвать. Сегодня ему предстояла первая охота.

Охотничий рожок Биттора стоял, словно трофей, рядом с нашей кроватью.

– Тебе страшно? – спросил я.

Он не ответил. Вместо этого поднес рожок к губам, прищурился и сделал вид, что трубит. Бабушка, ворошившая угли в печи, пристально на него посмотрела.

– Быть охотником еще не значит быть мужчиной, – заметила она. – Но это значит хотя бы вести себя по-мужски, неважно пятьдесят тебе или всего пятнадцать.

Куртка была еще сырой, хотя накануне печь горела весь вечер, вплоть до нашего отхода ко сну. Кожа сапог так затвердела, что мне удалось натянуть только один. В страхе пропустить что-нибудь важное, я по-быстрому схватил костыль и захромал на улицу, вслед за бабушкой и Ксавьером.

Под хмурым небом жавшиеся друг к другу деревенские избы казались еще более кособокими, чем обычно. Кое-где из труб клубился дым.

Когда я наконец добрался до площади, там уже собралась вся деревня. Монтеро менор выкрикивал имена охотников.

Нос Ксавьера к тому времени пылал огнем. Он взволнованно перепрыгивал с одной ноги на другую, пока Биттор не поинтересовался, не надо ли ему в туалет.

«Шестьдесят четыре волка, – возгласил старый охотник, указав на рожок, болтавшийся на поясе Ксавьера. – За сорок девять лет я поймал шестьдесят четыре волка. А ну, попробуй потягаться со мной, ягненок».

По традиции охотничий рожок переходил от отца к сыну, но Биттору и его жене бог не дал детей. В свои шестьдесят он по-прежнему был одним из лучших охотников в долине. Пусть и не столь легконогий, как раньше, но зато с отменным чутьем, которое безошибочно ему подсказывало, где прячется волк. Так что отдавать рожок кому-то причин не было. Вплоть до прошлой зимы, когда его вдруг скрутила подагра, причем настолько серьезно, что в период обострения болезни он даже не вставал с постели.

По деревне поползли слухи. Одни говорили, что Биттор передаст рожок старшему сыну в семействе Итурбиде или единственному сыну друга детства в Раболле. Другие, что рожок вообще никто не получит и что Биттор заберет его с собой в могилу. Решение передать рожок Ксавьеру многих озадачило. Дело было не в Ксавьере. Мой брат не уступал в ловкости старшему Итурбиде и бегал вдвое быстрее парня из Раболля.

– У тебя нет сердца, – отчитывала его жена, да так громко, что слышало полдеревни. – И вдобавок: это не по закону Волчьей ямы.

– Ах, женщина! Что ты понимаешь в законах?

– А то, что охотничий рог всегда получает старший сын!

– Что мне было делать? Отдать его Матереубийце?

– Разумеется нет. Ты должен был выбрать старшего Итурбиде или хотя бы того, как бишь его зовут… Теперь же ты наносишь серьезную обиду не только бедному мальчику, но и его бабушке. При этом ты нарушаешь закон. Если наш монтеро менор узнает… ой-ой-ой!

Когда тем утром охотники покинули деревню, свинцовое небо немного прояснилось. Мужчины прикрывали глаза руками, защищаясь от резкого солнечного света.

Биттор все еще стоял на площади. «Эй, ягненок, думай как волк и убивай как волк! – крикнул он вдогонку Ксавьеру. – И не верь, что перед тобой сугроб, пока не увидишь, как он растает до последней капли!»

Народ начал расходиться. В конце концов на площади остались только Биттор и я.

«Ну что уставился, Матереубийца, – рявкнул он. – Иди займись делом».

IV

Всем, кто не участвовал в охоте, было поручено привести в порядок ловушку, в которую загоняли волков. Она представляла собой заграждение из двойного частокола в форме воронки на пологом лесном склоне. Воронка заканчивалась глубокой каменной ямой.

Я помогал очищать ловушку от снега. Но особого толку от меня не было, ведь я все еще передвигался с костылем. Другие же работы – для женщин и стариков – меня не прельщали.

– Почему оставили ветки? Отрывайте! – бранился Биттор. – На колья надо не пялиться, их надо щупать! Как еще проверить их на прочность? Бездельники! Разгильдяи!

Я слышал, как одна из женщин поначалу ему поддакивала, но потом, когда он ушел разбираться с другими работниками, принялась ворчать. Что он о себе возомнил? Они уже много лет ухаживают за этой ловушкой. И до сих пор никто не жаловался. Как-то без него управлялись!

Но остальные позволили Биттору командовать. Они знали, что нет чернее дня в жизни того, кто больше не может быть охотником.

Незадолго до полудня мы услышали первые сигналы охотничьего рожка, сперва робкие, но потом все более энергичные. С другой стороны леса последовал ответ.

Почти одновременно появились загонщики с копьями. Сбежав вниз, они спрятались в закамуфлированных деревянных укрытиях, разбросанных по склону.

– Волк! – кричали они. – Волк!

Все замерли на мгновение, после чего поспешили обратно в деревню: женщины впереди, за ними старики и, наконец, Биттор, который, казалось, не мог решить, остаться ему или уйти, пока монтеро менор не отправил его домой.

У меня же еще с первых колокольных ударов созрел план. Я незаметно отступил в кусты. За ними стояло дерево, на котором я в детстве любил играть. Такое ветвистое, что даже я мог на него взобраться. Оттуда открывался отличный вид на Волчью яму.

Спасаясь от охотников, волк бросился вниз по склону. С поджатыми ушами, но не с поджатым хвостом. Он бежал почти беззвучно, едва касаясь земли. Это был крупный зверь, мощнее большинства волков, пойманных нами прежде, но поражало в нем не это.

Волк был белоснежным.

Словно чувствуя, что его загоняют в ловушку, он петлял из стороны в сторону. Но всякий раз ему отрезали путь.

Ahí, va! Ahí, va!!

Загонщики колотили ложками по кастрюлям, трубили охотничьи рожки, слышались топот и крик. Я видел, как Ксавьер поднял рожок Биттора и прижал его к губам. За несколько часов охоты братишка изменился до неузнаваемости. С темной, блестящей, точно шлем, шевелюрой, он, широко расставив ноги, стоял на огромном дубовом пне и извлекал из рожка глубокий жалобный звук, от которого по спине бежали мурашки.

Вот он! Вот он!

Внезапно белый волк резко свернул вправо и устремился прямиком к Ласкурену, охотнику, который больше полагался на свои недюжинные размеры (в первую очередь на пивной живот), чем на ловкость или смелость. Толстяк испустил истошный крик и что есть мочи ударил копьем по промерзшей земле. Непонятно, что напугало волка – крик или удар копья, только он снова сменил направление и яркой белой вспышкой промелькнул мимо охотника.

Когда зверь вбежал в воронку, все с облегчением вздохнули. Тут и там раздавались победные крики, но монтеро менор следил за тем, чтобы все оставались на своих местах и не расслаблялись. Ведь уже не раз случалось, что по недосмотру волку удавалось-таки унести ноги.

