Джеймс Поскетт

Незападная история науки: Открытия, о которых мы не знали

Переводчик: Ирина Евстигнеева

Научный редактор: Сергей Филонович

Редактор: Любовь Макарина

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Лидия Разживайкина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Улантикова, Оксана Дьяченко

Верстка: Александр Абрамов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© James Poskett, 2021

First published as Horizons: A Global History of Science in 2021 by Penguin General, an imprint of Penguin Books Limited. Penguin Books Limited is part of the Penguin Random House group of companies.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Посвящается Элис и Нэнси

Предисловие научного редактора перевода

История науки за последние 200 лет превратилась из чисто описательной сферы, в которой было принято перечислять события и конкретные факты (иногда не слишком достоверные), в серьезную область исследования, где ученые пытаются не только ответить на вопрос, что и как происходило в науке, но и выяснить, почему возникали те или иные проекты, как развитие науки связано с другими процессами в истории человечества.

Стоит отметить, что в развитие нового взгляда на историю естествознания важнейший вклад внес советский исследователь Б. М. Гессен, выступивший с докладом на Втором международном конгрессе по истории науки и техники в Лондоне в 1931 г. Этот доклад назывался «Социально-экономические корни механики Ньютона». В нем Гессен с марксистских позиций связывал возникновение классической механики с потребностями различных областей техники и событиями социальной жизни Англии XVII в. Доклад был встречен международным сообществом с большим интересом. И хотя в наши дни он часто подвергается критике (часто – несправедливой) за некоторую прямолинейность и наивность, а также марксистскую ориентацию, большинство историков науки считают доклад Гессена истоком так называемой социальной истории науки.

В этой истории особое место заняло исследование событий так называемой Первой научной революции, которая в конечном счете привела к возникновению и институциализации науки в ее современном понимании. Следует признать, что в работах историков науки чаще всего анализировались события, происходившие в Европе. Такая избирательность вполне понятна: практически все базовые идеи классической науки принадлежат европейцам, научные академии, существующие и в наши дни, родились в странах Европы.

При этом, однако, стоит подчеркнуть, что данные, которые использовали европейские ученые в своих работах, часто имели внеевропейское происхождение: они были собраны во время географических и торговых экспедиций, при освоении вновь открытых территорий.

В связи с этим автор книги, которую вы держите в руках, Джеймс Поскетт решил отойти от традиционного (европоцентричного) взгляда на развитие науки. Он провел огромную работу по сбору информации о событиях, так или иначе связанных с рождением научного знания, которые происходили в Америке, Африке, Азии и даже в Океании. При этом он не ограничился какой-то одной научной дисциплиной, а охватил все основные области естествознания. В итоге получилась книга, название которой точно описывает ее содержание: «Незападная история науки: Открытия, о которых мы не знали».

Учитывая молодость автора, работающего в одном из ведущих университетов Великобритании (University of Warwick), нельзя не восхититься масштабом его замысла и объемом собранного материала. Представляется, что книга Поскетта решает важную задачу: привлекает внимание историков науки, а также широкого круга людей, интересующихся этой областью знаний, к неевропейским научным исследованиям, реально глобализуя проблематику истории науки. В определенном смысле Поскетт делает следующий шаг после Гессена в расширении проблемного поля истории науки.

Конечно, и у Поскетта были предшественники. Достаточно вспомнить труды Джозефа Нидэма, британского биохимика и популяризатора китайской цивилизации. На русском языке уже издана книга, посвященная развитию науки в Китае с древнейших времен[1]. Более того, как у любого первопроходца, у Поскетта можно найти избыточно сильные утверждения. Ему можно предъявить претензии в неполноте освещения некоторых событий (например, происходивших в советской науке). Однако эти недостатки, во-первых, встречаются почти во всех историко-научных исследованиях, а во-вторых, не снижают значимость проделанной Поскеттом работы. Можно гарантировать, что все, кто прочитает его книгу, расширят свои представления о развитии естествознания и захотят продвинуться по дороге глобализации истории науки.

Сергей Филонович,

д. ф.-м. н., профессор НИУ ВШЭ

Москва, декабрь 2023 г.

Введение

Истоки современной науки

Как появилась современная наука? До недавнего времени историки отвечали так: современная наука зародилась в Европе между XVI и XVIII вв. Все началось с польско-немецкого астронома Николая Коперника, который в своем труде «О вращениях небесных сфер» (1543) предложил гелиоцентрическую модель мира. Это была революционная идея, поскольку со времен древних греков астрономы считали, что в центре Вселенной находится Земля. Так в XVI в. европейские ученые впервые поставили под сомнение мудрость древних. За Коперником последовали и другие первопроходцы так называемой научной революции, в том числе итальянский астроном Галилео Галилей, который в 1609 г. обнаружил спутники Юпитера, и английский математик Исаак Ньютон, в 1687 г. сформулировавший законы движения. Затем в течение следующих нескольких сотен лет европейские ученые – поколение за поколением – двигали науку вперед. Почти все внимание истории современной науки (в ее традиционной версии) сосредоточено на таких людях, как британский натуралист Чарльз Дарвин, выдвинувший теорию эволюции путем естественного отбора, и немецкий физик Альберт Эйнштейн, который предложил общую и специальную теории относительности. Утверждается, что современная наука, от эволюционной мысли XIX в. до космической физики XX в., – исключительно европейское детище{1}{2}.

Это миф. Я хочу рассказать совсем другую историю об истоках современной науки. Наука никогда не была уникальным продуктом европейской культуры. Она всегда развивалась благодаря взаимодействию людей и идей из самых разнообразных культур по всему миру. Коперник – хороший тому пример. Он жил и работал в то время, когда Европа налаживала новые связи с Азией, вереницы караванов шли по Шелковому пути, а галеоны один за другим пересекали Индийский океан. В своих научных трудах Коперник опирался на математические теории и методы, позаимствованные из арабских и персидских текстов, многие из которых только-только завезли в Европу. Такой же научный обмен происходил по всей Азии и Африке. Османские астрономы путешествовали по Средиземноморью, объединяя исламскую науку с новыми идеями христианских и иудейских мыслителей. В Западной Африке придворные математики в Тимбукту и Кано изучали арабские рукописи, привезенные с другой стороны Сахары. Пекинские астрономы наряду с китайской классикой читали научные тексты на латыни, а в Индии один богатый махараджа нанял индуистских, мусульманских и христианских математиков, которые составили точнейшие астрономические таблицы{3}.

Все это предполагает совершенно иное понимание истории современной науки. Я беру на себя смелость утверждать, что ее необходимо рассматривать через призму ключевых моментов мировой истории. Эта книга начинается с колонизации Америки в XV в., и постепенно мы с вами дойдем до сегодняшнего дня, разобрав по пути основные вехи – от новой астрономии в XVI в. до генетики в XXI в. В каждом случае я стараюсь показать, как развитие современной науки зависело от глобального культурного обмена. Однако стоит подчеркнуть, что это не просто история триумфа глобализации. У культурного обмена было множество форм, многие из которых носили эксплуататорский характер. В раннее Новое время наука в основном формировалась под влиянием роста империй и распространения рабства. В XIX в. она испытала влияние промышленного капитализма. А в XX в. развитие науки лучше всего объясняется реалиями холодной войны и деколонизации. Однако, несмотря на такой существенный перекос в балансе сил, народы всего мира вносили свой значимый вклад в развитие современной науки. Какой бы период мы ни взяли, о современной науке невозможно рассказывать, сосредоточившись исключительно на Европе{4}.

Потребность в таком рассказе как никогда велика. Баланс сил в научном мире начинает меняться. Китай уже обогнал США по объемам финансирования науки, а в последние годы ученые, работающие в Китае, публикуют больше научных статей, чем их коллеги из любой другой страны мира. Летом 2020 г. Объединенные Арабские Эмираты запустили свою первую беспилотную миссию на Марс, а специалисты по информатике из Кении и Ганы все громче заявляют о себе в сфере ИИ. Вместе с тем европейские ученые сталкиваются с негативными последствиями Брекзита, а российские и американские спецслужбы продолжают кибервойну{5}.

Страдает от разногласий и сама наука. В ноябре 2018 г. китайский биолог Хэ Цзянькуй потряс весь мир, объявив, что успешно отредактировал гены двух человеческих младенцев. Многие ученые полагали, что подобная процедура слишком рискованна, чтобы испытывать ее на людях. Этот случай в очередной раз показал миру, насколько трудно обеспечить соблюдение международного кодекса научной этики. Официально китайские власти дистанцировались от исследований ученого, и он был приговорен к трем годам лишения свободы. Но в 2021 г. исследователи из России заявили о готовности повторить его спорный эксперимент. Наряду с проблемами этического характера сегодня наука, как и в прошлом, страдает от глубочайшего неравенства. Ученые из этнических меньшинств недостаточно представлены на вершине научного мира, еврейские ученые и студенты по-прежнему сталкиваются с антисемитизмом, а исследователям, работающим за пределами Европы и США, часто отказывают в визах для поездок на международные конференции. Если мы хотим преодолеть эти проблемы, нам нужна новая история науки, которая лучше отражает мир вокруг нас{6}.

Сегодня ученые охотно признают международный характер своей работы, но склонны считать это относительно новым явлением, продуктом «большой науки» ХХ в., а не исторической тенденцией, насчитывающей более 500 лет. Разумеется, никто не отрицает вклада в науку неевропейских культур, однако этот вклад обычно относят к далекому прошлому, но никак не к истории научной революции и современной науки. Часто говорят о золотом веке средневековой исламской науки, когда в IX–X вв. в Багдаде зародилась алгебра и были разработаны многие математические методы. Такой же акцент делается на научных достижениях Древнего Китая – например, изобретении компаса и пороха (что произошло более 1000 лет назад). Но все это лишь укрепляет представление, будто Китай и Ближний Восток непричастны к становлению современной науки. Между тем мы часто забываем, что концепцию золотого века придумали только в XIX в., чтобы оправдать экспансию европейских империй. Британские и французские империалисты продвигали ложную идею, что цивилизации Азии и Ближнего Востока находятся в упадке со времен Средневековья и потому нуждаются в «осовременивании»{7}.

Удивительно, но это представление до сих пор популярно в Азии ничуть не меньше, чем в Европе. Вспомните хотя бы церемонию открытия Олимпийских игр 2008 г. в Пекине. Представление началось с разворачивания огромного свитка, что было призвано напомнить об изобретении бумаги в Древнем Китае. Затем зрителям церемонии и телевизионной аудитории (более 1 млрд человек) были показаны и другие научные достижения прошлого, в том числе компас. Церемония завершилась эффектной демонстрацией еще одного китайского открытия: грандиозные фейерверки, расцветившие небо над стадионом «Птичье гнездо», напоминали об изобретении пороха в эпоху империи Сун (960–1279). В то же время на церемонии практически не было уделено внимания более поздним достижениям китайской науки – например, в области естественной истории в XVIII в. или квантовой механики в XX в. То же самое верно и для Ближнего Востока. В 2016 г. президент Турции Реджеп Эрдоган, выступая с докладом на турецко-арабском конгрессе по высшему образованию в Стамбуле, с гордостью описывал золотой век исламской цивилизации – когда средневековые «исламские города… действовали как научные центры». Неужели Эрдоган не знает, что и в последующие века мусульманские, в том числе турецкие, ученые вносили не менее значимый вклад в развитие современной науки? От астрономии в Константинополе (XVI в.) до генетики человека в Каире (XX в.), достижения исламской науки простираются далеко за пределы средневекового золотого века{8}.

Почему эта версия истории так распространена? Идея, будто современная наука была создана в Европе, зародилась не сама по себе – как и многие другие мифы. Во второй половине ХХ в. британские и американские историки начали публиковать труды, посвященные истокам современной науки. Почти все эти авторы были убеждены, что современная наука, а вместе с ней и современная цивилизация, зародилась в Европе примерно в XVI в. «Научную революцию следует рассматривать… как творческий продукт Запада», – написал влиятельный кембриджский историк Герберт Баттерфилд в 1949 г. Аналогичные взгляды высказывались и по ту сторону Атлантики. Как учили в 1950-е гг. студентов Йельского университета, «именно Запад, а не Восток, создал естественные науки». А читателей журнала Science – одного из самых престижных научных журналов в мире – убеждали в том, что «небольшая группа западноевропейских стран стала "родовым поместьем" современной науки»{9}.

Политическая подоплека таких представлений яснее ясного. Эти историки жили и работали в первые десятилетия холодной войны, когда в мировой политике доминировало противостояние между капитализмом и коммунизмом. Они видели современный мир расколотым на Восток и Запад и, намеренно или нет, проецировали этот взгляд на прошлое. В этот период научно-техническое развитие рассматривалось как свидетельство политического успеха: запуск Советским Союзом первого искусственного спутника Земли в октябре 1957 г. – наглядный тому пример. Следовательно, идея, что современная наука была изобретена в Европе, служила удобной фикцией. Для западноевропейских и американских политических лидеров было важно, чтобы граждане их стран ощущали себя носителями научно-технического прогресса и верили, что находятся на правильной стороне истории. Кроме того, эта версия истории науки была призвана убедить постколониальные государства по всему миру идти по пути капитализма и держаться подальше от коммунизма. В годы холодной войны США потратили миллиарды долларов на помощь развивающимся государствам, пропагандируя сочетание экономики и научного прогресса в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Все это было направлено на противодействие аналогичной программе внешней помощи со стороны СССР. «Западная наука» в сочетании с «рыночной экономикой» обещала не что иное, как «экономическое чудо», – по крайней мере, согласно уверениям американских политиков{10}.

Забавно, но советские историки сами помогали укоренять такие представления о происхождении современной науки. Зачастую они сознательно игнорировали достижения русских ученых, работавших при царе, чтобы подчеркнуть впечатляющий подъем науки при коммунизме. «Вплоть до XX века в России не было настоящей физики», – писал президент Академии наук СССР А. П. Карпинский в 1933 г. Как мы увидим, это было далеко не так. Еще в начале XVIII в. Петр I поддержал важнейшие астрономические наблюдения, а в XIX в. русские физики сыграли ключевую роль в создании и развитии радио. Конечно, позже советские историки пытались освещать достижения науки в царской России, но в первой половине XX в. было гораздо важнее подчеркнуть революционные успехи, достигнутые при советской власти, в противовес царскому режиму{11}.

В Азии и на Ближнем Востоке ситуация была несколько иной, но имела во многом схожие последствия. Холодная война стала эпохой деколонизации, когда многие страны обрели долгожданную независимость от европейских колониальных держав. Перед политическими лидерами молодых государств, таких как Индия и Египет, встала задача первостепенной важности – выковать новую национальную идентичность. Многие, обратившись с этой целью к далекому прошлому, превозносили достижения древних и средневековых мыслителей и в основном игнорировали то, что происходило в колониальный период. Однако именно в 1950-е гг. идея исламского (или индуистского) золотого века приобрела огромную популярность – такую же, как и в Европе XIX в., – на самом Ближнем Востоке и в Азии. Индийские и египетские историки ухватились за идею славного научного прошлого, ждущего, чтобы о нем наконец-то вспомнили, – и тем самым невольно способствовали укреплению мифа, продвигаемого европейскими и американскими историками. Людям говорили: древняя наука родилась на Востоке, современная наука – на Западе{12}.

Холодная война завершилась, но история науки застряла в прошлом. Несмотря на практическое отсутствие доказательств, представление, будто современная наука была создана в Европе, остается одним из самых распространенных мифов наших дней и тиражируется всюду – от научно-популярных книг до академической литературы. В этой книге я попытался представить новую версию истории современной науки, которая, во-первых, более убедительно подтверждается фактами, а во-вторых, лучше отвечает потребностям нашего времени. Я демонстрирую, что развитие современной науки зависело в первую очередь от межкультурного обмена идеями по всему миру. Так было в XV в.; так есть и сегодня.

Эта книга прослеживает историю современной науки по всему земному шару – от ацтекских дворцов и османских астрономических обсерваторий до индийских лабораторий и китайских университетов. Но я должен предупредить: это не энциклопедия. Я не пытался охватить каждую страну и каждое научное открытие. Это было бы безумием, а результат, скорее всего, было бы невозможно читать. Нет, цель этой книги – показать, как мировая история формировала современную науку. Для этого я взял четыре ключевые исторические эпохи и связал их с важнейшими этапами истории науки. Кроме того, помещая историю науки в центр мировой истории, я хочу предложить читателю новый взгляд на становление нынешнего мира. Если мы хотим понять современную историю, от империй и капитализма до наших дней, мы должны рассматривать ее в неразрывной связи с историей мировой науки.

Наконец, я считаю очень важным напомнить о человеческой стороне науки. Безусловно, современная наука была сформирована масштабными мировыми событиями, но при этом она создавалась усилиями реальных людей. Эти люди мало чем принципиально отличались от нас с вами, хотя и жили в другие времена и в других местах. У них были семьи и друзья, они как могли справлялись со своими эмоциями, порой их подводило здоровье. Но каждый из них страстно стремился лучше понять нашу с вами Вселенную. Моя книга – попытка напомнить об этих людях: я рассказываю об османском астрономе, захваченном в плен средиземноморскими пиратами; об африканском рабе, искавшем лекарственные травы на плантации в Южной Америке; о китайском физике, бежавшем из Пекина от японских захватчиков; о мексиканском генетике, собиравшем образцы крови олимпийских спортсменов. Каждый из этих людей, сегодня почти забытых, внес свой значимый вклад в развитие современной науки. Это рассказ о них – об ученых, вычеркнутых из истории.

Часть первая. Научная революция, ок. 1450–1700 гг

Глава 1

Новые миры

Император Монтесума II, стоя в золотых лучах мексиканского солнца посреди дворцового комплекса в самом сердце Теночтитлана, великой столицы ацтеков, любил наслаждаться птичьим многоголосьем. Здесь, в просторном вольере, были собраны птицы со всех уголков обеих Америк. Проворно лазили по решетке зеленые попугаи, между деревьями мелькали пурпурные пятнышки колибри. Сбоку от вольера располагался зверинец, где жили ягуары, койоты и множество других животных. Но из всех чудес природы больше всего Монтесуму восхищали цветы. Каждое утро он прогуливался по дорожкам королевского ботанического сада среди ароматных роз и цветков ванили, наблюдая за тем, как сотни садовников копошатся на делянках с лекарственными растениями{13}.

Этот ацтекский ботанический сад, созданный в 1467 г., почти на столетие опередил европейские образцы и служил не только для услады императорского взора. У ацтеков было довольно сложное понимание природы. Они классифицировали растения по строению, а также по способу применения, разделяя их, в частности, на декоративные и лекарственные. Ацтекские ученые размышляли о взаимосвязи между миром природы и небесами, придя к выводу – как и в христианской традиции, – что растения и животные суть творения богов. Сам Монтесума живо интересовался естествознанием. Он отправлял исследовательские экспедиции по всей своей империи и собрал обширные гербарии и коллекции шкур животных. В ацтекских хрониках он описывался как «мудрец от природы, астролог и философ, мастер во всех искусствах». Этот император-ученый стоял во главе огромной империи, наука в которой достигла невиданных высот{14}.

Ацтекская столица Теночтитлан была чудом инженерной мысли. Ее построили примерно в 1325 г. на острове посреди соленого озера Тескоко; попасть в нее можно было по трем дамбам протяженностью несколько километров каждая. Для снабжения жителей пресной водой был построен акведук. Как и Венеция, город был изрезан сетью каналов, по которым взад-вперед сновали каноэ с ацтекскими торговцами, занятыми повседневными делами. Ацтекские земледельцы трудились на отвоеванных у озера полосах плодородной земли, выращивая кукурузу, помидоры и перец чили. В центре города возвышался Великий храм (Темпло Майор) – огромная каменная пирамида высотой более 60 м. Ацтекские архитекторы спроектировали пирамиду так, что ее стороны идеально соответствовали восходу и заходу Солнца в дни важнейших религиозных праздников. Во время ритуальных церемоний с участием императора Монтесумы жрецы воздавали хвалу богам и преподносили им дары в виде цветов и шкур животных. Иногда происходили и человеческие жертвоприношения. К середине XV в. Теночтитлан разросся до невиданных размеров. Этот ацтекский мегаполис с населением свыше 200 000 человек был намного больше тогдашних европейских столиц, включая Лондон и Рим. В течение следующих десятилетий империя ацтеков продолжала расширяться – она распростерлась через все Мексиканское нагорье и насчитывала более 3 млн человек{15}.

Все это стало возможным благодаря передовому уровню науки и технологий. Ацтеки придавали большое значение накоплению и распространению знаний – от наблюдений за небом до изучения природного мира. В отличие от большинства европейских королевств того времени, в империи ацтеков многие дети, как мальчики, так и девочки, получали своего рода формальное образование. В специальных школах мальчики благородного происхождения обучались на жрецов, что, помимо прочего, требовало глубоких знаний астрономии и математики – для составления ацтекского календаря. Помимо жрецов, в ацтекском обществе существовал особый класс людей, известных как «знатоки вещей». Это были высокообразованные интеллектуалы, эквивалент европейских ученых, окончивших университеты. Они собирали богатые библиотеки и часто сами писали новые труды. Ацтекская медицина тоже была весьма развитой для своего времени. В Теночтитлане можно было обратиться к самым разным медицинским специалистам – от лекаря-травника (его называли тиситль) до хирурга, акушерки и аптекаря-фармацевта. В городе даже действовал медицинский рынок, куда торговцы со всей империи свозили на продажу травы, коренья, мази и снадобья. Современная медицина доказала, что многие лекарственные растения, которыми пользовались ацтеки, действительно обладают фармакологической активностью: например, есть разновидность маргариток, стимулирующая роды, а один из видов мексиканских бархатцев имеет противовоспалительные свойства{16}.

Многое из того, что мы сегодня знаем о Теночтитлане, известно из рассказов тех, кто его разрушил. 8 ноября 1519 г. испанский конкистадор Эрнан Кортес впервые вошел в ацтекскую столицу. Монтесума радушно принял испанцев и даже поселил их в своем королевском дворце. Пришельцы были потрясены увиденным. Берналь Диас дель Кастильо, солдат из отряда Кортеса, впоследствии так описывал сады Монтесумы в своей «Правдивой истории завоевания Новой Испании» (1576):

Мы вышли в большой сад и огород, настолько великолепные, что невозможно было ни нагуляться в них, ни налюбоваться ими. Я неустанно разглядывал многообразие деревьев, каждое из которых источало собственный аромат, дорожки среди роз и иных цветов, фруктовые заросли и цветущие кусты, пруд с пресной водой и многое другое.

Диас оставил и описание вольера. «Там держали все разновидности птиц, какие только встречаются в тех краях, от беркута до мельчайших пташек… с изумительным оперением… пяти цветов: зеленого, красного, белого, желтого и синего», – вспоминал он. Кроме того, там был «большой пруд с пресной водой, и обитали в нем другого вида птицы – с длинными голенастыми ногами, и все тело красное, и крылья, и хвост»{17}.

Но мирное сосуществование продлилось недолго. Воспользовавшись положением, Кортес взял Монтесуму в заложники и попытался установить в городе свою власть. Недовольные ацтеки выгнали испанцев из столицы, но два года спустя Кортес вернулся – с силами, намного превосходящими ацтекские. Вооруженные пушками корабли взяли город в осаду с воды, а испанские солдаты – с суши. В конце концов город пал, Монтесума был убит, а Великий храм разрушен. Кортес собственноручно поджег дворец. Вольер, зверинец, сады – все погибло в огне. Как с грустью, несколько удивительной для солдата, заметил Диас, «все те чудеса, что я тогда созерцал… ныне разрушены и преданы огню, ничего не сохранилось». С покорения ацтеков началась эпоха испанской колонизации Америки. В 1533 г. Карл V основал вице-королевство Новая Испания. Его столица Мехико была построена на пепелище дворца Монтесумы{18}.

Много ли вы знаете учебников по истории науки, которые начинаются с цивилизации ацтеков? Принято считать, что история современной науки берет начало в Европе XVI в., с так называемой научной революции. Нам говорят, что в период между XVI и XVIII вв. научная мысль претерпела фундаментальную и радикальную трансформацию. Итальянец Галилео Галилей обнаружил спутники Юпитера, англичанин Роберт Бойль впервые описал поведение газов, француз Рене Декарт разработал новый подход к геометрии, а нидерландец Антони ван Левенгук впервые увидел бактерии под микроскопом. Как правило, рассказ о становлении современной науки завершается трудами великого английского математика Исаака Ньютона, сформулировавшего в 1687 г. законы движения{19}.

Историки давно спорят о природе и причинах научной революции. Одни видят в ней период интеллектуального прогресса, когда немногочисленные гении-одиночки, опираясь на новые наблюдения, бросили вызов средневековым суевериям. По мнению других, то был период грандиозных социальных и религиозных преобразований, когда английская революция и протестантская Реформация заставили людей пересмотреть ряд основополагающих представлений о природе мира. Третьи рассматривают научную революцию как продукт развития технологий: в этот период было изобретено множество новых инструментов, от печатного станка до телескопа, и каждый из них открывал новые неслыханные возможности для исследования природы и распространения научных знаний. Наконец, некоторые историки отрицают какой бы то ни было кардинальный научный прорыв в ту эпоху: многие великие мыслители времен научной революции в той или иной степени опирались на старые идеи, позаимствованные, например, из Библии или древнегреческой философии{20}.

Но недавно некоторые историки задумались: там ли мы ищем? Действительно ли научная революция – чисто европейский феномен? Как оказалось, нет. От империи ацтеков в Мезоамерике до империи Мин в Китае, история научной революции – это общий, всемирный сюжет. И дело не только в том, что народы Америки, Африки и Азии развивали передовые научные культуры одновременно с европейцами. Правильнее будет сказать так: именно взаимодействие между этими различными культурами и объясняет, почему научная революция произошла именно в ту эпоху.

Итак, я хочу рассказать вам новую историю научной революции. Эта глава посвящена тому, как встреча Европы с Америкой положила начало серьезному пересмотру таких дисциплин, как естественная история[2], медицина и география. Большая часть того, что нам известно о прогрессе научных знаний в Новом Свете в тот период, исходит от европейских исследователей и представляет собой наследие эпохи колонизации, о которой говорится в этой главе. Но если присмотреться внимательнее, опираясь на ацтекские кодексы и историю инков, можно увидеть и другую сторону этой истории, которая отражает «невидимый» вклад индейских народов в научную революцию. В следующей главе мы двинемся на Восток и разберем, как связи между Европой, Африкой и Азией повлияли на развитие математики и астрономии. С этих двух глав начинается ключевая тема всей этой книги – тема важности мировой истории для понимания истории современной науки. В конце концов, чтобы объяснить феномен научной революции, нужно смотреть не только на Лондон и Париж, но и на корабли и караваны, которые связывали мир на заре современной эпохи в единое целое{21}.

I. Естественная история в Новом Свете

Два с лишним месяца в открытом океане на борту «Санта-Марии» – и Христофор Колумб наконец-то увидел землю. Отправившись в экспедицию, чтобы найти западный путь в Индию для испанской короны, вместо этого он открыл совершенно новый континент. 12 октября 1492 г. Колумб высадился на острове, названном им Сан-Сальвадор (сегодня это часть Багамского архипелага). Так началась долгая история европейской колонизации Америки. Как и большинство его последователей, путешественников в Новый Свет, Колумб был поражен разнообразием растительного и животного мира тех мест: «…как день от ночи отличались эти деревья от растущих в нашей стороне; иными были плоды, травы, камни и все прочее», – написал он в своем дневнике. Он также мгновенно осознал коммерческий потенциал Америки: «…здесь имеется немало трав и деревьев, высоко ценимых в Испании, ибо из них изготовляются краски и лекарства». Остров оказался заселен, что встревожило путешественников. В полной уверенности, что он достиг берегов Ост-Индии, Колумб назвал встретивших их на острове местных жителей indios, или «индейцами». В течение следующих нескольких месяцев Колумб, воодушевленный природным изобилием новой земли, продолжил исследовать Вест-Индию. Впоследствии он предпринял еще три экспедиции, в ходе которых добрался до Центральной и Южной Америки{22}.

Колонизация Америки стала одним из важнейших событий мировой истории. Помимо всего прочего, это событие оказало глубокое влияние на развитие современной науки, поскольку заставило усомниться в устоявшихся представлениях о природе научных знаний и о том, как они должны приобретаться. До XVI в. считалось, что чуть ли не все научные знания содержатся в древних текстах. Это было особенно характерно для Европы, хотя, как будет разобрано в следующей главе, точно так же думали на большей части территории Азии и Африки. Сегодня это кажется удивительным, но средневековые мыслители даже не задумывались о наблюдениях и экспериментах. Вместо этого студенты средневековых университетов в Европе проводили время за чтением, зубрежкой и обсуждением трудов древнегреческих и древнеримских авторов. Этот подход был известен как схоластика. Обязательный набор текстов включал «Физику» Аристотеля, написанную в IV в. до н. э., и «Естественную историю» Плиния Старшего (I в. н. э.). Такой же подход был принят и в медицине. Изучая медицину в европейских университетах, студенты почти не имели дела с настоящими человеческими телами. Не было ни вскрытий, ни препарирования отдельных органов. Вместо этого средневековые студенты-медики читали и заучивали труды Галена, древнеримского врача греческого происхождения{23}.

Что же заставило европейских ученых начала XVI – начала XVIII в. оторваться от древних текстов и самим взяться за исследование естественного мира? Ответ во многом связан с колонизацией Нового Света и, соответственно, с освоением знаний ацтеков и инков. Этот факт не учитывается традиционной историей науки. Первые европейские исследователи Америки вскоре обнаружили, что встреченные ими растения, животные и народы не описаны ни в одном древнем сочинении. Аристотель никогда не видел помидоров, не говоря уже о величественных дворцах ацтеков и храмах инков. Именно это прозрение в итоге и привело к фундаментальному пересмотру европейского понимания науки{24}.

Итальянский исследователь Америго Веспуччи, в честь которого и была названа Америка, одним из первых осознал значение этого географического открытия для естественной истории. После возвращения из экспедиции в Новый Свет в 1499 г. Веспуччи написал другу во Флоренцию письмо, в котором с восхищением рассказал об увиденных им разного рода невероятных животных, включая «змею» (скорее всего, это была игуана), которую местные жители жарили на огне и ели. Он также упомянул о «различных птицах, столь многочисленных, стольких видов и имеющих столь разноцветное оперение, что просто чудо обладать ими». Но, что наиболее важно, Веспуччи непосредственно сопоставил природный мир Нового Света с тем, что было описано в древних текстах. Свое письмо он закончил острой критикой автора «Естественной истории» Плиния Старшего – на тот момент общепризнанного авторитета в этой области. Как заметил Веспуччи, «Плиний не коснулся и тысячной доли видов попугаев и других птиц, а также животных», которые были обнаружены в Америке{25}.

Этот выпад Веспуччи против Плиния был только началом. В последующие годы тысячи путешественников возвращались из Нового Света с рассказами о том, что было неизвестно древним. Автором одного из наиболее значимых отчетов был испанский священник Хосе де Акоста. Он родился в 1540 г. в состоятельной купеческой семье, и его не устраивала комфортная, но весьма приземленная жизнь. В 12 лет он убежал из дома и вступил в Общество Иисуса – католический духовный орден, сыгравший важную роль в развитии науки на ее раннем этапе. Основатель ордена Игнатий Лойола призывал своих последователей «искать Бога во всем», будь то чтение Библии или изучение мира природы. Иезуиты придавали большое значение изучению наук, рассматривая это как способ в полной мере оценить Божью мудрость, а также как средство продемонстрировать силу христианской веры потенциальным неофитам. Иезуиты послали Акосту учиться в университет Алькалы, где тот изучал классические труды Аристотеля и Плиния, а по окончании учебы в 1571 г. отправили миссионером в Новый Свет. Следующие 15 лет он провел в Америке, путешествуя по Андам и обращая коренное население в христианство. Вернувшись в Испанию, Акоста описал в труде под названием «Естественная и нравственная история Индий» (1590){26} все, что видел, от вулканов в Перу до попугаев в Мексике.

А увидел он в Америке много нового и необычного. Но, возможно, самый важный опыт он получил во время первого плавания через Атлантический океан. Молодого иезуита изрядно волновало предстоящее путешествие, не в последнюю очередь из-за того, что́ древние писали об экваторе. Согласно Аристотелю, мир делился на три климатические зоны. Северный и Южный полюса были «холодными зонами», где стоял вечный нестерпимый холод. Вдоль экватора располагалась «жаркая зона» – область испепеляющей сухой жары. Между этими двумя крайностями примерно на тех же широтах, что и Европа, находилась «умеренная зона». При этом Аристотель утверждал, что для жизни, особенно человеческой, пригодна только «умеренная зона». Во всех остальных местах было либо слишком жарко, либо слишком холодно{27}.

Поэтому Акоста приготовился терпеть адскую жару по мере приближения к экватору. Но ничего подобного не случилось: «…реальность была совершенно иной. В то самое время, когда мы пересекали экватор, порой было так холодно, что я выходил погреться на солнце», – писал он. Последствия этого для древней философии были очевидны. Акоста продолжал:

Должен признаться, что я не мог не потешаться над метеорологическими теориями Аристотеля и его философией, видя, как в том самом месте, где, согласно его словам, все должно гореть и испепеляться, мы с моими товарищами мерзли.

Путешествуя по Южной и Центральной Америке, Акоста убедился, что вокруг экватора не всегда так жарко и, разумеется, не так сухо, как считал Аристотель. Нет, испанский миссионер обнаружил значительное климатическое разнообразие: «в Кито и на равнинах Перу» стояли «довольно умеренные погоды», тогда как в Потоси было «очень холодно». Но самое поразительное, что этот регион изобиловал жизнью: речь не только о растениях и животных, но и о людях. Как заключил Акоста, «жаркая зона обитаема и очень густо заселена, хотя древние говорили, что это невозможно»{28}.

Это, конечно, был серьезный удар по классическим авторитетам. Если Аристотель заблуждался насчет климатических зон, в чем еще он мог ошибиться? Обеспокоенный этой мыслью, Акоста едва ли не всю жизнь провел в попытках согласовать и примирить то, что узнал из древних текстов, с увиденным собственными глазами в Новом Свете. Особенно труднообъяснимым было разнообразие ранее неизвестных животных. От ленивцев в Перу до колибри в Мексике – «тысяча видов птиц, лесных животных и прочей живности, которые прежде не были известны ни по названию, ни по форме, и о которых нет упоминаний ни у латинян, ни у греков, ни у других народов нашего мира». Так писал Акоста. Ясно, что «Естественная история» Плиния была неполной{29}.

Умом Акоста понимал значение своих открытий, но, будучи верным христианином, не был готов полностью отказаться от классического учения. В конце концов, главным классическим текстом была сама Библия. Что будет, если начать ставить под сомнение авторитет древних? Поэтому, как и многие первые путешественники в Америку, Акоста решил смешать старое с новым. В некоторых случаях он указывал, что, хотя Аристотель и ошибался, другие древние источники были правы. Что касается жаркой зоны, то, по словам Акосты, древнегреческий географ Птолемей придерживался другой точки зрения и «писал о существовании обширных обитаемых районов ниже тропиков». Акоста также отмечал, что некоторые древние тексты даже предполагали существование новых миров по ту сторону известных океанов: Платон описал мифический остров Атлантиду, а в Библии упоминалась далекая страна под названием Офир, откуда мореходы доставляли царю Соломону серебро. Действительно, в классических текстах содержалось множество намеков на существование неизвестных стран, которые было легко интерпретировать как указание на американские континенты. Таким образом, поначалу знакомство с Новым Светом не привело к полному отказу от учения древних. Вместо этого европейские ученые просто пересматривали классические тексты в свете нового опыта{30}.

Бернардино де Саагун прожил на американском континенте большую часть жизни. Он родился в Испании в 1499 г., окончил университет в Саламанке и вступил во францисканский орден. Как и Хосе де Акоста, он получил типичное для своего времени образование – готовясь к рукоположению, изучал классические труды Аристотеля и Плиния. В 1529 г. Саагун пересек Атлантику и прибыл в Новую Испанию в составе одной из первых миссионерских групп. Всю оставшуюся жизнь он провел в Америке и умер в Мехико в возрасте почти 90 лет. Саагун принял участие в работе над одним из наиболее исчерпывающих описаний Мексики XVI в., получившим название «Всеобщая история вещей Новой Испании». В этом монументальном труде, опубликованном в 1578 г. и более известном как «Флорентийский кодекс», были подробно описаны не только растительный и животный мир Нового Света, но и история, религия и медицина ацтеков. Труд состоял из 12 книг и содержал более 2000 раскрашенных вручную иллюстраций{31}.

Саагун создал «Флорентийский кодекс» не в одиночку. Это было результатом совместной испано-индейской работы. Вскоре после прибытия в Новую Испанию Саагун занял должность преподавателя латыни в Королевской коллегии Санта-Крус в Тлателолько в предместьях Мехико. Это учебное заведение было основано в 1534 г. для подготовки сыновей ацтекской знати к духовной карьере. Более 70 пансионеров получали здесь традиционное схоластическое образование – примерно такое же, какое в свое время получил Саагун в Испании. Юноши учили латынь и читали Аристотеля, Платона и Плиния. Наряду с этим ацтекские студенты Королевского коллегиума также учились писать на своем родном языке науатль при помощи латинского алфавита. Это было важнейшим нововведением – раньше ацтеки не имели алфавитной письменности. Вместо этого они пользовались пиктографическим письмом, в котором изображения представляли собой слова или целые фразы. Испанцы зачастую относились к ацтекским пиктографическим документам как к примитивным, даже идолопоклонническим. Как утверждал один из миссионеров, ацтеки были «народом без письма, без грамотности, без письменных летописей и без всякой просвещенности». Как мы теперь знаем, это было далеко от истины. Но такая точка зрения была выгодна испанцам, поскольку развязывала им руки в попытках превратить ацтеков в европеизированных христиан. В более широком плане это позволяло европейцам оправдать завоевание Америки как богоугодную кампанию по христианизации Нового Света{32}.

В отличие от многих современников, Саагун осознавал ценность ацтекской культуры. Он выучил науатль и в 1547 г. начал работу над «Флорентийским кодексом». Он понимал: чтобы составить описание естественной истории Нового Света, могущее претендовать на полноту и точность, необходимо обратиться за помощью к коренным жителям этих земель. Поэтому Саагун собрал группу из учеников Королевского коллегиума – известны имена четырех из них: Антонио Валериано, Алонсо Вехерано, Мартин Хакобита и Педро де Сан Буэнавентура (к сожалению, до нас не дошли их настоящие имена на науатле) – и вместе с ними стал ездить с экспедициями по Новой Испании, собирая накопленные ацтеками знания. Прибывая в индейскую деревню, Саагун договаривался о встрече с группой старейшин, которые рассказывали ему древние истории ацтеков, описывали какое-то неизвестное растение или животное. Иногда старейшины даже доставали уцелевшие ацтекские кодексы – нарисованные от руки книги со страницами, покрытыми сложными наборами глифов. «Дабы подтвердить рассказанное ими, они выносили эти рисованные книги, потому что таково было их письмо в древние времена», – объяснял Саагун. Поскольку он сам не мог перевести пиктографические кодексы на письменный науатль, это делали его ацтекские студенты. Вернувшись в Королевскую коллегию, Саагун и его помощники перевели эти записи с науатля на испанский. Группе индейских художников было поручено нарисовать иллюстрации к тексту. В 1578 г. этот внушительный манускрипт, плод двух с половиной десятилетий усердного труда, наконец-то был завершен и отправлен королю Филиппу II в Испанию{33}.

Как и Акоста, Саагун пытался свести старое с новым. За образец для «Флорентийского кодекса» он взял «Естественную историю» Плиния, тем более что ученики Королевского коллегиума были хорошо знакомы с этим классическим трудом. Как и Плиний, Саагун разделил свой «кодекс» на отдельные книги, посвященные географии, медицине, антропологии, флоре, фауне, сельскому хозяйству и религии. Основная книга была посвящена естественной истории и называлась «Вещи земные». Под ее обложкой – сведения о совершенно новом, неизвестном древним авторам мире растений и животных. Неудивительно, что эта книга была иллюстрирована богаче остальных: 39 рисунков млекопитающих, 120 рисунков птиц и более 600 рисунков растений. Иллюстрации поражали своей наглядностью – они не только содержали очень точные изображения природного мира, но и отображали поведение животных, способы использования растений; приводились и связанные с этим верования ацтеков{34}.

Рис. 1. Иллюстрация к описанию колибри из «Флорентийского кодекса» (1578). Обратите внимание на колибри, висящих на дереве в состоянии «оцепенения»

Во «Флорентийском кодексе» описаны сотни растений Нового Света, классифицированных в соответствии с ацтекской таксономической системой. Ацтеки делили растения на четыре основные группы: съедобные, декоративные, хозяйственные и лекарственные. Классификация находила отражение и в названиях: например, названия лекарственных растений, как правило, содержали суффикс -патли, а декоративных – суффиксом -шочитль. Эта система была воспроизведена и во «Флорентийском кодексе». Сначала были описаны все целебные растения с указанием их названий на науатле и лечебных свойств (например, истак-патли – трава, которая может использоваться для лечения лихорадки). Затем следовало перечисление цветущих растений, таких как какалошочитль. В XVI в. это тропическое дерево было завезено в Европу итальянским дворянином и стало известно как франжипани (в его честь), или плюмерия{35}.

Важное место во «Флорентийском кодексе» занимали и животные. В нем есть изображение гремучей змеи, поймавшей кролика, и муравьев, строящих муравейник. Колибри фигурируют на нескольких иллюстрациях. На одной изображена колибри, пьющая нектар из цветка, на другой – целая группа колибри, мигрирующих на зиму на юг. Такое внимание к этой птице отражает важнейшее ацтекское верование. Бог-колибри по имени Уицилопочтли был покровителем Теночтитлана. Ему был посвящен Великий храм, и считалось, что все воины, погибшие в бою, превращались в колибри. Вот почему ацтеки столь пристально изучали колибри. Они были зачарованы их способностью впадать в состояние оцепенения (торпор), похожее на зимнюю спячку у животных. Ни один европеец никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным, а Саагун узнал об этом от своих ацтекских собеседников: некоторые из них в свое время работали в вольере Монтесумы:

Зимой эта птичка впадает в спячку. Она втыкает свой клюв в дерево и так сжимается, словно бы ссыхается, линяет… Когда солнце вновь становится теплым, дерево наполняется соками, покрывается молодой листвой, и она [колибри] отращивает новые перья. А когда начинаются грозы, она пробуждается, приходит в движение, оживает{36}.

Поведение колибри как нельзя лучше соответствовало представлениям ацтеков о мире, управляемом непрерывным циклом жизни и смерти. Воины, как и колибри, могли возрождаться к жизни. Смерть никогда не была концом всего{37}.

II. Медицина ацтеков

Для Бернардино де Саагуна «Флорентийский кодекс» был прежде всего религиозным произведением. Составляя исчерпывающий отчет о знаниях и опыте ацтеков, он стремился показать «степень совершенства этого мексиканского народа». Тем самым он надеялся убедить европейских христиан, что ацтеки – «цивилизованная» раса, способная воспринять слово Божье. Но многих других европейцев Новый Свет гораздо больше интересовал с коммерческой точки зрения. В 1580 г. Фердинандо Медичи, великий герцог Тосканский и глава могущественного дома Медичи, приобрел манускрипт Саагуна и выставил его в знаменитой галерее Уффици во Флоренции (что и дало этому труду название, под которым он известен сегодня). Помимо «Флорентийского кодекса», в галерее находилась богатейшая коллекция произведений искусства и диковинных вещей со всего мира, собранная семейством Медичи. Были здесь и индейский головной убор из зеленых перьев, и бирюзовая маска ацтеков. К тому времени у Медичи сформировался серьезный коммерческий интерес к Новому Свету. Он начал завозить кошениль (насекомых, которые использовались для производства кармина) из Мексики и Перу, а в его дворцовых садах выращивались завезенные из Америки помидоры и кукуруза. Словом, для Фердинандо Медичи «Флорентийский кодекс» был своего рода коммерческим каталогом – перечнем наиболее ценных природных ресурсов, которые мог предложить Новый Свет{38}.

Как ни странно, в первую очередь коммерческое отношение к Новому Свету преобразовало изучение естественной истории. Купцов и врачей мало интересовали древние тексты – их больше увлекали сбор образцов и экспериментирование. Растения Америки представляли собой потенциально привлекательный источник дохода, и преподнесение этих открытий как новинок сулило явную коммерческую выгоду. Табак, авокадо и перец чили предлагались как необыкновенные новые лекарства; целебные свойства приписывались даже картофелю: самые ранние записи о продаже картофеля в Европе найдены в счетных книгах одной испанской больницы и датированы XVI в. В то же время университеты по всей Европе начали обустраивать собственные ботанические сады. Это были специализированные участки для выращивания и изучения лекарственных растений, и они мало чем отличались от ботанических садов ацтеков, увиденных испанцами в Мексике. Первый европейский ботанический сад был создан в 1545 г. в Падуанском университете, затем его примеру последовали Пиза и Флоренция. К середине XVII в. ботанические сады, где выращивались растения из Нового Света, имелись при каждом крупном европейском университете. Некоторые состоятельные врачи разводили собственные частные ботанические сады и продавали, расхваливая, новые лекарства, изготовленные из американских растений{39}.

Многое из того, что европейцы узнали о лечебных свойствах растений Нового Света, было получено из ацтекских источников. В частности, огромные усилия по исследованию и каталогизации образцов американской флоры, а также по сбору медицинских знаний ацтеков приложила испанская корона. В 1570 г. король Филипп II организовал первую научно-исследовательскую экспедицию для обширнейшего исследования природы Нового Света, а ее руководителем назначил своего личного врача Франсиско Эрнандеса. В течение следующих семи лет Эрнандес колесил по Новой Испании, собирая образцы местной флоры и изучая целительские методы ацтеков{40}.

Эрнандес родился в 1514 г., окончил университет Алькалы и основал в Севилье успешную медицинскую практику. Как и у большинства врачей XVI в., медицинское образование Эрнандеса сводилось в основном к изучению древних текстов, таких как труды уже упоминавшегося Галена и древнегреческого лекаря Диоскорида. В сочинении «О лекарственных веществах» Диоскорида содержался перечень способов использования лекарств на растительной основе для лечения различных болезней, а в обширном труде Галена излагалась базовая теория, лежавшая в основе античной медицины. Эта теория гласила, что здоровье зависит от баланса между четырьмя «гуморами», то есть жидкостями человеческого тела: кровью, флегмой (слизью), черной желчью и желтой желчью. Для лечения лихорадки обычно рекомендовалось кровопускание, а листья лавра считались средством от переизбытка желтой желчи{41}.

Но Эрнандес жил в эпоху великих перемен в медицине. Все больше врачей подвергали сомнению рекомендации древних авторитетов и вместо этого уделяли основное внимание вскрытиям и экспериментам. Многих вдохновляла работа Андреаса Везалия: в своем революционном труде «О строении человеческого тела» (1543) он представил новый взгляд на анатомию человека на основе вскрытий. Другие были последователями довольно спорной фигуры – Парацельса, швейцарского алхимика, который широко прославился новыми подходами к лечению на основе трав и минералов. Эрнандес тоже приветствовал эти медицинские реформы, сам проводил вскрытия и организовал ботанический сад при больнице в западной Испании, где одно время работал. Однако было бы несправедливо объяснять зарождение этого нового взгляда на медицину исключительно европейскими событиями. Знания, привезенные из Нового Света и добытые индейцами Америки, помогли сформировать представление о медицине как об экспериментальной и практической науке{42}.

Франсиско Эрнандес прибыл в Мехико в феврале 1571 г. в сопровождении своего сына Хуана и целой команды писцов, художников и переводчиков. Они застали город в разгар эпидемии неизвестной болезни, которую индейцы называли коколицтли, а испанцы – «Великим мором». Жертвы мучительно умирали в течение нескольких дней после заражения, страдая кровотечением из глаз и носа. Эрнандес, назначенный «главным врачом Индий», первые несколько недель после прибытия вскрывал трупы умерших. И лишь когда вспышка эпидемии утихла, он и его люди отправились в путешествие по Новой Испании. В течение следующих семи лет Эрнандес прочесывал земли в поисках новых растений, животных, минералов и всего, что могло оказаться полезным с медицинской точки зрения. Он даже посетил заброшенный ботанический сад ацтеков в Тескоко и скопировал изображения цветов с полуразрушенных стен. В общей сложности Эрнандес описал более 3000 растений, ранее неизвестных европейцам. Для сравнения: в труде Диоскорида «О лечебных веществах» было перечислено всего 500 растений. Это была настоящая пощечина идее, будто античные авторы знали все на свете{43}.

В ходе исследования Эрнандес всецело полагался на коренных жителей и их медицинские знания – еще и потому, что таково было прямое указание короля Филиппа II. Официальное предписание требовало от Эрнандеса: «…консультироваться всюду, куда бы вы ни отправились, со всеми лекарями, знахарями, травниками и прочими людьми, разбирающимися в деле». Эрнандес отнесся к этому поручению серьезно и начал изучать науатль. Он находил местных врачевателей, расспрашивал их и скрупулезно записывал названия растений и животных, тщательно следя за сохранением индейских терминов. Так, Эрнандес узнал, что если измельчить и смешать с водой корень саканелуатля, получается питье, которое помогает выводить камни из почек: оно «вызывает обильное мочеиспускание и очищает тракт». Он также узнал о растении шокобут с «листьями, похожими на персиковые, но шире и толще», которое применялось для лечения мигрени, снятия отеков и «борьбы с ядами и ядовитыми укусами». Оказалось, что это растение «ценится туземцами очень высоко», – настолько высоко, что «весьма нелегко было добиться от них рассказа о всех его свойствах». Эрнандес также собирал сведения об использовании животных Нового Света в медицинских целях. Описав опоссума, он отметил: «Хвост этого животного – чудесное лекарство». Если высушить его, размолоть и сделать питье, это «очищает мочевыводящие пути… заживляет переломы, лечит колики и успокаивает живот». Что самое любопытное, хвост опоссума, по утверждению местных целителей, действовал как афродизиак, «возбуждая влечение». Хотя не все, что писал Эрнандес, стоит принимать на веру, современная наука подтвердила, что некоторые из описанных им растений действительно обладают ценными лечебными свойствами. Например, листья дурмана обыкновенного содержат обезболивающее соединение, а семена казимироа съедобной (мексиканского яблока) помогают предотвратить развитие некоторых форм рака{44}.

Рис. 2. Гравюра броненосца, скопированная с рисунка, сделанного индейским художником в Мексике в XVI в.; из опубликованной рукописи Франсиско Эрнандеса «Сокровищница лекарственных материалов из Новой Испании» (1628)

Было крайне важно описать внешний вид и свойства растений и животных. Только рисунки могли передать удивительнейшее многообразие американской флоры и фауны. Поэтому Эрнандес, как и Саагун, нанял группу индейских художников – зарисовать все, о чем он писал. За шесть лет эти художники – Педро Васгес, Бальтасар Элиас и Антон Элиас – создали сотни рисунков с натуры, включая изображения подсолнуха и броненосца. Впоследствии многие из этих рисунков европейцы, в том числе сам Эрнандес, использовали в научных трудах по естественной истории. В 1577 г. Эрнандес вернулся в Испанию с 16 томами рукописных заметок, снабженных иллюстрациями: они были опубликованы уже после его смерти под названием «Сокровищница лекарственных материалов из Новой Испании» (1628), а саму рукопись Эрнандеса передали на хранение в библиотеку дворцового комплекса Эскориал под Мадридом. Королевский библиотекарь Хосе де Сигуэнса был глубоко впечатлен «Сокровищницей», особенно высокохудожественными иллюстрациями. «Это атлас всех встречающихся в Вест-Индии животных и растений, изображенных в их естественных цветах», – писал он, а рассматривание этого разнообразия, по его словам, «доставляет великое удовольствие, равно как и приносит немалую пользу тем, кто посвятил себя изучению природы»{45}.

«Сокровищница» Франсиско Эрнандеса была типичным образцом нового жанра сочинений по естественной истории и представляла медицинские знания ацтеков в близкой для европейского читателя форме. И все же это была работа конкистадора. Эрнандес был отправлен королем Испании с экспедицией, целью которой была добыча – добыча знаний и богатства. Строго говоря, выбор названия говорил сам за себя – для испанцев это действительно была настоящая «сокровищница». Однако европейцы были не единственными авторами важных трудов по естественной истории, написанных в этот период. Примерно в то же время, когда Эрнандес создавал свой труд, один из первых ацтекских ученых составил собственный справочник по естественной истории Нового Света. Впоследствии этот справочник попал в Европу и оказал влияние на ряд первых медицинских сочинений раннего Нового времени.

Мартин де ла Крус родился в Мексике еще до испанского завоевания. К сожалению, о ранних годах его жизни известно очень мало. Мы даже не знаем его имя на науатле. Сам он называл себя просто «индейским доктором» – и, вероятно, был не слишком богатым и знаменитым ацтекским врачом. Известно, что он принял христианство и преподавал медицину в Королевской коллегии Санта-Крус в Тлателолько, в том самом учебном заведении, где Бернардино де Саагун работал над «Флорентийским кодексом». 22 мая 1552 г. Крус представил магистру коллегии свою рукопись под названием «Книжица целебных трав индейцев». Первоначально работа была написана на науатле и затем переведена на латынь Хуаном Бадиано, еще одним преподавателем индейского происхождения. «Книжица целебных трав индейцев» представляла собой самый тесный (по сравнению с другими медицинскими трудами того периода) сплав европейских и ацтекских знаний. На первый взгляд она напоминала типичный компендиум по лекарственным растениям – вроде классического руководства Диоскорида «О лекарственных веществах». Крус разделил книгу на 13 глав, посвященных разным частям тела, от головы до ступней. Каждая страница была посвящена отдельной проблеме (зубной боли, затрудненному мочеиспусканию и т. д.), а затем описывалось приготовление лекарств из трав для ее решения. Большинство страниц были снабжены иллюстрациями растений, нарисованных и раскрашенных самим Крусом{46}.

Но стоит присмотреться повнимательнее, и становится ясно, что Крус опирался в основном на медицинские знания ацтеков. Все названия растений были приведены на науатле и отражали, как и во «Флорентийском кодексе», ацтекскую таксономию. В этом случае они указывали не только на сферу применения растения, но и на место его произрастания: например, растения с префиксом a- (что означает «вода») росли по берегам рек и озер, а с префиксом шаль- (что означает «песок») – в пустынной местности. Крус также руководствовался традиционными представлениями ацтеков о человеческом теле. Ацтеки считали, что тело содержит три силы, сосредоточенные в голове, печени и сердце. Болезнь возникает вследствие дисбаланса этих сил, который часто бывает вызван чрезмерным холодом или теплом в определенной части тела{47}. Согласитесь, это очень напоминает древнегреческую гуморальную теорию о четырех жидкостях организма.

Внимательное чтение описаний трав, данных Крусом, показывает, что он был сосредоточен на восстановлении этого баланса. Например, болезненность и отечность глаз считались следствием избыточного тепла в голове. Для лечения этого недуга применялась смесь из трав с охлаждающим эффектом. Цветки матлаль-шочитль (растения, известного в Европе как традесканция, или паучник) и листья мескитового дерева нужно было измельчить и смешать с грудным молоком и «прозрачной водой». Эту мазь следовало наносить на лицо. Крус также рекомендовал избегать половых актов и не употреблять в пищу соус чили до улучшения состояния, поскольку и то и другое способствовало избыточной выработке тепла{48}.

Рис. 3. Иллюстрация из «Книжицы целебных трав индейцев» (1552) Мартина де ла Круса. Среди корней растения ицкин-патли (третье слева) нарисован ацтекский глиф «камень»

И еще кое-что в «Книжице» указывает на ацтекское влияние – указание важное, но не столь явное. Прежде историки считали иллюстрации Круза подражанием типичным европейским ботаническим иллюстрациям, где каждое растение изображалось отдельно, с четко прорисованными листьями и корнями – для облегчения идентификации. Но недавно специалисты по культуре ацтеков заново изучили эти рисунки и обнаружили, что они содержат глифы пиктографического науатля. По сути, Крус попытался соединить стиль европейских ботанических иллюстраций с традиционным изобразительным кодексом ацтеков. Он решил прибегнуть к глифам, чтобы указать место произрастания растения, тем самым дополняя систему наименований: например, в изображения корней некоторых растений были врисованы ацтекские глифы «камень» или «вода». Таким образом, Крус объединил европейские и ацтекские традиции, как медицинские, так и художественные, и создал описание естественной истории совершенно нового типа. Такой подход к науке был характерен для XVI в., когда наука начала превращаться в продукт соприкосновения разных культур и культурного обмена{49}.

К концу XVI в. растения Нового Света можно было встретить по всей Европе: подсолнухи украшали сады в Болонье, а юкка даже цвела в Лондоне. Вскоре эти растения попали в новые труды по естественной истории и медицине: авторы многих из них доказывали, что практический опыт важнее древних текстов. Лондонский фармацевт Джон Джерард в своем знаменитом «Травнике» (1597) подробно описал применение табака в медицинских целях, а севильский врач Николас Монардес в труде «Медицинское исследование продуктов, импортируемых из наших вест-индских владений» (1565) настоятельно советовал больным покупать и пить какао. (Монардес и сам завел успешное предприятие по выращиванию на продажу американских растений в своем частном ботаническом саду.) Даже Андреас Везалий, вероятно самый знаменитый анатом XVI в., проявил интерес к Новому Свету и изучал возможность применения камеди гваякума (аборигенного цветущего дерева из Мексики) для лечения сифилиса. Эта идея проистекала из распространенного в те времена (хотя и оспариваемого сегодня) убеждения, что сам сифилис возник в Америке, а потому лекарство от него следовало искать там же{50}.

Европейские натуралисты и фармацевты вскоре собрали обширные коллекции экзотических растений и животных. Их поддерживали состоятельные меценаты, такие как Медичи во Флоренции и король Испании, которые заполняли европейские музеи всевозможными диковинами из Нового Света. Этот новый подход к естественной истории отразился и в иллюстрировании, все более и более богатом и разнообразном. Если древние тексты по естественной истории редко содержали иллюстрации, то новые естественно-научные труды XVI и XVII вв. включали большое число рисунков и гравюр, которые часто раскрашивались вручную. Во многом это было вызвано новизной – как иначе было объяснить европейцам, на что похожи недавно обнаруженные исследователями ваниль или колибри? Кроме того, иногда эти рисунки позволяли внедрить ацтекскую традицию кодирования знаний с помощью пиктограмм.

Важно отметить, что пересмотр представлений о природе опирался не только на сведения о новых видах растений, птиц и животных из Нового Света, но и на новые знания – знания коренных индейских народов. Ацтекские представления о природе и человеческом теле незаметно просочились и в европейские тексты этого периода. Карл Клузиус, один из авторитетнейших ботаников XVI века, обращался к рукописи Эрнандеса при написании своей знаменитой «Истории редких растений» (1601). В Падуе Пьетро Андреа Маттиоли включил «Книжицу целебных трав индейцев» Круса в свои «Комментарии» к древнегреческим медицинским сочинениям. Представления ацтеков о естественной истории живы и сегодня. Слова «томат» и «шоколад» происходят из науатля, как и названия многих других растений и животных Нового Света – от «койота» до «чили». Язык, на котором мы говорим о мире природы, есть наследие соприкосновения Старого и Нового Света, о чем нередко забывают, сосредоточиваясь исключительно на достижениях европейских естествоиспытателей. И, как мы увидим далее, встреча Европы и Америки в XVI в. не только способствовала превращению медицины и естественной истории в современные науки, но и послужила толчком к формированию научных представлений о происхождении человечества{51}.

III. Открытие человечества

Антонио Пигафетта не мог поверить своим глазам. В июне 1520 г. на южной оконечности американского континента итальянский исследователь увидел настоящего «великана». Девятью месяцами ранее экспедиция во главе с Фернаном Магелланом, участником которой был Пигафетта, вышла от берегов Испании в первое кругосветное плавание. Их первой задачей было пересечь Атлантический океан и обогнуть побережье Южной Америки. Когда наступили холода (июнь в Южном полушарии – зимний месяц), Магеллан принял решение перезимовать в бухте Святого Юлиана на территории современной Аргентины. «Тут мы провели два месяца, не видя ни одного человека, – писал Пигафетта в своем дневнике. – Однажды мы вдруг увидали на берегу голого человека гигантского роста, он плясал, пел и посыпал голову пылью». Хотя в это трудно поверить, по оценке Пигафетты, рост человека превышал 240 см. «Он был такого роста, что самый высокий из нас доходил ему только до пояса», – записал итальянец в своем дневнике. Лицо этого великана было «все разрисовано красной краской, а около глаз – желтой». Поначалу европейцы попытались установить мирные отношения: они пригласили туземца на корабль, накормили и напоили его. Но мир довольно быстро сменился враждой: несколько дней спустя Магеллан приказал команде захватить двоих «гигантов» в качестве трофея для испанского короля. В завязавшейся схватке один испанский моряк был убит, а великаны бросились наутек «быстрее, чем лошади»{52}.

Открытие Америки познакомило европейцев с новым растительным и животным миром. Но для многих самым поразительным в Новом Свете оказалось его население. Дневник Пигафетты – лишь одно из множества свидетельств о невиданных ранее людях, попавших в XVI в. из Америки в Европу. Описания каннибализма и человеческих жертвоприношений будоражили воображение европейцев; туземцы Нового света фигурировали во многих поэмах и пьесах той эпохи, включая шекспировскую «Бурю». Магеллану не удалось захватить пленников, но другие путешественники привозили в Европу коренных американцев – как правило, силой. Сам Колумб в 1493 г. представил испанскому королевскому двору Изабеллы и Фердинанда шестерых островитян с Карибских островов. В 1528 г. Кортес взял в плен 70 побежденных ацтеков в Теночтитлане и доставил их в цепях в Испанию. Среди них было трое сыновей Монтесумы, которых показали двору Карла V в Мадриде – вместе с попугаями и ягуаром{53}.

Само существование коренных народов Америки поставило перед европейцами серьезные вопросы о природе человечества. Можно ли считать этих аборигенов людьми? Или они чудовища? И если они люди, то происходят ли они от Адама, как учит Библия? Или же они были созданы отдельно? Но если это люди и если они зародились в Европе, то как попали в Америку? Ответы на эти вопросы требовали совершенно нового взгляда на человечество. И вновь стала ясна ограниченность знаний, содержавшихся в древних текстах. Плиний ни словом не упоминал о существовании неизвестных народов, а Аристотель и вовсе доказывал, что если дальние земли и существуют, то безлюдны. Итак, это побудило европейских ученых приступить к изучению людей так же, как они уже начали изучать естественную историю, – собирая факты и проверяя гипотезы опытным путем. Этот новый подход привел к тому, что люди постепенно стали рассматриваться не отдельно от мира природы, а как его часть. Таким образом, XVI в. дал рождение новым наукам – наукам о человеке и человечестве: это стало откликом не столько на религиозные или интеллектуальные изменения в самой Европе, сколько на встречу с коренным населением Америки. Открытие Нового Света стало и открытием человечества{54}.

Описание «гигантов», данное Антонио Пигафеттой, было типичным для многих первых встреч с обитателями Нового Света. Европейцы удивительно легко верили в то, что Америка населена чудовищами. Высадившись на Кубе, Колумб писал, что там живут «люди с одним глазом и другие с собачьими мордами, которые едят людей». Америго Веспуччи утверждал, что обитатели Бразилии «частично покрыты перьями» и «живут по 150 лет». Строго говоря, такое восприятие проистекало из давней традиции. Плиний описывал мир за пределами Средиземноморья как изобилующий чудесами – великанами, пигмеями, троглодитами. Позже это нашло отражение в христианской идее: будто по мере удаления от Иерусалима люди становятся все больше похожими на чудовищ. Но, несмотря на эти древние фантастические описания, европейские исследователи довольно быстро признали истину: в Америке действительно живут люди – такие же, как и в Европе. В 1537 г. папа Павел III выпустил специальную буллу, в которой объявил: «…индейцы воистину являются людьми и не только способны к восприятию католической веры, но и, согласно тому, что мы установили, в высшей степени жаждут к ней приобщиться». Для европейцев это было очередным тревожным свидетельством: древние авторитеты знали далеко не все. Даже, о ужас, в Библии не было ни слова по этому поводу. Как заметил миссионер-иезуит Хосе де Акоста, о котором шла речь ранее, «многие древние считали, что в тех краях не существует ни людей, ни земли, ни даже неба»{55}.

Было очевидно, что назрела необходимость в совершенно ином подходе. Акоста, в частности, подчеркивал важность опыта в изучении происхождения американских народов. Он сетовал на то, что некоторые авторы «без доказательств утверждают, что индейцы и все присущее им есть плод суеверия». Акоста считал, что людей нужно изучать точно так же, как растения и животных. Само название написанной им книги – «Естественная и нравственная история Индий» – передавало суть его воззрений: существовала «естественная история» природного мира и «нравственная» история населяющих его людей. И первое, и второе нужно было исследовать одинаковым образом; и первое, и второе взаимосвязаны. Акоста, повторимся, хотел соединить старое и новое. Как для миссионера-иезуита, отправной точкой для него по-прежнему служила Библия. «Священное Писание ясно учит, что все люди произошли от первого человека», – объяснял Акоста. Следовательно, ацтеки, инки и другие коренные народы, которые населяли Новый Свет, также вели свое происхождение от Адама{56}.

Однако в связи с этим возникал серьезный вопрос: как эти люди туда попали? Акоста отвергал любые чудесные объяснения. «Не стоит верить, что был второй Ноев ковчег, и уж тем менее возможно, что некий ангел принес сюда первых жителей, держа их за волосы», – писал он. Идея, будто люди прибыли в Америку из Европы в древние времена, переплыв через Атлантический океан, тоже была Акосте не по нраву. «Нигде в Античности я не нахожу следов, кои непременно были бы оставлены столь важным и знаменательным событием», – пояснял он. Вместо этого Акоста предложил, что «земли Индий связаны с другими землями мира или, по крайней мере, лежат весьма близко к ним». Проще говоря, Акоста утверждал, что между Старым и Новым Светом должен быть сухопутный мост, расположенный где-то на севере (как мы теперь знаем, он был прав – люди впервые достигли Америки по некогда существовавшему сухопутному перешейку между Сибирью и Аляской примерно 15 000 лет назад). Это также позволяет объяснить, отмечал Акоста, как земли Нового Света были заселены растениями и животными: они попали туда из Старого Света тем же путем, что и люди{57}.

Вопрос о происхождении коренных американцев носил не только научный, но и политический характер. В XVI в. по всей Европе шли жаркие споры о моральной стороне конкисты (в буквальном переводе с испанского – «завоевание»), как испанцы называли колонизацию Америки. Некоторые утверждали, опираясь на ошибочные убеждения, описанные выше, что ацтеки были не более чем варварами, которых следовало изгнать силой. Они сравнивали конкисту с реконкистой (освобождением Испании от мусульман), окончание которой – 1492 г. – совпало с началом колонизации Нового Света. Другие указывали на то, что ацтеки были цивилизованным народом: они строили впечатляющие города, имели развитое политическое устройство, разработали сложную правовую систему, обладали передовыми для своего времени медицинскими знаниями. Следовательно, разрушение испанцами Теночтитлана и порабощение его жителей было аморальным. Конечно, мало кто из европейцев призывал испанцев отказаться от своих завоеваний и покинуть Америку, однако многие выступали за то, чтобы предоставить коренным народам больше прав. Одним из тех, кто наиболее решительно отстаивал эту точку зрения, был испанский священник по имени Бартоломе де лас Касас{58}.

Впервые лас Касас увидел ацтека всего в девять лет. Его отец отправился в Америку со второй экспедицией Колумба и в 1499 г. вернулся с «индейцем» и «множеством зеленых и красных попугаев». Все американские трофеи содержались в доме их семьи, в Севилье. Поначалу лас Касас продолжил отцовскую карьеру конкистадора: в 1501 г. он отправился в испанскую колонию Санто-Доминго (нынешняя Доминиканская Республика) и стал управляющим на небольшой плантации, где трудились порабощенные карибские индейцы. Но со временем колониальная действительность стала для молодого человека невыносимой. В 1523 г. он вступил в Доминиканский орден и стал одним из величайших борцов за права коренных народов Америки{59}.

В последующие годы лас Касас много путешествовал по Новой Испании и Перу, пытаясь понять культуру местных народов. Возвращаясь в Европу, он всякий раз отстаивал свою точку зрения по поводу колониальной политики, а в 1550 г. вернулся в Испанию для участия в крупных дебатах, организованных в коллегии Святого Григория в Вальядолиде (эти дебаты, проводившиеся в течение 1550–1551 гг. несколько раз, считаются важным историческим событием и получили название «Вальядолидская хунта»). Одну сторону в диспуте представлял консервативный богослов Хуан Хинес де Сепульведа, который утверждал, что аборигены Америки суть неразумные существа, не заслуживающие свободы. «Как можно нам сомневаться в справедливости покорения этих народов, которые являются столь нецивилизованными, столь варварскими, столь оскверненными множеством грехов и непристойностей?» – провозглашал Сепульведа. Лас Касас представлял противоположную сторону. По его словам, «коренные жители Индий… от природы наделены разумом и понятливостью». Ключевые слова – «от природы»: как и Акоста, лас Касас воспринимал людей как продукт природного мира. В ходе дебатов лас Касас перечислил «естественные причины разумности индейцев» и отнес к ним «состояние земель», «внешнюю форму их частей тела и органов», «внутренние чувства», «климат» и «превосходное качество и полезность пищи». Словом, лас Касас дал совершенно естественное объяснение как сходства, так и различия между человеческими популяциями{60}.

Очевидно, что жители Америки во многих важных отношениях похожи на европейцев. Они умны, построили большие города и – как ясно сказано в Библии – произошли, вне всякого сомнения, от Адама. В то же время ацтеки, инки и представители других коренных народов заметно отличаются от европейцев своим внешним видом и поведением. У них более темная кожа, они выше ростом, у мужчин редко растут усы и борода. Кроме того, они совершают человеческие жертвоприношения и поклоняются Солнцу. Но вместо того, чтобы штудировать древние тексты в поисках ответов, лас Касас предложил искать объяснения этих различий в климате, особенностях местности и питании. Пища ацтеков, как отмечал он, в основном состоит из «корней, трав и прочего, что дает земля», тогда как испанцы едят много хлеба и мяса, – а жаркий климат хорошо объясняет, почему у жителей Северной и Южной Америке более темная кожа{61}.

Те же аргументы были в равной степени применимы и к европейцам. Ведь если окружающая среда объясняла особенности ацтеков, что же произойдет с испанцами, которые сделали Новый Свет своим домом? Королевский врач Франсиско Эрнандес, о котором уже упоминалось ранее, выражал беспокойство: вдруг европейцы «деградируют вплоть до того, что переймут обычаи индейцев»? Столь же горячие споры велись и по поводу пищи. Хотя многие продукты из Нового Света продавались в Европе как чудодейственные лекарства, некоторые утверждали, что употребление в пищу кукурузы или картофеля опасно для европейцев, поскольку может вести к болезням, деградации и даже смерти. Отчасти это было основано на классическом фундаменте: так, древнегреческий врач Гиппократ утверждал, что климат может влиять на баланс четырех «гуморов» в организме и порождать болезни. Но новое поколение мыслителей XVI в. пошло еще дальше и разработало экологическую теорию для объяснения не только болезней, но и самой человеческой природы. Для этого им пришлось объединить естественную историю, медицину и науку о человеке{62}.

Для одной группы людей эти дебаты носили особенно личный характер. С началом колонизации Нового Света осевшие там конкистадоры обзавелись детьми от индейских женщин: этих детей называли метисами. В развернувшихся дебатах о человеческой природе для этих представителей смешанной расы многое стояло на кону. Что важнее – питание или происхождение? Кто такие ацтеки – цивилизованные люди или варвары? От ответов на эти вопросы зависели все аспекты жизни метисов, начиная с того, с кем они могли выступать в брак, и заканчивая их правами на наследование. Многие из них страстно выступали в защиту культуры коренных народов, опровергая утверждения со стороны некоторых европейцев об их «варварстве» и «неразумности». Некоторые метисы писали подробные сочинения о коренных народах Америки, впоследствии ставшие ценными источниками для европейских авторов. Метисы, выросшие вдали от европейских научных центров, были свободны от давления древнегреческих и древнеримских авторитетов. Они понимали, что, как и изучение природного мира, история американских народов требовала опоры на факты – а лучшим источником этих фактов были коренные жители. Все, что требовалось сделать, – это расспросить их{63}.

Гарсиласо де ла Вега родился в 1539 г. в бывшей столице империи инков Куско в Перу. Его отец был конкистадором, выходцем из знатной испанской семьи. Мать была инкской принцессой, племянницей последнего правителя инков. На момент рождения Гарсиласо военные действия все еще продолжались – испанцы окончательно победили инков только в 1572 г. Однако в Куско было относительно безопасно, и Гарсиласо провел ранние годы между двух миров. В доме отца его учили читать и писать по-испански, в доме матери – кечуа, языку инков. Примечательно, однако, что Гарсиласо никогда не учился в университете. Позже ему довелось познакомиться с трудами Аристотеля и Плиния, но эти античные авторы не вызвали у него особого благоговения. В то же время он прекрасно знал историю и культуру инков – в семье матери ему много рассказывали о традициях этого древнего и гордого народа{64}.

В 1560 г. Гарсиласо отправился из Перу в Испанию, где взял себе имя Инка. Незадолго до этого его отец скончался, и Гарсиласо нужно было подать прошение испанскому королю о сохранении за ним дворянского титула. Он прибыл в Испанию в самый разгар дебатов о природе американских народов: познакомился с доминиканским монахом лас Касасом, защитником прав коренных жителей Нового Света, и узнал о его дебатах с Сепульведой, утверждавшим, что индейцы мало чем отличаются от варваров. Гарсиласо, помня рассказы матери, решил, что его долг – внести ясность в этот вопрос, и взялся за перо. В своей книге «История государства инков. Подлинные комментарии» (1609) он раскритиковал европейских ученых за нежелание опираться на подлинные свидетельства и факты. «Хотя и были любознательные испанцы, описавшие государства Нового Света… они не дали [достаточно] полного сообщения, которое можно было бы написать о них», – так начал Гарсиласо свою книгу. Он заявлял, что имеет «куда более обширные и ясные познания, чем то, что до настоящего времени сообщили писатели». В отличие от ацтеков, у инков не было письменности, поэтому запоминание и повторение текстов, посвященных, в частности, истории народа, было важной составляющей образования юношей в знатных инкских семьях. В его семье к этому относились очень серьезно, продолжал Гарсиласо, поэтому большая часть «Подлинных комментариев» написана им по памяти: «Я думаю, что лучшим планом… будет рассказ о том, что я много раз слышал в детстве от своей матери, и ее братьев и дядей, и от других своих старших [родственников]». Опираясь на эту устную историю, Гарсиласо пообещал раскрыть истинное «происхождение инков»{65}.

В «Подлинных комментариях» история инков начинается задолго до испанского завоевания – с основания империи инков в XII в. Гарсиласо излагает традиционный миф о происхождении, согласно которому первый правитель инков Манко Капак был создан богом Солнца, поднявшимся из большого озера. Затем Манко Капак привел свой народ в Анды, основал столицу Куско и создал империю инков. Как и его европейские современники, Гарсиласо признавал важную роль климата в формировании человеческой истории. Куско был изображен им как некое подобие земного рая. Город располагался в великолепной долине «между двумя высокими горными цепями… [откуда] сбегает множество ручейков, вода которых используется для орошения полей». Андское высокогорье, писал Гарсиласо, – «это приятнейшее место со свежими и нежными ветрами, красивыми ручейками, постоянным теплом, [не знающее] ни холода, ни жары, без мух, и москитов, и других неприятных насекомых». В этих идиллических условиях кочевые предки Гарсиласо под мудрым правлением Манко Капака построили развитую цивилизацию. Они научились возделывать землю, выращивали богатые урожаи и строили храмы – словом, делали все то, что европейцы того времени считали признаками цивилизованного народа. Инки начали, как объяснил Гарсиласо, «пользоваться… плодами земли как разумные люди». Послание было ясным. Сепульведа ошибался. Коренные американцы не были варварами. Они были цивилизованными людьми{66}.

IV. Картографирование Америки

В мае 1493 г. папа Александр VI одним росчерком пера разграничил мир надвое. «Открыв» Новый Свет, Испания и Португалия никак не могли его поделить между собой и яростно грызлись, скажем, из-за островов Карибского моря и побережья Бразилии. Чтобы разрешить этот конфликт, папа издал три буллы. Через Новый Свет была проведена демаркационная линия: все земли, которые были и будут открыты к западу от этой линии, признавались принадлежащими Испании, а все земли к востоку от нее – Португалии. Раздел сфер влияния устроил обе страны – впрочем, сначала Португалия добилась от Испании перемещения демаркационной линии почти на 1500 км к западу от островов Зеленого Мыса, – и год спустя в испанском городе Тордесильяс они подписали соглашение (оно вошло в историю как Тордесильясский договор). Португалия получила Бразилию. Испания – Мексику и Перу. Оставалась только одна проблема. Ни у кого не было хоть сколько-нибудь полноценной карты Нового Света{67}.

Большинство европейских карт, созданных до XVI в., были основаны на трудах александрийского астронома и географа Клавдия Птолемея. «Руководство по географии» Птолемея, написанное еще во II в., даже спустя более чем тысячу лет оставалось важным источником географических знаний в Европе XV в. Обычно к нему прилагалась карта мира: от побережья Западной Африки до Сиамского залива на Востоке. Птолемей знал об Индии и Китае, а также о том, что Земля круглая. Но, разумеется, он не подозревал о существовании американских континентов и считал, что Атлантический океан простирается от Европы на запад до самой Ост-Индии. Собственно говоря, именно это и вдохновило Христофора Колумба: отправляясь в плавание в августе 1492 г., он надеялся открыть не новый континент, а западный путь в Китай{68}.

Сам Колумб до конца своей жизни (умер он в 1506 г.) был уверен, что достиг Ост-Индии. Но другие исследователи быстро осознали, что означает открытие Нового Света для географии. «Большинство древних авторов говорит, что в той большой части мира, что лежит к югу от линии равноденствия, нет никакой земли, но есть только море, – писал Америго Веспуччи после возвращения из Бразилии в 1503 г. – Такое их мнение ошибочно и совершенно противно действительности». Как и в случае с естественной историей и медициной, встреча Старого Света с Новым привела к преобразованию географической науки. Многие ученые начали сомневаться в достоверности древних текстов, обратившись вместо этого к сбору сведений и проверке идей опытным путем{69}.

Поначалу европейские картографы получали множество противоречивых и трудно согласуемых сообщений о географии Америки. Самая ранняя из сохранившихся карт, датируемая 1500 г., изображает Новый Свет как группу островов. Эта карта была основана главным образом на данных, собранных в ходе первой и второй экспедиций Колумба, и на его уверении, что он достиг «Индийских островов за Гангом». На других картах начала XVI в. Северная и Южная Америка изображены как отдельные материки, между которыми, как предполагалось, можно проплыть. Картографы также были вынуждены решать проблемы, связанные с составлением карт, – гораздо более масштабные и сложные, чем раньше. Одно дело нарисовать карту Средиземноморья, совсем другое – новую карту мира с новыми континентами{70}.

Основная проблема, настоятельно требовавшая решения, вытекала из того, что Земля круглая, а карта плоская. Как лучше всего представить трехмерное пространство на двухмерной плоскости? Птолемей предложил так называемую коническую проекцию: карта изображалась на поверхности развернутого конуса так, что меридианы расходились из Северного полюса наподобие спиц веера. Этот метод подходил для отображения одного полушария – но не двух. Кроме того, это затрудняло навигацию по компасу, поскольку по мере удаления от Северного полюса меридианы расходились все дальше и дальше. В XVI в. европейские картографы начали экспериментировать с новыми проекциями. В 1569 г. фламандский картограф Герард Меркатор создал революционную карту под названием «Новое и наиболее полное изображение земного шара, должным образом приспособленное для применения в навигации», предложив новый метод проекции – цилиндрический. Меркатор немного растянул карту мира на полюсах и сжал посередине, благодаря чему линии широты и долготы расположились под прямыми углами друг к другу. Это было особенно удобно для моряков: если следить за такой картой, держа постоянное направление по компасу, курс корабля представляет собой прямую линию. В наши дни проекция Меркатора, которая изначально предназначалась для облегчения навигации в Северную и Южную Америку, – основной способ построения карт мира{71}.

Рис. 4. Самая старая из сохранившихся европейских карт с изображением Северной и Южной Америки, составленная в 1500 г. Хуаном де ла Коса, капитаном корабля «Санта-Мария»

Ставки были слишком высоки, и испанские власти быстро поняли, что исследование Нового Света требует куда более систематического подхода. В 1503 г. королева Изабелла и король Фердинанд учредили Севильскую торговую палату, куда отныне должна была стекаться вся поступающая из Америки информация. Любые сообщения о новом открытом острове, животном или растении передавались в Севилью для регистрации и каталогизации. Торговая палата тесно сотрудничала с Советом по делам Индий, созданным в 1524 г. для централизации управления испанскими колониальными владениями. Эти две организации одними из первых (если, конечно, не считать европейские университеты) создали оплачиваемые должности для ученых и исследователей: отныне географов, астрономов, естествоиспытателей и мореплавателей нанимала непосредственно испанская корона. Одной из главных задач, поставленных перед ними, было создание подробных и точных карт – чтобы, согласно Тордесильясскому договору, застолбить за Испанией ее территории. Каждый капитан, вернувшийся из Нового Света, был обязан сообщать в торговую палату о любых несоответствиях и неточностях, обнаруженных в существующих картах во время путешествия. По сути, это было первым случаем полномасштабной институционализации науки в Европе. Ее творцами стали не университеты или академические сообщества – она была частью испанского проекта по завоеванию Америки{72}.

Хуан Лопес де Веласко был истинным, как это называют теперь, человеком эпохи Возрождения: он обладал обширнейшими познаниями в разнообразных областях. В Совете по делам Индий он занимал одну из новых научных должностей, финансируемых испанской короной, – должность главного космографа. Космография объединяла в себе географию, естественную историю, антропологию и картографию, а также множество аспектов других научных дисциплин, о которых говорилось в этой главе. По сути, работа Веласко состояла в том, чтобы свести воедино все имеющиеся сведения и предоставить максимально полный отчет о положении дел в испанской колониальной империи с целью более эффективного управления ею. Картографирование было первоочередной задачей. И Веласко вскоре понял, что для создания действительно точной карты Америк ему потребуется помощь всей Испанской империи. Именно этого он и попытался добиться в 1577 г.

Благодаря своей высокой должности в Совете по делам Индий Веласко организовал рассылку опросных листов во все испанские провинции в Новом Свете. Листы содержали 50 вопросов, касавшихся буквально всего – от даров природы региона до местонахождения крупных населенных пунктов с указанием их точных координат. «Какие порты и пристани расположены на побережье? Укажите названия гор, долин и местностей и объясните, что означают эти названия на местном языке». Помимо прочего, от респондентов требовалось составление карт вверенных им районов. Местные губернаторы провинций или главы поселений должны были подготовить и отправить обратно в Испанию подробные ответы на вопросы, приложив к ним нарисованные вручную карты. В общей сложности Веласко получил 208 таких «географических отчетов» с территорий, простирающихся от Перу до Эспаньолы. Больше всего отчетов поступило из самого большого колониального владения – Новой Испании{73}.

Если сегодня рассылка опросных листов представляется нам очевидным способом сбора географических данных, то для XVI в. это было новаторской идеей. В ней отразился новый подход к изучению географии, поскольку географы – как и все остальные ученые в этот период – понемногу переставали опираться исключительно на древнегреческие и древнеримские тексты. Это также представляло собой новый для Европы подход к науке – централизованный и институционализированный. Но самым примечательным в «Географических отчетах» был тот вклад, который внесли в их составление коренные народы. Как и в случае с естественной историей и медициной, лучшим источником сведений о географии Америки были люди, которые там жили.

Географические знания коренных народов нередко впечатляли европейцев. Колумб писал, что карибские араваки «плавают по всем этим морям, и просто поразительно, какие точные сведения обо всем они способны дать». По словам Колумба, один из них даже «начертил своего рода карту побережья». В 1540-х гг. испанский исследователь Франсиско Васкес де Коронадо приобрел у местного индейского племени суньи карту нынешнего штата Нью-Мексико, нарисованную, как это было принято у многих коренных народов, на оленьей шкуре. Другие племена просто запоминали карты и при необходимости чертили их на песке или выкладывали палочками на земле. Из всех американских народов самая развитая картография была у ацтеков, что отчасти обусловливалось их имперским статусом и потребностью управлять большим централизованным государством с зависимыми и платившими дань территориями{74}.

Ацтеки, подобно испанцам, признавали важность карт как инструмента управления. В 1510-х гг. Монтесума приказал изобразить империю ацтеков на огромной карте. Карта, нарисованная на ткани, охватывала весь Мексиканский залив; на ней были отмечены все дороги, реки и поселения вокруг столицы Теночтитлан. Эта карта была составлена по результатам обширного географического и исторического исследования, записанного на науатле в виде ряда пиктографических кодексов. Эта ацтекская картографическая традиция стала важным источником сведений для «географических отчетов», посланных в Совет по делам Индий. Из 69 карт, полученных Веласко из Новой Испании, 45 были нарисованы индейскими художниками. В этом не было ничего удивительного, ведь большинство испанских губернаторов никогда не выезжали далеко за пределы своих территорий. Веласко знал об этом, поэтому в прилагаемых к опросным листам инструкциям прямо указал: если губернатор не может ответить на вопросы сам, он должен «поручить это умным людям, осведомленным в этих делах». Чаще всего такими людьми были ацтекские старейшины{75}.

Таким образом, процесс картографирования Северной и Южной Америки был очень похож на исследование Саагуном природного мира свежеоткрытых континентов. Испанский губернатор договаривался о встрече с группой старейшин из местного племени. Он вручал им опросные листы Веласко (тем, кто не знал испанского, губернатор задавал вопросы через переводчика на науатль) и записывал их ответы. Потом старейшины вызывали «местного художника», чтобы тот нарисовал (или, как часто случалось, просто скопировал из существующего ацтекского кодекса) карту. Как и иллюстрации к трудам по естественной истории и медицине, эти карты нередко включали традиционные ацтекские символы и глифы. Так, в 1582 г. Веласко получил великолепную карту региона, известного как Минас-де-Сумпанго. На первый взгляд, она мало чем отличалась от европейских карт того времени. Но достаточно присмотреться, чтобы различить пиктографические надписи. В верхней части карты нарисованы серии глифов, которые передают названия поселений на науатле. Между поселениями пролегают цепочки маленьких следов – традиционный ацтекский символ для обозначения границ{76}.

Другие карты, полученные Веласко, составлены по аналогичной схеме. Карта региона Мискиауала, изображенная индейским художником на шкуре животного, также включает серию глифов. По краю карты расположены пиктограммы, обозначающие названия близлежащих поселений. Через весь регион протекает полноводная река, а на западе находится большая возвышенность, также подписанная глифом. Индейский картограф постарался дать наглядные ответы на некоторые вопросы Веласко, касающиеся естественной истории, и покрыл возвышенность пиктограммами кактусов и животных. Понимая, что у Веласко могут возникнуть трудности с интерпретацией глифов на науатле, испанский миссионер дополнил карту примечаниями – например, «Это холм Мискиауала, где обитает множество львов, змей, оленей, зайцев и кроликов». Эта карта, одна из немногих, изображает и представителей коренного народа. В самом центре, рядом с главной церковью Мискиауала, нарисован ацтекский старейшина в венце из перьев, восседающий на троне. Это изображение напоминало о двойственном положении, в котором находились испанцы. С одной стороны, испанцам нужно было картографировать Америку, чтобы можно было успешнее претендовать на новые территории и управлять своими колониальными владениями. С другой стороны, это было невозможно сделать без помощи тех самых людей, которых испанцы хотели покорить и вытеснить с их земель{77}.

Рис. 5. Ацтекская карта региона Мискиауала (Новая Испания), отправленная в Совет по делам Индий как часть «Географического отчета», ок. 1579 г.

V. Заключение

«Чем дальше странствуешь, тем больше познаешь», – написал Христофор Колумб вскоре после возвращения из третьей экспедиции в Новый Свет в 1500 г. Он был прав. С начала XVI в. те, кто путешествовал за океан или жил за океаном – конкистадоры и миссионеры, коренные американцы и метисы, – стали движущей силой преобразования многих наук. В этой главе мы приоткрыли важнейшее значение мировой истории для понимания истории современной науки. Мы увидели, что для понимания подлинных причин и сути научной революции необходимо изучить взаимодействие между Европой и остальным миром, начиная с открытия Америки в 1492 г. Развитие естественной истории, медицины и географии было тесно связано с политическими и коммерческими интересами Испанской империи в Америке. Карты нужны были для того, чтобы застолбить за собой территории; одновременно исследователи разыскивали ценные растения и минералы. Усилия по завоеванию и колонизации Америки привели к перевороту не только в знаниях человечества, но и в самих принципах получения этих знаний{78}.

До XVI в. европейские ученые черпали знания в основном из древнегреческих и древнеримских текстов. Естественную историю изучали по Плинию, географию – по Птолемею. Но с началом колонизации Америки появилось новое поколение мыслителей, которые положились на опыт как на основной источник научных знаний. Они проводили эксперименты, собирали образцы, устраивали географические опросы. Сегодня этот научный метод кажется очевидным, но для того времени он был новаторским. Сосредоточенность на опыте отчасти стала реакцией на то, что древние авторитеты ничего не знали о существовании Америки. Плиний никогда не видел картофеля, а Птолемей считал, что Атлантический океан простирается до самой Азии. Сегодня мы по-прежнему говорим об «открытиях» ученых и научном «поиске». Истоки этой метафоры – в XVI в., когда научные и географические открытия были неразрывно связаны. Но научная революция произошла не только вследствие появления («открытия») новых фактов, противоречащих древним текстам. Не в меньшей мере она была результатом соприкосновения различных культур{79}.

Сегодня часто забывают о том, что коренные народы Америки тоже обладали развитой научной культурой. Европейцы были впечатлены знаниями ацтеков и инков. Опираясь на эти знания, европейские исследователи и миссионеры, а также сами представители коренных народов написали много новых научных трудов по естественной истории, медицине и географии. Что любопытно, в европейской науке сложилась в некотором роде парадоксальная ситуация: многие ученые все чаще отвергали древние источники и «поправляли» Плиния и Птолемея, руководствуясь результатами непосредственного опыта. Но в действительности порой древние тексты просто заменяли на новые. Миссионеры, такие как Бернардино де Саагун, разыскивали ацтекские кодексы и переводили их с науатля на латынь и испанский. Эти кодексы, в большом количестве уничтоженные в XVI в. миссионерами-католиками, которые видели в них угрозу христианскому учению, легли в основу некоторых важнейших научных сочинений раннего Нового времени, написанных в Европе между началом XVI и началом XVIII вв.