Едва волк миновал первую полосу укрытий, как из них вылезли охотники и погнали волка копьями вниз, в сторону ямы.

С дерева я наблюдал, как он метался в поисках спасения. Но что самое удивительное, хвост его по-прежнему не был поджат, а развевался на ветру, точно серебристое знамя.

После того как, погоняемый охотниками, волк добрался до самого узкого места ловушки, он сжался как пружина, ощерил острые желтые зубы и зарычал. Охотники отступили. Все знали, что загнанный в угол волк смертельно опасен.

И тут он прыгнул, пытаясь вскарабкаться на частокол. До меня донесся скрежет когтей по дереву. Я затаил дыхание, мы все затаили дыхание. Еще ни одному волку не удавалось преодолеть преграду высотой в три метра, но этот, похоже, был готов совершить невозможное. Словно кошка, он взметнулся вверх, и на миг, один-единственный странный миг, глубоко внутри я возликовал, радуясь за волка.

Но затем с глухим стуком зверь рухнул на землю, бросился влево и тут же скользнул в узкое отверстие Волчьей ямы.

Раздался шлепок, отрывистый визг. Потом все стихло.

Редко когда волк так легко попадался в западню.

V

Трактир Гарая был набит до отказа. С раскрасневшимся лицом хозяин разливал пиво, выкрикивая приказания жене и дочерям.

После шести кружек толстяк-охотник Ласкурен принялся хвастать, как зверь чуть не перегрыз ему горло и что лишь ловкий взмах копья… Шатаясь, с красными от дыма и пива глазами, он продемонстрировал свой подвиг. Все засмеялись.

Потом речь зашла о том, что дальше делать с волком.

– Заткнуть ему пасть!

– Связать и протащить вверх по склону, пока с него не слезет шкура!

План провезти волка по другим деревням в долине, как это делалось прежде, встретил единодушное одобрение. Таким образом все могли увидеть зверя вблизи и забросать его камнями или навозом.

Монтеро менор сидел с недовольным видом.

– Волк белый, – сказал он. – Как вы думаете, сколько за него нам даст граф?

Все знали, что граф любит мех. Белый волк – редкость. За шкуру можно было выручить целое состояние.

– Я никому не позволю бить его палками или закидывать камнями, – предупредил монтеро менор. – Поврежденная шкура стоит гораздо меньше.

– Когда же мы его убьем? – спросил Биттор.

– Пусть это сделает граф.

– Можно подумать, что граф сам сюда пожалует.

– Разумеется, нет. Мы поедем к нему.

– Как? – удивился Биттор. – Доставить зверюгу возможно только на повозке. Горный перевал завален снегом. Если пешком еще можно пробраться, то на повозке точно нет.

Монтеро менор молчал. Глаза Биттора округлились от негодования.

– Значит, мы просидим с ним здесь до весны? Снег может лежать еще неделями.

Мужчины закивали в знак согласия. Вокруг недовольно ворчали.

– Надо его убить.

– Мы не можем ждать до весны.

– Прикончим его, сдерем шкуру и отвезем графу!

Монтеро менор отвечал за охоту на волков еще до моего рождения. Как правило, он умел владеть собой. Однако, за плечами был долгий день. Впервые в его голосе прозвучало раздражение.

– Чушь. Вам не хуже меня известно, что граф не покупает шкуры. Он желает лично убивать волков. Не копьем и не пикой – он их вешает, дабы мех остался целым и невредимым. Или вы думаете, что он готов к новой войне с Локсом?

Графство Локс находилось по соседству. В прошлом оба графства беспрерывно воевали, но вскоре отношения между ними наладились. Однако три года назад чуть было снова не вспыхнула война. В знак добрососедства наш граф преподнес в дар графине Локса ворох волчьих шкур. Графиня приняла подарок благосклонно, пока не обнаружила в шкурах дыры, искусно заделанные собачим мехом. До сих пор не ясно, чьих рук это было дело, но графиня глубоко оскорбилась. Потребовалось изрядно потрудиться, чтобы ее успокоить.

– Лучший волк – это мертвый волк! – воскликнул Биттор.

– Довольно, старик! – цыкнул на него монтеро менор.

Стал ли «старик» последней каплей, переполнившей чашу терпения Биттора, или шестая кружка пива, которую он держал в руке?

– А как же родители Йеры? – крикнул он. – Неужели они обречены слушать вой чудовища, разорвавшего на куски их ребенка?

Разговоры, звон стаканов, хлопки по плечам, льющееся через край пенистое пиво – все стихло. Гости трактира опустили глаза в пол, точно сказанное было разбившейся вдребезги драгоценной вазой. Никто не осмеливался бросить взгляд на отца Йеры, сидевшего в темном углу. Отца, который с тех пор, как исчезла его маленькая дочь, не проронил ни слова и не участвовал в охоте.

Первым опомнился монтеро менор.

– Как бы то ни было, – сказал он, откашлявшись, – когда снег растает, мы отвезем волка к графу. Там солдаты его повесят. Так будет лучше. Хватит с нас рисков.

VI

На следующий день бабушка вынесла к столу две кружки вина. Согласно обычаю, монтеро менор посещал новых охотников после охоты, чтобы от имени графа наградить их медной монетой.

– Тебе не повезло, – сказала бабушка. – Ксавьер отправился за дровами. Раньше чем через час не вернется.

Я чистил хлев и сквозь стену слышал их голоса. Потолковав о прошлогоднем и будущем урожае, они замолчали. Монтеро менор сказал, что зайдет попозже, и распрощался. Я было подумал, что он ушел, но, видимо, на полпути он задержался: его голос вдруг прозвучал совсем рядом.

– Твой старший внук – хороший мальчик.

– Да, – ответила бабушка.

– Судьба была к нему жестока.

– Пожалуй, что так, – согласилась бабушка.

– Скажи ему, что я хочу его видеть.

Я не шевелился, хотя и не совсем понимал почему. Возможно, боялся, как бы они не подумали, что я подслушиваю. Пока я сидел не шелохнувшись, бык не сводил с меня своих янтарных глаз, как будто обуявший меня страх быть обнаруженным перекинулся и на него.

Когда в тот день я постучал в дверь дома монтеро менора, из-за угла высунулось костистое лицо с глазами-бусинками, как у сороки. Лицо любительницы сплетен.

– Ты к монтеро менору?

Я не ответил.

– С поручением?

Я пожал плечами.

– Бабушка прислала? Чего тебе от него нужно?

К счастью, в тот момент дверь отворилась, и меня впустили.

Монтеро менор сразу перешел к делу.

– Хочу, чтобы ты охранял волка.

Я удивленно на него посмотрел.

– Волка?

– Ты ведь был вчера в трактире?

Я кивнул.

– Тогда ты наверняка заметил: отнюдь не все довольны тем, что мы его не убили.

Я промолчал, но понял, что он имеет в виду. Живых волков не любили. Считалось, что волк – это дьявол в волчьей шкуре. Да еще эта трагедия с Йерой. Неважно, какой именно волк утащил девочку. Несмотря на запрет, пойманные волки не раз подвергались нападению со стороны деревенских. И потом умирали от полученных увечий.