Но не только Америка открыла перед европейцами новые горизонты научного мышления. В 1497 г., всего через пять лет после первой экспедиции Колумба, португальский мореплаватель Васко да Гама впервые обогнул мыс Доброй Надежды и достиг Индийского океана. Тем самым он положил начало новой эре контактов между Европой и Азией, оказавших столь же глубокое влияние на развитие науки, как и встреча Старого и Нового Света. Важно помнить, что в ту эпоху не только европейцы соприкасались с новыми культурами. Как будет рассказано в следующих главах, ученые и мыслители из Азии и Африки также путешествовали по миру и обменивались идеями. С расширением религиозного взаимодействия и торговых сетей в XV и XVI в. научная революция вскоре превратилась в глобальное движение.

Глава 2

Небеса и земля

Стоя на крыше обсерватории, Улугбек смотрел в звездное небо. Каждую ночь молодой правитель приходил сюда, на окраину Самарканда, расположенного на территории современного Узбекистана, чтобы вести астрономические наблюдения. Самаркандская обсерватория была одним из ведущих центров исламской науки, оказавшим глубочайшее влияние на развитие астрономии и математики в христианской Европе. Построенная около 1420 г. на холме с видом на город, она была идеальным местом для наблюдения за созвездиями и обнаружения комет. Как и многие европейские, азиатские и африканские правители XV в., Улугбек доверял астрологии. Неблагоприятное расположение звезд, например слишком низкое положение Рака на небосводе, могло предвещать великое бедствие – чуму или неурожай. Сегодня астрология считается лженаукой, но на заре современной эпохи она была важным аспектом религиозной и политической жизни. Правители руководствовались астрологическими предсказаниями в принятии важных политических решений – когда начать войну или с кем заключить союз, а в большинстве мировых религий ключевые события, будь то Пасха или Рамадан, связывались с астрономическими явлениями.

На протяжении более четверти века, с 1420 г. по 1447 г., астрономы Самарканда планомерно занимались скрупулезными наблюдениями, измерениями и предсказанием движения звезд и планет. Главное здание Самаркандской обсерватории представляло собой большое цилиндрическое сооружение из трех этажей. Снаружи оно было облицовано блестящей бирюзовой плиткой, образующей геометрические узоры, типичные для исламской архитектуры того времени. В центре обсерватории располагался огромный секстант Фахри высотой более 40 м: это был один из самых точных научных инструментов начала–середины XV в. Верхняя часть его дуги была построена из кирпича и известняка, а нижняя находилась в глубокой траншее, вырубленной в скале. Секстант Фахри использовался для измерения точного положения звезд и планет на небосводе. Теперь при посещении обсерватории Улугбека можно увидеть только его нижнюю часть. От сооружения сохранилось всего несколько метров, но и этого достаточно, чтобы оценить его грандиозный масштаб. Секстант Фахри уходит глубоко в землю, опираясь прямо на скальную породу{80}.

Рис. 6. Секстант Фахри, построенный в 1420 г. в Самарканде, на территории современного Узбекистана

Улугбек родился в 1394 г. и был внуком Тамерлана, основателя империя Тимуридов. В XIV в. Тамерлан завоевал большую часть Центральной Азии, стремясь объединить регион под властью одного исламского правителя. В детстве Улугбек сопровождал деда в военных походах и именно тогда увлекся астрономией. Во время одного из таких походов он посетил руины знаменитой Марагинской обсерватории (от города Марага, или Мераге, расположенного на северо-западе современного Ирана), которая была построена в XIII в. Вдохновившись ее огромным каменным квадрантом (еще одним астрономическим инструментом для измерения высоты небесных светил), Улугбек решил построить такую же обсерваторию в Самарканде. Это стало частью обширной программы строительства и развития, начатой молодым правителем после прихода к власти. От учебных заведений до общественных бань, от мечетей до декоративных садов, Улугбек превратил Самарканд в оживленный культурный центр в самом сердце Великого шелкового пути – длинного торгового маршрута из Африки через Европу и Центральную Азию до самого Китая{81}.

Для Улугбека астрономическая обсерватория была в равной степени местом научных исследований и религиозного служения. В исламском мире наука и вера всегда шли рука об руку. Ислам полагается на точную астрономическую информацию (от расчета времени пяти ежедневных молитв до определения начала и конца Рамадана), возможно, больше, чем любая другая религия в мире. Именно поэтому в большинстве крупных мечетей имелись свои хронометристы, а при большинстве мусульманских дворов состояли астрономы. В наши дни мы разделяем астрономов (тех, кто исследует движение небесных тел) и астрологов (тех, кто пытается предсказать будущее на основе движения небесных тел), но в эпоху раннего Нового времени эти две роли совпадали. Придворный астроном также выполнял обязанности астролога (строго говоря, арабское слово мунаджим означает и ученого-звездочета, и гадателя по звездам), составляя гороскопы и передавая подсказки небес религиозному и политическому руководству. Построив Самаркандскую обсерваторию, Улугбек сделал то, что считал своим религиозным долгом. Стремление к знаниям есть долг каждого истинного мусульманина, говорил он, цитируя слова пророка Мухаммеда{82}.

Покровительство наукам, особенно астрономии, было давней традицией мусульманских правителей, восходившей еще к Средним векам. В IX в. в Багдаде правитель Аббасидского халифата основал Дом мудрости, или Байт аль-Хикма, – исламскую академию, которая собрала множество выдающихся мыслителей, внесших важный вклад в различные области науки, от математики до химии. В Багдаде создали алгебру и открыли законы оптики. Многие научные термины, используемые и сегодня (алхимия, алгоритм и др.), происходят из арабского языка или названы в честь мусульманских ученых. Недаром историки науки часто называют период с X по XIV в. золотым веком ислама{83}.

Но с концепцией золотого века ислама есть одна серьезная проблема. Она основана на ложном представлении, будто исламская наука – вместе с исламской цивилизацией в целом – сразу же по окончании Средневековья вступила в период упадка. Это представление исключает мусульманский мир из истории научной революции, разворачивавшейся между XV и XVII вв. Однако, как уже было сказано во введении, концепция золотого века ислама была придумана в XIX в., чтобы оправдать экспансию европейских империй на Ближний Восток. Позже, в период холодной войны, ее подхватили историки науки из Западной Европы и США, а также постколониальные националисты: они пытались доказать, что достижения исламской науки – дело далекого прошлого. Действительно, исламские ученые сыграли ключевую роль в развитии науки именно в Средние века, однако они не вымерли в одночасье в XIV в. Улугбек и его обсерватория – важное напоминание об этом. Улугбек продолжил традицию покровительства наукам, заложенную предыдущими поколениями мусульманских правителей за несколько веков до него, и передал ее дальше – далеко за пределы золотого века ислама, с которым обычно связывается исламская наука{84}.

В отличие от многих восточных шахов, эмиров и султанов, которые просто выступали в роли покровителей, Улугбек и сам был блестящим математиком и астрономом. В документах того времени его называют «сахибом обсерватории»: арабское слово сахиб имеет двойной смысл – «начальник» и «соратник», и, следовательно, правитель Самарканда играл активную роль в руководстве программой астрономических работ. Согласно указаниям Улугбека, за Солнцем и Луной следовало наблюдать ежедневно, за Меркурием – каждые пять дней, а за прочими планетами – каждые 10 дней. Нам также известно, что Улугбек внимательно изучал труды астрономов прошлого: до нас дошел принадлежавший Улугбеку экземпляр средневекового арабского каталога звездного неба «Книга неподвижных звезд» (964) с заметками по-персидски на полях. Современники высоко оценивали и его математические способности. Один астроном описал случай, когда Улугбек «вычислил долготу положения Солнца с точностью до двух угловых минут путем мысленного расчета во время езды верхом». Ученые со всей Центральной Азии съезжались в Самарканд, чтобы заниматься наукой под патронажем этого великого «царя и астронома»{85}.

Одним из бриллиантов в этой сокровищнице умов был Али аль-Кушчи. Он родился в 1403 г. в Самарканде в семье сокольничего Улугбека, вырос в комфортных условиях при дворе и был принят в одно из новых учебных заведений, основанных правителем Самарканда. Обладая пытливым умом, юноша в совершенстве овладел астролябией – классическим инструментом для астрономических наблюдений и некоторых математических вычислений, – а также изучил ряд персидских рукописей, посвященных законам движения планет. Вскоре аль-Кушчи решил применить полученные знания на практике. Он пересек пустыню и добрался до Оманского залива, где исследовал связь Луны с приливами и отливами. По итогам этой экспедиции он написал свою первую научную работу – короткий манускрипт, посвященный фазам Луны. В те времена любой астроном, открывший более точный способ предсказывать движение Луны, мог рассчитывать на благорасположение правителей – в частности, потому что в исламе используется лунный календарь, основанный на смене лунных фаз. Узнав о работе Али Кушчи, Улугбек был впечатлен и тут же предложил ему вернуться в Самарканд, чтобы присоединиться к работе в обсерватории. Али Кушчи согласился и внес важный вклад в подготовку одного из самых выдающихся и значимых трудов в истории астрономии – «Гурганского зиджа», также известного как «Зидж Улугбека» (ок. 1437){86}.

Написанный на персидском языке, «Зидж Улугбека» представлял собой каталог самых точных астрономических измерений (их точность и полнота оставались непревзойденными на протяжении следующих 150 лет). Значительная часть работы была выполнена Али Кушчи. Улугбек лично участвовал в астрономических наблюдениях, бегая вверх-вниз по лестнице в центре обсерватории и отслеживая движение звезд и планет по шкале секстанта Фахри. Окончательный каталог, результат более чем 15-летних ежедневных наблюдений, включал сведения о 1018 звездах и об орбитах пяти известных планет (Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна). Помимо этого, в «Зидже Улугбека» приводится длина солнечного года, рассчитанная самаркандскими астрономами, – ключевая величина для составления годового календаря: 365 дней, 6 часов, 10 минут и 8 секунд. Это всего на 25 секунд расходится со значением, которое было определено современными астрономами более 500 лет спустя{87}.

Если его дед Тамерлан стремился объединить исламский мир посредством завоеваний, то Улугбек сделал это при помощи науки. Его астрономические таблицы определяли повседневную жизнь мусульман по всей империи Тимуридов. Всюду, от Багдада до Бухары, по таблицам Улугбека рассчитывалось время молитв и важнейших религиозных событий. Они также помогали астрономам указывать точное направление на Мекку – это один из важнейших аспектов выполнения мусульманских обрядов. Посредством астрономии Улугбек надеялся охватить все народы Средней Азии, чтобы добиться религиозного и политического единения. Вскоре «Зидж Улугбека» распространился и за пределы империи Тимуридов – на восток и на запад вдоль Шелкового пути. В Египте мамлюкский султан велел сделать список с таблиц. Затем местные астрономы перевели этот труд с персидского на арабский и пересчитали многие координаты относительно Каира. Позже астрономические таблицы Улугбека достигли Константинополя и Дели, способствовав таким образом стандартизации религиозной практики по всему исламскому миру{88}.

Но, несмотря на все усилия Улугбека, вскоре единство империи Тимуридов начало рушиться. Кто знает, быть может, это было предначертано звездами? После смерти отца Улугбека в 1447 г. страну охватили распри. Улугбеку пришлось воевать со своими дядьями и двоюродными братьями, каждый из которых претендовал на престол. Даже его собственные дети обратились против него. Старший сын Улугбека Абд аль-Латиф попал под влияние религиозных фанатиков, которые разжигали его ревность, убеждая его, что с ним обошлись несправедливо, поэтому он должен занять престол силой. Преисполненный обиды и злобы, Абд аль-Латиф приказал убить собственного отца. 27 октября 1449 г. заговорщики догнали Улугбека, великого среднеазиатского астронома, неподалеку от Самарканда, стащили его с лошади и убили{89}.

Гибель Улугбека положила конец Самаркандской астрономической школе, но фундаментальная трансформация представлений о том, как устроено небо, только начиналась. Как уже говорилось в предыдущей главе, научная революция развивалась как продукт глобального культурного обмена. Далее мы продолжим подкреплять эту идею фактами, двигаясь все дальше на восток. Мы проследим, как связи между Европой, Азией и Африкой c середины XVI до начала XVIII в. способствовали развитию астрономии и математики. Эта эпоха ознаменовалась значительным расширением религиозных и торговых связей, а также усилением культурного взаимодействия, что привело к знакомству разных людей и народов с широким кругом новых научных идей. Караваны, ходившие по Шелковому пути, и миссионеры, пересекавшие Индийский океан, возвращались домой с копиями арабских рукописей, китайских каталогов звездного неба и индийских астрономических таблиц.

Примерно в то же время, когда Улугбек строил свою обсерваторию, Европа вступила в эпоху Ренессанса. Это был период бурного прогресса в науках и искусствах, длившийся с XV по XVII в.[3] В эпоху Ренессанса (или – дословно – Возрождения) европейские мыслители и ученые начали по-новому интерпретировать древнегреческих и древнеримских авторов. Такие астрономы, как прославленный Николай Коперник (он впервые предположил, что Солнце находится в центре Вселенной), в конечном счете отвергли мудрость древних, предложив радикально новые теории движения планет.

Именно эта версия лежит в основе традиционной истории науки. Но, как уже было сказано в предыдущих разделах, научную революцию в Европе невозможно объяснить в отрыве от того, что происходило в других частях света. Коперник опирался на идеи из арабских и персидских рукописей, завезенных в Европу из Самарканда и Константинополя. Тогда же китайские, индийские и африканские астрономы объединяли собственные идеи с идеями, доходившими до них из Европы и исламского мира. Можно увидеть поразительное сходство в трудах ученых из Европы, Африки и Азии: сплав нового со старым, а также взаимопроникновение культур. Это было мировое Возрождение – от Рима до Пекина. Идеи путешествовали через океаны и по Шелковому пути, а европейские, азиатские и африканские империи стали свидетелями фундаментальной трансформации науки. Чтобы понять историю астрономии и математики в период научной революции, нам нужно начинать не с традиционного рассказа о Копернике – европейском мыслителе, а с рассказа об ученых исламского мира, чьи идеи послужили вдохновением для европейцев{90}.

I. Перевод древних текстов

Европейские астрономы долгое время полагались на арабские источники. Не стоит забывать, что мусульманские ученые первыми проявили серьезный интерес к древнегреческой науке, которая позже легла в основу большей части учебных программ средневековых европейских университетов. В IX в. в Багдаде группа мусульманских ученых впервые перевела труды Клавдия Птолемея с древнегреческого на арабский. «Альмагест» Птолемея, написанный в Египте во II в. н. э., оказал огромное влияние на развитие средневековой науки как в Европе, так и в исламском мире. Птолемей описал классическую геоцентрическую модель Вселенной – с Землей в центре мироздания. Астрономия Птолемея, следует отметить, не была лишена недостатков. Первый и главный из них – ее сложность, во многом проистекавшая из приверженности Птолемея аристотелевской философии космоса. В своей «Физике» (IV в. до н. э.) Аристотель описал фундаментальные различия между Землей и небесами. Небеса были совершенными, неизменными и вечными. Поэтому Солнце, звезды и планеты вращались вокруг Земли с постоянной скоростью по идеальным окружностям. В отличие от них Земля была «тленным миром». Поэтому движение на Земле было прерывистым и линейным: здесь тела могли двигаться по прямой, менять свою скорость и останавливаться{91}.

Но уже Птолемей знал, что планеты не движутся по идеальным круговым орбитам. В течение года они то удаляются от Земли, то приближаются к ней. Кроме того, их движение то ускоряется, то замедляется – по крайней мере, так кажется наблюдателю на неподвижной Земле. (Сегодня мы знаем: это происходит потому, что планеты вращаются вокруг Солнца, причем по эллиптическим, а не круговым орбитам.) Чтобы объяснить эти особенности, Птолемею пришлось прибегнуть к всевозможным математическим уловкам. Во-первых, он заявил, что планеты вращаются по эксцентрику – окружности, центр которой слегка смещен относительно Земли. Во-вторых, он ввел понятие эпицикла (что буквально означает «над кругом»). Согласно концепции Птолемея, планеты совершают своего рода двойное вращение: каждая планета равномерно движется по малому кругу – эпициклу, центр которого, в свою очередь, движется по большому кругу. В-третьих, Птолемею понадобилась воображаемая точка – эквант: из этой точки, также не совпадающей с Землей, движение планеты выглядит равномерным. Все это позволило Птолемею сконструировать (пусть и прибегнув к изрядной умственной гимнастике) понятную модель движения планет и при этом не отступить от аристотелевского утверждения, что все небесные тела вращаются по идеальным кругам с постоянной скоростью{92}.

Арабские ученые прекрасно знали о недостатках этой модели. Ибн аль-Хайсам, астроном, живший в XI в. в Каире, написал труд «Сомнения по поводу Птолемея» (1028), где подверг его выкладки убийственной критике. Аль-Хайсам не попался на удочку александрийского ученого и заявил, что введение всех этих ухищрений, таких как эквант и эксцентрик, – издевательство над самим представлением об идеальном равномерном круговом движении. Очевидно, рассуждал аль-Хайсам, что планеты не движутся по идеальным кругам, а предложенная Птолемеем схема не может существовать. Этот труд положил начало новой традиции в исламском мире, которая позже достигла и христианской Европы: переводчики древнегреческих текстов сопровождали их своими комментариями, в том числе критическими. Одним из самых влиятельных комментаторов был Насир ад-Дин ат-Туси, родившийся в 1201 г. Ат-Туси основал Марагинскую обсерваторию на северо-западе Персии (в то время Персия была частью Монгольской империи). Именно ее руины полтора столетия спустя посетил юный Улугбек, что вдохновило его на создание обсерватории в Самарканде. В Мараге ат-Туси вел ежедневные наблюдения за небом и занимался составлением астрономических таблиц – мы уже знаем, что на Востоке их называли зиджи. Он также имел доступ к большому количеству древнегреческих и арабских рукописей, особенно после того, как в 1258 г. монголы разорили Багдад{93}.

Рис. 7. Рукопись перевода «Альмагеста» Клавдия Птолемея на арабский язык; копия сделана в Испании в 1381 г. На рисунке изображена модель Вселенной Птолемея с Землей в центре, с иллюстрацией эксцентрика и эпицикла

Ат-Туси сразу же увидел недостатки в системе Птолемея. В своих «Размышлениях об астрономии» (1261) он, вслед за аль-Хайсамом, указал на противоречия между птолемеевской моделью Вселенной и аристотелевской физикой. Но ат-Туси пошел гораздо дальше: он не просто критиковал Птолемея, а предложил решение. Для этого он изобрел геометрический инструмент, известный как «пара Туси». «Пара Туси» представляла собой комбинацию двух кругов: один круг вращался внутри другого, диаметром ровно вдвое больше. Согласно ат-Туси, это движение почти идеально моделировало характерное приближение и отдаление планет от Земли, причем без необходимости в птолемеевских ухищрениях, таких как эпицикл или эквант. «Пара Туси» также предполагала, что строго разграничивать линейное и круговое движение, как это делал Аристотель, не имеет смысла. Если взять точку на малом круге и проследить за ее движением, то будет казаться, что она перемещается вверх-вниз по прямой. Другими словами, ат-Туси показал, что комбинация двух вращающихся кругов может создавать линейное движение. Впоследствии, как мы увидим, «пара Туси» оказала важное влияние на развитие новых астрономических идей в Европе{94}.

К XII в. большая часть древнегреческих научных текстов, от математических трудов Пифагора до философских трактатов Платона, была переведена на арабский язык. Именно через эти арабские переводы, а также комментарии таких мыслителей, как аль-Хайсам и ат-Туси, ученые средневековой Европы впервые познакомились с древними источниками. Итальянец Герард Кремонский, живший в Толедо, в 1175 г. завершил перевод на латынь «Великого построения» Птолемея. Он скомпоновал текст из фрагментов, содержавшихся в арабских манускриптах, которые были собраны на территории мусульманской Испании. Герард даже сохранил его арабское название «Альмагест» (оно происходит от искаженного более позднего греческого названия книги Птолемея).

Вскоре последовали латинские переводы и других древнегреческих текстов; все они были выполнены на основе средневековых арабских рукописей. К началу XV в. европейские астрономы привыкли опираться на арабские источники, обычно переведенные на латынь. Многие считали, что древнегреческие оригиналы утеряны навсегда. Как оказалось, нет{95}.

Рис. 8. Схемы из манускрипта «Размышления об астрономии» Насира ад-Дина ат-Туси (1261), иллюстрирующие «пару Туси»

II. Исламская наука в ренессансной Европе

Жители Константинополя готовились к худшему. Вот уже почти два месяца столица Византийской империи находилась в осаде. После краха империи Тимуридов в Центральной и Западной Азии зародилась новая могущественная сила – османы. Султан Мехмед II осадил город, обстреливая его с галер со стороны Босфора и разрушая пушечными ядрами крепостные стены. 29 мая 1453 г. город пал. Многие христиане бежали; главный православный храм, собор Святой Софии, был превращен в мечеть. Так началась более чем 400-летняя история Османской империи, распростершей свои земли от Константинополя до Каира. Это также ознаменовало собой возобновление тесных контактов Европы с исламским миром, что стало одним из двигателей научной революции.

Итак, в мае 1453 г. Константинополь лежал в руинах, в воздухе пахло гарью после нескольких недель шквального пушечного огня. Когда османские войска принялись грабить город, многие византийские христиане решили, что безопаснее будет бежать. Большинство из них пересекли Адриатическое море и поселились в Венеции и Падуе, итальянских городах-государствах. С собой они привезли настоящие сокровища – книги и рукописи, которые веками хранились взаперти в византийских церковных хранилищах. Среди них были и древнегреческие копии трудов Аристотеля и Птолемея. Если раньше мало кто из европейцев имел доступ к этим работам, то теперь многие начали задаваться вопросом, насколько целесообразно полагаться на арабские переводы, которые зачастую подвергались значительному редактированию. К тому же многократный перевод с языка на язык мог привести к появлению ошибок. Не лучше ли вернуться к оригиналам? Эта идея легла в основу гуманизма – интеллектуального движения времен Ренессанса. Гуманисты считали, что единственный способ возродить европейскую цивилизацию – вернуться к античному прошлому; вскоре эта идея распространилась и на науки. В 1456 г. византиец Георгий Трапезундский, родившийся на Крите, завершил новый перевод на латынь «Альмагеста» Птолемея – непосредственно с древнегреческих рукописей, минуя арабские переводы{96}.

Европейское Возрождение, однако, было не просто отказом от знаний, пришедших из исламского мира. То была эпоха столкновения множества традиций. Наряду с византийскими беженцами итальянские города-государства наводнили посланники из Османской империи, желавшие наладить торговые связи или заключить военные союзы. В свою очередь, европейцы отправляли на Восток многочисленные торговые и дипломатические миссии. Венецианских торговцев и ватиканских дипломатов можно было встретить на улицах Дамаска и Константинополя. Вследствие этого взаимодействия в Европу попадали новые арабские манускрипты, а также византийские переводы исламских научных текстов. Сегодня многие из наиболее ценных собраний арабских и византийских рукописей хранятся в библиотеках Венеции и Ватикана. Именно благодаря объединению источников знаний с Востока и Запада астрономы эпохи Возрождения изменили наши представления об устройстве неба{97}.

Иоганн Мюллер фон Кёнигсберг, более известный под именем Региомонтан (латинизированное название его родного города Кёнигсберг-ин-Байерн), был своего рода вундеркиндом. В 1448 г. в возрасте всего 12 лет он поступил в Лейпцигский университет. Но курс математики показался ему слишком легким, и в 1450 г. Региомонтан перебрался в Венский университет – в те времена одно из ведущих учебных заведений Европы. В свободное от учебы время молодой математик и астроном занялся составлением альманахов (так тогда назывались календари с астрономическими и астрологическими таблицами), а также гороскопов для состоятельных покровителей. В Вене же он познакомился со знаменитым Георгом фон Пурбахом, который стал его наставником. Пурбах был типичным «человеком Возрождения»: он читал лекции буквально по всем дисциплинам, от римской поэзии до физики Аристотеля. Пурбах и Региомонтан совместно провели масштабную ревизию астрономических знаний, начав с «Альмагеста» Птолемея{98}.

Их покровителем выступил высокопоставленный ученый грек Виссарион Никейский, бежавший из Константинополя после османского завоевания. Он родился в Трапезунде и прибыл в Вену в 1460 г., чтобы испросить аудиенции у императора Священной Римской империи Фридриха III и заручиться его поддержкой: незадолго до того папа Пий II объявил новый крестовый поход против османов. В Вене Виссарион познакомился с Пурбахом, придворным астрономом, а также прочитал сделанный Георгием Трапезундским новый перевод «Альмагеста» Птолемея, поскольку живо интересовался науками и, в частности, астрономией. Перевод ему не понравился. Пурбах был того же мнения. При ближайшем рассмотрении оказалось, что переводчик допустил множество ошибок и не сумел точно перевести с древнегреческого. Поэтому Виссарион предложил Пурбаху выполнить новый перевод «Альмагеста», пообещав ему неограниченный доступ ко всем поступающим из Константинополя рукописям как на греческом, так и на арабском языках. Упустить такую возможность было нельзя, и Пурбах согласился{99}.

В 1461 г., спустя всего год, Пурбах тяжело заболел. К тому времени он успел сделать не больше половины нового перевода. Тревожась, что все его усилия пойдут прахом, Пурбах взял со своего молодого ученика обещание довести дело до конца. Региомонтан сдержал слово. Следующие 10 лет он путешествовал по Италии и изучал все рукописи, какие только смог найти. Конечным результатом его труда стала «Эпитома Альмагеста Птолемея» (1496), опубликованная уже после его смерти, – самая передовая книга по астрономии за много десятилетий, квинтэссенция астрономических знаний того времени. Однако «Эпитома» была не просто переводом: Региомонтан объединил знания из всех доступных ему источников – древнегреческих, арабских и латинских – и в итоге создал значительно усовершенствованную версию астрономической системы Птолемея. Да, Земля по-прежнему находилась в центре мироздания, но Региомонтану удалось решить ряд технических проблем, которые веками ставили в тупик европейских астрономов{100}.

Одно из главных нововведений Региомонтан позаимствовал напрямую у Али Кушчи, ведущего астронома Самаркандской обсерватории. После смерти Улугбека в 1449 г. Али Кушчи покинул империю Тимуридов. Много лет он скитался по Центральной Азии в поисках нового покровителя и в 1471 г. прибыл в недавно завоеванный османами Константинополь. Султан Мехмед II был наслышан о великом самаркандском астрономе, поэтому призвал его к себе и взял на службу, предложив преподавать математику в одном из новых медресе (мусульманских учебных заведений), созданных в городе. Так, через османский Константинополь, работы Али Кушчи попали к европейским астрономам. Для «Эпитомы Альмагеста» Региомонтан скопировал схему из сочинения Али Кушчи, написанного еще в Самарканде, в 1420-х гг. Эта схема, представлявшая собой сложный набор кругов, доказывала, что без эпициклов Птолемея вполне можно было обойтись. Все, что необходимо, утверждал Али Кушчи, – это эксцентрик. Иными словами, движение всех планет можно было смоделировать, всего лишь представив, что центр их орбит находится в точке, отличной от Земли. Разумеется, ни он, ни Региомонтан не зашли так далеко, чтобы предположить, что на самом деле эта точка – Солнце. Но, отказавшись от птолемеевской концепции эпицикла, Али Кушчи открыл путь к гораздо более радикальной трансформации представлений о структуре космоса{101}.

Николай Коперник родился в Польше в 1473 г. Семья избрала для него карьеру католического священника, и в 1497 г. он отправился в Болонский университет изучать каноническое право. Но вскоре Коперник обнаружил, что ренессансная Италия может предложить куда больше. В Болонье он начал посещать лекции, которые читал Доменико Мария Новара, астроном и астролог, учившийся у Региомонтана. Присоединившись к растущей когорте критиков Птолемея, Новара утверждал, что можно обнаружить небольшое изменение направления земной оси. По его словам, это и объясняло, почему вид звездного неба постепенно меняется (смещение точек весеннего и осеннего равноденствий получило название «предварение равноденствий»). Эта идея противоречила классическому учению Птолемея, который утверждал, что Земля абсолютно неподвижна. Благодаря Новаре Коперник познакомился с «Эпитомой Альмагеста» Региомонтана и приобрел ее копию. Так он загорелся страстью к астрономии. Следующие несколько лет молодой ученый путешествовал по Италии, некоторое время учился в Падуе, где Региомонтан когда-то читал лекции по персидской астрономии, а в 1503 г. наконец-то получил ученую степень по богословию. Он вернулся в Польшу и поселился во Фромборке, где стал каноником городского собора. Именно здесь Коперник разработал одну из самых знаменитых теорий в истории науки{102}.

В своем революционном труде «О вращениях небесных сфер» (1543), написанном на латыни, Коперник представил гелиоцентрическую модель Вселенной, поместив в центр мироздания не Землю, а Солнце. Эта идея казалась по меньшей мере спорной: она бросила вызов не только религиозным, но и научным представлениям о небе. Коперник свел воедино все доступные астрономические знания и довел до логического завершения дебаты по поводу птолемеевой системы, длившиеся вот уже несколько веков. Философские идеи он позаимствовал из персидских манускриптов, астрономические таблицы – из работ ученых мусульманской Испании, а модели движения планет – у египетских математиков. В этом отношении его труд «О вращениях небесных сфер» представлял собой прекрасный образец ренессансного синтеза европейской и исламской науки. Коперник начал с привычной критики: астрономия Птолемея непоследовательна, она разрушает аристотелевский идеал равномерного кругового движения и требует слишком много математических уловок, непонятно зачем усложняющих систему.

Как мы уже видели, эти идеи витали в исламском мире еще в IX в. и постепенно проникали в европейскую астрономию. В своем труде Коперник цитировал по меньшей мере пятерых исламских авторов, критиковавших Птолемея: среди них были Сабит ибн Курра, сирийский математик IX в., и Нур ад-Дин аль-Битруджи, астроном из мусульманской Испании, живший в XIII в. Сам Коперник не умел читать по-арабски, но ему это и не требовалось – в Европе XVI в. были широко доступны латинские и греческие переводы важнейших трудов арабских астрономов. Кроме того, во время обучения в Италии Коперник имел возможность узнать об идеях исламских астрономов от читавших по-арабски коллег – например, от Андреа Альпаго из Падуанского университета, который более 10 лет прожил в Дамаске{103}.

Далее Коперник утверждал, что модель Птолемея не соответствует реальному движению планет. В подтверждение этого аргумента Коперник приводил не столько собственноручно составленные астрономические таблицы, сколько уже готовые: большая часть его работы была основана на «Альфонсовых таблицах» – сборнике ранних исламских астрономических таблиц, составленном по поручению кастильского короля Альфонсо X в 1250-х гг. Этот сборник был ярким примером культурного обмена: несколько еврейских математиков сопоставили и уточнили более ранние арабские таблицы, а затем перевели их на испанский и латынь. В заключение Коперник предположил, что все эти фундаментальные проблемы можно разрешить, если представить себе, что в центре Вселенной находится Солнце. К такому выводу его подтолкнула именно «Эпитома Альмагеста»: как мы помним, Региомонтан, опираясь на идеи Али Кушчи, показал, что центр всех планетарных орбит находится в точке вне Земли. Коперник сделал последний шаг, заявив, что этой точкой на самом деле является Солнце. Он представлял это как картину совершенного божественного порядка: «…именно так Солнце, как бы восседая на царском троне, правит обходящей вокруг него семьей планет»{104}.

Но для доказательства этой смелой идеи требовалось еще много работы. Недостаточно было просто разместить Солнце в центре – нужна была точная модель Вселенной. Поначалу Коперник, как Аристотель и Птолемей, придерживался убеждения, будто небесные тела движутся по идеальным кругам. Но колебательные движения, даже с Солнцем в центре, оставались необъяснимыми. Чтобы решить эту проблему, Коперник обратился к работе уже известного нам исламского астронома Насира ад-Дина ат-Туси. В труде «О вращениях небесных сфер» приведена схема, почти идентичная той, что содержится в арабских рукописях самого ат-Туси. Сходство разительное – для обозначения многих элементов Коперник даже выбрал латинские эквиваленты арабских букв. Скорее всего, Коперник познакомился с идеями ат-Туси в греческом переводе, сделанном в Византии. Копии таких рукописей, привезенных из Константинополя после его завоевания османами, в то время можно было легко найти в итальянских библиотеках. На схеме в книге «О вращениях небесных сфер» изображена «пара Туси» в действии. Коперник использовал «пару Туси» для решения той же проблемы, что и ее создатель: это был способ получить колебательное движение без отказа от равномерного кругового движения. Но Коперник пошел еще дальше: «пара Туси» помогла ему смоделировать движение планет не вокруг Земли, а вокруг Солнца. Так математический инструмент, изобретенный в Персии в XIII в., помог в создании самого важного научного труда в истории европейской астрономии. Без него Коперник попросту не сумел бы поместить Солнце в центр Вселенной{105}.

Рис. 9. Схема, изображающая «пару Туси», из труда Николая Коперника «О вращениях небесных сфер» (1543)

Публикация работы Коперника «О вращениях небесных сфер» в 1543 г. долгое время считалась отправной точкой научной революции. Намного реже указывается, что в действительности Коперник опирался на гораздо более давнюю исламскую традицию. Ранее мы уже разобрали ее в общих чертах. Египетский астроном Ибн аль-Хайсам еще в XI в. отметил противоречия в птолемеевой модели Вселенной, проистекавшие, в частности, из утверждения, будто планеты движутся по идеальным кругам. В XIII в. ат-Туси предложил решение проблемы колебательного движения планет, допустив, что планеты одновременно вращаются по двум кругам. А в XV в. другой мусульманский астроном, Али Кушчи, работавший в обсерватории Улугбека, пришел к выводу, что можно значительно упростить модель движения планет, если предположить, что Земля не является центром их орбит. Да и сама концепция Солнца как центра Вселенной не была абсолютно новой. Некоторые мусульманские астрономы еще в IX в. обсуждали эту идею, хотя она так и не получила широкого распространения в средневековом исламском мире{106}.

Таким образом, не следует считать Коперника гением-одиночкой, который единолично произвел научную революцию: правильнее рассматривать его как часть гораздо более обширной истории мирового культурного обмена. Ключевую роль в этом процессе сыграл расцвет Османской империи в восточном Средиземноморье вскоре после завоевания Константинополя в 1453 г. Византийские беженцы и венецианские торговцы привозили из османских земель сотни научных манускриптов. Некоторые из них были древнегреческими оригиналами, другие – более поздними арабскими и персидскими переводами, снабженными комментариями. Именно знакомство с этими новыми текстами и идеями стало толчком к научной революции в Европе. И Коперник – прекрасный тому пример: в своем труде «О вращениях небесных сфер» он объединил идеи, взятые из арабских, персидских, латинских и греческих источников, благодаря чему и создал принципиально новую модель Вселенной.

Итак, культурный обмен оказал важнейшее влияние на развитие науки в Европе эпохи Возрождения. Но как насчет всего остального мира? В следующих разделах мы отправимся в путешествие по Азии и Африке, чтобы исследовать историю научной революции в мировом масштабе. Мы увидим, что в этот период ученые по всему миру – от Константинополя и Тимбукту до Пекина и Дели – начали переосмысливать древние знания, проводить новые наблюдения и разрабатывать новые астрономические и математические теории. Все это стало возможным благодаря значительному расширению торговых и религиозных связей, начиная с XV в. Эти связи позволили людям знакомиться с новыми идеями и культурами, и зарождение современной науки превратилось в общемировой процесс. Как мы вскоре увидим, существует ряд примечательных параллелей между историей научной революции в Европе и в других частях света. Рассказ об этом мы начнем с одного великого османского астронома.

III. Османский Ренессанс

Такиюддин аш-Шами стоял на палубе корабля, направлявшегося из Александрии в Константинополь. Посвятив много лет изучению астрономии в Египте, он надеялся на благосклонный прием при дворе нового османского султана Мурада III. Он родился в 1526 г. в Дамаске, получил образование в Каире и теперь собирался предложить свои услуги в качестве астронома: скажем, определять время пяти ежедневных молитв или направление на Мекку. Такиюддин мог бы предложить султану и составление гороскопа – весьма недешевую услугу. Таков был план, но, как вскоре обнаружилось, добраться до Константинополя – задача не из простых. Средиземное море в XVI в. было опасным местом для путешествий: по его водам рыскали европейские и североафриканские пираты, грабили корабли и захватывали пленников, которых продавали в рабство или возвращали за выкуп. Внезапно к кораблю, на котором плыл Такиюддин, пристала галера. На палубу высыпали пираты, завязался бой. Почти всю команду убили, а тела выбросили за борт. Но Такиюддина пощадили – пираты знали, что за ученого человека можно выручить хорошие деньги{107}.

Несколько месяцев спустя Такиюддина продали состоятельному ученому мужу из Рима. Образованные мусульмане считались ценным приобретением: их можно было приставить к переводам арабских манускриптов, привозимых с Востока. В Риме Такиюддину поручили переводить арабские работы, посвященные Евклиду и Птолемею. Жизнь в Европе, пусть и не на свободе, давала мусульманам, подобным Такиюддину, возможность соприкоснуться с европейской научной культурой эпохи Возрождения. К тому времени, когда ему наконец-то удалось выкупить себя из рабства, он успел ознакомиться с новейшими европейскими теориями в области астрономии. Покинув Рим, Такиюддин продолжил свой путь в Константинополь. Он прибыл туда в 1571 г., через 10 с лишним лет после того, как покинул Египет. Вскоре он стал главным астрономом султана Мурада III и сумел его убедить, что наука в христианской Европе быстро догоняет исламский мир. Чтобы обеспечить научный прогресс (и точность астрологических предсказаний), османскому султану нужно было срочно построить новую астрономическую обсерваторию{108}.

Мурад III согласился с планом и в 1577 г. приказал построить обсерваторию на высоком берегу Босфора: днем с холма открывался прекрасный вид на город, а ночью – на небо. Хотя от постройки не осталось даже развалин, нам довольно много известно о работе обсерватории благодаря серии прекрасных персидских миниатюр, сопровождавших эпическую поэму «Книга царя царей», написанную Ала ад-Дином аль-Мансуром в 1580 г. Как следует из названия, поэма повествовала о правлении Мурада III и его великих деяниях. «Когда указ он о наблюдениях и составлении астрономических таблиц издал, с неба спустились звезды и пред ним пали ниц», – писал аль-Мансур. Снаружи обсерватория была покрыта орнаментами из латуни и меди, а ее золотой купол сиял на фоне константинопольского неба. Внутри нее находился огромный 50-метровый секстант Фахри – больше, чем в Самарканде. А рядом был вырыт колодец глубиной 25 м, со дна которого астрономы, будучи защищенными от солнечного света, даже средь бела дня могли наблюдать за звездами.

Такиюддин проводил время в обсерватории за астрономическими наблюдениями и составлением новых таблиц. У него имелась собственная копия «Зиджа Улугбека», куда он в ходе работы вносил правки. На одной из персидских миниатюр Такиюддин изображен рядом с 15 другими астрономами, математиками и писцами. На каждом из них обычная османская одежда – красные и зеленые халаты, белоснежные тюрбаны. Кто-то наблюдает за небом, кто-то держит астролябию, кто-то следит за временем. Внизу мы видим глобус, в центре – песочные часы, а в углу – любопытная деталь: механические часы{109}.

Рис. 10. Такиюддин (в верхнем ряду третий справа) за работой в Константинопольской обсерватории

На первый взгляд, в механических часах нет ничего примечательного. Но на самом деле это наглядное свидетельство теснейшей связи между османской и европейской наукой. Механические часы с пружинным приводом были изобретены в Европе в конце XIV в. Их устанавливали в основном на церковных башнях или держали при дворах богатых феодалов как любопытные диковины. Однако Такиюддин углядел в этом новом изобретении потенциальную пользу для астрономии. Измерение времени (с точностью до секунд), которое требовалось звезде или планете для пересечения ночного неба, играло важнейшую роль для составления точных астрономических таблиц. Ранее, в Мараге и Самарканде, наблюдатели использовали для этого водяные и солнечные часы. Такиюддин стал одним из первых астрономов в Европе и Азии, установивших в обсерватории специальные механические часы. На гравюре, по всей видимости, изображены часы, изготовленные европейским мастером. В XVI в. основными поставщиками механических устройств в Османскую империю были голландские и французские часовщики. Они изготовляли часы с «оттоманскими» цифрами на циферблате и даже часы с отображением фаз Луны – в соответствии с исламским лунным календарем. Европейские послы часто преподносили такие часы в дар османским правителям в надежде завоевать их расположение. Как писал один из османских чиновников, однажды султану Мураду III подарили часы «в виде замка, ворота его распахиваются при каждом часовом бое, и выезжает фигура султана верхом на коне»{110}.

Такиюддин был буквально одержим этими новыми механизмами. Он изучил все часы в коллекции султана и быстро понял, как они устроены. Вероятно, он сталкивался с механическими часами ранее, когда жил пленником в Риме. Такиюддина тревожила зависимость от европейских часовщиков, и он решил разработать собственную конструкцию часового механизма. Его рукописи содержат удивительно подробные схемы, описывающие конструкцию часов с точной секундной стрелкой, что было важно для астрономических наблюдений. Он даже описал машину для приготовления шиш-кебаба – с механизмом, похожим на часовой. Судя по всему, Такиюддина завораживала механика. Он пришел к мысли, что сама Вселенная может представлять собой гигантские часы. (Эта идея приобрела большую популярность в Европе, особенно в XVII в., когда ее подхватил и развил Рене Декарт.) В одной из своих работ Такиюддин, смешав теологию, философию и математику, изложил свое видение механической Вселенной. Как следует из его объяснений, он хотел «построить машину и часы, способные отразить духовную структуру небес». И действительно, в Константинопольской обсерватории появилась подобная машина. На другой персидской миниатюре мы видим большую сферическую конструкцию, изготовленную из металла и закрепленную на деревянном каркасе. Эту механическую модель неба, известную как армиллярная сфера, астрономы использовали для быстрого выполнения сложных геометрических расчетов. Армиллярные сферы придумали еще в древности, но мало кто видел в них нечто большее, чем просто полезный инструмент наподобие калькулятора. Такиюддин был одним из первых, кто задумался о глубоком философском смысле этого устройства. Вселенная действительно была похожа на машину{111}.

Константинопольская обсерватория, оснащенная новейшими механическими инструментами, стала новым центром научного прогресса в восточном Средиземноморье. Но она не была исключительно исламским учреждением: вместе с мусульманами там работали и евреи, и христиане, что отражало этническое и религиозное разнообразие расширяющейся Османской империи. Некоторые из этих людей были привезены в Константинополь в качестве рабов (в одном документе говорилось о «12 пленных христианах», работавших в обсерватории). Другие бежали от религиозных преследований у себя дома. Среди них был еврей, известный как Давуд ар-Рияди, или Давид-математик{112}.

В 1577 г., как раз в то время, когда строилась обсерватория, Такиюддин пытался наблюдать солнечное затмение. Правда, над Константинополем в тот день было слишком облачно, и ему не удалось произвести необходимые измерения. Однако недавно до него дошел слух о том, что в Салониках (в 500 км к западу от османской столицы) живет великий астроном и математик. Этот человек, которого по-настоящему звали Давид Бен-Шушан, поселился в Османской империи еще в 1550-х гг. Он был итальянским евреем и, как и многие другие, бежал из Европы из-за растущего антисемитизма. В 1492 г. Испания изгнала со своей территории все еврейское население, а в 1496–1497 гг. за ней последовала и Португалия. Многие евреи перебрались в Италию, но учреждение в 1542 г. римской инквизиции ознаменовало очередную волну гонений, и они снова были вынуждены бежать. Многие отправились дальше на восток – в земли, подконтрольные Османской империи. В Салониках Бен-Шушан присоединился к большой еврейской общине, насчитывавшей около 20 000 человек. Он преподавал математику сыновьям местных османских пашей и беев – отсюда имя, под которым он стал известен в арабском и тюркском мире. Благодаря этим придворным связям слухи о Бен-Шушане дошли до Такиюддина в Константинополе{113}.

Двое ученых вступили в переписку, с воодушевлением обмениваясь астрономическими данными и обсуждая новейшие научные теории. К великой радости Такиюддина, Бен-Шушан смог наблюдать затмение 1577 г. и произвести детальные измерения. Такиюддин был настолько впечатлен, что отправил Бен-Шушану предложение поработать в Константинопольской обсерватории. Так Давид-математик, еврейский ученый, оказался в самом сердце Османской империи. Бен-Шушан – итальянский еврей, свободно читавший на латыни, иврите и турецком, – пожалуй, как никто другой олицетворял собой важность культурного обмена для развития науки в XVI в. Он познакомил Такиюддина с новейшими научными трудами европейских ученых эпохи Возрождения, в том числе с новыми переводами Птолемея. Кроме того, он разбирался в механике, которой был так увлечен Такиюддин, и, в частности, хорошо понимал, как работают европейские часы. В результате Бен-Шушан довольно быстро стал помощником главного астронома Константинопольской обсерватории. На персидских миниатюрах он изображен сидящим рядом с Такиюддином{114}.

Бен-Шушан прибыл в Константинополь как раз вовремя, чтобы помочь с одним особенно важным астрономическим наблюдением. В ноябре 1577 г. в ночном небе появился яркий светящийся шар с длинным хвостом. Это была комета, которая подошла к Земле так близко, что ее было видно во всем мире, от Перу до Японии. Такиюддин и Бен-Шушан наблюдали комету, когда она появилась над Константинополем. На одной из персидских миниатюр комета изображена прямо над собором Святой Софии. Такиюддин, как главный астроном султана, немедленно доложил о появлении кометы османскому двору. Султан Мурад III приказал своему главному астроному истолковать это внезапное небесное явление. Приближалось новое тысячелетие, которое должно было начаться в 1591 г. по христианскому календарю, и султан хотел быть уверенным, что все идет как надо. Такиюддин заверил своего покровителя, что комета – благое знамение. Во-первых, впервые она была замечена на небе в первый день Рамадана. Во-вторых, комета была «подобна ленте тюрбана, распростершейся над звездами Малой Медведицы», а это означало, что Мурада III считают правителем не только на земле, но и на небе. В-третьих, Такиюддин утверждал, что комета сулит османскому султану победу в борьбе с христианской Европой. По его словам, «посланный ею мощнейший поток света с Востока на Запад… подобно стреле незамедлительно обрушился на врагов религии»{115}.

В то же самое время, когда Николай Коперник поразил Европу гелиоцентрической моделью Вселенной, астрономия и математика в Османской империи вступили в свою эпоху Возрождения. В XV и XVI в. османские ученые написали более 200 оригинальных работ по астрономии – это еще один аргумент против утверждения, будто исламская наука закончилась вместе с золотым веком ислама. Такиюддин был лишь одним из множества мусульманских ученых, искавших покровительства османского султана после завоевания Константинополя в 1453 г. Среди них был и Али Кушчи, ведущий астроном самаркандской обсерватории Улугбека: он преподавал в одном из сотен медресе, основанных османами в новой столице. В Константинополь съезжались ученые всего исламского мира – из Персии, из индийской империи Великих Моголов. Важно помнить, что Константинополь никогда не был исключительно мусульманским городом. При османском дворе находили место и евреи, и христиане. Еврейский астроном Давид Бен-Шушан работал в Константинопольской обсерватории вместе с Такиюддином. Евреем (беженцем из Италии) был и личный врач Мехмеда II. Находясь на перекрестье путей между Европой и Азией, Константинополь был космополитическим городом, где, как и в других частях мира, значительное расширение религиозных и торговых связей в XV–XVI вв. привело к трансформации в науках{116}.

В истории развития науки в Османской империи и истории научной революции в Европе обнаруживается много общего. Как и в ренессансной Европе, османские ученые проявляли глубокий интерес к трудам древнегреческих авторов. Мехмед II владел богатым собранием древнегреческих рукописей, захваченных при завоевании Константинополя. Следуя давней исламской традиции, султан приказал сделать новые переводы на арабский язык многих древнегреческих сочинений: работа, в соответствии с космополитическим характером османского двора, была поручена византийскому греку. Как и в Европе, османские ученые в этот период заинтересовались работами более ранних исламских мыслителей. На османский – государственный язык империи – были переведены труды Али Кушчи и Насира ад-Дина ат-Туси, астронома XIII в., чьи идеи оказали влияние на Коперника. К середине XVII в. османские ученые начали читать работы по астрономии своих европейских коллег. Тезкиреджи Кёсе Ибрагим, османский чиновник и астроном, писал в 1662 г.: «Коперник заложил новый фундамент и составил малый зидж, доказывающий, что Земля пребывает в движении». В качестве иллюстрации он схематически изобразил гелиоцентрическую модель Вселенной Коперника{117}.

Итак, параллели с традиционной европейской историей научной революции очевидны. Османские ученые тоже читали и переводили древнегреческие тексты, а также подвергали критике старые идеи, опираясь на тексты более современных исламских авторов. В Константинополе – одном из городов Шелкового пути – легко было получить доступ к научным рукописям на множестве языков, от латинского и греческого до персидского и арабского. Сама европейская идея Возрождения имела параллель в исламском мире. На арабском это называлось тадждид (буквально «обновление»). Традиционно этот термин применялся религиозными учеными к реформе ислама. Однако с XV в. идея тадждида стала вдохновлять обновление не только религии, но и мусульманской науки. Конечно, это движение не ограничивалось одним Константинополем. Как мы увидим в следующем разделе, связь между астрономией, математикой и исламом распространилась по Великому шелковому пути дальше – через Сахару, в Африку{118}.

IV. Африканские астрономы

В ноябре 1577 г. в небе над Тимбукту (ныне Томбукту, город на территории современной Мали) можно было наблюдать впечатляющее зрелище – метеоритный дождь. Нам известно об этом из отчетов об астрономических явлениях, которые составлялись учеными в Западной Африке на протяжении XVI и XVII вв. «Наблюдали комету. Она поднялась над горизонтом на рассвете, затем, двигаясь мало-помалу, достигла середины неба между закатом и наступлением ночи. А потом в конце концов исчезла», – сообщал западноафриканский хронист Абд аль-Саади в начале XVII в. Мы уже знаем, что во всем исламском мире, от Самарканда до Константинополя, правители увлекались астрономией; не была исключением и мусульманская Африка к югу от Сахары. При дворе Аскии Мохаммеда I – правителя Сонгая, исламского султаната, который к XVI в. подчинил себе значительную часть Западной Африки, – служило несколько астрономов. Эти астрономы вносили важный вклад в управление империей: одни составляли годовой календарь, а также рассчитывали время молитв и Рамадана, другие определяли точное направление на Мекку. Аския Мохаммед I, правоверный мусульманин, щедро вознаграждал их за услуги{119}.

Итак, в Тимбукту XVI в. были астрономы – важное свидетельство о значимом месте субсахарской Африки в истории современной науки. Этот регион, пожалуй, чаще остальных исключают из традиционной истории научной революции. Даже в тех случаях, когда признается важный вклад в науку других культур (помимо европейской), о субсахарской Африке не упоминается ни словом. Однако представление, будто в Африке до ее колонизации европейцами не было науки как таковой, – не более чем миф, который следует как можно скорее развенчать. Как и в остальных регионах мира, в Африке существовала богатая научная традиция, которая претерпела значительные преобразования в XV–XVI вв. вследствие расширения религиозных и торговых связей. Субсахарская Африка вовсе не была обособлена от остального мира, и ее нужно рассматривать как часть истории, исследуемой в этой главе, – истории глобального культурного обмена{120}.

Город Тимбукту был основан в XII в., а к XV–XVI вв. подвергся существенному расширению, особенно после того, как в 1468 г. перешел под контроль империи Сонгай времен расцвета. Это расширение было обусловлено в первую очередь ростом транссахарской торговли: идущие через Тимбукту караваны везли золото, соль и рабов в Египет и дальше, соединяя Западную Африку с Азией через Великий шелковый путь. Тогда же и другие африканские королевства начали активно торговать с европейцами на побережье. Это, помимо прочего, положило начало трансатлантической работорговле, влияние которой мы подробнее рассмотрим в следующих двух главах. Тимбукту стремительно богател, что позволяло правителю империи Сонгай содержать «великолепный и пышно обставленный двор»: при нем были «многочисленные лекари, судьи, ученые и священнослужители». Наряду с торговлей еще одним ключевым фактором, соединявшим Африку с остальным миром, была религия. После завоевания мусульманами Северной Африки (VII в.) ислам уже к Х в. начал постепенно проникать через Сахару в Западную Африку. В XIV в. исламизация шла уже полным ходом, особенно в сельской местности. Именно в этот период западноафриканские мусульманские ученые начали составлять собственные научные труды, а не только читать рукописи, привезенные из других стран. Осознавая важность ислама для консолидации политической власти, африканские правители старались укреплять религиозные связи. В 1496 г. Аския Мохаммед I даже совершил знаменитое паломничество из Тимбукту в Мекку в сопровождении многочисленных ученых{121}.

С торговлей и паломничеством пришли знания. Аския Мохаммед вернулся из Мекки с сотнями арабских рукописей обо всем на свете – от новых астрономических идей до принципов исламского права. Торговцы, пересекавшие Сахару с караванами, тоже привозили домой собрания арабских манускриптов, приобретенных в Константинополе и Каире. «Сюда привозят рукописные книги с Варварийского берега, которые продаются с большей выгодой, нежели все прочие товары», – писал знаменитый путешественник XVI в. Иоанн Лев Африканский после посещения Тимбукту. (Варварийским берегом называлось средиземноморское побережье Северной Африки от Марокко до Египта.) Научные рукописи привозили с собой и мусульманские ученые, которые бежали из Испании после католической Реконкисты, завершившейся падением Гранадского эмирата в конце XV в. Как мы увидим далее, в конечном счете благодаря именно этому притоку знаний в Западной Африке начался процесс преобразования науки, во многом удивительно схожий с тем, что происходило в Европе эпохи Возрождения{122}.

Еще до распространения ислама африканские народы интересовались небесами. Догоны – народ Древней Мали – дали названия всем звездам, а для народа коса из Южной Африки Юпитер был ориентиром во время ночных путешествий. Правитель средневекового Бенинского царства (территория современной Нигерии) держал при дворе специальную группу астрономов под названием Иво-Уки, или «Общество восходящей Луны», которая занималась отслеживанием движения Солнца, Луны и звезд в течение года. Эти наблюдения были особенно важны для планирования сельскохозяйственных работ. Бенинские астрономы в столице внимательно следили за прохождением звезд пояса Ориона по небесной сфере. «Когда эта звезда исчезает с неба, – писали они, – наступает время сажать ямс». Правитель города-государства Ифе, еще одного средневекового государства на территории современной Нигерии, также признавал важность астрономии для сельскохозяйственной и религиозной жизни. В Ифе, культурном центре народа йоруба, имелось множество храмов. Рядом с ними по указу правителя были установлены большие гранитные столбы, которые использовались для отслеживания движения Солнца, а также определения времени религиозных праздников и ежегодного сбора урожая{123}.

В XV в. эти древние астрономические традиции начали постепенно трансформироваться. Как и их европейские коллеги, африканские ученые познакомились с идеями древнегреческих мыслителей (таких, как Аристотель и Птолемей) через арабские переводы. По ночам группы учеников собирались у костра, наблюдали за звездами и сравнивали свои измерения с астрономическими таблицами из арабских рукописей. Одна из рукописей – ее предположительно использовали для преподавания астрономии в Тимбукту в XVI в. – называлась «Знания о движении звезд». Она начиналась с изложения астрономических теорий древнегреческих и древнеримских авторов, за которыми следовали теории более поздних исламских мыслителей, таких как Ибн аль-Хайсам с его критическими комментариями по поводу астрономии Птолемея. Далее в рукописи объяснялось, как определить местоположение конкретных звезд на небосводе, а также их астрологическое значение{124}.

В другой рукописи, написанной ученым из Тимбукту по имени Мохаммед Багайого, объяснялось, как рассчитать время молитв днем (по солнечным часам) и ночью (по положению Луны). Багайого, который в начале XVII в. совершил паломничество в Мекку, владел одним из крупнейших собраний арабских рукописей в Тимбукту, а также составил комментарий к работе османского астронома XVI в. Мухаммеда аль-Таджури. То, что в Тимбукту можно было найти манускрипты не только на арабском, но и на турецком языке, свидетельствует о существовании тесной связи между османской и западноафриканской наукой в тот период{125}.

Тимбукту был, несомненно, одним из ключевых центров развития науки в Западной Африке в период раннего Нового времени, но далеко не единственным. Рост научных знаний параллельно происходил и во многих других африканских городах, особенно там, где существовали тесные торговые и религиозные связи с более широким миром. Согласно более позднему свидетельству, в султанате Борно, располагавшемся на территории современной Нигерии, ученые при Великой мечети «изучали несколько научных трудов». Правитель соседнего султаната Кано приглашал к себе ученых со всего мусульманского мира для преподавания при дворе. В начале XV в. один такой ученый приехал из Медины и привез с собой богатое собрание арабских рукописей, в том числе по астрономии и математике. Как и в Тимбукту, африканские ученые в Кано читали арабские переводы древнегреческих текстов и труды авторитетных мусульманских мыслителей – Ибн аль-Хайсама и не только{126}.

Как мы с вами уже знаем, составление ежегодного календаря было едва ли не важнейшей обязанностью астрономов при дворе султана Кано. Один из них, ученый по имени Абдулла бин Мохаммед, даже составил объемный манускрипт, где подробно рассказал о традиционном исламском астрологическом календаре, отражавшем прохождение Луны через различные созвездия в течение года. Помимо этого, он также описал «вращения планет» и привел соответствующие астрологические толкования. Что особенно важно, это сочинение было написано на языке хауса – этнической группы, которая составляла большинство населения Кано. Абдулла бин Мохаммед указывал названия звезд и планет на языке хауса наряду с их традиционными арабскими названиями. Например, Меркурий на хауса назывался «Магатакард», что означает «писец», а Солнце – «Сарки», то есть «царь». Это еще одно важное свидетельство того, что в Африке существовала своя доисламская астрономическая традиция, которая подверглась трансформации с притоком новых арабских рукописей в XV–XVI вв.{127}

Развитие новых научных идей продолжалось в Западной Африке и в начале XVIII в. В 1732 г. математик из Кацины (еще одного государства на территории нынешней Нигерии) составил рукопись под названием «Трактат о магическом использовании знаков алфавита». Мохаммед ибн Мохаммед учился астрономии, астрологии и математике у виднейшего ученого из султаната Борно, расположенного почти в 1300 км на восток. Как и многие его африканские коллеги, он совершил паломничество в Мекку. Несмотря на несколько туманное название, рукопись Мохаммеда ибн Мохаммеда была посвящена математике. В ней подробно описывались принципы так называемых магических квадратов (возможно, вы изучали их в школе). Простейший магический квадрат представляет собой таблицу 3 × 3, которую нужно заполнить числами от 1 до 9 так, чтобы сумма чисел в столбцах, строках и диагоналях была одинакова. Несмотря на множество возможных вариантов расположения чисел, у каждого квадрата существует лишь одно возможное «магическое число». (В случае таблицы 3 × 3 это число равно 15.) Если вы разобрались с этой задачей, переходите к более сложным: например, каково «магическое число» у квадрата большего размера (скажем, 9 × 9) или даже произвольного размера n × n? Сколько существует вариантов расположения чисел для квадрата данного размера? Каков наилучший алгоритм решения этой задачи?{128}

Магические квадраты широко обсуждались средневековыми исламскими математиками, и Мохаммед ибн Мохаммед почти наверняка узнал о них из арабских рукописей, которыми торговали в Кацине. Судя по всему, он обожал магические квадраты, которыми испещрены страницы его труда; он даже предложил формулу для построения квадратов различного размера и доказал, что существует единственный вариант решения магического квадрата 3 × 3 с числами от 1 до 9, а все остальные варианты получаются благодаря либо вращению, либо отражению. Следует отметить, что Мохаммед ибн Мохаммед не только испытывал к магическим квадратам математический интерес, но и рассматривал их изучение как своего рода религиозный долг: они считались одним из даров Аллаха. «Знаки под защитой Всевышнего», – писал он. И действительно, магическим квадратам придавалось настолько особое значение, что Мохаммед ибн Мохаммед предписывал математикам «работать скрытно… дабы не разглашать тайн Творца всем без разбора». Тем самым он намекал на мистические свойства, которые традиционно приписывались магическим квадратам. Как и многие другие ученые того времени в Африке, Азии или Европе, Мохаммед ибн Мохаммед считал их своего рода талисманами, способными защищать от всего дурного. Именно поэтому в названии его рукописи говорилось о «магическом использовании» математики.

Рис. 11. Два магических квадрата из арабской математической рукописи, написанной в раннее Новое время. Аналогичные рукописи в XVII в. создавались в Тимбукту и Кано

Магические квадраты также применялись для предсказания будущего. Одной из услуг, оказываемой математиком Мохаммедом ибн Мохаммедом жителям Кацины, было гадание по магическим квадратам – обычно путем замены чисел определенными буквами или словами. Некоторые люди даже вшивали магические квадраты в одежду, чтобы отгонять злых духов{129}.

Долгое время субсахарскую Африку исключали из истории научной революции. Однако этот регион имел собственную богатую научную культуру, в которой при ближайшем рассмотрении обнаруживается множество параллелей с тем, что происходило в европейской науке того же периода. Как и в Европе, африканские ученые узнавали об идеях древнегреческих и древнеримских мыслителей, таких как Аристотель и Птолемей, благодаря арабским переводам и комментариям. Как и в Европе, африканские ученые начали критиковать древних мыслителей, опираясь на работы более поздних исламских астрономов и математиков, таких как Ибн аль-Хайсам. Как и в Европе, научная революция в Африке в раннее Новое время не полностью вытеснила древнюю традицию: астрономия, астрология и гадание по-прежнему были неразрывно связаны, а порой и неотличимы. Все это говорит о том, что Африка не оставалась в стороне во время зарождения современной науки, но была неотъемлемой частью этого глобального процесса – когда расширение торговли и путешествий (в том числе религиозных) по Шелковому пути привели к преобразованию науки в XV–XVI вв.

В Тимбукту и Кано, как и в Самарканде и Константинополе, ученых поддерживали богатые африканские правители, которые признавали ценность астрономии и математики с точки зрения религии. Как писал придворный астроном Сонгая, «одна из задач науки – определение времени молитв». В то же время астрономы помогали караванам пересекать Сахару, что способствовало дальнейшему росту торговли в регионе. Караваны шли по бескрайней пустыне, «словно по морю, а их проводники прокладывали путь по звездам», – объяснял один хронист. Таким образом, в субсахарской Африке в XV–XVI вв. происходила своя научная революция. Далее в этой главе мы двинемся по Шелковому пути на восток и разберем, как расширение торговых, религиозных и интеллектуальных связей привело к научной революции в Китае и Индии{130}.

V. Астрономия в Пекине

Маттео Риччи, облаченный в алый шелковый халат, вошел в Запретный город. Впервые европеец был допущен в эту святая святых – дворцовый комплекс китайского императора в самом сердце Пекина. Чтобы произвести на императора хорошее впечатление, Риччи облачился в традиционные конфуцианские одежды и даже отрастил для такого случая длинную бороду, типичную для китайских писателей. Пройдя в феврале 1601 г. по этому огромному двору, вымощенному мрамором, он исполнил свою мечту, которой посвятил почти 20 лет.

Риччи прибыл в Китай в 1582 г. как член Общества Иисуса. Из предыдущей главы мы знаем, что миссионерская деятельность иезуитов была тесно связана с развитием науки раннего Нового времени. Иезуиты рассматривали изучение небес как способ оценить мудрость Господа, а также как средство продемонстрировать могущество христианской веры потенциальным неофитам. Именно так подходил Риччи к своей миссионерской деятельности в Китае.

Риччи родился в 1552 г. в городе Мачерата (Папская область). В начале 1570-х гг. он изучал математику и астрономию в Римском коллегиуме под руководством знаменитого ученого-иезуита Христофора Клавиуса. Для астрономов это было удивительное время. Гелиоцентрическая модель Коперника подняла настоящую бурю, а в ноябре 1572 г. на небе появилась «новая звезда», что в очередной раз поставило под сомнение идею абсолютной неизменности небес. (Впоследствии установили, что это была вспышка сверхновой.) Окончив учебу, Риччи получил предложение отправиться с иезуитской миссией на Дальний Восток. В 1577 г. он покинул Рим, добрался до Лиссабона и сел на корабль до Китая. Путешествие вместе с остановкой в Индии заняло почти четыре года. В августе 1582 г. Риччи прибыл в Макао (в то время – португальский торговый порт) и провел всю оставшуюся жизнь в Китае, сыграв важнейшую роль в развитии как христианства, так и науки в Азии{131}.

Риччи был убежден, что именно астрономия и математика помогут иезуитам закрепиться в Китае. Правители династии Мин, пришедшей к власти в середине XIV в., долгое время опасались европейских гостей. Император Ваньли, принявший бразды правления в 1572 г., терпел присутствие португальцев в Макао, но разрешал заходить по рекам вглубь страны всего нескольким кораблям в год. Поначалу иезуитские миссионеры, как и португальские торговцы, столкнулись в материковом Китае с трудностями. Их называли «чужеземными демонами» и зачастую встречали враждебно. Риччи не раз сажали в тюрьму и забрасывали его дом камнями. В конце концов ему удалось основать небольшую миссию в городе Чжаоцин на юге Китая. Но и этот успех оказался временным: в 1589 г. новые городские власти изгнали иезуитов. Риччи решил, что единственная возможность обеспечить будущее иезуитской миссии в Китае – подать прошение самому императору. С этой целью Риччи и отправился в Пекин в 1601 г. С собой он привез множество даров, включая картину с изображением Девы Марии, украшенное жемчугом и стеклянными бусинами распятие, а также двое механических часов – большие, с железными гирями, и поменьше, с пружинным механизмом.

Картина и распятие не произвели на императора Ваньли впечатления, но часы («колокольца, которые звонят сами собой», как он их назвал) поразили его. Большие часы он приказал поставить в своем личном саду, а часы поменьше – у себя в резиденции. Наблюдая за сжимающимися пружинами и вращающимися шестеренками, император пытался понять, как устроен механизм. Но вскоре часы остановились. Встревоженный император пригласил во дворец Риччи, чтобы тот наладил чудо техники. Выбор подарка оказался поистине судьбоносным. Итальянские механические часы впечатлили правителя Поднебесной, но для бесперебойной работы они нуждались в ежедневном подзаводе и регулярной настройке, а обращение с ними требовало знания европейской математики. Вскоре император осознал: если он хочет, чтобы часы продолжали звонить, ему придется допустить Риччи в Запретный город. Он велел иезуиту приезжать четыре раза в год, чтобы заниматься обслуживанием часов, а в качестве награды разрешил Риччи жить в Пекине и основать постоянную миссию{132}.

Вера Риччи в науку оправдалась. В своем донесении в Рим от 1605 г. он писал, что астрономия и математика оказались лучшими средствами завоевать благосклонность китайской знати. «Благодаря моим картам мира, часам, сферам, астролябии и прочим вещам, кои я делаю и коим учу, я приобрел репутацию величайшего математика в мире», – писал Риччи. Он предлагал расширить этот подход: «Ничто не принесет нам большей пользы, нежели отправка ко двору знающего астролога из числа наших братьев или отцов». По словам Риччи, это «укрепит нашу репутацию, облегчит доступ в Китай и обеспечит нам безопасность и свободу в большей мере, нежели теперь». К мнению Риччи прислушались, и в течение следующих 50 лет иезуиты отправили в Китай множество блестящих астрономов и математиков. Это положило начало новой эпохе широкого обмена научными знаниями между Европой и Восточной Азией. Многочисленные споры о природе небес и роли древних знаний велись теперь совсем в другой обстановке, а европейский и китайский подходы к астрономии и математике, вступив в контакт, подверглись взаимной трансформации{133}.

Вскоре у иезуитов появился первый влиятельный новообращенный. Сюй Гуанци принял христианство некоторое время спустя после основания Пекинской миссии в 1601 г. Он был выходцем из бедной крестьянской семьи, обучался в небольшом буддистском монастыре и сумел стать цзиньши – высокопоставленным чиновником китайской императорской бюрократии. «Доктор Павел», как называли его иезуиты (это имя он взял после крещения), обладал значительным влиянием и мог способствовать продвижению дела иезуитов при императорском дворе: о таких новообращенных и мечтал Риччи. Сюй Гуанци также придавал большое значение наукам. Работая вместе с Риччи и другими иезуитами, он помог перевести на китайский язык важнейшие древнегреческие источники и работы европейских ученых эпохи Возрождения, а также участвовал в подготовке первого китайского перевода «Начал» Евклида – древнегреческого текста, который лег в основу европейской математики.

Риччи считал, что перевод Евклида на китайский язык будет способствовать усилению иезуитского влияния, «поскольку у китайцев математические дисциплины пользуются, пожалуй, бо́льшим уважением, чем среди прочих народов». Риччи и Сюй Гуанци располагали не древнегреческим оригиналом, а латинским переводом с комментариями Христофора Клавиуса, наставника Риччи в Римском коллегиуме. К тому времени Риччи хорошо владел разговорным китайским языком, но писал не слишком уверенно, поэтому нуждался в помощнике. Риччи устно переводил с латыни на китайский, а Сюй Гуанци записывал перевод и затем перерабатывал его в стиле классического китайского – чего и ожидали от конфуцианского ученого. Вскоре последовали и другие переводы, в том числе основной работы Клавиуса «Астролябия» (1593). К моменту смерти Риччи в 1610 г. на китайский язык были переведены многие из важнейших древнегреческих текстов, а также ряд европейских научных трудов Средних веков и эпохи Возрождения{134}.

В этих переводах часто видят простой перенос в Китай европейских научных знаний. Но подлинная история гораздо сложнее. Как мы уже увидели на примере исламского мира, ренессансный идеал – возрождение древних знаний – не был исключительно европейским. Так же рассматривали этот процесс и китайские ученые. Сюй Гуанци считал, что, работая с Риччи над переводами, он помогает восстановить утраченное – мир китайской науки. Как Европа начала открывать для себя собственное прошлое через посредничество исламского мира, так и Китай опирался на Европу. Свое представление о возрождении древних знаний Сюй Гуанци изложил в предисловии к китайскому переводу Евклида. «До наступления эпохи Троецарствия математика процветала, и наши учителя передавали совершенные знания», – писал он. По его словам, к III в. до н. э. китайская философия и математика достигли расцвета. Именно тогда были написаны многие тексты, впоследствии вошедшие в «Четверокнижие» и «Пятиканоние» – своды канонических конфуцианских текстов, знание которых было обязательным для китайского чиновничества. К тому же периоду относятся такие классические математические труды, как «Математика в девяти книгах» и «Книга о числах и вычислениях». Но, как и в случае с древнегреческой наукой, эти знания были утеряны – «полностью уничтожены в пламени Дракона нашего прошлого». Сюй Гуанци утверждал, что эти знания можно восстановить с помощью европейцев, и Риччи был тому примером. «Почему бы нам не вернуть эти утерянные ритуальные знания через варваров?» – риторически вопрошал китайский ученый{135}.

Поэтому китайские ученые, такие как Сюй, подходили к переводам во многом так же, как и их европейские ученые-гуманисты. Они переводили древнегреческие тексты, но делали это с целью заново открыть утраченный мир знаний. И, подобно европейцам, они снабжали переводы комментариями и критикой, чтобы не только восстановить, но и улучшить оригиналы. Сюй Гуанци даже написал работу под названием «Сходства и различия в измерениях» (1608), где сравнил китайские и европейские математические методы. Он сетовал, что ранее китайская математика «излагала лишь методы, но не сумела изложить принципы», и совершенно верно указал на фундаментальный недостаток: большинство китайских математических рукописей были посвящены решению конкретных практических проблем, а не развитию обобщающих теорий. Однако без общей математической теории было трудно применять уже существующие знания к новым ситуациям и, как следствие, генерировать новые знания. Согласно замечанию одного из современников, «китайские математические тексты содержат только примеры, но никаких доказательств»{136}.

Польза древнегреческих трудов, как считал Сюй Гуанци, состояла в том, что они обеспечивали теоретический фундамент, которого недоставало китайской математике. Например, в «Началах» Евклида приводилось доказательство теоремы Пифагора, которая связывала длины сторон прямоугольного треугольника формулой a^2 + b^2 = c^2. Сюй Гуанци отметил, что древние китайские математические тексты, в том числе «Математика в девяти книгах», содержали примеры использования этой теоремы на практике – но без доказательства. Читая Евклида, утверждал он, китайские математики смогут не только восстановить утраченные знания, но и усовершенствовать их. «Через обучение у западных людей мы возвращаемся к "Девяти книгам"», – писал еще один современник. Одним словом, Китай вступил в свой собственный Ренессанс{137}.

Тяжелая работа, которую проделал Сюй Гуанци, принесла свои плоды. В 1629 г. он был назначен заместителем министра по обрядам – это была одна из самых высоких должностей в китайской бюрократии. Так у иезуитов появился «свой человек» в китайской власти. Министерство обрядов отвечало за придворные и религиозные церемонии, а также за государственные экзамены. Кроме того, оно курировало одно из главных научных учреждений в Китае раннего Нового времени – Астрономическое бюро. В 1601 г. Маттео Риччи в своем дневнике красочно описал эту обсерваторию, которую можно посетить в Пекине и сегодня:

В одной стороне города, но в пределах его стен, есть высокий холм. Наверху холма построена просторная терраса, превосходно приспособленная для астрономических наблюдений. Вокруг стоят великолепные здания, возведенные в прежние времена. Каждую ночь несколько астрономов занимают здесь свои места, чтобы наблюдать за происходящим на небесах, будь то метеоритные огни или кометы, и затем подробно докладывают об этом императору.

Как следует из описания Риччи, деятельность Астрономического бюро имела не только научное, но и большое политическое значение. В Китае император считался «Сыном Неба»: он служил посредником между земным миром и небесным, обеспечивая гармонию между человеком, природой и Вселенной. На практике это означало, что император должен был выпускать ежегодный календарь, устанавливающий даты основных религиозных праздников, а также определяющий начало и окончание сельскохозяйственных сезонов. Таким образом, календарь был инструментом политической власти. Вассальные государства, такие как Корея, принимали китайский календарь, чтобы продемонстрировать верность императору Поднебесной. Но в то же время император, не сумевший предсказать какое-либо значимое небесное событие (например, затмение), был вынужден извиняться, а это ослабляло его позиции. Вот почему почти каждый новый властитель Поднебесной проводил реформу календаря, чтобы закрепить свое право на престол{138}.

Рис. 12. Астрономическое бюро в Пекине в XVII в. Многие научные инструменты украшены традиционными китайскими мотивами, включая драконов. Другие инструменты, такие как секстант (в верхнем ряду крайний слева), совмещают китайские и исламские элементы декора

Точно так же поступил и император Чунчжэнь (Чжу Юцзянь), заняв трон в 1627 г. Его сильно беспокоили предыдущие неудачи в предсказании важных небесных событий, включая серию затмений. В 1610 г. Астрономическое бюро неверно предсказало время солнечного затмения, ошибившись на полчаса. (Это может показаться несущественной ошибкой, но европейским и китайским астрономам удавалось рассчитать время затмения с точностью до минуты.) В последующие годы бюро не смогло правильно предсказать еще 10 затмений. Согласно конфуцианской философии, небесные неурядицы порождали беды на Земле. Предыдущие два императора недолго продержались на троне – один был отравлен менее чем через месяц после восхождения на престол, другой процарствовал всего семь лет. С севера на Поднебесную надвигалась серьезная угроза: маньчжуры вплотную приблизились к Великой стене. Встревоженный Чунчжэнь приказал Астрономическому бюро реформировать календарь{139}.

Сюй Гуанци ухватился за эту возможность и, воспользовавшись своей высокой должностью, обратился к императору с прошением назначить его руководителем реформы календаря. Он настаивал, что пекинским астрономам нужно учиться у иезуитов, а не только полагаться на существующие традиции. К тому времени проявилась фундаментальная проблема китайского календаря. Это был «лунно-солнечный» календарь: он требовал согласования продолжительности солнечного года и лунного месяца. Земле требуется около 365 дней, чтобы сделать оборот вокруг Солнца, а Луна тратит на оборот вокруг Земли 29 с небольшим дней, поэтому лунные месяцы, к сожалению, не складываются в солнечный год. Можно взять 12 лунных месяцев – это совсем близко, но для согласования этих двух календарей все равно придется время от времени вставлять дополнительные дни, иначе солнечный и лунный календарь со временем будут расходиться. Именно по этой причине при династии Мин астрономам становилось все сложнее предсказывать точное время небесных событий – затмений и не только{140}.

С этой проблемой столкнулись не только в Китае. В 1582 г. папа Григорий XIII обратился к иезуитам за помощью в реформировании христианского европейского календаря. Будучи опытными астрономами и служителями церкви, иезуиты как нельзя лучше подходили для выполнения этой задачи. Реформу возглавил уже знакомый нам Христофор Клавиус, наставник Риччи в Римском коллегиуме. Объединив новейшие математические методы и данные из астрономических таблиц Коперника, он закончил разработку григорианского календаря, который с тех пор используется во многих частях света. Как и в Китае, принятие григорианского календаря было возможностью продемонстрировать верность католической церкви – и, напротив, многие протестантские страны отказывались переходить на календарь Клавиуса вплоть до XVIII в. Иезуиты втайне надеялись, что император Чунчжэнь примет григорианский календарь, тем самым показав свою приверженность католицизму{141}.

Однако их ждало разочарование. Как и в случае с переводом Евклида, Сюй Гуанци придерживался мнения, что можно воспользоваться знаниями иезуитских астрономов, но при этом создать подлинно китайский по своей сути календарь. «Переплавив вещество и сущность западного знания, мы отольем из них модель китайской системы», – писал Сюй Гуанци. Он также указывал, что китайцы и в прошлом заимствовали знания у чужестранцев. Как и их европейские коллеги эпохи Возрождения, китайские астрономы были многим обязаны исламскому миру. Астрономические инструменты, которыми была оборудована Пекинская обсерватория, почти все были изобретены персидскими астрономами в XIII в., включая гигантские каменные инструменты наподобие секстанта Фахри в Самарканде. Даже в XVII в. в Астрономическом бюро существовала «мусульманская служба», которая работала с исламскими астрономическими таблицами. Сюй Гуанци предложил расширить эту стратегию, позволив китайским астрономам воспользоваться плодами иезуитской науки иезуитов{142}.

В конце концов Сюй Гуанци сумел убедить императора Чунчжэня, что ему и иезуитам можно доверить проведение реформы календаря. В 1629 г. Сюй был назначен главой нового Календарного управления Астрономического бюро. К нему присоединились двое немецких иезуитов – оба они учились у Клавиуса в Риме. Вместе они составили новый звездный каталог, а также выпустили монументальный сборник научных работ под названием «Трактаты по календарной астрономии периода правления Чунчжэня» (1645). Верный своему слову, Сюй Гуанци постарался объединить в новом календаре китайские и европейские идеи. В основе календаря по-прежнему лежало сочетание солнечного года и лунных месяцев, однако все данные были свежими и основывались на математических методах и таблицах, позаимствованных у европейцев{143}.

Так, в «Звездном каталоге эпохи Чунчжэня» (1634) известные китайцам созвездия были дополнены новыми, описанными в европейских трудах. До появления в Китае иезуитов китайские каталоги не содержали звезд Южного полушария – их было видно только к югу от экватора. Когда Сюй Гуанци познакомился с работами европейских астрономов, которые имелись в иезуитской библиотеке в Пекине, он решил восполнить этот пробел. Но вместо европейских названий южных созвездий он использовал китайские эквиваленты: созвездие Феникс стало называться Хуоньяо, или «Огненная птица», а созвездие Муха – Фэн (что означало «Пчела»). Сюй Гуанци также указал координаты каждой звезды в соответствии с европейской и китайской традициями: европейцы приняли эклиптическую систему координат, а китайские астрономы использовали экваториальную. У обеих систем имелись свои преимущества в зависимости от того, что измерялось: китайская система лучше подходила для слежения за звездами, а европейская – для слежения за планетами и их спутниками. Указывая в своем звездном каталоге и те и другие координаты, Сюй Гуанци дал китайским астрономам возможность взять лучшее из обоих миров. А к XVIII в. большинство европейских астрономов перешли на китайскую экваториальную систему{144}.

Как мы узнали, развитие астрономии и математики в Китае в раннее Новое время во многом следовало тем же путем, что в исламском мире и Европе. С расширением международной торговли и религиозных связей в XV–XVI вв. китайские ученые получили возможность ознакомиться с новыми научными идеями. Благодаря иезуитским миссионерам они получили доступ к древнегреческим текстам и начали применять эти знания – в частности, так работало Астрономическое бюро в Пекине. В первые десятилетия XVII в. на китайский язык были переведены все основные древнегреческие научные труды – «Начала» Евклида и многие другие.

Как и везде, работа переводчиков была частью более широкой стратегии – речь о возрождении древних знаний посредством взаимодействия с другими культурами. Китайские ученые считали, что изучение древнегреческих текстов поможет им лучше понять классическую китайскую математику. «Они проливают свет друг на друга», – утверждал один китайский астроном XVII в. Китайцы также признавали факт, который в наши дни нередко забывают, – что значительная часть европейской науки уходит корнями в исламский мир. Еще один китайский ученый заметил, что «все люди с Запада, приезжающие в Китай, называют себя европейцами, но их календарная наука сходна с мусульманской». Однако научная революция никогда не сводилась лишь к восстановлению утраченных знаний прошлого. Она была направлена также на новые наблюдения: эту тенденцию мы видим и в Китае. «Истину следует искать не только в книгах, но и в практических экспериментах с использованием инструментов… Тогда вся новая астрономия становится точной наукой», – считали китайские математики, работавшие в Астрономическом бюро в XVII в. Как и в Европе и исламском мире, именно это сочетание старого и нового, древних текстов и эмпирического подхода, было характерно для научной революции в Китае. И, как мы увидим в следующем разделе, очень похожий процесс переживала и наука в империи Великих Моголов в Индии{145}.

VI. Индийские обсерватории

Махараджа смотрел, как горят погребальные костры. В 1737 г. Савай Джай Сингх II проделал путь в сотни километров через северную Индию, чтобы добраться до священного города Варанаси. Здесь, на берегу Ганга, индийцы сжигают своих мертвецов. Скорбящие поют мантру «Имя Рамы – истина», прежде чем развеять над рекой прах близких. Индусы верят, что Ганг способен очищать душу, даруя ей спасение, или мокшу. В его священных водах совершают омовение тысячи индуистских паломников – к ним присоединился и Джай Сингх. Но не паломничество было главной целью его визита. Он был не только правителем, но и ученым – астрономом и математиком: по его указу в этом священном для индусов городе была построена специальная астрономическая обсерватория.

Обсерватория в Варанаси, расположенная к югу от главного места сожжения умерших, на холме с видом на Ганг, была частью более крупной системы наблюдения за небом. С 1721 по 1737 г. Джай Сингх приказал построить в различных местах Индии пять астрономических обсерваторий, известных как Джантар-Мантар (джантар переводится с санскрита как «прибор», мантар – «измерение», «формула»). Как и сооружения в Самарканде и Пекине, индийские обсерватории совмещали научные, политические и религиозные функции. Помимо Варанаси, обсерватории располагались в двух других местах паломничества индуистов – Удджайне и Матхуре, а также в Джайпуре и Дели, важных политических центрах. Дели был столицей империи Великих Моголов, которые правили Индией с середины XVI в., а Джайпур построил и превратил в столицу сам Джай Сингх – неподалеку от Амбера, крепости-дворца, откуда он управлял Дхундхаром, своим княжеством. Посредством этих обсерваторий Джай Сингх намеревался развивать астрономическую науку – в частности, составить беспрецедентно точные астрономические таблицы. Идея заключалась в следующем: если проводить измерения в разных местах и потом их сопоставлять, можно выявить и исправить ошибки. Кроме того, масштабная астрономическая программа должна была помочь Джай Сингху расширить свое влияние на всю Индию и сделать его одним из самых могущественных правителей на субконтиненте. В Индии, как и в других частях мира, чтобы править на Земле, нужно было подчинить себе небеса{146}.

Как и Китай, Индия в тот период переживала возвышение как великая империя, что оказало глубокое влияние на развитие наук. В 1526 г. уроженец Средней Азии и потомок Тамерлана (деда Улугбека) по имени Бабур основал империю Великих Моголов. Завладев Дели в начале XVI в., Бабур принес в Индию исламское знание. Библиотеки Дели и Агры пополнились богатыми собраниями персидских и арабских рукописей, включая копии астрономических работ ат-Туси и таблиц Улугбека. Захватчики, в свою очередь, также познакомились с индийскими научными идеями: некоторые из них оказались поразительно современными. Еще в V в. индийский астроном Ариабхата предположил, что причина смены дня и ночи – вращение Земли вокруг своей оси. Эту идею, оказавшуюся верной, отвергали и Птолемей, и большинство средневековых европейских астрономов, которые были убеждены в полной неподвижности Земли{147}.

Акбар Великий, правитель Могольской империи с 1556 по 1605 г., немало сделал для сближения мусульман и индусов, в том числе в области науки. По его указу работы Улугбека были переведены на санскрит – классический язык священных книг индуизма. Кроме того, он назначил своим придворным астрономом индийского математика по имени Нилаканта. Акбар, мусульманин, считал своим долгом заботиться и о потребностях своих подданных-индусов. Нилаканта, в частности, занимался составлением ежегодного индуистского календаря.

Примерно в то же время в Индии появились европейцы. Иезуитские астрономы, надеясь повторить свой успех в Китае, испрашивали аудиенции у Акбара. С 1658 по 1670 г. придворным лекарем императора Великих Моголов Аурангзеба был Франсуа Бернье, французский врач. Местная знать, как писал Бернье, проявляла большой интерес к наукам. Губернатор Дели читал персидские переводы новейших работ Рене Декарта и Пьера Гассенди, ведущих французских ученых, сторонников более практического подхода к изучению Вселенной. В итоге именно сплав исламской, индуистской и христианской культур привел к впечатляющему расцвету науки, что стало еще одним примером глобального Ренессанса, охватившего весь мир начиная с XV в.{148}

Обсерватории Джай Сингха представляли собой вершину индийского Возрождения. В Джайпурской обсерватории, крупнейшей из пяти, Сингх собрал лучших астрономов, инструменты и книги со всего мира, чтобы создать один из самых передовых научных центров того времени. В этой обсерватории, построенной в 1734 г. и сохранившейся до наших дней, имелось 19 огромных каменных инструментов. Некоторые из них были созданы по традиционным исламским образцам. Джай Сингх читал о Самаркандской обсерватории Улугбека, и один из инструментов в Джайпуре представляет собой почти точную копию секстанта Фахри. Но индуистская астрономия в то время все еще играла важную роль – в частности, джайпурские инструменты соответствовали как исламской, так и индуистской системе деления времени. В исламском мире, как и в Европе, сутки делились на 24 часа, а час – на 60 минут. Индийские астрономы делили сутки на 60 частей, или гхатик, а каждая гхатика делилась еще на 60 пала. Эта система имела смысл: кратность одному и тому же числу, в данном случае 60, значительно упрощала проведение расчетов. Учитывая это, Джай Сингх приказал выбить на шкалах каменных инструментов не только часы и минуты, но и индийские гхатики и пала{149}.

Но не все инструменты в обсерваториях Джантар-Мантар были копиями более ранних исламских образцов. Некоторые изобрел сам Джай Сингх. Наиболее впечатляющим из них был Самрат Янтра, или «Высший инструмент». Его высота превышает 27 м. По сути, это огромные солнечные часы – самые большие из сохранившихся в мире. Но столь упрощенное описание не передает всей оригинальности и изобретательности их конструкции. С каждой стороны центральной каменной колонны Джай Сингх установил дуговые структуры, на которые падала солнечная тень. Это усовершенствование обеспечило намного более высокую точность, чем у традиционных солнечных часов (в этом случае тень падает на плоскую поверхность), да и механическим часам той эпохи было далеко до Самрат Янтры: джайпурский инструмент показывает местное время с точностью до 2 секунд. Джай Сингх изобрел и другой инструмент, который назывался Джай Пракаш Янтра – «Свет Джай». Это был сложнейший прибор. Он состоял из врытой в землю огромной мраморной чаши диаметром более 8 м: на ее внутренней поверхности было выбито звездное небо со всеми созвездиями – как бы отражение тех небес, что над головой. Над чашей на проволочных тросах было подвешено небольшое металлическое кольцо, тень от которого позволяла астрономам отслеживать движение определенного небесного объекта в течение дня{150}.

Помимо изобретения инструментов, Джай Сингх занимался и сбором коллекции книг. Его дворцовая библиотека в Джайпуре содержала труды на латыни, португальском, арабском, персидском и санскрите. Здесь, как нигде, сходились научные знания Востока и Запада. В библиотеке Сингха имелся и арабский перевод «Альмагеста» Птолемея, и более поздние комментарии уже известных нам астрономов, включая ат-Туси и аль-Хайсама. Эти исламские работы соседствовали с более чем сотней астрономических рукописей на санскрите, включая копию классического сочинения Ариабхаты V в., в котором тот описывал вращение Земли. Интересовали Джай Сингха и новые астрономические идеи, идущие из Европы. В 1727 г. он отправил в Португалию специальную научную делегацию, рассчитывая узнать, как развивается астрономия за пределами Индии. Делегация в составе мусульманского астронома шейха Абдаллы и португальского иезуита Мануэля де Фигередо прибыла в Лиссабон в 1730 г. и удостоилась аудиенции у самого короля Жуана V. Абдалла и Фигередо вернулись в Джайпур в 1731 г., привезя с собой копии новейших европейских трудов по астрономии и математике, включая «Астрономические таблицы» француза Филиппа де Ла Гира (1687) и «Построение удивительных таблиц логарифмов» шотландского математика Джона Непера (1614): и то и другое по распоряжению Джай Сингха было переведено на санскрит. Наконец, имелись в его библиотеке и научные труды из Восточной Азии. Обосновавшиеся в Индии иезуиты вели регулярную переписку со своими собратьями в Китае, а французский иезуит из Пекинской обсерватории даже прислал копию книги «История китайской астрономии» (1732), где описывалось, как изменились китайские представления о небесах{151}.

Рис. 13. Самрат Янтра, или «Высший инструмент»; обсерватория Джантар-Мантар в Джайпуре, Индия

Благодаря этому объединению знаний Востока и Запада под руководством Джай Сингха были созданы новые астрономические таблицы, написанные на персидском языке и получившие наименование «Зидж Мухаммада Шаха» (1732). Называя их в честь императора Великих Моголов, Джай Сингх надеялся упрочить свой статус при дворе в период серьезных политических потрясений. После смерти императора Аурангзеба в 1707 г. Могольская империя погрузилась в хаос. Несколько императоров, один за другим, были убиты (иногда – ближайшими родственниками), и северную Индию охватили войны. Джай Сингх также был втянут в конфликт: ему пришлось сражаться против войск одного из «императоров на час». В итоге правление Мухаммада Шаха – с 1719 по 1748 г. – принесло относительную стабильность. Стремясь укрепить свои позиции после конфликта, Джай Сингх преподнес новому императору свои астрономические таблицы, снабдив их надписью: «Хвала Всевышнему… посвятим же себя служению Царю Царей»{152}.