Когда я покинул дом монтеро менора, соседка подметала крыльцо, изображая полное безразличие. Я моментально смекнул, что она подслушала наш разговор.

И оказался прав. В тот же вечер вся деревня знала, что Матереубийце поручено охранять волка до тех пор, пока не растает снег.

Бабушка усмехнулась.

– Он тебя использует. Тебе вышибут мозги. И ради чего?

– Ради медяка, – ответил я.

– Дурачок, – только и сказала бабушка, старательно начищая кастрюлю песком. – Ах да, вот еще что: больше не вздумай выходить на улицу в одном сапоге.

– Я взял костыль, – возразил я.

– Когда поранишь ногу и занесешь инфекцию, костыль не поможет. Я не собираюсь держать тебя за ручку, когда ты будешь лежать с лихорадкой в постели. Я не такая бабушка, слышишь?

Другой свой сапог я нашел у очага, он был тщательно натерт оливковым маслом, – кожа снова стала гладкой и мягкой, как у младенца.

Ксавьер промолчал, когда услышал о моем поручении, но глаза его блестели. Я заковылял на улицу. Не мог вынести его гордыни. Он, младший сын, – охотник и обладатель охотничьего рога Биттора. Я, старший сын, – волчий сторож и калека.

Это случилось, когда мне было семь. Мама хотела навестить родственников в Мальдевиллье, которых не видела с тех пор, как вышла замуж за моего отца и переехала в нашу деревню. Отец не мог пойти с нами. До посева необходимо было достроить сарай. Он проводил нас до перевала. Оттуда оставалось еще пять часов ходу по широкой лесной тропе вниз. Нас с Ксавьером посадили на тележку.

Мама рассказывала мне, что ее родная деревня славилась тростями. «Из превосходного ясеня, – говорила она. – Графы, графини и даже короли приезжали туда, чтобы выбрать себе лучшую трость. Трость есть у каждого жителя Мальдевилльи. В воскресенье, когда все идут в церковь, трости тикают по тротуарам как часы. – Вздыхая, она мечтательно смотрела вдаль. – Самый прекрасный звук на свете».

Кажется, я тогда заканючил, что тоже хочу трость. Сводил с ума ее, отца и всю деревню своим нытьем. Отец полагал, что лучше подождать еще недельку, до наступления оттепели. Когда сойдет снег, идти будет гораздо легче. Я же был безутешен. Недельная отсрочка казалась вечностью, не меньше. Мама обняла меня и сказала с улыбкой: «Ладно, отправимся пораньше, снега на перевале уже почти нет». Так она меня любила.

Отец уступил. Довел нас до перевала. Мама взяла у него тележку и потащила ее за собой по тропе. Представляю, как глубоко она вдыхала лесной воздух, уже настроившись на весну в долине Мальдевилльи и на общение со своей семьей. Если она и слышала грохот, то наверняка подумала, что это гром.

В тот вечер нас нашел лесоруб. Тележка была перевернута, оба колеса валялись от нее в сотне метров. Ксавьер лежал невредимый, но дрожащий от холода в огромном сугробе. Меня обнаружили лишь полчаса спустя, без сознания – мою ступню зажало между двумя опрокинутыми лавиной сосновыми стволами. Бабушка рассказывала потом, что выбора у лесоруба не оставалось. Я сильно переохладился. Уже стемнело. И при себе у него был только топор.

Маму нашли весной.

Говорили, что отец винил себя. За ее смерть и мою ступню. Однажды он ушел. Сохранились только его сапоги.

Монтеро менор выбрал второго сторожа. Чем привел всех в замешательство, не в последнюю очередь и самого избранника.

– Ты в своем уме? – возмутился Биттор. Так, по крайней мере, рассказывала соседка. Хотя на самом деле их разговор мог услышать любой желающий. Биттор обладал многими талантами, но шептать он не умел.

– Я? – воскликнул он. – Да ты…

Посыпались ругательства. Монтеро позволил ему выговориться.

– Как долго мы знаем друг друга, Биттор?

– Слишком долго.

– Сколько лет за время нашего знакомства ты был охотником?

– Слишком много.

– Вот именно. Если кто-то и в состоянии сохранить жизнь этому волку, пока мы не пересечем перевал, то это ты.

Все подумали, что монтеро менор помутился рассудком, но бабушка покачала головой:

– Он хитрый лис. Если Биттор согласится, то смутьянам будет неповадно. Вдобавок деньги старику не помешают.

Монтеро менор знал, что Биттору нужна работа. Не то чтобы в деревне его оставили бы без куска хлеба, само собой нет – пожилые охотники были у нас в почете, однако пожилой пожилому рознь.

– Биттор всегда требовал к себе уважения, – сказала бабушка. – Ему претит мысль о том, чтобы ходить с протянутой рукой.

VII

В тот же день Биттор заступил на вахту. Он сторожил волка после полудня, а в полночь его сменял я.

Компания подростков целый вечер болталась возле ямы. Они бросали туда камни. Чаще всего промахивались, но один камень срикошетил от стены и с грохотом упал вниз. Послышался визг. Я посмотрел на Биттора. Тот пожал плечами.

– Марш отсюда! – скомандовал я. Дети попрятались за деревьями.

– Хромоножка!

– Хромоножка!

– Матереубийца!

Ухо волка кровоточило. Кровяной след делал его серебристо-белый мех еще красивее. В углу валялась козья туша, которую монтеро менор распорядился бросить в яму. Она была почти не тронутой.

Как только волк понял, что я не собираюсь кидать в него камни, он отлепился от стены и уставился на меня. Один глаз у него был синий, другой желто-коричневый. Я и раньше смотрел в глаза пойманным волкам – мертвым и живым. В отличие от большинства из них, этот волк не выглядел напуганным. Я знал, что такие волки самые опасные.

Мы выросли с волками и на историях о них. Сосед Биттора рассказывал, к примеру, как поджег волчий хвост факелом. А Ласкурен, которому однажды ночью понадобилось выйти на улицу по нужде, обнаружил возле дома двух громадных волчищ, готовых разом на него наброситься. Стуча зубами от ужаса и взывая ко всем святым, он битый час просидел со спущенными штанами, пока не сообразил, что перед ним не волки, а согнувшиеся под тяжестью свежевыпавшего снега молодые ели.

У Гарая тоже была история.

Это случилось за год до моей беды. После долгой охоты волку все же удалось сбежать, Гарай не уследил. Монтеро менор, не стесняясь в выражениях, его отчитал. Разозлившись, трактирщик скрылся в лесу, позже оправдываясь тем, что якобы хотел пойти по следу, обнаруженному им во время охоты. Все понимали, что это вздор. Гарай слыл хорошим охотником, но следопытом он явно не был.

Не прошло и часа, как он с торжественным видом шествовал по деревне с холщовым мешком за спиной – так, чтобы все видели его добычу. Это были волчата. От силы четырехнедельные. Они едва-едва открыли глаза.

Гарай направлялся к реке Варес. В деревню он вернулся уже без мешка.

В тот же день я пожаловался отцу. Он усадил меня к себе на колени.

– Волчата – прелестные создания, малыш, – сказал отец. – Никому не хочется их убивать.

– Вот именно! – сердито согласился я.

– Но не заблуждайся… – Он умолк на мгновение, чтобы отхлебнуть пива, и вздохнул. Я ощутил кислый дрожжевой запах, который обычно так любил, но сейчас он был мне противен. – Волк всегда ищет твою слабину, а у людей слабостей хоть отбавляй, поверь мне. Если ты тщеславен, волк соблазнит тебя роскошным мехом. Заставит тебя мечтать о пушистом хвосте на шляпе или воротнике пальто. Если ты безрассуден, он увлечет тебя на самые высокие скалы и в самые глубокие ущелья. А если ты трус, то волк съежится, заскулит и станет прихрамывать на одну ногу. – Он закурил трубку. – Но кем бы ты ни был и что бы ты ни делал…

Отец выжидающе смотрел на меня.

– Оставь мальчика в покое, – сказала мама, которая только что вернулась домой с корзиной, полной дров. – Ему всего шесть.

В это время к ней подполз Ксавьер и, хихикая, повис на ее юбке.

– Никогда не рано знать правду, – заметил отец.

Мама вздохнула, взяла Ксавьера на руки и больше не спорила.

Я знал отцов, которые били своих детей. Мой отец этого не делал. Но он был беспощаден, когда дело касалось историй о волках.

– Он ждет лишь того момента, когда ты?..

Я не ответил.

– Когда ты… что? Ксомин?

– Когда ты окажешься так близко, что он вцепится тебе в глотку, – нехотя произнес я.

– А когда он ее перегрызет?

Я хотел слезть с его колен, но отец крепко держал меня за запястье. Я знал, что нет смысла даже пробовать вырваться.

– Тогда прибегут другие волки и вспорют тебе брюхо, – выпалил я.

– Пока ты?..

– Пока ты не превратишься в скелет с глазами.

– Верно, в скелет с глазами. Ведь все знают…

– …что волки не едят глаза.

– Потому что?..

– … не хотят осуждающих взглядов у себя в животах.

Последний свет того дня померк вместе с воспоминанием.

Позади послышался шорох.

– Если ты так и не сдвинешься с места, он подумает, что ты дерево.

Я обернулся и увидел Ксавьера. Откуда он взялся? Потупив взгляд, он ухмылялся, как будто знал, о чем я думал.

Мы оба посмотрели вниз.

Волк не шевелился. Потом понюхал землю и лег, обвившись хвостом. Сверху он напоминал овальный медальон. Ранка возле уха сверкала рубином.

VIII

Особенно туго приходилось перед восходом солнца. В безлунную ночь, если не шел снег, вокруг было темно как в могиле. Веки тяжелели, а ночь длилась бесконечно – казалось, что день не наступит никогда. Монтеро менор поручил построить для меня небольшое укрытие, где можно было разжечь костерок, способный прогнать самый лютый холод, но удобством оно не отличалось.

Скучища была безбожная. Спустя несколько дней мое дежурство превратилось в рутину: я перестал вздрагивать от каждого шороха, коротая время у огня, каждые полчаса ковылял к яме, светил фонариком вниз и возвращался назад.

По преимуществу я просто сидел, глядя на чахлое пламя, и делал ножом засечки на рожке, полученном мною на случай тревоги. То был рог не дикого козла, как у всех охотников, а быка, убитого лавиной.

Между тем в яму намело больше метра снега. Белого волка на снежном фоне я различал, только когда тот открывал глаза.

Спустя три дня он так и не притронулся к козьей туше. Лишь иногда я видел, как он лижет снег.

– Здравствуй, волк, – приветствовал его я.

Кажется, то была четвертая или пятая ночь. Я совершал свой обычный обход. Снова пошел снег. Не крупными пушистыми хлопьями, зигзагообразно кружащими в воздухе, а мелкой сухой крупой, сыплющейся прямо на землю. Последняя часть пути была крутой и скользкой – мне требовалась предельная концентрация. Возможно, поэтому я заметил ее не сразу.

Она стояла внизу, у ворот Волчьей ямы.

Строго говоря, яма была вовсе не ямой, а башней, врытой в склон. Волку, загнанному в ловушку, ничего не оставалось, кроме как бежать вниз по склону к узкому проему в верхней части башни. Ниже, с раскопанной фронтальной стороны башни находились железные ворота с крепким засовом.

Небо уже окрасилось в розовый цвет, и было так светло, что я видел каждую снежинку, падающую на ее черное пальто и таявшую в ее рыжих волосах. В деревне судачили, что отец Йеры собирался жениться на другой девушке, но в последний момент не смог устоять перед этой огненно-рыжей копной.

– Индра?

Она обхватила себя руками, как будто хотела расцарапать.

– Индра?

В детстве я был в нее влюблен. Она была единственной рыжей в нашей деревне, по крайней мере, до тех пор, пока не родилась Йера, с еще более яркими, чем у матери, волосами.

– Ступай домой, – сказал я. – А то заболеешь. Йави знает, что ты здесь?

Бессмысленный вопрос. Разумеется, он не знал. Какой мужчина отпустил бы свою жену посреди ночи к воротам Волчьей ямы?

Возможно, услышав имя мужа, она пришла в себя. Во всяком случае, я увидел, как она медленно подняла голову к небу и посмотрела на снег, падающий в ее распахнутые глаза. Она щурилась; ее напряженные руки безвольно опустились. Затем развернулась и направилась обратно в деревню. Не успел я решить, последовать ли за ней, как ее уже поглотил снегопад.

Миновали дни. На поле возле своего дома Биттор нашел шлем. С этим шлемом на седой голове и в ветхом пальто, подаренном ему монтеро менором, он был похож на старого рыцаря из сказки. Мало-помалу он оживился.

– Кто хочет посмотреть на волка? Сантим! Сантим за то, чтобы взглянуть в лицо дьяволу! Всего один сантим, ягнята!

Первыми принялись мечтать вслух женщины.

– Если граф будет в настроении, мы как пить дать славно заработаем!

– Помните, сколько они выручили за волка в Раболле пять лет назад? Помните? Четыре серебряных монеты. Четыре! И то был не белый волк, а скорее дымчатый.

Женщины в один голос решили приобрести новые свечи для Богоматери в часовне. И, разумеется, поставить свечку в память о бедной Йере, упокой господь ее душу. Они всласть поплакали над судьбой бедной девочки, но, поскольку о покойниках следовало говорить только хорошее, им быстро наскучила эта тема, и они переключились на праздник весны. Купленные десятью годами ранее флаги порядком обтрепались.

– Если их не заменить, то в Раболле и Мальдевиллье нас в который раз окрестят деревней бедняков!

Тем временем во дворах детвора голосила песню:

Что нам делать с волком?

Мы поймаем его живьем.

Что нам делать с волком?

Мы поймаем его и убьем.

Сдерем с него шкуру и мех,

Сантимы разделим на всех.

Пиф-паф, пиф-паф,

Вот порадуется граф.

IX

Через неделю ветер переменился и подул с юга. С равнины Мальдевилльи он принес аромат трав. В ложбине на пашне Ласкурена, самой южной из всех, уже чувствовалось тепло первых солнечных лучей. Но громче всех весть о приближении весны разглашала река Варес, с каждым днем становясь все беспокойнее.