За образец для своих таблиц Джай Сингх взял самаркандский «Гурганский зидж» – как мы помним, он был создан почти тремя столетиями ранее правителем империи Тимуридов Улугбеком. Звездный каталог Джай Сингха включал те же 1018 звезд, но с пересчитанными координатами – с учетом разницы в долготе между Самаркандом и Джайпуром. Помимо традиционных созвездий исламской и древнегреческой астрономии, в таблицы были включены и индуистские созвездия. Джай Сингх надеялся с помощью своих таблиц завоевать благосклонность не только при дворе Великих Моголов, но и в индуистских религиозных центрах, таких как Варанаси. С этой целью он даже приказал перевести таблицы на санскрит: если персидский вариант был посвящен императору Великих Моголов, то переложение на санскрите начиналось с посвящения «Святому Ганеше»{153}.

Наряду с исламскими и индуистскими астрономическими знаниями Джай Сингх опирался и на достижения европейской астрономии. «Зидж Мухаммада Шаха» содержал и таблицы, позаимствованные у французского астронома Ла Гира и дополненные индийской системой деления времени. Кроме того, в зидже был описан опыт использования телескопа – этот новый астрономический инструмент впервые доставил в Индию французский иезуит в 1689 г. «Через телескоп, – объяснял Джай Сингх, – можно наблюдать яркие звезды среди бела дня». Он также отметил, что «при помощи телескопа были обнаружены некоторые факты, противоречащие общеизвестным трудам»: речь, в частности, шла о спутниках Юпитера и кольцах Сатурна{154}.

Наконец, в «Зидже Мухаммада Шаха» Джай Сингх представил революционную идею, к которой уже пришли многие астрономы – от Рима до Пекина. Древние, утверждал он, ошибались, полагая небеса неизменными. Современным астрономам необходимо сделать новые наблюдения и переосмыслить древние тексты, чтобы прийти к более совершенному пониманию Вселенной. С точки зрения Джай Сингха, проблема древней астрономии носила не столько философский, сколько практический характер – дело было в точности используемых инструментов, из-за чего «Гиппарх и Птолемей и прочие древние давали неверные определения». Чтобы решить эту проблему, он, как уже рассказывалось ранее, построил в северной Индии грандиозную сеть обсерваторий Джантар-Мантар, чтобы делать новые измерения и сопоставлять их. Но, что гораздо важнее, он собирал и умело объединял научные знания Востока и Запада. Как одобрительно заметил сам император Великих Моголов, в обсерваториях Джай Сингха собрались все – «астрономы и геометры исламской веры, и брахманы, и пандиты, и астрономы Европы». Это была мировая научная революция{155}.

VII. Заключение

К началу XVIII в. астрономия и математика претерпели глубокую трансформацию вследствие возвышения четырех великих империй – Османской, Сонгайской, империи Мин и империи Великих Моголов. Они были связаны с Европой и между собой разветвленной сетью торговых и паломнических маршрутов, от Тимбукту до Пекина. Торговцы, миссионеры и эмиссары путешествовали по Шелковому пути и через Индийский океан. С собой они везли – в обоих направлениях – новые идеи, новые тексты и новые научные инструменты. Благодаря этому Возрождение превратилось во всемирное интеллектуальное движение. В основе этого движения лежала идея, что древняя наука нуждается в реформировании, – и в первую очередь это касалось астрономии. Всюду, от христианской Европы до империи Мин, к древним текстам перестали относиться как к неприкосновенным священным писаниям. Вместо этого астрономы начали видеть в них противоречия и предлагать новые решения. Правители рассматривали астрономию как науку, имеющую большое политическое и религиозное значение, поэтому императорские дворы в Константинополе, Тимбукту, Дели и Пекине стали важными центрами научного и культурного обмена. Именно этот опыт взаимодействия (и столкновений) с другими религиями и культурами привел к революции в изучении астрономии и математики не только в Европе, но и по всей Азии и Африке.

Это движение зародилось в исламском мире – начало ему было положено первыми переводами древнегреческих научных текстов на арабский. Затем оно распространилось на Европу, чему особенно способствовало османское завоевание Константинополя в 1453 г. Все великие европейские астрономы той эпохи, от Региомонтана до Коперника, так или иначе находились под влиянием идей, пришедших из исламского мира. Чуть позже общее течение захватило и Восток. Император китайской династии Мин восхищался механическими часами и телескопами, привезенными иезуитами из Рима. Пекинские астрономы считали, что с помощью европейской и исламской науки они смогут возродить и усовершенствовать утраченные научные традиции Поднебесной. И, наконец, в империи Великих Моголов в Индии европейская наука и исламская наука слились с индуистскими традициями: кульминацией этого стало строительство астрономических обсерваторий Джантар-Мантар Джай Сингха.

Но перемены были не за горами. Баланс сил уже начал смещаться. В следующие два столетия европейские империи все более активно и агрессивно расширяли свои владения, особенно в Азии и Африке. В сочетании с постепенным ослаблением великих империй, о которых шла речь выше, это привело к следующей великой трансформации в истории науки. Шелковый путь не мог существовать вечно.

Часть вторая. Империи и Просвещение, ок. 1650–1800 гг

Глава 3

Рабы Ньютона

Исаак Ньютон вкладывал деньги в работорговлю. В начале XVIII в. знаменитый английский математик приобрел акции Компании Южных морей на сумму более 20 000 фунтов стерлингов. По тем временам это была огромная сумма – около 2 млн фунтов по нынешнему курсу. Компания Южных морей, созданная в 1711 г., обещала выкупить гигантский государственный долг, накопленный за годы дорогостоящих войн с Францией и Испанией. Взамен же ей было дано исключительное право на торговлю с Южной Америкой – и это обещало вкладчикам огромную прибыль. Основным предметом торговли были люди. С 1713 по 1737 г. Компания Южных морей перевезла более 60 000 африканских рабов через Атлантический океан в испанские колонии, включая Новую Гранаду и Санто-Доминго{156}.

В XVIII в. работорговля переживала пик: за эти 100 лет в Америку было доставлено более 6 млн африканцев. Эти мужчины и женщины были обречены на пожизненный тяжкий труд на плантациях в Карибском бассейне или на шахтах в Южной Америке, подвергаясь при этом жестокому насилию. Но Ньютон, как и большинство британцев, которые вкладывались в работорговлю, вряд ли задумывался о том, на что идут его деньги. Он жил в Лондоне и был крайне далек от чудовищных реалий рабства. Для Ньютона Компания Южных морей была всего лишь очередным финансовым активом (впрочем, в 1720 г., когда «пузырь Южных морей» лопнул, он остался с носом). Помимо этого, у него имелись акции Британской Ост-Индской компании, которая обладала монополией на торговлю с Азией, а также акции Банка Англии. Последние 30 лет своей жизни Ньютон служил директором Королевского монетного двора в Лондоне, надзирая за торговлей золотом и серебром с иностранными государствами{157}.

Финансовые операции Ньютона наглядно отражают один аспект мира научных открытий в XVIII в., о котором часто забывают: это был еще и мир рабства, колониальной торговли и войн. Обычно Ньютона, как и большинство других ученых того времени, изображают гением-одиночкой. Нам рассказывают, что, уединенно работая в своей лаборатории в Кембриджском университете, Ньютон совершил ряд крупных научных прорывов. Ему ставят в заслугу открытие гравитации, создание математического анализа и формулировку законов движения. В 1687 г. Ньютон опубликовал свой монументальный труд «Математические начала натуральной философии» (более известный как «Начала»). В нем он представил детальное математическое изложение своих физических теорий, которые были основаны на идеях, рассмотренных нами в предыдущих главах. Тем самым Ньютон полностью покончил с философией древних, отказавшись от нее в пользу строго математического объяснения устройства Вселенной. Таким образом, именно от Ньютона и его «Начал» принято отсчитывать эпоху Просвещения. То была эпоха шведского натуралиста Карла Линнея, который разработал новый способ классификации растений и животных, и французского химика Антуана Лавуазье, переосмыслившего подход к изучению вещества. То была эпоха и великих философов – Джона Локка, исследователя работы разума, и Томаса Пейна, который впервые заговорил о «правах человека». То была эпоха рационализма{158}.

Но эпоха Просвещения также была эпохой империй. На протяжении всего XVIII в. европейские державы яростно соперничали друг с другом за сферы влияния по ту сторону Атлантики, в Азии и Тихоокеанском регионе. Старые державы – империи Сонгай и Мин, империя Великих Моголов, Османская империя – потеряли былую мощь либо рухнули вовсе. Этот же период ознаменовался значительным ростом работорговли. То, что началось в сравнительно небольших масштабах еще в XVI в., быстро переросло в настоящую индустрию эксплуатации рабского труда. В 1750-х гг. через Атлантику ежегодно переправлялось более 50 000 африканских рабов. Таким образом, подъем европейских империй в XVIII в. стал ключевым моментом в мировой истории. Взглянув на этот подъем через призму глобальной истории, мы, как и в предыдущих главах, сможем лучше разобраться в истории науки этого периода{159}.

В 1660 г. Карл II подписал две королевские хартии. Первая учредила новую национальную научную академию – Лондонское королевское общество, президентом которого позже стал Ньютон. Вторая – Компанию королевских предпринимателей, торгующих с Африкой, позже переименованную в Королевскую африканскую компанию. Это было еще одно коммерческое предприятие по торговле с Западной Африкой, причем под торговлей подразумевался в основном вывоз рабов. Состав этих двух учреждений заметно пересекался: около трети учредителей Королевской африканской компании были членами Королевского общества. Само Королевское общество вложило в компанию более 1000 фунтов стерлингов – из собственных средств. Многие члены общества были тесно связаны и с другими коммерческими и колониальными институтами… Словом, Ньютон со своими финансовыми делами не был чем-то из ряда вон выходящим. Джон Локк, избранный членом Королевского общества в 1668 г., владел акциями Королевской африканской компании, а Роберт Бойль, известный своими экспериментами с воздушным насосом, одно время служил директором Ост-Индской компании{160}.

Эти связи были не только институциональными и финансовыми, но и интеллектуальными. В основе взглядов на науку европейских мыслителей того времени лежали имперские идеи. Пожалуй, наиболее явно это отражено в знаменитом трактате «Новый Органон» (1620) английского философа Фрэнсиса Бэкона, которого часто называют отцом эмпиризма. (Название трактата было отсылкой к «Органону» Аристотеля, работе, которую Бэкон стремился сбросить с пьедестала вместе с остальной античной философией.) «Рост наук», утверждал Бэкон, связан с «исследованием мира». Он проводил прямую параллель между научными и географическими открытиями:

…Поэтому было бы постыдным для людей, если бы границы умственного мира оставались в тесных пределах того, что было открыто древними, тогда как в наши времена неизмеримо расширились и прояснились пределы материального мира, то есть земель, морей, звезд…

Однако надо помнить, что Бэкон писал это в XVII в. и, следовательно, опирался на пример из колониального прошлого, рассмотренный нами в главе 1. Он имел в виду Испанскую империю в XV–XVI вв. Его видение науки было основано непосредственно на представлениях Севильской торговой палаты. Именно так и было задумано Королевское общество: как английский эквивалент испанских учреждений, созданных для централизованного сбора информации. Бэкон читал испанские отчеты об экспедициях в Новый Свет и перенес эти идеи – почти в неизменном виде – на организацию наук и научную деятельность. Он даже позаимствовал для фронтисписа к «Новому Органону» иллюстрацию из более ранней испанской книги по навигации, написанной космографом из Севильи. На гравюре изображен корабль, плывущий между мифическими Геркулесовыми столбами, которые в древности отмечали границы известного мира. В подписи к гравюре Бэкон привел цитату из Библии, которая перекликалась со словами Колумба, написанными за столетие до «Нового Органона»: «Многие будут ходить туда и сюда в поисках истинного знания, и истинное знание умножится»{161}.

Рис. 14. Слева направо: фронтиспис из книги Фрэнсиса Бэкона «Новый Органон» (1620) с изображением корабля, плывущего между Геркулесовыми столбами; лист из книги Андреса Гарсиа де Сеспедеса «Правила навигации» (1606)

К началу XVIII в. связь между наукой и империями глубоко укоренилась. В этой главе мы рассмотрим, как государства, финансируя исследовательские экспедиции, способствовали развитию географии и других естественных наук. Без этих экспедиций Ньютон и его последователи вряд ли разрешили бы некоторые из фундаментальных вопросов, касавшихся природы Вселенной. В то же время прогресс в естественных науках непосредственно вел к важным практическим преимуществам, особенно в области геодезии и навигации, что, в свою очередь, позволяло европейским империям все дальше расширять свои территории. Итак, в этой главе мы рассмотрим новую историю науки эпохи Просвещения – историю не ученых-одиночек, которые исповедовали принципы разума, а скорее историю взаимосвязи науки XVIII в. с миром империй, рабства и войн. И начнем мы с Ньютона и его «Математических начал натуральной философии»{162}.

I. Гравитация на острове Горе́

Исаак Ньютон родился в Линкольншире на Рождество 1642 г. Он никогда не покидал пределов Англии и почти половину взрослой жизни провел в Кембридже, где в 1669 г. получил престижную должность Лукасовского профессора математики (именная профессура Кембриджского университета в честь благотворителя Генри Лукаса, священника и политика), а оставшиеся годы жизни провел в Лондоне, работая директором Королевского монетного двора. Однако Ньютон вовсе не жил в замкнутом мирке. Если внимательно изучить его труды, становится очевидно, что он опирался на информацию, поступавшую со всего мира: то был мир, где совершали круговорот его же деньги, вложенные в работорговлю и Британскую Ост-Индскую компанию. Значительную часть сведений, использованных Ньютоном в «Началах», он получил у исследователей и астрономов, путешествовавших на невольничьих и торговых судах{163}.

Сердцевиной ньютоновских «Начал» был закон всемирного тяготения. Для нас с вами идея гравитации настолько привычна, что мы едва ли можем оценить всю ее значимость. Люди всегда знали, что тяжелые тела падают на землю. Но теория Ньютона была гораздо сложнее. Он утверждал, что любое материальное тело, будь то яблоко или Земля, обладает невидимой силой, которая притягивает к себе любое другое материальное тело. Иными словами, когда яблоко падает на Землю, Земля и яблоко притягивают друг друга. Более того, Ньютон сумел описать эту силу с математической точностью: нужно просто умножить массы двух тел и разделить произведение на квадрат расстояния между ними. Это объясняло, почему тела с большей массой (например, Земля) создают более сильное гравитационное притяжение, чем тела с меньшей массой (например, яблоко), и почему на большом расстоянии тела оказывают друг на друга меньшее гравитационное влияние, чем будучи расположенными близко друг к другу.

Как у Ньютона родилась эта идея? Вопреки популярной легенде, не потому, что ему на голову упало яблоко. В ключевом фрагменте «Начал» Ньютон ссылался на эксперименты французского астронома Жана Рише. В 1672 г. Рише посетил французскую колонию Кайенна в Южной Америке. Экспедиция была организована на деньги короля Людовика XIV, финансировавшего Королевскую академию наук в Париже, а также при поддержке Французской Вест-Индской компании, предоставившей корабль, на котором Рише пересек Атлантику. В Кайенне Рише провел ряд астрономических наблюдений, уделив основное внимание движению планет и каталогизации звезд в районе экватора. Эти новые астрономические данные, помимо прочего, могли пригодиться мореплавателям для расчета местоположения в море и тем самым позволить французскому военно-морскому флоту совершать походы по всему миру. Королевская академия наук была основана в 1666 г. для поддержки научных путешествий именно такого рода. Жан-Батист Кольбер, министр финансов при Людовике XIV, убедил короля учредить национальную научную академию, деятельность которой способствовала бы дальнейшей экспансии Французской империи. Выбор Кайенны в качестве цели для одной из первых научных экспедиций был весьма показателен: эта колония недавно вернулась под контроль Франции в результате Второй англо-голландской войны (1665–1667 гг.). Отправляясь в Кайенну, Рише тем самым предъявлял как научные, так и территориальные претензии от лица французского государства{164}.

В Кайенне Рише также провел ряд экспериментов с маятниковыми часами – сравнительно новым (1653 г.) изобретением голландского математика Христиана Гюйгенса. Гюйгенс понял, что маятник качается с постоянной скоростью, пропорциональной его длине[4], что делает его идеальным средством для измерения времени. В частности, маятник длиной чуть менее метра совершает одно колебание из стороны в сторону ровно за одну секунду. Этот «секундный маятник» оказался исключительно полезным инструментом для астрономов, которые занимались отслеживанием движения звезд и планет. Но Рише столкнулся со странной проблемой. В Кайенне он обнаружил, что его тщательно выверенные в Париже часы вдруг начали отставать: колебание маятника из стороны в сторону занимало более секунды. За сутки отставание составляло больше двух минут. Длину маятника Рише проверял и перепроверял еще во Франции. Но здесь, в Южной Америке, для восстановления правильного хода часов потребовалось немного уменьшить длину маятника{165}.

Это озадачило Рише, и несколько лет спустя он повторил эксперимент. В 1681 г. Королевская академия наук дала ему денег на вторую поездку, на этот раз в Западную Африку. И вновь экспедиция Рише переплелась с миром рабства и колониальной экспансии. Он сел на корабль французской Сенегальской компании и через два месяца плавания прибыл на остров Горе́ недалеко от побережья Сенегамбии, исторической области на территории современного Сенегала. Как и Кайенна, Горе был французской колонией, недавно отвоеванной у голландцев. Небольшой остров служил удобной базой для французских работорговцев. Тысячи африканских мужчин, женщин и детей томились здесь в тесных и душных подвалах в ожидании отправки в Новый Свет. Рише поселился в комнатах, расположенных над одним из таких подвалов, и, как жаловался его помощник в характерной для тех времен расистской манере, «нам приходится жить рядом с неграми». Через четыре месяца после проведения экспериментов с маятником на Горе Рише вновь пересек Атлантику – и вновь на корабле французской Сенегальской компании, который на этот раз вез более 250 африканских рабов на Карибы, в Гваделупу. Здесь, в самом сердце французской работорговли, Рише подтвердил свои прежние наблюдения. Ближе к экватору секундный маятник действительно замедлялся. Как и на Горе, в Гваделупе маятник приходилось укорачивать примерно на четыре миллиметра, чтобы часы правильно показывали время{166}.

Чем можно было объяснить такую разницу? Почему маятник во Франции вел себя иначе, чем в Южной Америке и Западной Африке? На то не было никакой очевидной причины: в конце концов, законы физики везде одни и те же. Рише исключил и влияние климата, убедившись, что сам маятник от тропической жары не расширяется.

Но Ньютон быстро осознал, что́ означало сделанное Рише наблюдение. В «Началах» он провозгласил, что сила тяжести в разных местах Земли неодинакова: существует «избыток силы тяжести в северных широтах по сравнению с силой тяжести на экваторе». Это была радикальное предположение, которое, казалось, противоречило здравому смыслу. Но Ньютон произвел расчеты и показал, что его формулы для расчета силы гравитации в точности объясняют результаты, полученные Рише в Кайенне и на Горе. Сила тяжести становилась слабее вблизи экватора{167}.

Из всего этого следовал второй вывод – на первый взгляд, еще более спорный. Если сила тяжести была переменной, значит, Земля – не идеальная сфера. На самом деле, утверждал Ньютон, Земля должна иметь форму «сфероида», сплющенного на полюсах наподобие тыквы. Это объясняло, почему сила тяжести слабела ближе к экватору, где Земля была наиболее выпуклой. «Земля на экваторе должна быть выше, нежели на полюсах, примерно на 17 миль», – писал Ньютон. Иными словами, когда Рише испытывал свой маятник на острове Горе, он словно бы стоял на высочайшей вершине (гораздо более высокой, чем любая существующая вершина на Земле). Согласно выведенному Ньютоном закону обратных квадратов, сила тяжести на Горе была меньше, потому что маятник здесь находился намного дальше от центра Земли, чем в Париже{168}.

Известна фраза Ньютона из письма английскому астроному Джону Флемстиду: «…как ведомо всему миру, сам я не делаю никаких наблюдений». Историки науки зачастую рассматривали это как свидетельство, что Ньютон был чистым теоретиком, мало связанным с внешним миром. На самом же деле Ньютон имел в виду, что он руководствовался наблюдениями, сделанными другими людьми со всего земного шара. Эксперименты Рише – лишь один из примеров: Ньютон в своих «Началах» опирался на великое множество данных. Среди них – данные о приливах, собранные служащими Британской Ост-Индской компании на обратном пути из Китая, наблюдения за кометами, сделанные рабовладельцами в Мэриленде, и многое другое. В библиотеке Ньютона было вдвое больше книг о путешествиях, подробно описывающих дальние странствия, чем по астрономии: возможно, это наиболее показательный факт. Ньютон, связанный с глобальным имперским и научным миром посредством Королевского общества и Королевского монетного двора, сумел собрать внушительную подборку информации. Именно это позволило ему кардинально изменить представления человечества о фундаментальных физических силах, управляющих Вселенной{169}.

Нет ничего удивительного в том, что сегодня «Начала» – общепризнанный и несомненный научный шедевр. Но во времена Ньютона его идеи казались более чем спорными. Большинство английских мыслителей приняли выводы «Начал» сравнительно быстро, но в континентальной Европе многие были настроены скептически. Авторитетный швейцарский математик Николай Бернулли раскритиковал теории Ньютона как «непостижимые», а великий немецкий соперник Ньютона Готфрид Лейбниц указал на «сверхъестественные» свойства гравитации. Многие отдавали предпочтение «механистической философии» французского математика Рене Декарта. В своих «Первоначалах философии» (1644) Декарт отрицал возможность существования любой невидимой силы наподобие тяготения, настаивая, что сила может передаваться только посредством прямого контакта. Исходя из собственной теории материи, Декарт также предполагал, что Земля должна быть скорее вытянутой, как яйцо, чем приплюснутой, как тыква{170}.

Это несогласие проистекало вовсе не из некоего межнационального соперничества или научного невежества. На момент первой публикации «Начал» (1687 г.) теории Ньютона были далеко не полными. Оставалось решить две основополагающие проблемы. Во-первых, существовали упомянутые выше противоречивые суждения о форме Земли. Если Ньютон ошибался насчет формы Земли, то он ошибался и насчет притяжения. Во-вторых, теория Ньютона предполагала совершенно новое объяснение движения планет, согласно которому все планеты – а также Солнце – воздействовали друг на друга силой тяготения. (Помимо прочего, это позволяло объяснить характерное колебание планетарных орбит, над которым астрономы ломали голову со времен Птолемея.) Но для того, чтобы окончательно подтвердить или опровергнуть это объяснение, астрономам требовались новые наблюдения. В частности, следовало узнать точное расстояние между всеми планетами. Это и должно было стать ключевым испытанием для теории Ньютона{171}.

Таким образом, историю физики в XVIII в. можно рассматривать как схватку вокруг идей Ньютона, которая продолжилась и после его смерти в 1727 г. Полем брани стал почти весь земной шар, от Южной Америки до Тихоокеанского региона. За это столетие европейские государства профинансировали сотни исследовательских экспедиций, которые ставили целью застолбить новые территории и попутно провести научные наблюдения. Как мы уже разобрали в главе 1, европейские исследователи XVIII в. во многом полагались на научные знания коренных народов – астрономические исследования инков, навигационное искусство таитянских мореплавателей, – что помогало им делать новые открытия да и просто ориентироваться в новых для них землях. Без этих знаний коренных народов теории Ньютона оставались бы неполными. А без империй (и связанных с ними завоеваний и насилия) не было бы и Просвещения{172}.

II. Астрономия инков

Шарль-Мари де ла Кондамин, взбираясь на вершину действующего вулкана в Андах под названием Пичинча, чувствовал, как у него кровоточат десны. К тому же он страдал от высотной болезни. Но французский геодезист с помощью перуанских проводников упрямо продолжал восхождение, жуя на ходу листья коки, чтобы сохранить ясность мысли. Преодолев высоту 4500 м, Кондамин взобрался выше всех своих европейских предшественников. Наконец-то оказавшись на вершине, француз приказал перуанским проводникам распаковать большой ящик с научным оборудованием. Первым делом он установил квадрант – металлический инструмент для измерения угловых расстояний между объектами, представлявший собой пластину в четверть круга с нанесенными делениями и с планкой для фиксации угла. Внизу, в долине, он высмотрел небольшую деревянную пирамиду, выкрашенную в белый цвет. Затем он уставился налитыми кровью глазами в квадрант и измерил угол между этой пирамидой и горой Памбамарка: ее величественный пик виднелся на горизонте. Только это и было ему нужно: единственная точка, которая должна была стать основой для геодезической съемки местности, протянувшейся почти на 250 км через Анды{173}.

За два года до этого, в мае 1735 г., Кондамин покинул Францию на борту корабля, направлявшегося в Южную Америку. Он был участником международной экспедиции, которой предстояло осуществить, пожалуй, самое амбициозное на тот момент научное исследование в истории человечества: узнать форму Земли. В 1730-х гг. Королевская академия наук в Париже при непосредственной поддержке Людовика XV организовала две крупные научные экспедиции. Первая отправилась к полярному кругу, в Лапландию, а вторая – к экватору, в город Кито (сегодня это столица Эквадора), который в то время входил в состав вице-королевства Перу. Идея была простой в теории, но исключительно трудной на практике. Каждая группа должна была измерить в направлении с севера на юг точное расстояние, соответствующее одному градусу широты[5], после чего результаты этих измерений надлежало сравнить. Если Ньютон был прав и Земля действительно сплюснута у полюсов, то длина одного градуса широты у экватора должна была быть меньше, чем в Арктике{174}.

Экспедиция в Анды стала возможной благодаря союзу, незадолго до того заключенному между Францией и Испанией. В 1700 г. на испанский престол взошел Филипп V – внук Людовика XIV, родившийся и выросший во Франции. Новый король Испании принадлежал к роду Бурбонов – старинной французской династии, восходящей к XIII в. Союзнические отношения между Францией и Испанией были оформлены в 1733 г. Эскориальским договором, первым из трех так называемых фамильных пактов Бурбонов. Помимо прочего, это создало условия для тесного сотрудничества между членами французской Королевской академии наук и их испанскими коллегами. Филипп V позволил французским исследователям путешествовать по испанским землям в Новом Свете, а вице-королевство Перу было идеальным местом для проведения великого геодезического исследования: рядом с экватором, с цепью гор и вулканов, которые могли быть использованы как обзорные точки{175}.

Путешествие в Анды заняло больше года. Сначала, летом 1735 г., Кондамин и французская экспедиционная группа пересекли Атлантический океан и на несколько недель остановились в Вест-Индии. Здесь они откалибровали инструменты и поднялись на вулкан Пеле на Мартинике, чтобы отработать технику съемки, которую им предстояло использовать в Южной Америке. В Сан-Доминго на острове Гаити французские исследователи приобрели африканских рабов. Кондамин лично купил себе троих. Мы не знаем их имен, но нам известно, что они сопровождали Кондамина на протяжении всей экспедиции и провели в рабстве у французского астронома почти 11 лет, а в конце путешествия были перепроданы местным работорговцам. Эти африканские рабы вместе с перуанскими индейцами, которых французы наняли в Андах, выполняли тяжелую работу, столь необходимую в научной экспедиции. Они несли тяжелые инструменты, вели мулов по крутым горным тропам, гребли на каноэ и договаривались с местными жителями. Без этих подневольных помощников экспедиция не добралась бы до Кито. Из Вест-Индии французы отправились в город Картахена-де-Индиас (современная Колумбия), где в сопровождении двух офицеров испанского военного флота добрались до Панамы на Тихоокеанском побережье. Там они погрузились на корабли и переправились в Перу. Затем Кондамин вместе со своей группой прошел почти на 250 км вверх по течению реки Эсмеральдас и в июне 1736 г. прибыл в Кито. Теперь он мог приступить непосредственно к измерениям{176}.

Методика проведения такого рода съемки местности, известная как триангуляция, использовалась во Франции с XVII в. Прежде всего геодезистам нужно было построить так называемую базисную линию[6] – выстроить деревянные козлы и уложить на них мерные вехи стык в стык. Длина базиса составила чуть больше 11 км. Затем требовалось выбрать точку на некотором расстоянии (вершину горы или что-нибудь подобное) и с помощью квадранта измерить углы между обоими концами базисной линии и этой точкой. Так геодезисты получали воображаемый треугольник. Применяя элементарные принципы тригонометрии и зная длину базисной линии, они могли рассчитать длину двух остальных сторон.

Затем следовало переместиться на соседний участок. Но теперь уже прокладывать новую базисную линию не требовалось: вместо этого геодезисты могли использовать существующий воображаемый треугольник, начиная с самой северной точки. Все повторялось: они измеряли угол между этой точкой и другим удаленным объектом (например, горой или вулканом), а затем определяли расстояние между этими двумя точками, основываясь на длине сторон первого треугольника. Таким образом, каждое новое измерение, для которого зачастую требовалось подняться на новую гору, постепенно продвигало их вперед – по мере того, как создавалась мозаичная цепочка из воображаемых треугольников. Одолев таким образом около 250 км и зная длину сторон воображаемых треугольников, геодезисты могли довольно точно рассчитать пройденное расстояние с севера на юг. Кроме того, им нужно было узнать, сколько градусов широты соответствует этому расстоянию. Сделать это было гораздо проще – достаточно было определить широты начальной и конечной точек путем обычного наблюдения за звездами. Наконец, путем деления этих двух результатов – пройденного расстояния на разницу широт – геодезисты должны были получить искомое число: точную длину одного градуса широты{177}.

Но, конечно, проще было сказать, чем сделать. Прежде всего нужно было правильно построить и измерить базисную линию. Поскольку все последующие расчеты строились на ней, любая погрешность в первом шаге, многократно повторенная, привела бы к серьезным искажениям в конечном результате. Первой трудностью была прокладка идеально прямой базисной линии среди гористого рельефа Анд, которые тянулись вдоль Тихоокеанского побережья. В конце концов Кондамин нашел относительно ровную (по крайней мере, для Анд) полосу земли около 11 км длиной на плато Яруки недалеко от Кито, идеально подходившую для базисной линии.

Естественно, Кондамин не строил эту 11-километровую линию собственноручно. Изнурительную работу выполняли местные индейцы, вынужденные работать на европейских исследователей в рамках системы мита. Эта форма государственной службы изначально была придумана в империи инков, а впоследствии испанцы преобразовали ее в систему принудительных работ. Кондамина не заботили трудившиеся на него перуанские индейцы, которых он описывал как «едва отличимых от зверей». Другой французский геодезист утверждал, что индейцы «способны лишь на рабское подражание и неспособны создавать что-то новое». В голове европейских исследователей странным образом уживались новейшие научные идеи и старые предрассудки{178}.

Но коренные жители Анд вовсе не были невежественными «зверями», какими их изображали Кондамин и его европейские коллеги. В действительности перуанские индейцы обладали весьма продвинутыми знаниями в области астрономии и геодезии. Кондамин, сам того не осознавая, полагался не только на физический труд коренных народов, но и на их научные знания. Что особенно интересно, сама идея провести длинную прямую линию для астрономических наблюдений была вдохновлена древней традицией жителей Анд, которая насчитывала несколько тысячелетий. Если бы Кондамин отправился дальше на юг, на плато Наска-Пампа на перуанском побережье, то обнаружил бы там нечто невероятное – вычерченные на земле гигантские линии, геометрические узоры и даже изображения животных, таких как обезьяна, паук и колибри.

Некоторым из этих «геоглифов Наски» – так их называют ученые – более 2000 лет. Они представляют себе борозды глубиной от 15 см на каменистой поверхности. Самое любопытное, что некоторые геоглифы представляют собой просто длинные прямые линии: они простираются на много километров, пересекая холмы и долины и сохраняя при этом идеально ровное направление. Хотя их точное предназначение до сих пор неясно, многие историки допускают, что они использовались для астрономических наблюдений, то есть с той же целью, с какой Кондамин собирался провести свою базисную линию{179}.

Рис. 15. «Геоглифы Наски» на юге Перу, датируемые примерно 500 г. до н. э. Современные историки предполагают, что эти линии использовались как маркеры для астрономических наблюдений

К XV в., в период расцвета империи инков, эта практика превратилась в сложную научную систему, объединившую астрономию и геодезию. В сердце имперской столицы Куско находился Храм Солнца. От него во все стороны расходились вырезанные в земле ритуальные линии, известные как секе. Их число равнялось 41, многие из них до сих пор можно увидеть в окрестностях Куско. Как и более ранние «геоглифы Наски», эти неглубокие борозды, идеально прямые, тянутся на много километров. Судя по всем, секе выполняли несколько функций, но в первую очередь служили астрономическим и геодезическим целям. Прежде всего ритуальные линии делили империю инков на отдельные районы, где жили разные социальные группы. Каждый из них был закреплен за династией правителей или жрецов. Кроме того, каждая ритуальная линия вела к комплексу священных мест, известных как уака. Всего насчитывалось 328 уака, каждое из которых соответствовало одному дню в календаре инков. Некоторые священные места были природными объектами – например, вершиной горы или вулканом. Другие представляли собой места, выбранные инками для ритуальных целей: обычно там строились высокие святилища, заметные издалека{180}.

Что особенно важно, многие из этих священных мест были связаны с определенными астрономическими событиями. В этом случае ритуальные линии, расходящиеся от Храма Солнца, можно было использовать для астрономических наблюдений в Куско. Например, одним из самых значимых событий в религиозном календаре инков был праздник Солнца. Он отмечался в июне, когда в Южном полушарии наступало зимнее солнцестояние. Инки, называвшие себя «дети Солнца», праздновали окончание зимы и увеличение продолжительности дня. Для празднества они выстроили целый комплекс из каменных столбов и пирамид, видневшихся на горизонте, если смотреть из Храма Солнца. На эти сооружения указывала одна из ритуальных линий, что помогало астрономам в Куско точно фиксировать время восхода солнца в преддверии зимнего солнцестояния{181}.

Перуанские индейцы, работавшие на Кондамина, вероятно, думали, что европеец хочет создать собственную ритуальную линию, подобно инкским правителям. Они трудились целыми днями, а ночью спали тут же, на голой земле, и завершили 11-километровую линию менее чем за месяц. Результат их труда поражал своей точностью: когда Кондамин измерил базисную линию, она оказалась безупречно прямой. В последующие месяцы эти же индейцы помогали Кондамину и его коллегам проводить измерения почти 350-километровой местности от Кито на севере до Куэнки на юге. Многое из того, что индейцам приходилось делать для французских исследователей, было хорошо им знакомо – в рамках древней традиции инкской астрономии. Так, Кондамин приказывал перуанцам строить в ключевых точках, таких как концы базисной линии и вершины некоторых гор, деревянные пирамиды. Эти конструкции, окрашенные в белый цвет, служили точками измерения – они были хорошо видны даже на большом расстоянии и помогали французским геодезистам нацелить квадранты на нужные вершины в горной гряде{182}.

Почему именно пирамиды? Возможно, это придумал сам Кондамин, который в молодости путешествовал по Египту. Но инки также строили пирамиды – причем именно с астрономическими и геодезическими целями… Словом, перуанские индейцы, сопровождавшие Кондамина, хорошо знали, что делать. Во многом благодаря их знаниям и опыту (которые не были уничтожены европейскими завоевателями за предыдущие века) французские геодезисты сумели выполнить столь точные измерения и успешно осуществить свою геодезическую миссию. Как мы увидим из других примеров в этой главе, исследователи эпохи Просвещения действительно во многих отношениях зависели от помощи коренных народов – даже если это редко признавалось. В частности, если говорить об астрономии, коренные народы – не только в Южной Америке, но и в Тихоокеанском регионе, и в Арктике – активно сотрудничали с европейцами и способствовали развитию ньютоновской науки{183}.

К январю 1742 г. геодезическая миссия в Андах была завершена. Кондамин подсчитал, что расстояние между Кито и Куэнкой составляет ровно 344 856 м, а наблюдение за звездами в начальной и конечной точках пути показало, что разность широт между ними – чуть больше трех градусов. Разделив первый результат на второй, Кондамин определил, что длина одного градуса широты на экваторе равна 110 613 м. Это было на тысячу с лишним метров меньше, чем результат, полученный Лапландской экспедицией, незадолго до этого вернувшейся в Париж. Так французские исследователи, естественным образом полагаясь на научные знания перуанских индейцев, открыли настоящую форму Земли: это «сплюснутый сфероид» – сжатый у полюсов и выпуклый на экваторе. Ньютон был прав. В следующем разделе мы рассмотрим параллельную историю, связывающую европейские империи, знания коренных народов и ньютоновскую науку в Тихоокеанском регионе. И начнем мы эту историю с Полинезии XVIII в., где два астронома наблюдали за Солнцем{184}.

III. Тихоокеанские навигаторы

Таароа смотрел в телескоп, наблюдая, как крошечное черное пятнышко медленно движется по сверкающему лику солнца. Зрелище было прекрасным, хотя и немного пугающим. Как объяснил Таароа странный бледнокожий человек – видимо, одержимый, поскольку он шесть часов кряду не мог оторваться от своей зрительной трубы, – это «планета перед солнцем». Человек назвал ее «Венера», хотя Таароа знал, что ее подлинное имя – «Великое празднество». Так 3 июня 1769 г. верховный вождь острова Муреа наблюдал редкое астрономическое явление, известное как прохождение Венеры по диску Солнца, или транзит Венеры{185}.

Остров Муреа – один из огромной цепи островов, образующих Полинезию, расположенную в центре Тихого океана. Таароа многое знал о звездах и планетах. Согласно легенде его народа, Венеру создал бог пространства Атеа. Эта планета, похожая на самую яркую звезду на небе, издревле служила полинезийским мореплавателям своего рода компасом. Находя по ней путь в дальних странствиях по бескрайним водам Тихого океана, они много лун назад заселили райские острова Полинезии. Но никогда прежде Таароа не доводилось видеть ничего подобного. Прохождение Венеры по диску Солнца – явление парное, с восьмилетним промежутком, но между этими парами проходит больше 100 лет. В XVII в. Венера вставала перед Солнцем в 1631 г. и 1639 г.; в 1761 г. случилось первое из двух прохождений, но в Тихоокеанском регионе его было видно лишь частично. А теперь до следующей пары оставалось 100 с лишним лет{186}.

Странного человека, пригласившего Таароа посмотреть в телескоп, звали Джозеф Бэнкс. Впоследствии он станет одним из самых влиятельных научных деятелей XVIII в. и будет занимать должность президента Лондонского королевского общества на протяжении 40 с лишним лет. Бэнкс прибыл в Полинезию в апреле 1769 г. на борту корабля «Индевор» под командованием капитана Джеймса Кука. Это путешествие, организованное Лондонским королевским обществом и профинансированное самим королем Георгом III, положило начало новой эре контактов между Европой и Тихоокеанским регионом, а также внесло важный вклад в развитие науки XVIII в. Экспедиция Кука преследовала две цели. Первой было наблюдение за транзитом Венеры. Второй – поиск легендарной Южной земли, или Terra Australis, которая, как думали европейцы, была сказочно богата золотом и серебром. Эта легенда восходила еще к Средневековью и была весьма распространена среди первых европейских исследователей, путешествовавших в Азиатско-Тихоокеанский регион в XV–XVI вв. Как и французская геодезическая миссия в Анды, экспедиция на «Индеворе» совмещала научные интересы с имперскими амбициями{187}.

Венера таила в себе ключ к разрешению второй фундаментальной проблемы Ньютона. Астрономы знали относительные расстояния между планетами еще с начала XVII в. Однако у них не было возможности измерить абсолютные расстояния. Для Ньютона это стало загвоздкой. В «Началах» он теоретически показал, как при помощи его теории всемирного тяготения можно объяснить эллиптическую форму орбит планет, движущихся вокруг Солнца. Он также предположил, что планеты оказывают взаимное гравитационное притяжение, особенно когда находятся близко друг к другу, поэтому их орбиты иногда кажутся неправильными. То же самое касалось и Луны, и многочисленных спутников Юпитера. Ньютон мог рассуждать обо всем этом лишь абстрактно, приводя геометрические доказательства и сложные математические формулы, – но ему отчаянно не хватало конкретных данных. В одном месте «Начал» он описал силу притяжения, с которой Солнце действует на Юпитер и Сатурн, но и в этом случае ему удалось рассчитать только соотношение этих двух сил, но не их абсолютные величины{188}.

Наблюдение за прохождением Венеры по диску Солнца позволило бы решить эту проблему. В 1716 г. друг Ньютона Эдмунд Галлей предложил метод измерения точного расстояния между Землей и Солнцем. Галлей понял, что для наблюдателей в Южном полушарии Венера пересечет диск Солнца чуть быстрее, чем для наблюдателей в Северном полушарии. Этот эффект, когда объект меняет свое положение в зависимости от точек наблюдения, называется «параллакс». (Попробуйте посмотреть сначала только левым, потом только правым глазом на какой-нибудь предмет: вам покажется, что он двигается). Сравнение результатов наблюдений из Северного и Южного полушарий позволило бы астрономам вычислить угол между Венерой и точками наблюдений. Зная этот угол и расстояние между наблюдателями и используя тригонометрию, можно было рассчитать недостающую величину: расстояние между Землей и Солнцем. Грубо говоря, этот метод предполагал построение гигантского воображаемого треугольника между Землей и Венерой, то есть был основан на принципах, использованных французскими геодезистами в Андах. Просто в этом случае он был масштабирован на всю Солнечную систему{189}.

Расстояние между Землей и Солнцем, известное как «астрономическая единица», служило своего рода космологическим мерилом. Поскольку астрономы уже знали относительные расстояния между планетами, им оставалось просто взять это значение и вычислить все абсолютные расстояния, впервые точно определив размер Солнечной системы. Это послужило бы осязаемым подкреплением теорий Ньютона. Что особенно важно, знание точного размера Солнечной системы также дало бы ряд важных практических преимуществ для морской навигации. Если уж на то пошло, именно по этой причине европейские государства были готовы потратить значительные средства на решение, казалось бы, чисто академической проблемы. Британцы были не единственными, кто собирался наблюдать за транзитом Венеры. Французская Королевская академия наук направила своих наблюдателей в Сан-Доминго, а Санкт-Петербургская академия наук – в Сибирь. По всему миру, от Калифорнии на западе до Пекина на востоке, насчитывалось более 250 наблюдателей от европейских академий{190}.

К началу XVIII в. европейским мореплавателям все чаще предлагалось использовать астрономические наблюдения для расчета местоположения в море. В 1714 г. британский парламент учредил специальную Комиссию долгот, которая объявила вознаграждение в 20 000 фунтов стерлингов тому, кто предложит наиболее точный метод определения долготы в открытом море. Некоторые из предложенных вариантов были основаны на точном измерении времени в ходе длительного путешествия. Часовщика Джона Гаррисона прославил специальный морской хронометр, который прошел успешное испытание в плавании на Ямайку в 1761 г. Была надежда, что хронометр Гаррисона можно будет использовать для навигации между Западной Африкой и Карибским бассейном, – и это служит нам очередным напоминанием о том, какую роль играла трансатлантическая работорговля в развитии науки XVIII в. Но большинство методов, одобренных Комиссией долгот, были основаны на астрономических наблюдениях (например, за спутниками Юпитера) или на измерении углового расстояния между Луной и отдельными звездами. Долготу в открытом море можно было вычислить путем сравнения полученных значений с таблицами, составленными в Королевской обсерватории в Гринвиче. Поэтому точное измерение размеров Солнечной системы было необходимо не только для подтверждения предсказаний Ньютона, но и для развития морской навигации{191}.

Капитан Джеймс Кук рассматривал наблюдение за транзитом Венеры как военную операцию. Во многом так оно и было. Королевское общество выбрало основной площадкой для наблюдений остров Таити посреди Тихого океана. Он находился на максимально удаленном расстоянии от Британии, но был одним из немногих мест в Южном полушарии, где астрономы смогли бы наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца от начала до конца. Таити также представлял стратегический интерес для британского Королевского флота. Магеллан впервые пересек Тихий океан еще в XVI в. Но только в XVIII в. европейские империи всерьез взялись за освоение этого региона. Предполагалось, что острова, подобные Таити, могут стать плацдармом для дальнейшей территориальной экспансии, а также для поисков неведомой Южной земли. Французы, голландцы и британцы – все соперничали за господство над островом. Французы считали Таити своим: в 1767 г. французский исследователь Луи Антуан де Бугенвиль высадился на острове и объявил его владением короля Людовика XV{192}.

Но территориальные претензии французов не смущали Кука. Высадившись на Таити в апреле 1769 г., он приказал построить на берегу небольшую военную базу, получившую характерное название «Форт Венера». «Я думаю, что теперь мы успешно сможем обороняться, если туземцы нападут», – записал капитан в своем дневнике. Отношения между британцами и туземцами были действительно напряженными. После прибытия «Индевора» произошла серия ожесточенных столкновений, и Кук хотел удостовериться, что наблюдениям никто и ничто не помешает. Форт был окружен глубоким рвом, земляным валом и высоким частоколом из бревен с заостренными концами. Его охранял гарнизон из моряков, вооруженных мушкетами и пушками. В центре форта стояла палатка с астрономическими приборами и маятниковыми часами. Кук распорядился поднять над палаткой британский флаг, чтобы показать таитянскому населению и французам, что отныне остров принадлежит Великобритании, а затем приказал группе моряков с мушкетами встать в охранение{193}.

День транзита Венеры выдался невероятно жарким: температура поднялась выше 48 ℃. Кук обливался потом в своей капитанской форме и жаловался в дневнике на «нестерпимую» жару. Но в целом он радовался погоде – за день до этого было облачно, и если бы во время прохождения Венеры Солнце скрыли облака, вся экспедиция оказалась бы напрасной. На всякий случай Кук отправил Джозефа Бэнкса на соседний остров Муреа, чтобы провести дополнительные наблюдения, рассчитывая, что оттуда явление будет видно лучше. Но утром 3 июня 1769 г. небо над Таити очистилось. «Погода благоприятствовала нам. На небе весь день ни облачка, воздух прозрачен, так что мы пользовались всеми преимуществами, какие только можно пожелать при наблюдении за планетой», – писал Кук. Когда подошло расчетное время, Кук приник к телескопу. В 9 часов 21 минуту по местному времени на краю солнечного диска появилось маленькое черное пятнышко. Венера начала транзит{194}.

Но все шло не совсем так, как ожидалось. Венера не выглядела идеальным кругом, а, казалось, сливалась с Солнцем по мере приближения к его краю. Кука об этом предупреждали. «Эффект черной капли» (так его назвали впоследствии) помешал сделать точные измерения при транзите Венеры в 1761 г. Тогда один из наблюдателей, Михаил Ломоносов, предположил, что это явление могло быть вызвано атмосферой Венеры[7]. Перед заходом планеты на диск Солнца ее атмосфера начинала преломлять и поглощать свет, создавая зрительное впечатление, которое Кук описал как «дымку». Зная об этом эффекте, Кук тем не менее отметил, что было «очень трудно точно определить», когда начался транзит Венеры. На всякий случай он зарисовал то, что увидел, и записал время разных точек транзита. Эти данные можно было сравнить с наблюдениями других астрономов, чтобы убедиться (насколько это возможно), что они наблюдали одно и то же. Через шесть часов Венера завершила транзит. Кук и Бэнкс, довольные результатом, упаковали оборудование{195}.

Когда в 1771 г. «Индевор» вернулся в Британию, Кук предоставил полученные данные Королевскому обществу. Сравнив измерения, сделанные на Таити и в Северном полушарии, математики Королевского общества смогли вычислить расстояние между Землей и Солнцем. Согласно их расчетам, оно составляло 93 726 900 миль. Цифра оказалась на удивление точной – не более 1 % погрешности по сравнению с современным значением 92 955 807 миль (149 597 870,7 км). Наконец-то, почти через 100 лет после публикации «Начал», последователи Ньютона получили необходимую им величину. Так благодаря экспедиции Кука в Тихий океан научное сообщество узнало размеры Солнечной системы{196}.

Рис. 16. Прохождение Венеры по диску Солнца, зарисованное Джеймсом Куком в 1769 г. Обратите внимание на «эффект черной капли», вызванный, как считалось, атмосферой планеты

Британцы были не единственными звездочетами в Тихом океане. У коренных народов Полинезии имелась собственная развитая научная культура – в первую очередь в области астрономии и навигации. Как и в Андах, европейские исследователи Тихого океана опирались на эти знания, особенно когда прокладывали путь в бескрайних океанских просторах. На Таити капитан Джеймс Кук и Джозеф Бэнкс сдружились со жрецом по имени Тупиа. В Полинезии религия и мореплавание были неразрывно связаны, поэтому Тупиа отлично знал географию региона и имел многолетний опыт плавания между островами. Он сам выразил желание присоединиться к экипажу «Индевора». Поначалу Кук был настроен скептически, но Бэнкс убедил его, что помощь Тупиа, особенно в поисках Южной земли, будет неоценима: «Его опыт в навигации и знания островов в этих морях, накопленные его народом, делают его присутствие более чем желательным». Редчайший случай – европейский исследователь открыто признал ценность знаний коренных народов. Бэнкс понимал: если они хотят успешно пройти по неизведанным водам, не имея точных карт, и вернуться домой живыми, им нужен тот, кто хорошо знает этот район Тихого океана. Кук согласился, и 13 июля 1769 г. Тупиа отплыл от берегов Таити на борту «Индевора»{197}.

Тупиа родился в знатной семье на соседнем острове Раиатеа в 1725 г. Детство и юность он провел при великом мараэ (святилище) Тапутапуатеа, которому было более 1000 лет. Там, в центре полинезийской культуры, собирались жрецы, торговцы и представители племен со всей Полинезии, чтобы поднести дары главному божеству и обменяться знаниями о морских путях. Тупиа изучал астрономию, навигацию и историю – впрочем, для полинезийцев эти три дисциплины представляли собой единое целое. Мореходам нужно было плавать в открытом океане, иногда неделями, а то и месяцами не видя суши. Они делали это без помощи карт и навигационных приборов. Тупиа заучивал направления плавания по звездам – с помощью специальных песнопений, облегчавших запоминание. Эти знания, передаваемые из поколения в поколение, часто отражали путешествия предков полинезийцев, которые покинули Юго-Восточную Азию около 4000 лет назад и постепенно заселяли острова Тихого океана, добравшись на Таити примерно в 1000 г. н. э.{198}

Полинезийская навигация была основана на простом, но очень действенном принципе. Вместо того чтобы вычислять свое точное местоположение в море, Тупиа должен был вспомнить конкретный маршрут: например, по каким звездам нужно ориентироваться, чтобы доплыть от Таити до Гавайев. Задачу несколько осложняло то, что положение звезд в зависимости от времени года меняется, поэтому для каждого маршрута приходилось запоминать несколько «звездных путей», или авейя, составлявших основу навигации. Попробуем наглядно представить, чем отличается полинезийская навигация от европейской. Вы не знаете точных координат GPS, а следуете выученной наизусть последовательности направлений: ехать по главной дороге до перекрестка, затем повернуть налево и т. д. Полинезийцы предпочитали направления координатам. Например, чтобы доплыть до соседнего острова, полинезийский мореход находил путеводную звезду, связанную с конечной точкой пути (как правило, эта звезда располагалась относительно низко на небосводе, близко к горизонту), и держал на нее курс. Если мореходу предстояло длительное плавание, то через некоторое время ему требовалось переориентироваться на другую звезду. Так, раз за разом корректируя курс, через несколько дней или даже недель он достигал пункта назначения{199}.

Полинезийцы предпочитали ночные плавания. Но при необходимости такой мореход, как Тупиа, мог плыть и днем. В Южном полушарии тень от солнца в полдень указывает точно на юг. Таким образом, по положению солнца можно относительно легко определить направление. Но полинезийские мореплаватели смотрели не только на небо. Не менее пристальное внимание они уделяли воде. Когда волны отражаются от острова или огибают его, рисунок океанического волнения меняется. Полинезийские мореплаватели умели распознавать эти тонкие различия, включая взаимодействие между различными типами волн. Мореплаватели с Маршалловых островов даже делали специальные карты течений и волн, используя для этого плотные прожилки пальмовых листьев, переплетенные кокосовыми волокнами. Прожилки показывали направления волн, а привязанные к ним небольшие ракушки обозначали острова. Эти «палочковые карты», или маттанги, не использовались непосредственно для навигации. Они служили учебными пособиями в храмах, где юных мореплавателей учили запоминать схемы направлений волн. Следует отметить, что в XVIII в. у европейских мореплавателей не было работоспособной теории океанических волнений, и сам Ньютон в своих «Началах» сделал лишь первый шаг к пониманию природы приливов и отливов{200}.

Рис. 17. Микронезийская «палочковая карта», или маттанг, показывающая направления волн и маршруты между островами

Наконец, если европейцы представляли Тихий океан как огромное пустое пространство, усеянное крошечными островами, то для полинезийцев океан был своего рода «водной землей». Тихий океан был полон разнообразных структур, волновых рельефов и течений, образующих эквиваленты холмов и долин. Хорошее знание этой «местности» и звездного неба над ней позволяло полинезийцам свободно ориентироваться среди бескрайних просторов, не прощающих ошибок.

Свои первые татуировки Тупиа получил в 12 лет, когда овладел основными навыками навигации. Эти татуировки, покрывающие его ноги и поясницу, указывали на новый статус Тупиа как ученого человека. Теперь он был готов присоединиться к обществу путешественников ариори, посвященному богу войны Оро, покровителю святилища Тапутапуатеа. Тупиа начал путешествовать между островами, на практике применяя полученные знания: он пересекал огромные океанские просторы и распространял культ Оро среди других племен. Приплывая на остров, члены общества ариори исполняли на пляже танец-пантомиму, потом требовали дань, а иногда и человеческие жертвоприношения. Они оставались на суше несколько месяцев, укрепляя религиозные и дипломатические связи между островами, после чего отправлялись дальше{201}.

В обществе путешественников Тупиа провел около 20 лет и за эти годы прекрасно изучил географию центральной Океании. Но в 1757 г. на Раиатеа напало воинственное племя с соседнего острова Бора-Бора – сотни островитян были убиты, включая верховного жреца. Тупиа, который к тому времени разбогател, в один миг лишился своей земли и был вынужден бежать. Глубокой ночью, погрузив на каноэ священные реликвии Оро, он покинул остров и, в одиночку преодолев более 160 км через открытый океан, добрался до Таити. Там он быстро завоевал благосклонность местной правительницы и ее супруга, которые недавно приняли культ Оро. Тупиа быстро стал верховным жрецом и выступал советником не только по религиозным, но и по политическим вопросам. Когда прибыли англичане, Тупиа взял на себя роль дипломата. Он сопровождал таитянскую правительницу в ходе ее визита на «Индевор» и помогал вести переговоры с Джеймсом Куком и Джозефом Бэнксом, после которых британцам было позволено сойти на берег. Тупиа был явно очарован британским кораблем, который таитяне называли «каноэ без уключин». Он также разделял интерес Кука к астрономии, в частности к использованию звезд в навигационных целях. Но больше всего Тупиа надеялся, что британцы помогут ему вернуться на Раиатеа{202}.

Когда они отплыли от берегов Таити, Кук полностью доверился Тупиа и даже предложил ему взять на себя обязанности главного штурмана «Индевора». Десятью годами ранее Тупиа покинул родной остров на крохотном каноэ. Теперь он снова вышел в море кормчим на огромном корабле, полагаясь на свои непревзойденные знания небесной сферы и океана, а порой – и на жреческие обряды. Когда волны начинали биться о борт корабля, Тупиа шел на корму и возносил молитву: «О Тане, ара маи матаи, ара маи матаи!» («О Тане, принеси мне попутный ветер!»). Ночью он прокладывал путь по звездам, а днем ориентировался на океаническое волнение. Постепенно Кук начал разбираться в некоторых тонкостях подхода Тупиа. Находясь под глубоким впечатлением, он записал в дневнике: «Эти люди плавают по этим морям между островами, удаленными на несколько сотен лиг. Солнце служит им компасом днем, а Луна ночью». Другой член экипажа «Индевора» заметил, что «все искусство навигации [полинезийцев] опирается на скрупулезные наблюдения за небесными телами». Для него было «просто поразительно, с какой точностью их навигаторы могут описать движения этих светил и происходящие с ними малейшие перемены». По мнению этого англичанина, Тупиа был «истинным гением»{203}.

Через несколько недель Тупиа привел «Индевор» к острову Раиатеа, расположенному примерно в 240 км к северо-западу от Таити. На острове все было спокойно, и Тупиа смог посетить святилище Тапутапуатеа, где мальчиком учился мореходному делу. Войдя в коралловый храм, он вознес молитву богам, попросив благословить Кука и его команду на следующий этап путешествия. После посещения Раиатеа Тупиа согласился помочь Куку составить карту известных ему островов в этой части Тихого океана, а затем направиться на юг в поисках неведомого материка – Южной земли. 9 августа 1769 г. Тупиа в последний раз покинул родной остров. «Мы снова вышли в Океан на поиски того, куда могли привести нас удача и Тупиа», – записал Кук в дневнике. Направляемый своим полинезийским штурманом, «Индевор» проплыл еще 800 км на юг, достигнув островов Тубуаи. Именно здесь Тупиа создал один из самых замечательных артефактов в истории науки, подлинный пример культурного обмена{204}.

Эта была карта, нарисованная Тупиа по просьбе Кука. Как мы уже знаем, полинезийские мореплаватели по традиции не пользовались картами, а просто запоминали звездные пути, и Тупиа пришлось сделать то, чего никогда не делал ни один из его предков, – сев за штурманский стол на «Индеворе», зарисовать все, что он знал, на листе бумаги, расчерченном линиями долгот и широт. Сама идея была глубоко ему чужда, но он отлично справился с задачей. Всего Тупиа нанес на карту 74 острова на площади, соответствующей континентальной части современных США. Это была точная схема огромных океанских просторов, которая наглядно показывала всю глубину навигационных знаний полинезийцев{205}.

Рис. 18. Карта островов, составленная Тупиа и скопированная капитаном Джеймсом Куком чернилами в 1769 г.

На первый взгляд карта Тупиа не сильно отличалась от типичной европейской морской карты. Однако если хорошо присмотреться, мы увидим, как искусно он адаптировал этот формат под свои представления. На карте написано несколько полинезийских слов. Точно в центре, где пересекаются линии сетки, можно различить слово eavatea, что на таитянском означает «полдень». Тупиа также заменил направления по компасу – север, юг, восток и запад – таитянскими словами, обозначающими закат и восход солнца, а также северный и южный ветер. Эта карта отражала полинезийский подход к навигации. Как же она работала? Прежде всего нужно было найти на карте остров отплытия, скажем Таити. Затем провести прямую линию до точки «полдень» (eavatea) в центре. После этого – нарисовать еще одну прямую линию от отправной точки до острова прибытия, скажем Раиатеа. Угол между этими двумя линиями и давал пеленг. Более того, он был уже скорректирован с учетом ветров и течений. Все, что оставалось сделать, – это следовать под этим углом относительно тени, отбрасываемой мачтой корабля в полдень. Это творение Тупиа было совершенно уникальным. Объединив европейские и полинезийские навигационные методы, он создал карту центральной Океании, которая одновременно выполняла и вычислительные функции{206}.

Между картой Тупиа и типичной европейской картой существовало еще одно тонкое различие. Когда историки начали изучать карту полинезийского морехода, поначалу они были несколько разочарованы. Хотя все острова, которые он указал, действительно существовали, относительные расстояния между ними, казалось, совершенно не соответствовали действительности. Но причина была в том, что историки неправильно читали карту, упуская суть. Тупиа не пытался изобразить острова в пространстве с «абсолютными», фиксированными расстояниями между ними. Расстояния между островами на его карте представляли собой не пространство, а время. В этом был заключен большой смысл. Для практических целей не имеет значения, на каком расстоянии друг от друга находятся два острова – 200 или 500 км. Важнее то, сколько дней обычно занимает путь между ними. Любой, кто летал на самолете на дальние расстояния, знает, что перелет в одном направлении занимает больше времени, чем в обратном. То же самое верно и в море. Из-за ветров и течений время в пути всегда зависит от направления, которым вы следуете. Еще раз подчеркнем, что полинезийский подход к навигации – с выражением расстояния во времени, а не в количестве пройденных километров – идеально подходил для тихоокеанских плаваний. Осознав это, хоть и не сразу, историки сошлись во мнении, что карта Тупиа представляет собой невероятно точный путеводитель по многим основным островным группам Тихого океана{207}.

Руководствуясь картой Тупиа, капитан Кук двинулся дальше на юг. В октябре 1769 г. «Индевор» достиг Новой Зеландии. Несколько месяцев члены экспедиции составляли карту побережья, после чего Кук направил корабль через Тасманово море и 29 апреля 1770 г. высадился на берегу залива Ботани. Наконец он нашел то, что искал: легендарную Южную землю. Миссия была выполнена. Потратив еще несколько месяцев на изучение австралийского побережья, Кук продолжил кругосветное плавание и вернулся в Британию. К сожалению, Тупиа, великий полинезийский мореплаватель, не дожил до этого момента. Он умер (предположительно, от малярии) во время стоянки «Индевора» в Батавии{208}.

Но его впечатляющие знания Тихого океана продолжали жить, а составленная им карта – служить европейским мореплавателям. Кук взял с собой копию карты Тупиа во вторую кругосветную экспедицию. Руководствуясь ею, Кук с 1772 по 1775 г. посетил многие острова, пропущенные в ходе первого плавания, и объявил их владениями британской короны. По возвращении Кука в Лондон карта Тупиа была отпечатана в виде гравюры. Читателям предлагалось взглянуть на «Карту, изображающую острова Южного моря в соответствии с представлениями жителей Таити… кои мы узнали в основном из рассказов Тупиа». Печать карты Тупиа ознаменовала собой важную веху в истории науки. Если в начале XVIII в. немногие европейцы знали хоть что-то о Тихом океане, то к концу столетия любой лондонец, у которого имелось немного лишних денег, мог приобрести копию карты, нарисованной великим полинезийским навигатором{209}.

На карте Тупиа мы видим обе стороны науки XVIII в. С одной стороны, европейские исследователи зависели от знаний коренных народов, особенно в области астрономии и навигации. С другой – именно эти знания помогали европейским империям исследовать и покорять ранее неизвестные им регионы мира. Империи и Просвещение, казалось, шли рука об руку.

А теперь давайте перенесемся из жарких тропиков южной части Тихого океана в ледяные просторы российской Арктики, где развивалась еще одна сюжетная линия глобальной истории научной революции.

IV. Ньютон в России

На протяжении большей части XVII в. Россия, казалась, жила в прошлом. Даже самые образованные ее жители по-прежнему считали, что Земля находится в центре Вселенной. В стране не было ни университетов, ни научных учреждений, а академическое образование представляло собой всего лишь смесь древнегреческой философии с православным богословием. Но новый царь Петр I, взошедший на престол в 1682 г., был решительно настроен все это изменить – и за несколько десятилетий превратил Россию в один из научных центров эпохи Просвещения{210}.

Для Петра I символом прогресса был Ньютон и его «Начала». Вероятно, русский царь лично встречался с английским ученым. В январе 1698 г. Петр I прибыл в Лондон с дипломатической миссией в надежде заручиться поддержкой европейских держав в борьбе против Османской империи. Но молодой правитель также воспользовался этой поездкой, чтобы разузнать о новейших достижениях науки в странах Европы и наладить научные связи. В Лондоне царь посетил Королевскую обсерваторию и Королевское общество, где увидел «много диковинных вещей» – воздушные насосы, микроскопы и преломляющие свет стеклянные призмы. Посетил Петр I и Королевский монетный двор, где в то время как раз работал Ньютон. В феврале 1698 г. Ньютон получил письмо с извещением: «Царь намерен быть здесь завтра… и, наряду с прочим, ожидает вас увидеть». Хотя ни Ньютон, ни Петр I нигде не упоминали об этой встрече, нам известно, что Ньютон питал к российскому царю глубокое уважение и даже посылал ему копии своих более поздних публикаций. А Петр I приобрел копию ньютоновских «Начал» для своей личной библиотеки{211}.

Петр I вернулся в Россию в 1698 г., преисполненный энтузиазма в отношении ньютоновской науки. Он быстро основал целый ряд учреждений, призванных модернизировать российское образование и научные исследования. Первым из них стала Школа математических и навигацких наук, созданная в Москве в 1701 г., где российские инженеры и моряки стали изучать точные науки на основе ньютоновских принципов. Петр также издал указ о переходе с цифири – традиционной системы записи чисел буквами кириллицы – на арабские цифры, используемые европейскими математиками. Наконец, в 1724 г. была учреждена Санкт-Петербургская академия наук. Это была государственная научная академия, работавшая по образцу Лондонского королевского общества: с еженедельными собраниями и регулярными публикациями. Как рассуждал сам Петр I, академия «должна принести… нам честь и уважение в Европе», и европейцы «перестанут почитать нас варварами, презирающими науки»{212}.

Поскольку в России того времени почти не было людей с высшим академическим образованием, поначалу штат Санкт-Петербургской академии наук был почти полностью укомплектован иностранцами. Петр I сумел убедить ряд ведущих ученых Европы перебраться в Россию, посулив им щедрое жалованье и доступ к новейшему научному оборудованию. В Санкт-Петербургской академии даже имелась своя астрономическая обсерватория, размещенная в трехэтажной башне на Васильевском острове. Среди первых членов академии были знаменитые швейцарские математики Леонард Эйлер и Даниил Бернулли. С 1730-х гг. начали появляться и первые русские академики, такие как Михаил Ломоносов, открывший атмосферу Венеры, и Степан Румовский, наблюдавший транзит Венеры за Полярным кругом в 1769 г. Санкт-Петербургская академия наук представляла собой некий микрокосм эпохи Просвещения: британские, французские, немецкие, швейцарские и российские мыслители собрались под одной крышей, чтобы обсуждать и развивать новейшие научные теории. Как и в остальном научном мире, мнения петербургских академиков по поводу теории всемирного тяготения Ньютона поначалу разделились: Бернулли поддерживал идеи Ньютона, а Эйлер и Ломоносов были настроены более скептически{213}.

Неудивительно, что первое официальное письмо Санкт-Петербургской академии наук было адресовано Ньютону. В письме секретарь академии выражал надежду, что «наши наблюдения принесут большую пользу для развития астрономии». Ньютон и прежде проявлял интерес к российской науке. Будучи президентом Королевского общества, в 1713 г. он одобрил создание «Комитета по России», который вел переписку и обменивался информацией с российскими учеными и исследователями. В частности, европейским астрономам отчаянно требовались данные астрономических наблюдений, сделанных на Крайнем Севере, за Полярным кругом. Дело было в том, что Ньютон, используя в «Началах» информацию со всего света, бо́льшую часть данных получал все-таки из регионов вблизи экватора, таких как Вест-Индия, Западная Африка и Юго-Восточная Азия. Ньютону и его последователям не хватало таких же точных сведений по северным широтам. Это позволило бы им, как мы уже разбирали ранее, сравнить результаты наблюдений из Северного и Южного полушарий и, таким образом, определить истинную форму Земли и размеры Солнечной системы{214}.

В течение XVIII в. российские астрономы и исследователи смогли внести свой вклад во многие международные научные проекты. В тот же период Россия начала превращаться в великую имперскую державу. В XVI и XVII вв. московская власть лишь частично (и довольно слабо) контролировала обширные территории к востоку от Уральских гор. Небольшие группы казаков занимали крепости по всей Сибири, а торговцы и промысловики постепенно продвигались все дальше на восток: им была нужна пушнина для торговли с Европой. В середине XVII в. русские исследователи дошли до Тихоокеанского побережья и заложили в Охотске небольшой острог, который позже разорили и сожгли коренные жители. Даже в начале XVIII в. не существовало точных карт российского Дальнего Востока. Для предыдущих царей этот регион был землей неизведанной и дикой. Но Петр I собирался превратить Россию не только в современную передовую научную державу, но и в могущественную империю, простирающуюся от Европы на западе до Америки на востоке{215}.

Санкт-Петербургская академия наук сыграла важную роль в поддержке территориальной экспансии Российской империи. В течение XVIII в. академия помогла организовать ряд научных экспедиций в Сибирь и на северо-запад Тихоокеанского региона. Самой знаменитой из них была так называемая Первая Камчатская экспедиция Витуса Беринга в 1724–1732 гг. Петр I лично поставил датского мореплавателя во главе экспедиции, цель которой заключалась в исследовании суши и моря к северу от Камчатки, полуострова на российском Дальнем Востоке. В частности, Беринг должен был «разведать то место, где эта суша могла сходиться с Америкой». И, разумеется, он должен был составить точную карту всех исследованных земель{216}.

Как мы узнали из главы 1, этот вопрос – соединены ли Азия и Америка сушей – волновал европейских географов еще со времен открытия Нового Света в XV в. Имелись неподтвержденные сообщения, будто в середине XVII в. якутский атаман Семен Дежнев, землепроходец и мореход, сумел пройти из северной Сибири в Тихий океан. Но большинство людей сомневались в существовании такого пролива. Решение этого важного географического вопроса должно было раз и навсегда доказать Европе, что и у России есть научный авторитет. Петр I осознавал и стратегическое значение этой экспедиции. Точные представления о географии Сибири и северо-западного побережья Тихого океана позволили бы России контролировать прибыльную торговлю пушниной, а также наладить более обширные связи через Тихий океан, особенно с Испанской Америкой и Японией. И, самое главное, царь надеялся, что Беринг сможет застолбить за Россией территории на самом американском континенте{217}.

Беринг покинул Санкт-Петербург в феврале 1725 г. На то, чтобы преодолеть почти 10 000 км по сибирским снегам до Камчатки, ушло больше трех лет. Там отряд Беринга построил бот «Святой Гавриил» и двинулся на нем вдоль побережья на север. Экспедиция наконец-то подтвердила, что Азия и Америка не связаны между собой сушей, а разделены узкой полоской моря, известной сегодня как Берингов пролив. Несмотря на небольшую ширину пролива (чуть больше 80 км), экспедиция не смогла увидеть североамериканское побережье. В 1732 г. Беринг вернулся в Санкт-Петербург, собираясь заручиться поддержкой для нового, более значительного и смелого предприятия{218}.

К тому времени Петр I умер. Однако его преемники были намерены продолжать начатое им дело – расширение Российской империи на восток, судя по тому, что императрица Анна Иоанновна распорядилась отправить на Камчатку еще одну, гораздо более масштабную экспедицию: на этот раз в ней участвовало более 3000 человек. Санкт-Петербургская академия наук снабдила путешественников точными инструкциями по геодезическим измерениям и картографированию местности. Команда Беринга должна была проводить астрономические наблюдения каждые 24 часа, вычислять широту и долготу на море и наносить положение судна на карту. Кроме того, участников экспедиции обучили морскому эквиваленту геодезической съемки: им требовалось перемещаться от острова к острову и измерять углы между ними с помощью квадранта. Наконец, академия ввела в состав экспедиции ряд видных ученых – предполагалось, что они помогут с проведением исследований. Среди них был французский астроном Людовик Делиль де ла Кройер, знаток ньютоновской физики, который ранее уже проводил эксперименты с силой гравитации на севере России{219}.

Вторая Камчатская экспедиция отбыла из Санкт-Петербурга в апреле 1733 г. Сам Беринг из нее не вернулся – он умер (вероятно, от цинги) на небольшом острове у побережья Камчатки в декабре 1741 г. Но выполнить свою миссию он успел. 16 июля 1741 г., за несколько месяцев до смерти, Беринг увидел американское побережье. На горизонте он заметил огромную горную гряду, известную сегодня как горы Святого Ильи в системе Кордильер. Через несколько дней Беринг и его команда высадились на соседнем острове: они стали первыми европейцами, достигшими Аляски. Выполнив ряд астрономических наблюдений, русский штурман Беринга с помощью Людовика Делиля смог определить их точное положение на карте{220}.

Успех экспедиции Беринга вызвал волну новых исследовательских кампаний при поддержке российских властей. В течение XVIII в. было предпринято пять крупных экспедиций, которые добрались до арктической зоны за полярным кругом (на севере) и до островов вокруг Японии (на юге). Самая значительная из них была организована в 1785 г. императрицей Екатериной II, обеспокоенной растущим британским присутствием на северо-западе Тихоокеанского региона. В ходе своего третьего кругосветного плавания капитан Джеймс Кук достиг Берингова пролива и в 1778 г. высадился на острове у побережья Аляски. Французские исследователи тоже путешествовали на север, а испанцы продвигались вверх по побережью от Калифорнии. Учитывая жесткое экспансионистское соперничество между европейскими империями, Екатерина II понимала, что России необходимо закрепить за собой все земли и острова, открытые в районе Берингова пролива. И лучшим способом было предпринять крупномасштабное научное исследование этого региона, отправив туда военных и осуществив детальнейшее картографирование местности. Это предприятие стало известно как Северо-восточная секретная географическая и астрономическая экспедиция. Возглавил ее Джозеф Биллингс, английский мореплаватель, который уже посещал Аляску как помощник астронома в составе третьей экспедиции Кука. Его помощником был назначен российский морской офицер Гавриил Сарычев, выполнивший бо́льшую часть исследовательской работы{221}.

Как и англичане в Полинезии, российские исследователи Арктики совместили ньютоновскую науку со знаниями местных народов. Об этом прямо говорилось в официальных инструкциях, разработанных Санкт-Петербургской академией наук для Северо-восточной экспедиции. К 80-м гг. XVIII в. теории Ньютона получили в России широкое признание. Биллингсу и Сарычеву было поручено «определять градусы долготы и широты» по астрономическим наблюдениям в надежде, что это поможет более точно измерить ширину Берингова пролива. Наряду с этим исследователи получили предписание расспрашивать коренных жителей о местной географии. Академия даже составила перечень вопросов. Например: «Как называются места, которые ваши люди имеют обыкновение посещать, в каких направлениях и на каких расстояниях эти земли или острова лежат относительно друг друга?» Далее в инструкции говорилось: «Когда они [коренные жители] пользуются руками для указания направлений, следует измерять оные скрытным и точным образом при помощи компаса»{222}.

Биллингс в этом отношении пошел дальше. Он не стал довольствоваться опросами коренных жителей о географии региона, а включил одного из них в состав экспедиции. Этого человека звали Николай Дауркин, он родился в 1730 г. и принадлежал к коренному народу – чукчам. Они жили на северо-восточном побережье Сибири на протяжении тысяч лет, плавали по Берингову проливу задолго до самого Беринга и обладали уникальными географическими знаниями{223}.

Чукотское навигационное искусство имело много общего с полинезийским. Как и большинство коренных народов, чукчи наблюдали за звездами, запоминали их расположение на небе и использовали как ориентиры для плавания между островами. Но между полинезийской и арктической навигацией существовали и тонкие различия. Прежде всего, на Крайнем Севере очень резко выражены времена года: в летние месяцы солнце не заходит за горизонт, а зимой на протяжении нескольких недель не восходит вовсе. Еще больше сбивает с толку (по крайней мере, европейских мореплавателей) тот факт, что в Арктике место восхода и захода солнца меняется в течение года. Например, в марте солнце восходит на востоке и заходит на западе, как и следовало ожидать. Но в мае солнце восходит на севере и заходит на юге. Все это делает навигацию, основанную на положении солнца, исключительно трудным делом{224}.

Коренные народы Арктики научились преодолевать эти трудности. Прежде всего чукотские мореходы, такие как Дауркин, тратили немало сил на наблюдение за солнцем и звездами, чтобы точно определить время года. Определенные звезды перемещаются по небосводу при наступлении конкретного времени года. Например, Альтаир, самая яркая звезда созвездия Орла, известная у чукчей как Пэгытти, появляется на небе перед рассветом в зимние месяцы. А созвездие Орион перемещается на юг, когда день становится длиннее. Точное знание времени года позволяло чукотским мореходам правильно ориентироваться по солнцу, несмотря на всю переменчивость его положения. Так, если знать, что сейчас середина мая, это означает, что восход солнца – прекрасный пеленг на север. Но если не представлять себе, какое время года на дворе, человек может перемещаться по солнцу на север в полной уверенности, что движется на восток{225}.

Помимо звезд, коренные народы Арктики уделяли много внимания воде, снегу и льду. Как и полинезиец Тупиа, Дауркин умел «читать волны», определяя по характеру океанического волнения близкое присутствие суши. Наблюдая за движением водорослей и льда, чукчи получали точное представление о морских течениях. Но особенно удивляло то, как находчиво они ориентировались на местности по снегу у себя под ногами – даже во время пурги, когда звезды не могли помочь, потому что на расстоянии вытянутой руки было ничего не видно. Во время длительных переходов чукчи ориентировались на местности по так называемым застругам – длинным и плотным снежным грядам, образуемым ветром. Они тянутся с севера на юг, в соответствии с направлением преобладающего ветра, «северного хозяина». Отслеживая угол своего движения относительно заструг, чукчи понимали, в какой стороне север, даже в условиях нулевой видимости{226}.

Дауркин был необычной личностью: в нем слились две культуры – чукотская и русская. В детстве он был захвачен в плен русским исследователем Чукотки и отправлен в Якутск, сибирский порт за тысячи километров от его родины. Там он принял крещение, выучил русский язык, а затем окончил Иркутскую навигацкую школу – одно из новых учебных заведений, основанных в результате реформ Петра I. После учебы, в начале 1760-х гг., Дауркин отправился в родные края и занимался изучением побережья Берингова пролива, плавая на небольшом суденышке, картографируя местность и опрашивая местных жителей. При этом он старался сочетать свои знания, полученные в навигационной школе, со сведениями от местных чукчей. Результатом его усилий стала карта местности вокруг Берингова пролива – первая, содержащая изображение северного побережья Аляски. Следует отметить, что карта Дауркина была составлена в 1765 г., за десятилетие до того, как Джеймс Кук (которому обычно приписывают первенство в картографировании этого региона) посетил Аляску{227}.

Рис. 19. Наметенные ветром снежные гряды, известные как заструги, образуются в Арктике. Местные жители – чукчи и другие народы – используют заструги, чтобы ориентироваться в условиях плохой видимости

Биллингс узнал о карте Дауркина еще в Петербурге, в ходе подготовки к экспедиции. Он был впечатлен и мгновенно смекнул, насколько полезно будет заполучить в команду местного штурмана. Дауркин, который в то время еще работал в Иркутской навигацкой школе, согласился присоединиться к экспедиции. В мае 1790 г. Биллингс, Сарычев и Дауркин вышли в тихоокеанские воды на судне «Слава России». Их команда олицетворяла собой мир науки XVIII в.: капитан Биллингс был англичанином, геодезист Сарычев – русским, а штурман Дауркин – чукчей. Следующие три года эти люди посвятили исследованию и картографированию региона вокруг Берингова пролива. В ходе Северо-восточной экспедиции было составлено в общей сложности более 50 новых карт, охватывающих территорию от Сибири на западе до Аляски на востоке. Намек был ясен: отныне североамериканские земли были частью Российской империи{228}.

V. Заключение

Публикацию «Начал» Исаака Ньютона в 1687 г. принято рассматривать как отправную точку эпохи Просвещения. Традиционная история науки изображает Ньютона оторванным от внешнего мира гением-одиночкой, который выстраивал свои теории, полагаясь исключительно на собственный разум. Но такое представление абсолютно неверно, что становится очевидным при чтении собственно «Начал». Как говорится в этой главе, Ньютон стал символом начала эпохи Просвещения не потому, что был оторван от глобального мира, а потому, что был тесно с ним связан. Именно благодаря этим тесным связям с миром империй, рабства и колониальных войн Ньютон сумел совершить столь крупный прорыв в науке. При разработке теории всемирного тяготения Ньютон полагался на данные, полученные от французских астрономов, которые путешествовали на судах работорговцев, а также от служащих Британской Ост-Индской компании, торговавших с Китаем. То, что прекрасно понимали люди той эпохи, не стоит забывать и нам. Вольтер, вероятно самый знаменитый французский философ эпохи Просвещения, писал: «…без путешествий и экспериментов тех, кто действовал по указу Людовика XIV… Ньютон никогда бы не сделал своих открытий о притяжении»{229}.

Взяв за отправную точку Ньютона, в этой главе мы рассмотрели новую историю науки Просвещения. В XVIII в. европейские академии наук предприняли (на государственные, заметим, деньги) ряд крупных исследовательских экспедиций. Именно эти экспедиции обеспечили Ньютона и его последователей необходимыми данными, которые и помогли ответить на некоторые наиболее фундаментальные вопросы физических наук. Французские геодезические экспедиции в Анды и Лапландию доказали, что Ньютон был прав насчет формы Земли, тогда как экспедиция Джеймса Кука в Тихий океан позволила определить абсолютные размеры Солнечной системы. Наряду с решением этих более теоретических вопросов, в XVIII в. развивались и смежные практические дисциплины, такие как навигация и геодезия. Опираясь на новейшую ньютоновскую науку, Британская империя, а также Франция и Россия осваивали все новые и новые территории. Кук, отплывший на юг с Таити, открыл Австралию, подчинив ее британской короне, а Витус Беринг составил карту побережья Аляски, которая впервые изобразила часть американского континента как владение Российской империи.

Это не было историей триумфа исключительно европейской науки. Пересекая неизведанные моря и взбираясь на величественные горы, европейские исследователи во многом зависели от древних знаний коренных народов, которые обладали собственной научной культурой, причем довольно развитой. В Перу французские геодезисты, сами того не замечая, полагались на астрономические традиции инков. В Тихом океане капитану Куку помогал полинезийский жрец-мореплаватель. В Арктике российские исследователи нанимали проводников из числа коренных жителей, чтобы не заблудиться в снежных пустынях и ледяных морях. Признание вклада всех этих людей рисует перед нами совершенно другую картину науки XVIII в. Развитие науки эпохи Просвещения было неотъемлемой частью глобальной истории, которая включает в себя как историю империй, рабства и колониальных войн, так и историю знаний коренных народов. Ньютон был гением – но никак не одиночкой{230}.

Мы начали эту главу с рассказа о том, что Ньютон вкладывал деньги в работорговлю. Но у этой истории есть и еще одна сторона, о которой сегодня тоже часто забывают. В 1745 г. на Ямайке неизвестный художник нарисовал портрет человека по имени Фрэнсис Уильямс, занимавшегося исследованием этого острова. На портрете мы видим типичного ученого XVIII в. в своем кабинете: на столе перед ним лежит копия ньютоновских «Начал» и компас, рядом стоит глобус. Но этот портрет примечателен (особенно в свете общепринятого представления об истории науки, полностью исключающего из нее людей африканского происхождения) другим: Уильямс был чернокожим. Его отец, бывший африканский раб, получил вольную незадолго до его рождения, поэтому Уильямс родился свободным человеком. Кроме того, он, видимо, был богачом, поскольку унаследовал землю… и даже рабов. Примерно в 1720 г. Уильямс отправился в Британию, чтобы изучать математику и классические науки в Кембриджском университете. Именно здесь он познакомился с ньютоновскими «Началами». Через несколько лет он вернулся на Ямайку и открыл школу. С собой он привез много новейших научных работ, в том числе авторства Ньютона.

Разумеется, история Уильямса была далеко не типичной: подавляющее большинство чернокожего населения Карибского региона в то время не имело возможности не только изучать науку Ньютона, но и просто учиться грамоте. Тем не менее Фрэнсис Уильямс служит важным напоминанием о другой стороне истории науки в эпоху рабства. В следующей главе мы продолжим эту тему и увидим, как даже в самых отчаянных обстоятельствах порабощенные африканцы и их потомки продолжали вносить свой вклад в развитие современной науки, хотя их имена были позднее стерты из истории{231}.

Глава 4

Экономика природы

Бродя по краю плантации в поисках чего-нибудь съестного, Граман Кваси наткнулся на странное растение, которого никогда прежде не видел. Его внимание привлекли ярко-розовые цветы. Кваси срезал с невысокого куста ветку и отнес ее в свою хижину. Он не знал, что этому растению суждено навсегда изменить его жизнь.

Граман Кваси родился примерно в 1690 г. в Западной Африке на территории современной Ганы и принадлежал к народности акан. Ему было всего 10 лет, когда он был захвачен в плен соседним враждебным племенем, которое продавало рабов европейцам. В цепях Кваси доставили на побережье, где его купил голландский работорговец. Так он был отправлен через Атлантический океан – один из 6 млн африканских рабов, перевезенных в Америку в XVIII в. По прибытии в Южную Америку Кваси попал на плантацию сахарного тростника в Суринаме, голландской колонии. Ребенком его заставляли целый день под палящим солнцем заниматься прополкой сорняков. А когда он немного подрос, перевели на изнурительные работы по уборке сахарного тростника: рабы срезали его вручную с помощью мачете{232}.

Но в Кваси скрывался настоящий талант, поначалу недооцененный его голландскими хозяевами. Обладая пытливым умом, он с интересом изучал природный мир Южной Америки с ее богатейшей флорой и фауной. Он собирал растения и готовил из них лечебные снадобья, сочетая целительские традиции народов Африки и Америки. Лечил Кваси не только африканцев, но и европейцев, зарабатывая этим кое-какие деньги. Но настоящую славу принесло ему одно растение – небольшой куст с ярко-розовыми цветами, найденный им на плантации в Суринаме. Оказалось, что это растение обладает невероятными лечебными свойствами. Отвар из коры, похожий на горький чай, действовал как эффективное средство против малярийной лихорадки, а также укреплял желудочно-кишечный тракт и восстанавливал аппетит. Скорее всего, Кваси узнал о целебном действии кустарника от одного из индейских рабов на плантации – его использовали лекари-травники коренных американцев (см. главу 1, где говорится о традиционных медицинских знаниях неевропейских народов). Слухи об открытии Кваси довольно быстро распространились по Суринаму, а затем дошли и до Европы. В то время существовало единственное эффективное средство от малярии из коры хинного дерева, известной как «перуанская кора». Но монополия на этот ценный препарат (который, как следует из его названия, добывали только в вице-королевстве Перу), принадлежала испанцам. В начале XVIII в. кора хинного дерева была самым дорогим товаром в мире. Она в буквальном смысле слова ценилась дороже золота. Таким образом, открытие иного способа лечения малярии обещало огромную коммерческую выгоду{233}.

В 1761 г. образец кустарника, обнаруженный Кваси, попал к Карлу Линнею, профессору медицины и ботаники Уппсальского университета в Швеции и одному из самых влиятельных европейских натуралистов того времени. Линней кардинально изменил подход к описанию природного мира благодаря разработке новой системы классификации. Впервые она была представлена в его сочинении «Система природы» (1735). Линней разделил природный мир на три основных царства: животное, растительное (к нему также относились грибы) и минеральное. Царства делились на классы, классы – на отряды; далее шли еще два уровня классификации – род и вид. Каждый уровень постепенно все точнее определял конкретное животное или растение. В этой системе всем природным объектам было отведено строго определенное место. Кроме того, Линней предложил давать животным и растениям официальные биномиальные (то есть двухсловные) названия, состоящие из имени рода и имени вида. Например, научное название льва Panthera leo указывает на то, что лев является представителем рода пантер (который включает также ирбисов, тигров, леопардов и ягуаров) и вида львов (который включает различные подвиды, обитающие в Африке и Азии). Преимущество этой системы заключалось в том, что она обеспечивала простой и единообразный способ классификации мира природы. Она также позволяла натуралистам указать на сходство между разными видами животных или растений – например, путем объединения львов и тигров в один род пантер. Биномиальная система Линнея до сих пор является основой всех современных систем биологической классификации{234}.

Линней получил образец растения от шведского плантатора в Суринаме. Лечебные свойства растения полностью подтвердились, и Линней был крайне впечатлен. Он должным образом зафиксировал это открытие в новом издании «Системы природы» – причем не только как ранее неизвестный вид, но и как совершенно новый род. Кроме того, Линней назвал растение в честь его открывателя Quassia amara, или квассией горькой (Quassi – латинизированная версия аканского имени Кваси, а amara на латыни означает «горькая», что относится ко вкусу лекарства). Открытие нового средства от малярии, официально подтвержденное Линнеем, кардинально изменило жизнь Грамана Кваси. Вскоре, по мере распространения новости о лекарстве, квассия горькая стала важнейшей экспортной культурой плантаторов в Суринаме, которые выращивали и продавали ее как замену более дорогой коре хинного дерева. Кваси обрел долгожданную свободу и был приглашен в Голландию для встречи с Вильгельмом V Оранским, который в знак признания заслуг подарил ему богато расшитый мундир и золотую медаль. По возвращении в Суринам Кваси также получил в собственность небольшую плантацию (вместе с рабами). Ему начали приходить письма от европейских натуралистов, которые жаждали больше узнать о флоре Южной Америки. Некоторые из этих писем были адресованы «суринамскому профессору гербологии» Кваси{235}. Итак, вопреки всему «профессору гербологии», бывшему африканскому рабу, удалось добиться свободы и стать влиятельным и уважаемым специалистом в области целебных свойств южноамериканских растений.

История Грамана Кваси во многих отношениях исключительна. Мало кто из представителей других культур, не говоря уже об африканских невольниках, удостаивался от европейцев публичного признания как обладатель важных научных знаний. Что касается естественной истории, то растения обычно назывались в честь европейских естествоиспытателей, которым приписывалось их открытие. В XVIII в. большинство европейцев считали африканцев не более чем товаром: их можно было покупать и продавать как домашний скот для работы на плантациях. Благодаря своим уникальным знаниям о целебных свойствах растений Кваси сумел вырваться из этого мира – или, если точнее, оказаться на другой его стороне. Но в некотором роде Граман Кваси был примером гораздо более обширного явления.

Традиционное представление о естественной истории в эпоху Просвещения охватывает – почти исключительно – достижения европейцев, таких как Карл Линней: им ставится в заслугу «открытие» новых растений и изобретение новых систем классификации. Но эта картина вводит в заблуждение: тот значимый вклад, который внесли в развитие естественной истории в XVIII в. народы Африки, Азии и Америки, попросту игнорируется. А между тем эти люди были носителями богатых научных традиций, на которые европейцы зачастую опирались в попытках понять и классифицировать чужой природный мир. В некоторых случаях европейцы просто присваивали себе эти знания – например, силой заставляя порабощенных африканцев раскрывать сведения (нередко тайные) о свойствах местных растений. В других случаях это было больше похоже на научное сотрудничество, как мы увидим на примере Японии периода Эдо. Таким образом, эта глава посвящена забытому вкладу в естественную историю многих и многих людей – от африканских целителей, таких как Граман Кваси, до индийских брахманов.

В отличие от предыдущей главы, посвященной исследовательским экспедициям, которые финансировались государствами, в этой главе мы рассмотрим важную роль международной торговли в развитии науки эпохи Просвещения. В XVII–XVIII вв. мир изменился благодаря экспансии европейских торговых компаний: Голландской Ост-Индской компании (Юго-Восточная Азия и Япония); Королевской Африканской компании, которая доминировала в Атлантике, и самой знаменитой из них – Британской Ост-Индской компании, подмявшей под себя торговлю с Индией и Китаем. Эти грандиозные торговые предприятия получали колоссальные прибыли, контролируя поставки в Европу сахара, специй, чая, индиго и многих других ценных товаров. Важно отметить, что большая часть этой торговли была связана с товарами природного происхождения. Коммерческие интересы послужили толчком к более детальному изучению мира природы и развитию естественной истории: торговым компаниям требовалось классифицировать и оценивать товары, с которыми они имели дело.

Вот пример, дающий представление о масштабах этих перемен: в начале XVII в. европейские естествоиспытатели знали около 6000 различных видов растений. К концу XVIII в. было идентифицировано уже более 50 000 видов, причем большинство из них произрастало за пределами Европы. Как говорилось в предыдущей главе, торговые компании (Королевская Африканская компания, Британская Ост-Индская компания) поддерживали тесные связи с ведущими научными учреждениями того времени – с Лондонским королевским обществом и не только. Понимание, чем золото отличается от платины, а корица от мускатного ореха, имело не только научное, но и коммерческое значение. В некоторых случаях торговые компании заказывали проведение химического анализа с использованием новейших лабораторных методов, чтобы убедиться в чистоте металла или красителя{236}.

Таким образом, естественная история в эпоху Просвещения была экономической наукой в той же степени, что и биологической. Сам Линней определенно рассматривал свою работу именно так. Как и многие, он выражал беспокойство, что мировая торговля ослабляет экономику Европы, поскольку возникает зависимость от товаров из других стран. В частности, Линнея тревожило, что торговый баланс складывается не в пользу Европы: его родная Швеция и многие другие страны ввозили товаров гораздо больше, чем вывозили. Чтобы решить эту проблему, Линней предложил Швеции разводить альтернативные культуры или даже попытаться выращивать на своей земле те растения, которые страна импортировала. «Природа устроила сама себя так, что каждая страна производит что-либо особенно полезное; задача экономик – собирать из других мест и выращивать у себя то, что не хочет произрастать здесь естественным образом», – писал Линней. С его точки зрения, в этом и заключалась цель естественной истории: не просто каталогизировать природный мир, но найти способы сделать Европу самодостаточной, изменив торговый баланс в ее пользу. Линней даже рассматривал возможность выращивать в Швеции тутовые деревья, чтобы уменьшить ее зависимость от импорта китайского шелка{237}.

Неудивительно, что Линней столкнулся с трудностями при попытке культивировать тропические растения в Швеции с ее холодными зимами. Но крупные империи пошли иным путем, более успешным. В XVIII в. европейские натуралисты участвовали в обустройстве сотен ботанических садов по всему колониальному миру. За этим стояли не только и не столько научные, сколько экономические цели – наладить выращивание ценных тропических растений для снижения зависимости от импорта. Так, в 1735 г. Французская Ост-Индская компания разбила ботанический сад на острове Иль-де-Франс (современный Маврикий). Власти Франции поставили перед натуралистами задачу выращивать перец, корицу, гвоздику и мускатный орех в надежде подорвать монополию голландцев на торговлю этими пряностями. (В те времена единственным местом, откуда в Европу привозились эти пряности, была Юго-Восточная Азия, но торговля с ней жестко контролировалась Голландской Ост-Индской компанией.) Французы даже наняли христианского миссионера с говорящим именем Пьер Пуавр (poivre по-французски означает «перец»), чтобы тот контрабандой вывез из Юго-Восточной Азии семена и саженцы пряных растений. Британия в Индии действовала точно так же и с той же целью: в 1786 г. в Калькутте был заложен ботанический сад для выращивания корицы и других пряностей. К концу XVIII в. в большинстве европейских колоний, в том числе на Ямайке, в Новом Южном Уэльсе и Капской колонии, имелись свои ботанические сады. Все они поддерживали тесные связи с ведущими ботаническими садами Европы, такими как Королевские сады Кью в Лондоне, и служили важным источником информации о естественной истории мира{238}.

I. Рабство и ботаника

По прибытии на Ямайку Ганс Слоан немедленно нашел себе лошадь и проводника из числа африканских рабов, а затем не мешкая отправился в горы. Его предупреждали, что в горах скрываются беглые рабы и пираты, поэтому для европейцев там небезопасно, – но риск был оправдан. Его сумка быстро заполнялась образцами – орхидеями, папоротниками и другими удивительными растениями. В течение следующего года Слоан сумел собрать более 800 новых видов растений: каждый образец был аккуратно высушен и прикреплен к листу бумаги, а листы вклеены в пухлый том. Официально Слоан прибыл на Ямайку в 1687 г. в качестве личного врача нового губернатора острова, герцога Альбемарля. Но здоровье подопечного интересовало Слоана куда меньше, чем природа тропического острова. (Если уж начистоту, губернатор скончался меньше чем через год после его приезда.) Вернувшись в Лондон в 1689 г., Слоан взялся за написание монументального труда, который был опубликован в виде двух больших иллюстрированных томов под названием «Естественная история Ямайки» (1707–1725){239}.

Вскоре после выхода двухтомника Слоана избрали президентом Королевского общества и президентом Королевской коллегии врачей, и Слоан стал одним из самых влиятельных натуралистов начала XVIII в. С ним консультировался сам Карл Линней – он даже нанес коллеге визит в Лондоне и включил часть сведений из его «Естественной истории Ямайки» в свою «Систему природы». После смерти Слоана в 1753 г. вся его коллекция, к тому моменту насчитывавшая более 70 000 образцов растений, животных, минералов и предметов древности, была приобретена парламентом и легла в основу экспозиции Британского музея, а впоследствии – Музея естественной истории в Лондоне. Своим успехом Слоан не в последнюю очередь был обязан пониманию взаимосвязи между естественной историей и экономикой. На первой странице труда о Ямайке Слоан напоминал читателям, что представляет собой остров: «…наиболее крупное и наиболее значительное плантационное хозяйство Ее Величества в Америке». Далее он подробно описывал все виды ценных сельскохозяйственных культур: в тот период, когда британцы, наращивая использование рабского труда, преобразовывали Вест-Индию в процветающую плантационную экономику, это была более чем своевременная информация.

Сам Слоан извлекал немалую выгоду из всего происходящего. Его супруга была совладелицей большой сахарной плантации на Ямайке и имела право на треть ее прибылей. Он также инвестировал в ряд финансовых схем в Северной и Южной Америке, в том числе в предприятие по продаже «ямайской коры» – еще одной альтернативы дорогостоящей хине{240}.

Был и другой важный фактор, позволивший Слоану добиться такого успеха: контакты с африканскими рабами в Вест-Индии. Однако отношение Слоана к знаниям африканцев и используемый им язык отражали типичные расистские взгляды той эпохи (это касается и многих других европейских натуралистов, с которыми мы познакомимся в этой главе). Тем не менее в «Естественной истории Ямайки» он открыто признавался, что собирал ботанические сведения, расспрашивая «местных жителей, будь то европейцы, индейцы или негры». Его внимание особенно привлекло одно растение. «Негры-коромантины называют его бичи; они употребляют его в пищу и для излечения болей в животе», – объяснял Слоан. «Бичи», как называли на Ямайке орех колы, действовал как стимулятор, излечивал желудочно-кишечные расстройства, а также придавал застоявшейся воде свежий вкус. (Позже, в XIX в., орех кола станет одним из ключевых ингредиентов кока-колы, знаменитого напитка.) Несмотря на упоминание «бичи» в «Естественной истории» Слоана, он был родом не с Ямайки, а из Западной Африки. Слоан и сам это знал – он отмечал, что орех кола выращивался «из семян, привезенных сюда на корабле из Гвинеи». В Западной Африке этот орех традиционно использовался в медицине, а также был символом доброй воли – соседи и гости обычно обменивались ими на различных церемониях. «Кто приносит орех кола, тот приносит жизнь», – гласила поговорка западноафриканского народа игбо. По горькой иронии судьбы орех кола, традиционный знак дружбы, попал на Ямайку на невольничьих судах: порабощенные африканцы жевали его, чтобы выдержать невыносимые условия плавания{241}.

Рис. 20. Орех кола с дерева «бичи»: иллюстрация из книги Ганса Слоана «Естественная история Ямайки» (1707–1725)

Как вскоре обнаружил Слоан, на Ямайке было много и других растений африканского происхождения. В основном они росли на так называемых кормовых участках: чтобы не заботиться о пропитании своих рабов, европейские плантаторы выделяли им крохотные участки неплодородной земли, где те должны были сами выращивать себе пищу. Слоан потратил немало времени на изучение этих «негритянских плантаций», как он их называл. Он расспрашивал работавших там африканцев о продовольственных культурах, привезенных из их родных земель на борту невольничьих кораблей. Ему показывали ямс, африканское просо и черноглазую фасоль (светлые бобы с темным пятнышком у ростка) – эти растения дарили порабощенным африканцам вкус дома даже на далекой враждебной чужбине. Так на Ямайке Слоан многое узнал о флоре не только Вест-Индии, но и Западной Африки{242}.

По всей Америке европейские натуралисты расспрашивали порабощенных людей в надежде получить сведения о новых растениях, которые обладали целебными свойствами или каким-либо иным коммерческим потенциалом. Впрочем, более правильным словом будет «допрашивали»: в те времена это нередко делалось с позиции силы. Европейские рабовладельцы относились к африканским рабам и их знаниям как к собственности, которой могли распоряжаться по своему усмотрению. В 1773 г. шотландский плантатор Александр Дж. Александр описал ряд экспериментов с «целебными снадобьями негритянских докторов», имея в виду лекарственные растения, применяемые африканскими рабами. Александр, изучавший химию в Эдинбургском университете, разузнал, как рабы на его гренадской плантации лечили фрамбезию – очень болезненную кожную инфекцию, широко распространенную в тропиках. «Метод негров состоит в том, что человека заставляют дважды в день стоять в бочке, где на малом огне кипит котелок, чтобы человек обильно потел, и при этом дают отвар из коры двух деревьев, которые в этой стране называют Bois Royale и Bois fer [королевским деревом и железным деревом]», – писал Александр. В письме Джозефу Блэку, профессору химии Эдинбургского университета, Александр сообщил о «поразительных» результатах: все, кого лечили этой корой, выздоровели в течение двух недель. Ее образцы Александр отправил Блэку, предложив тому провести химический анализ состава коры{243}.

Врач Генри Бархэм, состоявший в переписке со Слоаном, сообщил о похожем случае на Ямайке. Бархэм долгое время страдал воспалением суставов ног и сильной лихорадкой, почти потеряв надежду вылечиться. «В один день, когда я принимал ванну, по дому проходил один из моих негров, – вспоминал Бархэм. – Он сказал: "Хозяин, я могу тебя вылечить". Он тут же принес кору этого дерева и немного листьев и сказал мне купаться в его настое». Это дерево местные африканцы называли «свиная слива». По словам Бархэма, после купания в этом настое он полностью выздоровел: «Ко мне вернулись силы, а также крепость ног – как прежде». Другой ямайский врач по имени Патрик Браун описал лечебные свойства «червячной травы». «Это растение издавна служит неграм и индейцам, которые первыми узнали о его качествах, а такое название происходит от особой действенности в уничтожении червей», – сообщал Браун.

Европейские натуралисты также интересовались ботаническими знаниями африканцев. Влиятельный естествоиспытатель Джеймс Петивер из Лондона в начале XVIII в. опубликовал каталог «Некоторые растения Гвинеи»: эти растения были собраны служащим Королевской Африканской компании в Западной Африке. Петивер перечислял африканские названия и лечебные свойства каждого растения: например, «конкон» использовался как глистогонное средство, а «акроэ» – как тонизирующее, для восстановления сил{244}.

К концу XVIII в. некоторые европейские врачи начали допускать (хоть и неуверенно), что африканцы могут знать о ряде растений больше них. В Суринаме один голландский врач написал, что «негры и негритянки… знают о целебных качествах растений и используют их для лечения, посрамляя врачей, прибывших из Европы». Другие были более сдержанны в своих оценках. По уверению некоторых, африканцы действительно многое знали о растениях, но у них отсутствовал системный подход, основанный на классификации. Печально известный плантатор с Ямайки Эдвард Лонг выдвигал именно этот аргумент, утверждая, что «эти дикари – ботаники по наитию». Но Лонг ошибался. Ботанические знания африканцев редко фиксировались в письменной форме, однако представляли собой целостную систему. Целители народа игбо в Западной Африке классифицировали растения по средам обитания, разделяя их на растущие «в лесу» и «в саванне». Эта таксономия растений была согласована с классификацией болезней, поскольку разные болезни требовали растений, произрастающих в определенной среде. Вопреки утверждениям Лонга и многих последующих историков науки, африканцы не только знали о лечебных свойствах растений, но и интегрировали эти знания в сложную классификационную систему{245}.

Не все растения использовались для лечения. В 1705 г. немецкая натуралистка Мария Сибилла Мериан опубликовала сообщение о растении, которое использовалось в Суринаме как абортивное средство. Мериан была весьма необычной личностью – особенно для женщины и европейки. В XVIII в. мало кто из женщин отваживался на такой дальний путь: работа в торговых компаниях да и путешествия как таковые были уделом мужчин. В 1699 г., после развода с мужем, Мериан отправилась в Суринам, взяв с собой младшую дочь. Чтобы заработать на жизнь, она продавала подписку на свою будущую книгу «Метаморфозы насекомых Суринама», которую намеревалась написать по возвращении (книга вышла в 1705 г. и стала важным источником информации для многих известных натуралистов того времени, включая Карла Линнея и Ганса Слоана). В течение следующих двух лет Мериан и ее дочь путешествовали по Суринаму, останавливаясь на плантациях и собирая образцы насекомых и растений. Как писала Мериан в своей книге, на одной из плантаций она узнала от «одной из подневольных женщин» о растении под названием «павлиний цветок». По ее словам, суринамские негритянки использовали семена павлиньего цветка как средство «вызвать выкидыш, чтобы их дети не стали рабами, как они». А корни павлиньего цветка некоторые рабы-африканцы использовали для самоубийства – это был протест против рабства и свидетельство того, в каком отчаянном положении находились эти люди. «Они верят, – писала Мериан, – что родятся снова, свободными и живущими на своей родной земле»{246}.

Сообщения об опасных растениях напугали врачей-европейцев в Америке. В конце концов, если из некоего цветка можно приготовить снадобье для прерывания беременности или совершения самоубийства, то его можно использовать и как яд. В 1701 г. уже знакомый нам Генри Бархэм описал случай, как его коллега-врач на Ямайке был «отравлен… одной из своих негритянок». Выпив чай с соком какого-то цветка из саванны, бедняга ощутил «сильные рези в животе, тошноту… и небольшие судороги в некоторых частях тела». Таким образом, ботанические знания порой служили африканцам как своего рода орудие сопротивления против рабства.

Но страх европейцев перед отравлениями привел к очередному горькому парадоксу. Как уже говорилось, европейцы были вынуждены полагаться на познания африканцев в области растительного мира Америки. Но в то же время они принимали колониальные законы, которые фактически запрещали африканцам работать с лекарственными растениями. В 1764 г. французское колониальное правительство в Сан-Доминго на Гаити запретило всем лицам африканского происхождения «заниматься медициной или хирургическими вмешательствами и лечить любые болезни при любых обстоятельствах». В Южной Каролине был принят похожий закон, предусматривавший смертную казнь «в том случае, если какой-либо раб будет учить или наставлять другого раба в знании ядовитых кореньев, растений, трав или любого другого яда». Такие законы (разумеется, вместе с более глубокой проблемой структурного расизма) объясняют, почему африканцы были «стерты» из традиционной версии истории науки. Многие из них по понятным причинам – из страха наказания – предпочитали скрывать свои ботанические познания. Лишь недавно мы начали открывать то, что один историк назвал «тайная медицина рабов»{247}.

Крепнущий институт рабства в Америке в XVII–XVIII вв. оказал глубокое влияние на развитие европейского общества. Богатство, созданное принудительным трудом порабощенных африканцев, шло на финансирование всего – от искусства и архитектуры до портов и заводов. Повлияло рабство и на мир науки. Исаак Ньютон и его последователи полагались на астрономические наблюдения, сделанные путешественниками, которые пересекали моря и океаны на невольничьих судах. Авторитетные европейские натуралисты, такие как Карл Линней и Ганс Слоан, получили много новых сведений о растениях Вест-Индии и Южной Америки от африканских рабов. Рабовладение – предельная форма эксплуататорской системы – опиралось на постоянную угрозу насилия. То же самое можно было сказать и об империях в целом (эту тему мы подробно рассмотрим далее). По мере расширения европейских торговых империй рос и интерес к естественной истории Азии. Иногда европейские ученые налаживали более или менее равноценный научный обмен. Но во многих других случаях они по-прежнему полагались на принуждение. Куда бы мы ни бросили взгляд, развитие естественной истории того периода невозможно отделить от мира империй и международной торговли. В следующем разделе мы рассмотрим, как эта связь между империями и естествознанием проявляла себя в другой части света – Ост-Индии. И начнем мы с голландского военного губернатора и его индийского слуги.

II. Естественная история в Ост-Индии

Хендрик ван Реде наблюдал, как его слуга-индеец взбирается на 30-метровую пальму. Достигнув верхушки, слуга вытащил нож, подрезал несколько соцветий и принялся собирать сок. От слуги ван Реде узнал, что это дерево называется «каримпана», а его сок используется для приготовления алкогольного напитка, известного как пальмовое вино, или тодди. Ван Реде скрупулезно записал название дерева и способы применения его различных частей, а образец добавил в свою коллекцию индийских растений. Каримпана, или пальмира, как ее называют сегодня, была лишь одним из 780 видов растений, включенных в работу «Сад Малабара» (1678–1693). В этом монументальном труде – 12 томов, более 700 иллюстраций! – ван Реде первым из европейцев предложил всеобъемлющее описание растительного мира Индии. «Сад Малабара» стал настольной книгой для многих выдающихся натуралистов эпохи Просвещения, включая Карла Линнея. Кроме того, работа была примечательна тем, что в значительной мере опиралась на индийские научные и медицинские традиции{248}.

Рис. 21. «Каримпана», или пальмировая пальма: иллюстрация из труда Хендрика ван Реде «Сад Малабара» (1678–1693). Название пальмы приведено на разных языках (см. четыре надписи в верхней части рисунка)

Ван Реде прибыл в Индию не как натуралист, а как военный. Он родился в Утрехте в состоятельной семье и в возрасте всего 14 лет поступил на военную службу в Голландскую Ост-Индскую компанию. В 1670 г., сделав блестящую карьеру, ван Реде получил назначение военным губернатором Малабара, голландской колонии на юго-западе полуострова Индостан. Он был поражен пышной флорой этой местности – от пальм до пряных трав. «Здесь нет ни единого места, даже крошечного клочка земли, где бы чего-нибудь да не росло, – писал ван Реде. – Гигантские, величественные, густые леса Малабара… буквально дышат плодородием». Он пришел к заключению, что эта часть Индии «по праву должна зваться самой плодородной землей во всем мире». Кокосы и бананы, кардамон и перец… Словом, Малабар был страной сказочных природных богатств, и Голландская Ост-Индская компания была намерена как следует развернуть их коммерческую эксплуатацию{249}.

С этой целью ван Реде решил собрать образцы, зарисовать и описать все виды растений, произрастающих на Малабарском берегу. Разумеется, столь масштабная задача была бы не по силам ему одному. Как и в Америке с Африкой, европейцы в Ост-Индии в значительной мере полагались на знания и помощь местного населения. Вряд ли какой-нибудь европейский натуралист, пусть даже самый любознательный, сумел бы изучить флору и фауну Южной Азии лучше, чем люди, чьи предки жили здесь веками. Первым делом ван Реде набрал целую армию из 200 индийских помощников, которые были разосланы во все концы Малабарской колонии для сбора растений. Ван Реде, будучи военным губернатором, обладал всей полнотой власти и мог получить силой то, что считал нужным. Он также задействовал свои дипломатические связи, отписав местным индийским правителям с просьбой прислать ему образцы. Раджи Кочина и Теккумкура согласились и отправили ему большое количество редких растений. Затем ван Реде нанял трех индийских художников, чтобы те зарисовали собранные образцы. Именно эти индийские рисунки были включены в «Сад Малабара» как иллюстрации, когда этот труд был опубликован в Амстердаме. Но, что особенно важно, ван Реде собрал группу индийских ученых и распорядился идентифицировать все растения и описать их использование. Группа состояла из трех брахманов по имени Ранга Бхатт, Винаяка Бхатт и Апу Бхатт: все они были индусами-священнослужителями высшей касты и блестяще знали древние религиозные и научные тексты. Помимо брахманов, ван Реде привлек к работе местного целителя по имени Итти Ачуден. Будучи специалистом по аюрведе, традиционной индийской медицине, Ачуден прекрасно разбирался в лечебных свойствах малабарских растений{250}.

В отличие от Африки, в Индии большая часть научных знаний хранилась в письменном виде. У Ачудена имелась «знаменитая медицинская книга», как назвал ее ван Реде (еще одно свидетельство существования у народов Южной Азии продвинутой научной культуры). Но это была не привычная для нас печатная книга – в XVII в. жители юга Индии писали на высушенных пальмовых листьях, сшитых бечевкой. Преимущество заключалось в том, что в книгу всегда можно было добавить страницу, просто подшив к томику еще один пальмовый лист. Медицинский труд, принадлежавший Итти Ачудену, был написан на местном языке малаялам и передавался из поколения в поколение. Этот том из нескольких сотен пальмовых листьев содержал детальное описание различных способов медицинского применения местных растений. Что касается брахманов, то они опирались на знание Вед – древних священных текстов индуизма, написанных на санскрите в стихотворной форме. В некоторых из них имелись сведения о растительной медицине. Например, Атхарваведа, составленная приблизительно во 2 тысячелетии до н. э., содержала описание 288 растений, среди которых была, например, «фланелевая трава», залечивающая раны, и кустарник «козий рог» – если его ветки бросить в огонь, дым отгоняет москитов{251}.

Ван Реде высоко оценил Веды: «В этих стихах сохраняются знания медицинской и ботанической наук». Эти древние тексты, по его мнению, представляли собой кладезь полезнейшей информации. «Первая строка… начинается с названия растения, а далее следует небывало точное описание его видов, свойств, особенностей, форм, частей, мест и времени произрастания, лечебных качеств и всего прочего», – писал ван Реде. Брахманы объяснили ему, как наименования растений отражают систему классификации, принятую в Индии. Суффиксы в названии растений обычно указывали на их вид. Например, атыл-алу, итти-алу и аре-алу были местными названиями различных видов смоковницы, обозначавшейся суффиксом -алу. В «Саду Малабара» ван Реде привел названия всех растений на трех языках: на малаялам (арабским письмом и местным письмом арья-элутту), конкани (письмом деванагари, которое использовалось для записи на санскрите религиозных текстов, таких как Веды) и латыни (латинскими буквами){252}.

«Сад Малабара» был типичным научным трудом эпохи Просвещения. Объединив научные традиции разных культур, он представлял собой уникальный взгляд на природный мир южной Индии. Но вместе с тем он наглядно отражал и растущее влияние европейских торговых компаний. В своем монументальном труде Хендрик ван Реде описал все виды ценных товаров: сандал, кардамон, имбирь, черный перец и многие другие. Именно эти экономические соображения в конце XVII в. послужили причиной возобновившегося интереса к изучению естественной истории.

Георг Эберхард Румф чувствовал, как под ногами трясется земля. Поначалу дрожь была небольшой, но вскоре весь дом начал ходить ходуном. 17 февраля 1674 г. на небольшом острове Амбон, относящемся к современной Индонезии, произошло «самое страшное землетрясение». Румф, служащий Голландской Ост-Индской компании, жил на острове вот уже больше 20 лет, но никогда прежде не испытывал ничего подобного. Однако худшее было еще впереди. После первых мощных толчков Румф увидел на горизонте «три чудовищные волны… которые возвышались как стены». Это было цунами. Оно обрушилось на остров и смыло целые деревни. Население Амбона сильно пострадало: общее число жертв превысило 2000 человек. Но Румфу этот день принес и личную трагедию: у него погибли жена Сюзанна и двое детей. В память о жене, которая помогала ему изучать природу острова, он решил назвать ее именем прекрасный цветок. Он выбрал белую орхидею и назвал ее Flos susannae, «дабы увековечить память о человеке, который при жизни был моим первым товарищем и помощником в сборе трав и растений, а также первым, кто показал мне этот цветок»{253}.

Когда произошло землетрясение, Румф уже наполовину закончил грандиозный проект по исследованию естественной истории Амбона, результаты которого позже были опубликованы в виде двухтомника. Первый том, посвященный моллюскам и минералам, назывался «Кабинет амбонских редкостей» (1705). Второй, посвященный растениям, – «Амбонский гербарий» (1741–1750). Обе работы были снабжены сотнями прекрасных иллюстраций, изображавших все описанные виды растений и животных, от мечехвостов до плодов дуриана. Карл Линней, который ознакомился с обеими работами, даже скопировал несколько иллюстраций из «Кабинета амбонских редкостей» для своей «Системы природы»{254}.

Как и Хендрика ван Реде в Малабаре, Румфа при исследовании природного мира Амбона подстегивало не только чисто научное любопытство – им двигали и интересы Голландской Ост-Индской компании. Высокая смертность европейцев от болезней в Юго-Восточной Азии была печально известным фактом, а лекарств не хватало. «Изо дня в день мы несем ущерб вследствие того, что европейские медикаменты, которые компания доставляет [в этот регион] со значительными затратами, приходят либо просроченными, либо испорченными», – писал Румф. Вместо этого он предлагал европейцам изучить свойства местных лекарственных растений – не только более доступных, но и, по его заверениям, более эффективных против местных же болезней. «Во всех странах имеются свои болезни, которые следует лечить местными средствами», – писал он. Помимо этого, многие растения Юго-Восточной Азии имели особую ценность. Голландцы уже держали монополию на поставки в Европу гвоздики, мускатного ореха и мациса (мускатного цвета) с Молуккских островов. Румф хотел найти и другие потенциально ценные товары{255}.

Главным источником сведений о флоре и фауне Амбона стали для Румфа местные жители. Многое он узнал от жены. Несмотря на европейское имя, Сюзанна была уроженкой Амбона – вероятнее всего, смешанного происхождения. Она приняла христианство и вышла замуж за Румфа в 1653 г., вскоре после его прибытия на остров. Сюзанна многое знала о местной растительности: индонезийские женщины традиционно становились целительницами и травницами (что это, если не еще одно свидетельство наличия научных знаний у коренного населения?). Именно Сюзанна впервые показала мужу остров, познакомила его с растениями Амбона и подсказала, какие из них стоит включить в «Гербарий». Когда Румф начал терять зрение, ему пришлось полностью положиться на Сюзанну и других сведущих людей из числа местных жителей, которые помогали собирать, идентифицировать, описывать и даже зарисовывать растения для его книги. С гибелью Сюзанны Румф потерял не только любимую жену, но и важный источник ботанической информации{256}.

Подобно «Саду Малабара», «Амбонский гербарий» содержит названия всех растений на нескольких языках: на латыни, голландском, амбонском и малайском. В ряде случаев Румф также привел названия на китайском, яванском, португальском и хиндустани. Это отражало богатое разнообразие народов и культур, характерное для Юго-Восточной Азии конца XVII в. Помимо голландцев, своих торговцев на «острова специй» отправляли правители из Африки, Индии и Китая. Таким образом, знать названия растений на разных местных языках было важно не только для научных целей, но и для коммерции{257}.

В свободное время Румф отправлялся на рынок («свободным» для него было время, когда он не собирал растения за городом). На базарах Амбона Румф, свободно говоривший на нескольких азиатских языках, расспрашивал торговцев и путешественников о дикой природе за пределами острова. Местные рыбаки рассказали ему о разновидности гигантского осьминога, известного как большой аргонавт, или рума горита на малайском языке. Самка этого вида строит замысловатую спиральную камеру для яиц, похожую на ракушку. «Поймать аргонавта считается у рыбаков большой удачей, – писал Румф. – Этот моллюск встречается столь редко, что его раковины стоят очень дорого, даже в Индии». Мусульманский священник с соседнего острова Буру научил Румфа добывать масла из древесины одного местного дерева. Кроме того, Румф упоминал китайских купцов, которые продавали в Маниле засахаренные корни орхидеи, действовавшие, вероятнее всего, как афродизиак{258}.

Через несколько лет Румф завершил работу над своим каталогом природных богатств Юго-Восточной Азии. Однако Голландская Ост-Индская компания сочла, что «Амбонский гербарий» содержит слишком важную экономическую информацию, и объявила его «секретным документом». Поэтому труд Румфа был издан только после его смерти. Голландцы не хотели делиться с европейскими конкурентами сведениями обо всех потенциальных ценных товарах и тем самым ставить под угрозу свои коммерческие интересы, включая монополию на торговлю пряностями. В итоге «Амбонский гербарий» увидел свет, но не в полном виде: некоторые разделы, например те, где подробно описывалось выращивание мускатного ореха, были подвергнуты строгой цензуре{259}.

Рис. 22. Рума горита, или большой аргонавт, изображенный вместе с камерой для яиц в «Кабинете амбонских редкостей» Георга Эберхарда Румфа (1705)

Голландцы не зря опасались конкуренции. Если в XVII в. в Азии действовало множество торговых компаний из Европы, то в течение XVIII в. в этом регионе, особенно в Индии, все сильнее доминировали британцы. В результате ряда завоеваний Британская Ост-Индская компания захватила контроль над значительной частью Индийского субконтинента. К концу XVIII в. голландцы и французы были практически вытеснены с индийских земель, сохранив за собой лишь крошечные торговые поселения-фактории. В конце концов британцы свергли даже Великих Моголов, правивших большей частью Индии предыдущие 200 лет. Экспансия Британской Ост-Индской компании частично подпитывалась новыми научными открытиями в области естественной истории. Британцы своими глазами видели достижения голландцев и хотели повторить их успех. План состоял в том, чтобы превратить Индию в тропическую плантационную экономику, способную производить все товары, какие только могла предложить Азия, – от специй и сахара до ценной древесины и чая.

Именно с этой целью в 1786 г. Британская Ост-Индская компания основала Калькуттский ботанический сад. Калькутта была столицей Бенгалии, провинции на северо-востоке Индии, которая недавно перешла под контроль британцев после победы над местным правителем. Неудивительно, что первым директором ботанического сада стал военный офицер по имени Роберт Кид. Как объяснял он директорам Британской Ост-Индской компании в Лондоне, новый ботанический сад был учрежден «не ради сбора редких растений… как любопытных диковин», а как своего рода хранилище, необходимое «для распространения культур, которые могут оказаться полезными как для местных жителей, так и для жителей Британии». Кид отмечал, что такой сад, изобилующий «полезными» растениями, «в конечном счете будет способствовать росту национальной торговли и богатства»{260}.

Таким образом, Калькуттский ботанический сад был в равной мере научным и экономическим проектом. Подразумевалось, что он станет питомником ценных растений, которые затем можно было бы выращивать на плантациях по всей Индии: это помогло бы упрочить положение Британской Ост-Индской компании в Бенгалии и на субконтиненте в целом. Кид рьяно взялся за дело. Он отправил посыльных за семенами черного перца в Малабар и за семенами корицы в Юго-Восточную Азию. Наладив выращивание этих ценных растений, Британская Ост-Индская компания рассчитывала снизить их стоимость и увеличить свою прибыль, а также разрушить существующие монополии и уменьшить зависимость Великобритании от импорта. К 1790 г. Ботанический сад в Калькутте насчитывал более 4000 растений, относящихся к 350 различным видам. Большинство из них были родом не из Бенгалии{261}.

После смерти Кида в 1793 г. должность директора Калькуттского ботанического сада занял шотландский хирург Уильям Роксбург. В отличие от Кида, Роксбург изучал естественную историю и медицину в Эдинбургском университете, где научился препарировать растения, анализировать их строение и определять виды согласно системе Линнея. Роксбург прибыл в Индию в качестве ассистента хирурга в 1776 г. До перевода в Калькутту он служил в Мадрасском президентстве на юге Индии, в городе Самалкота, где организовал собственную небольшую экспериментальную плантацию. Там Роксбург выращивал черный перец, кофе и корицу, а также экспериментировал с разведением хлебного дерева – растения, которое, по мнению многих натуралистов, могло стать источником дешевой и высококалорийной пищи, но в те времена завозилось только с Таити{262}.

Наряду с этим Роксбург нашел альтернативный источник индиго – еще одного ценного товара. Традиционно этот темно-синий краситель получали из листьев растения индиго. Тогда его выращивали в основном в Северной и Южной Америке, а торговля индиго почти полностью контролировалась испанцами. Индиго пытались культивировать и в Индии, но в небольших масштабах и не слишком успешно. Поэтому Роксбург был заинтересован в поисках местного заменителя. Он утверждал, что нашел совершенно другой вид растений, определяемый Линнеем как Nerium (олеандр), листья которого, как оказалось, содержат похожий синий краситель. Роксбург тут же сообщил о своем «бесконечно прибыльном» открытии директорам Британской Ост-Индской компании в Лондоне, приложив к письму образец Nerium Indigo для химического анализа{263}.

Понятно, что Роксбург, который мог похвастаться такими бесспорными достижениями, стал идеальным кандидатом на должность директора Калькуттского ботанического сада. Коммерческая жилка сочеталась в нем с глубоким пониманием новейших научных работ по биологической классификации. Первым делом Роксбург приступил к расширению вверенного ему сада. Он начал выращивать множество других тропических растений, привезенных из-за пределов Индии: душистый перец с Ямайки, батат и папайя из Южной Америки… Роксбург также отправил своих людей на Молуккские острова, поручив им контрабандой вывезти семена мускатного ореха и гвоздики. Чтобы разводить в своем саду такое разнообразие экзотических растений, многие из которых требовали особого ухода, Роксбургу требовались квалифицированные работники. Как и другие европейские натуралисты, он быстро понял, что лучшие специалисты по азиатским растениям – это сами коренные жители Азии. Он нанял «двух малайских садовников» с Амбона по имени Магомед и Горунг – опытных травников и земледельцев. Они занимались исключительно выращиванием капризного мускатного ореха: его разведение за пределами Юго-Восточной Азии оказалось чрезвычайно трудным делом. Кроме того, Роксбург нанял нескольких китайских садоводов для ухода за чайными деревьями, а также нескольких тамилов – выращивать пряности из южной Индии{264}.

Это многообразие культур нашло отражение и в первой крупной научной работе Роксбурга. При поддержке Британской Ост-Индской компании он опубликовал книгу «Растения побережья Коромандель» (1795), где подробно описал свои ранние ботанические находки. Названия растений были приведены на английском, латыни и местном языке телугу. Книга содержала более 300 раскрашенных вручную иллюстраций, изображавших описанные Роксбургом растения в натуральную величину. Иллюстрации, разумеется, были выполнены не самим автором, а «двумя туземными художниками». С момента основания в Калькуттском ботаническом саду всегда работали индийские художники, которые зарисовывали различные виды растений и составляли каталоги. Они хорошо знали местную природу, а также умели очень точно передавать на бумаге все детали этих ранее неизвестных европейцам видов – за это британцы их и нанимали. Сочетание индийских и европейских художественных традиций в конце концов сформировало уникальный стиль, ставший известным как «школа Компании». Многие художники Калькутты прежде работали на Великих Моголов, создавая иллюстрированные рукописи, часто ботанической или зоологической тематики. Неудивительно, что иллюстрации в «Растениях побережья Коромандель» во многом выглядели как типичные картины при дворе Великих Моголов – с такими же четкими границами цветов и относительно плоским изображением. Но вместе с тем эти иллюстрации соответствовали всем требованиям классификации Линнея. Роксбург следил за тем, чтобы индийские художники тщательно прорисовали репродуктивные органы растений, а также семена, поскольку и то и другое имело ключевое значение для идентификации видов по системе Линнея{265}.

Калькуттский ботанический сад представлял собой квинтэссенцию науки эпохи Просвещения. Он был основан растущей Британской империей с целью получения экономической выгоды и располагался на земле, которую британцы отняли силой у местных индийских правителей. В то же время это было место, собравшее представителей самых разных культур и научных традиций: от шотландского хирурга до индийских художников. В следующем разделе мы рассмотрим развитие естественной истории в Китае XVII–XVIII вв. Британская Ост-Индская компания пыталась проникнуть и в этот регион, но столкнулась с более серьезными трудностями. Особенно отчаянно британские торговцы и натуралисты жаждали прибрать к рукам одно китайское растение.

III. Китайский напиток

В 1658 г. в Лондоне появился новый экзотический лекарственный напиток. Некоторые врачи превозносили его как чудодейственное средство от всех болезней – от почечных камней до приступов уныния. Другие считали его вредным зельем – возможно, столь же опасным, как спиртное или опиум. Вскоре у британцев действительно развилась зависимость. Один врач утверждал, что именно новое питье привело к «появлению многочисленного семейства нервных недугов». Другой писал: «Потребляя этот отвар, человек может проводить за работой целые ночи… не испытывая потребности во сне». Что же это за сомнительное новое лекарство? Сэмюэл Пипс, автор знаменитого дневника о лондонской жизни, называл его «китайским напитком». Нам он известен как чай{266}.

В середине XVII в., когда в Британию только-только начали поставлять чай, это был диковинный китайский товар – и не просто диковинный, а еще и баснословно дорогой: он стоил в 10 раз дороже кофе. Но к концу XVIII в. чай стал повседневным напитком. Британцы превратились в «чайную нацию», причем любовь к чаю разделяли все слои общества.

Первые чайные листья были завезены в Европу в 1610 г. на борту корабля Голландской Ост-Индской компании. Поначалу британцы покупали чай у голландцев. Однако спрос продолжал расти, и Британская Ост-Индская компания сосредоточила все усилия на том, чтобы наладить закупку чая напрямую у китайцев. В 1713 г. в Британию была доставлена первая партия из Китая. Помимо чая, европейские торговые компании в огромных количествах ввозили китайский шелк и фарфор, а также лекарственные травы, такие как гинкго. Словом, XVIII в. был временем повального увлечения всем китайским. Европейские врачи экспериментировали с иглоукалыванием, а европейские сады были заполнены пионами, магнолиями и прочими китайскими растениями{267}.

Рост торговли с Китаем вызвал интерес и у европейских натуралистов. В частности, чай породил серьезные научные споры: как его классифицировать? В XVIII в. европейцы покупали в Китае несколько разновидностей чая, которые назывались бохия (черный чай), сингло (зеленый чай) и бинг (императорский чай). Листья каждого сорта были разного цвета и давали при заваривании разный вкус. Но в те времена мало кто из европейцев видел, как растут чайные деревья в родной среде. Чай покупали уже в обработанном виде в китайских портах, таких как Кантон и Амой. Процесс обработки включал несколько повторяющихся стадий вяления, скручивания листьев вручную и сушки, поэтому европейские натуралисты не могли определить, из одного или из разных видов растений производятся разные сорта чая. К этой проблеме обратился сам Карл Линней и даже написал в соавторстве книгу «Чайный напиток» (1765). Он ошибочно считал, что разные сорта чая должны происходить от разных видов растений. (В действительности весь чай производится из одного вида растения, но европейские естествоиспытатели не были уверены в этом вплоть до XIX в.){268}

Как уже говорилось выше, эти научные вопросы имели и важный прикладной, коммерческий аспект. Европейские торговцы, прибывающие в Китай, должны были уметь различать разные сорта чая, а также обнаруживать подделку, чтобы не переплачивать за подсунутый дешевый сингло как за настоящий императорский чай. Служащие Британской Ост-Индской компании даже сообщали о том, что иногда китайцы подмешивали в ящики с чаем листья шалфея и другие грошовые заменители. Кроме того, многие рассчитывали научиться выращивать чай непосредственно в Европе, что было весомым финансовым стимулом. Эту идею горячо поддерживал и Линней, сетуя на то, что из Европы в Китай утекают немыслимые суммы. «Давайте привезем сюда чайное дерево из Китая, – писал Линней, – чтобы… в будущем не тратить ни пенса на эти листья». Импорт чая усугублял проблему торгового дисбаланса, о которой шла речь ранее. Китайцы продавали свои товары только за серебро, и Линней – как и многие другие – тревожился, что торговля с Китаем ослабляет экономику стран Европы: это серебро не возвращалось обратно, потому что Китай почти не покупал европейские товары{269}.

В свете всего этого европейские натуралисты прикладывали немало усилий для изучения китайских растений. В 1699 г. Джеймс Овингтон опубликовал первую подробную работу о чае на английском языке – «Рассуждение о природе и свойствах чая», в которой говорилось о различных сортах растения, особенностях его выращивания и обработки. Однако сам Овингтон не видел, как чай растет в родной среде. Все эти сведения он как служащий Британской Ост-Индской компании получил в западной Индии, от торговцев в Гуджарате, где столетиями торговали чаем, специями и шелком из Китая. Согласно Овингтону, чай был «обычным напитком для всех жителей Индии», где его смешивали с сахаром и лимоном. Однажды при дворе местного правителя в Гуджарате Овингтон встретил китайского посланника, который, по слухам, «привез с собой несколько сортов чая». Из бесед с индийцами он сумел вычленить некоторые основные сведения о чае, включая способ его обработки. «Листья, поначалу зеленые, делаются сухими и хрупкими путем двойной обжарки… Снимая с огня, их каждый раз катают руками по столу до скручивания», – писал Овингтон. Он также считал, что чай можно выращивать и в Европе, если удастся получить образец, поскольку «сам кустарник по природе своей крепок и вынослив… а зима в Англии не холоднее, чем в некоторых местах, где он произрастает»{270}.

Овингтон многое понял правильно – но это было все, что европейцы смогли узнать о чае за пределами Китая. Однако вскоре после публикации «Рассуждения о природе и свойствах чая» проблема была решена. В 1700 г. Джеймс Каннингем прибыл на небольшой остров Чжоушань (недалеко от побережья восточного Китая) и стал одним из первых европейцев, имевших возможность наблюдать за выращиванием чая в естественных условиях. Каннингем, хирург по образованию, состоял на службе у Британской Ост-Индской компании и был отправлен на Чжоушань, на котором недавно была основана новая торговая фактория. Вскоре фактория разорилась и закрылась, но Каннингем решил остаться, чтобы изучить природный мир китайского острова.

Обосновавшись, Каннингем вступил в переписку с авторитетным британским натуралистом Джеймсом Петивером и пообещал тому достать образец чайного дерева. Петивер также попросил Каннингема «разузнать, какие разновидности чая существуют и чем чай бохия отличается от обычного». Словом, Петивер хотел узнать, в чем разница между черным и зеленым чаем: одно и то же это растение или нет. Каннингем сделал все, чтобы предельно подробно ответить на вопросы Петивера. Он посетил несколько чайных плантаций, которые описал как пологие холмы, засаженные аккуратными рядами низкорослых зеленых кустов, среди которых китайские мужчины и женщины вручную занимаются сбором листьев. «[Чай] представляет собой цветущее растение с зубчатыми, как у крапивы, листьями, немного белесыми с нижней стороны», – объяснял Каннингем. На острове Чжоушань он провел больше года и смог отследить полный жизненный цикл чая, включая его выращивание, сбор и переработку. Это позволило ему составить первое точное описание чайного дерева, попавшее впоследствии за пределы Китая{271}.

Статья Каннингема о чае была опубликована в престижном журнале Proceedings of the Royal Society of London. Важнейший результат его наблюдений состоял в следующем: «Все три сорта чая, которые обычно привозят в Англию, изготавливаются из листьев одного растения». Как объяснял Каннингем, все зависит от того, когда собираются и как обрабатываются чайные листья: для «бохэ» (написание автора), или черного чая, «собирают самые первые почки в начале марта и сушат их в тени». Для бинга, разновидности императорского чая, «собирают вторые ростки в апреле… и слегка подсушивают их в больших сковородах над огнем». Помимо статьи, Каннингем отправил в Великобританию сотни образцов местных китайских растений. Самый старый образец чая за пределами Китая, хранящийся сегодня в Музее естественной истории в Лондоне, был прислан именно Каннингемом. Он находится в миниатюрной деревянной коробке с этикеткой XVIII в., на которой написано «Сорт чая из Китая»{272}.

Следует отметить, что в тот период разработкой способа классификации природного мира занимался не только Карл Линней. У китайцев уже была давняя традиция изучения естественной истории, насчитывавшая не одну тысячу лет. В Китае даже существовал особый раздел научной литературы, посвященной чаю. Самый известный из этих текстов, «Чайный канон», был написан «чайным мудрецом» по имени Лу Юй в VIII в. В книге Лу было изложено все, что было известно китайцам о чае: в каких районах он произрастал, как изготавливался, какими лечебными свойствами обладал и даже как его следовало подавать. По словам Лу, чай был «обычным напитком в каждом доме» и, в отличие от горячительных напитков, «не придавал склонности к сумасбродству». «Чайный канон» стал первой из более чем сотни «чайных книг», изданных в Китае: многие из них были написаны в XVII–XVIII вв., то есть как раз в то время, когда к этому напитку пристрастились европейцы{273}.

Рис. 23. Иллюстрация из труда «Бэньцао ганму» Ли Шичжэня (1596): китайский горький апельсин, жасминовидная гардения и другие растения

Как и в Европе, развитие торговых связей с остальным миром (начиная с XV в.) заставило китайских ученых обратить более пристальное внимание на естественную историю. Торговцы везли в Китай кукурузу из Америки, пряности из Индии и фрукты из Восточной Африки. Благодаря этому росла потребность в новых исследованиях. В конце XVI в. в Нанкине был опубликован монументальный труд под названием «Основные положения фармакологии» (1596), который насчитывал более 2 млн иероглифов и содержал описание 1892 различных видов растений, животных и минералов, многие из которых прежде не были классифицированы. Его автор по имени Ли Шичжэнь родился в 1518 г. в семье потомственных лекарей из центрального Китая. Он хотел поступить на престижную государственную службу, но не смог сдать сложный экзамен. Тогда Ли занялся изучением медицины и в конце концов сумел получить должность в Императорском медицинском управлении в Пекине{274}.

Это бюрократическое учреждение занималось регулированием медицинской сферы по всему Китаю – проводило экзамены, выдавало разрешения на работу и оценивало новые лекарства. Ли имел доступ к обширному собранию лекарственных веществ и рецептов, а также к богатому собранию древнекитайских текстов по естественной истории, таких как «Чайный канон». В скором времени Ли пришел к выводу, что региональное разнообразие в наименовании растений чрезвычайно затрудняет работу Императорского медицинского управления. Как можно было централизованно производить оценку новых лекарств или облагать налогами торговлю снадобьями, если одни и те же растения выступают под разными названиями? Чай – прекрасный тому пример. В Кантоне его называли ча (отсюда пошло слово «чай»), а в Амое – те (ср. английское tea, французское thé и т. д.). С завозными растениями ситуация была еще запутаннее. Ли решил, что необходимо стандартизировать систему наименования растений, животных и минералов, которые встречаются на землях Китайской империи{275}.

Следующие 30 лет Ли ездил по всему Китаю, искал образцы, опрашивал местных врачей и фермеров – словом, собирал сведения. Во введении в «Бэньцао ганму», или «Компендиум лекарственных веществ», Ли объяснял свою таксономическую систему следующим образом: «Моя общая система классификации состоит из 16 разделов (бу), которые образуют верхний уровень (ган), и 60 категорий (лей), которые образуют нижний уровень (му)». Верхний уровень был организован вокруг «пяти стихий», что было традиционным китайским делением мира и весьма напоминало четыре элемента в древнегреческой философии. Этими пятью стихиями были дерево, огонь, земля, металл и вода. Они соответствовали определенным качествам (таким, как тепло или холод) и определенным вкусам (например, кислому или сладкому). Дальнейшее деление, как правило, основывалось на среде произрастания того или иного растения или среде обитания животного: например, «горные травы» или «водные птицы». Ли также пришлось классифицировать кукурузу и другие завозные растения. Чайное дерево было идентифицировано как один вид; отмечалось также, что чай – эффективное противовоспалительное средство. Будучи врачом, Ли подробно изучил и описал лечебные свойства всех растений и минералов, упомянутых в его труде. Отдельную главу он посвятил перечислению сотен конкретных болезней и средств для их лечения{276}.

Словом, Ли предложил единый стандарт для классификации природного мира, которой могли пользоваться и врачи, и чиновники по всей Китайской империи. Его труд имел феноменальный успех. Он был опубликован в сопровождении двух томов иллюстраций, детально изображающих ряд растений и животных, которые были описаны в книге. Копия труда была преподнесена в дар китайскому императору, а на протяжении XVII в. вышло несколько обновленных изданий. После прихода к власти династии Цин в 1644 г. популярность «Бэньцао ганму» выросла еще больше. К середине XVIII в. империя Цин контролировала вдвое больше земель, чем предыдущая империя Мин, – в основном благодаря ряду завоеваний в западном направлении. Эта территориальная экспансия познакомила китайских натуралистов с новыми растениями и животными, а также с новыми таксономическими системами. Это породило очередной взрыв научных публикаций, поскольку китайские натуралисты XVIII в. стремились внести обновления и дополнения в фундаментальный труд Ли{277}.

В тот же период китайские работы по естественной истории начали попадать в Европу. В 1742 г. французский иезуит Пьер Ле Шерон д'Инкарвиль, ботаник-любитель, в своем письме из Пекина сообщал, что «наткнулся на книгу, содержащую рисунки китайских лекарственных растений, некоторых животных и насекомых, которую можно назвать подлинной книгой по естественной истории». Этой книгой было не что иное, как «Бэньцао ганму» Ли Шичжэня. Д'Инкарвиль купил два тома и отправил их в Париж – руководству Королевского ботанического сада. В скором времени выдержки из книги Ли вышли в переводе на французский и английский. Джозеф Бэнкс, президент Лондонского королевского общества, даже приобрел себе один экземпляр, рассчитывая, что это поможет ему идентифицировать китайские растения, присылаемые в Лондон британскими торговцами. Европейские натуралисты продолжали сверяться с книгой Ли даже в XIX в., о чем мы подробнее поговорим в следующей главе{278}.

Труд Ли Шичжэня «Бэньцао ганму» наглядно показывает, насколько похожими путями развивалась естественная история в Европе и Китае. В конечном счете между Ли и Линнеем было много общего. Ли был образованным врачом, который в условиях империи и развивающейся мировой торговли углядел необходимость в едином стандарте для классификации природного мира. Классификация Ли, как и у Линнея, была основана на комбинации физических характеристик и среды произрастания (обитания), а ее создание также во многом была продиктовано экономическими и бюрократическими требованиями. Да, у каждой из систем имелись свои особенности (например, пять стихий у Ли). Но если смотреть с глобальной точки зрения, то становится очевидно, что развитие естественной истории в Европе вовсе не было уникальным процессом. Азиатские ученые и мыслители тоже разрабатывали новые способы классификации природы, чтобы упорядочить и осмыслить все более взаимосвязанный мир, – и, как станет ясно из следующего раздела, то же самое происходило в Японии.

IV. Изучение природы в Японии в эпоху Эдо

Сёгун мечтал о слоне. В 1717 г. Токугава Ёсимунэ, правитель Японии, рылся в библиотеке своего замка в городе Эдо (ныне Токио) и наткнулся на книгу, которую подарил его дяде голландский торговец. Это была «Естественная история четвероногих» Яна Йонстона (1660), изданная в Лейдене. Богато иллюстрированный труд содержал гравюры с изображениями многих животных, которых сёгун никогда прежде не видел: верблюдов, львов, оленей и многих других. Но больше всего Ёсимунэ заворожило изображение слона. Он приказал своему личному врачу Норо Гэндзо перевести книгу Йонстона с голландского на японский. В частности, Ёсимунэ хотел узнать, где живут и для чего используются слоны. «Эти животные обитают в большом количестве в странах, которые посещают голландцы… а их бивни применяются в медицинских целях», – сообщил ему Норо{279}.

Читать книгу о слонах было интересно, но Ёсимунэ хотел завести собственного настоящего слона. И в 1729 г. его мечта сбылась. Голландская Ост-Индская компания, стремясь упрочить свои торговые отношения с Японией, согласилась привезти из Вьетнама двух азиатских слонов, самку и самца. В апреле слоны были доставлены в Нагасаки, где находилась небольшая голландская торговая фактория. Животные вызвали настоящий фурор: чтобы посмотреть на слонов, неспешно шагающих по улицам города, собрались толпы народа. Сначала слонов перевезли из Нагасаки в Киото, а оттуда в Эдо. Увы, самец вскоре умер. Но слониха прожила около 30 лет: ее держали в просторном вольере в прекрасном саду, окружавшем замок.

Слоны были только началом. В дальнейшем Ёсимунэ продолжал приобретать экзотических животных, многие из которых прежде не были известны в Японии; тем же занялись и его преемники. К концу XVIII в. в замке Эдо жили дикобраз из Северной Африки, два орангутана с Борнео, лошади из Персии и целое стадо овец, привезенных из Европы{280}.

Эпоха Просвещения стала временем крупных преобразований в изучении естественной истории, причем не только в Европе, но и в Азии. Особенно кардинальными эти изменения были в Японии. В древности и Средние века изучением природного мира здесь занимались в основном буддийские монахи и синтоистские священнослужители, поскольку знания из естественной истории имели большое религиозное значение. Синтоистские святилища часто посвящались различным животным, а буддисты считали, что естественная история помогает лучше понять круговорот перерождений. Но к началу XVIII в. обстановка существенно изменилась. С ростом мировой торговли естественная история в Японии, как и в Европе, начала приобретать коммерческое направление. Оно становилось все более и более важным – особенно после основания в 1600 г. сёгуната Токугавы, когда враждующие феодальные княжества были объединены под властью одного правителя. Несмотря на то, что сёгунат проводил изоляционистскую политику сакоку, или «закрытой страны», ограничивая доступ чужеземцев на японскую землю, это не означало полного прекращения торговых отношений с другими странами. Больше того, политика «закрытой страны» на деле привела к росту торговли, пусть даже весь поток ценных товаров в страну и из страны контролировался небольшим числом европейских, китайских и японских торговцев, список которых утверждал сам сёгун{281}.

Интерес Ёсимунэ к экзотическим животным был вызван не только простым любопытством. Сёгун, озабоченный экономическим и политическим будущим Японии, считал, что изучение природного мира может дать стране ключ к процветанию. Это было особенно важно в свете того, что Япония также страдала от торгового дисбаланса, импортируя намного больше, чем экспортируя (отчасти это было обусловлено политикой «закрытой страны»). Поэтому Ёсимунэ приказал провести ряд исследований природного мира Японии в надежде найти замену дорогостоящим импортным товарам. Самое масштабное из этих исследований провел в 1730-е гг. Нива Сёхаку, еще один придворный врач Ёсимунэ. Как и Ли Шичжэнь в Китае, Нива объездил всю Японию с опросными листами, требуя от местных правителей предоставить сведения «обо всех плодах земли», а также «обо всех без исключения видах животных» в той или иной местности. Опросные листы сопровождались письмом за подписью самого Ёсимунэ: оно напоминало японским правителям об их обязательствах перед сёгуном. По результатам этого опроса был составлен труд под названием «Классификация всего сущего», который включал в себя 3590 статей, описывающих не только растения и животных, но и металлы, минералы и драгоценные камни. Исследование Нива подтвердило предположения Ёсимунэ: Япония обладала значительными природными богатствами. Среди них следовало выделить медь и камфорное масло – два ценных товара, которые охотно покупали европейские торговые компании{282}.

Ёсимунэ также занимался развитием ботанических садов, особенно ботанического сада Коисикава на окраине Эдо. Этот сад, созданный в первой половине XVII в., к следующему столетию превратился в центр коммерческих ботанических исследований. Нетрудно углядеть здесь прямую параллель с Европой того же периода. В то время как Карл Линней пытался выращивать экзотические растения в Уппсале, японские натуралисты делали то же самое в Эдо. К 1730-м гг. в ботаническом саду Коисикава насчитывалось множество чужеземных растений, причем многие из них были привезены в страну за огромные деньги: женьшень из Китая, сахарный тростник из Юго-Восточной Азии, батат из Америки… Деятельность сада была настолько успешной, что к 1780-м гг. Япония перестала импортировать женьшень и даже начала его экспортировать{283}.

Итак, посредством торговых связей Япония получила возможность познакомиться не только с экзотическими товарами, но и с разнообразием научных культур. Изначально наиболее значимыми были ее связи с Китаем. История интеллектуального и коммерческого обмена этих двух стран насчитывала более 1000 лет. Японцы многое заимствовали у китайцев, особенно в области философии, да и в языке было немало китаизмов. Поток товаров и идей увеличился в XVII в., после основания сёгуната Токугавы в 1600 г. Наряду с шелком и чаем китайские торговцы стали привозить на продажу все больше и больше книг, среди которых были и копии китайских трудов по астрономии, медицине и естественной истории. В 1604 г., всего через несколько лет после публикации в Нанкине, монументальный труд Ли Шичжэня «Бэньцао ганму» появился и в Нагасаки. Сам сёгун приобрел его копию для своей замковой библиотеки. В 1637 г. в Японии полностью перепечатали книгу Ли, и она оказала огромное влияние на развитие японской естественной истории в XVII в., став основой для большей части исследований в этой области{284}.

В начале XVIII в. японский натуралист по имени Кайбара Экикэн задумал сочинение, которое объединило бы лучшее из китайской естественной истории с самыми новыми и полными сведениями о растительном мире Японии. Кайбара родился в 1630 г. на южном острове Кюсю в семье деревенского врача. Несмотря на скромное происхождение, он стал одним из самых влиятельных натуралистов в Японии периода Токугавы. В отличие от других японских натуралистов того времени, он не довольствовался простым изучением трудов китайских ученых. Например, он сетовал, что в «Бэньцао ганму» описываются «многие экзотические виды, которые не обитают и не произрастают в Японии». Поэтому он принял решение покинуть Кюсю и отправиться путешествовать по Японии, чтобы «записать в одном тексте все те виды, которые люди действительно могут встретить в наших землях».

Кайбара совершил важный переворот в японской естественной истории. Не желая основываться исключительно на китайских текстах, он поставил во главу угла непосредственный опыт. «Я поднимался на высокие горы. Я спускался в глубокие долины. Я шел крутыми тропами и пробирался через опасные места. Я страдал от сырости под дождем и блуждал в тумане. Я терпел самые холодные ветра и самое палящее солнце. Но я изучил природу в более чем восьми сотнях деревень», – писал Кайбара{285}.

По возвращении из странствий Кайбара опубликовал труд «О японских лекарственных веществах» (1709–1715). Это был классический сплав разных научных традиций. Кайбара по-прежнему многое заимствовал у Ли Шичжэня. Его организация природного мира повторяла систему, разработанную Ли, включая использование пяти стихий. Статьи о многих видах растений, распространенных как в Японии, так и в Китае, были напрямую скопированы из книги Ли. Однако даже в этих случаях Кайбара не просто полагался на китайский текст, а приводил их японские названия и региональные разновидности. Кроме того, Кайбара добавил 358 новых видов растений, встречающихся только в Японии. Среди них было и знаменитое японское вишневое дерево, славящееся прекрасными розовыми и белыми цветами, – сакура. «В Китае нет японского вишневого дерева. Это было подтверждено китайскими торговцами, опрошенными мной в Нагасаки, – писал Кайбара. – Если бы таковое дерево там существовало, о нем непременно упоминалось бы в китайских книгах»{286}.

Кайбара был прав лишь наполовину. Хотя в китайских трудах по естественной истории японское вишневое дерево действительно не определялось как отдельный вид, оно все же росло в некоторых районах Китая и на Корейском полуострове. Но это нисколько не умаляло важности идеи, которую отстаивал Кайбара: японским натуралистам недостаточно просто полагаться на существующие китайские тексты. Они должны путешествовать, делать наблюдения и собирать образцы. Только тогда, утверждал Кайбара, естественная история сможет «принести осязаемую пользу жителям нашей земли»{287}.

Наряду с Китаем другим важным источником научных знаний для Японии была Голландская Ост-Индская компания. Политика сакоку, проводимая сёгунатом Токугавы с начала XVII в., существенно ограничивала доступ в страну иностранцев, а христианским миссионерам и большинству европейцев въезд и вовсе был запрещен. Торговать с Японией было разрешено только голландцам – и лишь через порт на крошечном насыпном острове Дэдзима в заливе Нагасаки. Но, несмотря на это, постепенно японская и европейская научные культуры начали соприкасаться. Голландские торговцы приносили в дар правителям Эдо научные труды европейских ученых, а японские натуралисты начали изучать голландский язык, чтобы больше узнать о далеких странах. В итоге политика «закрытой страны» породила особенно насыщенную форму культурного обмена, построенного на очень тесном сотрудничестве небольшого числа японских и голландских ученых.

Рис. 24. Ботанические иллюстрации из труда Кайбара Экикэна «О японских лекарственных веществах» (1709–1715)

Ёсимунэ, как уже говорилось выше, был впечатлен познаниями голландцев. В его библиотеке, помимо экземпляра «Естественной истории четвероногих» Йонстона, имелись и многие другие голландские труды по естественной истории, в том числе «Кабинет амбонских редкостей» Румфа. В конце концов он решил смягчить старый закон, запрещавший ввоз европейских книг (он был принят в XVII в. с целью остановить распространение христианства), и разрешил избранной группе ученых покупать голландские книги и переводить их на японский язык. Вскоре в Японии даже появились особые школы, посвященные изучению рангаку, или «голландских наук». Важно отметить, что эти отношения не были односторонними: японские натуралисты учились у европейцев – и наоборот{288}.

Карл Петер Тунберг жаждал вырваться с Дэдзимы. Шведский ученый-натуралист прибыл на остров в августе 1775 г. на борту корабля Голландской Ост-Индской компании в качестве нового хирурга торговой фактории. Сразу же по прибытии он намеревался заняться сбором образцов экзотических растений японских островов, но, к своему великому разочарованию, обнаружил, что перемещения иностранцев по стране существенно ограничены. «Мне до глубины сердца огорчительно видеть этой редкой красоты холмы, возделываемые трудолюбивыми японцами… не имея свободы быть там», – жаловался Тунберг в письме другу. Остров Дэдзима, соединенный с городом Нагасаки небольшим мостом, состоял всего из двух улиц, застроенных деревянными домами и складами, среди которых притулилось здание, где работали японские переводчики. Тунберг приуныл. Он учился у Карла Линнея в Уппсальском университете и рассчитывал первым применить систему классификации Линнея с биноминальной номенклатурой к японской растительности. Но достичь этой цели было невозможно: он был прикован не то что к Нагасаки – к острову Дэдзима. «Я никогда не был ограничен столь узкими рамками, никогда не был менее свободен, никогда не был более оторван от моей любимой флоры», – сетовал швед{289}.

Вскоре Тунберг понял, что ему нужно завести друзей среди японцев. Он принялся каждый день захаживать в гости к японским переводчикам. На его удачу, многие из них имели медицинское образование, хотя официально числились помощниками по торговым вопросам. Японские врачи часто учили голландский язык, чтобы читать европейские труды по естественной истории и медицине. На японцев произвели впечатление познания Тунберга, особенно его советы по новым методам лечения различных болезней, включая использование ртути для избавления от сифилиса, повально распространенного в то время в Японии. (К сожалению, этот способ не столько лечил, сколько калечил.) Кроме того, Тунберг привез с собой небольшую коллекцию экзотических образцов – например, приобретенный на Яве рог носорога, – которые он хотел обменять на местные диковины{290}.

В конце концов один из японских переводчиков, Сигэ Сэцуэмон, согласился помочь Тунбергу. В обмен на книги и медицинские советы он пообещал снабжать шведского натуралиста образцами с больших островов. Это было невероятно рискованным делом, учитывая суровость наказания для всех, кого ловили на контрабанде. Каждый день Сигэ переходил по мосту на Дэдзиму, отчаянно надеясь, что охранники не станут обыскивать его сумку, набитую семенами и засушенными растениями. Вечерами Тунберг приходил в здание, где работали переводчики, и они с Сигэ быстро обменивались под столом своими свертками, тревожась, как бы их не заметили. Тунберг был в полном восторге: Сигэ достал для него множество «красивых и редких растений, ранее неизвестных нам и растущих только в этих землях». Сигэ приносил ему не только образцы, такие как семена японского каштана, но и гравюры из японских книг по естественной истории{291}.

Но многое узнать о стране благодаря лишь одному человеку было невозможно, и Тунберг по-прежнему мечтал исследовать Японию самостоятельно. И, к счастью для шведа, такой шанс выпал ему в марте 1776 г. Каждый год Голландская Ост-Индская компания отправляла делегацию к сёгуну в Эдо. Так Тунбергу впервые разрешили покинуть ставший ему домом крошечный остров… но его вновь ждало разочарование. Как выяснилось, ему предстояло ехать в норимоно – просторной кабине на носилках наподобие индийского паланкина, которую несли слуги. Тунбергу не разрешалось даже выходить из норимоно без дозволения японских охранников, а о том, чтобы гулять где заблагорассудится, не могло идти и речи. Можно лишь представить, как он досадовал: все 1200 с лишним километров пути от Нагасаки до Эдо, занявшего несколько месяцев, ему пришлось просидеть в тесной и тряской кабине, наблюдая за прекрасными пейзажами только через окно. Он использовал любую возможность, чтобы выбраться из норимоно и собрать несколько образцов. Во время перехода через гору Хаконе неподалеку от Эдо ему даже удалось ненадолго улизнуть от охранников и обследовать заросли, пока его не нашли и не заставили вернуться в норимоно. В итоге Тунберг сумел собрать 62 вида растений, ранее неизвестных в Европе, включая японский клен{292}.

По прибытии в Эдо Тунберг явился ко двору сёгуна. По этому случаю он облачился в черную шелковую мантию с золотой отделкой, похожую на традиционное японское кимоно. С одной стороны, церемония ему понравилась и он был рад, что выбрался с Дэдзимы, а с другой – он вновь оказался взаперти. Вместе с остальной делегацией Голландской Ост-Индской компании его поселили в маленьком домике недалеко от замка. Им не разрешалось гулять ни по Эдо, ни даже по окрестностям замка. Но Тунберг сделал все, чтобы выйти из положения. При дворе он сдружился с двумя влиятельными японскими врачами – их звали Накагава Дзюнъан и Кацурагава Хосю. Оба свободно владели голландским, а также состояли в группе, занимавшейся переводом одного из первых европейских учебников анатомии на японский язык. В течение месяца Накагава и Кацурагава ежедневно посещали Тунберга, обсуждая с ним новейшие медицинские теории из Европы, а также делясь своими знаниями о природном мире Японии. Накагава преподнес Тунбергу «небольшое собрание лекарств, минералов и свежих растений», указав японское название каждого из них. Он также подарил шведу копию книги «Великолепие Земли». Эта книга, изданная в Эдо в начале XVIII в., содержала изображения сотен японских растений, а также советы по их правильному выращиванию.

Через месяц делегация отправилась в Нагасаки. На обратном пути Тунберг посетил ботанический сад в Осаке, полный «редчайших кустарников и деревьев, высаженных в горшках». Он даже уговорил директора сада продать ему несколько образцов, включая японскую саговую пальму. (Это также было незаконно: как отметил Тунберг, вывоз этого растения из страны был «строжайшим образом запрещен».) В ноябре 1776 г. Тунберг сел на корабль Голландской Ост-Индской компании, направляющийся в Европу, и покинул Японию. Несмотря на все препятствия, ему удалось собрать обширную коллекцию японских растений и книг. В общей сложности он привез в Европу более 600 образцов: эта коллекция и легла в основу его труда «Флора Японии» (1784), принесшего ему научную славу. Система классификации Линнея в нем впервые была применена к японской растительности. Вскоре после публикации книги Тунберг получил должность профессора медицины и ботаники в Уппсальском университете, которую некогда занимал сам Линней{293}.

На первый взгляд «Флора Японии» выглядела как типичный для того времени европейский труд по естественной истории. Однако при более внимательном рассмотрении в нем можно увидеть отчетливые следы пребывания Тунберга в Японии. Для многих растений указаны не только названия на латыни, но и традиционные японские названия. Так, японской саговой пальме Тунберг дал латинское название Cycas revoluta, указывающее на то, что она относится к тому же роду, что и другие пальмы, растущие по всей Азии. Но вместе с тем он отметил, что в Японии эту пальму называют сотэцу. Об этом он, разумеется, мог узнать только от японских натуралистов, с которыми встречался в Нагасаки и Эдо. В свете этого «Флора Японии» Тунберга может служить прекрасным примером того, как развитие науки в XVIII в. опиралось на обмен знаниями между различными культурами. С одной стороны, это была работа европейского натуралиста, расширяющая систему классификации Линнея на восток – на растительный мир Японии. С другой стороны, Тунберг не смог бы написать эту книгу без помощи японских натуралистов, которых встретил во время своих путешествий{294}.

V. Заключение

Повторимся: чтобы составить наиболее полное представление об истории современной науки, ее следует рассматривать через призму ключевых событий глобальной истории. В случае с естественной историей таким событием стало расширение мировой торговли в XVII–XVIII вв. Этому расширению способствовал рост европейских империй. Служащие торговых компаний, таких как Королевская Африканская компания и Британская Ост-Индская компания, возвращались в Европу с коллекциями образцов из дальних стран. В тот же период европейские натуралисты помогали создавать по всему колониальному миру сотни ботанических садов с целью наладить выращивание ценных экзотических растений на экспорт. Расширение европейских империй также положило начало эпохе соприкосновения множества разных научных культур. Народы, жившие по всей Африке и Азии, обладали собственными сложными представлениями о природном мире и глубокими познаниями, о чем сегодня часто забывают. Именно африканские целители помогли Гансу Слоану идентифицировать многие растения для книги «Естественная история Ямайки», а Хендрик ван Реде при написании «Сада Малабара» во многом опирался на знания священников-брахманов. Особенно развитые представления о естественной истории существовали в Китае и Японии, а научная традиция в этих странах исчислялась тысячелетиями. К концу XVIII в. европейские натуралисты начали собирать не только экзотические растения, но и книги, написанные за пределами Европы. Так, президент Лондонского королевского общества Джозеф Бэнкс приобрел себе копию труда Ли Шичжэня «Бэньцао ганму». Важно отметить, что научная культура Китая и Японии, в свою очередь, переживала глубокую трансформацию под влиянием крепнущих связей с остальным миром.

Как же тогда охарактеризовать историю науки в эпоху Просвещения? Традиционно Просвещение принято рассматривать как «век разума». Но, как было показано в двух предыдущих главах, Просвещение было и эпохой империй. На мой взгляд, именно взаимосвязь с империями – со всем сопутствующим духом насилия и колониальной экспансии – лучше всего объясняет развитие науки в тот период. Это, безусловно, верно в отношении двух важнейших наук XVIII в.: астрономии и естественной истории. Без империй – то есть без наблюдений, сделанных работорговцами и учеными в ходе путешествий на невольничьих судах, – Исаак Ньютон не смог бы открыть свои законы движения. Без империй – то есть без обширной ботанической информации, собранной служащими европейских торговых компаний в Азии и Америке, – Карл Линней не смог бы разработать свою систему биологической классификации. В следующих двух главах мы проследим историю науки в XIX в., то есть в тот период, когда связь между наукой и империями стала еще теснее. Это был мир фабрик и машин. Мир национализма и революций. Мир капитализма и войн. Это было время, когда наука вступила в новую индустриальную эпоху.

Часть третья. Капитализм и войны, ок. 1790–1914 гг

Глава 5

Борьба за существование

Осторожно ступая по самодельной лестнице, молодой французский натуралист Этьен Жоффруа Сент-Илер спускался в древнеегипетскую гробницу. Снаружи светило яркое солнце, но здесь, в узкой шахте, царила почти полная темнота. Достигнув пола, Жоффруа зажег факел и осветил подземелье. Он не верил своим глазам. Все стены, насколько хватало света, были покрыты плотным узором иероглифов, большинство из которых изображали различных животных: птиц, обезьян, жуков, крокодилов. Это выглядело весьма многообещающе. От местных жителей Жоффруа знал о существовании «некрополя священных животных». Неужели это он и есть?

В одной стене Жоффруа заметил небольшой проход. Протиснувшись через него, он оказался в другой камере, заполненной глиняными сосудами. Он взял один сосуд и разбил его об пол. Да, это было именно то, что он искал: перед ним на полу лежали мумифицированные останки какой-то маленькой птички. Жоффруа окликнул группу французских солдат, охранявших вход в гробницу. Один из них с некоторой неохотой спустился в подземелье и начал выносить оттуда сосуды, которые впоследствии будут отправлены в Музей естественной истории в Париже. Вряд ли Жоффруа подозревал, что сделанное им открытие породит одну из самых важных научных дискуссий XIX в.{295}

Жарким летом 1798 г. французская армия под предводительством Наполеона Бонапарта вторглась в Египет. Французы рассчитывали благодаря завоеванию Египта получить контроль над Средиземноморьем, а также над сухопутным путем в Индию, что позволило бы им бросить вызов британскому господству в регионе. Но эта кампания была не только военной, но и научной. Помимо экспедиционного корпуса из 36 000 солдат, Наполеон набрал и группу ученых – математиков, инженеров, химиков и натуралистов, – которые образовали так называемую Комиссию по наукам и искусствам. Жоффруа, которому тогда было всего 26 лет, ухватился за возможность побывать в Египте. В течение следующих трех лет ученые следовали за армией, картографировали завоеванные территории и занимались поиском ценных природных ресурсов – все это делалось с расчетом на то, чтобы превратить Египет в прибыльную колонию. Когда наполеоновские войска захватили Каир, в одном из его роскошных дворцов разместился Институт Египта, где Комиссия по наукам и искусствам проводила еженедельные заседания и даже издавала свой научный журнал{296}.

Сегодня Жоффруа Сент-Илера помнят в первую очередь как одного из первых европейских натуралистов, выдвинувших идею эволюции. В своей «Философии анатомии» (1818) он утверждал, что живые виды не являются неизменными сущностями, но претерпевают изменения под влиянием окружающей среды. Он даже заявил, что нашел доказательства эволюции живых видов, изучив, в частности, развитие эмбрионов и сравнив анатомию, казалось бы, совершенно разных животных. Это помогло подготовить почву для развития современной эволюционной мысли в XIX в. Традиционно история эволюционного учения сосредоточена исключительно на Европе. Нам рассказывают, что, работая с обширными анатомическими коллекциями в Музее естественной истории в Париже, Сент-Илер и другие французские натуралисты в начале XIX в. пришли к идее эволюции (в той или иной ее форме). Куда реже упоминается о том, что Сент-Илер впервые задумался об эволюции еще во время своего пребывания в Египте, – а между тем некоторые наиболее важные из его ранних работ были опубликованы именно Институтом Египта в Каире. Следовательно, чтобы написать историю эволюции с самого начала, нам нужно начать с похода французских войск в Северную Африку{297}.

Менее чем через год после прибытия в Каир Жоффруа Сент-Илер отправился в экспедицию вверх по Нилу. Не один, а в составе военного корпуса – Наполеон рассчитывал закрепить за собой обширную территорию на юге Египта. Но французского натуралиста мало интересовали военные цели Наполеона. Он хотел исследовать руины в Саккаре – один из самых древних и крупных погребальных комплексов долины Нила. До Жоффруа дошли слухи, что там, в подземных гробницах, захоронены мумии священных животных, которых древние египтяне связывали со своими богами. Как мы уже знаем, эти слухи подтвердились: в Саккаре Жоффруа обнаружил сотни сосудов с мумифицированными птицами, кошками и даже обезьянами{298}. Среди прочих ему попался самый важный образец – мумифицированные останки птицы, известной как «священный ибис». Именно этот образец, который и сегодня можно увидеть в Музее естественной истории в Париже, оказался в центре первых европейских дебатов об эволюции.

Рис. 25. Скелет «священного ибиса», найденный Этьеном Жоффруа Сент-Илером в Египте в 1799 г.

Жоффруа предположил, что мумия ибиса может стать решающим доказательством в пользу его новой теории. Возраст образцов, как было установлено, превышал 3000 лет. Благодаря мумификации их тела прекрасно сохранились, иногда вплоть до перьев и кожи. Жоффруа рассудил: что, если сравнить мумифицированного ибиса с современными ибисами, живущими в современном Египте? Если ему удастся обнаружить какие-либо анатомические различия между ними, у него будет свидетельство, что этот вид эволюционировал{299}.

К огорчению Жоффруа, все оказалось не так просто. В Париже исследованием мумифицированных образцов из Саккара занялся именитый французский натуралист Жорж Кювье. Он писал: «Нам давно хотелось узнать, изменил ли какой-либо вид свою форму с течением времени». Кювье сравнил мумифицированного ибиса с современным экземпляром и даже сопоставил оба образца с изображением ибиса, вырезанным на стене древнеегипетского храма. Однако полученные им результаты оказались вовсе не такими, как ожидал Жоффруа. «Эти птицы полностью сходны с современными», – заключил Кювье. А современный ибис, по его словам, «остался таким же, как во времена фараонов». Как оказалось, три тысячелетия – просто-напросто слишком короткий период, чтобы у живого вида могли развиться какие-либо значимые анатомические отличия. Эволюция требует гораздо более длительных временны́х рамок – но это поняли значительно позже, хотя и в том же XIX в. Тем не менее, как мы увидим далее, спор о мумифицированном ибисе оказался важным моментом в истории науки. На смену естественной истории XVIII в. пришла новая эра эволюционной мысли{300}.

Вторжение Наполеона в Египет в 1798 г. ознаменовало собой начало следующего ключевого периода мировой истории. Его кампания стала первой в череде разрушительных войн, которые велись на протяжении всего XIX в.: их закономерным завершением стала Первая мировая война, разразившаяся в 1914 г. Это была эпоха подъема национализма, когда государства яростно соперничали между собой за ресурсы и территории. Это была эпоха индустриализации, которая началась в Северной Европе (если точнее, то в Великобритании) и вскоре распространилась на Азию и Америку. Во всем мире, от хлопковых фабрик в Бомбее до железных дорог в Аргентине, индустриализация коренным образом изменила образ жизни и труда.

Рост войн, национализма и промышленности глубоко повлиял на восприятие людьми XIX в. мира природы. Этьен Жоффруа Сент-Илер писал, что природа «воюет сама с собой»; эта характерная формулировка, несомненно, была обусловлена его собственным опытом – участием в египетском походе Наполеона. Кроме того, это отражало убеждение Жоффруа, что все в этом мире, от химических атомов до живых существ, проходит через цикл разрушения и обновления. Позднее британский естествоиспытатель Чарльз Дарвин в похожих выражениях описал эволюцию, назвав ее «борьбой за существование». Эти идеи были подхвачены другими учеными и интеллектуалами как в Европе, так и за ее пределами, что в итоге привело к рождению более широкой философии дарвинизма. Одним из самых влиятельных мыслителей более позднего периода был британский социал-дарвинист Герберт Спенсер, выразивший настроения эпохи в своей знаменитой фразе «Выживает сильнейший» из работы «Принципы биологии» (1864). Эту работу Спенсера читали даже в Японии и Египте. Такого рода социальный дарвинизм чаще всего служил для усугубления существующих форм дискриминации, особенно расовой, и его пагубные последствия давали о себе знать на протяжении значительной части XX в. (к этой теме мы еще вернемся в дальнейшем). В двух следующих главах мы разберем, как мир капитализма и войн повлиял на развитие науки в XIX в. Сейчас мы попробуем проследить историю эволюции на полях сражений, а в главе 6 исследуем тесную связь между ростом промышленности и развитием современных физических наук{301}.

Происхождение эволюционной теории традиционно принято связывать с Чарльзом Дарвином и его путешествием на борту корабля «Бигль». В 1831–1836 гг. молодой британский натуралист совершил кругосветное плавание, в ходе которого довольно обстоятельно исследовал Южную Америку, затем пересек Тихий океан и вернулся в Британию. При посещении Галапагосских островов, расположенных примерно в 600 милях от западного побережья современного Эквадора, Дарвин обратил внимание на еле уловимые отличия представителей некоторых живых видов (в частности, пересмешников) от их собратьев, которых он уже видел на материковой части Южной Америки. В течение следующих 25 лет Дарвин перерабатывал эти первоначальные наблюдения в теорию эволюции путем естественного отбора, которую изложил в работе «Происхождение видов» (1859). Дарвин доказывал, что представители одного вида борются друг с другом за выживание и, в конечном итоге, за размножение. Особи, которые обладают признаками и свойствами, способствующими выживанию, имеют больше шансов передать эти качества будущим поколениям. На достаточно длительных временны́х интервалах, особенно в условиях географического разделения, это ведет к образованию новых видов: отсюда и различия, которые Дарвин наблюдал в ходе своего путешествия. Одним словом, нас учат, что дарвиновское «Происхождение видов» было отправной точкой современной эволюционной мысли{302}.

Никто не спорит с тем, что Дарвин внес очень важный вклад, но в этой главе я хочу представить вам другой способ осмысления истории эволюции, которая начинается задолго до публикации дарвиновского «Происхождения видов» и простирается далеко за пределы маршрута Дарвина на корабле «Бигль». Дарвин был далеко не первым эволюционным мыслителем – даже в Европе. Уже знакомый нам французский натуралист Этьен Жоффруа Сент-Илер, изучавший мумифицированные останки животных из древнеегипетских гробниц, начал разрабатывать свою теорию эволюции почти за 10 лет до рождения Дарвина. Если уж на то пошло, эволюционное мышление в первые десятилетия XIX в. уже было широко распространено по всему миру. Ботаник М. А. Максимович из Московского университета выдвинул идею эволюции еще в 1820-х гг., заявив, что мир природы претерпевает «постоянные изменения». Примерно в те же годы японский философ Камада Рюо из Киото описал эволюционное происхождение не только новых видов, но и всей планеты. Вдохновленный буддийским учением, он пытался объяснить, как Земля возникла из огня и воды и как затем на ней развился растительный и животный мир. «Один вид растений меняется и превращается в многообразие видов растений. Один вид животных, насекомых и рыб меняется и превращается в многообразие видов животных, насекомых и рыб», – писал он{303}.

Следовательно, чтобы составить правильное представление об истории эволюционного учения, нужно вспомнить, что возможность трансформации живых видов обсуждалась мыслителями по всему миру задолго до того, как Дарвин взошел на борт «Бигля», а его знаменитое «Происхождение видов» вовсе не было последним словом в развитии эволюционной теории. Дарвин оставил без ответа много важных вопросов – в том числе о механизме наследования и эволюционном происхождении человека. Впоследствии он сам с переменным успехом пытался отвечать на эти вопросы, однако ими занялись и многие другие ученые в самых разных странах. Эта глава переносит нас сначала в Латинскую Америку, а оттуда в царскую Россию и Восточную Азию. Давайте попробуем раскрыть забытую историю эволюционной мысли – историю, которая проливает свет на глобальные истоки современных биологических наук в эпоху военных конфликтов.

I. Охотники за окаменелостями в Аргентине

В 1845 г. местная аргентинская газета опубликовала сообщение натуралиста Франсиско Муньиса о том, что в ходе путешествия по пампасам он обнаружил свирепого зверя. Этот «жестокий король джунглей» был способен разорвать своими «гигантскими клыками» любого, кто осмеливался подойти к нему слишком близко. «Мощь его тела не знает себе равных, – писал Муньис. – Одним ударом клыков он смог бы порвать горло или вспороть брюхо… даже африканскому льву». К счастью, жителям Аргентины нечего было бояться. Зверь, о котором шла речь, относился к саблезубым кошкам, вымершим около 10 000 лет назад. В статье Муньис описывал его ископаемые останки, найденные им недалеко от города Лухан в провинции Буэнос-Айрес. Этот регион был уже хорошо известен охотникам за окаменелостями. В 1788 г. испанские рабочие раскопали на берегу реки Лухан окаменелые останки огромного сухопутного млекопитающего вида гигантский ленивец: его назвали мегатерий (что в переводе с древнегреческого буквально означает «огромный зверь»). Кости мегатерия были отправлены через Атлантический океан в Королевский кабинет естественной истории в Мадриде, где вызвали большой ажиотаж среди европейских натуралистов. Французский естествоиспытатель Жорж Кювье назвал их неопровержимым доказательством того, что «животные древнего мира полностью отличались от тех, что мы видим на Земле в наши дни». Сам Кювье не пошел дальше и не стал утверждать, что современные виды могли развиться из более древних. Тем не менее к началу XIX в. все больше ученых приходили к мысли, что природный мир вовсе не так статичен, как полагали древние мыслители{304}.

Муньис определенно верил в эволюцию. В конце концов, как еще можно было объяснить то поразительное сходство, которое обнаруживалось между ныне живущими и вымершими видами? «Я определил данный скелет как принадлежащий особи из рода Felis [кошек], напоминающей льва по многим особенностям своего строения», – заявил Муньис в своей статье об останках саблезубой кошки. Этот «новый вид» был ничем иным, как «первым чудовищем из племени кошачьих», – вероятно, древним предком современных львов или тигров. В отличие от Дарвина, Муньис не развил эту мысль в полноценную теорию естественного отбора. Тем не менее перед нами еще один показательный пример того, что еще до выхода «Происхождения видов» в 1859 г. идея эволюции видов уже посещала умы натуралистов по всему миру{305}.

В феврале 1847 г. статья Муньиса о саблезубой кошке попала к самому Дарвину. В то время он был известен в основном как автор «Дневника изысканий» (1839) – подробного отчета о кругосветном путешествии на борту «Бигля». Муньис знал, что Дарвин, побывав в Южной Америке в 1830-х гг., нашел там кое-какие ископаемые останки. Но «среди описанных достопочтенным мистером Дарвином окаменелостей» останков саблезубой кошки не было. Поэтому Муньис решил переслать копию своей статьи Дарвину с вопросом, нельзя ли будет перевести ее на английский язык и опубликовать в британском научном журнале. Как и следовало ожидать, Дарвин обрадовался сообщению об открытии нового вида вымерших млекопитающих. В письме Ричарду Оуэну, хранителю Хантерианского музея при Королевской коллегии хирургов, Дарвин описал «замечательные коллекции ископаемых костей», найденные Муньисом. Он даже предложил Оуэну попробовать приобрести эти окаменелости для музея или хотя бы сделать с них гипсовые слепки, чтобы сравнить их с недавними находками самого Дарвина. Он также договорился о переводе статьи Муньиса на английский язык. И хотя статья так и не была опубликована в Великобритании, ее перевод хранился в библиотеке Королевской коллегии хирургов, где ее читали Оуэн и другие британские натуралисты. Дарвин и Муньис переписывались на протяжении 1840-х гг., обсуждая широкий спектр вопросов, от происхождения крупного рогатого скота в Аргентине до особенностей размножения у диких собак. Дарвин даже ссылался на работу Муньиса в ряде своих книг, включая переиздания «Происхождения видов»{306}.

Франсиско Муньис родился в Аргентине в конце XVIII в. и был первым из нового поколения латиноамериканских натуралистов, многие из которых внесли ощутимый вклад в развитие эволюционной мысли. В 1814 г., в самый разгар аргентинской войны за независимость, он поступил в Военно-медицинский институт в Буэнос-Айресе. К 1821 г., когда он окончил учебу, Аргентина, Чили, Перу и Мексика – наряду с другими бывшими колониями – провозгласили независимость от Испании. Примерно в то же время в результате войны за независимость Бразилии в 1822–1824 гг. рухнула и португальская колониальная империя в Америке. Все это было частью широкого революционного движения, охватившего американские континенты в конце XVIII – начале XIX в. Сам Муньис участвовал в нескольких кампаниях в качестве военного врача и именно в этот период жизни увлекся сбором окаменелостей{307}.

Основную часть собранной коллекции Муньис пожертвовал Публичному музею Буэнос-Айреса, который был основан в 1825 г. при поддержке властей провинции. В прошлом все ценные находки, такие как окаменелые останки мегатерия, отправлялись в Испанию или Португалию. Но теперь, с обретением независимости, государство призывало латиноамериканских натуралистов рассматривать свою работу как вклад в создание нового национального достояния. «Наши чувства вскипели, как только нам стало известно, что предметы столь великой ценности, которые можно отыскать лишь на нашей земле, оказались в музее другой страны», – возмущался журналист городской газеты Буэнос-Айреса, когда выяснилось, что частная коллекция окаменелостей была продана в Великобританию. В стране создавались и новые научные учреждения. Все это было частью масштабных усилий по формированию в стране собственной науки, которая рассматривалась как ключ к экономическому процветанию и военной мощи. «Без собственной науки нет сильной нации», – заявил один из членов Аргентинского научного общества в Буэнос-Айресе{308}.

Франсиско Морено был одним из самых проворных охотников за окаменелостями в Аргентине XIX в. Он родился в 1852 г. в состоятельной семье и еще мальчиком начал собирать окаменелости, копаясь в земле на берегу реки Лухан, как это делал Франсиско Муньис за 10 лет до того. К 14 годам Морено уже организовал небольшой частный музей – в родительском доме в Буэнос-Айресе. В просторном шкафу за стеклом были выставлены окаменелые зубы, причудливые раковины и драгоценные камни. В 1873 г., вдохновленный дарвиновским «Дневником изысканий», Морено решил отправиться в собственную научную экспедицию. Договорившись о финансировании с Аргентинским научным обществом, он пустился на юг, в Патагонию, где Дарвин собрал много ценных образцов, в том числе ископаемые останки мегатерия. Следующие пять лет Морено следовал буквально по стопам Дарвина – от верховьев реки Санта-Крус до Магелланова пролива на юге. Он собрал огромную коллекцию окаменелостей, включая панцирь вымершего вида гигантских броненосцев, а также ископаемые останки различных морских животных{309}.

Как и исследования французских натуралистов в Египте, экспедиция Морено в Патагонию была бы невозможна без военной поддержки. В 1870-х гг. Аргентина озаботилась расширением своих границ на юг. Политические лидеры были серьезно обеспокоены: если Аргентина не заявит свои права на Патагонию, это может сделать другое государство. Чилийцы уже застолбили за собой большую часть Тихоокеанского побережья, тогда как Британия установила контроль над рядом малых территорий в Южной Атлантике, включая Фолклендские острова. Корабль «Бигль», на котором Дарвин осуществил кругосветное плавание (посетив в том числе и Фолклендские острова), был направлен в Южную Америку именно с этой целью: картографировать южноамериканское побережье, чтобы обеспечить британские интересы в регионе. Помня о потенциальных конкурентах, в 1875 г. власти Аргентины начали военную кампанию по «завоеванию пустыни». Аргентинская армия, ведя ожесточенные боевые действия против местных индейских племен, продвигалась все дальше на юг Патагонии. Тысячи коренных жителей были убиты, а остальные обречены на подневольный труд. Морено помогал военным, проводя предварительную разведку и топографическую съемку местности. Взамен его обеспечивали слугами, оружием и припасами. Аргентинская армия даже выделила Морено пароход, чтобы он мог более основательно исследовать побережье Патагонии{310}.