Монтеро менор решил обследовать перевал. Вместе с другими мужчинами его сопровождал Гарай, который намеревался сделать кое-какие покупки в Раболле, по другую сторону горы.

Выяснилось, что снега растаяло больше, чем ожидали. И хотя в самых высоких точках сугробы были еще по пояс, нескольких весенних деньков с лихвой хватило бы для того, чтобы повозка с волком смогла преодолеть все преграды.

Говорят, что зима – мстительная генеральша. Спустя два дня снова подул северный ветер. Из-за горного склона навстречу Гараю, возвращавшемуся из Раболля домой, плыла свинцовая туча размером с Мальдевиллью и Раболль вместе взятые – она обрушилась на него невиданной силы градом. Добравшийся наконец до нашей деревни трактирщик был похож на снеговика. Трепка, заданная ему градом, не уступала той, что он получил от солдат, когда они нашли у него волкодава.

Жена Итурбиде сказала, что он сам виноват. «Небось не вылезал из трактира в Раболле!»

Зимние судороги длились недолго. Солнце вернулось. Теперь уже со всех пашен мучительно медленно, но неумолимо сходил снег. Лес по-прежнему оставался белым.

В первое воскресенье апреля к Волчьей яме пригнали повозку.

Последнее дежурство выпало мне.

X

Стояла тихая ночь, дул легкий ветерок. Небо, крапленное яркими звездами, чернело над дубами и буками. Лишь через несколько часов должна была взойти луна. Я слышал только свое дыхание, потрескивание огня и фырканье масляной лампы.

Должно быть, я задремал. Когда открыл глаза, то полумесяц уже выглядывал из-за горных хребтов. На фоне сверкающего белизной снега черной змейкой петляла к деревне расчищенная тропинка. Вокруг веяло спокойствием и безмятежностью. И все-таки что-то меня напугало. Сердце бешено колотилось.

Что-то вклинилось в мой сон.

Я огляделся, но ничего не увидел.

Тишину нарушало лишь мое собственное дыхание, которое понемногу выравнивалось, и шум Вареса вдалеке. Наверное, мне приснился кошмар, решил я, но тут до меня донесся странный звук. Одинокий протяжный тон. Поначалу высокий, он опускался, задерживался на мгновение, снова опускался, становясь низким и хриплым, и в конце концов замирал. Потом начинал заново. Я не сразу сообразил, что это за звук.

Всю жизнь я слышал волчий вой. В детстве у меня от него тряслись поджилки. В ту же ночь мне как будто заменили уши – я услышал то, чего никогда не замечал прежде. Вой приносил утешение. Как будто волк оплакивал не только свою жалкую судьбу, но и мою, и судьбу всего мира в целом.

Высокий тон, нисходящий, низкий. Тишина.

Высокий, нисходящий, низкий. Тишина.

Ни один лист не шелестел, ни один зверь носу не показывал. Своим плачем волк вытеснил все другие звуки, отогнав их на край света, а то и дальше.

Я вспомнил охоту. Как волк пытался преодолеть частокол. Как на миг померещилось, что он сбежит. Как я разделял его надежду на освобождение. Сейчас я тоже ощущал его тоску как свою. Мне хотелось плакать на пару с волком, задрав голову, и я бы заплакал, клянусь, если бы в свои семнадцать лет не считал себя слишком взрослым.

Я смотрел на деревья так, будто видел их впервые. Кто посмел бы утверждать, что это и в самом деле были деревья, а не лапы доисторических животных, в любой момент готовых сорваться с места. А вдруг на следующее утро мы проснемся на голом склоне? Когда я взглянул вверх, то подумал: где гарантия того, что луна – это небесное тело, а не сыр?

Вот тут я не удержался.

И заревел.

Завыл волком.

Его голосом, его слезами – то высоко, то низко.

На мгновение стало тихо.

Потом послышался ответ.

Не знаю, сколько прошло времени. Мы плакали то в унисон, то поочередно. Наши голоса переплетались в ночной тишине. Про себя я с улыбкой подумал: теперь я тоже волк, только в штанах.

Может быть, поэтому я не насторожился, когда увидел козла. И почти не удивился, что козел танцует и ходит на двух ногах как человек. К тому времени как до меня начал доходить смысл увиденного, к тому времени как я в ужасе потянулся к рожку, чтобы забить тревогу, было уже поздно. Краем глаза я заметил, как что-то приблизилось, услышал позади себя короткий хлесткий звук, после чего голова моя будто взорвалась, и я рухнул на твердую, мерзлую землю.

XI

Когда я пришел в себя, мои руки и ноги были связаны.

Две фигуры. Одна в маске из овечьей шерсти с прорезями для глаз и рта. Вторую фигуру я узнал моментально. Это был танцующий козел – завернутый в овчину, в деревянной маске с козьими рогами.

Они стояли у железных ворот и смотрели сквозь решетку.

– Дашь мне фонарь?

– У меня он есть?

– Разве нет?

Если бы я не был связан, я бы стукнул себя по лбу, коря за собственную глупость. Меня одурачили самым примитивным способом. Отвлекли танцующим козлом и врезали сзади по голове, пока я разевал рот.

– Посвети?

– Это что, волк-призрак?

– Неужто он самый?

Я сходу понял, что они не из нашей деревни. Никакие маски не скрыли бы от меня моих односельчан. Мы знали друг друга как облупленных. Было еще кое-что. Человеку со стороны могло показаться, что в горах все говорят на одном диалекте. Но это не так.

– Боже милостивый, такой гигант?

– Так он еще и белый?

Я знал одну-единственную деревню, где каждое произнесенное предложение звучало как вопрос.

Раболль.

Я притворился спящим. Голова разрывалась от вопросов. Что они задумали? Как долго следили за мной? И главное – как проведали о волке?

Впрочем, над последним вопросом долго размышлять не пришлось. Наверняка в Раболле, как и у нас в деревне, все умирали со скуки. Зимой не за что было драться, нечего было украшать, до первого приличного праздника оставалось еще несколько месяцев. А тут к ним в трактир заглянул трепач Гарай. И разболтал им все о белом волке, которого мы поймали и за которого собирались получить хорошую цену. Да еще наверняка изрядно приврал.

Воры тем временем подошли к повозке, стоявшей метрах в пятидесяти от ворот Волчьей ямы, и попытались сдвинуть ее с места.

– Толкаешь?

– Толкаю, не видишь?

– Ты же не толкаешь?

– А ты сам разве толкаешь?

Волчью повозку на тропе установил Ласкурен с двумя помощниками. Это был наиболее пологий участок склона, но все равно под углом. Поэтому под колеса положили увесистые камни. То ли из-за масок, то ли в спешке чужаки этого, похоже, не заметили.

– Ты зайдешь внутрь? – спросил козел.

– Я?

– Да?

– Внутрь?

– Да?

– В яму? В яму к волку?

– А как еще ты собираешься посадить этого проклятого зверя в клетку?