Именно в это время Морено заинтересовался вопросом эволюции человека. «Когда в 1873 г. я впервые посетил патагонские земли, меня поразило количество человеческих типов, находимых в захоронениях у старых индейских поселений», – позже вспоминал Морено. По всей видимости, его нимало не заботило то вопиющее культурное и физическое насилие, с которым был сопряжен его новый исследовательский интерес, – и он решил собирать черепа представителей коренных народов. «Я собрал обильный урожай черепов и скелетов», – с энтузиазмом писал Морено в своем дневнике. Следует уточнить: это были не древние окаменелости, а останки недавно умерших людей. Большинство черепов Морено похитил из индейских захоронений, а некоторые собрал на полях сражений в ходе военной кампании. Он даже выкопал тело своего погибшего индейского проводника, сопровождавшего его в походах по Патагонии. «Лунной ночью я эксгумировал труп, и этот скелет в настоящее время хранится в Антропологическом музее Буэнос-Айреса», – невозмутимо записал Морено{311}.

Это коллекционирование черепов напоминает нам о темной стороне истории эволюционного учения. Во второй половине XIX в., особенно после публикации книги Дарвина «Происхождение человека» (1871), натуралисты по всему миру принялись обсуждать эволюционное происхождение человеческого вида. При этом они зачастую только укрепляли существующую иерархию расовых различий: ошибочно утверждалось, что коренные народы представляют собой эволюционные «реликты», то есть являются дожившими до наших дней древними людьми. Отчасти поэтому Морено был так увлечен собиранием черепов коренных народов. Он считал, что найденные в Патагонии черепа могут рассказать о происхождении «доисторических индейцев», населявших Америку. «Я полагаю, что здесь находилось общее место захоронения для всех американских рас во время их вынужденных миграций на крайний юг», – пояснял Морено{312}.

Все это укрепляло популярное в Латинской Америке в конце XIX в. мнение, будто коренные народы – это остатки умирающей цивилизации, которая должна уступить место современным национальным государствам. Педагог, писатель и политик Доминго Фаустино Сармьенто, некоторое время занимавший пост президента Аргентины, даже воспользовался для доказательства этой идеи знаменитым высказыванием Дарвина. «Как только индейцы вступают в контакт с цивилизованными народами, это обрекает их на окончательное вымирание», – заявил Сармьенто в 1879 г., в разгар аргентинской военной кампании в Патагонии. Это была, по его словам, «борьба за существование как она есть». Сармьенто намеренно попытался представить военную агрессию как естественный отбор. Однако коренные народы Патагонии не «вымирали». Их истребляла аргентинская армия{313}.

После возвращения в Буэнос-Айрес Франсиско Морено был назначен первым директором нового Музея естественной истории в Ла-Плате, созданного властями Аргентины в 1884 г. В основу музейного собрания легла обширная частная коллекция самого Морено. Он разместил найденные в Патагонии окаменелые останки животных таким образом, чтобы продемонстрировать постепенное развитие (читай: эволюцию) различных видов с течением времени. То же самое он сделал и с человеческими останками, которые были выставлены в стеклянном шкафу с надписью «Аргентинский человек – современный и доисторический». Как и многие другие аргентинские натуралисты, Морено был убежден, что территория Аргентины и сопредельных стран особенно богата материалом для изучения эволюции. «Эти останки животных, переносимые океанами и реками, прежде чем отложиться под поверхностью Патагонии, свидетельствуют о богатейшем разнообразии существ, которыми некогда изобиловали во всех своих диковинных формах ландшафты третичного периода», – писал он{314}.

В 1886 г. Морено пригласил в Музей Ла-Платы Флорентино Амегино, еще одного знаменитого охотника за окаменелостями. Амегино родился в 1854 г. в Лухане – том самом городе, который прославила находка мегатерия. Как и Морено, он с детства увлекался собиранием окаменелостей. Но, в отличие от Морено, Амегино происходил из бедной семьи. Его отец был простым сапожником, и юному Флорентино приходилось зарабатывать себе на жизнь, продавая находки богатым коллекционерам из Буэнос-Айреса. Впрочем, лучшие образцы (например, целый скелет вымершего броненосца) он старался сохранить для собственной частной коллекции. В 1882 г. Амегино продемонстрировал свою коллекцию на Южноамериканской континентальной выставке в Буэнос-Айресе – грандиозном празднике науки и искусства, который посетило более 50 000 человек{315}.

Рис. 26. Скелет вымершего наземного млекопитающего, известного как токсодон, демонстрируемый в Музее Ла-Платы (Аргентина) с 1890-х гг.

Работая в Музее Ла-Платы, Амегино задумался, как правильнее организовать экспонаты. Они часто спорили с Морено, обсуждая эволюционные отношения между разными окаменелыми останками. Где должен находиться гигантский броненосец по отношению к саблезубой кошке? Куда поместить кости мегатерия? Вскоре Амегино убедился в бесплодности таких споров – это было не более чем мнение против мнения. «В скором времени я пришел к выводу: проблема не в том, что образцы не поддаются классификации, но в том, что сама система классификации несовершенна», – писал он. Амегино решил разработать «новую систему классификации, построенную на новых основах». Его главная идея заключалась в том, чтобы применить к изучению эволюции более строгий, более математический подход. Натуралисты, утверждал Амегино, должны использовать точные математические формулы для сравнения различных параметров окаменелостей и их отдельных частей. По его словам, это позволило бы «определить отношения [между параметрами] с той же точностью, с какой астрономы определяют отношения между звездами: с точностью, основанной на цифрах»{316}.

Свои идеи Амегино изложил в работе «Филогения» (1884), которая внесла важный вклад в эволюционную теорию. Если Дарвин описывал эволюцию как общую теорию, объяснявшую происхождение различных видов, то Амегино понимал эволюцию как математически точный закон природы, не отличающийся в этом смысле от закона всемирного тяготения. Это привело Амегино к новому, даже более радикальному выводу. Если можно математически классифицировать вымершие виды животных, то почему нельзя воссоздать – математически же – еще не открытые исчезнувшие виды? «Каталогизированные ископаемые животные дают нам набор известных параметров, благодаря которым мы можем определить еще не известные», – утверждал Амегино. Это было смелое предположение. Даже сегодня мало кто из биологов рассматривает эволюционное учение как предсказательную науку. Но Амегино, написавший вышеприведенные строки в 1880-х гг., был убежден: если Дарвин был прав, что может помешать натуралистам мысленно восстанавливать вымершие виды, останки которых еще только предстоит извлечь из земли?{317}

В XIX в. идеи Чарльза Дарвина распространились по всей Латинской Америке. В книжных лавках в Мехико можно было купить дешевые издания «Происхождения видов» на испанском языке, в Уругвае студенты-медики изучали эволюционную теорию как обязательный предмет, а на Кубе, начиная с 1870-х гг., дарвинизм преподавали в Гаванском университете. Хотя некоторые католические лидеры выражали беспокойство по поводу антирелигиозной направленности дарвиновского учения, латиноамериканский мир в целом встретил идею эволюции с большим энтузиазмом. Особенно активное сообщество эволюционных мыслителей сформировалось в Аргентине. Здесь, как и во многих других частях света, эволюционная мысль и вооруженные конфликты шли рука об руку: аргентинские коллекционеры следовали за военными, исследуя Патагонию в поисках окаменелостей. Собранные ими коллекции легли в основу новых научных учреждений, посвященных изучению эволюции, таких как Публичный музей в Буэнос-Айресе и Музей Ла-Платы{318}.

Такое количество ископаемых останков в аргентинской земле в глазах многих ученых было свидетельством, что их страна может дать миру науки намного больше. В конце концов, сам Дарвин впервые задумался об эволюции, когда собирал окаменелости в Патагонии. Этим моментом не могли не воспользоваться и политические лидеры нации. «Именно мы, аргентинцы, с нашими окаменелостями и живыми видами подарили Дарвину его учение и обеспечили славу», – заявил бывший президент Доминго Фаустино Сармьенто в публичной лекции в Буэнос-Айресе. Некоторые заходили еще дальше, утверждая, что в Патагонии могут находиться истоки самой жизни на Земле. «На территории Аргентины жили не только предки млекопитающих, населяющих ее в наши дни, но и предки всех тех, кто ныне населяет все части света и все климатические зоны», – заявил Флорентино Амегино в своей речи по случаю открытия нового университета Ла-Платы в 1897 г. Это было смелое предложение – впрочем, оказавшееся неверным. Однако в эпоху, когда латиноамериканские государства старательно искали новую национальную идентичность, такие идеи обладали невероятной притягательностью. Амегино хотел показать всему миру, что Аргентина перестала быть всего лишь испанской колонией, прозябавшей на периферии Атлантического региона. Отныне это была молодая независимая страна, которая находилась в центре новой эволюционной истории планеты{319}.

II. Эволюция в царской России

Крупный бурый медведь неспешно спускался по крутому склону, покрытому глубоким снегом. Николай Северцов глубоко втянул в себя морозный воздух, чувствуя, как колотится сердце. Медведь приближался. Северцов поднял винтовку, нажал на курок, и звук выстрела эхом прокатился по горам. Медведь рухнул на бок, снег под ним окрасился кровью. Через несколько минут, убедившись, что зверь мертв, Северцов подошел к нему и начал рассматривать его когти. Белые – как он и ожидал. Сделав запись в дневнике, Северцов приказал местному проводнику снять с медведя шкуру, и они оба продолжили путь по горам Тянь-Шаня (на территории современного Кыргызстана).

В 1860-х гг. знаменитый русский натуралист Николай Северцов путешествовал по Средней Азии и собрал сотни образцов животных, многих из которых подстрелил лично, – в том числе медведей и орлов. Позже Северцов передал бо́льшую часть своей коллекции Музею зоологии Московского университета. Результаты исследования этих же образцов легли в основу его главного труда по естественной истории «Вертикальное и горизонтальное распределение туркестанских животных» (1872){320}.

Как и во многих других случаях, которые мы рассматривали в предыдущих разделах, научные экспедиции Северцова были частью крупномасштабной военной кампании. С конца 1840-х гг. Российская империя начала захватывать среднеазиатские территории. Экспансия началась с нападения на Кокандское ханство в 1847 г. и завершилась завоеванием Туркестана в 1865 г. Все это, в свою очередь, было частью так называемой «Большой игры» – геополитического соперничества между Российской и Британской империями за господство в Центральной Азии. Сам Северцов был выходцем из военной среды. Его отец был героем войны против Наполеона 1812 г. и участником Бородинского сражения, где он командовал ротой. Северцов тоже поступил на военную службу, но в ином качестве, не с оружием в руках: он окончил Московский университет, где изучал зоологию, и был прикомандирован к военному корпусу в качестве натуралиста. При поддержке Санкт-Петербургской академии наук он больше 10 лет сопровождал русскую армию в ходе завоевания Средней Азии, занимаясь сбором зоологических образцов и изучением местности. Однажды он даже был захвачен в плен кокандцами и месяц провел в заточении, прикованный цепями к стене. Во время контрнаступления русских войск Северцова наконец-то освободили. Однако в сражении он получил удар саблей по лицу, отчего на всю жизнь обзавелся впечатляющим шрамом{321}.

По возвращении из Средней Азии в 1872 г. Северцов выступил с докладом о результатах своих исследований на собрании Московского общества испытателей природы. Должно быть, среди благообразных, одетых с иголочки господ в сюртуках он выглядел весьма странно. С длинными спутанными волосами и растрепанной седой бородой, в старой шубе, Северцов больше походил на сурового первопроходца, чем на типичного ученого. Но за этой экстравагантной внешностью крылся острый научный ум. Северцов считал, что природный мир Туркестана предлагает убедительные свидетельства влияния окружающей среды на эволюцию животных. Например, он задокументировал, как меняется окрас когтей и шерсти у бурых медведей в зависимости от высоты их обитания. Медведи, которые жили высоко в горах (как экземпляр, застреленный Северцовым на Тянь-Шане), имеют, как правило, более светлый окрас шерсти и белые когти. А у их сородичей, населяющих низменности, мех обычно темнее, а когти черные. Северцов утверждал, что это следствие эволюционной адаптации к окружающей среде, поскольку более светлый мех и белые когти обеспечивали успешную маскировку среди заснеженных горных ландшафтов. Он также детально задокументировал различия между «дикими и домашними баранами в Средней Азии», отметив, что дикие бараны с их мощными рогами и сильными мышцами «должны были изменяться… чтобы уцелеть и избежать полного вытеснения стадами, охраняемыми человеком». Другими словами, появление одомашненных баранов заставило их диких сородичей адаптироваться и стать более выносливыми в условиях ужесточившейся конкуренции. Все это свидетельствовало о существовании «законов изменения видов», утверждал Северцов{322}.

Хотя его основной научный труд был опубликован в 1870-х гг., Северцов писал об эволюции еще с начала 1850-х гг. В 1855 г. он защитил диссертацию в Московском университете, посвященную связи между окружающей средой и разнообразием видов в окрестностях Воронежа, города на юго-западе России. В своей диссертации Северцов, как и Чарльз Дарвин, представил развитие видов в форме «древа» жизни. Позднее, в 1857 г., выступая с докладом в Санкт-Петербургской академии наук, он развил свои прежние идеи. По его словам, в природе существует «принцип эволюции, модификации, заложенный в организме». Как и многие русские натуралисты, Северцов придавал особое значение окружающей среде как движущей силе эволюции. «Под влиянием окружающей среды изменяются свойства вида», – заявил он академикам. Именно это выступление убедило Санкт-Петербургскую академию наук выделить средства на научную командировку Северцова в Среднюю Азию в рамках военной кампании. К тому времени многие члены академии также пришли к выводу, что живые виды могут претерпевать изменения, поэтому идеи Северцова были им близки. Они надеялись, что собранные им в Туркестане образцы позволят получить доказательства, необходимые для подтверждения эволюционной теории{323}.

Таким образом, после публикации в 1859 г. «Происхождения видов» идеи Чарльза Дарвина попали в России на благодатную почву. Отчасти это объяснялось тем, что, как и в других странах, российские натуралисты уже задумывались об эволюции. В Санкт-Петербургской академии наук обсуждали теорию «прогрессивного метаморфоза» еще в начале 1820-х гг., а студентам Московского университета преподавали концепцию эволюции с 1840-х гг. Сам Дарвин признавал важный вклад российского эмбриолога Карла фон Бэра в развитие теории эволюции в 1820-е гг.{324}

Кроме того, идеи Дарвина пришли в Россию в благоприятное время – в стране начинался новый период интенсивного научного развития. После поражения в Крымской войне 1853–1856 гг. новый царь Александр II инициировал серию масштабных образовательных и политических реформ. В то время многие считали, что Россия серьезно отстает от других европейских стран и нуждается в очередной модернизации наподобие петровских преобразований в конце XVII – начале XVIII в. «Если наши враги превосходят нас, то только благодаря силе своих знаний», – заявил министр народного просвещения А. С. Норов в 1855 г. В ответ на это в Российской империи впервые начали целенаправленно заниматься естественно-научной подготовкой учащихся в общеобразовательных школах. В рамках тех же реформ университетам была предоставлена определенная автономия (в назначении преподавателей и распределении выделенных государством средств). Это привело к созданию новых научных музеев и лабораторий, в том числе вышеупомянутого Музея зоологии при Московском университете, основанного в 1861 г., и Севастопольской биологической станции, созданной в 1869 г.{325}

Как и во многих других странах, энтузиазм по поводу идей Дарвина был тесно связан с волной модернизации. Новый либеральный журнал «Русский вестник», издававшийся в Москве, назвал «Происхождение видов» «одной из самых блистательных книг в области естественных наук», а секретарь Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей заметил, что «почти все ведущие современные биологи являются последователями Дарвина». Уже в 1864 г. «Происхождение видов» вышло на русском языке. Так же быстро издавались и русские переводы многих других работ ведущих британских мыслителей-эволюционистов, в том числе «Место человека в царстве животном» (1863) Томаса Генри Гексли и «Естественный отбор» (1870) Альфреда Рассела Уоллеса. Эволюционное учение проникло и в русскую литературу. Лев Толстой включил в свой знаменитый роман «Анна Каренина» (1878) сцену, где один из персонажей в разговоре с Анной бросает фразу: «…évolution, подбор, борьба за существование». Другой великий русский писатель XIX в. Федор Достоевский был так впечатлен идеями Дарвина, что назвал того лидером европейской прогрессивной мысли. Разумеется, как и в других странах, дарвинизм в России наталкивался на некоторое сопротивление со стороны религиозных деятелей, особенно после публикации книги «Происхождение человека» (1871), которая даже была ненадолго запрещена правительственной цензурой. Но в целом придерживаться эволюционных взглядов в России XIX в. считалось вполне уважаемым делом{326}.

Однако этот энтузиазм вовсе не означал слепой веры в дарвиновские идеи. Даже самые убежденные дарвинисты признавали, что «Происхождение видов» оставило многие вопросы без ответа. В частности, многие российские натуралисты критиковали Дарвина за то, что он придавал слишком большое значение конкуренции между особями как главной движущей силе эволюции. Вместо этого они указывали на важность окружающей среды и болезней для естественного отбора. Многим также казалось, что Дарвин с его упором на конкуренцию пренебрегает ролью сотрудничества как в человеческом, так и в животном сообществах. Впрочем, это понимал и сам Дарвин. Он попытался затронуть эту тему в более поздних работах, в частности в «Происхождении человека», но так и не сумел убедительно объяснить, как природный мир, управляемый жесткой конкуренцией, порождает такие сложные формы сотрудничества, как строительство ульев колониями пчел или стайная охота у волков. Таким образом, российские натуралисты не только подхватили ранние идеи Дарвина, но также оспаривали и развивали их. Тем самым они внесли значимый вклад в развитие эволюционной мысли{327}.

Не отрывая взгляда от микроскопа, Илья Мечников внимательно наблюдал за найденной накануне личинкой морской звезды. Это было прекрасное, хотя и отчасти сюрреалистическое зрелище. На этой стадии своей жизни развивающееся существо было еще полупрозрачным, поэтому Мечников хорошо видел все подвижные клетки внутри его организма. Затем ученый проявил самую настоящую жестокость. Взяв острый розовый шип, он воткнул его в личинку и стал ждать. Как он и рассчитывал, личинка отреагировала на вмешательство. Под микроскопом было хорошо видно, что к месту прокола устремились клетки и начали скапливаться вокруг шипа. В течение следующих нескольких часов они постепенно вытолкнули шип из личинки. Мечников мгновенно осознал всю важность увиденного им явления. Это было первым прямым свидетельством того, что клетки животных способны координировать свои действия для выработки иммунного ответа. Докладывая о своем открытии на Съезде русских естествоиспытателей и врачей в 1883 г., Мечников представил «фагоцитарную теорию» иммунитета. Хотя о существовании белых кровяных телец ученым было известно с середины XIX в., их предназначение оставалось неясным. Большинство врачей того времени считало воспаление всего лишь симптомом болезни, за которым необходимо наблюдать. Однако Мечников понял, что это не так. Воспаление было не просто симптомом, а скоординированным ответом различных клеток, таких как фагоциты (что он и наблюдал, проткнув шипом личинку морской звезды), для борьбы с инфекцией. Это стало крупным прорывом в научном понимании болезней, и в 1908 г. Мечникову была присуждена Нобелевская премия по физиологии и медицине{328}. Сегодня Мечникова помнят как одного из первопроходцев медицинской науки. Но не менее важный вклад он внес и в развитие эволюционного учения.

Рис. 27. То, что увидел под микроскопом И. Мечников: скопление фагоцитов вокруг места прокола в личинке морской звезды

Илья Мечников родился в Харькове в середине XIX в. и узнал о Чарльзе Дарвине во время учебы в Германии в 1860-х гг. В Лейпциге он купил немецкое издание «Происхождения видов» и прочел его с огромным интересом. Мечников поддерживал идею эволюции, хотя, как и многие другие русские натуралисты, считал, что Дарвин придает чрезмерное значение конкуренции за ресурсы между представителями одного вида. «Мнение, что каждый уголок земли кишит жизнью, совершенно неверно», – писал он. Тем не менее именно интерес к эволюции привел Мечникова к изучению иммунной системы. Защитив диссертацию по эмбриологии в Санкт-Петербургском университете, в 1870 г. молодой ученый перебрался в Одессу, в один из новых университетов, основанный пятью годами ранее в ходе образовательной реформы Александра II. Здесь, на побережье Черного моря, Мечников занялся исследованием эволюции иммунитета у морских животных{329}.

Если Дарвин рассматривал естественный отбор в первую очередь через призму борьбы за выживание между особями внутри вида, то Мечников сосредоточился на роли болезней. В XIX в. мир пережил несколько пандемий, от холеры до гриппа. Их смертоносность все возрастала, поскольку мир становился все более взаимосвязанным благодаря новым технологиям – железным дорогам, пароходам, которые позволяли болезням распространяться намного быстрее и шире. Сам Мечников был свидетелем одной из самых мощных вспышек холеры в XIX в., за время которой (между 1846 и 1860 г.) в России умерло более 1 млн человек. А в 1873 г. первая жена Мечникова Людмила скончалась от туберкулеза в возрасте 21 года. Жизнь действительно казалась непрерывной борьбой за существование, и Мечникову подчас не хватало сил на эту борьбу. (Он дважды пытался покончить жизнь самоубийством; в первый раз – после смерти жены.) Однако для Мечникова, как и для многих других русских ученых, это было не столько борьбой за ресурсы, сколько борьбой за выживание перед лицом смертоносных болезней. Именно эта идея сформировала взгляды Мечникова на эволюцию{330}.

В XIX в. большинство эволюционных мыслителей считали, что лучшее доказательство общего происхождения людей и обезьян – их анатомическое сходство. Но Мечников подошел к этой проблеме с другой стороны. Он утверждал, что прямым доказательством общего происхождения всех живых существ следует считать существование иммунных клеток. Одноклеточный организм, такой как бактерия, обычно питается, поглощая другие, более мелкие организмы и переваривая их внутри клетки. Мечников указал, что так себя ведут и иммунные клетки. Белая кровяная клетка – например, макрофаг – поглощает бактерии и переваривает их, борясь тем самым с распространением болезни внутри большого организма. Мечников рассудил, что белые клетки крови должны быть эволюционными пережитками, реликтами тех времен, когда одноклеточные организмы превратились в многоклеточные (возможно, в результате того самого процесса поглощения клетки клеткой). Он также отметил, что самые разные виды животных, от людей до морских звезд, имеют схожие типы иммунных клеток. Это указывает на их общую эволюционную историю и служит лучшим доказательством того, что, как выразился сам Мечников, «человек есть кровный родственник животного»{331}.

Мечников считал, что существование иммунных клеток является прямым свидетельством эволюции, а в воспалении видел форму естественного отбора внутри организма. Задача различных иммунных клеток – одержать победу над болезнетворными бактериями и другими чужеродными организмами. Зачастую это происходит путем поглощения чужеродных клеток и их уничтожения, прежде чем те успевают размножиться и распространиться по всему телу. «Это настоящая битва, которая бушует в самых сокровенных уголках нашего существа», – писал Мечников в 1903 г. В другом случае он развернул эту военную метафору. «[Иммунная система] подобна высокоорганизованному государству… сражающемуся против диких племен, – заявил Мечников в своей лекции в Одесском университете как раз в то время, когда Российская империя осуществляла экспансию в Средней Азии. – Оно посылает против бактерий армию амебоидных клеток». Налицо очередной наглядный пример того, как рост национализма и войн в XIX в. обусловил трансформацию представлений ученых о мире природы. Для Мечникова живой организм был еще одним полем битвы{332}.

В то время как Илья Мечников работал в Одессе, другая группа российских натуралистов проводила важные исследования на крымском побережье Черного моря, на Севастопольской биологической станции. Этой группой руководила Софья Переяславцева, эмбриолог-новатор и глава научной лаборатории – одна из первых женщин в мире на такой серьезной должности. В те времена женщине было очень непросто сделать настолько выдающуюся научную карьеру. Конечно, благодаря образовательным реформам Александра II в российских университетах значительно возросло число студентов, однако это касалось только мужчин, а не женщин. В 1861 г. в Санкт-Петербургском университете прошла демонстрация студентов с требованием расширить женщинам доступ к высшему образованию. Александр II проигнорировал это требование; больше того, в 1863 году был принят университетский устав, который фактически запретил женщинам посещать российские университеты. (Прежде небольшому числу женщин удавалось неофициально учиться в высших учебных заведениях Российской империи – в качестве вольнослушательниц, без права получения диплома.) Но российских женщин это не остановило. Вместо того чтобы дожидаться перемен дома, те из них, у кого имелись на это средства, уезжали учиться за границу. Именно так и поступила и Софья Переяславцева. В 1872 г. она уехала в Швейцарию и поступила в Цюрихский университет, популярный в те времена среди российских студенток, поскольку он не только свободно принимал женщин, но и официально присуждал им ученые степени. В России обстановка изменилась лишь несколько десятилетий спустя, после революции 1917 г.{333}

Переяславцева родилась в 1849 г. в семье армейского полковника и с детства увлекалась миром природы: она собирала бабочек в окрестностях родного Воронежа и мечтала стать профессиональным натуралистом. Можно представить ее разочарование, когда она узнала о запрете Александра II. Однако она сумела убедить отца, который сам был сторонником женского образования, отправить ее учиться в Швейцарию. В 1876 г., после четырех лет упорной учебы, она получила степень по зоологии и стала одной из немногих российских женщин с высшим образованием. В 1878 г. она вернулась в Россию и вскоре была назначена заведующей Севастопольской биологической станцией.

В течение следующих 10 лет Переяславцева проводила исследования в области эволюционной эмбриологии. На побережье Черного моря она собирала эмбрионы морских животных и изучала их под лабораторным микроскопом. Эта работа требовала огромного мастерства и терпения. Переяславцева хотела сравнить стадии эмбрионального развития у разных живых видов. Как и французский натуралист Этьен Жоффруа Сент-Илер, она считала, что это поможет пролить свет на эволюционную историю различных животных. Чтобы провести такой сравнительный анализ, нужно было подолгу наблюдать в микроскоп за развитием эмбриона. Иногда она не отходила от лабораторного стола по 30 часов, делая лишь короткие передышки{334}.

Будучи поборницей женского образования, Переяславцева использовала свое положение на Севастопольской биологической станции, помогая другим женщинам-ученым. Вскоре она пригласила к себе Марию Российскую и Екатерину Вагнер, которых тоже можно смело причислить к первопроходцам эволюционной эмбриологии. Они занялись совместным исследованием эмбриологии морских животных: Переяславцева специализировалась на плоских червях, а Российская и Вагнер – на креветках. Сравнивая свои наблюдения, они смогли установить эволюционные связи между разными видами морских животных на основе их эмбрионального развития. Результаты своей работы они изложили в серии статей, опубликованных в «Бюллетене Московского общества испытателей природы». За свои заслуги в 1883 г. Переяславцева была удостоена главной премии Съезда русских естествоиспытателей и врачей – в те времена, когда всецело господствовали ученые-мужчины, это был редчайший случай признания вклада женщины в науку{335}.

Век XIX был веком капитализма и войн. Однако он ознаменовался и рождением новых политических альтернатив, таких как социализм, коммунизм и анархизм. В России эволюционные и революционные идеи зачастую шли рука об руку. Лев Троцкий, который впоследствии стал одним из вождей революции 1917 г., читал Дарвина в тюрьме в 1890-х гг. и позже писал одному из своих друзей: «Идея эволюции… всецело меня захватила». Примерно в то же время Петр Кропоткин, ведущий российский теоретик анархизма, опубликовал работу «Взаимопомощь как фактор эволюции» (1902), где провел прямые параллели между сотрудничеством в животном мире и потребностью людей в совместной работе ради выживания. «Те виды, которые… отказываются от нее [общительности]… обречены на вымирание», – утверждал Кропоткин, которому к тому времени пришлось бежать из России в Лондон, поскольку власти преследовали его за политические взгляды{336}.

Следует сказать несколько слов и о другом русском естествоиспытателе, который видел в социализме более правильный альтернативный подход к пониманию человеческого общества и природного мира. Андрей Бекетов родился в центральной России в 1825 г. и с детства был в некотором роде бунтарем. Поначалу семья отправила его на учебу в военную академию, откуда он был вскоре отчислен за нарушение дисциплины. Некоторое время юный Бекетов жил в Санкт-Петербурге, где посещал социалистический кружок и читал работы одного из первых французских социалистов Шарля Фурье. В те времена это было опасным увлечением, поскольку российские власти не терпели политического инакомыслия. Но Бекетову удалось избежать неприятностей, и в конце концов он поступил в Казанский университет, где взялся за изучение ботаники. В 1853 г. он закончил обучение со степенью магистра-ботаника, пять лет спустя защитил в Москве докторскую диссертацию и вскоре после этого был назначен профессором ботаники в Санкт-Петербургском университете{337}.

На протяжении всей своей карьеры Бекетов подчеркивал роль окружающей среды в эволюции. Как объяснял он своим студентам, «настоящая борьба за существование» разворачивается не между индивидами, конкурирующими за ограниченные ресурсы, а между индивидами и окружающей средой. Показательным примером тут могут послужить растения. Бекетов предлагал своим студентам представить суровые сибирские снега или открытые всем ветрам российские степи. В обоих случаях растения борются за выживание не друг с другом. Их главная угроза – холод и ветер. По словам Бекетова, живые виды ведут «постоянную и упорную борьбу со стихийными силами природы». Именно эта борьба с окружающей средой объясняет адаптацию в процессе эволюции у растений, обитающих в этих регионах. Бекетов указывал на то, что сибирские растения устойчивы к холоду и имеют более поверхностные, горизонтально растущие корни, тогда как в степях встречаются преимущественно низкие растения, способные выдерживать сильный ветер{338}.

Бекетов также считал, что давление неблагоприятных внешних условий позволяет объяснить развитие сотрудничества. Он приводил показательный пример: в Сибири и в степях растения одного вида часто растут тесными группами, защищая друг друга от ветра. Развивая эту идею, Бекетов заложил основы того, что мы сегодня называем экологией. В частности, он показал, каким образом растения в лесу нередко оказывают друг другу своего рода поддержку. «Взаимопомощь растений» является ключом к их выживанию, утверждал он. Бекетов – убежденный социалист – заключил, что Дарвин ошибался в своем предположении, будто индивидуальная борьба за существование является необходимой частью жизни. Сотрудничая между собой, люди, животные и даже растения способны повысить свои шансы на выживание даже в самых неблагоприятных внешних условиях. «Социальность… [есть] мощное средство самозащиты», – отмечал он{339}.

В 1882 г. после смерти Дарвина съезд русских естествоиспытателей и врачей организовал специальную конференцию, чтобы отдать дань памяти этому великому человеку. Выступавшие оказались практически единодушны: он был одним из самых значимых мыслителей XIX в. Но многие также отметили, что Дарвин оставил без ответа много важных вопросов. «Дарвин умер, не успев довести свою работу до завершения», – заявил один из участников, и под его словами подписались бы почти все российские естествоиспытатели того времени. Правда, некоторые из них считали, что дарвиновская идея «борьбы за существование» очень верно отражает современный им мир, особенно после кровопролитной Крымской войны. Но многие были убеждены, что «Происхождение видов» с его упором на внутривидовую борьбу не учитывает ту важную роль, которую играют в естественном отборе условия окружающей среды и болезни. Таким образом, интерес к эволюции в российском научном сообществе сочетался с признанием неполноты оставленного Дарвином наследия. От исследований иммунной системы Ильи Мечникова до изучения «взаимопомощи» живых видов Андрея Бекетова, российские натуралисты развивали идеи Дарвина в новых направлениях, тем самым помогая утвердить эволюцию как фундаментальный компонент современных биологических наук{340}.

III. Дарвинизм в Японии в эпоху реставрации Мэйдзи

Эдвард Морс поднялся на кафедру, готовясь начать первую из трех лекций об эволюции. Он прибыл в Японию из США всего несколько месяцев назад, чтобы изучить местные виды брахиопод – древних морских животных с очень богатой эволюционной историей. Однако ему предложили должность профессора зоологии в Токийском университете, и он не смог отказаться. И вот 6 октября 1877 г. он стоял перед аудиторией из 800 человек в Токийском университете. Лекцию он начал с эффектного и наглядного изложения принципа естественного отбора. Морс предложил аудитории следующий сценарий:

Представьте, что я сейчас наглухо запру двери этого зала. Те из вас, кто послабее, умрут через несколько дней. Те, у кого организм покрепче, вероятно, выдержат неделю, а то и две-три.

Морс сделал небольшую паузу, давая слушателям время осмыслить его слова. Некоторые заозирались, чтобы удостовериться, что двери лекционного зала открыты. Другие косились на соседей, отмечая в уме тех, кто может умереть первым… А теперь представьте, продолжил Морс, что наш мир похож на этот зал, то есть на такое же «замкнутое пространство с недостаточным количеством пищи». В таком мире выживут только сильнейшие – они же и передадут свои физические характеристики потомству. «Если бы это продолжалось многие годы… люди будущего совершенно отличались бы от людей настоящего…. Появился бы физически могучий и жестокий вид людей», – заключил он{341}.

У Морса в Токийском университете был запланирован целый цикл лекций об эволюции. Во время следующего выступления он продолжил развивать перед слушателями концепцию борьбы за существование: «Как правило, выживают те группы, которые обладают полезными для войны качествами». Он также раскрыл важность технологических достижений с точки зрения выживания наиболее приспособленных: «Очевидно, что группы, умеющие создавать оружие из металла, победят тех, кто сражается с луком и стрелами». Естественный отбор, по словам Морса, сводится к простому принципу: развитая раса выживает, а менее развитая уничтожается. Такого рода военные метафоры, как мы уже знаем, были характерны для эволюционного мышления XIX в. А в Японии это представление находило особенно сильный отклик. Со времени кровопролитной гражданской войны, пережитой японским народом, не прошло и 10 лет. В 1868 г. самураи – сторонники императорской власти, убежденные в том, что сёгун (который числился лишь военачальником при императоре, однако фактически ему принадлежала вся полнота власти при императоре как формальном главе государства) тормозит модернизацию Японии и проявляет недостойную слабость перед лицом иностранной военной агрессии, решили свергнуть сёгунат Токугавы. В нескольких ожесточенных боевых схватках самураи разбили армию сёгуна, захватили столицу Эдо и посадили на трон молодого императора Муцухито. Это ознаменовало начало периода, известного как реставрация Мэйдзи. Название ему дал девиз правления (нэнго) нового императора: мэйдзи по-японски означает «просвещенное правление»{342}.

Среди тех, кто слушал лекции Морса в Токийском университете, был молодой японский биолог Тиёмацу Исикава, на себе испытавший последствия гражданской войны. Исикава родился в Эдо в 1861 г. Его отец состоял на службе у сёгуна и владел обширной библиотекой традиционных японских рукописей по естественной истории и медицине, среди которых были и многие книги, упомянутые в предыдущей главе (включая знаменитую работу Кайбара Экикэна «О японских лекарственных веществах»). Рассматривая чудесные иллюстрации, маленький Исикава заразился любовью к природному миру, особенно к зоологии. Все лето он ловил бабочек и собирал крабов на побережье залива Эдо. Но вскоре его безмятежной жизни настал конец. Когда в Японии вспыхнула гражданская война, семья Исикавы была вынуждена уехать из города, так как с союзниками сёгуна жестоко расправлялись. Они вернулись обратно в начале 1870-х гг., когда сёгун был свергнут, а Эдо уже носил новое имя – Токио{343}.

Хотя его отец и лишился своего высокого положения при дворе сёгуна, реставрация Мэйдзи открыла перед Исикавой новые возможности. В 1877 г. император издал указ об учреждении Токийского университета – первого современного университета в стране. В нем имелся отдельный факультет естественных наук. Далее последовало открытие еще нескольких новых учебных заведений, в том числе Киотского университета в 1897 г. и Университета Тохоку в 1907 г.

Все это было частью масштабной программы модернизации, которая проводилась в эпоху реставрации Мэйдзи: по всей стране строились новые заводы, железные дороги, верфи и научные лаборатории, а японское правительство начало нанимать иностранных ученых и инженеров – работать и преподавать в этих новых учреждениях. Тот же Морс, ранее работавший в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета, был приглашен в Токийский университет преподавать биологию. В 1868–1898 гг. правительство Мэйдзи наняло в общей сложности более 6000 иностранных специалистов – в основном британцев, американцев, французов и немцев. Это было настоящей революцией по сравнению с предыдущей изоляционистской политикой сёгуната Токугавы, который, как мы помним, ограничивал посещение страны иностранцами{344}.

Молодые люди поколения Исикавы были первыми, кто воспользовался плодами реформ Мэйдзи. Сам Исикава поступил в Токийский университет в 1877 г., в год его основания, и стал учеником Морса. Каждое лето Морс отвозил своих студентов на Эносиму, небольшой остров к югу от Иокогамы. Именно здесь Исикава научился основным приемам современной биологической науки: находить в воде различных морских животных, наблюдать за ними под микроскопом, производить их вскрытие. Морс, ознакомившийся с «Происхождением видов» еще в Гарварде, был ярым последователем Дарвина и в ходе поездок на Эносиму подробно рассказывал студентам о принципах эволюции. Именно Исикава, увлекшийся идеей естественного отбора, предложил Морсу прочитать серию публичных лекций на тему эволюции в Токийском университете. Впоследствии он сам перевел лекции Морса на японский язык, опубликовав их под заголовком «Эволюция животных» (1883){345}.

После окончания Токийского университета в 1885 г. Исикава был включен в группу студентов, отобранных для продолжения учебы в Германии. К тому времени японское правительство сочло, что нанимать иностранную профессуру слишком дорого, поэтому министерство образования предложило другое решение – отправлять перспективных выпускников в ведущие зарубежные университеты. Планировалось, что они будут проходить углубленную подготовку в выбранной области, после чего возвращаться домой и занимать академические должности в новых университетах, созданных по всей Японии. «У нас не будет никакого прогресса, если мы не начнем отправлять наших студентов учиться в передовые страны», – заявил министр образования. Как мы увидим далее, многие из наиболее влиятельных японских ученых конца XIX в. – начала XX в. учились за границей, в основном в Великобритании, Германии и США. Исикава стал одним из первых: с 1885 по 1889 г. он учился во Фрайбургском университете у ведущего немецкого биолога Августа Вейсмана. В то время Вейсман как раз разрабатывал свою теорию зародышевой плазмы: он предсказал существование некоего наследственного материала, передающегося исключительно через сперматозоид и яйцеклетку. Тем самым Вейсман заложил основы современной генетики, опровергнув прежнюю убежденность (которую разделял и Дарвин), будто потомству передаются характеристики, приобретенные родителями в течение жизни{346}.

Исикава тесно сотрудничал с Вейсманом в этот важнейший период и даже написал с ним в соавторстве шесть статей, опубликованных в ведущих немецких научных журналах. В одной из них он объяснял, как происходит процесс деления репродуктивной клетки у водяной блохи – крошечного полупрозрачного морского животного. Наблюдая за водяной блохой под микроскопом, Исикава заметил, что на краю одной яйцеклетки в ходе деления образовались две крошечные черные точки. Этот процесс репликации и деления репродуктивных клеток сегодня известен как мейоз, а черные точки, которые увидел Исикава, – побочные продукты этого процесса, получившие название «полярные тельца». Выяснение роли полярных телец, открытых еще в 1824 г., стало решающим доказательством в поддержку теории зародышевой плазмы Вейсмана. Их существование предполагало, что Вейсман был прав, утверждая, что сперматозоиды и яйцеклетки должны производиться в процессе деления клеток, отдельном от остального организма{347}.

В 1889 г. Исикава вернулся в Японию и начал преподавать в Токийском университете. В последующие годы он помог подготовить новое поколение японских биологов, многие из которых внесли важный вклад в изучение эволюции. Как и во многих других странах, в Японии эпохи Мэйдзи дарвинизм был тесно связан с реформами и модернизацией. Идея «борьбы за существование» привлекала не только биологов, но и политических мыслителей, которые видели в ней оправдание индустриализации и военной экспансии как объективной необходимости. «Борьба за выживание посредством естественного отбора… присутствует не только в мире животных и растений, но и в мире людей, с той же непреодолимой неизбежностью», – писал влиятельный политический философ Хироюки Като, в свое время также посещавший лекции Морса в Токийском университете. «Вселенная – это одно огромное поле битвы», – заявил он в те годы, когда Япония активно готовилась к Первой японо-китайской войне 1894–1895 гг.{348}

Популярность идей Дарвина в Японии объяснялась и тем, что они соответствовали представлениям о природном мире, которых уже придерживались многие японские натуралисты. Исикава познакомился с этими представлениями еще в юности, читая традиционные японские работы по естественной истории. «Все люди обязаны рождением своим родителям, но если углубиться в подлинные истоки их происхождения, то обнаруживается, что своим существованием люди обязаны природному закону жизни», – писал в XVII в. Кайбара Экикэн. В отличие от христианской Европы, японским натуралистам была привычна идея, присутствующая как в буддизме, так и в синтоизме, что у всего живого имеется некое общее органическое происхождение. Естественность, с которой японцы приняли учение Дарвина, признавал и Морс: он писал, что для него «было подлинным наслаждением объяснять дарвиновскую теорию, не наталкиваясь на богословские предрассудки, как это часто случалось дома». Один из буддийских философов начала XIX в. по имени Камада Рюо, о котором уже упоминалось выше, даже разработал собственную теорию эволюции. «Очевидно, все растения и животные отделились от одного вида и стали множеством видов», – написал Камада в 1822 г., когда Дарвину было всего 13 лет. Таким образом, фундаментальная идея эволюции не была нова для Японии. Новым был механизм. Именно дарвиновская концепция «борьбы за существование» поразила воображение японских биологов{349}.

Научная карьера Асахиро Ока во многом была схожа с карьерой нашего предыдущего героя. Ока родился в 1868 г., в год реставрации Мэйдзи, в Осаке. Его отец был преуспевающим чиновником в новом правительстве. Но детство Ока было омрачено трагическими событиями. Его младшая сестра погибла в результате ужасного несчастного случая – загорелось ее кимоно. А год спустя умерли его родители, и мальчика взяли на воспитание дальние родственники из Токио. Как и Исикава, Ока изучал зоологию в Токийском университете. Он окончил его в 1891 г. и был отправлен для продолжения образования в Германию, где также учился у Августа Вейсмана во Фрайбургском университете. В 1897 г. Ока вернулся в Японию и стал преподавателем в Токийской высшей нормальной школе. В последующие десятилетия он сыграл важную роль в популяризации эволюционного учения в Японии. Его книга «Лекции по эволюционной теории» (1904) наделала много шума. Она разошлась тиражом в десятки тысяч экземпляров и познакомила всю Японию с именем Чарльза Дарвина. Наряду с этим Ока внес и собственный значимый вклад в развитие эволюционной мысли{350}.

Ока специализировался на биологии Bryozoa, или мшанок. Изучением этих любопытных существ занимался выдающийся немецкий биолог Эрнст Геккель, а сам Ока, вероятно, узнал о них во время учебы в Германии. Мшанки как будто стирали грань между растениями и животными. Каждая особь представляет собой колонию из миллионов микроскопических организмов. Группируясь, эти организмы начинают формировать структуры, очень похожие на растения. Ока лично ходил на охоту за мшанками в окрестностях Токио. Он собирал их у водоемов, складывал в стеклянную банку и относил в лабораторию, где скрупулезно исследовал под микроскопом. Изучение мшанок навело Ока на мысль, что неправильно делить природный мир на разные виды так, как это принято у биологов. «Невозможно провести четкие границы», – утверждал он. По сути, именно эта идея и вытекала и из дарвиновского «Происхождения видов». В конце концов, какой смысл описывать некую группу как отдельный вид, если она может эволюционировать во что-то еще? Ока пошел дальше, заявив, что даже такая, казалось бы, фундаментальная вещь, как разделение природного мира на животных и растения, не имеет смысла. Иногда животные ведут себя как растения, а иногда растения – как животные. «Все, что мы видим в природе, непрерывно меняется», – заключил он{351}.

Рис. 28. Мшанки, которых изучали Эрнст Геккель и Асахиро Ока

«Лекции по теории эволюции» Асахиро Ока были опубликованы в 1904 г., в год начала Русско-японской войны. На протяжении полутора лет Япония и Россия ожесточенно сражались за господство над Маньчжурией и Кореей. Это была одна из первых «промышленных» войн XX в., которая унесла около 200 000 человеческих жизней. В конце концов Япония одержала победу, но многие в стране задумывались, оправданным ли было это кровопролитие. Это вновь заставило Ока обратиться к мшанкам. Те, казалось, вели себя как человеческие сообщества: отдельные особи создавали более сильные и способные к выживанию объединения с внутренним сотрудничеством и совместным использованием ресурсов. Ока даже провел несколько экспериментов с колониями мшанок – или «народами», как он их называл. Когда он пипеткой впрыскивал в чашу Петри, где находилась одна колония, микроскопические водоросли, то, по его словам, «какие бы особи ни захватили еду, питательные вещества распределялись между всеми». Отдельные клетки «живого мха» были явно способными к сотрудничеству. Однако сотрудничество может порождать конфликт. Ока провел новый эксперимент – поместил в одну банку две разные колонии. Те начали сражаться, пока одна не уничтожила другую. Ока даже обнаружил, что у некоторых особей в колонии образуются специальные шиповидные выросты, наполненные токсинами, чтобы атаковать врага. Химическая война, похоже, была всего лишь еще одной эволюционной адаптацией, естественным следствием борьбы за существование. В ходе войны с Россией японцы впервые использовали мышьяк, что было предвестником широкого применения отравляющих веществ (таких, как газообразный хлор) в ходе Первой мировой войны. «В этом отношении люди ничем не отличаются от других организмов», – мрачно заключил Ока. Увы, это было еще одним примером того, как вроде бы безобидные биологические идеи могут быть использованы для оправдания наихудших актов насилия{352}.

Идеи Дарвина проникли в Японию в ключевой период исторических перемен, который начался с реставрации Мэйдзи в 1868 г. Как и в Аргентине, и в России, и всюду, идея «борьбы за существование» особенно привлекала японских ученых – потому что хорошо отражала тот мир, в котором они жили. Первая японо-китайская война 1894–1895 гг. и Русско-японская война 1904–1905 гг. подтверждали то, что Асихиро Ока назвал «закон жизни и смерти». Ока утверждал, что люди ничем не отличаются от мшанок, которых он исследовал в своей лаборатории: те и другие объединяются в группы и ведут с другими колониями-народами жестокие войны за выживание. Как мы увидим в следующем разделе, аналогичный взгляд на военную конфронтацию послужил причиной интереса к эволюционному учению и в Китае – главном сопернике Японии в Азиатском регионе{353}.

IV. Естественный отбор в империи Цин

Стоя на берегу гавани в провинции Шаньдун, Янь Фу с ужасом наблюдал, как флагман китайского флота – могучая бронированная громада, построенная меньше 10 лет назад, – вздрогнул от удара торпеды и начал крениться, объятый клубами черного дыма. Янь, военно-морской инженер, был очевидцем завершающей стадии Первой японо-китайской войны 1894–1895 гг. За несколько месяцев до этого, в сентябре 1894 г., бо́льшая часть китайского флота была уничтожена у берегов Корейского полуострова. Японцы преследовали оставшиеся корабли, и в январе 1895 г. у базы Вэйхайвэй состоялось решающее сражение, которое унесло жизни около 4000 китайских моряков. В апреле китайское правительство капитулировало и подписало мирный договор, передав Японии контроль над Кореей и Тайванем. Для властей Поднебесной, убежденных в превосходстве над Японией, это было унизительным поражением, подтолкнувшим к душевным терзаниям и глубоким размышлениям{354}.

Янь Фу был одним из тех, кто призывал кардинально пересмотреть китайскую образовательную и политическую систему. Он считал, что Китаю необходима модернизация, иначе он будет повержен конкурирующими державами. «Наша страна окружена враждебными силами, – возмущался он в своей статье, опубликованной вскоре после битвы за Вэйхайвэй. – У нас почти не осталось времени на развитие, которое позволило бы нам избежать участи Индии и Польши». Янь имел в виду, что Китаю грозит скорое превращение в европейскую или японскую колонию. После поражения Поднебесной в Первой японо-китайской войне 1894–1895 гг. такие призывы к реформам звучали со всех сторон. Но статья Янь Фу была уникальна тем, что он изложил свои аргументы с точки зрения эволюции. Война с Японией, утверждал он, является примером «дарвиновских принципов» в действии, поскольку «естественный отбор» равно применим и к отдельным индивидам, и к странам или человеческим сообществам. «Люди и все прочие живые существа рождаются на Земле в великом изобилии… Они объединяются, и каждый народ, каждый вид старается себя сохранить, – объяснял он основы теории Дарвина китайским читателям. – [Китай] вынужден вести борьбу за существование». Выбор был прост: эволюционировать или умереть{355}.

Как уже говорилось в этой главе, развитие эволюционной мысли в XIX в. было тесно связано с ростом национализма и войн. Это, безусловно, относилось и к Китаю. Хотя дарвиновские идеи и раньше просачивались к китайским ученым и мыслителям, именно Янь Фу выступил главным популяризатором концепции борьбы за существование. Сам он узнал о Дарвине в 1870-х гг. во время учебы в Королевском военно-морском колледже в Лондоне. Его, одного из многих китайских студентов, отправили учиться за границу во второй половине XIX в., когда в империи Цин осознали необходимость модернизации армии и флота. В Великобритании Янь Фу не только изучал инженерное дело, но и начал читать труды ведущих викторианских мыслителей, среди которых было и «Происхождение видов». Зрелище уничтожения китайского флота напомнило ему мрачное описание Дарвином мира природы как мира постоянной борьбы за существование. «Виды борются с видами, группы борются с группами, и слабые пожираются сильными», – вспоминал Янь Фу, глядя, как японский флот обстреливает китайское побережье{356}.

Статья Янь Фу привлекла в Китае широкий интерес к идеям Дарвина. Воодушевленный этой реакцией, он решил написать более обстоятельный труд по этому предмету. В своей книге «Теория эволюции» (1898) он развил многие темы, затронутые в статье, и распространил эволюционную теорию на мир человеческих обществ и наций, подробно изложив все вытекающие из этого опасные следствия. По сути, Янь Фу стал первым из целого ряда китайских интеллектуалов, положивших начало развитию социального дарвинизма в конце XIX в. «Поскольку живые формы прогрессируют в ходе естественной эволюции, то и социальная эволюция, без сомнений, носит прогрессивный характер», – утверждал он. Тем самым Янь вторил словам британского мыслителя-эволюциониста Герберта Спенсера, который рассматривал общество как своего рода «социальный организм». (Позже Янь Фу перевел на китайский язык главный труд Спенсера «Основания социологии», написанный в 1873 г.) Как и Спенсер, Янь Фу считал, что общество прогрессирует только за счет конкуренции. «Люди любят отдыхать и ненавидят трудиться; если мы избавим их от соперничества, они не будут использовать свои умственные и физические силы и, следовательно… не будут прогрессировать», – замечал он. Янь Фу настоятельно рекомендовал Китаю не пытаться остаться в стороне от мира капитализма и войн, а ускорить индустриализацию и милитаризацию. Иначе страну ожидало то, что он назвал «расовое вымирание»{357}.

«Теорию эволюции» Янь Фу читали многие влиятельные политические деятели и интеллектуалы того времени, которые усмотрели в «борьбе за существование» точный диагноз проблем, с которыми столкнулся Китай в конце XIX в. Выдающийся журналист Лян Цичао, лично знакомый с Янь Фу, был увлечен идеей эволюции: он тоже предупреждал, что Китаю необходимо реформировать образовательную и политическую систему, иначе страна столкнется с риском колонизации. «Сильный процветает, слабый уничтожается», – писал Лян, приводя в пример завоевание европейцами Африки и Индии. Весьма популярными идеи Дарвина оказались и в более радикальной среде. Сунь Ятсен, возглавивший революцию 1911 г., впервые узнал об эволюции во время учебы в Гонконгском медицинском колледже. «Путь Дарвина произвел на меня сильнейшее впечатление», – позже писал он. Сунь Ятсен пришел к тем же выводам, что и многие другие китайские интеллектуалы того времени, но пошел дальше. В то время как Лян Цичао ратовал за реформы, Сунь Ятсен был убежден, что единственный способ спасти Китай – свергнуть династию Цин. «Кто не борется, тот перестает существовать», – заявил он{358}.

Замечание Сунь Ятсена о «пути Дарвина» дает нам еще один ключ к пониманию того, почему идея эволюции снискала такую популярность в Китае в конце XIX в. Сунь ссылался на одну из важнейших категорий древней китайской философии – дао, или концепцию «пути». Хотя трактовки немного разнятся, под дао понималась основополагающая естественная сила, управляющая всем во Вселенной. Люди должны были стараться ее познать и жить с ней в гармонии. В отличие от христианской Европы, в Китае не существовало религиозной традиции бога-творца, как не существовало и представления, будто люди так или иначе отделены от мира природы. Вместо этого китайские мыслители с древних времен считали, что вся жизнь связана воедино некой природной силой. «Десять тысяч вещей, десять тысяч форм, все возвращается к одному», – писал выдающийся даосский философ Ван Би в III в. В раннее Новое время эти идеи переросли в более продвинутые теории эволюции. Уже в «Бэньцао ганму» («Компендиуме лекарственных веществ») Ли Шичжэня встречаются отрывки с описанием способов адаптации некоторых видов к различным средам, а также ряда закономерностей наследования у лотоса и других растений. Таким образом, к началу XIX в. китайские натуралисты воспринимали как должное идею, что живые виды могут претерпевать изменения. В своей работе «Дополнения к основным положениям фармакологии» (1803) Чао Сюэмин отметил, что «со временем виды и разновидности становятся более многочисленными… из-за появления новых сортов и вариаций»{359}.

Дарвин и сам был прекрасно осведомлен об этой длительной истории эволюционной мысли в Китае. «Я обнаружил, что принцип отбора отчетливо выражен в одной древней китайской энциклопедии», – открыто признавал он в «Происхождении видов». Этой «древней китайской энциклопедией», о которой он говорил, было не что иное, как «Бэньцао ганму» Ли Шичжэня. Заинтересовавшись китайской естественной историей, Дарвин попросил своего друга из лондонского Британского музея перевести выдержки из труда Ли, которые затрагивали интересующую его тему. В некоторых других работах Дарвин также обращался к китайским текстам. Так, в книге «Изменение животных и растений в домашнем состоянии» (1868) Дарвин ссылался на французский перевод китайского текста XVIII в. о сельском хозяйстве как на основной источник сведений о разновидностях тутового шелкопряда. Одним словом, в Китае существовала давняя традиция эволюционной мысли, о чем было известно и Дарвину, хотя этот факт сегодня редко признается. Действительно новой для Китая – и как нельзя более актуальной в тот период – стала концепция «борьбы за существование». После унизительного военного поражения, когда империя Цин балансировала на грани краха, дарвинизм, казалось, давал ответы на многие важные вопросы, над которыми китайские мыслители бились в последние десятилетия XIX в.{360}

После Первой японо-китайской войны император Цин согласился начать более масштабную программу модернизации. Она включала в себя радикальный пересмотр традиционной системы экзаменов для государственных служащих, которая в конечном счете была упразднена в 1905 г., а также создание целого ряда новых научных и образовательных учреждений. В 1898 г. старая Императорская академия была преобразована в Пекинский императорский университет. Это был первый в Китае современный университет, учебная программа которого включала математику, физику и биологию, а не только изучение конфуцианской классики. Позже Янь Фу был назначен председателем университета: на этой должности он продолжал пропагандировать дарвинизм. Наряду с новыми учебными заведениями власти Китая организовали по всей стране сотни сельскохозяйственных опытных станций, самая крупная из которых была основана в предместьях Пекина в 1906 г. Идея состояла в том, что, применяя теорию эволюции на практике, селекционеры смогут вывести улучшенные разновидности основных культур, таких как рис и пшеница{361}.

В тот же период правительство Цин значительно увеличило число студентов, отправляемых на учебу за границу, причем не только в Европу и США, но и в Японию. Последнее имело особый смысл. В конце концов, минувшая война наглядно продемонстрировала военную и промышленную мощь соседей. В Японию было проще добраться, к тому же она была намного ближе к Китаю по культуре и языку, чем западные страны. К 1907 г. более 10 000 китайских студентов получили дипломы японских университетов – в основном по естественным наукам. Многие японские учебники были переведены на китайский язык, а некоторых ученых из Японии даже пригласили преподавать в Пекинском императорском университете. Это было переворотом в научных отношениях между двумя странами. Как уже было сказано в предыдущей главе, в XVII–XVIII вв. японские натуралисты часто черпали знания в китайских научных текстах, а некоторые даже учились в Китае. К концу XIX в. стороны поменялись местами, и теперь уже японская наука помогала создавать фундамент для китайской модернизации{362}.

Среди тех, кто учился в Японии в этот период, был и Ма Цзюньву, автор первого китайского перевода «Происхождения видов». Ма родился в 1881 г. на юге Китая и к 20 годам получил традиционное образование. Но в начале нового века правительству требовались не знатоки китайской классики, а физики и химики, поэтому Ма был отправлен в Киотский университет, где в 1901–1903 гг. изучал химию. Именно здесь он встретился с Сунь Ятсеном, который в то время находился в изгнании. Это знакомство привело к радикализации взглядов Ма. Он разделял мнение Сунь Ятсена, что единственный способ спасти Китай – свержение династии Цин. В те же годы Ма начал переводить «Происхождение видов» Дарвина. Скорее всего, он впервые узнал о Дарвине из «Нового гражданина» – периодического издания на китайском языке, которое выпускал в Японии уже известный нам журналист Лян Цичао, также вынужденный бежать из страны. В «Новом гражданине» регулярно публиковались статьи об эволюции. Одна из них даже содержала подробную биографию Дарвина и его фотографию. В том же журнале Ма Цзюньву незадолго до своего возвращения в Китай в 1903 г. опубликовал первые переведенные фрагменты из «Происхождения видов»{363}.

Вернувшись в Китай, Ма продолжил работу над переводом. На это ушел не один месяц – главным образом потому, что Ма уделял все больше времени радикальной политике. Он присоединился к созданному Сунь Ятсеном тайному объединению китайских революционных организаций под названием Тунмэнхой (в буквальном переводе с китайского – «Союзная лига»), где помогал координировать деятельность местных активистов и распространять в Шанхае политическую литературу. Понимая, что в ближайшее время завершить работу над переводом не получится, Ма решил опубликовать первые пять глав «Происхождения видов» отдельной книгой. В это первое издание вошел весь самый важный материал, включая главы о борьбе за существование и естественном отборе, а также знаменитое дарвиновское древо жизни, иллюстрирующее образование различных видов от одного общего предка. Так китайские читатели впервые получили возможность познакомиться с классическим трудом Дарвина, пусть и в неполном виде{364}.

Перевод Ма был опубликован книжной компанией «Гуанъи», которая принадлежала объединению Тунмэнхой и управлялась им. Это не было простым совпадением. Как и многие его современники, Ма проводил прямые параллели между учением Дарвина и политической ситуацией в Китае. «Народы разных стран борются друг с другом за существование; чтобы выжить, страны должны иметь соответствующие силы для противодействия иностранным вторжениям», – писал Ма в 1903 г. Это было прямой отсылкой к недавней оккупации Пекина Альянсом восьми держав в ходе Ихэтуаньского восстания (известного также как Боксерское восстание) 1899–1901 гг. Ма, выходя далеко за рамки оригинального текста Дарвина, усеял свой перевод «Происхождения видов» подобными намеками на борьбу между нациями. «Каждый, кто хочет выжить, должен уделять внимание… естественному отбору», – утверждал Ма. И в заключение тонко намекал на революцию, замечая, что «местные виды должны эволюционировать, чтобы без страха противостоять видам-захватчикам». Другие китайские интеллектуалы были куда более прямолинейны. «Революция – универсальный принцип эволюции», – заявил Чжоу Жун, еще один участник объединения Тунмэнхой и увлеченный поклонник «Происхождения видов»{365}.

В 1911 г. то, о чем мечтал Ма, сбылось. Подготовив и проведя ряд местных восстаний, Тунмэнхой захватил контроль над крупными городами по всей стране. За этим последовало четыре месяца ожесточенных военных действий, в ходе которых погибло или пострадало более 200 000 человек. В конце концов 29 декабря 1911 г. Сунь Ятсен был избран временным президентом Китайской республики, и вскоре последний император Цин отрекся от престола. Так завершилась эпоха династического правления, продолжавшаяся более 2000 лет. Во время революции Ма Цзюньву находился на учебе в Сельскохозяйственном университете в Берлине. Он поспешил вернуться в Китай, чтобы поддержать новое национальное правительство. Работая на заводе по производству динамита, он также находил время продолжать незавершенный перевод. В 1920 г., спустя почти два десятилетия (с перерывами на войну и революцию), Ма наконец-то представил китайским читателям полный перевод «Происхождения видов»{366}.

Таким образом, интерес к дарвинизму в Китае, как и во многих других странах мира в этот период, подпитывался войнами и ростом национализма. Китайские политические деятели, осуществившие революцию 1911 г., рассматривали свержение династии Цин через призму дарвиновского учения. «Наше большинство великой высшей расы находится под гнетом меньшинства порочной низшей расы», – заявил Ху Ханьминь (он тоже был участником объединения Тунмэнхой и читал «Происхождение видов»). Ху имел в виду ханьских китайцев, составлявших подавляющее большинство населения Поднебесной, и маньчжурское меньшинство, правившее Китаем с момента возникновения империи Цин в середине XVII в. Согласно Ху, маньчжуры были «нездоровой» расой – и, следовательно, обреченной на уничтожение в борьбе за существование. Для него революция 1911 г. была всего лишь примером естественного отбора в действии. «Все дело в эволюции», – констатировал Ху, когда Китай погрузился в гражданскую войну, тем самым пополнив копилку напоминаний о том, насколько удобен социальный дарвинизм для оправдания расовой дискриминации и военных конфликтов{367}.

V. Заключение

К началу Первой мировой войны работа Чарльза Дарвина «Происхождение видов» была переведена не менее чем на 15 языков, в том числе на русский, японский и китайский. Однако для многих читателей основополагающая концепция эволюции не была чем-то абсолютно новым: примерно с конца XVIII в. эволюция широко обсуждалась в разных странах, от царской России до цинского Китая. Более того, в Японии и Китае эволюционные идеи существовали и развивались в рамках древних религиозных и философских традиций – даосизма и буддизма. Это признавал и сам Дарвин, который в своем «Происхождении видов» ссылался на работы русских и китайских предшественников. Таким образом, популярность дарвинизма объяснялась не только и не столько теорией эволюции как таковой. В действительности людей того времени поразила выдвинутая Дарвином идея «борьбы за существование». По сути, «Происхождение видов» представляло мир природы как мир непрерывной войны между всем живым. Эволюция, утверждал Дарвин, была результатом «великой битвы за жизнь»{368}.

Именно эта метафора борьбы захватила воображение многих интеллектуалов XIX в. – не только в Европе, но и в Азии и Америке. Им казалось, что она как нельзя лучше отражает тот мир, в котором они живут. К концу XIX в. теория Дарвина начала применяться не только к растениям и животным, но и к человеческим сообществам и нациям. Социальный дарвинизм со всеми вытекающими из него пагубными следствиями был еще одним характерным порождением той эпохи. История науки об эволюции развивалась параллельно с ожесточенными военными конфликтами – от аргентинского завоевания Патагонии до японского вторжения в Маньчжурию, и, возможно, нет ничего удивительного в том, что судьбы многих ключевых эволюционных мыслителей так или иначе переплетались с военной сферой. Франсиско Муньис, один из первых латиноамериканских эволюционистов, служил военным врачом в ходе Войны за независимость Аргентины, а Янь Фу, популяризатор дарвинизма в Китае, был по образованию военно-морским инженером. В следующей главе мы рассмотрим, как тот же мир – мир капитализма и войн – сформировал развитие современных физических наук.

Глава 6

Экспериментальная наука и промышленность

С высоты Эйфелевой башни Петр Лебедев видел весь Париж. «Город света» оправдывал свое название: электрические лампы ярко освещали все главные достопримечательности французской столицы. Вдали Лебедев мог различить стеклянный купол Большого дворца на другом берегу Сены и знаменитую базилику Сакре-Кёр на Монмартре. Однако он приехал не для того, чтобы любоваться прекрасными видами. Лебедев был не путешественником, а крупным физиком, профессором Московского университета, незадолго до этого внесшим важный вклад в изучение природы света. Он прибыл в Париж в августе 1900 г. для участия в Первом всемирном физическом конгрессе, на который съехалось более 500 ученых со всего мира.

Конгресс был приурочен к Парижской всемирной выставке 1900 г., крупнейшему международному событию нового формата, который приобрел популярность в конце XIX – начале XX в. Все началось с Великой выставки в 1851 г. в Лондоне, которая была задумана как способ продемонстрировать всему миру достижения викторианской науки и промышленности, и вскоре эту идею подхватили и другие страны. К концу XIX в. аналогичные выставки проводились во многих городах мира, от Токио до Чикаго, и часто сопровождались научными съездами{369}.

Парижскую выставку 1900 г. посетило более 50 млн человек. Ее изюминкой стал Дворец электричества – архитектурный шедевр в стиле ар-нуво, напоминавший по форме гигантское перо павлина. Дворец электричества, расположенный на Марсовом поле напротив Эйфелевой башни, освещало более 7000 разноцветных электрических ламп. Внутри посетители могли увидеть самые разнообразные электрические машины, а также огромные паровые турбины в действии. По соседству находился Дворец оптики, где посетителям предлагалось взглянуть на небо через гигантский телескоп и посмотреть немые черно-белые кинофильмы. Своих представителей на выставку прислали многие крупные частные компании (Siemens, General Electric и другие) в надежде найти для производимого ими промышленного оборудования покупателей со всего мира{370}.

Это была эпоха индустриализации и интернационализма, и Парижская всемирная выставка 1900 г. как нельзя лучше отражала эти веяния. Благодаря развитию новых телекоммуникационных технологий, таких как электрический телеграф‚ изобретенный в 1830-х гг., и новых транспортных технологий (например, в 1810-х были разработаны океанские пароходы) мир начал все больше ощущать себя взаимосвязанным единым целым. Многие считали, что эти технологические достижения помогают ускорить развитие науки. «Идеи… текут и пересекают весь мир по опутавшим его тончайшим проволочным нитям, позволяющим передавать человеческие мысли с молниеносной скоростью», – заявил один французский политик на открытии Парижской выставки. Во многом именно эти мотивы двигали и организаторами Первого всемирного физического конгресса. Целью конгресса было «собрать физиков со всего мира» в одном месте впервые в истории и «критически оценить достижения на ниве науки, культивируемой этими учеными», объясняли они{371}.

В свободное от посещения Эйфелевой башни или Дворца электричества время участники Первого всемирного физического конгресса обсуждали результаты новейших исследований. Большая их часть касалась теории электромагнетизма. На протяжении сотен лет ученые изучали свойства света, электричества и магнетизма. Но во второй половине XIX в. ученые все чаще задумывались о том, что все эти, казалось бы, отдельные феномены имеют между собой нечто общее. Первоначальный теоретический вклад в эту тему внес британский физик Джеймс Клерк Максвелл. В своей статье 1864 г. Максвелл описал, как свойства, связанные со светом, электричеством и магнетизмом, можно объяснить существованием «электромагнитного поля», по которому распространяются колебания, или волны.

С начала XIX в. ученым было известно, что движущийся электрический заряд создает в пространстве магнитное поле, а движущийся магнит – электрическое поле. Эти два принципа легли в основу разработки первых электрических двигателей и генераторов: электрический ток создавался в них посредством движения магнита внутри проволочной катушки. Максвелл, однако, догадался объединить концепции электрического и магнитного поля в единую концепцию «электромагнитного поля». Эта ключевая идея позволяла объяснить, какое отношение свет имеет к электричеству и магнетизму. Согласно Максвеллу, свет был просто «электромагнитным возмущением», движущимся подобно волнам на морском просторе. Он также предсказал, что должны существовать и другие электромагнитные волны, которые ведут себя так же, как свет. После публикации Максвелла физики по всему миру кинулись исследовать свойства электромагнитного поля. Эта гонка, развернувшаяся от Москвы до Калькутты, была призвана доказать правоту выводов Максвелла – или же опровергнуть их{372}.

Традиционная история современной физики и химии сосредоточена на небольшой группе ученых-первопроходцев, живших и работавших в Европе. В этот список обычно входит сам Максвелл, а также ряд ученых, живших позже: например, немецкие физики Генрих Герц, обнаруживший в 1888 г. электромагнитные волны, и Вильгельм Конрад Рентген, который в 1895 г. открыл новый вид излучения, названный впоследствии его именем. И хотя в конце XIX в. Европа действительно была центром научного мира (что во многом стало следствием тех экономических преимуществ, которые, как уже говорилось в предыдущих главах, она приобрела в результате империалистической экспансии), это вовсе не означает, что ученые других стран не внесли никакого вклада в становление физики и химии. Изучив список участников Первого всемирного физического конгресса, мы можем составить куда более разнообразную картину научного мира в конце XIX – начале XX в. Наряду с представителями Великобритании, Франции и Германии на конгрессе присутствовали ученые из России, Турции, Японии, Индии и Мексики. Они не просто сидели и слушали, а представляли результаты своих исследований и собственные гипотезы, что опровергает распространенное ныне представление, будто все крупные прорывы в современной физике происходили исключительно в европейских лабораториях{373}.

Прекрасным примером может служить Петр Лебедев. В своем докладе на парижском конгрессе он рассказал о важном эксперименте, который незадолго до того провел в своей лаборатории в Московском университете. Хотя к концу XIX в. большинство физиков признали существование электромагнитных волн, многие вопросы оставались без ответа. Одно из самых любопытных следствий из теории Максвелла касалось свойств света. Согласно Максвеллу, если свет представляет собой волну, значит, он несет импульс и должен оказывать давление на препятствия. На первый взгляд это казалось противоестественным. Как может свет с его очевидно нематериальной природой обладать физической силой? Но именно это следовало из уравнений Максвелла. Эта сила была настолько мала, что до 1900 г. никому не удавалось ее непосредственно измерить. Поэтому собравшиеся в Париже с большим волнением слушали Лебедева, который описывал свой эксперимент{374}. Лебедев экспериментировал с крутильными весами, помещенными в колбу, откуда откачивался воздух. Освещая электрической лампой легкие крылышки, размещенные на концах коромысла весов, и измеряя закручивание их нити, он подтвердил, что свет действительно оказывает давление, и даже смог измерить его величину[8].

Кроме Лебедева, на конгрессе выступали и другие ученые из-за пределов Европы. Японский физик Хантаро Нагаока, о котором пойдет речь далее, рассказал о своем исследовании феномена магнитострикции, выражающегося в расширении или сжатии металлов в магнитном поле. Также на конгрессе присутствовала группа индийских ученых, среди которых был знаменитый бенгальский физик Джагдиш Чандра Бос, к которому мы тоже еще вернемся. Бос, пионер радиофизики, рассказал парижской аудитории о некоторых экспериментах, проведенных им в Калькутте. Например, пропуская электрический ток через самые разные предметы, от куска металла до живого растения, Бос пришел к выводу, что между органическими и неорганическими веществами нет принципиальной разницы: казалось, все в мире так или иначе реагирует на электричество. Для Боса, как и для многих ученых рубежа XIX–XX вв., теория электромагнетизма была, по сути, «теорией всего». Тот факт, что уравнения Максвелла можно было использовать и для описания действия нервов, и для объяснения радиосвязи, однозначно доказывал: в природе существует «фундаментальное единство». Так утверждал Бос{375}.

Присутствие столь разнообразной группы ученых в Париже в 1900 г. напоминает нам о важной, но забытой стороне истории современных физических наук. В XIX в. ученые в лабораториях по всему земному шару, в том числе в России, Турции, Индии и Японии, вносили значимый вклад в развитие физики и химии. Они собирались в разных городах мира, чтобы обсудить свои исследования и поделиться друг с другом идеями. Именно в XIX в. появились первые научные конференции современного типа, в то время, как уже говорилось ранее, часто приуроченные к крупным промышленным выставкам. Первый всемирный физический конгресс был типичен в этом отношении.

В предыдущей главе мы разобрали, как мир капитализма и войн определил развитие современных биологических наук. В этой главе мы посмотрим через ту же призму на формирование современных физических наук. Рост спроса на новые коммуникационные технологии в XIX в. во многом объяснял, почему ученые так заинтересовались свойствами электричества и магнетизма. В первые десятилетия XIX в. в Британии и Германии были проложены первые экспериментальные телеграфные линии. На одном конце оператор посылал по металлической проволоке короткие электрические импульсы, соответствующие определенному коду, обычно азбуке Морзе, которые оператор на другом конце принимал и преобразовывал в обычный текст. Таков был нехитрый принцип работы электрического телеграфа. Впервые в истории эта система дала возможность почти мгновенно передавать информацию на большие расстояния. В 1850–1860-е гг., как раз в то время, когда Джеймс Максвелл разрабатывал свою теорию электромагнетизма, телеграфная связь начала использоваться и на международном уровне. В 1858 г. была проложена первая трансатлантическая телеграфная линия, соединившая Ирландию и Ньюфаундленд. А в 1865 г. телеграф связал Британию с ее колонией – Индией. Правительства разных стран быстро осознали огромное значение современной науки для международных коммуникаций как в мирные времена, так и во время войны. Физики и инженеры вдруг обнаружили высокий спрос на свои знания: их нанимали для консультаций при строительстве новых телеграфных линий и для внедрения радиосвязи в армии{376}.

Наряду с физикой еще одной важной промышленной наукой той эпохи была химия. В XIX в. было открыто более 50 новых химических элементов; многие из них – в результате разведки новых рудников или в процессе переработки минерального сырья. Этому способствовал и прогресс в физике – например, открытие, что ток можно использовать для разделения различных химических элементов. Но, пожалуй, самым важным прорывом стала разработанная русским химиком Дмитрием Менделеевым в 1869 г. периодическая система, которая упорядочивала все химические элементы по их атомной массе, начиная с самого легкого – водорода. Периодическая таблица Менделеева не только классифицировала известные элементы, но и предсказывала существование многих пока неизвестных элементов, что положило начало гонке по заполнению этих пробелов. В ней, как и во всех научных гонках, присутствовал момент национального соперничества. Иногда ученые даже называли новые элементы в честь своих стран. Когда русский химик Карл Клаус в середине XIX в. открыл новый элемент, он назвал его «рутением» – от Ruthenia, латинского названия России. «Я дал новому веществу название в честь своей родины», – объяснил он{377}.

Были и другие примеры подобного «химического национализма». Германий, галлий и полоний также были названы в честь соответствующих стран. В одном случае это было относительно молодое государство: германий был открыт в 1886 г., когда после объединения Германии (1871 г.) прошло всего 15 лет. В другом случае наименование элемента предшествовало появлению государства: Мария Склодовская-Кюри назвала полоний в честь родной Польши в надежде на то, что однажды та станет независимой. На момент открытия полония в 1898 г. Польша была разделена между Германией, Россией и Австро-Венгрией{378}.

Таким образом, в ту эпоху могло сложиться впечатление, будто национализм идет рука об руку с интернационализмом. Во второй половине XIX в. ученые путешествовали по миру, преподавали в зарубежных университетах, публиковали свои работы на нескольких языках и встречались на международных конференциях. Но в тот же период государства начали рассматривать науку как средство укрепления могущества в промышленной и военной сфере. В 1900 г. на Первом всемирном физическом конгрессе многие все еще с оптимизмом смотрели в будущее. «Так много родилось новых мыслей, так много создалось и упрочилось дружеских связей», – написал один физик по возвращении с парижского конгресса. Но в 1914 г., с началом Первой мировой войны, прежний международный порядок рухнул – и, казалось, навсегда. В этой главе мы рассмотрим, как в научном мире складывались напряженные отношения между национализмом и интернационализмом в период 1790–1914 гг., и вспомним о том, что подлинная история физики и химии в XIX в. формировалась не европейскими учеными-одиночками, а глобальной историей – историей национализма, промышленности и войн. И начнем мы наш рассказ с России{379}.

I. Война и грозы в царской России

Александр Попов смотрел, как приближается гроза. Что ж, настало время проверить свое изобретение в деле. Попов уже много лет преподавал электротехнику в Минном офицерском классе – военно-морском училище, находящемся в Кронштадте в восточной части Финского залива. Теперь, весной 1895 г., он собирался применить то, чему учил, на практике. Поднявшись на ближайшую башню, он запустил в небо небольшой воздушный шар, к которому была привязана медная проволока. Когда грозовые тучи вдалеке озарились разрядами молний, Попов присоединил конец проволоки к «грозоотметчику». Как он и рассчитывал, машина ожила. Хотя гроза находилась на расстоянии почти 25 км, на каждую вспышку молнии откликался маленький звонок. Попов, имевший самое прямое отношение к военно-морскому флоту, сразу же понял потенциал своего изобретения. С его помощью корабли в море и синоптики на суше могли обнаруживать приближение грозы до ее начала. Как работало этот устройство? В основе действия грозоотметчика лежал известный принцип – разряд молнии создает электромагнитные волны. Попов изобрел способ регистрировать эти волны на расстоянии… и попутно сконструировал один из первых радиоприемников в мире. В царской России радио зародилось во время изучения гроз{380}.

При создании своей машины Попов опирался на работу французского физика Эдуарда Бранли. В 1890 г. Бранли сообщил о своем открытии: электромагнитные волны воздействуют на металлические опилки. Это привело к изобретению прибора, получившего название «когерер»: он лег в основу всех первых радиоприемников. Когерер состоял из небольшой стеклянной трубки, заполненной металлическими опилками. Сами по себе металлические опилки – плохой проводник электричества. Но при прохождении через трубку электромагнитной волны металлические опилки выравнивались – когерировали – и, сцепившись, внезапно превращались в проводник электричества. Таким образом пионеры радио смогли обнаруживать электромагнитные волны. Единственная проблема состояла в том, что каждый раз для восстановления детектирующих свойств трубки ее требовалось встряхивать, чтобы расцепить и перемешать опилки. Гениальное новшество Попова позволило решить эту проблему. Его грозоотметчик использовал ток, генерируемый электромагнитными волнами, для питания молотка, который ударял по стеклянной трубке и встряхивал металлические опилки. Благодаря этому прибор мог срабатывать при каждом разряде молнии – то есть регистрировать каждое отдельное излучение электромагнитной волны{381}.

Рис. 29. «Грозоотметчик» Александра Попова. Обратите внимание на небольшой стеклянный цилиндр с резиновой изоляционной трубкой над звонком. Это когерер, который обнаруживает радиоволны, а затем автоматически возвращается в исходное состояние

Тот факт, что российский изобретатель грозоотметчика работал в военно-морском училище, говорит о многом. Физика в XIX в. была наукой как теоретической – «чистой», так и практической – «промышленной». Попов родился в 1859 г. на Урале в рабочем поселении при Богословском металлургическом заводе, который выбрасывал в небо над поселком клубы ядовитого дыма. В детстве Попова завораживали машины в местных мастерских и на руднике. Однажды из старых ходиков и электрического звонка он сконструировал электрический будильник и с гордостью поставил его у себя в спальне, где он и отзванивал время. Его отец был бедным священником и настаивал, чтобы сын отправился учиться в духовную семинарию. Тем не менее Попов сумел поступить на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, где учился с 1877 по 1882 г. Чтобы заработать себе на жизнь, одновременно с учебой он работал электромонтером в новой петербургской компании – товариществе «Электротехник». Он помогал проводить освещение в местном увеселительном саду, а в 1880 г. устроился гидом на проходившую в Санкт-Петербурге промышленную выставку, где компании со всего мира представляли свои новейшие электрические машины: телеграфные аппараты, электрогенераторы и даже устройство для электротерапии, которое, как гласила его реклама, излечивало самые разные недуги{382}.

По окончании учебы Попову предложили должность преподавателя в Санкт-Петербургском университете, но обещанное ему жалованье было скромным, а молодой физик собирался жениться и нуждался в надежном источнике дохода. Поэтому в 1883 г. он устроился ассистентом на кафедре электротехники в Минном офицерском классе и переехал в Кронштадт. Для начинающего ученого в России XIX в. работа на военно-морской флот предполагала не только более высокий доход, но и более благоприятные условия для научной деятельности. В Минном классе имелась физическая лаборатория, оснащенная самым современным оборудованием, а также обширная библиотека с новейшими зарубежными и российскими научными изданиями. В училище готовили специалистов, которым предстояло управлять торпедными катерами. Попов читал курсантам лекции по самым разным дисциплинам – от электромагнетизма до химии взрывчатых веществ. Именно в лаборатории Минного класса Попов впервые сгенерировал электромагнитные волны и продемонстрировал курсантам, как использовать его грозоотметчик для коммуникации на расстоянии. «Можно предположить, что применение этих явлений принесет существенную пользу на флоте в качестве маяков и для сигнализации между кораблями», – пояснил Попов. В то время вся коммуникация в море осуществлялась с помощью флагов и сигнальных огней – так же, как и на протяжении многих веков{383}.

Попов по праву гордился своим изобретением. Поэтому он был поражен, узнав, что у него есть конкурент, разработавший очень похожее устройство. В 1897 г., просматривая свежий номер инженерного журнала, Попов наткнулся на новость, что итальянский инженер Гульельмо Маркони пытается запатентовать в Великобритании радиоприемник собственной конструкции. Сегодня Маркони широко известен как изобретатель радио, но в действительности несколько других ученых, включая Попова (который не уставал это подчеркивать), чуть ли не одновременно разработали почти идентичные устройства. «Приемник Маркони во всех своих деталях сходен с моим устройством от 1895 года», – сетовал Попов. Было очевидно, что исследование возможностей практического применения электромагнитных волн продвигается вперед быстрыми темпами, поэтому Попов поспешил превратить свой грозоотметчик в коммерческую систему радиосигнализации. Для этого он объединил усилия с французским инженером-предпринимателем Эженом Дюкрете, который начал производство радиодетектора Попова во Франции. В 1898 г. с помощью модифицированного варианта первоначальной конструкции Дюкрете удалось принять радиоволны, отправленные между Эйфелевой башней и Пантеоном, на расстоянии более 3,2 км. Впервые Эйфелева башня была использована в качестве радиоантенны – эту функцию она продолжает выполнять и по сей день{384}.

Как уже говорилось в предыдущей главе, во второй половине XIX в. в царской России возобновились инвестиции в науку. Это касалось прежде всего физических и биологических наук. После поражения России в Крымской войне 1853–1856 гг. царь Александр II был полон решимости модернизировать экономику и вооруженные силы. Это требовало создания новых научных лабораторий как при гражданских университетах, так и при военных учебных заведениях, а также переориентации науки на удовлетворение военных и промышленных нужд. Александр II был убежден, что выживание Российской империи в конечном счете будет зависеть от того, сумеет ли она воспользоваться новейшими достижениями науки и техники. Для торжеств по случаю своей коронации, состоявшейся в Москве в сентябре 1856 г., он даже приказал военным инженерам осветить весь Кремль грандиозной электрической иллюминацией. Один комплект гирлянд, согласно официальному отчету, был оформлен в виде «колоссальной короны… с огненными сапфирами, изумрудами и рубинами». Таково было новое индустриальное восприятие царской власти. Для Александра II будущее было за электричеством{385}.

Исследовательская лаборатория Минного офицерского класса в Кронштадте была лишь одним из великого множества новых научных учреждений, созданных в России во второй половине XIX в. В 1866 г. Александр II утвердил создание Русского технического общества с правлением в Санкт-Петербурге. Это общество занималось организацией отраслевых съездов в разных областях, включая железнодорожное дело, фотографию, электрическую телеграфию и многие другие. Кроме того, РТО издавало целый ряд научных журналов, в том числе журнал «Электричество», а также проводило крупные промышленные выставки (на одной из таких выставок Александр Попов и подрабатывал в бытность студентом){386}.

Университеты тоже стали уделять больше внимания физическим наукам, хотя, как правило, в этом они отставали от промышленных и военных училищ. В 1874 г. русский физик Александр Столетов посетил Кембриджский университет: там он познакомился с Джеймсом Максвеллом и присутствовал при открытии нового центра экспериментальной физики – Кавендишской лаборатории. Вдохновленный британским примером, по возвращении в Россию Столетов занялся расширением и модернизацией физической лаборатории Московского университета. К концу 1880-х гг. физический факультет располагал самым современным научным оборудованием, включая аппараты для генерации электромагнитных волн. Именно здесь Петр Лебедев проводил свои эксперименты с «давлением света», о которых шла речь в начале главы{387}.

Александр II придавал большое значение не только исследованиям в области электромагнетизма, но и развитию современной химии. В конце концов, практическая польза химии была предельно очевидна. Во второй половине XIX в. русские химики выполняли государственные поручения в самых разных областях, от изготовления пороха до производства водки. Поскольку в те времена общепризнанным лидером в промышленной химии была Германия, российское правительство отправляло сотни молодых ученых в немецкие университеты. Среди них был и Дмитрий Менделеев – пожалуй, самый знаменитый русский химик той эпохи. С 1859 по 1861 г. он учился в Гейдельбергском университете, а после возвращения в Россию начал преподавать в Санкт-Петербургском университете, где помог обновить курс химии (с целью придать ему более практическую направленность), и расширил экспериментальную деятельность по образцу увиденных в Германии лабораторий. Менделеев также участвовал в создании Русского химического общества[9] (1868 г.), которое через год начало издавать собственный научный журнал на русском языке{388}.

Сегодня Менделеева помнят в основном как создателя периодической таблицы, в которой все химические элементы были упорядочены по атомному весу и распределены по 18 группам. В таблице оставались пустые места: Менделеев смог предсказать существование пока неизвестных химических элементов, а также их свойства. Но при этом часто забывается, что Менделеев не был чистым теоретиком. Он был практиком, убежденным в важности химии для промышленного и военного развития Российской империи. Химия есть «орудие, служащее практическим целям, – утверждал Менделеев в своем известнейшем учебнике «Основы химии» (1868–1870). – Она открывает путь к полезному использованию природных ресурсов и созданию новых веществ». Таким образом, чтобы понять вклад Менделеева в развитие современной химии, нам нужно выйти за рамки его знаменитой таблицы и вернуться в мир промышленности и войн, в котором существовала наука XIX в.{389}

Дмитрий Менделеев поднял руку, отдавая флотским артиллеристам приказ зарядить пушку. Когда он опустил руку и крикнул «Огонь!», офицер дернул спусковой шнур, и орудие выплюнуло снаряд, который разорвался на другом конце чистого поля. Менделеев был доволен: его новое изобретение работало. Так холодным апрельским утром 1893 г. прошли первые испытания «пироколлодийного пороха» – нового вида бездымного пороха, над которым ученый работал последние три года. Заняться этим его попросил не кто иной, как сам Александр III. Обеспокоенный последними военными успехами других европейских держав, российский царь обратился за помощью к Менделееву, который к тому времени сделался светилом мировой химии. Для обеспечения ученого и его коллег всем необходимым для разработки при Морском министерстве по указу царя была создана специальная Научно-техническая лаборатория, расположившаяся на небольшом острове посреди Невы в Санкт-Петербурге. Именно здесь в 1890–1893 гг. Менделеев проводил большую часть времени, используя свои глубокие познания в химии для создания новых взрывчатых веществ{390}.

Изобретение бездымного пороха было одним из важнейших военных новшеств XIX в. Обычно порох изготавливался из смеси селитры, серы и древесного угля. Но с развитием химии ученые начали искать более мощные альтернативы. Основой для нового поколения взрывчатых веществ стал впервые полученный в 1840-х гг. нитроглицерин, который смешивался с другими химическими веществами. Как известно, шведский химик и инженер Альфред Нобель (который завещал свои деньги на учреждение знаменитой Нобелевской премии) разбогател на разработке новых взрывчатых веществ, в том числе бездымного пороха баллистита{391}.

Как следует из его названия, бездымный порох производит очень мало дыма. Это очевидное преимущество в бою, особенно в морских сражениях, поскольку улучшается видимость и облегчается координация действий судов и экипажей. Еще более важное преимущество состоит в том, что бездымный порох обеспечивает гораздо более мощный взрыв. При использовании обычного пороха значительная часть топлива расходуется впустую (сгорает и превращается в дым), тогда как в случае с бездымным порохом почти все топливо преобразуется во взрывную силу. Этот мощный взрыв увеличивает дальность, точность и скорость артиллерийских снарядов, что подчас дает решающее преимущество в морском бою, особенно против металлических кораблей, которые начали строиться во второй половине XIX в. Только мощный артиллерийский снаряд мог пробить корпус современного линкора. Словом, Александр III понимал, что военно-морскому флоту России срочно требуется собственная технология бездымного пороха{392}.

Работая в Морской научно-технической лаборатории, Менделеев начал с детального изучения существующих британских и французских образцов. Он побывал во Франции и лично посетил Вулвичский арсенал в Лондоне, где познакомился с британской разновидностью бездымного пороха под названием кордит. Анализируя эти образцы, Менделеев пришел к выводу, что необходимо разработать новое соединение на основе смеси углерода, водорода, азота и кислорода. Это позволило бы ему улучшить французскую и британскую разновидности, создав порох, который был бы еще более мощным и давал бы еще меньше дыма. Особенно Менделееву пригодилось знание атомного веса различных химических элементов – это позволяло рассчитать точную пропорцию веществ, которая при воспламенении произведет максимально сильный взрыв.

К концу 1892 г. Менделееву удалось изготовить небольшую партию нового бездымного пороха. Это был «новый продукт в химическом отношении, который сильно отличался от обычного пороха и требовал фундаментального знакомства с химическим реакциями и продуктами», как написал Менделеев в своей записной книжке{393}.

На протяжении всей своей жизни Менделеев проявлял острый интерес к военному и промышленному развитию Российской империи. Иногда он работал на правительство, в других случаях – на частные компании. Он принимал активное участие и в развитии российской нефтяной отрасли. В XIX в. Российская империя в ходе войн с Персией и Османской империей захватила значительную часть Закавказья и Прикаспия, включая территорию современного Азербайджана с его богатыми нефтяными месторождениями. Российская корона немедленно объявила эти нефтеносные земли своей собственностью, а потом начала сдавать их в долгосрочную аренду частным компаниям (Бакинскому нефтяному обществу и некоторым другим). И вновь Менделеев поставил свои глубокие знания химии на службу промышленности: он разработал эффективный способ разделения сырой нефти на целый ряд коммерчески ценных нефтепродуктов, а также предложил другие полезные идеи. Позже, в 1870-х гг., Менделеева даже отправили в США для изучения опыта американских нефтяников. В то время Россия все еще импортировала бо́льшую часть необходимой ей нефти из Соединенных Штатов. Но к концу века ситуация полностью изменилась: Россия стала поставлять на мировой рынок почти 90 % всей сырой нефти{394}.