Для того чтобы переправить пойманного волка, мы обычно подвозили повозку впритык к воротам Волчьей ямы. Ворота были по пояс, а по ширине точно соответствовали выдвижному люку повозки. Затем окружали верхнее отверстие ямы и принимались шуметь кастрюлями и сковородками. Если этого было недостаточно, то в волка кидали камнями, а иной раз охотники опускали в яму длинные копья. Никому из наших охотников и в голову не пришло бы прыгнуть в яму, чтобы выгнать оттуда волка. Только неопытный глупец мог бы отважиться на такое.

Впрочем, глупость и неопытность уже не раз порождали мужество, делавшее невозможное возможным.

В то время я еще носил отцовские сапоги. Один из них бабушка частично набила овечьей шерстью, на которую опиралась моя культя. Пряжка закрепляла сапог на голени. Не идеальный вариант, конечно, – сапог без ступни волочился, но все же лучше, чем костыль.

Воры связали мне ноги чуть выше щиколоток. Я без труда вытащил из сапога свой обрубок. И в два счета освободил вторую ногу.

Связанные за спиной руки составляли куда большую проблему. Мне удалось снова сунуть культю в сапог, но развязать руки я не смог.

Рог куда-то подевался.

Что было делать? Встать и убежать? Не успел бы я проковылять и двадцати метров, как они бы меня догнали.

До воров наконец дошло, что колеса повозки обездвижены. Один из них убрал камни из-под передних колес. Повозка медленно заскользила вниз.

Раздались громкие проклятия.

Я осторожно начал перекатываться. Между мной и ямой было не более девяти-десяти метров, но, когда катишься по полуобледенелой земле, десять метров кажутся невыносимо долгими и холодными. Куртка промокла насквозь. Зубы так оглушительно стучали, что я боялся, как бы воры меня не услышали.

У меня все еще не было четкого плана, а может, и был, но я не хотел ломать над ним голову, поскольку сомневался в его осуществимости. Однако ничего лучше на ум не приходило. Приблизившись к яме метров на пять, я подтянул к себе ноги, перекатился на колени и поднялся, шатаясь, как пьяный. Спотыкаясь, преодолел последние несколько метров. И с грохотом врезался в ворота.

События развивались быстро и медленно одновременно. Воры, заметив меня, завопили во все горло. Я видел, как повозка за ними накренилась и со скрежетом опрокинулась.

Стоя спиной к воротам, связанными руками я отчаянно пытался нащупать засов. Кляня все на свете, я шарил руками вверх-вниз, вправо-влево. И пытался не думать о ворах, а уж тем более о волке по другую сторону ворот.

Внезапно я нащупал холодный металл.

И одним рывком отодвинул засов.

XII

Любое событие в жизни человека способно повлечь за собой массу разных последствий, из которых в действительности реализуется лишь одно.

Теперь я могу объяснить, как череда событий сделала меня тем, кем я стал. Но в ту ночь, когда воры пытались украсть белого волка, я не имел представления, чем все закончится. Что, возможно, и к лучшему.

Взрослый самец весит килограмм шестьдесят. Несмотря на то что белый волк, безусловно, отощал, сил у него было еще хоть отбавляй. Подозреваю, что всей своей тяжестью он набросился на железную дверь, иначе как еще объяснить, что, когда она с размаху распахнулась, меня катапультировало.

Я кубарем скатился по склону в заснеженный куст ежевики.

С быстротой молнии волк вылетел из ворот. В то же самое время похитители во весь опор неслись ко мне, к яме, а значит, и к волку. Заметив зверя, они попытались затормозить или отпрянуть, но не смогли, поскольку было скользко.

На моих глазах медленно разворачивалась катастрофа, но я ничего не мог поделать.

Волк поскользнулся, кувырнулся через голову, поднялся и прошмыгнул между ворами, злобно щелкая зубами. Ворам удалось-таки разбежаться в разные стороны – один с воплями помчался налево, другой направо. Последнее, что я видел, это рога козла, пробирающегося через кустарник вверх по лесному склону. Потом они исчезли.

Я не раздумывал ни секунды. Хотя понятия не имел, куда бегу. Ветки как розги полосовали меня по лицу, кусты ежевики цепляли за ноги.

Я слышал, как поблизости пыхтит волк. Или это снова было мое дыхание?

Не знаю, как долго я бежал, охваченный слепой паникой. В какой-то момент я настолько обессилел, что больше не мог ступить и шагу. Но все равно рвался вперед.

«Успокойся, – сказал я себе. – Он ушел».

Я прислонился к большому серому камню, чтобы перевести дух. Двигая запястьями как сумасшедший, пытался ослабить веревку. Наконец у меня это получилось, и я смог себя освободить. Постепенно до меня начинал доходить смысл случившегося. На что я надеялся? Что зверь прогонит воров, а потом из благодарности вернется в яму? Даст мне лапу и скажет: «Забирай мою свободу и мою жизнь, повесь меня, сними с меня шкуру и носи мой мех?»

Часов через шесть-семь взошло солнце. Монтеро менор уже, наверное, направлялся к яме. Сначала он обнаружит опрокинутую волчью повозку, а потом открытые ворота и пустую яму.

И не будет в этом году ни свечей для часовни, ни новых флагов. Бабушке, краснея от стыда, придется выслушивать сплетни у себя за спиной. А деревенским сносить унижения и насмешки от жителей Раболля и Мальдевилльи.

Эй, голь перекатная!

Неужто вы и вправду проморгали волка?

Волка, который уже сидел у вас на привязи?

Мне придумают новое имя. Впредь я буду не Матереубийцей или Хромоножкой, а кем-то похлеще. Народ у нас в деревне изобретательный.

Наверное, именно это пугало меня больше всего.

XIII

Не помню точно, сколько я так простоял. Помню только, что, придя в себя, подумал: пора домой. И лишь тогда до меня дошло, что я заблудился.

В отличие от Ксавьера, я никогда не слонялся по окрестным лесам. После того как я лишился ступни, бабушка не спускала с меня глаз. Но даже если мне удавалось улизнуть из дома, другие дети не хотели брать меня с собой в лес. Может, Ксавьер еще и мог бы их уговорить, но гордость не позволяла мне дожидаться их решения.

Я знал, что в лесу нельзя подолгу стоять на месте.

План мой был прост: идти без оглядки, чтобы не переохладиться, пока не наступит утро. Рано или поздно я надеялся набрести на какое-нибудь знакомое место. Или найти тропинку, ведущую к одной из горных деревень.

Дабы не падать духом, я запел.

Что нам делать с волком?

Мы поймаем его живьем.

Что нам делать с волком?

Мы поймаем его и убьем.

Сдерем с него шкуру и мех,

Сантимы разделим на всех.

Пиф-паф, пиф-паф,

Вот порадуется граф.

Так я шел и шел, не переставая петь. Культя начала ныть. Я спотыкался и падал. Разодрал в кровь руки. Однажды чуть не свалился в овраг.

И все это время дрожал от страха.

Тому, кто бродил по ночному лесу, известно, что там никогда не бывает тихо. Лес вздыхает, причитает, стонет, шипит, рычит. Казалось, что я бреду не по заснеженной тропе, а по волчьей шкуре. Шкуре спящего белого волка, который вот-вот проснется.

Кстати, волк чудился мне повсюду. В упавшей дубовой ветке, в поросшем мхом валуне, в кусте папоротника.

Чем дольше я шел, тем хуже выглядел мой план.

С чего я взял, что смогу найти дорогу обратно? А что, если я окончательно заплутал? Что, если я упаду, сломаю ногу, что, если…

Я заставил себя переключиться на мысли о доме. О Ксавьере, сморкавшемся во сне. О Битторе в рыцарском шлеме. «Четверть медяка за то, чтобы посмотреть на волка! Заглянуть в лицо дьяволу! Всего один сантим!»

В памяти всплыл случай, о котором, как мне казалось, я давно забыл.

Мне тринадцать, и бабушка хочет, чтобы я носил папины сапоги. Мои собственные ботинки уже поджимают. У нее нет денег, чтобы сшить новые. Я говорю, что сапоги мне велики. Что я не желаю их носить. Она отвечает, что мои желания никого не волнуют. Что любой другой ребенок с гордостью ходил бы в сапогах отца. Я лопаюсь от злости.

– Почему он ушел? – кричу я. – Я не понимаю!

– Тут и понимать нечего, – отвечает бабушка. – Перестань вести себя как дитя малое.

Я отказываюсь надевать сапоги. Она прячет мою обувь и костыль. Отныне я должен обедать в хлеву.

– Если ведешь себя как осел, то и есть будешь с быком на пару, – говорит она.

Мы дуемся четыре дня. Потом, уже не помню точно, каким образом, оказываемся лицом к лицу на дорожке перед домом. Качая головой, бабушка говорит:

– Потому что он был совсем как волк. Потому что не мог вынести осуждающих взглядов. Вот почему он ушел, Ксомин. Поэтому.

Чем дольше я шел, тем с большим трудом давался мне каждый шаг. Я валился с ног от усталости. Сам того не замечая, я вдруг застыл как вкопанный. И был до смерти напуган. Лишь спустя несколько секунд выяснилось почему.

В десяти метрах от меня стоял волк.

XIV

Не уверен, сколько мы так простояли. Помню только, что я отчетливо понимал: между мной и волком нет никаких преград. Ни ямы, ни частокола, ничего. Из уголков его пасти поднимался пар, окутывая морду туманным нимбом. В зубах он держал кролика. Кровь капала на снег, как чернила на белый лист бумаги.

Не выпуская кролика, волк оскалил желтоватые клыки, зарычал и напряг мышцы под белой шкурой. Лишь теперь я по-настоящему разглядел, какой это громадный зверь. Затем он повернулся и скрылся за деревьями.

Со мной случилось что-то странное. Сперва я вздохнул с облегчением, но вскоре пожалел, что волк меня бросил, что я опять остался наедине с самим собой в том страшном лесу.

Не придумав ничего лучше, я поплелся за ним.

Белый волк, похоже, не обращал на меня внимания. Он невозмутимо бежал трусцой, но каждый раз, когда мне казалось, что я потерял его из виду, он снова появлялся. Стоял неподвижно, не оборачиваясь. Когда я приближался к нему, он возобновлял свой бег.

Я следовал за ним, как во сне.

Тем временем темнота рассеялась. Луна выдохлась и чуть ли не сваливалась с неба. Теперь в ее бледном свете, отражавшемся от разбросанных по лесу снежных пятен, можно было различить очертания деревьев.

Я шел не останавливаясь.

В жилах по-прежнему стыла кровь, но сквозь страх прорывалось что-то еще: как будто с плеч свалился тяжелый камень, как будто я задышал полной грудью. В теле была легкость и какая-то внутренняя готовность.

Взошло солнце. Первые лучи пробивались сквозь высоченные дубы и буки. Вдалеке слышалось пение черного дрозда. С земли поднимался пар.

Внезапно волк исчез. Я ускорил шаг, продираясь сквозь заросли кустарника. Ветки вновь лупили меня по рукам, вокруг шелестел засохший коричневый папоротник.

Земля стала более каменистой. Резкий, неожиданный спуск. Я едва не свалился, успев схватиться за каменный выступ.

Шум.

Примерно в десяти метрах подо мной меж скал в человеческий рост бушевал Варес. Сквозь сизую воду местами просвечивала гладкая красно-черная галька.

Все это время я понятия не имел, где нахожусь, поскольку начисто перестал ориентироваться в пространстве, но теперь оказалось, что до нашей деревни было не так далеко, как я себе представлял.

Я спустился на берег.

Там распластался корнями кряжистый сучковатый дуб. Корни были такими же толстыми и крепкими, как ветви, и извивались по каменистой земле, точно застывшие змеи. Между ними зиял вход в нору.

После того как волк, поскуливая, поднес туда кролика, в норе потемнело. Я затаил дыхание. Выглянула голова второго волка. Черного как сажа. И тощего как скелет. По набухшим сосцам я понял, что это волчица. Волки немного поиграли, и я заметил, как нежен с ней был белый волк. Подобрав мертвого кролика, он положил его к ногам волчицы. Та исчезла с добычей в норе. Белый волк немного постоял, обернулся, поймал мой взгляд своим темно-синим глазом, который сейчас казался почти черным, и был таков.

Из пещеры раздались тихое тявканье и писк. Не прошло и секунды, как наружу высунулись морды двух волчат: серого и белого.

Теперь я понял, почему от волчицы остались кожа да кости. У нее родились самцы, беспрестанно требовавшие молока. Все те недели, что белый волк просидел в яме, ей приходилось обходиться без еды. Возможно, она изредка покидала нору, чтобы наспех поймать мышь или птицу, но прокормить себя она не сумела.

Солнце набирало силу. По каменистому склону между камнями журчала талая вода. Весна была не за горами. С ее приходом в деревню вернется жизнь. Мужчинам предстоит посев, выпас коз, а женщинам – череда таинственных хлопот, знаменующих собой наступление весны. Охота на волков закончится. По крайней мере на год волчата будут в безопасности. Пока.

Я уже собрался продолжить путь вниз по течению Вареса, как что-то привлекло мое внимание.

Я обернулся.

Волчата с любопытством взирали на меня из логова. Серый волчонок тявкнул. Из норы последовал ответ, совсем непохожий на тявканье. И тут, как будто это было в порядке вещей, между волчатами показалось личико. Маленькое, перепачканное землей, со спутанными, пыльными волосами, в которых там и сям, словно огонь, пробивался оранжевый блеск.

XV

Путь назад был долгим. С ребенком на руках мне пришлось пробираться через гигантские валуны по узкому каменистому берегу вдоль бушующей реки. Девочка уснула и еще спала, когда на следующий день (казалось, прошла целая вечность) я наконец доковылял до нашей деревни.

Домишки выглядели еще более кособокими, чем прежде.

Улицы были пусты.

Я услышал голоса задолго до того, как вышел на площадь. Монтеро менор призывал всех к спокойствию, но тщетно. На площади собралась вся деревня. Биттор с кем-то отчаянно спорил или скорее орал, а его рыцарский шлем валялся рядом, на земле.