Хотя Дмитрий Менделеев, безусловно, был самым знаменитым российским ученым XIX в., он не был уникальным в своем роде. Взгляд на науку как на основу развития промышленности был типичным для его поколения. Среди тех, кто придерживался похожего подхода к изучению физических наук в тот период, была и его коллега Юлия Лермонтова. Как уже говорилось в предыдущей главе, в XIX в. женщины мало-помалу начали появляться в мире профессиональной науки. Лермонтова была представительницей нового поколения российских женщин, которая вопреки всем предрассудкам того времени получила образование в области физических наук{395}.

Лермонтова родилась в 1846 г. в Санкт-Петербурге в генеральской семье. Она с детства испытывала страсть к науке и даже устроила дома на кухне небольшую химическую лабораторию. В 20 лет, желая продолжить образование, она подала прошение о зачислении в Петровскую земледельческую и лесную академию в Москве. Это было одно из новых сельскохозяйственных и промышленных учебных заведений, основанных Александром II в 1860-х гг. Но, несмотря на начатые Александром II усилия по модернизации России, женщины по-прежнему были исключены из российской системы высшего образования. Лермонтовой открыто заявили, что места для женщин не предусмотрены, и отказали в приеме{396}.

Но Лермонтову это не остановило, и она поступила так же, как поступали в ту эпоху многие целеустремленные русские женщины: уехала учиться за границу. В 1869 г. Лермонтова начала посещать лекции в Гейдельбергском университете в Германии. Она училась у многих ведущих немецких химиков и физиков того времени, включая Роберта Бунзена, в честь которого названа горелка Бунзена. Затем Лермонтова продолжила учебу у профессора химического института Берлинского университета и в Геттингенском университете, где в 1874 г. ей была присуждена докторская степень. Жить за границей молодой женщине было нелегко. Позже она вспоминала, как в Берлине ей приходилось «жить в обшарпанной комнатушке, есть ужасную еду и дышать нездоровым воздухом». Но она была полна решимости добиться успеха и пробиться в мир прикладной химии, где тогда господствовали почти одни мужчины{397}.

По счастливому совпадению, Лермонтова училась в Германии как раз в то время, когда Менделеев оказался там в научной командировке. Они встретились в Гейдельберге, и Менделеев рассказал Лермонтовой о недавно разработанной им периодической таблице и о посвященной ей статье. Он пожаловался, что у него возникли некоторые проблемы с упорядочиванием всех элементов и, в частности, группы элементов, известных как платиновые металлы. Все эти металлы очень похожи, часто встречаются в одних и тех же рудах и обладают характерным серебристым цветом, поэтому Менделеев считал, что их следует объединить в одну группу. Проблема была в том, что установленный на тот момент атомный вес этих металлов, в частности иридия и осмия, не соответствовал предложенному Менделеевым порядку в периодической системе. В химической лаборатории Гейдельбергского университета Лермонтова поставила ряд сложных экспериментов, чтобы разрешить эту проблему. Путем многократного растворения кусков платиноидных руд в различных химикатах она сумела получить чистейшие образцы иридия и осмия. Затем, воспользовавшись разработанной Бунзеном методикой, она тщательно измерила атомный вес каждого платинового металла. Удовлетворенная полученными результатами, она сообщила о них Менделееву, который к тому времени уже вернулся в Санкт-Петербург. Менделеев был в восторге. Он быстро обновил значения в своем учебнике «Основы химии» и переупорядочил платиновые металлы на основе экспериментов Лермонтовой{398}.

Лермонтова вернулась в Россию в 1874 г. и сделала блестящую карьеру, однако о ее важном вкладе в российскую науку и промышленность сегодня мало кто помнит. Уже в 1875 г. она была избрана членом Русского химического общества – главным образом за свое исследование платиновых металлов, которое помогло подтвердить правоту Менделеева. Зная правильный атомный вес каждого из этих металлов, российские промышленники смогли разработать более эффективные технологии переработки платиновой руды, которая в XIX в. в больших количествах добывалась на Урале. Лермонтова много лет проработала в Московском университете, где ее основной темой была разработка новых методов анализа сырой нефти. Она даже вложила часть собственных средств в российскую нефтяную компанию, работавшую на Кавказе. В 1881 г. за заслуги перед нефтяной промышленностью она была избрана членом Русского технического общества – первой среди женщин. Таким образом, научная карьера Лермонтовой служит важным напоминанием о ныне забытом вкладе российских женщин в мир прикладной науки в XIX в.{399}

С началом Первой мировой войны в 1914 г. обнаружились одновременно и сильные, и слабые стороны науки при царском режиме. Начиная с 1860-х гг. Александр II приступил к ряду реформ, направленных на модернизацию российской науки и промышленности. В этот период было создано множество новых лабораторий, а также новых технических и военных учебных заведений. Многие знаменитые русские ученые XIX в. были так или иначе связаны с миром промышленности и войн. Кроме того, они поддерживали тесные связи с глобальным научным миром: многие из них учились за границей, публиковали свои статьи в иностранных журналах, активно участвовали в международных конференциях и промышленных выставках. Так, Дмитрий Менделеев в 1876 г. посетил Всемирную выставку в Филадельфии, а Александр Попов принял участие в Первом всемирном физическом конгрессе в Париже в 1900 г.{400}

Но, несмотря на достигнутый прогресс, вскоре стало ясно, что царская Россия была не в состоянии соперничать с промышленной и военной машиной Германии. После закрытия границы с Германией в августе 1914 г. российские ученые неожиданно оказались отрезаны от мира – то есть от поставок необходимого научного оборудования и химических реагентов, которые в то время производили в основном немцы. «До сего времени наша страна не прилагала серьезных усилий к тому, чтобы наладить производство собственных приборов для научных и образовательных целей и освободиться от удушающей хватки Германии», – сетовал один русский научный журнал в 1915 г. Государство попыталось мобилизовать российских ученых для помощи в военных усилиях. В 1916 г. при Генштабе был создан Химический комитет, в который вошли члены Русского физико-химического общества. Химическому комитету было поручено организовать производство важных промышленных и военных химикатов, которые ранее импортировались из Германии. Эти химикаты включали и химическое оружие – цианид, мышьяк, газообразный хлор{401}.

Но этого было мало – и делалось это слишком поздно. В ноябре 1917 г. большевики взяли штурмом Зимний дворец в Санкт-Петербурге. Это стало началом социалистической революции, которая погрузила страну в хаос и привела к казни последнего царя Николая II и его семьи в июле 1918 г. Всюду творился революционный беспорядок, на улицах Москвы и Петрограда шли бои, а российские ученые все сильнее ощущали себя оторванными от внешнего мира. Наука в царской России родилась из мира национализма, промышленности и войн – и в конечном счете тем же миром была и уничтожена. В следующем разделе мы разберем историю физических наук в другой империи, которую, несмотря на все попытки реформ, предпринятые в XIX в., постигла во многом похожая участь.

II. Инженерное дело в Османской империи

В августе 1847 г. султан Абдул-Меджид I внимательно наблюдал за тем, как американский инженер прокладывает экспериментальную телеграфную линию в его летнем дворце Бейлербейи в предместьях Константинополя. Сначала Джон Лоуренс Смит, выпускник Йельского университета, установил небольшую электрическую машину у входа во дворец. Затем пропустил длинный медный провод от машины через позолоченный дверной проем в главную приемную залу. Подключив провод к другой машине, Смит объявил, что готов начать демонстрацию. Это оборудование, основанное на конструкции американского пионера телеграфии Сэмюэла Морзе, было доставлено из Соединенных Штатов. Смит, который в то время работал в Османской империи горным инженером, уверял султана, что с помощью этих машин можно «мгновенно передавать сообщения на любое расстояние»{402}.

Настроив оборудование, Смит принялся объяснять султану принцип работы телеграфа. «Их Величество прекрасно поняли свойства электрического флюида», – отметил присутствовавший на демонстрации американский дипломат, имея в виду движение электрического тока по телеграфным проводам. Затем Смит спросил у Абдул-Меджида, какое сообщение тот хотел бы передать между двумя аппаратами. «Прибыл ли французский пароход? Какие новости из Европы?» – предложил султан. Смит набрал фразы на английском языке азбукой Морзе, и, как и было обещано, сообщение было передано по телеграфной линии, а полученное ответное сообщение напечатано на полосе бумаги в виде серии точек и тире. Затем Смит перевел ответ на турецкий. Султан мгновенно осознал потенциал этого «чудесного изобретения» для преобразования системы коммуникации в своей огромной империи. Он был настолько впечатлен, что даже написал Морзе личное письмо, в котором восторженно отозвался об изобретении электрического телеграфа, «образец которого был продемонстрирован в нашем императорском присутствии», и приложил к письму усеянное бриллиантами украшение{403}.

В последующие годы Абдул-Меджид приказал проложить тысячи километров телеграфных линий через всю Османскую империю. Первые линии были построены во время Крымской войны 1853–1856 гг. при помощи британцев, которые воевали на турецкой стороне. Телеграфная линия между Константинополем и Севастополем использовалась для координации военных действий, что, несомненно, сыграло свою роль в победе Османской империи. Польза электрического телеграфа в военной, а также в административной сфере была очевидна. Вскоре после окончания Крымской войны по указу Абдул-Меджида в Константинополе была основана специальная Телеграфная школа, а также построен завод по производству телеграфного оборудования. К 1900 г. османские инженеры построили более 32 000 км телеграфных линий, соединивших даже самые отдаленные провинции с имперским центром. Прежде практически вся коммуникация осуществлялась по почте. Доставка сообщения из Каира в Константинополь занимала несколько дней и даже недель. Теперь же это стало делом нескольких секунд{404}.

Как и для царской России, XIX в. стал для Османской империи периодом реформ. Константинополь, который в XVI–XVII вв. был одним из мировых центров научного прогресса, к концу XVIII в. потерял этот статус. Череда военных поражений во второй половине XVIII в., в частности в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг., выявила ограниченность могущества османского государства. Ощущение слабости усилилось в первые десятилетия XIX в. после войны за независимость Греции 1821–1829 гг., когда империя лишилась еще одной части своих владений. Османское правительство, обеспокоенное экспансией европейского империализма, а также растущими волнениями в собственных провинциях, понимало необходимость модернизации вооруженных сил. С этой целью было основано несколько новых учебных заведений: так, в 1775 г. открылись Военно-морская инженерная школа и Военная инженерная школа, что было непосредственной реакцией на поражение в Русско-турецкой войне. Отныне османские офицеры должны были изучать современную математику, химию и физику. Такого рода научные знания становились все более важными, особенно после появления пароходов в составе османского военного флота в 1820-х гг.{405}

За начальным периодом военных реформ последовала гораздо более масштабная программа модернизации. После прихода к власти в 1839 г. султан Абдул-Меджид I инициировал задуманные еще при жизни его отца Махмуда II реформы, в совокупности известные как Танзимат (букв. «упорядочение»). Наряду с электрическим телеграфом началось строительство железных дорог: первая линия была открыта в 1856 г. и соединила Каир и Александрию. В рамках Танзимата власти создали целый ряд новых научных учреждений, а существующие были расширены. Императорская медицинская школа, основанная в Стамбуле в 1827 г., переехала в 1839 г. в новое здание с современной химической лабораторией. В 1868 г. в Константинополе открылась Школа промышленных искусств, где позже преподавали многие ведущие османские инженеры. Этот период реформ, продолжавшийся до конца 1870-х гг., имел много общего с тем, что происходило в тот же период в царской России. Это закономерно, поскольку на протяжении большей части XIX в. Российская и Османская империи яростно соперничали друг с другом за военное, промышленное и научное господство в Центральной Азии{406}.

Одним из важнейших научных учреждений, созданных в период Танзимата, был Константинопольский университет (1846 г.). Он не раз менял свое наименование на протяжении XIX–XX вв., но во времена правления Абдул-Меджида I его стали называть «Дом наук». Университет, разместившийся в неоклассическом здании рядом с дворцовым комплексом Топкапы, располагал большим лекционным амфитеатром, библиотекой с обширным собранием книг и современной научной лабораторией. В его составе даже появилось два новых подразделения – сначала специализированный факультет естественных наук, где преподавали многие ведущие османские ученые, а позже и Школа гражданской инженерии. Согласно одному официальному докладу, Константинопольский университет был призван способствовать «распространению и развитию всех наук»{407}.

Среди преподавателей Константинопольского университета был химик по имени Дервиш Мехмед Эмин-паша. Его карьера была типичной для нового поколения османских ученых. Эмин-паша родился в Константинополе в 1817 г. и попал в мир науки благодаря поступлению в Военную инженерную школу, где он учился в начале 1830-х гг. Именно здесь он познакомился с теоретическими основами химии и физики (например, чем различаются щелочь и кислота), а также с применением этих наук на практике – для изготовления пороха. Затем Эмин-паша продолжил образование за границей. В XIX в. османское правительство отправляло перспективных молодых ученых и инженеров учиться в Европу – как правило, в Великобританию, Францию или Германию. Как и в царской России, это было частью более широкой стратегии по созданию собственного научного потенциала посредством обучения у соперников. В 1835 г. Эмин-паша прибыл в Париж в составе группы османских студентов. Одни из них приехали учиться на врачей, другие – на инженеров. Эмин-паша поступил в престижную Горную школу, где выбрал для изучения химию и геологию. Каждое утро он шел по парижским улицам через Люксембургский сад на лекции в отель «Vendôme». По отзывам современников, Эмин-паша «прекрасно разбирался в математике, химии, физике и минералогии»{408}.

После пяти лет обучения в Париже молодой ученый вернулся в Константинополь и начал преподавать в Военном инженерном училище. Здесь он написал свою первую крупную научную работу «Основы химии» (1848). Это был первый современный учебник по химии, написанный на государственном языке Османской империи. В нем были описаны последние достижения химической науки в конце XVIII – начале XIX в., включая атомную теорию, а также представлена современная химическая нотация. В соответствии с духом того времени Эмин-паша подчеркивал практическое значение физических наук. Химия ведет к «появлению новых производств и получению многочисленных выгод», объяснял он. Присутствовал в учебнике и элемент национализма: несмотря на заграничное образование, Эмин-паша считал, что османские ученые должны учиться и писать на родном языке, а не на английском или французском. Все химические формулы в «Основах химии» были написаны на османском языке, поскольку, по мнению автора, «в турецких книгах по химии [не место] для европейских химических терминов»{409}.

Всю оставшуюся жизнь Эмин-паша служил Османской империи. Его карьера оказалась довольно пестрой. Одно время он работал горным инженером, затем как военный геодезист участвовал в определении границы между Османской империей и Персией, и в конце концов его пригласили преподавать в новом Константинопольском университете. Серию публичных лекций, прочитанную им в начале 1860-х гг. по случаю открытия нового университетского здания, с большим энтузиазмом освещали местные газеты. 13 января 1863 г. в 11 часов утра 300 человек собрались в новом лекционном зале Константинопольского университета, чтобы послушать первое выступление. Среди слушателей было даже несколько высокопоставленных государственных деятелей: их интересовало, как современная наука может помочь в развитии Османской империи. Первую лекцию Мехмед Эмин начал с генерации искровых разрядов при помощи индукционной катушки. «Из специальных приборов вырвались огненные искры», – писала одна османская газета. Затем «электрическая сила» была передана «через тонкую проволоку прямо в человеческое тело». Согласно той же газете, «каждая часть тела, которой касалась проволока, испускала голубые искры». В ходе демонстрации Эмин-паша объяснил основные принципы работы электричества, а также описал разнообразные возможности его практического применения – например, электрический телеграф{410}.

После лекции великий визирь Мехмед Фуад-паша, присутствовавший в аудитории, выступил с речью. Он высоко оценил познания лектора в физике и с энтузиазмом поддержал его идею, что развитие современной науки жизненно важно для будущего Османской империи. «Новая физика отличается от старой так же, как пароход от парусного корабля, – заявил великий визирь, который, к слову, был одним из инициаторов Танзимата. – Долг государства – поддерживать развитие науки и промышленности». Зная, что в зале присутствуют исламские священнослужители, он также подчеркнул религиозный аспект современной науки. Нынешний прогресс в физике и химии, утверждал он, базируется на давней исламской традиции. Именно исламские мыслители в Средние века написали ряд важных научных работ по химии, и недаром многие современные химические термины, такие как «алкалоид» (от аль-гилви, что значит «засоление почв»), произошли из арабского языка. Как свидетельствует эта речь, идея золотого века ислама уже начала обретать популярность среди османских модернизаторов. Согласно великому визирю, теория электрического тока была одним из примеров познания «философии божественного»{411}.

Все это было отражением более широкой стратегии – представлять модернизацию Османской империи как часть модернизации самого ислама. Вскоре мусульмане, жившие в Константинополе, начали совершать паломничество в Мекку на пароходах и по железной дороге, а время молитв в Каире стало синхронизироваться по сигналу электрического телеграфа. Если сегодня часто принято противопоставлять религию и современную науку, то в Османской империи это определенно было не так. Великий визирь и многие другие в конце XIX в. считали прикладные науки неотъемлемой частью нового исламского мира{412}.

В начале 1868 г. султан приказал построить на холме с видом на Босфор новую астрономическую обсерваторию. Это была первая специализированная астрономическая обсерватория, построенная в Константинополе с XVI в. Как и в прошлые века, одной из задач Императорской обсерватории было составление исламского календаря (см. главу 2). Однако новое научное учреждение занималось не только астрономией – его использовали и как станцию для наблюдения за погодой и землетрясениями. Благодаря недавним достижениям в физике и химии ученые стали намного лучше понимать поведение атмосферы: теперь можно было отслеживать и даже предсказывать погоду с невиданной ранее точностью. Это имело большое значение для османского государства, особенно когда речь шла о планировании военных кампаний – сухопутных или морских. К концу 1870-х гг. Императорская обсерватория стала центром обширной сети метеорологических станций, которые располагались по всей Османской империи и были связаны между собой электрическими телеграфными линиями{413}.

Наряду с метеорологией настоящую революцию в XIX в. претерпела и сейсмология: открытия в химии и физике помогли ученым разобраться в причинах землетрясений. Константинополь был одним из лучших мест в мире для проведения сейсмологических исследований. Поскольку регион, занимаемый Османской империей, располагался вдоль линии крупного геологического разлома, сильные землетрясения были здесь не редкостью. Директор Императорской обсерватории, видный османский ученый по имени Аристид Кумбари, стал свидетелем самого разрушительного землетрясения в Константинополе в XIX в. 10 июля 1894 г. в 12 часов 24 минуты, когда многие мусульмане возвращались с полуденной молитвы, земля у них под ногами начала содрогаться. Серия мощных толчков, каждый продолжительностью около 15 секунд, превратила значительную часть Константинополя в руины. Сотни человек погибли, тысячи были ранены, многие здания, включая мечети, оказались разрушены. «В городе, кажется, нет ни одной улицы, где бы не было следов разрушительного воздействия землетрясения», – сообщало международное информационное агентство Reuters{414}.

Султан Абдул-Хамид II немедленно вызвал к себе Кумбари. Для правителя страны землетрясение таило в себе одновременно как опасность, так и возможность. С одной стороны, землетрясение – как и непредвиденное астрономическое событие в период раннего Нового времени – могло спровоцировать политический кризис: что, если общество потеряет доверие к султану-защитнику? С другой – землетрясение давало отличную возможность продемонстрировать международному сообществу силу османской науки, а жителям Константинополя – преимущества модернизации. Исходя из этого, Абдул-Хамид приказал Кумбари подготовить обстоятельный доклад о причинах землетрясения{415}.

Кумбари родился в 1827 г. в Константинополе в греческой семье и был достаточно типичным представителем нового поколения османских ученых-модернизаторов. Он изучал математику в Афинском университете, затем продолжил образование в Париже. К моменту возвращения в Константинополь в 1868 г. он был знаком со всеми последними достижениями в области сейсмологии. В подготовке доклада Кумбари помогал еще один физик греческого происхождения Деметриос Эгинитис. В течение следующих четырех недель двое ученых путешествовали по Османской империи на пароходе, предоставленном самим султаном. Они оценивали ущерб в разных районах страны, изучали развалины и делали фотографии, пытаясь определить направление ударных волн и, следовательно, местонахождение эпицентра землетрясения. Они также собирали отчеты местных метеостанций и опрашивали очевидцев. Кроме того, они обратились к международному сообществу с просьбой прислать им данные сейсмологических наблюдений. Коллеги – даже из таких дальних мест, как Париж и Санкт-Петербург, – откликнулись и передали нужные сведения по электрическому телеграфу.

Заключительный доклад, представленный османскому султану и одновременно опубликованный в престижном французском научном журнале, содержал одно из самых детальных исследований землетрясений на тот момент. Хотя на тот момент у сейсмологов еще не было полностью разработанной теории тектоники плит, благодаря последним достижениям в физике и химии сформировалось понимание, что землетрясения вызываются движением земной коры. Опираясь на обширные сейсмические данные, Кумбари при помощи коллег составил карту региона вокруг Константинополя с указанием направления ударных волн, которые двигались с севера на юг. Удалось также определить, что землетрясение было вызвано трещиной в земной коре под Мраморным морем недалеко от Константинополя. В конце своего доклада Кумбари и Эгинитис предупредили о том, что в будущем в столице следует ожидать и других подобных землетрясений. «Геологическая эволюция» региона далека от завершения, заключили они{416}.

Как и в царской России, наука в Османской империи формировалась в мире капитализма и войн – и была разрушена тем же миром. Когда началась Первая мировая война, османский султан решил присоединиться к блоку Центральных держав во главе с Германией. Учитывая бесспорную промышленную и военную мощь Германии в тот период, это казалось довольно разумным решением. Многие в стране надеялись, что немцы помогут ускорить научное и промышленное развитие Османской империи. Как с энтузиазмом заявила одна турецкая газета, «нам нужен батальон учителей… мы должны внедрить у себя немецкую систему образования, немецкие экономические идеи, немецкую дисциплину и порядок». Германия действительно прислала своему союзнику «батальон учителей». В 1915 г. в Константинопольский университет прибыла группа немецких ученых, которую возглавлял химик Фриц Арндт, ранее работавший в Университете Бреслау (современный Вроцлав). Как и российский царь, османский султан питал надежду, что современная наука и технологии помогут его империи одерживать победы на полях сражений{417}.

Но науке было не под силу справиться с теми военными испытаниями, через которые пришлось пройти Османской империи, зажатой в тисках державами Антанты – Великобританией, Францией и Россией. В ноябре 1918 г. (к тому времени Арндт и другие немецкие ученые давно бежали из страны) британские войска вошли в Константинополь. Это ознаменовало собой начало конца Османской империи: по окончании Первой мировой войны империю разделили на части, а в 1922 г. был низложен 36-й и последний султан Мехмед VI Вахидеддин. После распада Османской империи на Ближнем Востоке началась новая эра конфликтов – но об этом речь пойдет чуть позже. В следующем же разделе мы продолжим исследовать историю химии и физики в XIX в. через призму взаимосвязи между наукой, национализмом и войнами. На этот раз мы перенесемся в Британскую Индию.

III. Наука о волнах в колониальной Индии

Джагдиш Чандра Бос весь день настраивал свое оборудование в лондонском Королевском институте, где вечером ему предстояло выступить с лекцией об электромагнитном излучении. Королевский институт, основанный еще в 1799 г., был одной из ведущих научных организаций Великобритании в XIX в. Именно тут сделали себе имя многие знаменитые ученые Викторианской эпохи. И вот теперь, в январе 1897 г., более 500 ведущих британских интеллектуалов собрались в этом зале, чтобы увидеть, как Бос – первый индийский ученый, приглашенный для выступления в Королевском институте, – будет демонстрировать силу того, что он называл «электрическими лучами»{418}.

Свою лекцию Бос начал с генерации коротких электрических разрядов путем включения и выключения гальванического элемента, подсоединенного к индукционной катушке. «Для вспышки излучения, требуемого для эксперимента, достаточно одной искры», – заметил Бос. Затем он напомнил аудитории, что «электрические лучи», или радиоволны, как мы их теперь называем, невидимы, поскольку «наши глаза не способны видеть возникающие при этом волны». Но как же тогда убедиться в их существовании? Бос указал на небольшое устройство, стоявшее перед ним на деревянном столе: это был радиоприемник, который он сконструировал в своей индийской лаборатории. Эта «исключительно чувствительная» машина, объяснил он, позволит обнаружить «электрическое излучение». Затем Бос приступил к демонстрации своего устройства в действии. Эксперимент был простым, но ученым Викторианской эпохи он показался чем-то невероятным. Когда Бос включил радиопередатчик, в радиоприемнике на другом конце лекционного зала зазвенел звонок{419}.

Бос красочно описал «эфирное море, в которое мы все погружены… и которое пребывает в постоянном возбуждении в форме разнообразных волн». Далее он нарисовал головокружительную картину физической вселенной за пределами наших чувств, которая состоит из различных частей электромагнитного спектра – от радиоволн и инфракрасного излучения до видимого света:

По мере того как эфирная волна повышает свою частоту, мы на короткий миг испытываем ощущение тепла. Когда волна становится еще чаще, начинают реагировать наши глаза: ее первым признаком является проблеск красного света… Но с дальнейшим увеличением частоты наши органы восприятия полностью нас подводят, и в нашем сознании наступает полнейший пробел. Кратковременная вспышка света сменяется сплошной тьмой.

Хорошо осознавая важность собственных слов, Бос завершил лекцию призывом преодолеть разрыв между европейским и индийским научным миром. Он выразил искреннюю надежду, что «в недалеком будущем не станет отдельных Запада и Востока, но возникнет единый Восток и Запад, где каждый будет вносить свой вклад в общее дело по расширению границ наших знаний и созданию разнообразных благ, которые из этого проистекают». Публика поднялась со своих мест и разразилась аплодисментами, готовая последовать за этим загадочным индийским физиком в таинственный мир электромагнетизма{420}.

Бос проделал долгий путь, прежде чем подняться на кафедру Королевского института. Он родился в 1858 г. в Британской Индии, в небольшом городке к северу от Дакки на территории современного государства Бангладеш. Его отец, работавший на колониальное правительство в судебном магистрате, отдал сына в местную бенгальскую школу, где тот и учился до 11 лет. В те времена у местного населения было мало возможностей получить научное образование, не говоря уже об углубленном изучении физики. Британцы не поощряли вовлечения колониальных подданных в какую бы то ни было научную деятельность. Сэр Альфред Крофт, директор департамента народного просвещения в Бенгалии в годы учебы Боса, без малейшего стеснения заявлял, что индийцы «по своему темпераменту непригодны для овладения точными методами современных наук». Это было одним из типичных проявлений расизма, с которыми приходилось сталкиваться индийским ученым при британском правлении{421}.

Не получив поддержки со стороны колониальной администрации, группа индийских интеллектуалов решила взять дело в свои руки. Эту кампанию возглавил Махендралал Саркар (Сиркар), состоятельный бенгальский врач и активный борец за доступность научного образования для индийцев. В 1876 г., потратив почти 10 лет на привлечение политической и финансовой поддержки, Саркар основал в Калькутте Индийскую ассоциацию развития науки. Новое научное учреждение, располагавшее собственным лекционным залом, библиотекой и небольшой лабораторией, предлагало учебные курсы по физике и химии для местного населения. По словам Саркара, целью ассоциации было «дать возможность коренным индийцам приобщаться к науке во всех ее проявлениях». По счастливому стечению обстоятельств как раз в это время в город прибыл Бос, сдавший вступительный экзамен в Калькуттский университет. По примеру Королевского института в Лондоне, в Индийской ассоциации регулярно проводились вечерние лекции по самым разным темам, от термодинамики до электричества. Таким образом, днем Бос получал образование в университете, а вечера проводил в лекционном зале и лаборатории Индийской ассоциации. Именно здесь он познакомился с миром физики{422}.

После получения степени Бос страстно увлекся физикой, однако его отец хотел, чтобы сын выучился на врача: для молодого бенгальского выпускника по тем временам это была гораздо более надежная профессия. В конце концов они достигли компромисса: было решено, что Бос отправится изучать естественные науки в Кембриджский университет. Это позволит ему и продолжить научное образование, и получить необходимую подготовку, чтобы сдать экзамены на врача. Благодаря рекомендации мужа своей сестры, который несколькими годами ранее учился в Кембридже, Бос смог получить место в колледже Христа. Бос прибыл в Кембридж, как и ранее в Калькутту, в идеальное время: в 1882 г. в университете полным ходом шла реформа преподавания наук с новым упором на практический аспект и экспериментальную работу. А незадолго до того британский первопроходец теории электромагнетизма Джеймс Максвелл основал при Кембридже Кавендишскую лабораторию. Словом, Бос получил возможность учиться в одном из самых передовых центров физической науки в мире. Именно здесь он вплотную занялся изучением электромагнетизма{423}.

По возвращению в Калькутту в 1885 г. Бос категорически отказался от идеи стать врачом. С рекомендательными письмами из Кавендишской лаборатории ему удалось устроиться в Президентский колледж при Калькуттском университете – он стал первым в истории профессором физики индийского происхождения. Но его жалованье было втрое меньше, чем у его европейских коллег (очередное вопиющее проявление несправедливости колониального правления). Твердо решив бороться с этими предубеждениями, Бос вернулся в Индийскую ассоциацию развития науки – уже в качестве лектора. Он постоянно совершенствовал свою манеру чтения лекций, чтобы вдохновлять новое поколение индийских ученых. Здесь же, в недавно модернизированной лаборатории Индийской ассоциации, он всерьез занялся исследованием свойств электромагнитных волн. К тому времени их существование было установленным фактом. Однако задача состояла в том, чтобы экспериментально доказать, что разные виды электромагнитных волн, будь то световые или радиоволны, обладают одинаковыми физическими свойствами. Для этого нужно было показать, что радиоволны, как и световые волны, могут испытывать поляризацию и преломление. Обнаружение этих свойств у радиоволн означало бы, что радиоволны и свет – это, строго говоря, одно и то же{424}.

Оригинальность Боса проявилась в разработке инструментов, необходимых для проведения этих экспериментов. В Калькутте не было нужных специалистов, и, кроме того, дело осложнялось обычными для местного климата жарой и влажностью. Поскольку заказывать дорогостоящее оборудование из Европы Босу было не по карману, он нашел местного бенгальского жестянщика и обучил его изготавливать научные приборы с нуля. Бос использовал любые подручные материалы. Стесненные обстоятельства и подтолкнули Боса к ряду важных открытий. В конце XIX в., когда индустриализация охватила всю Индию, Бенгалия превратилась в мировой центр производства джута: тысячи фабрик перерабатывали растительное сырье на экспорт. Как обнаружил Бос, если поместить «скрученный джут» между радиопередатчиком и приемником, то пересекающиеся нити этого наидешевейшего растительного волокна позволят поляризовать радиоволны{425}.

В другой раз Бос столкнулся с тем, что железные опилки, используемые в когерере для детектирования электромагнитных волн, быстро покрывались ржавчиной в индийском климате. Тогда он заменил опилки стальной проволокой и покрыл ее кобальтом, чтобы защитить от влаги. Это не только решило проблему, но и указало Босу на то, что чувствительность приемника зависит не от основного металла, а только от его покрытия. Статья об этом прорыве, порожденном особенностями тропической среды, была опубликована в престижном журнале Proceedings of the Royal Society of London и внесла важный вклад в развитие радиосвязи. Учитывая растущий интерес к использованию электромагнитных волн для передачи сообщений на расстояние, разработка чувствительного и надежного радиоприемника была приоритетной задачей: это должно было стать первым шагом к созданию коммерческой системы беспроводной телеграфии. Предложенная Босом новая конструкция могла быть адаптирована «для практических и потенциально прибыльных целей», как отметил один технический журнал в Лондоне{426}.

Бос, очень любивший представления и внимание, в 1895 г. провел в ратуше Калькутты публичную демонстрацию своих научных достижений. Это не было банальной лекцией по физике. Нет, Бос сконструировал несколько хитроумных устройств, призванных доказать не только существование радиоволн, но и возможность их использования для передачи сигналов. В некотором роде это было репетицией его лекции в Королевском институте, состоявшейся двумя годами позднее, – но гораздо более эффектной репетицией. В одной комнате Бос установил передатчик, а в другой, на расстоянии более 75 м от нее, – приемник, который был подключен к звонку и к небольшому горшочку с порохом. Затем он попросил сэра Александра Маккензи, вице-губернатора Бенгалии, сесть на стул между двумя комнатами на пути радиоволн. Эксперимент был нехитрым, но в высшей степени зрелищным. Когда Бос включил свой электромагнитный передатчик, приемник в дальней комнате мгновенно ожил, звонок зазвенел, а порох в горшочке вспыхнул с громким хлопком. Радиоволны прошли через две стены и через тело сэра Александера Маккензи, который был весьма впечатлен этой первой в Индии публичной демонстрацией беспроводной телеграфии. Вскоре новость о калькуттском эксперименте достигла Европы. Именно благодаря этому громкому успеху в 1897 г. Бос получил возможность вернуться в Великобританию и прочитать свою знаменитую лекцию в Королевском институте{427}.

В конце XIX в. Джагдиш Чандра Бос стал одним из самых известных физиков в мире. После лекции в Лондоне на него посыпались приглашения отовсюду: он выступал с лекциями и в Прусской академии наук в Германии, и в Гарвардском университете в США. В 1900 г., как уже упоминалось ранее, Бос присутствовал на Первом всемирном физическом конгрессе в Париже. Его статьи публиковали ведущие научные журналы, он получил ряд патентов на свои радиотехнические изобретения, а в 1920 г. был избран членом Королевского общества. Но, несмотря на все эти достижения, сегодня имя Боса за пределами Индии почти забыто. Отчасти в этом повинно наследие колониализма и расизма – то, против чего Бос боролся большую часть своей жизни. А отчасти – и нежелание рассматривать историю науки в Индии как часть более широкой, глобальной истории. Между тем, как и в других странах мира, индийская наука была в значительной мере сформирована тем же миром промышленности, национализма и войн{428}.

Для того чтобы как следует понять историю развития науки в Индии в конце XIX в., необходимо учитывать перемены в характере британского колониального правления в этот период. В 1858 г., в год рождения Боса, прямое правление индийскими колониями, которыми прежде управляла Ост-Индская компания, перешло к британской короне. Так началась эпоха «британского раджа», продлившаяся до обретения Индией независимости в 1947 г. Еще до того, как Индия стала частью Британской империи, Ост-Индская компания основала в стране три первых университета – в Калькутте, Мадрасе и Бомбее. Новая колониальная власть, в свою очередь, создала ряд новых научных учреждений, в том числе Пенджабский университет в 1882 г. и Аллахабадский университет в 1887 г. Расширение доступности высшего образования для местного населения было частью колониальной политики по обеспечению кадрами Гражданской службы Индии, поскольку многие посты – в Геологической службе Индии, занимавшейся разведкой минеральных ресурсов, или в Метеорологическом департаменте, осуществлявшем мониторинг погоды, – требовали научного образования{429}.

Установление официального колониального правления в Индии совпало с началом ее индустриализации и отчасти способствовало этому процессу. Если Ост-Индскую компанию, владевшую монополией на торговлю с Индией, интересовала в первую очередь коммерция, «британский радж» открыл регион для гораздо более широких капиталовложений. Британские и индийские инвесторы начали вкладывать деньги в строительство заводов и железных дорог, а в начале XX в. колониальное правительство и вовсе открыто заговорило о «силе, которую промышленно развитая Индия способна добавить к мощи империи». К 1900 г. Калькутта превратилась в индустриальный мегаполис: пароходы курсировали вверх и вниз по реке Хугли, а многочисленные джутовые фабрики поставляли на мировой рынок джутовую ткань и канаты. Как и повсюду, электричество стало главной приметой индустриального настоящего. Телеграфные линии пересекали всю страну, связывая Индию с другими частями Британской империи, а частные компании принялись за работу по электрическому освещению индийских городов. Когда в 1891 г. в Калькутте устанавливали первые электрические уличные фонари, консультантом выступал сам Бос{430}.

Но, несмотря на интенсивное развитие промышленности и технологий при колониальном правлении, возможности для самих индийцев заниматься настоящей наукой по-прежнему оставались весьма ограниченными. Руководящие должности в колониальных научных учреждениях были закреплены исключительно за британцами, как и большинство преподавательских должностей в индийских университетах. В 1885 г. Бос стал первым профессором индийского происхождения в Калькуттском университете – и долгое время оставался единственным. Сам Бос позже с горечью писал о расовой дискриминации и нескрываемом «глубоком сомнении, если не сказать предубеждении, по поводу способности индийца занимать сколь-нибудь значимую научную должность». Лежавший в основе колониального правления расизм носил структурный характер. Жалование индийских ученых было вдвое-втрое меньше, чем у их британских коллег, а директор отдела народного образования Бенгалии открыто заявлял о «деградации национального интеллекта у индусов». Даже в 1920-е гг. индийцы составляли менее 10 % всего научного персонала, нанятого колониальным правительством, хотя и представляли подавляющее большинство населения страны{431}.

Со временем несправедливость британского правления вызвала рост антиколониальных националистических настроений в Индии. В следующих главах мы подробнее рассмотрим эту тему, особенно в связи с подъемом движений за независимость по всему миру в начале XX в. Но уже в конце XIX в. индийцы, недовольные политикой «британского раджа», начали объединяться в различные политические организации и выступать за расширение своих прав и представительства. Как и в других странах, рост национализма и развитие науки шли рука об руку. Индийская ассоциация развития науки, где в свое время учился, а затем и преподавал Бос, служит показательным примером. Она была основана в том же году, что и Индийская национальная ассоциация – одна из первых политических организаций с националистической повесткой, и цели перед ними стояли схожие. «Я хочу, чтобы это была чисто национальная организация исключительно для коренного населения», – заявлял Махендралал Саркар, основатель Индийской ассоциации развития науки. Причина отсутствия у индийцев научных достижений, утверждал он, кроется «в отсутствии возможностей, средств и поддержки, а не в ущербной моральной природе». Новая лаборатория, финансируемая Саркаром и его сторонниками, должна была предоставить индийским ученым все необходимое для проведения оригинальных научных исследований – чтобы «ничто не мешало коренным жителям Индии вносить свою лепту в прогресс естественных наук»{432}.

Индийская ассоциация развития науки стала домом для нового поколения индийских ученых. Среди них был и знаменитый бенгальский химик Прафулла Чандра Рай. Его карьера может служить наглядной иллюстрацией того, как эпоха индустриализации, национализма и войн обусловила развитие современной науки в колониальной Индии. Рай родился в 1861 г. в маленькой деревушке в восточной Бенгалии. В 1870 г. его семья переехала в Калькутту. Проучившись несколько лет в разных английских школах, Рай поступил в Президентский колледж Калькуттского университета. Как и Джагдиш Чандра Бос, Рай начал посещать лекции в Индийской ассоциации развития науки. Больше всего его поразили химические опыты, которые демонстрировал Тара Прасанна Раи (он не преподавал в Индийской ассоциации, а работал ассистентом в колониальной службе химической экспертизы). Вдохновившись, Рай организовал в своей комнате в студенческом общежитии «химическую лабораторию в миниатюре». Однажды он даже устроил «ужасный взрыв», когда у него случайно воспламенилась смесь водорода и кислорода{433}.

Летом 1882 г., после окончания Калькуттского университета, Рай, как и многие молодые индийские ученые того времени, отправился в Великобританию для дальнейшего обучения наукам. Он прибыл в Лондон в августе того же года и на некоторое время остановился у Боса, который незадолго до этого приехал в столицу империи. Через несколько недель Бос перебрался в Кембридж, а Рай сел на поезд до Шотландии, где ему предстояло учиться в Эдинбургском университете. Несмотря на то, что поначалу Рай пришел от местного холодного климата в некоторый ужас, ему очень понравилось в Шотландии. Каждое утро он съедал миску овсянки, которую готовила ему квартирная хозяйка, после чего, закутавшись в шерстяное пальто и шарф, «с трудом пробирался по заснеженным мостовым» в университет на лекции{434}.

В 1888 г. Рай получил в Эдинбургском университете степень по естественным наукам и вернулся в Индию. Через год его назначили старшим преподавателем химии в Президентском колледже, где он присоединился к малочисленной группе индийских преподавателей – Босу и другим. Колониальные власти предполагали, что индийские ученые не будут проводить никаких сколько-нибудь важных самостоятельных исследований, поэтому роль Рая и Боса подразумевала преподавание основ современных наук студентам, которые затем должны были пополнить штат Индийской гражданской службы. В то время Калькуттский университет даже не присуждал ученые степени. Неудивительно, что химическая лаборатория Президентского колледжа была плохо оборудована, да и откровенно опасна для работы. Позже Рай вспоминал: «…там не было воздуховодов для вредных газов, а вентиляционные устройства были самими примитивными». Иногда в лаборатории было не продохнуть. «В самый разгар практических занятий атмосфера… наполнялась густым дымом, становясь удушающей и чрезвычайно пагубной для здоровья», – писал Рай. Он несколько лет настойчиво обивал пороги, и наконец ему удалось добиться от колониального правительства выделения средств: в 1894 г. в Президентском колледже была открыта новая химическая лаборатория, спроектированная по образцу лаборатории в Эдинбургском университете, – с надлежащей системой вентиляции, оборудованными рабочими столами и хранилищем для химикатов{435}.

Именно в этой новой лаборатории Рай приступил к своей самой важной научной работе. Незадолго до того он прочитал учебник «Основы химии» Дмитрия Менделеева в английском переводе и назвал его «классикой химической литературы». Вдохновившись идеями русского коллеги, Рай взялся за поиск недостающих химических элементов. «Я решил проанализировать состав некоторых редких индийских минералов в надежде обнаружить в них один-два новых элемента, чтобы заполнить пробелы в периодической таблице Менделеева», – писал он. Через своего друга, работавшего в Геологической службе Индии, Рай смог достать разнообразные образцы металлической руды, надеясь, что они содержат новые химические элементы{436}.

Новых элементов Рай в итоге не нашел, но зато открыл совершенно новый вид соединения, который оказался исключительно важным для развития промышленной химии. В 1894 г., работая в лаборатории Президентского колледжа, он смешал в колбе воду, азотную кислоту и ртуть. Примерно через час он заметил, что на поверхности смеси образовалось «несколько желтых кристаллов». Эти кристаллы оказались неизвестным ранее химическим соединением, который Рай назвал «нитрит ртути». Рай быстро понял, что должно существовать и множество других видов нитритов, образующихся в результате реакции с участием азотной кислоты. В результате это открытие, о котором рассказали ведущие научные журналы Европы, включая Nature, положило начало новой области химических исследований, известной сегодня как химия нитритов. Ученые по всему миру начали поиск других аналогичных соединений, многие из которых, как оказалось, имеют практическое применение. Сегодня нитриты используются в самых разных сферах, от консервирования до фармацевтики{437}.

Рай и сам соприкоснулся с миром промышленной химии – примерно в то же время, когда открыл нитрит ртути. В 1893 г. он вложил 3000 рупий в строительство химического предприятия на окраине Калькутты и оборудовал при нем специализированную лабораторию. Вскоре предприятие стало известно как Бенгальский химико-фармацевтический завод. В то время большую часть химических и лекарственных средств Индия по-прежнему импортировала из Великобритании. План Рая состоял в том, чтобы организовать их местное производство и, следовательно, сэкономить, а также уменьшить зависимость Индии (и, разумеется, самих индийцев) от Британии. Таким образом, Бенгальский химико-фармацевтический завод был промышленным эквивалентом Индийской ассоциации развития науки. По замыслу Рая, это «образцовое предприятие» должно было продемонстрировать самостоятельность индийской науки и промышленности. Как мы увидим в следующей главе, эти первые эксперименты с «самодостаточностью» стали предвестниками антиколониальных кампаний начала XX в., в которые позже оказался вовлечен и сам Рай{438}.

Научная карьера Рая, безусловно, была сформирована более широким миром международной и индустриальной науки. Он учился в Шотландии, посещал научные конференции во Франции и Германии и читал английские переводы русских научных работ – однако никогда не забывал о своих корнях. До самой смерти он отстаивал ценность индийской культуры как одного из источников развития современной науки и был убежденным последователем брахмоизма – религиозного движения, которое ставило своей целью реформирование и возрождение индуизма. Налицо множество параллелей с тем, что происходило в Османской империи, где развитие современной науки пропагандировалось как неотъемлемая составляющая реформирования и модернизации ислама. «Я как никто другой горжусь славными достижениями наших индусских предков», – такими словами Рай начал свою работу 1910 г. о вкладе древних индийцев в химическую науку{439}.

Дело в том, что Рай был занят не только экспериментами с ртутью и азотной кислотой: попутно он работал над двухтомным трудом под названием «История индуистской химии» (1902–1904). Опираясь на изучение древних индуистских сочинений на санскрите из библиотеки Азиатского общества Бенгалии, а также текстов, которые он сам обнаружил в священном городе Варанаси, Рай показал, что в древности и в средние века индийцы обладали обширными и глубокими химическими познаниями. Более того, на Бенгальском химико-фармацевтическом заводе он начал производство традиционных индийских лекарств на основе древней аюрведической медицины. Как объяснял сам Рай, «требовалось лишь извлечь [из древних лекарств] активные начала в соответствии с современными научными методами»{440}.

Один средневековый текст особенно поразил Рая. «Трактат о металлических препаратах», написанный на санскрите в XII в., содержал детальный рассказ о производстве различных лекарственных соединений. Этот текст, по словам Рая, содержал «огромное количество сведений и химических знаний». Примечательно, что большое внимание в нем уделялось ртути, которая широко использовалась в традиционной индийской медицине. Поэтому вполне вероятно, что интерес самого Рая к этому веществу, который привел его к открытию ртутного нитрита, был вызван именно знакомством с этим средневековым текстом. Таким образом, Прафулла Чандра Рай и его труды служат еще одним примером сложного культурного обмена, благодаря которому и зародилась современная наука. Рай был одновременно владельцем завода и убежденным индуистом, современным ученым и знатоком санскрита, индийским националистом и (впоследствии) рыцарем британской короны. Сегодня Рай может показаться нам клубком противоречий – и, возможно, это одна из причин, почему он так редко упоминается в истории современной науки. Но в действительности Рай был типичным представителем мира науки конца XIX в. – мира, в котором рост промышленности, интернационализма и национализма привел к тесному переплетению всего многообразия научных культур{441}.

Рис. 30. Традиционный индийский способ «экстракции ртути»: иллюстрация из книги Прафуллы Чандры Рая «История индуистской химии» (1902–1904). В 1894 г. Рай открыл нитрит ртути, используя сходный метод

Когда в 1914 г. разразилась Первая мировая война, Великобритания задействовала всю мощь своей гигантской империи, чтобы выстоять в противостоянии с Центральными державами. Более 1 млн индийских солдат были отправлены сражаться на Западный фронт, где многие из них и погибли – вдали от дома. Британцы задействовали научный и промышленный потенциал Индии наряду с военным. Мы помним, что индийские ученые уже начали вносить весомый вклад в развитие современной физики и химии, но скорее вопреки, а не благодаря политике колониального правительства. С началом Первой мировой войны все изменилось. После многих лет отсутствия интереса колониальные власти начали активно вкладывать средства в создание новых научных и промышленных учреждений. В военное время в Индии были открыты четыре новых университета – в Варанаси, Майсуре, Патне и Хайдарабаде. Эти новые университеты, располагавшие современными физическими и химическими лабораториями, напрямую сотрудничали с Индийской промышленной комиссией, учрежденной в 1916 г., и Индийским советом по боеприпасам, созданным в 1917 г. В скором времени Индия должна была начать вносить значимый вклад в военные усилия метрополии – не только отправляя солдат, но и снабжая армию взрывчатыми веществами и другими химикатами военного назначения{442}.

Предполагалось, что индийские ученые тоже сыграют свою роль. Прафулла Чандра Рай работал в Индийской промышленной комиссии, а его Бенгальский химико-фармацевтический завод был переоборудован под производство пороха и военных медикаментов. Именно за свои заслуги перед Великобританией в ходе Первой мировой войны в 1919 г. Рай был удостоен рыцарского звания. «Эта война потребовала от нас всех наших научных знаний до последней капли, – позже вспоминал он. – Научные баталии велись людьми, работавшими в лабораториях». В следующем разделе мы рассмотрим очень похожую историю – историю науки на стыке промышленности, национализма и войн – с точки зрения другого имперского государства{443}.

IV. Землетрясения и атомы в Японии эпохи Мэйдзи

В 6:38 утра часы остановились, и земля начала содрогаться в конвульсиях. Здания в Токио рушились, словно карточные домики, а в предместьях Осаки в реку упал большой стальной мост. 28 октября 1891 г. Япония пережила сильнейшее землетрясение в своей истории. Более 7000 человек погибли, более 100 000 остались без крова; большая часть южного Хонсю лежала в руинах. Давайте вспомним, что после реставрации Мэйдзи в 1868 г. в японском обществе начались масштабные преобразования. Как ни странно, именно это стало одной из причин таких катастрофических последствий землетрясения на равнине Ноби в 1891 г. В результате индустриализации и урбанизации японцы все охотнее переезжали в густонаселенные города, соединенные железными дорогами и электрическими телеграфными линиями, – а именно города и коммуникации пострадали от землетрясения сильнее всего{444}.

Землетрясение Ноби в 1891 г. грозило государству потенциальным кризисом (как уже говорилось, по той же причине возможные катаклизмы тревожили и османского султана). Правительство Мэйдзи десятилетиями вкладывалось в развитие науки и технологий, но не смогло защитить своих граждан от разрушительного воздействия этого стихийного бедствия. Японские власти понимали, что сейчас как никогда важно убедить японский народ в способности современной науки изменить жизнь к лучшему, и в спешном порядке организовали Комитет по расследованию землетрясений, который возглавил японский ученый Айкицу Танакадатэ. В течение всего следующего года члены комитета ездили по стране и документировали последствия землетрясения. Примечательно, что сам Танакадатэ был по образованию не геологом, а физиком и считал, что последние открытия в области физики могут помочь ученым не только понять причины землетрясений, но, возможно, даже научиться их предсказывать{445}.

Танакадатэ родился в 1856 г. на севере Хонсю и был типичным представителем нового поколения японских ученых-модернизаторов, выросших уже в эпоху реставрации Мэйдзи. Его отец был самураем, и в детстве Танакадатэ, как было принято в этой среде, обучался искусству каллиграфии и фехтованию. Но реставрация Мэйдзи ослабила политическую власть самураев, и вскоре стало ясно, что им нужно искать новые способы выживания в XIX в. Поэтому вместо традиционного самурайского образования Танакадатэ поступил на физический факультет Токийского университета, который и окончил со степенью бакалавра наук в 1882 г. Как и многие бывшие самураи, он видел в современной науке средство переноса военного искусства в новую промышленную эпоху. И действительно, во время учебы Танакадатэ физические науки в Токийском университете преподавались с упором на практические примеры из военной и промышленной сфер. Основы физики и химии объяснялись на примере работы артиллерии, а студентов регулярно водили на экскурсии на местные заводы{446}.

По окончании университета Танакадатэ, как и многие молодые японские ученые, был отправлен учиться за границу. В 1888 г. он поступил в Университет Глазго в Шотландии, где два года проработал в лаборатории знаменитого британского ученого Уильяма Томсона (в 1892 г. ему было пожаловано потомственное пэрство, и он стал лордом Кельвином). Томсон, пионер современной физики и опытный инженер, внесший весомый вклад в развитие электрической телеграфии, был идеальным наставником. Сотрудничество с лабораторией Томсона дало Танакадатэ возможность ознакомиться со всеми современными открытиями, особенно в области электромагнетизма. Кроме того, он посещал местные заводы и верфи, чтобы своими глазами увидеть промышленный мир викторианской Британии. Именно в Глазго Танакадатэ опубликовал свои первые научные статьи, посвященные магнетизму. Это, как мы увидим далее, сыграло решающую роль в его научной карьере: он неслучайно взялся за исследование причин землетрясений{447}.

Летом 1891 г. Танакадатэ вернулся в Японию и занял место профессора физики в Токийском университете. А несколько месяцев спустя произошло землетрясение Ноби. Правительство Мэйдзи немедленно назначило Танакадатэ главой Комитета по расследованию землетрясений. Наконец-то молодой ученый получил возможность применить свои научные знания на практике. Идея Танакадатэ заключалась в проведении как геологической, так и геомагнитной съемки территории Японии. Геологическая съемка – выявление линий разломов и зон с различной сейсмической активностью – была относительно простым делом, не слишком отличавшимся от того, чем занимались османские ученые после землетрясения в Константинополе. Но идея геомагнитной съемки была гораздо более новаторской. С начала XIX в. ученым было известно, что магнитное поле Земли неоднородно. Это означает, что направление Северного полюса («истинного севера») и направление стрелки компаса («магнитного севера») не всегда совпадают, а расхождение зависит от места, где находится наблюдатель. Причины такого изменения геомагнитного поля широко обсуждались на протяжении всего XIX в., и большинство ученых пришли к выводу, что это как-то связано с присутствием металлических элементов в земной коре{448}.

Попытки картографировать магнитное поле Земли предпринимались с 1830-х гг. Как правило, это делалось с практической целью – чтобы лучше калибровать навигационное и научное оборудование. Танакадатэ участвовал в одном из первых таких исследований. В 1887 г., незадолго до отъезда в Глазго, он откликнулся на просьбу своего наставника в Токийском университете помочь с составлением карты «общих магнитных характеристик Японии». В течение полугода Танакадатэ сделал сотни измерений, преодолев почти 5000 км – по железной дороге, на пароходах и пешком. На севере он добрался до Корейского полуострова, который недавно перешел под фактический контроль Японии, а на юге до островов Бонин, японской колонии в Тихом океане. В каждой точке измерений он определял направление «истинного севера» и «магнитного севера»: первое – посредством установления точной широты и долготы на основе астрономических наблюдений, второе – с помощью специального компаса, работающего от электромагнита. Далее он рассчитывал разницу между этими двумя значениями, что давало ему «магнитное склонение» конкретного места. Знание угла магнитного склонения позволяло местным ученым, инженерам и штурманам откалибровать оборудование «под Японию»{449}.

Физическое образование Танакадатэ подарило ему уникальный взгляд на феномен землетрясений. В то время как большинство сейсмологов рассматривали землетрясения только через призму геологии, Танакадатэ решил взглянуть на них с точки зрения электромагнетизма. Его гипотеза, которая в конечном счете оказалась верной, состояла в том, что землетрясения могут вызвать локальные возмущения в магнитном поле Земли. Он также предположил, что можно научиться предсказывать землетрясения посредством тщательного отслеживания изменений в геомагнитном поле. Землетрясение 1891 г. предоставило прекрасную возможность проверить эту гипотезу. Поскольку у Танакадатэ имелись данные недавней геомагнитной съемки Японии, ему оставалось лишь провести повторную съемку в районе землетрясения и посмотреть, изменилось ли там геомагнитное поле. Его предположения полностью подтвердились. В заключительном отчете, опубликованном в 1893 г. Токийским университетом, делался однозначный вывод, что землетрясения вызывают «изменения магнитного состояния». Отчет содержал серию карт, на которых сравнивались линии магнитного склонения до и после землетрясения 1891 г. Вокруг города Нагоя, находившегося в эпицентре землетрясения, наблюдалось явное смещение, что, по мнению Танакадатэ, было убедительным доказательством «влияния сейсмических событий на магнитные характеристики страны»{450}.

Рис. 31. Карта возмущений геомагнитного поля в районе землетрясения 1891 г., составленная Айкицу Танакадатэ. Обратите внимание на смещение линии «равных значений магнитного склонения» рядом с городом Нагоя (обведен кружком)

Как и в Российской и Османской империях, XIX в. был в Японии периодом интенсивных реформ. Во многом это было ответом на угрозу со стороны европейского и американского империализма. В 1853 г. американская эскадра перекрыла бухту Эдо и под угрозой применения силы вынудила сёгунат Токугавы открыть страну для торговли с США, а в 1863 г. Британский Королевский флот подверг ожесточенной бомбардировке побережье Сацума в наказание за убийство английского торговца. Желая дать отпор подобной «дипломатии канонерок», японское правительство учредило ряд новых научных и военных институтов, таких как созданная в 1855 г. Военно-морская академия в Нагасаки, где офицеры наряду с военными науками изучали инженерное дело и физику. А вскоре в составе военного флота Японии появились первые пароходы. После реставрации Мэйдзи в 1868 г. государство значительно увеличило инвестиции в развитие современной науки и технологий. Во всем этом присутствовал выраженный элемент национализма (то же самое происходило и в странах, которые мы рассмотрели ранее). «Единственный способ сохранить силу нации и гарантировать благополучие нашего народа на вечные времена – это полагаться на плоды науки», – заявил премьер-министр Японии в 1886 г. В Стране восходящего солнца, как и в других странах, мировосприятие государственных деятелей и ученых того времени во многом определяла идея межнациональной борьбы за существование{451}.

С реставрацией Мэйдзи в Японии начался период стремительной индустриализации, которая активно поддерживалась государством. «Сегодня наша неотложная задача – развивать промышленную прикладную науку и готовить ученых для наших промышленных отраслей, чтобы способствовать развитию промышленности и закладывать фундамент нашего благосостояния», – заявило министерство образования в 1885 г. Многие японские ученые содействовали воплощению в жизнь этого представления об индустриализации. Айкицу Танакадатэ был консультантом по производству магнитов, а также по внедрению аэростатов на японском военно-морском флоте. Показательно и то, что в период с 1888 по 1920 г. Токийский университет выпускал в основном физиков и инженеров. Танакадатэ считал физические науки крайне важными для национальной мощи; по его собственным словам, он решил «овладеть физикой, которая есть основа всех наук, чтобы помочь нашей стране в полной мере восполнить свои пробелы»{452}.

Значимую роль в развитии японской промышленности сыграла и химия. В начале XIX в. на японский язык были переведены некоторые европейские научные работы по химии. В 1837 г. врач Ёан Удагава из Эдо опубликовал книгу «Введение в химию», которая была основана на работах известного французского химика Антуана Лавуазье. Книга Удагавы знакомила японских читателей не только с современной химической терминологией, но и с более практической стороной современной химии – например, объясняла, как сделать электрическую батарею. Этот первоначальный интерес к промышленной химии резко возрос после реставрации Мэйдзи. В Токийском университете была создана специальная химическая лаборатория, задачей которой была «подготовка студентов для улучшения отраслей, процветающих в Японии». Такой взгляд на химию как на практическую науку разделяли многие японские ученые. Тоёкити Такамацу, профессор прикладной химии Токийского университета, назвал главным предметом своих исследований «производство полезных товаров из [природного] сырья»{453}.

Самым успешным промышленным химиком в Японии эпохи Мэйдзи был, безусловно, Дзёкити Такаминэ. Такаминэ родился в 1854 г. и, подобно многим другим японским ученым того времени, был сыном самурая. После реставрации Мэйдзи он также решил избрать другой жизненный путь и занялся изучением химии в Императорском инженерном колледже. После его окончания Такаминэ был отправлен продолжать образование за границу и с 1880 по 1882 г. учился в колледже Андерсона (ныне Стратклайдский университет) в Глазго. Так началась его долгая и успешная карьера промышленного химика, которая принесла ему внушительное состояние. Вернувшись в Японию в 1883 г., он несколько лет проработал в министерстве сельского хозяйства и торговли, помогая в модернизации традиционных японских производств, таких как приготовление сакэ{454}.

Следует отметить, что именно во время работы над усовершенствованием технологии производства сакэ Такаминэ сделал важное открытие. Традиционно для ферментации сакэ, японской разновидности рисового вина, использовался особый плесневый грибок кодзи. При помощи метода, которому он научился в Глазго, Такаминэ сумел экстрагировать химическое вещество, вырабатываемое этим грибком. Эксперименты с этим веществом показали, что ему можно найти полезное применение и в других областях. Во-первых, оказалось, что замена солода экстрактом кодзи при изготовлении виски позволяет сократить период брожения с шести месяцев до нескольких дней. Во-вторых, дальнейшие исследования показали, что этот химический экстракт – эффективное лекарство от несварения желудка, и Такаминэ вывел его на рынок под торговым названием «Така-диастаза».

К началу 1900-х гг. Такаминэ стал промышленником мирового масштаба. Он владел фабриками в Японии и США, а его состояние оценивалось более чем в $30 млн – около $1 млрд в сегодняшних деньгах. Как и многие другие персонажи этой книги, своим успехом Такаминэ был во многом обязан синтезу научных знаний из разных культур. А все началось с бутылочки сакэ{455}.

В период после реставрации Мэйдзи многие японские ученые внесли важный вклад в развитие современной физики и химии. Но один из них пошел еще дальше: он изменил наше понимание самой природы материи. Хантаро Нагаока, как и другие японские ученые, с которыми мы познакомились в этой главе, был сыном самурая. Он родился в 1865 г. и получил представление о европейской науке еще в детстве. Его отец поддержал реставрацию Мэйдзи и в 1871 г. по поручению императора отправился в Европу в составе миссии Ивакуры. Миссия преследовала двойную цель. Во-первых, установить дипломатические отношения с другими странами; во-вторых, собрать информацию о европейской науке и промышленности, чтобы, руководствуясь западным примером, запустить программу модернизационных реформ в Японии. Отец Нагаоки был глубоко впечатлен увиденным и привез детям целую библиотеку научных книг, которые купил в Англии. Именно по совету отца в 1882 г. Нагаока поступил на физический факультет Токийского университета{456}.

Далее Нагаока последовал по уже известному нам пути. С 1893 по 1896 г. он учился в Германии и Австрии, где познакомился со многими ведущими физиками Европы. Там же под руководством европейских наставников он осуществил свои первые успешные исследования. Как это было принято в интернациональном мире физики того времени, Нагаока публиковал свои научные статьи на английском, французском, немецком и японском языках. Однако он не желал довольствоваться лишь заимствованием достижений европейской науки. Нагаока хотел доказать, что Япония способна стать лидером научного прогресса, как это было в ранний период Нового времени. «Я не хочу следовать по чужим стопам или посвящать свою жизнь ввозу научных знаний из-за рубежа», – писал он. В частном общении Нагаока еще откровеннее выражал свою смелую националистическую позицию, которая подкрепляла его желание изучать физику. «Нет никаких причин, чтобы европейцы продолжали главенствовать во всем», – написал он в письме к своему другу, физику Айкицу Танакадатэ{457}.

В 1896 г. Нагаока вернулся домой и немедленно получил должность профессора в Токийском университете. Именно в Японии он совершил свой главный научный прорыв. 5 декабря 1903 г. Нагаока представил вниманию Токийского математико-физического общества доклад, в котором описал «действительное устройство химического атома». На протяжении веков ученые ломали голову над природой материи. В XIX в. велись еще более оживленные споры о ее фундаментальной структуре. Нагаока наконец-то положил конец этим спорам и дал рождение новой науке – атомной физике. Опираясь на сложные математические расчеты, он доказал, что атом должен состоять из группы отрицательно заряженных частиц, или электронов, которые вращаются вокруг массивной «положительно заряженной частицы». Нагаока сравнил это с моделью Сатурна: положительно заряженная частица в центре была подобна планете, а вращающиеся вокруг нее электроны – кольцам. Что особенно важно, Нагаока смог показать, что эта «сатурнианская система», как он ее назвал, физически стабильна{458}.

Что вдохновило японского ученого на этот фундаментальный прорыв? С одной стороны, важную роль сыграли знания, которые он приобрел в Европе. В частности, он присутствовал на Первом всемирном физическом конгрессе в Париже в 1900 г., где познакомился с британским физиком Джозефом Джоном Томсоном, открывшим электрон благодаря эксперименту по изучению катодных лучей. С другой стороны, его мышление было во многом сформировано японской наукой. Незадолго до отъезда в Германию он присоединился к Комитету по расследованию землетрясений под руководством Танакадатэ. Полгода Нагаока путешествовал по Японии вместе с Танакадатэ, совершая дальние пешие переходы и карабкаясь по горам, чтобы измерить точное геомагнитное воздействие землетрясения. Нагаока даже был указан как соавтор заключительного отчета Танакадатэ. В конечном счете именно это исследование землетрясения 1891 г. повлияло на последующие размышления Нагаоки о физической природе атома{459}.

Рис. 32. Иллюстрация «сатурнианского атома» из книги Эрнеста Уилсона «Структура атома» (1916), в которой тот ссылался на работу Хантаро Нагаоки. В центре находится положительно заряженное ядро, окруженное орбитами вращающихся электронов

В начале 1905 г. Нагаока опубликовал еще одну статью, в которой описал, что происходит при взаимодействии электромагнитной волны с ядром атома. Удивительно (или, напротив, неудивительно), что за сравнением он обратился к сейсмологии. Нагаока утверждал, что массивная положительно заряженная частица в центре атома подобна «горе или горному хребту». Согласно его гипотезе, при прохождении через центр атома электромагнитная волна рассеивается во многом так же, как сейсмическая волна при прохождении через гору во время землетрясения. В 1905–1906 гг. Нагаока даже опубликовал две статьи, в которых уже прямо сравнил «дисперсию сейсмических волн» с «дисперсией света». Таким образом, объединив идеи из физики и химии и опираясь на опыт, приобретенный в Японии и Европе, на рубеже веков Хантаро Нагаока совершил одно из важнейших открытий в современной физике. Это в очередной раз наглядно демонстрирует нам синтетический характер научного прогресса как продукта соединения различных научных культур и различных научных дисциплин{460}.

Сегодня открытие строения атома обычно приписывают британскому физику Эрнесту Резерфорду. Перед нами один из наиболее показательных примеров того, как неевропейские ученые были вычеркнуты из истории современной науки. Новаторская статья Резерфорда с описанием структуры атома была опубликована в 1911 г. – через несколько лет после того, как Нагаока написал серию статей по той же теме. Более того, сам Резерфорд был прекрасно осведомлен о его исследованиях и не делал из этого секрета. Больше того, он даже встречался с японским коллегой, чтобы обсудить идеи. В сентябре 1910 г. Резерфорд пригласил его в свою лабораторию в Манчестерском университете и рассказал об экспериментальной работе по подтверждению структуры атома. А в феврале 1911 г. Нагаока получил от него письмо, где Резерфорд сообщил о предстоящей публикации своей статьи. «Вы обнаружите, что предполагаемое мною строение атома в чем-то похоже на то, что было предложено вами в вашей статье несколько лет назад», – написал Резерфорд и, как само собой разумеющееся, включил в свою работу ссылку на оригинальную статью от 1904 г., которую написал и опубликовал Нагаока. Эта ссылка в статье Резерфорда вновь раскрывает перед нами скрытую историю современной науки. Эта история не британская и не японская, а общая{461}.

В конце XIX в. японская наука была неотъемлемой частью более широкого научного мира. Почти все японские ученые того периода некоторое время учились в Европе, многие регулярно посещали международные научные конференции и тесно сотрудничали с учеными из других стран – пока не разразилась Первая мировая война. Но, как и в остальных странах мира, этот интернационализм шел рука об руку с национализмом. В Японии взаимосвязь между наукой, национализмом и войнами была особенно тесной. Не в последнюю очередь это объяснялось тем, что большинство японских ученых, получивших образование сразу после реставрации Мэйдзи 1868 г., были выходами из семей самураев. Эти «ученые-самураи» объединили традиционную веру в важность военного могущества с более современным представлением о ценности науки и технологий. «Чтобы обогащать нашу нацию и укреплять нашу армию, мы должны довести до совершенства наши физические и химические науки», – писал еще один бывший самурай, работавший в Токийском университете{462}.

Как и во всем остальном мире, это хрупкое равновесие между интернационализмом и национализмом продлилось недолго. В августе 1914 г. Япония вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты и быстро оккупировала многие немецкие колониальные владения в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе. Некоторые японские ученые, особенно те, кто учился в Германии, не приветствовали вмешательство Японии в войну, однако продолжили работать на благо родной страны. Айкицу Танакадатэ консультировал японских военных по вопросам проектирования аэропланов, а Дзёкити Такаминэ участвовал в создании специализированного исследовательского института по производству химических веществ военного назначения. В отличие от Османской и Российской империй, в Японии Первая мировая война не вызвала политического кризиса. Напротив, как мы увидим в следующих главах, Япония вышла из этой войны как самая могущественная научная, военная и промышленная держава Восточной Азии{463}.

V. Заключение

Итак, повторим уже привычное заклинание: чтобы понять подлинную историю современной науки, нужно смотреть на нее через призму мировой истории. Особенно это касается развития физических наук в XIX в. Где бы ни работал ученый – в России, Турции, Индии или Японии, – он должен был путешествовать по миру, публиковать статьи на разных языках и выступать перед аудиториями в различных странах. Вследствие этого мир научных публикаций в тот период был даже более разнообразен в лингвистическом плане, чем сегодня. Японские ученые публиковали работы на немецком языке, а русские ученые читали французские научные журналы. После встречи с Айкицу Танакадатэ в 1890 г. немецкий физик Генрих Герц заметил, что «похоже, теперь нам придется учить японский язык. Вот это будет задачка»{464}. Он шутил лишь отчасти.

Ученые, упомянутые в этой главе (а также многие другие), внесли важный вклад в развитие современной физики – независимо от того, в какой стране они учились и где работали. В то время это признавалось гораздо чаще, чем сегодня. Сегодня мало кто за пределами их родных стран слышал эти имена – Джагдиш Чандра Бос, Хантаро Нагаока, Петр Лебедев. Но в XIX в. ведущие европейские ученые относились к своим коллегам очень серьезно. Эрнест Резерфорд в знаменитой статье о строении атома ссылался на работу, которую опубликовал Нагаока, а лорд Кельвин признавал, что именно эксперименты Лебедева с давлением света окончательно убедили его в истинности теории электромагнетизма Джеймса Максвелла{465}.

В XIX в. наука носила ярко выраженный промышленный характер. Многие физики и химики работали на коммерческие компании и государственные учреждения, помогая проектировать фабрики и строить линии телеграфа. Даже знаменитые «уравнения Максвелла», которыми физики пользуются и поныне, были бы, вероятно, невозможны без телеграфа. В своем знаменитом «Трактате об электричестве и магнетизме» он ссылался на работы старшего телеграфиста Оливера Хевисайда (что вдохновило последнего на более серьезные занятия наукой), которому требовался более быстрый способ выполнения расчетов. В то же время наступление индустриального века не означало полного разрыва с прошлым, и многие ученые XIX в. в своей научной работе продолжали опираться на существующие культурные традиции. Прафулла Чандра Рай открыл нитрит ртути, вдохновившись изучением древних индуистских текстов на санскрите, а Дзёкити Такаминэ произвел революцию в промышленной химии благодаря исследованию технологии производства сакэ{466}.

В XIX в. правительства по всему миру начали приравнивать сильный научный потенциал к военной и промышленной мощи. Именно это привело к возобновлению инвестиций в развитие современной науки в ряде стран, особенно в Японии периода Мэйдзи и в Османской империи. И действительно, когда одни ученые сотрудничали на международной арене, другие готовились к войне. Так, в 1860-е гг. правительство Мэйдзи отправляло японских студентов учиться в царскую Россию, а в 1904 г. Российская империя и Япония столкнулись в кровопролитной схватке за Маньчжурию. Кульминацией этой эпохи стала Первая мировая война, вспыхнувшая в 1914 г. В следующих главах мы переместимся вперед во времени и рассмотрим, как развивалась современная наука после этого глобального конфликта. Новый, XX в. ознаменовался идеологическими битвами, которые преобразовали не только мировую политику, но и наше понимание Вселенной – и даже самой жизни{467}.

Часть четвертая. Идеология и ее последствия, ок. 1914–2000 гг

Глава 7

Быстрее света

Утром 13 ноября 1922 г. пароход «Китано Мару», дымя трубами, подплывал к Шанхаю по реке Янцзы. Он вез важного пассажира, которого на шанхайской набережной ожидала толпа взбудораженных журналистов и фотографов. Едва Альберт Эйнштейн сошел по трапу, как ему вручили телеграмму с захватывающей новостью: комитет Шведской академии наук только что принял решение о присуждении ему Нобелевской премии по физике. Это было знаменательным событием, подтвердившим его статус как одного из самых выдающихся ученых XX в. Но Эйнштейну даже не дали осознать значимость этого достижения – его немедленно посадили в автомобиль и повезли «осматривать город». В своем дневнике Эйнштейн описал «ужасающую суету» Шанхая, «кишащего пешеходами и рикшами и покрытого грязью всех видов». На обед его отвезли в местный ресторан, где он неуклюже попытался поесть палочками. А вечером он был почетным гостем в доме богатого предпринимателя и художника-модерниста Ван Итина и после ужина выступил с краткой речью, заявив о своей «вере в то, что китайская молодежь обязательно внесет великий вклад в науку будущего»{468}.

На следующее утро Эйнштейн снова поднялся на борт «Китано Мару» и отправился дальше. Его короткая остановка в Шанхае была частью пятимесячного турне по Азии: он уже посетил Цейлон, Сингапур и Гонконг, а следующей остановкой была Япония. 17 ноября 1922 г. Эйнштейн прибыл в Кобе. К началу 1920-х гг. Япония уже превратилась в современное индустриальное государство. Эйнштейн объехал всю страну по железной дороге, и всюду его встречали «полчища людей и фотографов с фотовспышками». В Киото он прочитал перед переполненной аудиторией лекцию о своем важнейшем научном прорыве – специальной и общей теории относительности. В ходе лекции он объяснил свою радикальную идею о том, что скорость течения времени не является постоянной, а варьируется в зависимости от относительной скорости разных наблюдателей. Это было следствием простого, но фундаментального наблюдения: ничто во Вселенной не может двигаться быстрее скорости света. Затем Эйнштейн объяснил, что гравитация оказывает на время аналогичное воздействие. Для наблюдателей в сильных гравитационных полях время течет медленнее, чем для наблюдателей в слабых гравитационных полях. Все это означало полный отказ от прежнего мира ньютоновской физики. Если раньше пространство и время считались отдельными и неизменными феноменами, то Эйнштейн показал, что пространство и время представляют собой единое целое, способное искривляться и искажаться. Эта революционная теория имела глубокие последствия для всей физики. Прежде все научные эксперименты основывались на представлении о постоянстве пространства и времени. Например, чтобы измерить скорость объекта, пройденное расстояние просто делилось на время, затраченное на преодоление этого расстояния. Как же физикам было измерять точную скорость теперь, когда пространство начало сжиматься, а время – замедляться?{469}

Эту лекцию, прочитанную Эйнштейном на немецком языке, оперативно перевел на японский язык и опубликовал японский физик Дзюн Исивара. В свое время он изучал физику в Берлинском университете и был одним из немногих неевропейских современников Эйнштейна, кто действительно понимал теорию относительности. Эйнштейн относился к Исиваре с большим уважением и даже согласился написать с ним совместную статью для публикации в журнале Proceedings of the Japan Academy. По всему было видно, что в Японии Эйнштейну нравится. В свободное от чтения лекций время он совершал дальние пешие прогулки по лесам Никко и даже посетил ежегодный праздник хризантем в садах императорского дворца в Токио. «Невозможно не полюбить эту страну и не восхищаться ею», – записал Эйнштейн в своем дневнике{470}.

Покинув Японию, Эйнштейн двинулся в обратный путь. Он ненадолго задержался в Малакке и на Пенанге, затем пересек Индийский океан и проплыл по Суэцкому каналу. В Порт-Саиде он сошел на берег и сел на поезд до Иерусалима. Всего несколькими месяцами ранее, в июле 1922 г., Лига Наций утвердила Британский мандат в Палестине, где было решено создать «национальный очаг для еврейского народа» – предшественника современного государства Израиль. Эйнштейн, будучи евреем, не раз сталкивался в Германии с открытыми проявлениями антисемитизма. В прессе его обвиняли в пропаганде «еврейской физики», а сторонники антисемитской «антиэйнштейновской лиги» часто срывали его лекции. За несколько месяцев до отъезда Эйнштейна в Азию нападениям подверглись некоторые известные немецкие евреи. К лету 1922 г. он больше не чувствовал себя в безопасности и даже заметил в письме физику Максу Планку. «Кажется, я принадлежу к той группе, против которой правые радикалы планируют покушения». Собственно, это была одна из причин, почему он решил отправиться в длительную поездку по Азии. Он надеялся, что за несколько месяцев его отсутствия ситуация стабилизируется{471}.

Дом для еврейского народа был давней мечтой Эйнштейна. Еще в 1919 г. он выразил «большую уверенность в положительном развитии идеи еврейского государства… если будет выделен клочок земли, на котором наши братья не будут считаться чужаками». Поэтому он был счастлив, когда наконец-то прибыл в Палестину. 3 февраля 1923 г. Эйнштейн осмотрел Старый город в Иерусалиме, посетил Купол Cкалы и Стену Плача, после чего выступил с публичной лекцией в недавно созданном Еврейском университете Иерусалима. Он начал лекцию на иврите, а в научной части перешел на немецкий. Визит Эйнштейна, в то время одного из самых знаменитых ученых в мире, имел большое значение для еврейских политических лидеров в Палестине. Два года спустя, в 1925 г., при Еврейском университете был основан Эйнштейновский институт математики. Эйнштейну даже предложили переехать в Иерусалим и занять профессорскую должность в новом учебном заведении, созданном в его честь. На фоне роста антисемитизма в Германии он серьезно отнесся к этому предложению, но в конце концов отказался. «Сердце говорит "да", но разум говорит "нет"», – признавался Эйнштейн в своем дневнике. Он не был готов навсегда покинуть Европу, по крайней мере пока{472}.

Когда Эйнштейн вернулся в Берлин, политический климат к лучшему не изменился. Гиперинфляция подрывала германскую экономику, ряды нацистской партии ширились, росло и ее влияние. В последующие годы обстановка продолжала ухудшаться. 30 января 1933 г. рейхсканцлером Германии стал Адольф Гитлер. Он быстро провел ряд антисемитских законов, направленных на дискриминацию еврейского населения. Немецких евреев лишали гражданства и даже намеревались подвергать принудительной стерилизации, а их детей изгоняли из государственных школ. Эйнштейн все это предвидел и месяцем ранее, в декабре 1932 г., окончательно покинул Берлин. Он перебрался в Соединенные Штаты, отказался от немецкого гражданства и начал преподавать в Принстонском университете. В Германию Эйнштейн так и не вернулся. «Я не хочу жить в стране, где личности не гарантированы равные права перед законом, свобода слова и свобода преподавания», – объяснил он в своем письме об отставке, адресованном Прусской академии наук{473}.

Альберта Эйнштейна часто изображают гением-одиночкой, во многом оторванным от более широкого мира – и интеллектуально, и политически. Утверждают, что лишь такой человек мог разработать теорию относительности, которая перевернула представления ученых о физической Вселенной. Между тем в реальности Эйнштейн вовсе не обитал в хрустальной башне. Он путешествовал по всему земному шару, читал лекции во многих крупных городах, от Шанхая до Буэнос-Айреса, и работал с учеными из разных стран. Все это отражало глубокую убежденность Эйнштейна в ценности международного сотрудничества. Он считал, что после Первой мировой войны ученым как никогда важно объединиться «для совместной работы и совместного прогресса». Он заявлял: «Я считаю, что никто не должен самоустраняться от политической задачи… восстановления единства между народами, которое было полностью разрушено мировой войной». Именно с этой целью он вступил в Международный комитет по интеллектуальному сотрудничеству, основанный Лигой Наций в 1922 г., который должен был содействовать формированию тесных связей «между научными и интеллектуальными сообществами разных стран». Членами этого комитета также были индийский физик Джагдиш Чандра Бос и японский физик Айкицу Танакадатэ, с которыми мы познакомились в предыдущей главе{474}.

Интерес Эйнштейна к глобальному миру науки и политики был типичен для его поколения. Многие его современники в этот период тоже активно путешествовали по миру. В конце 1929 г. немецкий физик Вернер Гейзенберг посетил Индию: его пригласил бенгальский физик Дебендра Мохан Бос, племянник Джагдиша Чандры Боса. Гейзенберг был пионером еще одной новой области теоретической физики, появившейся в начале XX в., – квантовой механики. Выступая перед индийскими учеными, он объяснил, что предположительно существует дискретная порция энергии – «квант» энергии, которая может излучаться и поглощаться атомами, а также при любом физическом взаимодействии. Из этой, казалось бы, простой идеи проистекал ряд исключительно важных следствий. Как мы увидели в главе 6, в XIX в. физики считали свет разновидностью электромагнитной волны. Но квантовая механика показала, что это не совсем так: свет нужно рассматривать и как волну, и как частицу. В дальнейшем квантовая механика привела к еще более странным выводам, заставив физиков поставить под вопрос саму связь между причиной и следствием – и даже природу научного наблюдения. Знаменитый «принцип неопределенности» Гейзенберга гласил, что в микромире есть предел точности одновременного измерения координаты и импульса частицы: чем точнее измеряется одно свойство, тем менее точно можно измерить второе. Это оказалось не вопросом точности существующих научных инструментов, а фундаментальным свойством Вселенной{475}.

Путешествовали по миру и другие влиятельные ученые, в том числе британский физик Поль Дирак и датский физик Нильс Бор. Дирак, разработавший релятивистскую теорию движения электрона, в 1929 г. прочитал серию лекций в Японии, а затем по Транссибирской железнодорожной магистрали доехал от Владивостока до Москвы, где посетил советскую научную конференцию. Бор, предложивший первую квантовую модель атома, весной 1937 г. провел две недели в Китае. Лекции, которые он читал в шанхайском Университете Цзяотун, транслировались по радио в прямом эфире по всему Китаю. Бор вернулся в Европу в июне 1937 г., а месяц спустя японская армия начала штурм Пекина, что ознаменовало собой начало Второй японо-китайской войны, которая вскоре стала частью глобального конфликта – Второй мировой войны{476}.

Первая половина XX в. стала периодом крупных социальных и политических потрясений. Китайская революция 1911 г. положила конец династии Цин, а революция 1917 г. в России – династии Романовых. Даже те страны, которые избежали революций, стали свидетелями не менее серьезных политических сдвигов. После Первой мировой войны рухнула Османская империя, а на ее обломках – в первую очередь на землях вокруг Палестины – разгорелись ожесточенные политические и религиозные конфликты. В Японии смерть императора в 1912 г. положила начало периоду политической либерализации, а в Индии стремительно набирало силу антиколониальное движение, особенно после попытки раздела Бенгалии в 1905 г.

Итак, мы переходим к следующему ключевому моменту в мировой истории. Фашисты, социалисты, националисты, суфражистки и антиколониалисты – все они играли активную роль в трансформации политического мира в первые десятилетия XX в. Мир политики оказывал глубокое влияние на мир науки, причем не только в Европе, но и по всему земному шару. В этой главе мы исследуем связь между физикой и международной политикой в начале нового столетия, а попутно постараемся пролить свет на важный вклад в развитие науки, внесенный учеными, которые обычно не фигурируют в истории современной физики. А в следующей главе мы рассмотрим влияние холодной войны и деколонизации на развитие современной генетики. Чтобы в полной мере понять историю науки XX в., необходимо взглянуть на нее через призму мировых политических дебатов, которые определяли эту эпоху.

I. Физика в послереволюционной России

Каждое лето Петр Капица приезжал в Ленинград навестить мать. В августе 1934 г. поначалу все было как обычно. Но вскоре Капица заметил: куда бы он ни пошел – по делам, купить продукты в магазине, навестить старых друзей, – за ним ведется слежка. Уже 10 лет Капица работал в Кавендишской лаборатории в Кембриджском университете, где получил ученую степень и уже сделал несколько впечатляющих открытий. В начале 1934 г., незадолго до отъезда в СССР, Капица одним из первых ученых в мире научился получать жидкий гелий в больших количествах. Это был чрезвычайно сложный процесс: для перевода в жидкое состояние гелий требовалось многократно сжимать и охлаждать до очень низких температур. А недавно Капица был назначен директором нового исследовательского центра – Мондовской лаборатории в Кембридже, где велись самые передовые физические исследования. Все это принесло Капице международное признание – но и привлекло к нему внимание советских властей{477}.

В сентябре 1934 г. Иосиф Сталин лично распорядился не выпускать Капицу из СССР. «Капицу можно не арестовывать формально, – гласила его записка, – но нужно обязательно задержать его в Советском Союзе и не дать вернуться в Англию». Разумеется, как только ученый попытался вернуться в Кембридж, у него конфисковали паспорт и предупредили, что отныне выезд из страны ему запрещен. Решение Сталина о задержании Капицы отчасти было реакцией на недавнее происшествие с другим выдающимся советским ученым. Георгий Гамов, специалист по квантовой механике, под предлогом поездки на научную конференцию в Европе сбежал в США. Кроме того, советское правительство все больше и больше подозревало, что работавшие за рубежом ученые из СССР могут заниматься шпионажем и работать на военно-промышленный комплекс иностранных держав{478}.

Поначалу Капица был совершенно раздавлен. В письме к жене, которой разрешили вернуться в Кембридж, он жаловался, что «жизнь изумительно пуста сейчас у меня… я готов рвать на себе волосы и беситься». Его лишили собственной лаборатории, лишили возможности заниматься настоящей научной работой. «Я здесь один сижу, и для чего это нужно, я не понимаю, – писал он. – Мне кажется подчас, что я схожу с ума». Его кембриджские коллеги делали все, что могли, чтобы помочь ему вернуться в Англию. Директор Кавендишской лаборатории Эрнест Резерфорд обратился к советскому послу в Лондоне, а Поль Дирак лично приехал в Москву в надежде добиться для Капицы разрешения на выезд. Но все усилия были напрасны. Сталин твердо решил: российские ученые должны оставаться в СССР, чтобы отдавать все силы служению родной стране{479}.

Постепенно Капица смирился со своей новой судьбой. «Совершённая в отношении меня несправедливость не должна меня ослеплять», – писал он в письме Нильсу Бору. Если путь в Кембридж ему заказан, нужно выжать как можно больше из возможностей, которые есть у него в СССР. К концу 1934 г. Капица согласился на компромисс. Он будет работать на советскую науку при условии, что советское правительство предоставит ему собственную лабораторию и все необходимое оборудование для проведения серьезных научных исследований. Вскоре Капица был назначен директором созданного специально для него нового исследовательского центра в Москве – Института физических проблем. Советское правительство также согласилось заплатить 30 000 фунтов стерлингов, чтобы приобрести экспериментальное оборудование из Мондовской лаборатории Капицы в Кембридже, в том числе два очень сильных электромагнита и установку для сжижения гелия{480}.

Эти вложения окупились. 1 января 1938 г. Капица опубликовал в журнале Nature короткую статью, в которой объявил об открытии явления, названного сверхтекучестью. В статье он описал свой московский эксперимент по измерению вязкости жидкого гелия.

Рис. 33. Переход жидкого гелия в «сверхтекучую» фазу. В этой фазе жидкий гелий начинает течь вверх по стенкам стеклянной чаши и перетекать через край – отсюда небольшая капля у ее основания

Изначальной целью эксперимента было измерить, с какой скоростью жидкий гелий будет перетекать через очень узкое отверстие из одной емкости в другую. Результаты измерений, по словам Капицы, «были поразительны». Когда гелий охлаждали до температуры чуть ниже его точки кипения, около –269 ℃, он вел себя как обычная жидкость и перетекал между емкостями с постоянной, но относительно медленной скоростью. Однако при дальнейшем охлаждении, когда температура гелия приближалась к абсолютному нулю (–273 ℃), он внезапно начинал течь с невероятной скоростью, превращаясь в «сверхтекучую жидкость». Это положило начало совершенно новой области исследований, ставшей известной как физика низких температур. Капица обнаружил, что при очень низких температурах некоторые вещества начинают проявлять новые, необычные свойства. Некоторые эксперименты Капицы, казалось, и вовсе противоречили известным законам физики. Сильно охлажденный жидкий гелий тек вверх по стенкам сосуда и даже перетекал между, казалось бы, полностью герметичными емкостями. Все это требовало совершенно нового объяснения того, как взаимодействуют между собой молекулы этого вещества{481}.

За открытие явления сверхтекучести Петру Капице была присуждена Нобелевская премия по физике. Он был первым из нового поколения советских ученых[10], совершивших в XX в. ряд крупных научных прорывов, по большей части в новых областях физики – квантовой механике и теории относительности. Но жизнь Капицы демонстрирует нам две разные стороны советской науки. С одной стороны, новое социалистическое государство, созданное после революции 1917 г., значительно увеличило вложения в науку. С другой – наука в СССР часто подвергалась прямому политическому и идеологическому вмешательству со стороны государства.

Как мы увидели в предыдущих главах, ученые царской России внесли важный вклад в развитие современной науки. От Петра I в конце XVII – начале XVIII в. до Александра II в XIX в., российские цари рассматривали науку как средство модернизации и укрепления могущества Российской империи. Таким образом, в своем отношении к науке новое советское государство вовсе не порвало с прошлым, но продолжило давнюю традицию. Более того, вложения в науку после 1917 г. достигли беспрецедентных масштабов – впрочем, как и острота идеологической борьбы. Большевики, захватившие власть в 1917 г., были убеждены, что инвестиции в науку имеют решающее значение для военного и промышленного развития Советского Союза, которое они назвали «социалистическая реконструкция». Некоторые видные деятели раннесоветской эпохи, такие как Николай Горбунов, личный секретарь Ленина, управляющий делами Совнаркома РСФСР (затем СССР), имели естественно-научное образование. Горбунов, инженер-химик, окончивший Петроградский технологический институт, убедил правительство организовать ряд современных научно-исследовательских учреждений. Одним из них был Физико-технический институт в Петрограде, основанный в сентябре 1918 г., менее чем через год после Октябрьской революции. В то же время советское правительство национализировало существующие частные научные лаборатории, в том числе лабораторию Физического общества в Москве. К 1930 г. в СССР на науку выделялось свыше 100 млн рублей ежегодно (примерно столько же, сколько СССР тратил на производство боеприпасов для армии){482}.

Первое время советское правительство содействовало обучению российских ученых за рубежом. После Первой мировой войны большевики осознали важность восстановления связей с европейскими учеными. Многие молодые ученые, включая Капицу, были отправлены учиться в иностранные университеты. Советское правительство часто обращалось к ним с просьбой о помощи в укреплении и развитии научного потенциала на родине (это касалось, например, покупки научного оборудования и книг). В тот же период Советский Союз приглашал и иностранных ученых. С 1919 по 1930 г. Всероссийская ассоциация физиков проводила ежегодные конференции, в которых принимали участие и ведущие европейские ученые. В 1928 г. Поль Дирак и немецкий физик Макс Борн прибыли в Москву, чтобы обменяться с советскими коллегами новейшими идеями в области квантовой механики. После первого дня конференции все участники, включая Дирака и Борна, сели на пароход и отправились вниз по Волге, продолжая обсуждение{483}.