Ласкурен первым заметил меня.

Нас.

И от удивления разинул рот.

Все эти годы я никому не рассказывал, что именно произошло в ту ночь. В деревне думали, что волк сбежал, я заблудился в лесу и случайно нашел Йеру. О волках и волчьем логове под дубом я умолчал.

Монтеро менор, подозревая, что я что-то скрываю, угрожал выдать меня графу, но я знал, что он никогда этого не сделает. Он был не таким человеком, притом достаточно мудрым, чтобы понимать: вся деревня во главе с Индрой его за это линчует.

Она так сильно прижимала к себе девочку, будто снова хотела спрятать ее в своем животе. Потом отдала Йеру мужу и обхватила мое лицо. А когда соседка монтеро менора растолковывала кому-то, что Матереубийца отыскал Йеру – Матереубийца, подумать только! – Индра резко повернулась. И смотрела на нее до тех пор, пока та не опустила глаза.

Так я вернул себе утраченное имя.

– Но как Йера оказалась в норе? – спросил мальчик. – Почему волк ее не убил? Если он принес волчице с волчатами мертвого кролика, то почему они не съели и Йеру?

Часовой пожал плечами. Он и сам не раз задавался этим вопросом. Но так и не нашел ответ.

– А охотники обнаружили потом волчье логово? – любопытствовал мальчик, у которого уже слипались глаза. – А чем ты занимался до того, как стал Часовым на посту номер 7787?

Часовой не ответил. Лишь поворошил палкой горящие угли. Чернота неба начала блекнуть.

– А теперь спать, – скомандовал он.

Мальчик спал, положив под голову шарф. И выглядел еще более юным, чем казалось вначале. Рядом с ним Часовой ощущал себя стариком. Неужели уже миновало сорок лет с тех пор, как он скитался по лесу, по пятам белого волка?

Закрыв глаза, Часовой отчетливо увидел зверя. Его глаза – синий и карий. Как нежно он играл с волчицей. Как, сидя в яме, шевелил ушами в ответ на его приветствие «Здравствуй, волк».

Он страшно устал.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда его разбудил незнакомый звук. Сперва он подумал, что мальчик стучит по камню.

Тук. Тук.

Тук.

Тук. Тук. Тук.

Часовой открыл глаза и уперся взглядом в потолок Дворца Мира. Он нахмурился. Как он сюда попал? Почему не спал на улице? И куда подевался мальчик?

Тук.

Тук. Тук.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Поднявшись, Часовой подошел к выходу и осторожно выглянул из палатки.

Он сразу увидел мальчика.

Тот танцевал. Это был странный танец. Он прыгал из стороны в сторону с раскинутыми руками, как будто обхватывал кого-то за плечи. Голова повернута на бок и поднята вверх, волосы мокрые от пота.

Нет, не от пота.

И тут Часовой понял, что это за стук.

Шел дождь.

Часовой в изумлении огляделся.

Сначала это были едва заметные капельки, пятнышки на песке, как будто земля покрывалась веснушками, но, когда Часовой вышел из палатки, капли стали крупнее. Они шлепались на песок, образуя крошечные взрывы.

Шлеп!

Бах! Бах!

Шлеп-бах!

На Часового хлынул дождь – не ледяной, но восхитительно прохладный.

Он снял шлем и почувствовал, как вода стекает по волосам, струится за ушами. По всему телу пробежала дрожь – такая сильная, что у него затряслись колени.

Обернувшись, он увидел, как Дворец Мира омывает вода. Она стекала вниз, по складкам, унося с собой пыль и песок, въевшиеся в полотнище за все эти годы. Темно-коричневая, палатка мало-помалу светлела. Под слоем песка и щебня проглядывал павлиний цвет.

– Часовой! Часовой! Смотри!

Мальчик перестал танцевать, возбужденно указывая на землю. Сперва Часовой не сообразил, что он имеет в виду. Повсюду лишь песок и щебень. Но потом увидел: очищенный дождем песок превратился в семена. Вся земля была засеяна семенами.

Он слышал о пустынях, зацветающих раз в десять-двадцать лет, но ему в голову не приходило, что когда-нибудь это произойдет на его глазах. Названий цветов он не знал, среди них были как совсем крошечные фитюльки, так и чашечки размером с кувшин, с листьями, раскрывающимися, словно объятья.

Пустыня цвела насколько хватало глаз.

Откуда ни возьмись позади мальчика нарисовалась группка солдат. Они были явно не меньше ошеломлены происходящим, дождь хлестал их по усталым лицам, струился по шеям, но они, казалось, не замечали ничего, кроме цветов, которые молниеносно прорастали из земли, взмывали в воздух и взрывались, как конфетти.

Солдаты посмотрели на мальчика.

А мальчик на них.

Неужели это правда? Во имя Мира на земле, разве такое возможно?

Ведь с самого начала это был совершенно никудышный план! Кому такое вообще взбрело в голову? Рассказать мальчонке пять историй, чтобы уберечь его от войны? Чтобы успеть подготовить наступление мира? Смех, да и только!

– Мы не сомневались, что у тебя найдется еще одна история, Часовой, – закричали братья, поднимая в воздух Младшебрата и сажая его себе на плечи.

– На это мы и рассчитывали! Мы знали, что тогда точно успеем!

Они пустились в пляс. Плечом к плечу, шеренга братьев двигалась то вправо, то влево. Самый странный танец, который Часовому доводилось видеть.

– Семидневный хорлепип! – смеясь, пояснил Младшебрат.

Часовой тоже так расхохотался, что упал на колени прямо в цветы. И ощутил запах влажной земли, цветов и братьев.

Так пахнет мир, подумал он.

Проснулся он с улыбкой на лице.

Он знал, что по-прежнему лежит посреди равнины. Усыпанной песком и щебнем.

Песок и щебень – насколько хватает глаз.

Ночь была доброй, даже прохладной. Впервые за несколько месяцев Часовой спал в спальном мешке.

Мальчик пропал.

Он это понял еще до того, как открыл глаза.

Когда бо́льшую часть живешь один, всегда знаешь, есть кто-то рядом или нет.

Шлагбаум был поднят.

Следы сапог исчезали вдалеке.

Гул войны не стихал.

Сноски

1

Перевод с иврита Гали-Даны и Некода Зингер. Издательство «Розовый жираф», 2011.

2

Ангел Божий,

Хранитель мой,

Просвещай и храни, направляй и веди

Меня, ибо я вверен тебе по благости

Небесной.

Аминь (лат.).

3

Настойка лауданума – лекарство, в состав которого входит опиум. Использовалось как успокоительное средство вплоть до начала ХХ века. – Здесь и далее – примечания переводчика.

Content

Бенни Линделауф
Большие истории для маленького солдата

История часового

История старшебрата

Бадумские пироги

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

История второго старшебрата

Тысяча саженей

I

II

III

IV

V

История третьего старшебрата

Песчаная невеста

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

История четвертого старшебрата

Святая из Уссидина

I

II

III

IV

V

История пятого старшебрата

Возвращение принца Артура Люта Пятого

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

История часового

Волчья яма

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Сноски