Но у советской науки была и обратная сторона. Как мы увидели на примере Капицы, советским ученым приходилось жить и работать в условиях жесткой идеологической борьбы, которая обострилась после прихода к власти Иосифа Сталина (фактически – в 1922 г., а формально – в 1924-м, после смерти Ленина, который долго и тяжело болел). В 1930-х гг. Сталин становился все более и более подозрительным, в том числе и по отношению к гражданам собственной страны. Он запретил почти все зарубежные поездки, особенно после бегства Георгия Гамова в 1934 г., а те ученые, которые демонстрировали недостаточную приверженность советской идеологии, подвергались политическим репрессиям. Это было не только вопросом публичной поддержки марксизма: идеологические споры с легкостью распространялись и на некоторые из наиболее фундаментальных аспектов современной науки. Многие первые большевики, включая самого Ленина, видели прямую связь между недавней революцией в физических науках и политической революцией в России. Поэтому ожидалось, что советские ученые будут отстаивать и пропагандировать новые революционные идеи. Ленин даже посвятил главу 5 своего главного философского труда «Материализм и эмпириокритицизм» (1909) «новейшей революции в естествознании». В ней он заявил, что теория относительности Альберта Эйнштейна разоблачает «кризис современной физики», который отражает кризис в самом капиталистическом обществе. Согласно Ленину, Эйнштейн был одним из «великих реформаторов» современности{484}.

С одобрения самого вождя революции в 1922 г. Эйнштейн был избран иностранным членом-корреспондентом Российской академии наук (затем, в 1926-м, – иностранным почетным членом АН СССР), а его теорию относительности (которая зачастую преподносилась как революционное «противоядие» классическому учению Исаака Ньютона) студенты физических факультетов в Москве и Ленинграде изучали еще в начале 1920-х гг. Но не все в советском государстве были согласны с мнением Ленина по поводу Эйнштейна. Для многих теория относительности чересчур отдавала «буржуазной наукой». Эрнест Кольман, председатель Московского математического общества в начале 1930-х гг., назвал Эйнштейна «великим ученым, но плохим философом». С точки зрения Кольмана, специальная и общая теории относительности были слишком абстрактными, оторванными от непосредственного опыта. Он обвинил Эйнштейна в «замене физической реальности математическими символами». Это не было случайностью: в сталинский период в СССР все чаще критиковали теорию относительности и квантовую механику. Такой подход отражал глубоко укоренившееся убеждение, почерпнутое из марксистской философии: наука должна носить прикладной характер, быть непосредственно применимой в материальном мире. Словом, в Советском Союзе наука должна была служить людям{485}.

Таков был мир, в котором жили и работали советские ученые после революции. С одной стороны, политическое руководство СССР признавало важность науки и охотно ее поддерживало. С другой – политические настроения могли измениться в любой момент, подчас с фатальными последствиями для тех, кто оказался на «неправильной» стороне. Тем не менее многие первые советские ученые поддержали социалистическую революцию, а некоторые даже принимали в ней непосредственное участие.

Родители физика Якова Френкеля были народовольцами, а в 1880-х гг. его отца даже сослали в Сибирь. Френкель разделял политические взгляды родителей и приветствовал Октябрьскую революцию, которая положила конец монархическому правлению и открыла перед энергичными молодыми учеными новые возможности. После окончания физического факультета Петроградского университета в 1918 г. он получил преподавательскую должность в Таврическом университете в Крыму – одном из новых учебных заведений, созданных большевиками. Здесь Френкель принялся за изучение новейших идей современной физики, в том числе квантовой модели атома Нильса Бора. Одновременно с этим он активно занимался политической деятельностью, был членом местного Крымского совета и участвовал в реорганизации региональной системы образования в соответствии с новыми социалистическими принципами{486}.

Это было смутное время. В те годы в стране шла полномасштабная гражданская война. Большая часть центральной России уже находилась под властью большевиков, но на юге и западе белогвардейцы продолжали упорное сопротивление. В июле 1919 г. белая армия вновь захватила Крым. Френкель как член местного совета был арестован и брошен в тюрьму. Но он не пал духом: «Здесь я совсем не скучаю, провожу довольно много времени за чтением», – уверял он в письмах к матери. Он также играл в шахматы со своими сокамерниками, пока тюремный охранник не забрал у них доску. Словом, Френкель проводил время своего заточения с пользой, и, как бы невероятно это ни звучало, именно здесь, в тюремной камере – в самый разгар гражданской войны – он начал свою самую важную теоретическую работу{487}.

Примерно с 1900-х гг. ученые предполагали, что поток электричества в металле можно объяснить свободным движением электронов. Считалось, что эти крошечные отрицательно заряженные частицы свободно перемещаются (наподобие газа) в пространстве между атомными ядрами. Но Френкель понял, что это невозможно, поскольку противоречит квантовой механике. В своей квантовой модели атома Нильс Бор показал, что электроны могут двигаться только по определенным (стационарным) орбитам вокруг атомного ядра, – то есть, по замечанию Френкеля, электроны «не свободны в прямом смысле этого слова». Как же тогда электроны порождают электрический ток? Френкель предложил новую модель на основе квантовой механики, согласно которой электроны перемещаются между соседними атомами. Это создает поток электричества, но не означает, что электроны «вольны» двигаться куда угодно{488}.

Так, в крымской тюрьме, Френкель разработал первое квантово-механическое объяснение протекания электрического тока. Ирония состояла в том, что ему пришлось переосмыслить понятие «свободы» электрона как раз в то время, когда сам он находился в заточении. Помимо этого, Френкель предложил еще одну важную теоретическую концепцию, которая нашла широкое применение в квантовой физике. Он предложил описывать поведение электронов в металле с помощью нового воображаемого типа частиц, который он назвал «коллективное возбуждение». Выбор слов был неслучаен: такое видение квантовой механики как нельзя лучше соответствовало идеологии нового социалистического общества, где на смену индивидам пришел «коллектив». Ключевая идея состояла в том, что странные физические явления можно объяснить, если вообразить существование коллективного действия пока еще не идентифицированных частиц. Идентификация этих новых частиц, которые позже стали известны в Европе и США как «квазичастицы», сыграла центральную роль в развитии квантовой механики на протяжении всего ХХ в.{489}

Статья Якова Френкеля о квазичастицах, опубликованная в 1924 г., положила начало новому важному направлению исследований в фундаментальной физике. Пионерами в нем стали советские физики. Среди тех, кто продолжил развивать идеи Френкеля, были и женщины-ученые, которые, несмотря на свои заслуги, сегодня почти забыты даже в России. Как уже говорилось в предыдущих главах, в XIX в. женщинам было недоступно высшее образование, и лишь немногим удалось получить его за границей. Большевики гордились тем, что, в отличие от царской России, предоставили женщинам свободный доступ к высшему образованию и возможность наравне с мужчинами участвовать в научном и промышленном развитии страны. Одной из таких молодых целеустремленных женщин, которая посвятила себя науке после революции 1917 г., была Антонина Прихотько. Она родилась в 1906 г. на юге России, в Пятигорске, и стала одной из первых студенток физико-технического факультета Политехнического института в Петрограде. В 1920-е гг. там преподавал Френкель, который после разгрома белой армии был освобожден из тюрьмы и вернулся в Петроград. В неотапливаемых институтских аудиториях Прихотько слушала лекции Френкеля по теории относительности и квантовой механике. Так она узнала о концепции квазичастиц намного раньше, чем большинство европейских физиков{490}.

В 1929 г. Прихотько окончила институт и год спустя начала работать в Украинском физико-техническом институте в Харькове, одном из новых исследовательских центров, созданных советской властью с целью развития научного и промышленного потенциала на всей территории СССР. Следующие 10 лет Прихотько занималась применением теоретических идей Френкеля на практике. Она начала с серии экспериментов по изучению атомной структуры различных кристаллов при низких температурах. Как и в работе Петра Капицы, в этих экспериментах использовались огромные промышленные установки, такие как ожижитель гелия. Прихотько часто оставалась в харьковской лаборатории далеко за полночь и с гаечным ключом в руках возилась возле установки ожижения. Измеряя количество света, поглощаемого различными кристаллами и проходящего через них при низких температурах, она делала выводы о поведении атомов. Она первой экспериментально доказала существование одной из квазичастиц, предсказанной Френкелем и названной им «экситон», и это стало ее важнейшим достижением.

На первый взгляд все это может показаться довольно абстрактным, однако исследования Прихотько носили и вполне прикладной характер. Многие кристаллы, над которыми она работала, использовались при производстве промышленных химикатов – нафталина, применявшегося в качестве пестицида, и бензола, использовавшегося как растворитель. В этом отношении Прихотько была образцовым советским ученым. Опираясь на новейшие теории в области квантовой механики, она занималась экспериментальной работой, которая способствовала промышленному развитию страны. Впоследствии за свою научную деятельность Прихотько была награждена двумя самыми престижными гражданскими наградами в СССР – Ленинской премией и званием Героя социалистического труда{491}.

1930-е гг. были особенно увлекательным, ярким и напряженным временем для Украинского физико-технического института, под крышей которого собралось множество целеустремленных молодых ученых, мечтавших оставить свой след в современной науке. Пожалуй, самым выдающимся из них был Лев Ландау. Ландау родился в Баку в 1908 г. и считался вундеркиндом: уже к 13-летнему возрасту он освоил курс математического анализа. Скучая в жестких рамках царской системы школьного образования, Ландау нагрубил директору и был исключен из гимназии. К счастью для Ландау, в том же году до Баку докатилась волна социалистической революции. Чтобы сделать образование доступным для народных масс, большевики сняли все формальные требования для поступления в местные университеты. Ландау, которому на тот момент исполнилось всего 14 лет, ухватился за этот шанс и сдал экзамены в Бакинский университет. Через несколько лет он перевелся в Ленинградский университет, где продолжил изучать физику. Вместе с другими студентами физического факультета, многие из которых, как и он, симпатизировали революции, Ландау начал читать новейшие работы по квантовой механике и теории относительности, а также политические труды Ленина и Троцкого{492}.

В 1927 г. Ландау окончил университет и начал работать научным сотрудником в Ленинградском физико-техническом институте. Вскоре он получил стипендию американского фонда Рокфеллера для поездки в Европу с целью продолжения образования. В начале ХХ в. фонд Рокфеллера выделял средства на поддержку международного сотрудничества ученых. Несмотря на то, что фонд настороженно относился к политике Советского Союза, он рассматривал международное научное сотрудничество как средство укрепления мира. Благодаря стипендии фонда Ландау смог больше года провести в Европе и познакомиться со многими ведущими учеными. В Берлине он встретился с Альбертом Эйнштейном, в Лейпциге – с Вернером Гейзенбергом, а затем отправился в Копенгаген к Нильсу Бору. В 1931 г. Ландау вернулся в Россию, вдохновленный новейшими идеями и исследованиями в области квантовой механики. Но в Ленинграде его начала одолевать скука. Хотя некоторые молодые физики, такие как Френкель, пытались двигаться вперед, в советской науке по-прежнему господствовало старшее поколение. Поэтому Ландау решил перебраться в Украинский физико-технический институт в Харькове. Он прибыл туда в 1934 г. и сразу же был назначен заведующим теоретическим отделом. На тот момент ему исполнилось всего 26 лет{493}.

В последующие годы Ландау совершил ряд крупных теоретических открытий. У него был широкий спектр научных интересов – от физики образования звезд до основ магнетизма, но его главной страстью была физика низких температур. В Харькове Ландау работал с командой выдающихся молодых ученых. Многие исследования он провел совместно со Львом Шубниковым и его женой Ольгой Трапезниковой, которые в 1920-е гг. тоже изучали физику в Ленинградском университете. Вскоре впечатляющие достижения Ландау привлекли к нему внимание ведущих физиков в Москве. В марте 1937 г. Петр Капица написал ему письмо с предложением перейти в возглавляемый им Институт физических проблем. Ландау понимал, что это уникальная возможность: ИФП был создан специально для поддержки исследований в области физики низких температур и оснащен лучшим научным оборудованием во всем СССР, большая часть которого была приобретена у Мондовской лаборатории в Кембридже. И, в отличие от многих представителей ленинградской старой гвардии, Капица старался поддерживать ученых, занимавшихся действительно новыми теоретическими проблемами{494}.

Весной 1937 г. Ландау перебрался в Москву. Его отъезд из Харькова оказался как нельзя более своевременным. В 1936–1938 гг. Иосиф Сталин развязал широкомасштабную кампанию политических репрессий, позже получившую название Большой террор. Всех, на кого падало хотя бы малейшее подозрение в «контрреволюционной» деятельности, либо расстреливали, либо отправляли в исправительно-трудовые лагеря. За этот период было уничтожено, по разным оценкам историков, от 700 000 до 1 млн человек. В начале 1937 г. Большой террор докатился и до Украины. Его жертвами стали многие бывшие коллеги Ландау. Лев Шубников был арестован в своей лаборатории. Под пытками его заставили подписать признание, что он был «членом троцкистско-вредительской группы, работавшей в стенах Украинского физико-технического института», а через несколько месяцев расстреляли. Его жену Ольгу Трапезникову пощадили лишь потому, что она недавно родила ребенка{495}.

Но репрессии в итоге настигли и Ландау. 28 апреля 1938 г. он был арестован: его бывшие харьковские коллеги (вероятно, под давлением) обвинили его в причастности к «контрреволюционной» группе Шубникова. Следующий год Ландау провел в тюрьме. Его подолгу допрашивали, заставляя часами находиться в неудобной позе, например сидеть на корточках со связанными за спиной руками. Скорее всего, Ландау был бы расстрелян, если бы не вмешательство его друга и наставника Петра Капицы. В день его ареста Капица написал письмо лично Сталину. «…Я очень прошу Вас, ввиду его исключительной талантливости, дать соответствующие указания, чтобы к его делу отнеслись очень внимательно, – просил он в письме. – Нет сомнения, что утрата Ландау как ученого для нашего института, как и для советской, так и для мировой науки, не пройдет незаметно и будет сильно чувствоваться». Совсем недавно Капица объявил об открытии явления сверхтекучести и на момент ареста Ландау возглавлял группу ученых, пытавшихся объяснить этот феномен. Капица знал, что без Ландау это перспективное направление исследований попросту некому будет развивать{496}.

Письмо Сталину, судя по всему, сработало, и ровно через год после ареста Ландау был освобожден. Он был сильно истощен и едва мог ходить, но уже через несколько недель вернулся к работе. Капица был прав насчет «исключительной талантливости» Ландау. В следующие три года тот сумел решить проблему сверхтекучести и в 1941 г. опубликовал первое теоретическое объяснение поведения жидкого гелия при очень низких температурах. С момента открытия сверхтекучести физики предполагали, что охлажденный жидкий гелий начинает вести себя подобно газу: атомы могут свободно перемещаться в любом направлении. Но Ландау обнаружил, что это не совсем так. Опираясь на ранние работы Якова Френкеля по квантовой механике, в которых была выдвинута идея о квазичастицах, и на представление о квантовом спектре их состояний, Ландау объяснил, почему при определенной температуре трение в жидком гелии уменьшается до нуля. За свои исследования явления сверхтекучести Ландау впоследствии был удостоен Нобелевской премии по физике – один из девяти советских ученых, ставших нобелевскими лауреатами в ХХ в.{497}

Карьера Ландау служит еще одним напоминанием о двух разных сторонах науки в СССР. С одной стороны, в СССР были созданы все условия для процветания такого уникального физика, как Ландау. Сначала в Харькове, а затем в Институте физических проблем в Москве его всячески поддерживали в попытках разрабатывать революционно новые научные теории, расширяющие границы возможного. Советское правительство обеспечивало перспективных ученых необходимым оборудованием для проведения передовых исследований в самых разных областях, включая физику низких температур. Власть рассматривала науку как средство подхлестнуть интеллектуальное и промышленное развитие страны в годы после Первой мировой войны. С другой стороны, Ландау, как и многие советские ученые, страдал в атмосфере острой идеологической борьбы. Ландау оказался одним из немногих, кому посчастливилось выйти на свободу вскоре после ареста. Однако многим его коллегам повезло гораздо меньше. Даже те, кому удалось пережить репрессии 1936–1938 гг., подвергались всевозможным гонениям. Капица, светило советской науки 1930-х гг., в конце концов поссорился со Сталиным и был отстранен от руководства Институтом физических проблем. Ландау провел остаток жизни под пристальным надзором спецслужб. Таким образом, в советской науке идеологический аспект оказался особенно сильным. Однако, как мы увидим далее, эта ситуация была отнюдь не уникальной{498}.

II. Эйнштейн в Китае

4 мая 1919 г. более 4000 студентов вышли на улицы Пекина. Хотя революция 1911 г. положила конец императорской династии Цин, молодежь была недовольна действиями нового национального правительства. В руках демонстранты держали знамена, на которых китайскими иероглифами были написаны лозунги «Долой милитаристов!» и «Долой Конфуция и его приверженцев!». Эта демонстрация положила начало массовым протестам, которые прокатились по всему Китаю после окончания Первой мировой войны и стали известны как «Движение 4 мая». Первоначальным поводом для недовольства стала слабость, проявленная китайским правительством при заключении Версальского мирного договора, по которому бывшие германские концессии в восточном Китае, оккупированные во время войны японцами, были переданы Японии, – притом что Китай также воевал на стороне союзников. Но «Движение 4 мая» из антияпонского быстро переросло в антиимпериалистическое, подразумевающее более широкую критику традиционного китайского общества. Многие считали, что Китай застрял в прошлом. Наряду с требованиями о демократизации общества и о создании новых политических институтов протестующие призывали увеличить инвестиции в современную науку. «Наука спасет нацию! – скандировали студенты, проходя по площади Тяньаньмэнь. – Даешь новую науку! Даешь новую культуру!»{499}

Теория относительности Альберта Эйнштейна представляла собой ту самую «новую науку», которой, по мнению многих, не хватало в Китае. Студенты Пекинского университета, вероятнее всего, узнали об Эйнштейне от радикально настроенных молодых профессоров, таких как Ся Юаньли. Отец Ся был политическим реформатором и дружил со многими видными деятелями, участвовавшими в создании Китайской республики после революции 1911 г. Сам Ся изучал физику в Научной школе Шеффилда при Йельском университете в США, а затем, вплоть до начала Первой мировой войны, в докторантуре Берлинского университета у выдающегося немецкого физика Макса Планка. После свержения династии Цин в 1911 г. Ся вернулся в Китай и сразу же получил должность профессора физики в Пекинском университете{500}.

В своих лекциях, прочитанных непосредственно перед демонстрацией 4 мая, Ся называл теорию относительности «самой новаторской, самой передовой и самой глубокой теорией современной физики». Он объяснял пекинским студентам следствия, вытекавшие из теории Эйнштейна: «Понятия абсолютного времени не существует… [а] время и пространство утратили свою независимость». По мнению Ся, теория относительности Эйнштейна была «самым важным достижением со времен Ньютона и Дарвина» и произвела «великую революцию в физике». Вскоре Ся обнаружил, что студенты хотят знать больше. В 1921 г. он решил перевести с немецкого на китайский язык книгу Эйнштейна «Относительность: специальная и общая теория» (1916), которая стала первой научной работой о теории относительности, изданной в Китае{501}.

Теория относительности Эйнштейна еще до его визита в Шанхай в 1922 г. стала ассоциироваться в Китае с революционными преобразованиями. Одна китайская газета провозгласила ее «отправной точкой революции, которая перевернет весь мир науки». В другой было написано, что «влияние Эйнштейновской революции даже больше, чем влияние реформации Лютера или экономической революции Маркса»{502}.

Инициатором приглашения Эйнштейна в Китай был китайский ученый Цай Юаньпэй, который после революции 1911 г. некоторое время занимал пост министра образования и впоследствии стал одним из лидеров «Движения 4 мая». Он пропагандировал современную науку в Китае, и эта кампания во многом была продолжением усилий, описанных в главе 5. С середины XIX в., особенно в период политики «самоусиления» (или «движения по усвоению заморских дел») в последние десятилетия правления династии Цин, политические реформаторы пытались заменить древнюю конфуцианскую философию современной наукой по примеру европейской и американской. С этой целью в марте 1921 г. Цай отправился в Германию, чтобы пригласить ведущих европейских ученых посетить Поднебесную. В Берлине Цай познакомился с Эйнштейном и предложил тому $1000 (более 10 000 в сегодняшних деньгах) за чтение цикла лекций в Пекинском университете. Эйнштейн принял предложение, хотя в итоге провел гораздо больше времени в Японии. Но Цай все равно был горд тем, что «интеллектуальное светило XX в.» ступило ногой на китайскую землю{503}.

Революция 1911 г. привела к возобновлению инвестиций в науку. Хотя она и не была социалистической (к социализму Китай перешел позже, в 1949 г., когда возникла Китайская народная республика), имелось множество примечательных параллелей между тем, что происходило в этот период в Китае и в Советском Союзе. Как и их советские коллеги, китайские лидеры усматривали тесную связь между политической и научной революцией. «Движение 4 мая» подтолкнуло китайское правительство к организации ряда новых научных учреждений. В 1919 г., сразу после начала студенческих протестов, Цай одобрил создание новой физической лаборатории в Пекинском университете. К 1930 г. в Китае было открыто 11 новых физических факультетов, в том числе в Уханьском и Шанхайском университетах{504}.

Наряду с активным формированием внутреннего научного потенциала китайское правительство взялось за налаживание новых международных научных связей. Авторитетных европейских физиков, включая Эйнштейна, Нильса Бора и Поля Дирака, приглашали в Китай для чтения лекций, тысячи китайских студентов были отправлены учиться в университеты Европы, США и Японии. В некотором роде это также было продолжением давней традиции. Как мы уже увидели в предыдущих главах, в научной сфере Китай и раньше не был оторван от внешнего мира. Начиная с раннего Нового времени, китайские ученые обменивались научными идеями с коллегами со всего мира, а с середины XIX в. многие китайские студенты изучали естественные науки в европейских и американских университетах. Но после революции 1911 г. масштабы этого интеллектуального обмена значительно расширились. В первые четыре десятилетия XX в. более 16 000 китайских студентов получили естественно-научное и инженерное образование в университетах США{505}.

Многие из этих студентов отправились в Соединенные Штаты благодаря специальной новой программе, разработанной американским правительством. В 1908 г. президент Теодор Рузвельт одобрил введение Боксерской стипендии (Boxer Indemnity Scholarship). На тот момент Китай был должен США более $24 млн в качестве компенсации за ущерб, нанесенный в 1901 г. в ходе восстания против европейского и американского присутствия в Китае, которое стало известно как Ихэтуаньское восстание, или Боксерское восстание (китайцы, недовольные засильем иностранцев, начали создавать тайные общества – «Ихэтуань» и другие; участники этих обществ занимались физическими упражнениями цюань, схожими с кулачным боем, и европейцы прозвали их «боксеры»). Рузвельт решил, что необязательно требовать выплаты этих денег напрямую: китайское правительство могло использовать их для оплаты обучения своих студентов в американских университетах. Это было не столько актом благотворительности, сколько хитрым дипломатическим ходом: образовательная программа позволяла обеспечить приток средств в американские университеты и одновременно с этим формировала интеллектуальное развитие Китая. Как заметил один из советников Рузвельта, «та нация, которая преуспеет в воспитании молодых китайцев нынешнего поколения, будет той нацией, которая… пожнет самую щедрую отдачу в виде морального, интеллектуального и коммерческого влияния»{506}.

Чжоу Пэйюань был одним из многих китайских студентов, получивших образование за рубежом в первые десятилетия ХХ в. Он родился в состоятельной семье в провинции Цзянсу, но после революции 1911 г. ему с родителями приходилось постоянно переезжать – власть на местах переходила от одной враждующей политической группировки к другой. Наконец они осели в Шанхае, где Чжоу начал учиться в школе при американской миссии. Но, как и многие представители его поколения, Чжоу испытывал глубокое недовольство состоянием китайского общества. В мае 1919 г. он присоединился к студенческим протестам, скандируя вместе со всеми у ворот школы «Долой империализм!» и прочие лозунги. Директору это не понравилось, и Чжоу исключили из школы. Его отец был в ярости: как юноша собирается жить дальше?{507}

Какое-то время Чжоу искал свой путь. Он даже провел некоторое время в буддийском храме, расположенном в лесах к западу от Шанхая. После многодневной медитации в голове у Чжоу наконец-то созрело решение. Он слышал о возможности учиться за рубежом, имевшейся у китайских студентов. Чжоу решил, что поедет в Соединенные Штаты и выучится на «физика мирового класса». Честолюбия ему явно было не занимать. Однако прежде Чжоу пришлось поступить в Университет Цинхуа в Пекине. Это новое учебное заведение было основано в 1911 г. специально для подготовки китайских студентов к последующему обучению в рамках рузвельтовской «боксерской» программы. Именно во время учебы в Пекине Чжоу впервые узнал о теории относительности. Когда он прочитал в местных газетах о визите в Шанхай Альберта Эйнштейна, он тут же купил его книгу в переводе Ся Юаньли{508}.

Чжоу окончил Университет Цинхуа в 1924 г. и в том же году отправился за океан. Первые два года он провел в Чикагском университете, затем перешел в Калифорнийский технологический институт, где начал работу над диссертацией, впоследствии опубликованной в American Journal of Mathematics. Чжоу одним из первых представил подробные решения уравнений, предложенных Эйнштейном в рамках общей теории относительности. С момента публикации Эйнштейном этих «уравнений поля» в 1915 г. математики искали решения, которые бы описывали реальные физические системы: например, определяли точное влияние массы планеты или звезды на искривление пространства-времени. Чжоу, который занялся физикой лишь после исключения из школы, дал ответ на этот вопрос{509}.

В 1929 г. Чжоу вернулся в Китай и получил должность профессора физики в Университете Цинхуа. Так из бунтаря-изгнанника он превратился в уважаемого профессора. В последующие годы Чжоу продолжал работать над теорией относительности и в 1935 г. получил невероятное предложение: его пригласили провести год в Институте перспективных исследований Принстонского университета, где обосновался Эйнштейн после отъезда из Германии. В Принстоне Чжоу и Эйнштейн вели многочасовые беседы, обсуждая более широкие следствия из общей теории относительности, касавшиеся, в частности, структуры Вселенной. Вселенная статична? Или же она расширяется? Это был один из важнейших вопросов, стоявших перед физиками в 1930-е гг., и ключ к разгадке содержался в уравнениях Эйнштейна. Чжоу был среди тех, кто настаивал (и в конечном счете оказался прав), что из общей теории относительности следует существование расширяющейся Вселенной. Помимо физики, Эйнштейн рассказывал Чжоу о своей поездке в Китай и о глубоком уважении к китайской культуре. «В наших личных беседах он выражал глубокую симпатию к трудолюбивому китайскому народу… и возлагал большие надежды на нас как на нацию с долгой цивилизационной историей», – позже вспоминал Чжоу{510}.

В начале 1937 г. Чжоу вернулся в Китай. Летом того же года развернулась полномасштабная Вторая японо-китайская война, и японская армия вскоре захватила Пекин. Чжоу вместе со всеми сотрудниками и студентами Университета Цинхуа пришлось эвакуироваться на юго-запад страны, в провинцию Юньнань, почти за 2500 км. Эйнштейн подписал открытое письмо с осуждением японского вторжения, да и в целом делал все, что было в его силах, чтобы помочь Китаю. Он опасался, что эти события могут быть началом нового крупного международного конфликта. В знак признательности за поддержку Чжоу написал Эйнштейну письмо из Юньнаня: «Мы должны поблагодарить вас за сочувствие нашему делу и за ваши усилия по продвижению бойкота японских товаров». Физика и политика, как всегда, шли рука об руку{511}.

Чжоу Пэйюань был первым представителем нового поколения китайских ученых, многие из которых внесли важный вклад в развитие современной физики. Наряду с исследованиями в области теории относительности, китайские ученые занимались и квантовой механикой. Как и Чжоу, большинство из них учились за границей, а затем, вернувшись в Китай, помогали организовать новые научные лаборатории. Среди них была и группа учеников знаменитого американского физика Роберта Милликена{512}.

Е Цисунь и Чжао Чжунъяо имели схожее происхождение. Их родители получили традиционное воспитание и образование (впрочем, это было верно и в случае многих других китайских ученых того времени): отец Е Цисуня был государственным служащим, а отец Чжао – школьным учителем. Предполагалось, что и сыновья продолжат семейную традицию: либо сделаются чиновниками, либо будут преподавать конфуцианскую философию. Но революция 1911 г. положила конец прежнему миру. Молодым людям пришлось искать новый путь в жизни, и оба они решили посвятить себя современной науке. В 1918 г. Е Цисунь прибыл в Чикагский университет, где его наставником стал Роберт Милликен. В то время Милликен занимался экспериментальной проверкой новых теорий в области квантовой механики. Под его руководством Е Цисунь начал работу по измерению постоянной Планка (названной в честь немецкого физика Макса Планка). По сути, это была фундаментальная константа, определяющая многие особенности строения Вселенной. Чтобы решить эту сложную задачу, Е Цисуню пришлось усовершенствовать экспериментальную установку, с помощью которой исследовалось тормозное рентгеновское излучение. Уточнение параметров генерации этого излучения и позволило увеличить точность измерения постоянной Планка. В 1921 г. Е Цисунь опубликовал статью в соавторстве с гарвардским физиком Уильямом Дуэйном, объявив о самом точном на тот момент измерении постоянной Планка. На протяжении нескольких десятилетий полученное авторами работы значение оставалось стандартной величиной, которую использовали физики по всему миру{513}.

В том же 1921 г. Милликен перешел из Чикагского университета в Калифорнийский технологический институт. Несколько лет спустя, получив Боксерскую стипендию, в США прибыл Чжао Чжунъяо. Он ехал именно в Калифорнию, к Милликену, у которого к тому времени уже была прочная репутацию наставника, готового поддерживать перспективных китайских ученых. Обсудив с Чжао возможную тему исследования, Милликен согласился стать его научным руководителем. Чжао приступил к реализации чрезвычайно смелого и перспективного проекта по проверке одного из последних теоретических открытий в квантовой механике. В 1929 г. два физика из Копенгагена опубликовали уравнение, которое, по их словам, описывало прохождение электромагнитной волны, такой как свет, через атомное ядро. Чжао решил проверить его истинность. Для этого он начал облучать различные химические элементы гамма-лучами – разновидностью ультравысокочастотного электромагнитного излучения – и измерять количество энергии, которое поглощалось или испускалось атомными ядрами. Результаты были неожиданными. Для некоторых атомных ядер уравнение работало, но другие ядра, в особенности тяжелых элементов (например, свинца), излучали значительный избыток энергии, что не соответствовало уравнению. Откуда взялась эта энергия? Поначалу Чжао не мог этого объяснить. Как бы то ни было, полученные результаты были признаны достаточно важными и опубликованы в престижном журнале Proceedings of the National Academy of Sciences{514}.

Как оказалось, Чжао стал первым ученым в мире, обнаружившим новую фундаментальную частицу – позитрон. Существование этой частицы было предсказано в 1928 г. британским физиком Полем Дираком. Дирак предположил, что при определенных условиях могут создаваться электроны с положительным, а не с отрицательным зарядом. Эти странные частицы представляли собой совершенно новый вид материи, который стал известен как «антивещество». Дирак также понял, что позитроны могут существовать лишь крошечные доли секунды, поскольку они быстро притягиваются к отрицательно заряженным электронам, в результате чего две частицы сталкиваются и «аннигилируют». Что особенно важно, реакция аннигиляции сопровождается выбросом энергии. Именно это Чжао и обнаружил в своих экспериментах: зарегистрированная им избыточная энергия была результатом аннигиляции электронов и позитронов.

В 1930 г. Чжао защитил диссертацию и вернулся в Пекин, где начал преподавать в Университете Цинхуа. Несмотря на то, что он первым провел такой важный эксперимент, вся слава открытия позитрона досталась американскому физику Карлу Андерсону, другому ученику Милликена в Калифорнийском технологическом институте. Чжао и Андерсон трудились в соседних лабораториях и почти каждый день обсуждали свои эксперименты. Как позже писал Андерсон, его «очень заинтересовали» находки Чжао. После возвращения коллеги в Китай Андерсон продолжил его экспериментальную работу и окончательно подтвердил правоту Дирака: позитрон действительно существовал. В 1936 г. за открытие позитрона Андерсону была присуждена Нобелевская премия по физике. Тогда он утверждал, что наткнулся на позитрон «случайно», но позже признал, что по этому пути его направили именно предшествующие эксперименты Чжао{515}.

Чжао был одним из многих китайских физиков, которые в первые десятилетия XX в. учились за рубежом. Некоторые – в США, другие – в Европе и Японии. Они внесли важный совокупный вклад в развитие современной физики в самых разных областях – от разработки математических основ общей теории относительности до открытия новых элементарных частиц. Многие из них были выходцами из семей, где исповедовали традиционные конфуцианские ценности, поэтому после свержения императорской династии Цин в 1911 г. им пришлось искать новый путь в жизни. Благодаря возможности получить образование в университетах США, Европы и Японии они вернулись домой состоявшимися учеными и проводниками современной науки, а не конфуцианскими схоластами. Как и в СССР, политические лидеры Китая рассматривали науку как средство модернизации страны. Они связывали новые научные открытия, такие как теория относительности и квантовая механика, со светлым будущим. Именно за развитие современной науки ратовали участники студенческих протестов, вспыхнувших в китайских городах весной 1919 г. «Чего не хватает Китаю и в чем он нуждается острее всего, так это естественные науки», – утверждал Цай Юаньпэй, один из лидеров «Движения 4 мая». В следующем разделе мы рассмотрим, как обстояли дела с развитием современной физики в тот же период в соседней Японии. И хотя эта страна в начале ХХ в. избежала политических пертурбаций, мировое идеологическое противостояние все же трансформировало японскую науку{516}.

Рис. 34. Фотография позитрона в камере Вильсона. Движение позитрона видно как черная изогнутая линия, идущая из нижнего левого угла в верхний левый угол

III. Квантовая механика в Японии

Сгрудившись вокруг стола со стопками научных журналов, японские студенты горячо обсуждали последние новости из мира квантовой механики. Они начали с новой статьи Поля Дирака об атоме водорода, затем перешли к статье Вернера Гейзенберга о квантовых «переходах» электронов. Для этих молодых людей, как и для их сверстников в Китае, квантовая механика представляла собой будущее. Японская наука должна выйти за рамки «классической теории», твердил один из них. «Наша закоснелая система преподавания устарела», – заявил другой. Это было первое заседание Группы физических чтений, созданной в марте 1926 г. студентами Токийского университета, разочарованными уровнем и содержанием университетской программы. В те годы основной курс физики включал только классическую механику Ньютона и некоторые работы Джеймса Максвелла по электромагнетизму. Никакой современной физики. Никакой квантовой механики. Поэтому студенты решили взять дело в свои руки{517}.

Хоть начало XX в. в Японии и не ознаменовалось политической революцией, все же это был период серьезных социальных перемен. После смерти императора Мэйдзи в 1912 г. многие представители молодого поколения требовали политической демократизации общества и сопутствующего обновления культуры. Молодые японцы перестали посещать традиционные театры кабуки – они ходили в кино и слушали джаз. Одни студенты начали самостоятельно изучать квантовую механику, другие вступали в новые марксистские кружки. Некоторые из будущих светил физики стали членами японской компартии, основанной в 1922 г. Разумеется, не всех тянуло к марксизму: за влияние в стране боролись разные политические силы. Националисты призывали к усилению военной мощи после Первой мировой войны, либералы требовали парламентской реформы, а анархисты строили планы по свержению правительства. Словом, каждый первый смотрел на будущее Японии по-своему{518}.

Многие видели ключ к будущему в науке. После Первой мировой войны Япония начала вкладывать в развитие науки и технологий все больше средств. В некотором роде это было продолжением усилий по созданию национального научного потенциала, предпринятых после реставрации Мэйдзи в 1868 г., когда японское правительство начало отправлять студентов на учебу в США и Европу. Это первое поколение японских ученых, вернувшись домой, участвовало в организации новых факультетов физики и биологии в университетах страны. Масштабы государственных вложений в науку после Первой мировой войны выросли еще сильнее. В 1930 г. в японских университетах училось почти в 10 раз больше студентов, чем перед войной. Тогда же было создано немало новых университетов и научных учреждений, в том числе Осакский университет в 1931 г. и Японское общество содействия науке в 1932 г.{519}

Но самой важной из этих новых организаций был Институт физико-химических исследований, больше известный под названием-аббревиатурой RIKEN. Этот институт, основанный в Токио в 1917 г., преследовал как чисто исследовательские, теоретические цели, так и прикладные. После Первой мировой войны Япония стремилась сохранить свое промышленное и военное превосходство в Восточной Азии. «Недавняя война… научила нас тому, что автономность и самообеспеченность военными и промышленными материалами – жизненно важная необходимость», – объяснил правительственный комитет, отвечавший за создание RIKEN. Но институт должен был стать и центром передовых теоретических исследований в естественных науках. Эти две цели дополняли друг друга. RIKEN частично финансировался богатым промышленником и ученым-химиком Дзёкити Такаминэ, с которым мы познакомились в предыдущей главе, и за короткое время получил множество патентов на различные химические и промышленные процессы, среди которых даже была особая технология производства сакэ. Деньги от этих патентов шли на финансирование крупных теоретических исследований, особенно в физике. В конечном счете цель RIKEN состояла не только в поддержке японской промышленности – его сотрудники стремились «вносить вклад в мировую цивилизацию» и тем самым «повышать статус» своей родины. Японские ученые должны были стать лидерами в своих областях. Вскоре RIKEN приобрел репутацию как лучшее место для молодых целеустремленных ученых, желающих работать над новыми научными проблемами{520}.

Одним из таких трудолюбивых и многообещающих выпускников, пришедших в RIKEN, был Ёсио Нисина. Нисина родился в конце XIX в. в некогда влиятельной семье, лишившейся своего высокого статуса. Дед Нисины был самураем, а его отец – всего лишь хозяином маленькой фермы на окраине Окаямы. Нисина отлично учился в школе и в 1914 г., как раз в год начала Первой мировой войны, поступил на электротехнический факультет Токийского университета, который окончил лучшим студентом выпуска. На выпускной церемонии сам император Японии вручил Нисине серебряные часы, а ведущие технические корпорации, разбогатевшие на военных заказах, выстроились за ним в очередь, предлагая завидные условия. Но у Нисины были другие планы. Несмотря на явную склонность к инженерному делу, он мечтал стать ученым и заниматься теоретической физикой. Поэтому хорошо оплачиваемой работе в инженерно-технической компании он предпочел должность научного сотрудника в физическом подразделении RIKEN{521}.

К тому времени учебные командировки за рубеж стали для японских ученых обычным делом. В апреле 1921 г. Нисина покинул Токио на борту парохода, направлявшегося в Европу: следующий год ему предстояло провести в Кембриджском университете, обучаясь физике. Эту поездку для него организовал Хантаро Нагаока, директор физического подразделения в RIKEN, который, как мы узнали из главы 6, был одним из основоположников современной физики в Японии и разработал модель атома, поразительно похожую на ту, что впоследствии была предложена Эрнестом Резерфордом, директором Кавендишской лаборатории в Кембридже. К 1920-м гг. Нагаока пользовался среди европейских физиков высоким авторитетом. Он регулярно отправлял в Кембридж перспективных студентов и теперь в письме Резерфорду лично рекомендовал ему Нисину.

В течение следующего года молодой японский ученый овладел основными экспериментальными методами современной физики и научился работать с прибором, известным как камера Вильсона, или туманная камера, который позволял регистрировать следы движения субатомных частиц. Он также познакомился со многими ведущими физиками, приезжавшими к Резерфорду в Кембридж из других стран, в том числе с уже известным нам Петром Капицей. Но Нисина жаждал большего. Экспериментальная физика была интересной областью, но он хотел разрабатывать теоретические основы квантовой механики, чтобы понять фундаментальную природу самой Вселенной{522}.

В конце 1921 г., за несколько месяцев до предполагаемого возвращения в Японию, Нисина написал письмо Нильсу Бору, с которым познакомился во время его визита в Кембридж. Нисина спросил, не может ли Бор найти для него место в своем Институте теоретической физики. «Если кому-то нужна помощь в экспериментах или расчетах, я с удовольствием ее окажу», – написал он. Бор откликнулся на просьбу молодого японского коллеги – пригласил его в Копенгаген, в Институт теоретической физики, и даже добился для него стипендии от фонда Раска–Эрстеда, датской правительственной организации, созданной после Первой мировой войны для содействия международному научному сотрудничеству. Следующие пять лет Нисина провел в Копенгагене. То, что начиналось как годичная учебная командировка, оказалось почти десятилетним пребыванием за границей{523}.

В 1928 г., незадолго до отъезда из Копенгагена, Нисина совершил крупный теоретический прорыв. Ранее в том же году британский физик Поль Дирак опубликовал статью, в которой объединил теорию относительности и квантовую механику для описания физической природы электрона, и отправил ее копию Нисине, которого знал еще по Кембриджу. В Копенгагене статья была принята с настоящим восторгом. Дирак показал, что существует принципиальная возможность соединить теорию относительности и квантовую механику, которые ранее рассматривались как слабо связанные между собой. Однако Нисина хотел пойти еще дальше. Вместе со шведским физиком Оскаром Клейном он начал работать над формулой, которая распространяла бы уравнение Дирака на описание реального физического явления: взаимодействие электрона с рентгеновским излучением{524}.

Нисина и Клейн напряженно работали в течение нескольких месяцев, ежедневно встречаясь для обсуждения результатов. Их совместная статья была опубликована в одном из ведущих немецких физических журналов в начале 1929 г. Лежавшие в ее основе вычисления были умопомрачительными по своей сложности. Но ученые справились. Формула Клейна–Нисины стала первой успешной попыткой одновременного применения теории относительности и квантовой механики к конкретному физическому явлению. Следует отметить, что именно эта формула вдохновила Чжао Чжунъяо на проведение экспериментов, о которых говорилось ранее. Как мы видим, мир физики в этот период отличался удивительной всеохватностью: идея японского ученого, работавшего в Копенгагене со своим шведским коллегой, вдохновила на открытие китайского ученого из Калифорнии. На краткий миг в начале XX в. возникла надежда, что научное сотрудничество действительно поможет построить более гармоничный мир{525}.

В 1928 г. Ёсио Нисина наконец-то вернулся в Токио и едва узнал город. За время его отсутствия Япония пережила Великое землетрясение Канто 1923 г., которое унесло жизни более 100 000 человек и превратило города в руины. Пострадала даже наука. «Главное здание физического факультета покрылось глубокими трещинами и, казалось, было готово рухнуть в любой момент, – вспоминал один из студентов Токийского университета. – Здание математического факультета выгорело дотла». Нисина вернулся в страну, которая все еще восстанавливалась после катастрофы. Тем не менее многие видели в этом возможность обновления. Из руин и пепла должна была родиться новая Япония{526}.

Нисина едва ли не больше всех сделал для популяризации в Японии квантовой механики, которую считал будущим японской науки. В 1929 г. по его приглашению в страну приехали Поль Дирак и Вернер Гейзенберг, чтобы познакомить японских студентов с основными понятиями и идеями квантовой механики. Он выступил в роли переводчика их лекций, а позже лично перевел эти лекции на японский язык. Нисина и сам ездил с лекциями по всей стране, вдохновляя новое поколение физиков (многие из которых впоследствии посвятили себя этой области). Возможно, важнейшим вкладом Нисины в развитие японской науки стала лекция, которую он прочитал в мае 1931 г. в Киотском университете. Среди присутствовавших в аудитории был студент физического факультета Хидэки Юкава. Он сидел как завороженный, пока Нисина описывал странный новый мир квантовой механики, и после лекции забросал профессора вопросами. Вряд ли тогда кто-то мог предположить, что этот молодой человек станет первым японским лауреатом Нобелевской премии{527}.

Юкава родился в Токио в 1907 г. Его отец работал в Геологической службе Японии, основанной в 1882 г. (она была одним из новых научных учреждений, которые появились в стране в период модернизации Мэйдзи). Отец Юкавы путешествовал по всему миру, сотрудничал с геологами из Китая и Европы – словом, был образцом современного японского ученого конца XIX в. Другой значимой фигурой для юного Юкавы был его дед, уважаемый ученый-конфуцианец. Таким образом, Юкава рос в двух мирах – современном и традиционном. Отец учил его физике и химии, дед – китайской конфуцианской классике{528}.

В конце концов Юкава решил последовать по стопам отца и в 1926 г. поступил на физический факультет Киотского университета. Но, как и многие другие студенты, он нашел университетский курс физики скучным. Его больше привлекала новая квантовая механика, чем устаревшие разделы программы. Поэтому Юкава решил учиться сам и часами просиживал в университетской физической библиотеке. «Меня не интересовали старые книги, которыми были заполнены полки. Но я жадно глотал статьи по новой квантовой теории, опубликованные в иностранных журналах, особенно немецких, за последние два-три года», – позже вспоминал он. Для начинающего 19-летнего физика самостоятельно освоить квантовую механику было настоящим подвигом, но Юкава был одержим этой темой. Вскоре к нему присоединился еще один увлеченный единомышленник по имени Синъитиро Томонага (впоследствии он станет вторым японским ученым, получившим Нобелевскую премию по физике), тоже студент Киотского университета. Они проводили вечера за разговорами о квантовой механике, перемежая их игрой в го{529}.

Юкава окончил университет в 1929 г., в самый разгар кризиса, который вскоре перерос в Великую депрессию, сокрушившую мировую экономику. В стране царила безработица, выпускников никуда не брали, и Юкава, взвешивая свои перспективы, уже подумывал о том, чтобы стать священнослужителем: так он, по крайней мере, порадовал бы деда. Но после посещения лекции Нисины в Киото Юкава понял, что не имеет права отказываться от своей страсти – теоретической физики. К счастью, в то время университеты оставались едва ли не единственными организациями, где еще были вакансии. В 1932 г. Юкава стал преподавателем на физическом факультете Киотского университета и, к огромному удовольствию студентов, сразу же начал читать новый курс по квантовой механике. Год спустя Юкаве предложили должность в Осакском университете. Это был один из новых университетов, открытых правительством Японии в начале 1930-х гг. в рамках программы по развитию науки во всех регионах страны. Он уже успел приобрести определенную репутацию: туда стремились попасть те, кто проводил захватывающие современные исследования. Именно в Осаке Юкава сделал открытие, принесшее ему Нобелевскую премию{530}.

17 ноября 1934 г. Юкава представил результаты своей недавней работы на собрании Физико-математического общества Японии. Но собравшиеся не придали большого значения его докладу – даже не подозревая, что слушают рассказ об одном из важнейших теоретических открытий в современной физике. Юкава сумел решить проблему, над которой ломали головы лучших ученых того времени. Двумя годами ранее кембриджский физик Джеймс Чедвик открыл нейтрон. Эта относительно массивная нейтральная частица находилась внутри атомного ядра и была связана с положительно заряженным протоном. Но имелась одна проблема. Было неясно, что превращает атомное ядро в единое целое, удерживая вместе его составные части. Это не мог быть электрический заряд, поскольку нейтрон не имеет заряда, а положительно заряженные протоны должны отталкиваться друг от друга. Физики предположили, что должна существовать какая-то другая сила, удерживающая вместе нейтроны и протоны. Но что это за сила? Юкава дал ответ на этот вопрос. В своей статье, опубликованной в начале 1935 г., он предсказал существование совершенно новой элементарной частицы, позже ставшей известной как мезон. Мезон, по мнению Юкавы, и был носителем того самого ядерного взаимодействия, которое связывало протоны и нейтроны в ядре{531}.

Правота Юкавы была доказана несколько лет спустя. Знаменательно, что именно его старый наставник Ёсио Нисина подтвердил существование мезона экспериментальным путем. В то время Нисина возглавлял физическое подразделение в RIKEN. Кроме того, он недавно принял на работу университетского друга и соратника Юкавы, энтузиаста квантовой механики Синъитиро Томонагу. Вместе они начали охоту за мезоном. Юкава дал им несколько советов. Он предсказал, что мезон можно будет обнаружить только в том случае, если он обладает очень большой энергией, а его масса должна быть примерно в 200 раз больше массы электрона. В конце 1937 г. Нисина обнаружил на снимках, сделанных с помощью камеры Вильсона, линию – она предположительно соответствовала этим условиям. Он экспериментировал с космическими лучами высоких энергий, наблюдая за тем, что происходит при их столкновении с другими субатомными частицами в камере Вильсона. В некоторых случаях на короткое время появлялась новая частица, след которой был виден на снимках как тонкая белая линия. Это и была та самая предсказанная «частица Юкавы», как любил называть ее Нисина. Мезон действительно существовал{532}.

В отличие от Китая и России, Япония в начале XX в. не сталкивалась с политической революцией, но ее наука тем не менее формировалась под влиянием международной политики. Смерть императора Мэйдзи в 1912 г. положила начало движению за реформирование японского общества. Новое поколение жаждало перемен в политической и интеллектуальной жизни. Одни молодые люди вступали в недавно созданную Коммунистическую партию Японии, другие начинали изучать квантовую механику, а некоторые, как ученый-физик Мицуо Такетани, работавший вместе с Юкавой в Осакском университете, делали и то и другое. В то же время Япония была решительно настроена упрочить свое военное и экономическое превосходство в Восточной Азии. Организованные правительством новые научные учреждения были призваны служить не только развитию науки, но и политическим целям. Так, институт RIKEN должен был способствовать «повышению уровня национального богатства» путем поддержки «новаторских исследований в области физики и химии». К 1930-м гг. японские физики, работавшие в этих новых научных учреждениях, совершили ряд крупных открытий. Новое поколение японских ученых – подобно их коллегам в России и Китае – считало современную физику ключом к лучшему будущему. Для Юкавы квантовая механика олицетворяла собой «либеральный дух» эпохи. Это была новая наука для новой Японии. В следующем разделе мы увидим, как та же идея светлого будущего формировала развитие современной физики в Британской Индии в тот же период{533}.

IV. Физика и борьба против колониализма

Мегнад Саха рисковал всем. Его, выходца из бедной бенгальской семьи, недавно приняли в престижную Государственную старшую школу в Дакке, где он изучал математику, физику и химию, демонстрируя отличные успехи в учебе. Но летом 1905 г. Саха принял участие в акции протеста, которая во многом определила всю его дальнейшую жизнь. В то время Бенгалия была частью Британской империи (ныне эта историческая область разделена между Индией и Бангладеш). Выступления индийцев против несправедливостей колониального правления начались еще в конце XIX в., но к началу XX в. борьба с колониализмом перешла на новый уровень. В июле 1905 г. вице-король Индии объявил о решении разъединить Бенгалию на две провинции: Западную Бенгалию с индуистским большинством и Восточную Бенгалию с мусульманским большинством. Саха, как и многие другие бенгальцы, был глубоко возмущен разделом. Узнав о визите бенгальского вице-губернатора в их школу, он и другие ученики решили объявить бойкот. В тот день они отказались идти на занятия: вместо этого собрались у ворот школы и освистали британского колониального чиновника{534}.

На следующий день Саха исключили из школы. Он был первым членом семьи, кому выпала возможность получить среднее образование, и для него это стало тяжелым ударом. Но Саха не опустил руки: ему не хотелось возвращаться в свою деревушку и торговать в местной лавке, как отец. Вместо этого Саха остался в Дакке и поступил в другую школу, которой заведовали бенгальцы, а не британцы. Но родители были крайне бедны и не могли его содержать, поэтому он начал зарабатывать себе на жизнь репетиторством. Каждый день он, разъезжая по городу на стареньком ржавом велосипеде, на дому обучал математике и физике детей из обеспеченных семей. Его трудолюбие в результате себя окупило. Он отлично сдал выпускные экзамены и был принят в Президентский колледж Калькуттского университета{535}.

В 1911 г. бедный уроженец сельской Бенгалии прибыл в самое сердце Британской империи в Индии. Среди тех, у кого Саха учился в Калькуттском университете, были некоторые из лучших ученых предыдущего поколения, с которыми мы познакомились в главе 6: Прафулла Чандра Рай читал там лекции по химии, а Джагдиш Чандра Бос преподавал физику. В 1915 г. Саха с отличием окончил университет и получил диплом магистра. Во время учебы он увлекся квантовой механикой и даже самостоятельно выучил немецкий язык, чтобы читать статьи Гейзенберга и Планка в оригинале. Но он не мог оставаться в стороне от мира политики. В Президентском колледже Саха сблизился с радикально настроенными студентами, многие из которых впоследствии сыграли ведущую роль в борьбе с колониализмом. Среди них был индийский националист Субхас Чандра Бос (впоследствии, во время Второй мировой войны, он поддержит нацистскую Германию, надеясь с ее помощью добиться независимости для Индии), а также Атулкришна Гош, один из лидеров революционной партии Югантар{536}.

По окончании учебы Саха обнаружил, что его карьерные возможности очень ограничены. Большинство индийских выпускников, преуспевших в изучении математики и физики, поступали на работу в Финансовый департамент в Калькутте – помогать британцам в управлении колониальной экономикой. Но Саха не допустили до экзаменов, поскольку из-за его участия в школьной акции протеста и тесного общения с радикальными студенческими лидерами в Калькуттском университете колониальные власти сомневались в его политической благонадежности. Индия в этом смысле ничем не отличалась от Китая или Японии: как и многим другим молодым людям с опасными антиправительственными взглядами, политическая ситуация не оставила Саха иного выбора, кроме как пойти в науку. Так он стал преподавателем физики в Калькуттском университете{537}.

Начало XX в. ознаменовалось в Индии всплеском антиколониальной активности. Хотя сопротивление британскому владычеству в той или иной степени существовало всегда, попытка раздела Бенгалии в 1905 г. подтолкнула многих, в том числе Мегнада Саха, открыто выступить против империи. Но британцы, верные своей циничной политике «разделяй и властвуй», отмахнулись от требований коренного населения. Как и в других странах, политическая ситуация в Индии неизбежно отражалась на развитии индийской науки. Саха, как и многие индийские ученые того времени, был убежденным антиколониалистом и считал, что наука и сама по себе должна сыграть важную роль в борьбе с колониализмом. С 1920-х гг. Саха начал открыто говорить о том, что для обретения политической независимости Индии необходимо развивать собственную науку и промышленность, чтобы избавиться от необходимости полагаться на британскую научно-техническую поддержку. Это представление разделяли многие участники антиколониального движения. «В обозримом будущем Индия вновь должна стать домом науки – не только как формы интеллектуальной деятельности, но и как средства содействия прогрессу ее народа», – заявил Джавахарлал Неру на заседании Индийского научного конгресса в Калькутте в 1938 г. Девять лет спустя, в 1947 г., Неру, сам изучавший естественные науки в Кембриджском университете (у него было не только юридическое образование), станет первым премьер-министром независимой Индии{538}.

Этот энтузиазм в отношении науки среди индийских националистов открыл перед Саха новые карьерные перспективы. В 1915 г. он поступил в докторантуру Университетского колледжа наук и технологий в Калькутте, который был основан лишь годом ранее двумя состоятельными бенгальскими юристами, приверженцами идеи независимости Индии. Один из учредителей был членом Индийского национального конгресса – главной политической организации, выступавшей за окончание британского правления. Он рассчитывал, что новое учебное заведение станет «всеиндийским научным колледжем… в который будут стекаться студенты со всех уголков Индийской империи». Вскоре после защиты диссертации Саха получил стипендию для дальнейшего обучения за рубежом. Он хотел поехать в США, но ему пришлось отправиться в Великобританию, куда он прибыл в начале 1920 г. Так Саха, который всегда смотрел на британцев косо, оказался в имперской метрополии. Должно быть, он чувствовал себя неловко, но все же постарался извлечь из пребывания в Лондоне как можно больше пользы, устроившись в физическую лабораторию Альфреда Фаулера в Имперском колледже в Лондоне. Именно здесь Саха совершил свое первое крупное научное открытие{539}.

В лаборатории Фаулера Саха начал изучать, что происходит при нагревании материи до экстремальных температур. С конца XIX в. физики знали, что при очень высоких температурах материя может переходить в необычное состояние, известное как плазма. В этом состоянии электроны, казалось, свободно перемещаются между атомами, что приводит к образованию электрически заряженного облака и излучению энергии. Но, помимо этого базового представления о физике высоких температур, никто толком не знал, как детально описать или объяснить происходящее. В марте 1920 г. Саха опубликовал в журнале Philosophical Magazine статью, в которой, опираясь на свои познания в квантовой механике, описал точное соотношение между температурой, давлением и степенью ионизации плазмы. Предложенная им формула впоследствии стала известна как ионизационное уравнение Саха и оказалась чрезвычайно полезной не только с теоретической точки зрения, но и для объяснения широкого спектра физических явлений. Позже идеи Саха были применены для идентификации элементов, содержавшихся в звездах, а также для описания того, что происходит на поверхности Солнца{540}.

В 1921 г. Саха вернулся в Индию и получил должность профессора в Калькуттском университете. В последующие годы он продолжал совмещать научную и политическую деятельность. В 1930-е и 1940-е гг., перед обретением Индией независимости, он тесно сотрудничал с Индийским национальным конгрессом, работал в Национальной комиссии по планированию и в Совете по научным и промышленным исследованиям. Он также поддерживал регулярные контакты с советскими учеными, а в 1945 г. даже посетил Советский Союз, где познакомился с Петром Капицей и другими членами Академии наук СССР. Он вернулся в Индию, еще более воодушевленный политической силой современной науки. Саха был убежден, что индийским националистам необходимо сосредоточиться на «монументальной задаче применения научных и индустриальных методов… как это было сделано в СССР». Когда Индия наконец-то добилась независимости, Саха еще активнее занялся политикой, решил участвовать в выборах и в 1952 г. был избран членом парламента от Революционной социалистической партии, популярной в его любимой Бенгалии. Саха был радикалом во всех смыслах этого слова{541}.

Это был период, когда многие индийские ученые, как и Мегнад Саха, не отделяли науку от политики. У всех было свое мнение по поводу того, как Индия должна добиваться независимости: разумеется, лишь немногие придерживались таких же революционных взглядов и хотели последовать по пути Советского Союза. Тем не менее, несмотря на эти различия, большинство индийских ученых того времени видели прямую взаимосвязь между своей научной деятельностью и борьбой за независимость. Шатьендранат Бозе был одним из тех, кто разделял взгляды Саха в отношении как будущего физики, так и будущего Индии. Летом 1905 г. 11-летний Бозе организовал в Калькутте собственную акцию протеста против раздела Бенгалии. Он ходил по домам, собирал импортные британские ткани и сжигал их посреди улицы. Так он поддерживал антиколониальное движение свадеши, охватившее в то время Бенгалию: националисты призывали бойкотировать британские товары, чтобы снизить зависимость Индии от британского импорта и подстегнуть развитие индийской промышленности. В отличие от Саха, Бозе не пострадал от своего политического активизма. Он окончил Индуистскую школу в Калькутте, в 1909 г. поступил в Президентский колледж, а по его окончании устроился преподавателем физики в новый Университетский колледж науки и технологий. Здесь он и познакомился с Саха{542}.

Саха и Бозе происходили из очень разных слоев общества. Саха родился в маленькой деревушке в бедной семье, принадлежавшей к одной из низших каст, Бозе – в довольно состоятельной калькуттской семье из высшей касты. Но, несмотря на эти различия, Саха и Бозе стали друзьями на всю жизнь. Оба они считали, что именно современная наука открывает Индии путь к обретению независимости от колониального владычества, и оба разделяли глубокий интерес к современной физике, к теории относительности и квантовой механике. Вместе они выучили немецкий язык и начали скупать все немецкие научные журналы, которые попадали им в руки. В этом присутствовал и некоторый элемент антиколониализма – то был бойкот британской науки в пользу новой захватывающей физики из Германии{543}.

Рис. 35. Первый английский перевод работ Альберта Эйнштейна, изданный в Калькутте в 1920 г.

А затем Саха и Бозе сделали нечто выдающееся. Они перевели с немецкого на английский язык оригинальные статьи Альберта Эйнштейна по специальной и общей теориям относительности. Их сборник, опубликованный в Калькутте под названием «Принцип относительности» (1920), стал первым в мире изданием работ Эйнштейна на английском языке. В скором времени студенты в Великобритании и США начали покупать эту книгу, чтобы познакомиться с теориями Эйнштейна… через посредничество индийских ученых. Еще раз: двое молодых бенгальцев открыли немецкую науку англоязычному миру. Это как нельзя лучше напоминает о широчайшем международном охвате науки в этот период, а также о важной роли, которую сыграла Индия в развитии современной физики{544}.

В 1921 г. Бозе переехал в Дакку и устроился преподавателем в новый университет, основанный после Первой мировой войны. Следующие несколько лет он преподавал студентам теорию относительности и квантовую механику, одновременно занимаясь собственной исследовательской работой. В конце концов он набрался мужества и написал письмо самому Эйнштейну. «Уважаемый сэр, я осмеливаюсь отправить вам мою статью для ознакомления и попросить высказать свое суждение. Мне не терпится узнать, что вы о ней думаете», – написал Бозе в июне 1924 г. Незадолго до этого он посылал статью в лондонский Philosophical Magazine, но редакция ее отклонила. Не желая отступать, Бозе послал свою работу Эйнштейну с вопросом: «Как вы считаете, достойна ли эта статья публикации?»{545}.

Эйнштейн был потрясен. Молодой ученый, практически неизвестный за пределами Индии, предложил принципиально новый способ оценки поведения элементарных частиц, основанный на квантовой механике, а не на классической физике. Бозе понял: если на микроскопическом уровне отдельные частицы часто неотличимы от друг друга, то смешно подходить к ним с традиционными уравнениями термодинамики. Вместо этого Бозе разработал для описания происходящего новый статистический метод, который позже стал известен как статистика Бозе–Эйнштейна. Вскоре физики также поняли, что этой статистической закономерности подчиняются только определенные виды частиц. Они были названы в честь Шатьендраната Бозе бозонами{546}.

«[Это] важный шаг вперед, который меня очень радует», – написал Эйнштейн в ответном письме. Он был настолько впечатлен, что лично перевел статью Бозе с английского на немецкий язык и договорился о ее публикации в одном из ведущих физических журналов в Берлине. Эйнштейн также предложил Бозе приехать в Европу, где они могли бы встретиться и как следует обсудить свои идеи. Поначалу администрация Даккского университета отказалась отпускать Бозе, но после получения рекомендательного письма от Эйнштейна переменила свое мнение. «Я получил визу в консульстве Германии, просто показав им открытку от Эйнштейна», – позже вспоминал Бозе. В сентябре 1924 г. он сел на пароход, направлявшийся в Европу. Ненадолго Бозе задержался в Париже, а затем отправился в Берлин, где наконец-то познакомился со своим кумиром. Они часами говорили о будущем квантовой механики, которое на тот момент вызывало у Эйнштейна определенные сомнения, а также о политике. Эйнштейн был серьезно обеспокоен состоянием общества после Первой мировой войны. Естественно, разговор зашел и о британском правлении в Индии. «Вы действительно хотите, чтобы британцы ушли из вашей страны?» – спросил у него Эйнштейн. «Конечно, – ответил Бозе. – Мы все хотим стать хозяевами собственной судьбы»{547}.

После встречи с Бозе Эйнштейн начал живо интересоваться индийской наукой и политикой. Он находил время, чтобы отвечать на письма индийских ученых, даже совсем начинающих, а также вел переписку со многими ведущими индийскими политическими деятелями начала XX в., включая Махатму Ганди и Джавахарлала Неру. Убежденный пацифист, Эйнштейн черпал вдохновение в философии ненасилия Ганди. «Всеми своими делами вы показываете нам, что мы можем достичь идеала, не прибегая к насилию», – написал Эйнштейн в письме к Ганди в сентябре 1931 г. Со своей стороны, Ганди был обрадован интересом знаменитого физика к движению за независимость Индии. «Это большая радость для меня, что дело, которым я занимаюсь, находит поддержку в вашем лице», – написал он в ответ. Этот обмен письмами между Ганди и Эйнштейном состоялся менее чем через год после одного из важнейших событий в истории индийской науки. В ноябре 1930 г. Нобелевская премия по физике впервые была присуждена индийскому ученому, чье научное открытие изменило наше понимание самой природы света{548}.

Расположившись на палубе парохода «Наркунда», Чандрасекхара Венката Раман смотрел на сверкающую синюю поверхность Средиземного моря. В августе 1921 г. он посетил научную конференцию в Оксфордском университете и теперь возвращался домой в Индию. «Почему море синее?» – задумался он. Нет, стандартный ответ был ему известен. С середины XIX в. считалось, что море кажется синим, поскольку отражает цвет неба. Именно так было написано в большинстве учебников по физике. «Темно-синий цвет глубокого моря, которым так восхищаются, не имеет ничего общего с цветом самого моря, но является простым отражением голубизны неба», – утверждал британский физик лорд Рэлей в 1910 г. Но Раман не был так в этом уверен. Достав карманный светофильтр, он принялся исследовать цвет моря под разными углами с палубы корабля. Внезапно Раман осознал, что Рэлей ошибался. Море не просто отражало цвет неба – скорее, оно меняло цвет самого света. Это наблюдение в итоге привело Рамана к открытию{549}.

Еще в плавании Раман набросал для лондонского журнала Nature короткую заметку с целью доказать, что «синева глубокого моря есть сам по себе отдельный феномен», который можно объяснить только с помощью новейших теорий квантовой механики. Поскольку статья был написана малоизвестным индийским физиком, поначалу мало кто в Европе обратил на нее внимание. Но Раман был полон решимости доказать свою правоту. В октябре 1921 г. он вернулся в Калькутту – его как раз назначили первым профессором физики на кафедре Палита (именной кафедре, учрежденной на средства бенгальского юриста и филантропа) в Университетском колледже науки и технологий, и занялся экспериментальной работой с целью доказать, что вода действительно меняет цвет света. Схема эксперимента была довольно простой, но действенной. Интенсивный пучок солнечного света направлялся в сосуд с жидкостью. Наблюдение рассеянного света выполнялось визуально, а для обнаружения света с измененной вследствие рассеяния длиной волны использовался метод скрещенных светофильтров{550}.

В 1928 г. Раман опубликовал окончательные результаты своего исследования в Indian Journal of Physics, новом периодическом издании, призванном поощрять местные научные таланты. Опираясь на свои познания в квантовой механике, Раман описал, что происходило в его эксперименте при взаимодействии света с молекулами воды. Некоторая часть света действительно просто отражалась, как и предполагали физики-предшественники, в том числе Рэлей. Но, что было особенно важно, часть светового излучения поглощалась водой. Оставшийся свет рассеивался на молекулах воды, что вело к изменению длины волны. Раман назвал этот эффект «новое излучение», но впоследствии его стали называть рамановским рассеянием (в русскоязычной научной литературе – комбинационным рассеянием света). Два года спустя за это открытие ему была присуждена Нобелевская премия по физике[11]. Это было не только огромным личным достижением, но и важным событием в деле борьбы за независимость Индии. Раман доказал, что индийские ученые способны внести в развитие современной физики значимый вклад, высоко оцениваемый международным научным сообществом{551}.

Вскоре после присуждения Нобелевской премии Раман получил предложение возглавить Индийский научный институт в Бангалоре. Его основал в 1909 г. богатый промышленник Джамджеши Тата в надежде, что этот институт, как и многие другие новые научные учреждения, открытые в этот период, будет способствовать росту индийской промышленности через развитие науки и технологий. Несмотря на то, что Индийский научный институт существовал в основном на средства индийских филантропов, в нем долгое время господствовали британские ученые. Все предыдущие директора института, как и большинство ведущих сотрудников, были британцами. Поэтому назначение Рамана в 1933 г. вызвало большое воодушевление в среде индийских националистов. Это ознаменовало собой начало перехода от британского к индийскому правлению – хотя бы в мире науки. Поздравить Рамана с назначением прибыл даже Махатма Ганди, известный критическим отношением к социальным последствиям современных технологий{552}.

В Бангалоре Раман превратил свое экспериментальное открытие в полезный прикладной инструмент. Он быстро понял, что рассеяние света может многое рассказать о структуре различных материалов. Чтобы исследовать это предположение, Раман решил провести более точные измерения, выяснив с использованием фотографических пластин, как различные материалы меняют длину световых волн. Этот метод стал известен как рамановская спектроскопия и до сих пор служит ученым всего мира. Предметом особого интереса Рамана были алмазы, хотя их не всегда было легко достать. Сначала он на время выпросил у друга обручальное кольцо с бриллиантом, а затем убедил местного махараджу одолжить ему огромный алмаз. Измеряя степень рассеяния света, Раман сумел объяснить, как мельчайшие различия в молекулярной структуре влияют на цвет и блеск различных типов алмазов{553}.

Другие ученые в Бангалоре занимались исследованием более обычных материалов, главным образом промышленных. В 1930-х гг. Сунанда Бай, одна из небольшой группы женщин-ученых, работавших в Индийском научном институте, провела серию экспериментов по определению структуры различных химических соединений. Используя метод Рамана, Бай смогла описать молекулярную структуру и химические свойства тетралина и нитробензола. Оба этих химических вещества имели важнейшее значение для промышленного развития Индии в тот период: тетралин использовался для переработки угля в жидкое топливо, которое служило альтернативой импортируемой нефти, а нитробензол применялся в производстве красителей индиго – важной статьи индийского экспорта. Уточнив представление о структуре этих химических веществ, Бай внесла весомый вклад в развитие как индийской науки, так и индийской промышленности.

Несмотря на то, что индийские женщины проводили такие важные исследования, им было непросто прокладывать себе путь в мире науки. Большинство мужчин, участвовавших в индийском националистическом движении, считали, что женщины должны сидеть дома и содействовать делу борьбы за независимость в качестве жен и матерей. Да и сам Раман не приветствовал женщин в лаборатории, а однажды прямо заявил одной из соискательниц: «Никаких девушек в моем институте не будет». И все же Бай была не одинока. В 1930-х гг. индийские женщины все чаще отвергали традиционные гендерные роли, требуя открыть им доступ в традиционно мужские сферы, включая мир физики.

В Бангалоре вместе с Бай работали и другие первые индийские женщины-ученые. Среди них была Анна Мани, опубликовавшая ряд важных работ по молекулярной структуре драгоценных камней. Мани родилась в 1918 г. в состоятельной семье в Керале на юге Индии. Ее отец владел плантацией кардамона и ожидал, что его дочь выйдет замуж и станет добропорядочной женой, однако у нее были другие планы. Когда Мани было всего семь лет, она услышала выступление Махатмы Ганди на митинге в Керале и с того момента решила посвятить себя борьбе с колониализмом. Вскоре она решила, что лучший способ поддержать дело независимости Индии – стать ученым. На следующий день рождения Мани отказалась от традиционного подарка – бриллиантовых сережек, а вместо этого попросила «Британскую энциклопедию». Благодаря усердной учебе она сумела поступить на физический факультет Президентского колледжа Мадрасского университета, а затем около 10 лет работала вместе с Бай и Раманом в Бангалоре. Ирония судьбы: в Индийском научном институте Мани особенно долго и плодотворно изучала молекулярную структуру алмазов и других драгоценных камней, от которых отказалась в детстве ради науки{554}.

Еще одной коллегой Бай и Мани в Бангалоре была Камала Сохони. Она родилась в 1911 г. в семье научных работников: ее отец и дядя были учеными-химиками и поддержали ее решение пойти по их стопам. В 1933 г. она получила степень бакалавра по физике и химии в Бомбейском университете, а затем попыталась устроиться на работу в Индийский научный институт. Ей отказал не кто иной, как Чандрасекхара Венката Раман. «Хоть Раман и был великим ученым, его взгляды отличались консерватизмом. Я никогда не забуду, как он поступил со мной лишь потому, что я была женщиной», – позже писала Сохони. Впрочем, она не пожелала мириться с подобной дискриминацией. Набравшись смелости, Сохони явилась в кабинет Рамана и потребовала ее принять. В конце концов Раман отступил и принял Сохони в свой институт как аспирантку. Впоследствии она стала первой индийской женщиной с ученой степенью, а в 1939 г. окончила Кембриджский университет и по возвращении в Индию получила профессорскую должность. Нравилось это Раману или нет, «девушки» завоевали себе место в научных лабораториях{555}.

Раздел Бенгалии в 1905 г. ознаменовал начало конца «британского раджа». Британцы пытались, как привыкли, разделять и властвовать, но в результате добились лишь обратного – движение за независимость Индии резко активизировалось. Как и в других странах, широкие политические перемены, охватившие Индию в начале ХХ в., повлияли и на развитие индийской науки. Многие индийские ученые рассматривали свою работу как вклад в борьбу за независимость своей страны. Самым решительным в этом отношении был Мегнад Саха, которого один сотрудник британской разведки в 1920-х гг. охарактеризовал как «оголтелого революционера». Другие ученые, включая Рамана, не поддерживая социалистические идеи Саха, разделяли его взгляды на индийскую науку. Они считали, что именно наука может обеспечить Индии самостоятельную индустриальную экономику. «Существует только одно решение для всех экономических проблем Индии, и это решение – наука, больше науки, еще больше науки», – заявил Раман в январе 1948 г., через пять месяцев после обретения страной независимости. Индийские националисты, полностью согласные с этой повесткой дня, открывали новые научные учреждения и обеспечивали финансовую поддержку индийским ученым, которые благодаря этому смогли совершить ряд важных открытий, особенно в областях, связанных с теорией относительности и квантовой механикой. Этот энтузиазм в отношении науки разделяли и индийские политические лидеры, в том числе Джавахарлал Неру, первый премьер-министр независимой Индии. Подобно лидерам Китая и Японии, он считал, что «будущее принадлежит науке»{556}.

V. Заключение

Ослепительный свет. Испепеляющий жар. В одно мгновение мир изменился. 6 августа 1945 г. американский тяжелый бомбардировщик B-29 Superfortress сбросил атомную бомбу на японский город Хиросима. По меньшей мере 50 000 человек погибли, преимущественно мирное население. Через три дня американцы сбросили вторую атомную бомбу на другой японский город, Нагасаки. Оценки разнятся, однако атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки унесли жизни более чем 200 000 человек в результате прямого воздействия взрывов или последствий облучения.

В первые десятилетия ХХ в. казалось, что наука может стать ключом к более совершенному обществу. Многие видели в теории относительности и квантовой механике возможность порвать с прошлым и построить светлое будущее. Тесно сотрудничая со своими зарубежными коллегами, ученые из России, Китая, Японии и Индии совершили ряд важных научных прорывов и тем самым внесли значимый вклад в развитие современной физики. Потрясенный трагедией Первой мировой войны, сам Альберт Эйнштейн в 1920-е и 1930-е гг. деятельно пропагандировал идею международного сотрудничества в науке и политике. Но разразившаяся в 1939 г. Вторая мировая война, а затем и применение атомного оружия в 1945 г. положили конец этим надеждам. Почти сразу же после окончания Второй мировой войны началась холодная война, и нацеленность на международное сотрудничество уступила место новой эре международных конфликтов. По горькой иронии судьбы, многие молодые ученые-энтузиасты, с которыми мы познакомились в этой главе, в 1950-е и 1960-е гг. начали работать над созданием ядерного оружия. В конце концов, они лучше всех знали, как обуздать колоссальную энергию, заключенную в атомах… Лев Ландау добросовестно делал расчеты для первой советской ядерной бомбы, а Е Цисунь обучал новое поколение физиков, создавших первую китайскую атомную бомбу. В следующей главе мы перенесемся во вторую половину ХХ в. и рассмотрим историю развития науки в период холодной войны и после нее. Идеологические конфликты продолжали формировать развитие современной науки, но новыми способами и в новых областях{557}.

Глава 8

Генетические государства

Масао Цудзуки знал, что дела обстоят ужасно, но все же оказался не готов к тому, что увидел по прибытии в Хиросиму. Человеческие тела под обломками зданий, люди с изуродованными лицами, дети, страдающие кровавой рвотой, – трудно было поверить, что одна бомба может причинить столько страданий. Цудзуки, профессор Токийского императорского университета, был одним из первых ученых, прибывших в Хиросиму после атомной бомбардировки 6 августа 1945 г. В последующие дни он осматривал выживших и проводил вскрытие погибших, детально описывая медицинское воздействие взрыва. «Ожоговое действие было настолько сильным и тяжелым, что кожа [у пострадавших] была обожжена на всю толщину», – сообщил он. Цудзуки также задокументировал, сколько выживших пострадало от «атомной лучевой болезни». У тех, кто не погиб от взрыва, развивались тревожные симптомы – рвота, кровопотеря, лихорадка. Пациенты с наиболее тяжелой степенью поражения, как правило, умирали в течение недели{558}.

Сразу после бомбардировок внимание Цудзуки было сосредоточено на непосредственном и наиболее заметном воздействии взрыва, но вскоре он переключился на исследование возможных долгосрочных последствий применения атомного оружия. Год спустя Цудзуки заявил, что ученые не до конца понимают, как воздействие радиации может повлиять на «эмбрионы, детей и потомков» тех, кто пережил атомную бомбардировку. С 1920-х гг. ученые знали, что радиация вызывает генетические мутации. Но до августа 1945 г. никто не задумывался над тем, что это может означать для человечества. Могут ли эти мутации передаваться будущим поколениям? Могут ли те, кто подвергся воздействию атомной радиации, иметь здоровых детей? Нам нужны «исследования наследственности», предупредил Цудзуки. Эти опасения разделяли многие ученые не только в Японии, но и в США. «Если бы они могли предвидеть последствия этого через тысячу лет… они бы предпочли погибнуть от бомб», – говорил о выживших при бомбардировке американский генетик Герман Джозеф Мёллер, получивший в 1946 г. Нобелевскую премию по физиологии и медицине за исследование мутагенного действия радиации. «В половых клетках выживших могут быть заложены сотни тысяч крошечных бомб замедленного действия», – предостерегал Мёллер, имея в виду риск опасных генетических мутаций, которые могли быть переданы следующим поколениям{559}.

Учитывая широкое общественное беспокойство внутри страны и за рубежом, власти США решили, что нужно что-то делать, тем более что к тому времени Япония капитулировала и находилась под американской оккупацией. В ноябре 1946 г. президент Гарри Трумэн распорядился создать Комиссию по изучению последствий атомных взрывов при Национальной академии наук США. Комиссии было поручено отследить краткосрочные и долгосрочные последствия атомной бомбардировки для здоровья выживших, известных в Японии как хибакуся («подвергшиеся воздействию взрыва»). Основная часть ее работы касалась генетического воздействия взрывов. «Уникальная возможность изучить генетические эффекты, вызываемые атомной радиацией, не должна быть упущена», – заявила Национальная академия наук. Главой комиссии был назначен американский генетик Джеймс Нил, а более чем 90 % нанятого персонала составили японские ученые, врачи и акушерки. Участвовать в работе комиссии был приглашен и Масао Цудзуки, поскольку он был одним из немногих ученых, прибывших в Хиросиму через несколько дней после бомбардировки. Кроме того, еще до Второй мировой войны он провел несколько экспериментальных исследований биологического воздействия радиации, поэтому лучше других понимал, какими могут быть генетические последствия использования атомного оружия{560}.

Первое исследование Комиссии по изучению последствий атомных взрывов, проведенное Нилом и Цудзуки в сотрудничестве с японским врачом Сабуро Китамурой, было посвящено исходам родов у выживших. Цудзуки и Китамура ездили по окрестностям Хиросимы, опрашивали беременных женщин и обследовали новорожденных детей в поисках любых признаков аномалий. Первые отчеты говорили о том, что наиболее частым исходом при облучении был выкидыш, однако если ребенка все же удавалось выносить, он не имел серьезных врожденных отклонений. Эти данные подтверждали предположение, что наиболее опасные генетические мутации вызывают гибель эмбриона еще на ранних стадиях развития. И хотя исследование не позволило продемонстрировать убедительную связь между облучением и репродуктивным здоровьем, Нил сделал вывод, что в телах выживших людей происходят генетические мутации{561}.

Вторым направлением исследований было изучение воздействия радиации на уровне хромосом. Ведущую роль в этой работе играл американский генетик японского происхождения Масуо Кодани. Во время Второй мировой войны он был интернирован американскими властями, затем все же получил ученую степень в Калифорнийском университете в Беркли и в итоге переехал в Японию – не в последнюю очередь потому, что его жена-японка была объявлена в США нелегальной иммигранткой. В 1948 г. он присоединился к комиссии Нила. Основным направлением его работы было изучение количества хромосом – носителей генетической информации – в клетках жертв атомной бомбардировки. К тому времени ученые научились идентифицировать под микроскопом отдельные хромосомы, состоящие из нитей ДНК. Кодани брал образцы клеток (иногда у пациентов, иногда в ходе вскрытий), окрашивал их и затем тщательно подсчитывал количество видимых хромосом{562}.

В 1957 г. он опубликовал статью, где документально подтверждалось присутствие дополнительной хромосомы в сперме некоторых мужчин, переживших атомную бомбардировку. В норме геном человека содержит 46 хромосом (как выявил всего за год до этого индонезийский генетик Джо Хин Тио), Кодани же обнаружил у переживших бомбардировку наборы по 47 и 48 хромосом. Это стало чрезвычайно важным открытием, поскольку уже было известно, что наличие дополнительной хромосомы может вызвать определенные медицинские аномалии, такие как синдром Дауна и синдром Клайнфельтера{563}.

Рис. 36. Типичный человеческий набор хромосом, в данном случае мужской, наблюдаемый под микроскопом после окрашивания. Всего хромосом 46 (23 пары)

Комиссия по изучению последствий атомных взрывов стала одним из крупнейших научных проектов, профинансированных правительством США в послевоенные годы. На пике развития проекта в нем было занято более 1000 человек, а расходы на него составляли почти половину бюджета Национального научно-исследовательского совета. Эти впечатляющие инвестиции объяснялись не только медицинскими соображениями, но и международной политикой. В 1940-е гг. США вступили в холодную войну с СССР, центральное место в которой занимало идеологическое противостояние. Проект по изучению последствий атомных взрывов был частью более масштабных усилий по расширению американского влияния в Восточной Азии и завоеванию «сердец и умов» японского народа. Это было непростым делом, учитывая, что совсем недавно США сбросили на Японию две атомные бомбы. «Долгосрочное исследование здоровья жертв атомной бомбардировки в сотрудничестве с японцами предлагает замечательную возможность для развития международных отношений», – отмечалось в американском правительственном докладе в 1947 г. В тот же период в США начали всерьез тревожиться в связи с распространением леворадикальных идей в Азии – первой к социализму обратилась северная часть Кореи, находящаяся в зоне влияния СССР, вскоре за ней последовали Китай и Вьетнам. И, как мы видели в предыдущей главе, коммунистические идеи имели давнюю популярность в Японии, включая японское научное сообщество. Помогая японцам восстановить науку, США надеялись увести страну с социалистического пути. Американцы также хотели развеять опасения общественности по поводу продолжавшихся испытаний атомного оружия, что стало острой темой после того, как группа японских рыбаков случайно подверглась выпадению радиоактивных осадков после взрыва водородной бомбы на атолле Бикини в марте 1954 г.{564}

На протяжении 1950-х гг. шли серьезные научные споры о воздействии ядерной радиации, особенно о том, какая доза вызывает генетические мутации у человека. Некоторые ученые считали, что существует минимальная пороговая доза, ниже которой никаких мутаций не происходит, поэтому для людей (например, работников атомных электростанций или жителей мест вблизи ядерных испытательных полигонов) безопасно воздействие относительно высоких доз радиации. Другие утверждали, что это не так и что даже минимальная доза радиации способна вызывать опасные генетические мутации. В середине 1960-х гг. – отчасти благодаря работе Масуо Кодани и других японских генетиков – большинство ученых сошлись во мнении, что порога не существует: воздействие радиации в любой, даже самой незначительной дозе несет в себе риск повреждения генома{565}.

Тем не менее все это ознаменовало собой не конец атомного века, а скорее его начало. Несмотря на то, что предположение о пагубном воздействии радиации подтвердилось, политические лидеры по всему миру лишь наращивали инвестиции в ядерные технологии, особенно в энергетической и военной сфере. Это, в свою очередь, создавало растущий спрос на биологические исследования как использования, так и воздействия ядерной радиации. Комиссия по изучению последствий атомных взрывов, как мы увидим далее, была лишь первым из целого ряда научных учреждений, связавших воедино биологические науки и ядерную физику. На международном уровне эта работа поддерживалась Организацией Объединенных Наций, которая в 1950–1960-х гг. организовала серию конференций по мирному использованию атомной энергии. Каждые несколько лет ученые со всего мира собирались в Женеве, чтобы обсудить свои исследования. Охват тем был широк – от лечения рака с помощью лучевой терапии до использования радиации для создания новых высокоурожайных сортов основных сельскохозяйственных культур. «Я искренне убежден, что мы стоим на пороге новой эры… в генетике», – писал Джеймс Нил в 1957 г., выражая широко распространенное мнение, что развитие ядерных технологий, в том числе атомного оружия, ведет к беспрецедентному прогрессу в биологических науках{566}.

Мало кто избегает соблазна, говоря об истории современной генетики, основанной на молекулярной биологии, начать именно с открытия структуры ДНК. О существовании ДНК было известно с конца XIX в., но только в 1953 г. Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон из Кембриджского университета наконец-то сумели описать знаменитую двойную спираль ДНК. В этом им помогли рентгеновские снимки ДНК, сделанные Морисом Уилкинсом и Розалинд Франклин в Имперском колледже в Лондоне. Это было крупнейшим прорывом в науке, который помог ученым лучше понять, как работают генетические механизмы наследственности. С начала XX в. ученые знали, что носители генетической информации в живых организмах – хромосомы, состоящие из длинных нитей ДНК. Определение структуры ДНК стало первым шагом к пониманию того, как гены передают биологические характеристики. Вскоре после открытия Крика и Уотсона ученые доказали, что ДНК кодирует еще одну молекулу – РНК, которая, в свою очередь, кодирует белки – основные строительные элементы жизни. В 1958 г. Крик сформулировал это правило перехода генетической информации от ДНК к РНК и затем к белкам как «центральную догму» молекулярной биологии. В конечном итоге эти и другие открытия привели к развитию новых генетических технологий, таких как секвенирование генома и редактирование генов{567}.

Открытие структуры ДНК действительно стало важнейшим событием в истории современной генетики. Но если сосредоточиться лишь на нем, легко упустить из виду многие другие значимые достижения в биологических науках второй половины ХХ в. Особый фокус на работе Крика и Уотсона также отвлекает наше внимание от ученых, работавших за пределами Европы и США, – а между тем многие из них сыграли важную роль в развитии современных биологических наук. В связи с этим давайте попробуем взглянуть на альтернативную версию истории современной генетики, которая начинается не в 1953 г. с открытия структуры ДНК в кембриджской лаборатории, а в 1945 г. со сброса атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки. Это событие положило начало не только холодной войне, но и развитию современной генетической науки. Как уже говорилось ранее, японские ученые, работавшие в Комиссии по изучению последствий атомных взрывов, провели значительную часть самых первых исследований влияния радиации на геном человека. При этом масштабные американские инвестиции в эту исследовательскую программу были во многом вызваны опасениями США по поводу распространения коммунизма в Азии. Таким образом, чтобы понять подлинную историю развития современной генетики, ее нельзя рассматривать в отрыве от холодной войны – глобального конфликта, определявшего всю вторую половину ХХ в.{568}

Современная генетика играла важную роль в процессе государственного строительства в эпоху холодной войны не только в Европе и США, но и по всей Азии, Ближнему Востоку и Латинской Америке. Это также часто упускается из виду, когда во главу угла ставится открытие структуры ДНК. Если на то пошло, политические лидеры не особенно интересовались структурой этой молекулы, от формы которой мало зависело будущее их государств. Их занимали практические преимущества, которые могла предложить передовая генетическая наука, особенно в сфере человеческого здоровья и продовольственной безопасности.

Для многих государств самой насущной проблемой после Второй мировой войны стала необходимость накормить народ. Вторая половина ХХ в. ознаменовалась стремительным ростом населения земного шара – с двух с небольшим миллиардов (1945 г.) до пяти (1990 г.). Это породило опасения по поводу так называемой популяционной бомбы (обратите внимание: еще одна отсылка к атомному веку) – миллионам людей будет грозить голодная смерть, если не произойдет резкого увеличения мирового производства продовольствия. Как было подсчитано, в начале 1960-х гг. около 80 % населения Земли страдало от недоедания. Почти всюду власти понимали, что легитимность государства зависит от его способности обеспечить население продовольствием. Особенно остро эта проблема стояла в Азии и Латинской Америке, где многие государства лишь недавно обрели независимость или пережили политическую революцию. В связи с этим руководители стран по всему миру увеличивали вложения в генетику растений в надежде на создание новых высокоурожайных сортов основных сельскохозяйственных культур – риса, пшеницы. Эти усилия поддерживал и фонд Рокфеллера, который помог создать банки семян во многих развивающихся странах, от Индонезии до Нигерии{569}.

Правительство США также приветствовало исследования в области генетики растений: голод, по мнению американских лидеров, способствовал распространению коммунизма. «Коммунисты заманивают голодающие народы красивыми обещаниями», – заметил один видный американский генетик в начале 1950-х гг. Неспособность государств обеспечить население достаточным количеством продовольствия создает «угрозу для мирного существования на планете, а также для нашей национальной безопасности», предупреждало Агентство США по международному развитию, созданное в 1961 г. для оказания научной и технической помощи странам третьего мира. В конце 1960-х гг. заговорили о «зеленой революции» – комплексе достижений в области генетики растений, химизации и ирригации, которые должны были решить проблему мирового голода. Как следовало из названия, эта концепция была создана как средство от «красной революции» СССР и его союзников{570}.

Еще одной важной областью государственных вложений, наряду с генетикой растений, была генетика человека. Бомбардировки Хиросимы и Нагасаки вызвали у мировой общественности серьезные опасения по поводу биологического воздействия радиации, и эти опасения лишь усиливались, поскольку все больше стран разрабатывали собственное ядерное оружие и строили все больше атомных электростанций. Поэтому взаимосвязь между радиоактивным излучением и генетикой человека рассматривалась многими правительствами как вопрос национальной безопасности и важная часть планирования ответных действий в случае ядерной войны. В то же время многие государства считали, что, пропагандируя медицинские преимущества достижений ядерной физики в диагностике и лечении заболеваний, они смогут убедить несговорчивую общественность в достоинствах атомного века. Эта идея также продвигалась новыми международными организациями, такими как Всемирная организация здравоохранения (создана в 1948 г.) и Международное агентство по атомной энергии (основано в 1957 г.), они обе финансировали по всему миру исследования, касавшиеся воздействия и медицинского применения радиации.

Если говорить о более широкой перспективе, то власти разных стран, от Латинской Америки до Восточной Азии, рассчитывали, что современная генетика может значительно улучшить здоровье населения, особенно благодаря углубленному изучению наследственных болезней. Существовал серьезный интерес и к использованию современной генетики для ответа на вопросы, связанные с национальной и этнической идентичностью (в период становления государств и массовой миграции им придавалось особое значение). Сегодня мы знаем, что раса не является значимой биологической категорией. На самом деле еще в 1950 г. Организация Объединенных Наций выступила с заявлением, что раса – «социальный миф», а не «биологический факт». Однако на протяжении всей холодной войны правительства разных стран мира организовывали бесчисленные генетические исследования в попытке идентифицировать по геному отдельные этнические группы, такие как «турки» и «арабы», – хотя в конечном счете оказалось, что это невозможно{571}.

Как следует из всего вышесказанного, развитие современной генетики было неотделимо от политической истории холодной войны. Многие историки это признают, однако традиционное представление об истории науки сосредоточено на научных достижениях США, Европы и СССР. В этой главе я предлагаю вам проследить историю современной генетики по мере ее развития в Латинской Америке, Азии и на Ближнем Востоке. Именно в этих регионах США и СССР вели яростную борьбу за влияние, надеясь навязать им свой вектор развития – не только научный и технологический, но и политический. Следовательно, чтобы составить полноценное представление об истории современной науки в период холодной войны, нам необходимо мыслить категориями глобальной истории. И начнем мы наш рассказ с мексиканского генетика, двигавшегося к международному признанию{572}.

I. Мутации в Мексике

Эфраим Эрнандес Шолокоци вот уже несколько часов ехал на стареньком джипе по ухабистой проселочной дороге. Поездка была утомительной, но в конце концов он прибыл на место – в крошечный рыночный городок в штате Табаско на юге Мексики. Оставив джип у обочины, Эрнандес отправился на рынок, чтобы поговорить с местными жителями. В этой мексиканской глубинке местные жители почти не говорили по-испански, но, к счастью, Эрнандес владел их языком – одним из многочисленных диалектов языка майя, – поэтому общался без особых затруднений. Он объяснил местным фермерам, что хочет купить немного кукурузы, и ему указали на прилавок с грудой початков. Эрнандес был в восторге. Внимательно рассмотрев несколько початков, он сказал, что покупает все. Наверное, фермеры удивились, зачем одному человеку столько кукурузы. Но к чему задавать вопросы, если приезжий хорошо платит? Эрнандес погрузил мешки с кукурузой в джип, завел двигатель и поехал в направлении полуострова Юкатан{573}.

Кукурузу выращивали в Мексике на протяжении тысячелетий, задолго до прибытия сюда европейцев в XVI в. Но в середине ХХ в. она оказалась в центре внимания крупномасштабного научного проекта, положившего начало упомянутой ранее «зеленой революции». Эрнандес был одним из генетиков, приглашенных для изучения кукурузы в рамках Мексиканской сельскохозяйственной программы. Она была учреждена в 1943 г. Министерством сельского хозяйства Мексики, но финансировалась в основном на средства фонда Рокфеллера. Эта американская благотворительная организация играла важную роль в финансировании международных научных разработок в XX в. – не только по физике, но и в области биологии, особенно тогда, когда исследования имели очевидную практическую направленность (как в случае генетики растений). В Мексике планировалось использовать новейшие методы современной генетики для повышения урожайности основных сельхозкультур – пшеницы и кукурузы{574}.

Фонд Рокфеллера, безусловно, хотел улучшить жизнь мексиканского народа. Но в этом присутствовал и элемент политики (что, впрочем, нередко характерно для благотворительности). К середине XX в. США все сильнее беспокоились из-за распространения коммунизма – не только в Европе и Азии, но и в Америке. После Мексиканской революции 1910–1920 гг., в ходе которой различные вооруженные группы ожесточенно сражались между собой за власть после отставки президента, Мексика начала постепенно скатываться к радикальному социализму. В 1930-е гг. мексиканское правительство перераспределило в пользу крестьянской бедноты большие площади сельскохозяйственных угодий, ранее принадлежавшие крупным землевладельцам, а в 1938 г. национализировало принадлежавшие американцам нефтяные месторождения. Такое изъятие земель и переход к коллективной собственности очень напоминали то, что происходило в Советском Союзе, и к началу 1940-х гг. США столкнулись с перспективой получить у себя под боком социалистическое государство. Эти опасения разделял и глава фонда Рокфеллера – по его словам, Мексика была «заражена большевистскими доктринами». Таким образом, Мексиканская сельскохозяйственная программа преследовала ряд пересекающихся политических и научных целей. Главная идея состояла в том, что преодоление голода поможет остановить распространение социализма. Фонд Рокфеллера надеялся увести Мексику с социалистического пути, обеспечив значительное повышение урожайности кукурузы и основных сельскохозяйственных культур. «Голод – могущественный враг мира», – писал Пол Мангельсдорф, один из американских генетиков, принимавших участие в Мексиканской сельскохозяйственной программе{575}.

Историки «зеленой революции» обычно уделяют особое внимание вкладу американских генетиков (Мангельсдорфа и других) и часто забывают о мексиканских ученых, занятых в этой программе. Одним из них был Эфраим Эрнандес Шолокоци. Эрнандес родился в 1913 г. в бедной семье: его отец был крестьянином (возможно, с индейскими корнями), мать – школьной учительницей. С детства работая в поле вместе с отцом, Эрнандес хорошо разобрался в земледелии и выучил местные индейские диалекты. Поскольку в стране шла гражданская война, семья Эрнандеса переезжала с место на место – его отец искал работу и старался держаться подальше от беспорядков. А в 1923 г. мать увезла 10-летнего Эрнандеса в США. Он посещал школу сначала в Новом Орлеане, затем в Нью-Йорке, а потом получил стипендию на обучение в Корнеллском университете и в 1938 г. окончил биологический факультет. Это было большим достижением, особенно учитывая тот факт, что в те времена (как, впрочем, и сегодня) мексиканцы в США страдали от систематической расовой дискриминации, в том числе в сфере образования. Затем Эрнандес получил еще одну стипендию – уже от фонда Рокфеллера – на обучение в аспирантуре Гарвардского университета, где он два года постигал новейшие методы генетических исследований. В 1949 г. Эрнандес вернулся в Мексику и в числе 18 мексиканских ученых был приглашен «младшим генетиком» в Мексиканскую сельскохозяйственную программу{576}.

Следующие два года Эрнандес путешествовал по Латинской Америке – когда на джипе, когда поездом, когда по воде – и собирал образцы кукурузы. Он добрался до южного Перу и даже пересек Мексиканский залив, чтобы побывать на Кубе. Эрнандес, сын местного крестьянина, как никто другой знал о невероятном разнообразии сортов кукурузы, произраставших в этом регионе. «О географическом распределении… знал только один человек – Э. Эрнандес Шолокоци», – вспоминал один из американских ученых, работавших над программой. Ему помогало и свободное владение несколькими индейскими диалектами. «Чтобы получить образец генетической вариации кукурузы, которая выращивалась в определенной общине, порой приходилось проявлять немалую настойчивость и определенный такт в общении с фермерами», – писал Эрнандес. Но иногда ему все же не удавалось убедить местных жителей продать ему редкие образцы, особенно красные сорта кукурузы, которые использовались в ритуальных целях. «Я не сумел уговорить уичоли продать мне образцы их церемониальных сортов кукурузы», – сообщил Эрнандес, вернувшись с пустыми руками из отдаленного региона на северо-западе Мексики. Тем не менее за два года напряженной работы Эрнандес и его команда собрали коллекцию из двух с лишним тысяч сортов кукурузы, которые росли на американских континентах{577}.

До этого момента работа ученых из Мексиканской сельскохозяйственной программы не сильно отличалась от того, чем занимались натуралисты в XVIII и XIX вв. Эрнандес собирал разновидности кукурузы, классифицировал их и старался выявить сорта, которые можно было скрестить для повышения урожайности. Но, в отличие от своих предшественников, он использовал для этого последние достижения генетики. Вся проделанная работа была подробно описана в книге «Разновидности маиса в Мексике» (1952), изданной в рамках Мексиканской сельскохозяйственной программы. Эрнандес был одним из ее соавторов вместе с американскими генетиками Эдвином Веллхаузеном, Луисом Робертсом и Полом Мангельсдорфом. Как говорилось в книге, целью проекта было объединить анализ «растительных признаков» с изучением «генетических и цитологических факторов», что подразумевало исследование отдельных клеток под микроскопом. Другими словами, ученые сочетали традиционное измерение размера листьев, зерен и початков каждого образца с применением новейших методов генетических исследований. Один из этих методов, известный как окрашивание по Гимзе, изобрел в начале ХХ в. немецкий химик Густав Гимза. Он позволял рассмотреть под микроскопом отдельные хромосомы, а также их исчерченность (поперечные полосы компактной ДНК) и на этой основе классифицировать различные сорта кукурузы. Эрнандес познакомился с этой техникой в рамках курса генетики растений в Гарвардском университете в 1940-х гг.{578}

Рис. 37. Различные сорта кукурузы, собранные генетиками в Латинской Америке и США

Сочетая традиционную естественную историю с современной генетикой, ученые составили подробную картину «чрезвычайного разнообразия кукурузы» в Америке. Эта работа подтвердила первоначальное предположение Эрнандеса, который, опираясь на собственные познания в области мексиканского сельского хозяйства, предположил, что за последние 8000 лет размеры кукурузного початка увеличились за счет гибридизации различных сортов. Более поздние сорта, особенно выведенные после испанского завоевания в XVI в., как правило, имели более крупные початки – в отличие от доколумбовых разновидностей, идентифицированных по археологическим находкам. При изучении клеток более поздних вариаций кукурузы под микроскопом генетики обнаружили характерные рисунки исчерченности хромосом, которые также подтвердили эту долгосрочную картину развития. Этот генетический анализ лег в основу широкомасштабной программы по увеличению продуктивности сельскохозяйственного производства в Мексике в последующие десятилетия. Опираясь на генетические характеристики существующих сортов кукурузы, ученые выводили новые гибриды, как правило, с более высокой урожайностью, которые фермеры затем покупали для выращивания. К концу 1960-х гг. на улучшенные гибриды кукурузы приходилось до 20 % годового урожая{579}.

Мексиканская сельскохозяйственная программа не решила всех проблем, а усилия по внедрению улучшенных сортов кукурузы не всегда находили поддержку. В 1950-е и 1960-е гг. Мексика по-прежнему страдала от нехватки продовольствия, а изъятие земель продолжалось. Многие мексиканские ученые, включая Эрнандеса, были обеспокоены тем, что фонд Рокфеллера делает упор на промышленное сельскохозяйственное производство в ущерб мелким фермерам и крестьянам. Новые гибриды, созданные в рамках программы, стоили довольно дорого и к тому же требовали большого количества химических удобрений, которые, значительно повышая урожайность, при чрезмерном использовании могли причинить долгосрочный экологический ущерб. Вызывало озабоченность и то, что усилия по улучшению сортов могли в конечном итоге уничтожить то самое генетическое разнообразие, от которого зависела «зеленая революция». Некоторые мексиканские ученые даже высказывали мнение, что лучше обратиться за помощью к Советскому Союзу, который пропагандировал альтернативные «социалистические» методы ведения сельского хозяйства, а не к США с их более индустриальным подходом. И все же Мексиканская сельскохозяйственная программа, независимо от отношения к ней, стала важной вехой в истории современной генетики. Вскоре фонд Рокфеллера распространил «зеленую революцию» на другие страны Латинской Америки, запустив аналогичные программы в Бразилии и Колумбии. И, как мы увидим далее в этой главе, Мексиканская сельскохозяйственная программа послужила моделью для многих государств по всему миру, в том числе в Азии и на Ближнем Востоке{580}.

Наряду с работой в области генетики растений мексиканские ученые также внесли значимый вклад в развитие генетики человека. Отчасти этому способствовала поддержка все того же фонда Рокфеллера, который финансировал и деятельность нового Института биомедицинских исследований при Национальном автономном университете Мексики. В тот период мексиканские власти также увеличили вложения в биомедицинские науки. Важные исследования в этой области были осуществлены в рамках Программы генетических и радиобиологических исследований при Национальной комиссии по атомной энергии.

Как и в Японии, развитие генетики человека в Мексике было тесно связано с развитием ядерной физики. На юге Мексики были обнаружены крупные месторождения урана: это было одной из многих причин, почему США были так обеспокоены будущим южного соседа в период холодной войны. Но, в отличие от США, правительство Мексики не стремилось создать собственное ядерное оружие, сосредоточившись вместо этого на использовании атомной энергии в медицинских и научных целях{581}.

Программа генетических и радиобиологических исследований была создана в 1960 г. Ее возглавлял мексиканский ученый Альфонсо Леон де Гарай. Де Гарай родился в 1920 г. в городе Пуэбла, окончил медицинский факультет местного университета и в 1947 г. переехал в Мехико, где начал работать неврологом. Именно тогда мексиканское правительство решило начать освоение свежеоткрытых урановых месторождений и в 1953 г. организовало специальную Национальную комиссию по атомной энергии. Де Гарай давно интересовался радиобиологией, особенно использованием радиации для диагностики и лечения заболеваний, а также долгосрочным воздействием радиации на организм человека. В 1957 г. он получил от Международного агентства по атомной энергии стипендию на научную стажировку в Европе. Де Гарай выбрал лабораторию Гальтона в Университетском колледже Лондона и провел там три года, изучая новейшие методы генетической науки. По возвращении в Мексику он сумел убедить руководство Национальной комиссии по атомной энергии принять Программу генетических и радиобиологических исследований{582}.

Де Гарай быстро набрал команду перспективных молодых ученых, в которую вошли Родольфо Феликс Эстрада, выпускник Национального автономного университета, принимавший участие в качестве генетика в Мексиканской сельскохозяйственной программе, и Мария Кристина Кортина Дуран, соученица Эстрады, в начале 1960-х гг. получившая докторскую степень в Парижском университете (она стала первой женщиной-ученым в программе де Гарая). Эта команда осуществила ряд важных исследований генетического воздействия ядерной радиации. Феликс Эстрада подвергал облучению плодовых мушек и затем отслеживал их срок жизни, чтобы определить точный эффект разных доз. Де Гарай и Кортина Дуран проводили аналогичные эксперименты на человеческих тканях, облучая культуры клеток и затем исследуя их под микроскопом. Опираясь на точнейшие измерения, де Гарай показал, что ядерная радиация может укорачивать длину человеческих хромосом, вызывая тем самым мутации. Кортина Дуран, сосредоточившись на связи между радиацией и раком, подтвердила более ранние сообщения о том, что воздействие радиации может вызвать специфическую мутацию в 22-й хромосоме, вызывающую лейкемию. Эти исследования легли в основу серии важных докладов, опубликованных в 1960-х гг. Научным комитетом ООН по действию атомной радиации, ведущим членом которого был де Гарай{583}.

В 1968 г. Программа генетических и радиобиологических исследований взялась за самый амбициозный из своих проектов. В октябре этого года в Мехико состоялись летние Олимпийские игры, в которых приняли участие более 5000 спортсменов со всего мира. Это оказалось одним из самых напряженных спортивных событий ХХ в. Всего за 10 дней до церемонии открытия Игр полиция открыла огонь по толпе протестующих, что стало известно как «резня в Тлателолько». Толпа недовольных выступала против антидемократичной политики мексиканского правительства и регулярного применения репрессивных мер, включая полицейское насилие. Политическая напряженность сохранялась на протяжении всех Олимпийских игр. В последний момент ЮАР была не допущена к участию, потому что спортсмены из других стран пригрозили бойкотировать состязание в знак протеста против режима апартеида. Знаменитые афроамериканские спринтеры Томми Смит и Джон Карлос, стоя на пьедестале после мужского забега на 200 м, подняли вверх сжатые кулаки в черных перчатках в знак молчаливого протеста против расовой несправедливости в США.

В этой непростой обстановке де Гарай сумел убедить мексиканское правительство профинансировать масштабное генетическое исследование олимпийских спортсменов, чтобы продемонстрировать всему миру возможности передовой мексиканской науки. «[Этот проект] принесет пользу всему человечеству, поскольку поможет как следует понять природу человеческого совершенства», – объяснил де Гарай. Более того, он утверждал, что такое исследование может оказаться полезным для «ранней идентификации и отбора потенциальных спортивных типов». Заручившись поддержкой национальных и международных спортивных комитетов, сотрудники Программы генетических и радиобиологических исследований организовали в Олимпийской деревне временную лабораторию и собрали образцы крови 1256 спортсменов из 92 стран. Затем они подвергли эти образцы всевозможным генетическим тестам, в том числе на серповидноклеточную анемию, а также на дефицит Г6ФД (это ведет к метаболической аномалии, вызывающей распад эритроцитов){584}.

Это также были первые летние Олимпийские игры, на которых всех спортсменок обязали пройти генетическое тестирование на определение половой принадлежности. Это делалось путем проверки наличия или отсутствия в их клетках Y-хромосомы, которая обычно встречается только у мужчин (именно на основе этого теста трансгендерные спортсмены не допускались до участия в Олимпиадах до 2004 г.). Наряду со сбором образцов крови мексиканские ученые измеряли параметры тела и фотографировали каждого спортсмена, чтобы, по словам де Гарая, получить детальную картину «их генетических и антропологических характеристик». Среди протестированных ими оказались самые прославленные спортсмены того времени, в том числе чехословацкая гимнастка Вера Чаславска, которая во время исполнения советского гимна на церемонии награждения опустила голову и отвернулась от флага в знак протеста против недавнего советского вторжения в ее родную страну, а также вышеупомянутый Джон Карлос, который был даже назван по имени в итоговом отчете, опубликованном де Гараем{585}.

Выглядит подозрительно похоже на евгенику? Это неслучайно. В конце концов, де Гарай учился в лаборатории Гальтона, названной в честь английского ученого XIX в. Фрэнсиса Гальтона, основоположника евгенического учения. Гальтон утверждал, что человеческие популяции необходимо «улучшать» путем целенаправленной селекции. В своем отчете де Гарай одобрительно цитировал Гальтона, а также ссылался на книгу «Влияние генетических факторов и факторов окружающей среды на человеческие способности» (1966), незадолго до того опубликованную Британским евгеническим обществом. Сегодня многим хочется верить, что евгеника полностью исчезла после Второй мировой войны, поскольку стала ассоциироваться с чудовищными преступлениями нацистов во время холокоста. К сожалению, это не так. Холодная война с ее напряженным противостоянием усилила интерес к «приспособленности» конкурирующих между собой человеческих популяций, и это подтолкнуло многих ученых к попыткам идентифицировать конкретные гены, которые могут определять более или менее желательные черты. В 1960-е гг. в научном сообществе даже заговорили о «новой евгенике», основанной на новейших методах молекулярной биологии. Но все это оказалось мифом. Сам де Гарай был вынужден признать: «Не было обнаружено надежной корреляции между какими-либо конкретными генами и конкретными спортивными достижениями». Тем не менее этот всеохватный генетический проект, осуществленный на летних Олимпийских играх 1968 г., напоминает нам о том, что даже во второй половине XX в. евгенические идеи сохраняли свою притягательность. С этим пагубным наследием прошлого научный мир борется до сих пор{586}.

К началу 1970-х гг. Мексика прочно утвердилась в роли одного из ведущих мировых центров генетических исследований. Эта история началась с «зеленой революции», которая была инициирована с целью решить продовольственную проблему и таким образом увести Мексику от социализма. Мексиканская сельскохозяйственная программа, финансируемая фондом Рокфеллера, также дала возможность новому поколению мексиканских ученых получить за рубежом углубленное образование в области генетики растений. Схожая картина наблюдалась по всей Латинской Америке. Ученые из Аргентины и Бразилии также учились в США, затем возвращались домой и создавали новые генетические лаборатории. В 1969 г. было учреждено Латиноамериканское общество генетиков, призванное способствовать развитию научных связей в регионе. В тот же период правительства стран Латинской Америки начали инвестировать в исследования в области генетики человека. Мексиканские ученые часто ходили по тонкой грани между генетикой и евгеникой, но такого рода обеспокоенность вопросами здоровья и идентичности была характерна не только для Мексики. В период холодной войны руководители государств по всему миру считали, что генетика способна дать ключ к здоровью и счастью. В следующем разделе мы рассмотрим, как похожая озабоченность по поводу продовольственной безопасности и человеческого здоровья повлияла на развитие генетики в постколониальной Индии{587}.

II. Генетика в независимой Индии

Монокомпу Самбасиву Сваминатан не мог забыть фотографии голодающих детей и истощенных тел, брошенных на обочине дороги. Великий бенгальский голод 1943–1944 гг. унес жизни почти 3 млн индийцев. Первое время британское колониальное правительство пыталось сохранить происходящее в тайне. Но в августе 1943 г. одна из калькуттских газет напечатала душераздирающую фотографию: бенгальская девушка склонилась над мертвым телами двух малолетних детей. Когда новости о продовольственном кризисе и беспомощных попытках британцев его преодолеть распространились по стране, антиколониальное движение вспыхнуло с новой силой. Многие были убеждены, что голод был вызван не столько плохим урожаем или погодными условиями, сколько тем, что в ходе Второй мировой войны британцы забирали у местного населения запасы зерна и вывозили их из страны, чтобы прокормить свою армию, – а миллионы индийцев оставались голодать. История злоупотреблений колониальных властей началась еще в XVIII в., и это была не первая волна массового голода в стране.

Сваминатан жил в Мадрасском президентстве на юго-востоке Индии, но был глубоко потрясен и возмущен реакцией британского правительства на страдания его народа. Этот голод, по его мнению, был «рукотворной проблемой». Сваминатан родился в небольшом храмовом городе Кумбаконам в 1925 г. и, подобно многим своим сверстникам, мечтал о независимой Индии. Его отец был горячим сторонником Махатмы Ганди, и вся семья носила домотканые одежды в знак поддержки движения свадеши, выступавшего за бойкот британских товаров. В 1942 г. Сваминатан даже организовал студенческую забастовку в поддержку кампании Ганди «Вон из Индии!», убедив сокурсников на зоологическом факультете Траванкорского университета уйти с занятий. Бенгальский голод только подтвердил давнюю убежденность Сваминатана в том, что британцы пекутся лишь о своих интересах, а Индия не будет процветать, пока не освободится от колониального правления{588}.

Как уже говорилось в предыдущей главе, многие индийские ученые того времени рассматривали свою научную деятельность как элемент борьбы против колониализма. Это касалось не только физических, но и биологических наук. Сваминатан, который стал одним из ведущих мировых специалистов в области генетики растений, помог осуществить «зеленую революцию» в Индии. Интерес к генетике растений был у него напрямую связан с политическими взглядами. Изначально Сваминатан хотел стать зоологом, но после Великого бенгальского голода в 1943 г. решил сменить специальность и защитить диссертацию по сельскохозяйственным наукам. Он надеялся, что если ученые будут больше знать о генетике основных сельскохозяйственных культур, таких как рис и пшеница, независимая Индия сможет избежать вспышек массового голода, которые были обычным делом при британском правлении. «Проблемы, созданные людьми, и решаться должны людьми», – считал он. Летом 1947 г. Сваминатан окончил магистратуру Мадрасского университета. А 15 августа того же года Индия обрела независимость от Великобритании. Это ознаменовало собой конец почти 200-летнего колониального правления, и Сваминатан вместе с толпами соотечественников на улицах праздновал это событие. Но праздник не мог продолжаться слишком долго. Он понимал, что теперь перед ним, как и перед другими индийскими учеными, встала практическая задача построения нового государства{589}.

Вскоре после окончания университета Сваминатан поступил на работу в Индийский сельскохозяйственный научно-исследовательский институт в Дели, где вместе с коллегами – увлеченными индийскими генетиками – взялся за решение проблемы: как накормить нацию численностью более 300 млн человек. Неудивительно, что в первые годы после провозглашения независимости именно это стало приоритетом для индийского правительства. В конце концов, на протяжении последних нескольких десятилетий антиколониалисты критиковали британцев именно за их неспособность обеспечить страну достаточным количеством продовольствия, поэтому для легитимности индийского государства было очень важно избежать новых вспышек голода. Эта задача считалась настолько важной, что в 1948 г. премьер-министр Индии Джавахарлал Неру лично посетил Сельскохозяйственный институт, чтобы осведомиться о проводившейся там работе. Сам Неру глубоко верил в силу современной науки и ее важность для нового государства, особенно в деле борьбы с голодом. «Отныне благодаря науке бедность перестала быть неизбежной», – заявил он{590}.

Но Сваминатан вскоре понял, что ему нужны углубленные знания в области генетики растений, если он хочет помочь накормить нацию. С этой мыслью в 1950 г. он отправился в Великобританию, чтобы продолжить образование в докторантуре Кембриджского университета. Здесь он занялся исследованием полиплоидии – кратного увеличения числа хромосом у растений. Эта тема имела непосредственное практическое применение, поскольку было известно, что полиплоиды часто дают более высокие урожаи. Следующие два года Сваминатан изучал под микроскопом клетки разных растений, тщательно подсчитывая количество хромосом и затем сопоставляя его с характеристиками каждого сорта, особенно с урожайностью, чтобы составить подробную картину влияния полиплоидии. В 1952 г. Сваминатан стал одним из первых представителей нового поколения индийских ученых, окончивших Кембриджский университет не как колониальные подданные, а как граждане независимого государства. Затем еще год он проходил стажировку в Висконсинском университете в США, где ему даже предложили работу, но Сваминатан не забыл, ради чего стал ученым. «Я спросил у себя: почему я решил стать генетиком? Чтобы накормить свой народ. Поэтому я вернулся», – позже вспоминал он{591}.

В скором времени Сваминатан узнал о работе Мексиканской сельскохозяйственной программы и был воодушевлен перспективами «зеленой революции». Он отправил Норману Борлоугу, одному из американских генетиков, работавших в Мексике, письмо с просьбой о помощи. Это положило начало плодотворному научному обмену между Индией и Мексикой, который продолжается по сей день. В марте 1963 г. Борлоуг посетил Индийский сельскохозяйственный научно-исследовательский институт в Дели. Он привез с собой в чемодане несколько образцов улучшенных сортов мексиканской пшеницы. «Ваша страна может сделать то же самое, что и Мексика, только вдвое быстрее», – сказал Борлоуг индийским ученым. Ободренные его энтузиазмом, Сваминатан и его команда высадили привезенные семена на опытных участках и начали эксперименты. Кроме того, фонд Рокфеллера выделил средства на поездку группы индийских генетиков в Мексику, чтобы они могли ознакомиться с работой мексиканских коллег в рамках сельскохозяйственной программы. Результаты были многообещающими. Сваминатан обнаружил, что путем скрещивания мексиканских и индийских сортов можно создать гибриды с повышенной урожайностью, приспособленные к местной почве и климату{592}.

Но возникла одна проблема. Эти новые гибриды пшеницы давали муку красноватого цвета. В Мексике никто против этого не возражал. Но в Индии население предпочитало светлую муку, особенно для приготовления традиционного хлеба чапати. Такой пустяк, как разница в цвете, грозил сорвать всю программу. К счастью, индийский генетик Дилбаг Сингх Атвал сумел решить эту проблему с помощью рентгеновских лучей. Атвал, который в 1950-х гг. учился в Сиднейском университета в Австралии, знал, что можно вызвать генетические мутации, подвергая растения воздействию радиации. Он подумал: а если таким образом можно изменить цвет пшеницы? После многочисленных проб и ошибок Атвал наконец-то смог добиться нужной мутации и создал высокоурожайный сорт пшеницы с мукой светло-золотистого цвета.

После решения проблемы с цветом муки в конце 1960-х гг. правительство Индии приняло решение расширить сельскохозяйственную программу. К 1968 г. производство пшеницы в стране выросло более чем на 40 %, а к 1971 г. Индия наконец-то начала выращивать достаточно пшеницы, чтобы перестать закупать ее за рубежом. Как и в других странах, «зеленая революция» вызывала в Индии горячие споры. Мелкие фермеры были вытеснены с рынка, а использование большего количества химических удобрений, которого требовали высокоурожайные сорта, наносило ущерб экологии. Однако в глазах политических лидеров Индии (фермеров никто не спрашивал) это была оправданная цена за обеспечение продовольственной безопасности страны{593}.

Как и в Мексике, развитие современной генетики в Индии было тесно связано с решением продовольственной проблемы. Индийский сельскохозяйственный научно-исследовательский институт, основанный в 1911 г. британским колониальным правительством, стал ведущим центром по изучению генетики растений в независимой Индии. Его научные сотрудники совершили ряд важных открытий – в частности, вывели гибриды пшеницы, пригодные для южноазиатского рынка. Все это стало возможным только благодаря значительному увеличению финансирования науки после провозглашения Индией независимости: с 1948 по 1958 г. бюджетные ассигнования на науку в стране выросли почти в 10 раз. Это отражало убежденность (которую, в частности, демонстрировал и премьер-министр Джавахарлал Неру) в том, что только крупные вложения в развитие современной науки и технологий позволят Индии преодолеть проблемы прошлого. Без «духа науки» Индия «обречена на упадок», предупреждал Неру. Чтобы обеспечить наращивание научного и промышленного потенциала, индийское правительство разработало серию «пятилетних планов». Эта инициатива была позаимствована у Советского Союза, который с конца 1920-х гг. выстраивал управление экономикой по пятилеткам. Сам Неру не был коммунистом, но симпатизировал социализму и считал, что Индия должна учиться как у СССР, так и у США. В 1950-х гг. индийское правительство отправляло генетиков в Москву и в Пекин, чтобы больше узнать о достижениях сельскохозяйственной науки в социалистических государствах{594}.

Первая пятилетка (1951–1956 гг.) предусматривала создание ряда новых научных учреждений. Среди них был Институт атомной энергии, основанный в 1954 г. на окраине Бомбея. После провозглашения независимости индийское правительство направляло значительные средства на ядерные исследования в надежде, что атом станет надежным источником энергии: это означало снижение зависимости от импорта нефти и газа. Одновременно с этим была запущена секретная программа по разработке ядерного оружия (первое успешное испытание прошло в мае 1974 г.). Как и в других странах, ядерная наука в Индии развивалась параллельно с современной генетикой. В 1958 г. Неру лично поручил Институту атомной энергии исследовать «генетическое влияние этих [ядерных] взрывов на нынешнее и будущие поколения», что в результате привело к появлению в структуре института специализированного подразделения молекулярной биологии{595}.

Новое подразделение молекулярной биологии возглавил выдающийся индийский генетик Обаид Сиддики. Он родился в 1932 г. в северном штате Уттар-Прадеш и в юности едва не покинул Индию. В 1947 г. британцы разделили свою индийскую колонию на две независимые страны: Пакистан с мусульманским большинством и Индию – с индуистским. Этот раздел вызвал одну из самых массовых миграций в современной истории, которая затронула более 14 млн человек. По всему субконтиненту прокатилась волна кровопролитных столкновений на религиозной почве, в ходе которых погибли сотни тысяч человек. Сиддики происходил из мусульманской семьи, большая часть которой переехала в Пакистан. Родственники звали его с собой, но Сиддики решил остаться в Индии, чтобы доучиться на биолога в Алигархском мусульманском университете. В студенчестве он увлекся радикальной политикой и в 1949 г. был арестован и брошен в местную тюрьму вместе с группой коммунистических активистов. Позже Сиддики вспоминал, как его избивали охранники. Два года спустя он был освобожден без предъявления обвинений{596}.

Казалось бы, пережитое в тюрьме было еще одной веской причиной переехать в Пакистан. Но Сиддики был патриотом: как и многие индийские мусульмане, он считал Индию своим домом и не желал покидать ее ради чужой страны. Более того, он хотел посвятить себя науке, чтобы внести собственный вклад в строительство нового государства. В 1951 г. после окончания университета он начал работать в Индийском сельскохозяйственном научно-исследовательском институте в Дели. Поначалу он планировал посвятить себя генетике растений, но в 1954 г. сильный град уничтожил все его посевы. Неудачный эксперимент заставил его задуматься о том, чему он действительно хочет посвятить свои научные изыскания. Незадолго до этого, в апреле 1953 г., было объявлено об открытии структуры ДНК, и Сиддики, вдохновленный новыми перспективами, решил сменить специализацию. В 1958 г. он отправился в Шотландию, чтобы изучать молекулярную биологию в Университете Глазго{597}.

В 1961 г. Сиддики получил ученую степень, а вместе с ней – и место научного сотрудника в Пенсильванском университете. К тому времени американские университеты все чаще стали отправлять молодым индийским ученым такие приглашения: правительство США стремилось поддерживать научное развитие Индии в надежде остановить распространение коммунизма в Азии. Со своей стороны, многие индийские ученые рассматривали США как заманчивую альтернативу Великобритании, которая еще недавно была колониальной державой. В американском научном сообществе талант Сиддики расцвел. Он даже познакомился со своим кумиром в науке – биологом Джеймсом Уотсоном, одним из соавторов статьи 1953 г. об открытии структуры ДНК. Именно в США Сиддики совершил свое первое крупное открытие. Вместе с американским генетиком Аланом Гареном из Пенсильванского университета они описали естественный механизм, который обеспечивает защиту организмов от некоторых генетических мутаций. В некоторых случаях вторая мутация, называемая супрессорной, подавляет эффект ранней, более вредной мутации. Сиддики и Гарен изначально работали с бактериями, но супрессорные мутации были обнаружены во всех организмах. Таким образом, их открытие имело большое значение и для исследования здоровья человека, позволяя ученым точнее отслеживать эффекты определенных генетических мутаций{598}.

В начале 1960-х гг. Обаид Сиддики был готов вернуться в Индию, но на тот момент в стране не было ни одной лаборатории для проведения передовых исследований в области молекулярной биологии. Поэтому Сиддики обратился к директору Института атомной энергии в Бомбее, физику-ядерщику Хоми Бхабха. «Я думаю, что в Индии физические лаборатории являются более подходящим местом для развития молекулярной биологии, чем традиционные биологические институты, причем как с точки зрения научного оборудования, так и с точки зрения интеллектуальной среды», – написал он. Это письмо было как нельзя более кстати: по поручению Джавахарлала Неру Бхабха недавно создал в своем институте подразделение молекулярной биологии. Летом 1962 г. Бхабха предложил Сиддики вернуться в Индию и возглавить новую лабораторию, которая вскоре была переведена в располагавшийся поблизости Институт фундаментальных исследований Тата. «Я лично очень заинтересован в поддержке исследований в области молекулярной биологии и генетики в Индии», – написал Бхабха, в то время работавший над индийской ядерной программой{599}.

В бомбейский период (1970-е гг.) Сиддики совершил ряд важных научных открытий, причем многие из них – в новой области, известной как нейрогенетика. В период холодной войны ученые были обеспокоены вопросом, могут ли генетические мутации, вызванные, например, радиацией или химическим оружием, повлиять на функционирование нервной системы. Этот вопрос стал особенно актуален в начале 1970-х гг., после широкомасштабного применения США во Вьетнамской войне химического оружия под кодовым названием Agent Orange (агент «оранж», «эйджент орандж»). Американские военные распыляли большое количество этого химиката над Вьетнамом, чтобы уничтожить листву, которая служила укрытием для солдат противника. Но, как было установлено позже, агент «оранж» вызывал у людей хроническое воспаление кожи и даже онкологические заболевания. Также существовала озабоченность в связи с возросшими из-за «зеленой революции» объемами использования химических удобрений и пестицидов: некоторые из них были известны своей способностью вызывать генетические мутации. Изначально и агент «оранж» был разработан как химический гербицид.

Сиддики занялся изучением влияния химически индуцированных мутаций на нервную систему. Как и многие генетики в тот период, он работал с дрозофилами. Эти мушки легко размножаются и имеют небольшой набор хромосом, что упрощает генетический анализ. В своей лаборатории в Бомбее он подвергал личинок дрозофил воздействию опасного химического мутагена этилметансульфоната (ЭМС). Одновременно он вел переписку с Сеймуром Бензером, американским генетиком из Калифорнийского технологического института, где в течение 1968 г. Сиддики читал лекции как приглашенный профессор. Работая совместно, Сиддики и Бензер показали, что у плодовых мушек химическим путем можно добиться генетической мутации, вызывающей паралич. Исследователи также установили, что гены, затрагиваемые этой мутацией, регулируют проводимость электрических сигналов в нервах мухи (нарушение проводимости и становится причиной паралича). Это невероятно важное открытие положило начало совершенно новой области исследований. Если до того момента дрозофилы использовались в основном для генетических исследований относительно простых признаков (например, цвета глаз), то теперь ученые начали рассматривать гораздо более сложные вещи, такие как гены, регулирующие развитие нервной системы{600}.

Помимо сотрудничества с американскими генетиками, Обаид Сиддики провел ряд важных экспериментов совместно с индийским генетиком Вероникой Родригес. Родригес родилась в 1953 г. и стала одной из новой когорты индийских женщин, сделавших научную карьеру в независимой Индии. Как уже было сказано в предыдущей главе, индийские женщины начали прокладывать себе путь в мир науки еще в первые десятилетия ХХ в., но их было очень мало и они сталкивались с серьезными препятствиями – не в последнюю очередь с сексистским отношением со стороны коллег-мужчин. Разумеется, проблема гендерной дискриминации не исчезла в одночасье после провозглашения независимости Индии в 1947 г. Даже к 1975 г. женщины по-прежнему составляли менее 25 % всех студентов индийских университетов, изучавших естественные науки. Тем не менее благодаря усилиям Индийской ассоциации женщин-ученых и ряда других организаций обстановка начала улучшаться. Постепенно все больше индийских женщин получали возможность заниматься наукой, а некоторые, как Родригес, смогли преобразовать целую научную область{601}.

Судьба Родригес – еще один показательный пример того, как внутренняя и международная политика влияла на мир науки в период холодной войны. Первые 20 лет своей жизни Родригес провела за пределами Индии. Она родилась в Кении в семье иммигрантов с Гоа. Вероятнее всего, ее родители перебрались туда в первые десятилетия XX в., когда Британская империя сотнями тысяч нанимала индийцев для работы в Восточной Африке. Семья Родригес была бедной, и росла она в довольно стесненных обстоятельствах. К счастью, ее родители смогли наскрести немного денег, чтобы отправить дочь в местную школу в Найроби. Именно здесь она влюбилась в науку. В 1971 г. Родригес поступила в Восточноафриканский университет в Кампале, столице Уганды, но вскоре была вынуждена бежать из страны. Это было трудное время для Уганды: генерал Иди Амин совершил военный переворот и установил кровавый режим, уничтожив сотни тысяч человек. В августе 1972 г. Амин приказал индийцам и другим азиатским этническим группам покинуть страну. Но Родригес не отказалась от своей мечты изучать естественные науки. Вернувшись в Найроби, она решила поехать в Ирландию и поступить на биологический факультет дублинского Тринити-колледжа{602}.

В 1976 г. Родригес получила диплом и обнаружила, что теперь она формально человек без гражданства. Срок действия ее студенческой визы в Ирландии истек, вернуться в Уганду или Кению она не могла, а Великобритания незадолго до того ужесточила иммиграционное законодательство, чтобы воспрепятствовать массовому приезду в страну выходцев из бывших колоний. Размышляя, что делать дальше, Родригес задумалась о переезде в Индию. Она написала в Институт фундаментальных исследований Тата в Бомбее, чтобы узнать, не найдется ли для нее возможности поработать над докторской диссертацией. Впечатленный ее решимостью посвятить себя науке, Сиддики согласился взять Родригес в свое подразделение молекулярной биологии. В конце 1976 г. 23-летняя индианка прибыла в Бомбей, впервые ступив на индийскую землю{603}.

Свое главное научное открытие Родригес совершила в 1978 г., в ходе работы над диссертацией. Проведя серию тщательных экспериментов, она сумела выделить специфические генетические мутации, влияющие на чувства обоняния и вкуса у плодовых мушек. Как и Сиддики, Родригес сначала использовала химические вещества, чтобы вызвать мутации в геноме мух. Затем она проверяла, нравятся или не нравятся мушкам-мутантам определенные компоненты (сахар или хинин), после чего тщательно изучала их анатомию. В результате Родригес смогла идентифицировать конкретные рецепторы на антеннах мух, отвечавшие за восприятие вкуса и запаха, и даже сумела сопоставить эти гены с определенным регионом одной из хромосом. Это стало поворотным моментом в истории нейрогенетики. Родригес показала, что можно проследить влияние генетической мутации на всю нервную систему, вплоть до способности обнаруживать определенные вкусы и запахи{604}.

Провозглашение Индией независимости в 1947 г. стало важным моментом не только в политической истории страны, но и в истории ее науки. Премьер-министр Индии Джавахарлал Неру горячо верил в способность науки создать светлое будущее для новой Индии. При помощи пятилетних планов, составленных по образцу СССР, индийское правительство начало наращивать научный потенциал страны, открывая новые лаборатории и институты. «Мы воздвигаем храмы науки, чтобы они служили нашей родине», – заявил Неру в 1954 г. Основное внимание этих первоначальных научных усилий было направлено на решение проблемы голода. К началу 1980-х гг. Индия превратилась в ведущий научный центр Южной Азии: ученые из Бангладеш, Шри-Ланки, Бирмы, Вьетнама и Таиланда съезжались в Индийский сельскохозяйственный научно-исследовательский институт за передовыми знаниями в области генетики растений{605}.

Таким образом, деколонизация оказала фундаментальное влияние на развитие современной науки в Индии во второй половине XX в. Обаид Сиддики, индийский мусульманин, едва не стал жертвой всплеска насилия, последовавшего за разделом Индии в 1947 г. Судьба Вероники Родригес, пережившей закат империи, служит напоминанием (на мой взгляд, очень важным для нас сегодня) о том, как политические события могут превращать талантливых молодых ученых в бездомных мигрантов. Однако эта история – еще и о том, как те же самые ученые воспользовались предоставленными независимостью возможностями, чтобы найти новый путь. В следующем разделе мы рассмотрим еще одну сторону истории науки времен холодной войны. Мы перенесемся в соседнюю страну и разберем, как ученые в Китае переживали одно из самых значимых политических событий XX в. – подъем Коммунистической партии Китая{606}.

III. Коммунистическая генетика при Мао Цзэдуне

Ли Цзинчжун несколько месяцев планировал побег из страны. В конце концов к февралю 1950 г. он почувствовал, что оставаться в Китае небезопасно. В стране как раз началось празднование китайского Нового года, поэтому он надеялся, что власти в течение какого-то времени не обратят внимания на его отъезд, – а там уже поминай как звали. Взяв с собой жену и четырехлетнюю дочь, он сел на поезд из Пекина и за следующие пару недель добрался до Кантона на юге Китая. Там, глубокой ночью, семья тайно перешла границу с Гонконгом, который в то время был британской колонией. Дочка Ли была настолько измотана, что ему всю дорогу пришлось нести ее на плечах. Оказавшись на территории Гонконга, Ли рухнул без сил, переполненный усталостью и эмоциями. Наконец-то он был свободен. Он мог не бояться политических репрессий и спокойно заниматься научными исследованиями{607}.

Ли, один из ведущих генетиков ХХ в., в одночасье превратился во врага государства после того, как в 1949 г. к власти в Китае пришли коммунисты. Он был представителем нового поколения китайских ученых, которые в первые десятилетия ХХ в. по инициативе государства были отправлены учиться за рубеж – с целью формирования в стране собственного научного потенциала. Перед Второй мировой войной Ли защитил докторскую диссертацию по генетике растений в Корнеллском университете в США. Вернувшись домой в начале 1940-х гг., он обнаружил, что страна охвачена гражданской войной. В последующие годы китайская компартия во главе с Мао Цзэдуном установила контроль над большей частью материкового Китая, а остатки консервативных националистов отступили на остров Тайвань. 1 октября 1949 г. Мао провозгласил образование Китайской Народной Республики. Самая густонаселенная страна мира стала крупнейшим социалистическим государством на планете{608}.

В то время Ли преподавал генетику в Пекинском сельскохозяйственном университете. Вскоре он узнал, что ему больше там не рады. В конце октября 1949 г. новый ректор, назначенный коммунистической партией, собрал всех сотрудников университета и потребовал прекратить преподавание менделевской генетики. (Так называлась широко признанная в мировом научном сообществе теория наследственности, согласно которой признаки в живых организмах могли передаваться исключительно через генетический материал, содержащийся в хромосомах.) Вместо этого ученым Пекинского сельскохозяйственного университета было приказано преподавать альтернативную теорию, выдвинутую советским ученым Трофимом Лысенко. По словам ректора, эта новая теория была «великим достижением сознательного и глубокого применения марксизма и ленинизма к биологическим наукам». Ли был в ужасе – «слава» Лысенко дошла и до Китая.

В августе 1948 г. Лысенко выступил на сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук с резкой критикой работ европейских и американских генетиков. Он называл менделевскую генетику «метафизическим направлением в биологии», несовместимым с марксизмом. Концепция «гена», по его словам, была абстракцией, далекой от действительных «закономерностей развития живой природы». Вместо этого Лысенко пытался возродить старую идею наследования приобретенных признаков, которая, как он утверждал, гораздо больше соответствует марксистской философии с ее упором на материализм и коллективизм. Всех, кто был с ним не согласен, подвергали гонениям вплоть до отправки в исправительно-трудовые лагеря{609}.

В 1950-е гг. учение Лысенко (лженаучность которого была полностью доказана несколько лет спустя) активно насаждалось по всему Китаю. Официальная газета коммунистической партии «Жэньминь жибао» заявила, что лысенковская теория представляет собой «фундаментальную революцию в биологии» и что «старая генетика… должна быть основательно реформирована». Другая газета торжественно объявила, что «реакционные теории наследственности, предложенные Менделем… уже вычеркнуты из учебников биологии». Советских ученых-лысенковцев приглашали читать лекции в китайских университетах, советские учебники переводились на китайский язык, а на экранах пекинских кинотеатров даже был показан советский пропагандистский фильм об основах теории Лысенко. Все это было частью усилий Мао по укреплению дружбы с Советским Союзом в начале 1950-х гг. «[Китаю] нужно перенимать передовой опыт Советского Союза», заявлял «Великий кормчий», поскольку это поможет ускорить научное развитие страны, а также «укрепить нашу солидарность с Советским Союзом… [и] со всеми социалистическими странами»{610}.

Ли предпочел покинуть Китай, но не преподавать «новую генетику» в соответствии с указаниями коммунистической партии. Вскоре после побега в Гонконг он описал свой опыт в небольшом письме, которое было опубликовано в официальном издании Американской генетической ассоциации Journal of Heredity под названием «Смерть генетики в Китае». Так международное научное сообщество впервые узнало о распространении «лысенковщины» в Китае. Пекинский сельскохозяйственный университет оказался «под полным контролем коммунистов… преподавание менделевской генетики было немедленно прекращено», – сообщил Ли. Коммунистическая партия требует жесткого идеологического подчинения: «Вы должны либо заявить о своей приверженности теории Лысенко, либо уйти. Я выбрал последнее». Свое письмо Ли завершил просьбой о помощи. «Если я могу быть чем-то полезен какому-либо американскому университету или институту, буду рад предложить свои услуги», – написал он. В следующем году Ли предложили место профессора в Питтсбургском университете, где он и проработал до самой смерти, занимаясь новаторскими исследованиями в области использования новых статистических методов в популяционной генетике. В Китай он больше не вернулся{611}.

Ли был одним из многих ученых, бежавших из Китая после прихода к власти коммунистической партии. Судьба Ли Цзинчжуна и преследования, которым он подвергся, – еще один наглядный пример того, какую роль играл идеологический конфликт в истории науки в XX в., особенно в период холодной войны. Правительство США очень гордилось тем, что помогает ученым со всего мира избежать политических репрессий. «[Мы должны] поддерживать научную свободу и бросать вызов тоталитаризму», – заявил один видный американский генетик, ссылаясь на опыт Ли{612}.

Однако здесь важно помнить о том, что это лишь одна сторона истории. Действительно, ученые в Китае оказались в чрезвычайно сложных условиях. Многие лишились работы, некоторые просто исчезли. Даже те, кто следовал линии партии, оказались отрезаны от внешнего мира: доступ к лабораторному оборудованию и международным научным журналам для них был крайне ограничен. Однако не следует полагать, что китайские ученые в этот период не проводили сколько-нибудь значимых научных исследований просто потому, что жили в социалистической стране. Этот пропагандистский штамп времен холодной войны, представляющий Китай как отсталую нацию, противящуюся модернизации, не только не соответствует действительности, но и обесценивает работу многих китайских ученых, которые, несмотря на все обстоятельства, смогли внести важный вклад в развитие современной науки. Чтобы составить правильное представление об истории науки в Китае во второй половине XX в., необходимо признать как деспотическую природу коммунистического режима, особенно при Мао Цзэдуне, так и тот факт, что китайские ученые продолжали вести научную работу, которой нельзя пренебрегать{613}.

Вопреки распространенному мнению, сам Мао не был противником современной науки. Он, как и многие другие социалистические лидеры по всему миру, верил, что при коммунизме наука будет процветать. «Мы сумеем построить социалистическое государство с современной промышленностью, современным сельским хозяйством и современной наукой», – заявил Мао в 1957 г. Несколько лет спустя он повторил этот тезис, назвав «научный эксперимент» одним из «трех великих революционных движений в строительстве могучей социалистической страны». Китайское правительство вкладывало значительные средства в создание новых научных учреждений, а бюджет на науку в первую же пятилетку (1953–1957 гг.) вырос втрое. В 1959 г. Мао утвердил создание нового Института генетики при Китайской академии наук в Пекине. А в 1967 г. Китай провел первое успешное испытание ядерного оружия, неприятно удивив многих американских политиков, которые считали Китай неспособным создавать какие бы то ни было передовые технологии{614}.

В тот же период китайские коммунисты отказалась от «лысенковщины». Отчасти это было связано с изменением геополитической ситуации: в 1956 г. отношения между СССР и Китаем резко ухудшились, так как советское руководство, на взгляд Мао, было недостаточно верно делу мировой революции. В том же году Мао выступил с новой программной речью, в которой признал необходимость интеллектуального разнообразия особенно в науке. «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», – заявил он. Это подтолкнуло группу китайских ученых организовать крупную конференцию, посвященную будущему генетики. Выступая на ее открытии, высокопоставленный партийный чиновник ясно дал понять, что «лысенковщину» больше нельзя считать государственной политикой. «Наша партия не хочет вмешиваться в дебаты о генетике, как это делает советская партия», – пояснил он. Он даже придал марксистскую окраску недавнему открытию структуры ДНК, которое, по его словам, доказало, что наследственность имеет материальную основу. (В основе марксистской философии лежит представление, что все на свете, даже научные концепции, подобные «гену», является продуктом материальных условий жизни. Как выразился Карл Маркс, «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание».) Свое выступление партийный функционер завершил ссылкой на речь Мао, заявив, что в науке, как и во всех остальных сферах, политика Коммунистической партии Китая нацелена на то, чтобы «расцветали сто цветов»{615}.

Как и в других странах, возобновление интереса к современной генетике в Китае было во многом продиктовано опасениями по поводу обеспечения страны продовольствием. Во время Второй мировой войны в Китае погибло от голода более 2 млн человек. Затем последовал Великий китайский голод 1959–1961 гг., который за три года унес жизни более 15 млн человек и стал одним из самых массовых бедствий в истории человечества. Этот голод был вызван рядом различных факторов, но в первую очередь – политикой власти по интенсивной индустриализации страны: миллионы крестьян были перенаправлены из сельского хозяйства на сталелитейные и другие производства. Усугубило положение и официальное принятие учения Лысенко, из-за чего китайские агрономы провели большую часть 1950-е гг. в бессмысленных и бесполезных экспериментах. Разумеется, Мао отказался брать на себя ответственность за случившееся. Тем не менее коммунисты признали, что нельзя допустить повторения подобной катастрофы, и с 1960-х гг. значительно увеличили вложения в развитие современной генетики и агрономии{616}.

Воспоминания о Великом китайском голоде преследовали Юань Лунпина всю жизнь. Он видел тела людей на обочинах дорог, и детей, которые ели землю в отчаянной попытке насытиться. Этот печальный опыт побудил Юаня заняться поисками нового способа повысить урожайность основных сельскохозяйственных культур в Китае. Сегодня его помнят как того, кто вывел первые гибриды риса: этот важнейший прорыв многие ученые в Европе и США считали невозможным.

Юань родился в 1930 г. в Пекине и представлял другую сторону истории генетики в Китае. В отличие от большинства китайских ученых предыдущего поколения, Юань не учился в США. В начале 1950-х гг. он поступил в Юго-Западный сельскохозяйственный университет – одно из новых учебных заведений, созданных коммунистической партией, – где изучал генетику растений. Юань учился в те годы, когда «лысенковщина» все еще оставалась господствующей доктриной, и ему пришлось осваивать русский язык. Но один из лекторов тайком познакомил Юаня с менделевской генетикой и даже дал ему старый китайский перевод популярного американского учебника. Это было рискованным делом: позже этот преподаватель был уволен из университета, и больше его никто не видел. Вскоре Юань научился не высовываться, однако продолжал самостоятельно изучать менделевскую генетику, обернув подаренный ему учебник в номер коммунистической газеты «Жэньминь жибао»{617}.

После окончания учебы в 1953 г. Юань был направлен на работу в Сельскохозяйственную школу в Аньцзяне на западе провинции Хунань. Даже в этой отдаленной части Китая от генетиков требовали строго придерживаться учения Лысенко. В лаборатории школы, разместившейся в старом буддийском храме на окраине города, генетики проводили нелепые эксперименты, прививая томаты к батату в надежде получить новый гибрид. Излишне говорить, что эти эксперименты заканчивались неудачей. Через несколько лет Великий китайский голод достиг и провинции Хунань. «На моих глазах умерли пять человек. Один упал замертво под мостом, другой на краю поля, остальные на обочине дороги», – позже вспоминал Юань. После Великого голода 1959–1961 гг. Юаню наконец-то было разрешено преподавать менделевскую генетику в Аньцзянской сельскохозяйственной школе. Напомним, что в это время Китай порвал связи с СССР, и отныне «лысенковщину» можно было безопасно подвергать открытой критике. Однако ученые по-прежнему должны были следовать социалистической модели научного исследования. Коммунистическая партия Китая продвигала идею «массовой науки», согласно которой «старые крестьяне» и «образованная молодежь» должны были учиться друг у друга. «Новые изобретения чаще всего исходят не от специалистов или ученых, а от трудящихся», – утверждала газета «Жэньминь жибао». «Движение сельского научного эксперимента», провозглашенное Мао, требовало, чтобы ученые с университетским образованием, такие как Юань, проводили много времени «на земле» и учились у крестьян{618}.

Поэтому Юань регулярно обходил окрестные поля, беседовал с крестьянами и посвящал их в основы менделевской генетики. Как ни странно, это оказалось полезным делом. Летом 1964 г., гуляя по местным рисовым полям, Юань наткнулся на необычную разновидность риса с цветками странной формы. Заинтересовавшись, он отнес образец в свою лабораторию. В природе большинство цветков имеют одновременно мужские и женские репродуктивные органы. Мужские органы, известные как тычинки, состоят из тычиночной нити и пыльника; они производят пыльцу, которой опыляются женские органы – совокупность плодолистиков, или пестик. Изучая образец под микроскопом, Юань обнаружил, что все пыльники в его цветках дегенерировали и не производили пыльцы. Это растение обладало так называемой мужской стерильностью{619}.

Юань мгновенно осознал важность своей находки. Поскольку рис – растение самоопыляющееся, ученые предполагали, что вывести гибридный рис практически невозможно, так как растение всегда успевало опылить само себя, прежде чем его удавалось скрестить с другим сортом. Это была одна из причин, почему генетики в США и Мексике сосредоточили усилия на кукурузе – растении с перекрестным опылением. Однако Юань понял, что наконец-то появилась возможность вывести новый гибрид риса: ведь на хунаньских полях он обнаружил уникальное рисовое растение, которое в результате случайной генетической мутации не смогло самоопылиться, но при этом имело нормальные женские репродуктивные органы, которые можно опылить другим рисовым растением. Теоретически это давало возможность взять другой сорт риса и скрестить его с этим мутировавшим растением с мужской стерильностью, создав то, что многие считали невозможным, – улучшенный гибридный сорт риса{620}.

В 1966 г. Юань сообщил о своем открытии в «Китайском научном бюллетене», главном периодическом издании Китайской академии наук, что в итоге положило начало масштабной программе по выведению гибридного риса. Во многих отношениях это было примером «массовой науки» Мао в действии. Юань сделал свое открытие, работая бок о бок с крестьянами на рисовых полях в китайской глуши, и теперь, чтобы масштабировать эту программу, ему нужно было обучить крестьян распознавать растения с мужской стерильностью и собирать образцы. В течение следующих лет Юань и его команда сумели собрать более 14 000 образцов, из которых всего пять оказались пригодными для селекции. Это тоже была генетическая наука, хотя и не такая, какой мы привыкли себе ее представлять, – без высокотехнологичных лабораторий, рентгеновских лучей и химических препаратов. Юань занимался «полевыми» исследованиями в буквальном смысле этого слова{621}.

Но даже эта явная приверженность Юаня принципам социалистической науки не защитила его от политических гонений. Однажды в 1969 г. он пришел на работу и обнаружил на стене нарисованный от руки плакат со словами «Долой Юаня Лунпина, ярого контрреволюционера!». В то время в Китае полным ходом шла «культурная революция» (1966–1976) – идейно-политическая кампания по очистке страны от оставшихся буржуазных элементов, которую возглавлял лично Мао Цзэдун. В частности, под удар попали интеллигенция и средний класс. Коммунистическая партия призывала студентов китайских университетов выявлять потенциальных «контрреволюционеров» по всему Китаю и сообщать о них властям. Университетское образование Юаня и его интерес к европейской и американской генетике сделали его подходящей мишенью. Несколько недель спустя Юаня вызвал к себе директор Аньцзянской сельскохозяйственной школы и сообщил ему, что он уволен с должности преподавателя и переведен на работу в находящуюся неподалеку угольную шахту{622}.

В ходе «культурной революции» тысячи китайских ученых были «переведены на работу» в подобные исправительно-трудовые лагеря, откуда многие из них не вернулись. Но Юаню повезло. После двух месяцев изнурительного труда в шахте ему неожиданно разрешили вернуться в Аньцзянскую сельскохозяйственную школу. Его спасла наука. Один из чиновников, работавший в Государственной комиссии по науке и технологиям, читал статью Юаня в «Китайском научном бюллетене» и понимал всю важность его исследований для сельского хозяйства Китая. Узнав о судьбе Юаня, он немедленно отправил властям Аньцзяна телеграмму с приказом о его освобождении и добился того, чтобы Юаню было разрешено спокойно продолжать свои исследования. После нескольких лет экспериментов по скрещиванию разных сортов риса, многочисленных проб и ошибок в 1973 г. Юань наконец-то сумел вывести первый в мире гибрид риса, который можно было использовать в сельскохозяйственном производстве. Многие ученые, повторимся, ранее считали это невозможным{623}.

Таким образом, развитие современной генетики в КНР шло очень непростым путем. В начале 1950-х гг. коммунистическая партия насаждала псевдонаучные теории советского биолога Трофима Лысенко, что заставило ряд ведущих генетиков бежать из страны. И даже после того, как «лысенковщина» перестала поддерживаться государством, генетика по-прежнему оставалась ареной острой идеологической борьбы. Генетик Юань Лунпин, который по многим параметрам был образцовым социалистическим ученым, чудом не стал жертвой идеологических чисток во время «культурной революции». Все это было беспрецедентным опытом, сопоставимым разве что с советской действительностью. Тем не менее во многих других отношениях развитие современной генетики в Китае шло в том же направлении, что и в остальных странах мира. Поэтому вместо того, чтобы рассматривать китайскую науку того периода как исключение, нужно постараться вписать ее в глобальную историю науки времен холодной войны.

Как в Мексике и Индии, развитие современной генетики в Китае было тесно связано с практическими запросами государства, особенно с настоятельной потребностью в увеличении производства продовольствия. Есть некоторая ирония судьбы в том, что «зеленая революция», которую пропагандировали США как средство борьбы с коммунизмом, в конечном счете нашла одного из своих самых горячих сторонников в лице председателя Коммунистической партии Китая Мао Цзэдуна. В 1960-х гг. Мао активно продвигал «научное земледелие» в надежде на то, что выведение улучшенных сортов основных сельскохозяйственных культур наряду с использованием химических удобрений и пестицидов поможет модернизировать сельское хозяйство Китая и накормить народ. Эти усилия принесли свои плоды. Сегодня новые сорта гибридного риса, выведенные Юанем, выращиваются не только в Китае, но и в Индии, Вьетнаме и на Филиппинах, помогая накормить сотни миллионов людей по всей Азии{624}.

IV. Генетика и государство Израиль

Каждое утро Иосиф Гуревич садился в автомобиль и ехал в один из иммиграционных лагерей в предместьях Иерусалима. Оказавшись на месте, он приступал к своим обязанностям врача – проводил медицинский осмотр, делал прививки, брал пробы крови. С 1949 по 1951 г. в Израиль прибыло более 600 000 иммигрантов-евреев, и подавляющее большинство их них прошли через такие лагеря, созданные правительством после образования государства Израиль в 1948 г. Иммигранты приезжали из Европы, где многие из них пережили холокост, а также со всего Ближнего Востока, Африки и Азии – там существовали большие еврейские общины. Все они ехали в «национальный очаг для еврейского народа», чтобы начать новую жизнь, свободную от антисемитизма. Гуревич был одним из сотен врачей, приглашенных правительством для проведения медицинского обследования и оказания медицинской помощи вновь прибывшим переселенцам.

Иосиф Гуревич родился в ортодоксальной еврейской семье в Германии в конце XIX в., изучал медицину в Чехословакии после Первой мировой войны, а в начале 1920-х гг. перебрался в Подмандатную Палестину. К моменту образования государства Израиль Гуревич работал врачом в клинике Хадасса в Иерусалиме. Именно в этот период он заинтересовался «генетикой еврейского народа»{625}.

Посещая иммиграционные лагеря, Гуревич был поражен физическим разнообразием представителей различных еврейских групп, прибывающих в Израиль. Йеменские евреи сильно отличались от евреев-ашкеназов, которые, в свою очередь, сильно отличались от персидских евреев. Тем не менее, согласно Торе, все эти разные группы произошли от общих предков, живших около 3000 лет назад. Гуревич задумался, нельзя ли проследить их родословную с помощью новейших методов современной науки. С этой целью он начал собирать у еврейских переселенцев образцы крови и свозить их в банк крови в клинике Хадасса. Каждый из нескольких тысяч образцов крови был тщательно промаркирован с указанием конкретной этнической группы, у представителя которой он был взят, а также группы крови, определенной в ходе анализа. Собрав достаточно образцов, Гуревич решил сравнить соотношения различных групп крови, обнаруженные в разных еврейских общинах{626}.

Рис. 38. Листок анализа крови с указанием группы крови по системе АВ0 и резус-фактора. Анализы крови широко использовались популяционными генетиками в ХХ в.

Система групп крови АВ0 была открыта в 1900 г., и Гуревич, вероятно, узнал о ней еще в период учебы в чехословацком университете. В 1920-е и 1930-е гг. был открыт ряд других систем, таких как резус-система и система MN, каждая из которых играет свою роль в человеческом организме. Например, система АВ0 описывает процессы, происходящие при смешивании крови разных групп. Она позволяет понять, почему при переливании так важно подобрать правильную группу крови, поскольку смешивание несовместимых групп может привести к гибели больного. Во время Первой мировой войны многие страны начали создавать банки крови, чтобы обеспечить запасы подходящей крови для переливания раненым. Хотя эти банки крови и предназначались в первую очередь для оказания медицинской помощи, они также послужили новой возможностью для проведения генетических исследований. Впервые генетики получили доступ к таким обширным коллекциям образцов крови, которые можно было легко сопоставить с персональными данными их доноров. Как и многие другие ученые в тот период, Гуревич считал, что анализы крови могут помочь проследить генетическую историю человечества{627}.

В 1950-е гг. Гуревич опубликовал серию статей, посвященных еврейской генетике. Сравнивая, с какой частотой встречаются разные группы крови, он попытался показать, что объединяло и что отличало различные популяции евреев, прибывавших в Израиль. Например, Гуревич утверждал, что у «курдских евреев» и «багдадских евреев» группы крови A, B и 0 встречались примерно с одинаковой частотой, что свидетельствовало об их общей родословной. Впрочем, он также отметил, что те и другие довольно сильно отличались между собой по относительной частоте наличия антигенов M и N: антиген М присутствовал примерно у 40 % «багдадских евреев» и всего у 30 % «курдских евреев». В другой статье Гуревич зашел совсем далеко: он заявил, что для «всех еврейских общин» характерна определенная комбинация резус-антигенов, что «предполагает общее происхождение еврейского народа»{628}.

Вторая половина ХХ в. стала на Ближнем Востоке периодом крупных политических изменений. После Второй мировой войны европейские колониальные империи были вынуждены уйти из региона – англичане из Египта и Палестины, французы из Сирии и Ливана. Это привело к образованию ряда новых государств, в том числе государства Израиль в 1948 г. Как и во многих других странах, в Израиле современная наука считалась залогом процветания новой нации. «Израиль – маленькая страна, лишенная материального богатства и бедная природными ресурсами. Важность передовой науки для его развития трудно переоценить», – заявил президент Еврейского университета в Иерусалиме в 1960 г. Эту точку зрения разделяли многие политические лидеры, включая первого премьер-министра Израиля Давида Бен-Гуриона, который распорядился открыть целый ряд новых научных учреждений, в том числе Институт биомедицинских исследований (1952 г.). Также значительно увеличилось государственное финансирование существующих научных учреждений, созданных во времена британского мандата в Палестине, таких как Еврейский университет в Иерусалиме{629}.

Впрочем, государственные вложения в науку в тот период выросли почти всюду на Ближнем Востоке. После египетской революции 1952 г. Гамаль Абдель Насер одобрил создание Египетского национального исследовательского центра, а в Турции после военного переворота 1960 г. новое правительство учредило Совет по научным и технологическим исследованиям. В обеих странах власти расширили финансирование генетических исследований в надежде оптимизировать сельскохозяйственное производство и улучшить здоровье нации. Подобно своим израильским коллегам, египетские и турецкие ученые также занялись изучением генотипов ближневосточного населения, пытаясь разрешить остро стоящий вопрос национальной идентичности. Турецкая республика хотела обособить турок от других этнических групп, таких как арабы и евреи, которые долгое время жили на землях, входивших в состав Османской империи до ее распада в 1922 г., тогда как египетское правительство во главе с Насером продвигало идею общей арабской идентичности как основы регионального сотрудничества в постколониальную эпоху. Все это приводило к росту инвестиций в генетические исследования населения{630}.

Как мы уже видели, во времена холодной войны современная наука – и генетика в том числе – использовалась в самых разных политических целях. К Израилю это имело самое прямое отношение, включая такую важную для него область, как вопрос национальной идентичности. Декларация независимости Израиля прямо утверждала: «В Эрец-Исраэль родился еврейский народ», а Закон о возвращении 1950 г. провозглашал, что «каждый еврей имеет право приехать» в Израиль. Следовательно, вопрос о том, кого считать евреем, а кого нет, в середине XX в. приобрел важнейшее политическое значение. Иосиф Гуревич, как и множество других израильских врачей, считал, что современная генетика может решить эту проблему. Кроме того, в тот же период израильские политические лидеры обсуждали необходимость какого-либо «регулирования иммиграции», вплоть до отбора по медицинским критериям. Следует отметить, что Закон о возвращении 1950 г. содержал положение, которое позволяло израильскому правительству отказать во въезде в страну любому, кто «может представлять опасность общественному здоровью». Это была одна из причин создания иммиграционных лагерей, где вновь прибывшие проходили медицинское освидетельствование, а также получали прививки и противомалярийные препараты. Таким образом, эти две проблемы – национальная идентичность и общественное здоровье – сыграли ключевую роль в развитии современной генетики на Ближнем Востоке{631}.

В сентябре 1961 г. в Еврейском университете в Иерусалиме состоялась крупная международная конференция по популяционной генетике. Среди ее участников были уже знакомый нам американский генетик Джеймс Нил, работавший в Комиссии по изучению последствий атомных взрывов в Японии, а также британский генетик Артур Мурант, незадолго до этого опубликовавший книгу «Распределение человеческих групп крови» (1954), которая получила всеобщее признание. На конференцию также съехались генетики из Индии, Бразилии и Турции, чтобы рассказать о своих недавних исследованиях, касающихся генотипа различных человеческих популяций. Но ученые из соседних арабских государств бойкотировали конференцию, хотя также активно работали над решением проблем в области популяционной генетики. Так, ливанский врач Муниб Шахид из Американского университета в Бейруте незадолго до того опубликовал серию статей о распространенности серповидноклеточной анемии среди арабского населения, а египетский врач Карима Ибрагим из Государственного института сывороток в Каире написал в соавторстве с Мурантом статью «Группы крови народа Египта». Но после Арабо-израильской войны 1948 г. и Суэцкого кризиса 1956 г., когда израильские войска оккупировали Синайский полуостров, было неудивительно, что Шахид и Ибрагим отказались приехать в Иерусалим{632}.

Конференция была организована израильским генетиком Элизабет Гольдшмидт. Как и многие другие еврейские ученые того времени, Гольдшмидт бежала из Германии. Она родилась в еврейской семье в 1912 г., в начале 1930-х гг. поступила на медицинский факультет Франкфуртского университета, но после прихода к власти нацистов эмигрировала в Великобританию. Здесь Гольдшмидт в 1936 г. окончила зоологический факультет Лондонского университета, после чего переехала в Подмандатную Палестину и начала работать над докторской диссертацией по генетике комаров в Еврейском университете в Иерусалиме. Проведя год в США, она вернулась в Израиль в 1951 г. и участвовала в создании первого специализированного курса по генетике в Еврейском университете. В 1958 г. Гольдшмидт основала Генетическое общество Израиля и стала его первым президентом{633}.

В организации конференции 1961 г., участвовал и другой крупный научный деятель – израильский врач Хаим Шиба. Как и Гольдшмидт, Шиба вырос в Европе в период подъема антисемитизма. Он родился в Австро-Венгрии в 1908 г., учился в нескольких местных еврейских школах, а в начале 1930-х гг. отправился в Вену изучать медицину. Но в 1933 г., когда на выборах в соседней Германии победила нацистская партия, Шиба решил, что безопаснее будет покинуть Австрию и эмигрировать в Подмандатную Палестину. В начале 1950-х гг. он работал в больнице Тель-Ха-Шомер в пригороде Тель-Авива. Как и Гуревич, Шиба проводил много времени в близлежащих иммиграционных лагерях, занимаясь оказанием медицинской помощи и сбором образцов крови. Именно в это время он также заинтересовался «генетической дифференциацией среди еврейских групп Израиля»{634}.

К началу 1960-х гг. Израиль считался одним из наиболее подходящих мест для изучения популяционной генетики. «Израиль с его разнообразным населением, прибывшим из многочисленных уголков мира с самыми разными условиями окружающей среды, представляет собой уникальную лабораторию для генетиков», – заявил ректор Еврейского университета в Иерусалиме на открытии конференции 1961 г. И хотя представленные участниками доклады охватывали широкий круг тем, большинство были посвящены связи между популяционной генетикой и болезнями. Так, Гольдшмидт сообщила о своем новом исследовании распространенности болезни Тея–Сакса (наследственного заболевания, поражающего нервную систему) у евреев-ашкеназов, а Шиба рассказал о распространенности дефицита глюкозо-6-фосфатдегидрогеназы (нарушения обмена веществ) у различных еврейских групп{635}.

Следует отметить, что такого рода исследования проводились во время холодной войны не только в Израиле, но и по всему миру. Другие участники представили свои работы, касающиеся различных регионов и этнических групп. Один японский генетик рассказал о своем исследовании «различий между европеоидами и японцами», а бразильский генетик – об исследовании мутаций среди, как он выразился, «белой» и «небелой» групп. По понятным причинам израильские участники постарались как можно отчетливее дистанцироваться от евгеники, которой увлекались нацисты. В частности, Гольдшмидт на протяжении 1960-х гг. активно выступала против сохранившегося влияния евгеники в современной науке, напоминая международному сообществу, что «псевдогенетическая аргументация послужила предлогом для истребления миллионов». Ее коллега также призвал участников конференции помнить о том, что «под знаменем популяционной генетики были совершены чудовищные преступления»{636}.

В период холодной войны научное представление о расе и национальной идентичности претерпело глубокие изменения. До Второй мировой войны большинство ученых считали расовую принадлежность объективным биологическим фактом. Но после холокоста эта точка зрения начала все чаще подвергаться критике. «Во всех случаях практического социального применения "раса" – это не столько биологический феномен, сколько социальный миф», – говорилось в знаменитом «Заявлении о расе» ООН, опубликованном в 1950 г. Генетики перестали считать расу неизменным биологическим концептом и начали рассматривать ее как нечто постоянно меняющееся. Таким образом, внимание современных популяционных генетиков переключилось с идентификации фиксированных расовых групп на отслеживание миграции и смешения различных популяций с течением времени. Это и было одной из причин, почему группы крови оказались столь популярным предметом исследования. «Исследования групп крови показывают неоднородность даже у наций, гордящихся своей чистотой, и подкрепляют точку зрения, что сегодняшние расы являются всего лишь временными интеграциями», – заявил британский генетик Артур Мурант. Проще говоря, внутри любой этнической группы существует огромное генетическое разнообразие. «Мы должны отказаться от любого мистического представления о крови как о носителе расового фактора», – заключил он{637}.

Но такой взгляд на расу было гораздо проще поддерживать на словах, чем на деле. В период, когда многие новые государства находились в процессе становления, политический запрос на мощное чувство национальной идентичности часто брал верх. Как уже было сказано, вскоре после образования государства Израиль в 1948 г. Иосиф Гуревич провозгласил, что сумел установить факт «общего происхождения еврейского народа» на основе изучения групп крови АВ0. Шиба сделал похожее заявление: он предположил, что распространенность дефицита Г-6-ФД (генетической аномалии, передающейся по наследству) также может быть использована для отслеживания «этнического происхождения» различных еврейских групп. Другие были настроены более скептически. Гольдшмидт отрицала, что болезнь Тея–Сакса может служить надежным маркером еврейской идентичности, а Мурант сообщил, что «генетическая конституция современных еврейских общин демонстрирует широкий спектр вариаций». Большинство ученых попытались найти баланс: да, единого «еврейского гена» не существует, но изучение генетической истории позволяет проследить миграцию различных еврейских групп{638}.

В то время как Хаим Шиба и Артур Мурант обсуждали генетическую историю человечества, другая группа ученых исследовала происхождение земледелия. Историки долгое время предполагали, что самые ранние земледельческие поселения, существовавшие около 10 000 лет назад, располагались в регионе между Палестиной и Персией, который обычно называют Плодородным полумесяцем. В начале 1960-х гг. группа ученых во главе с генетиком растений Даниэлем Зохари из Еврейского университета в Иерусалиме решила проверить эту гипотезу.

Зохари родился в Иерусалиме в 1926 г. и был сыном выдающегося ученого-ботаника, эмигрировавшего в Подмандатную Палестину из Австрии после Первой мировой войны. В детстве он часто сопровождал отца в ботанических полевых экспедициях по окрестностям Галилейского моря, попутно изучая основы систематики растений. В 1946 г. Зохари, решив пойти по стопам отца, поступил на ботаническое отделение Еврейского университета. Но его учеба была прервана Арабо-израильской войной, разразившейся в 1948 г. Университетский кампус, расположенный на горе Скопус, пришлось срочно эвакуировать, поскольку этот район был захвачен иорданскими войсками. Зохари записался в армию и отправился на войну, где потерял одного из лучших друзей. Как только боевые действия закончились, Зохари вернулся к учебе в новом университетском кампусе в Гиват-Раме{639}.

На тот момент научные познания Зохари не так уж сильно отличались от отцовских. Все изменилось после его учебы в США в начале 1950-х гг. С 1952 по 1956 г. Зохари учился в докторантуре Калифорнийского университета в Беркли, специализируясь на генетике. Он целыми днями изучал хромосомы растений под микроскопом, окрашивая их и сравнивая рисунки полос. Здесь он овладел многими методами современной генетики, которые впоследствии очень ему пригодились, и подружился с американским генетиком Джеком Харланом, своим будущим соавтором, который впоследствии перешел на работу в Министерство сельского хозяйства США. Молодые ученые решили узнать, «где, когда и при каких обстоятельствах произошло раннее одомашнивание злаковых культур». Но Зохари быстро понял, что, если он действительно хочет получить ответы на эти вопросы, ему нужно вернуться в регион Плодородного полумесяца. Поэтому после защиты диссертации Зохари в 1956 г. вернулся в Израиль и устроился работать на кафедру генетики Еврейского университета{640}.

Подход Зохари к изучению истории земледелия имел много общего с работой Мексиканской сельскохозяйственной программы. Первым делом ему требовалось собрать образцы разных диких растений, особенно тех, которые, по его мнению, могли быть родственными основным культурам, таким как пшеница и ячмень. Сделать это было не так просто, как кажется, – ведь регион Плодородного полумесяца простирался далеко за пределы Израиля. Зохари пришлось попросить о помощи Харлана, а также обратиться к ботаникам из Великобритании, Ирана и Советского Союза с просьбой прислать образцы из местных банков семян. Большую помощь оказал крупный региональный банк семян, недавно созданный при поддержке Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН в городе Измир на западе Турции. Собрав обширную коллекцию, Зохари приступил к сравнению различных разновидностей дикорастущих растений. В конце 1950-х гг. он сосредоточился на так называемом хромосомном анализе – методе, которому он научился в Калифорнийском университете. Он состоял в окрашивании и сравнении под микроскопом хромосом. Но благодаря тому, что технологии не стояли на месте, в 1970-е гг. Зохари смог проанализировать фактические последовательности ДНК, извлеченные непосредственно из растений, которые он хотел сравнить. Все это позволило ему точно рассчитать «генетические расстояния» между различными растениями и определить, какие из них были дальними родственниками, а какие близкими. «Эти новые молекулярные методы только начинают вносить свой вклад в решение проблемы происхождения культурных растений», – отмечал Зохари{641}.

Почти три десятилетия Зохари напряженно работал. Наконец он опубликовал результаты своих исследований в книге под названием «Одомашнивание растений в Старом Свете» (1988), написанной в соавторстве с немецким археологом и палеоботаником Марией Хопф. Зохари подтвердил, что основные сельскохозяйственные культуры, такие как пшеница и ячмень, были впервые одомашнены на древнем Ближнем Востоке около 10 000 лет назад. Что особенно важно, он сумел идентифицировать диких предков многих современных сельскохозяйственных культур, продемонстрировав их «генетическое родство». Это не только было значимым интеллектуальным достижением, но и имело важное практическое значение. «[Установление] прямых диких предков культурных злаков… открывает возможность использования их генетического материала для дальнейшего улучшения этих культур», – отметил коллега Зохари из Еврейского университета в Иерусалиме. Эта, казалось бы, простая идея принесла щедрые плоды. Скрещивая существующие сорта пшеницы и ячменя с их же дикими предками, ученые смогли значительно повысить урожайность. Зохари хорошо понимал значение своих исследований и принимал участие в выведении улучшенных сортов не только пшеницы и ячменя, но и многих овощей и фруктов. Все эти усилия были частью масштабной израильской программы по достижению самодостаточности в производстве продовольствия, что стало особенно актуальным на фоне резкого роста населения, вызванного прибытием в страну сотен тысяч еврейских иммигрантов, начиная с конца 1940-х гг.{642}

Во второй половине ХХ в. ученые стали рассматривать Ближний Восток как «перекресток» человеческой истории. О чем бы ни шла речь – о миграции различных этнических групп или зарождении земледелия, – считалось, что именно на землях вокруг Палестины происходили некоторые из важнейших исторических событий последних 10 000 лет. В этом разделе мы увидели, как израильские ученые использовали новейшие достижения современной генетики. Как и в других странах, развитие современной генетики в Израиле было тесно связано с процессом государственного строительства. Научный интерес к еврейской генетике был вызван опасениями по поводу неограниченной иммиграции, тогда как исследования происхождения сельскохозяйственных культур были частью масштабной программы по увеличению производства продуктов питания{643}.

Израильские ученые, многие из которых были беженцами из нацистской Германии или пережили холокост, также сыграли важную роль в борьбе с антисемитизмом в науке. Элизабет Гольдшмидт, основательница Израильского генетического общества, много сделала для преодоления сохранившегося влияния евгеники в послевоенной популяционной генетике. В то же время другие израильские ученые считали, что современная генетика может помочь проследить этническое происхождение различных еврейских общин. Этот несколько противоречивый подход к генетике человека был характерен не только для Израиля, но и для многих стран в послевоенный период. В Турции генетики пытались на основе изучения образцов крови обособить «турок» от «арабов», а в Иране использовали тот же метод, чтобы проследить происхождение зороастрийской популяции. Аналогичные исследования велись и в Азии и Америке. Официально научное сообщество отвергло понятие расы как значимой биологической категории, но политический спрос на мощное чувство национальной идентичности часто брал верх над этой научной реальностью – как на Ближнем Востоке, так и в других частях мира. Мы до сих пор живем с наследием этого неразрешенного противоречия между генетикой, расами и национализмом{644}.

V. Заключение

26 июня 2000 г. президент Билл Клинтон провел в Восточной комнате Белого дома пресс-конференцию, в которой по видеосвязи приняли участие послы Германии, Франции и Японии в США, а также британский премьер-министр Тони Блэр. «Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать завершение первого в истории исследования генома человека, – торжественно объявил президент представителям мировых СМИ. – Более 1000 исследователей из шести стран идентифицировали почти все 3 млрд букв нашего удивительного генетического кода». Проект «Геном человека» был начат за 10 лет до этого и обошелся в $3 млрд, но к лету 2000 г. ученые наконец-то завершили черновое секвенирование всего человеческого генома. Предполагалось, что карта генома человека поможет ученым лучше понять причины болезней, а также персонализировать медицину вплоть до индивидуального уровня – например, выявляя у людей повышенный риск развития тех или иных заболеваний вследствие генетических факторов еще до того, как у них появятся симптомы. Несмотря на то, что проект возглавлялся США, это были поистине международные усилия, в которых участвовали генетики из Великобритании, Франции, Германии, Японии и Китая. Команды из разных стран секвенировали отдельные участки генома (например, конкретные хромосомы), после чего их результаты были объединены для получения полной генетической последовательности{645}.

Для многих, включая Клинтона, проект «Геном человека» символизировал собой окончание холодной войны. Проект стартовал как раз в то время, когда начал рушиться Советский Союз, и в нем принимали участие даже исследователи из Китая, который после смерти Мао Цзэдуна встал на путь либерализации экономики и установил дипломатические отношения с США. Проект «Геном человека», заявил Клинтон, «будет направлен на улучшение жизни для всех граждан мира». Эту точку зрения разделял и Блэр: по его словам, «глобальное сообщество… в настоящем [проекте] работает, преодолевая все национальные границы, чтобы защитить наши общие ценности и поставить это замечательное научное достижение на службу всему человечеству»{646}.

Как мы увидели в этой главе, развитие современной генетики находилось под сильным влиянием политики холодной войны, а также процесса государственного строительства в этот период. Неудивительно, что так велик был соблазн представить проект «Геном человека» как переходный момент, когда на смену противостоянию холодной войны пришла новая эра глобализации. Определенно, именно так воспринимали его Билл Клинтон и Тони Блэр, которых, пожалуй, больше других можно назвать политическими лидерами волны глобализации, последовавшей за распадом СССР. Идея, что «с точки зрения генетики все люди идентичны на 99,9 % независимо от расы», оказалась чрезвычайно привлекательной для тех, кто пропагандировал представление о «едином человечестве». Проект «Геном человека» рассматривался как путь к общему будущему – будущему без расовой дискриминации{647}.

Но было бы ошибкой заканчивать наш рассказ на этом. Конец холодной войны не был концом истории, интенсивная глобализация в 1990-е гг. не сделала мир более гармоничным, а проект «Геном человека» не положил конец расизму. Как мы сейчас понимаем, глобализация – и в науке, и в обществе в целом – на деле лишь привела к еще большей раздробленности, разделив людей гораздо сильнее, чем прежде, и усугубив существующее неравенство. Обещанная персонализированная медицина оказалась гораздо более труднодостижимой мечтой, чем предполагалось, а идея редактирования генов породила острые споры по поводу этичности такого вмешательства.

Все это отражалось на том, как развивалась генетика в первые десятилетия XXI в. Почти сразу же после завершения проекта «Геном человека» ученые и политические лидеры поставили под сомнение идею, что один эталонный образец генома способен отразить все человечество. Стоит отметить, что почти весь секвенированный в проекте генетический материал был получен от единственного донора мужского пола, почти наверняка белого, жителя Буффало (штат Нью-Йорк). В результате многие страны запустили собственные национальные геномные проекты: первым в 2000 г. был запущен иранский проект «Геном человека»; в 2003 г. – Индийский консорциум по исследованию вариаций генома; в 2010 г. – «Турецкий геномный проект»; в 2015 г. – проект «Российские геномы»; в 2017 г. – инициатива «Геном ханьских китайцев». Все эти проекты способствуют продвижению этнического национализма, вновь рассматривающего нации через призму рас. Это особенно очевидно в случае китайского проекта, который сосредоточен только на ханьском большинстве и игнорирует значительное этническое и генетическое разнообразие остального населения Китая. Несмотря на официальное завершение холодной войны, в начале XXI в. генетика по-прежнему осталась таким же важным инструментом государственного строительства, как и в середине прошлого века{648}.

Одновременно с этим политические лидеры стали делать своей мишенью этнические меньшинства и обвинять их во всевозможных социальных и политических проблемах. Так, в проекте «Российские геномы» проводится четкое разделение между так называемыми этническими русскими группами и этническими нерусскими группами. Последние включают ряд этнических меньшинств, которых правительство считает угрозой для национальной безопасности, – например, чеченцев, в 1990-х гг. воевавших за свою независимость. Правительство США использует генетическое тестирование целевых этнических меньшинств для аналогичных целей. В начале 2020 г. Министерство национальной безопасности США начало собирать образцы ДНК у иммигрантов, пересекающих американо-мексиканскую границу, и передавать их в федеральную базу данных преступников. Использование генетики как инструмента государственного надзора ширится и в Китае. В 2016 г. китайское правительство начало собирать образцы ДНК у уйгуров – этнического меньшинства, исповедующего ислам. Это стало частью усилий по подчинению уйгурского населения, кульминацией которых стало насильственное перемещение более 1 млн уйгуров в «лагеря перевоспитания» в Синьцзяне на северо-западе Китая. Сегодня будущее с «единым человечеством», обещанным современными генетиками, кажется как никогда далеким{649}.

Эпилог

Будущее науки

Утром 28 января 2020 г. Чарльз Либер, руководитель отделения химии и химической биологии Гарвардского университета, был арестован специальными агентами Федерального бюро расследований. Либер, специалист по нанонауке с мировым именем, был обвинен в «помощи КНР». ФБР утверждало, что Либер был связан «контрактными отношениями» с китайской государственной программой «Тысяча талантов», созданной в 2008 г. с целью «привлекать находящихся за рубежом китайских специалистов и иностранных экспертов для передачи Китаю своих знаний и опыта, а также вознаграждать частных лиц за разглашение проприетарной информации». По данным ФБР, в 2011 г. Либер заключил контракт с Уханьским технологическим университетом и ежемесячно получал вознаграждение в размере $50 000. При этом Либер «неоднократно лгал о своем участии в программе "Тысяча талантов"», что ФБР рассматривало по меньшей мере как мошенничество. На момент написания этой книги судебное разбирательство продолжается[12]. Либер отрицает все обвинения, но, если его вина будет доказана, ему грозит до пяти лет лишения свободы и штраф до $250 000{650}.

В тот же день ФБР предъявило аналогичные обвинения двум гражданам Китая. Е Янцин, научная сотрудница отделения физики, химии и биомедицинской инженерии Бостонского университета, была обвинена в том, что «действовала в качестве агента иностранного правительства». Перехватывая ее сообщения в WeChat, ФБР пришло к выводу, что Е Янцин «выполняла многочисленные задания офицеров НОАК [Народно-освободительной армии Китая], которые касались проведения определенных исследований, оценки веб-сайтов ВС США и отправки документов и информации о США в Китай». Еще более драматична история Чжэна Цзаосона, исследователя из учебной больницы Гарвардской медицинской школы в Бостоне, которого обвинили в «попытке контрабанды в Китай 21 пробирки с биологическими образцами». Чжэн был задержан в декабре 2019 г. в аэропорту Бостона таможенной службой, которая «обнаружила пробирки, спрятанные в носке в одной из сумок Чжэна» и немедленно передала его ФБР для допроса{651}.

Оглашая обвинения, специальный агент ФБР Джозеф Бонаволонта четко обозначил геополитическую мотивацию, стоящую за расследованиями его ведомства. «Ни одна страна не представляет более значительной, более серьезной и долгосрочной угрозы для нашей национальной безопасности и экономического процветания, чем Китай, – заявил Бонаволонта журналистам. – Проще говоря, цель Китая – заменить Соединенные Штаты в роли ведущей мировой державы, и он готов пойти на нарушения закона, чтобы этого добиться». Эти расследования были частью начатой ФБР в 2018 г. масштабной кампании по искоренению китайского шпионажа в американских научных учреждениях. За последние годы ведомство арестовало немало китайских ученых и американских ученых китайского происхождения, обвинив их в нераскрытии финансовых или организационных связей с Китаем. В свете этого американские университеты начали разрывать связи с китайскими технологическими компаниями, такими как Huawei, которые также стали рассматриваться как угроза национальной безопасности. В декабре 2018 г. по запросу США в Канаде была задержана Мэн Ваньчжоу, финансовый директор Huawei и дочь основателя компании{652}. Мэн обвинили в промышленном шпионаже и ряде других преступлений, что она отрицает. Если ее вина будет признана американским судом, ей грозит до 10 лет тюрьмы[13].

В этой книге я постоянно пытался доказать, что лучший способ понять историю современной науки – это взглянуть на нее через призму ключевых этапов мировой истории. Мы начали наш исторический обзор с колонизации Америки в XV в., за которой последовала эпоха развития торговых и религиозных связей в Азии и Африке в XVI–XVII вв. Затем мы рассмотрели период экспансии европейских империй и трансатлантической работорговли в XVIII в., после чего перенеслись в эпоху капитализма, национализма и промышленных войн XIX в. И, наконец, мы погрузились в мир идеологического противостояния, антиколониальной борьбы и социалистических революций XX в. Каждый из этих четырех периодов фундаментальных исторических изменений по-своему влиял на развитие современной науки; каждый из них неизбежно соединял разные народы и научные культуры глобальными связями – иногда против их воли и даже насильно.

Сегодня мы переживаем очередной ключевой этап мировой истории. Ученые всего мира оказались в гуще геополитической конфронтации, в которую мир вступил в конце первого десятилетия XXI в. В центре этой «новой холодной войны» – борьба за экономическое, политическое и военное превосходство между Китаем и США. Финансовый кризис 2007–2008 гг. привел к резкому сокращению экономического разрыва между этими двумя державами, а в 2010 г. Китай обогнал Японию, став второй по величине экономикой в мире. Чтобы обеспечить продолжение своего экономического роста, а также доступ к природным ресурсам и энергии, в начале 2010-х гг. Китай начал активную международную экспансию. Кульминацией этих усилий стал старт в 2013 г. инициативы «Один пояс – один путь»: это крупнейший международный проект по развитию экономического сотрудничества и инфраструктуры (предусматривающего, в частности, строительство множества объектов, от новых портов в Шри-Ланке до железных дорог в Казахстане) на огромной части мирового пространства. Следовательно, в то время как многие аналитики сосредоточены только на США и Китае, нужно признать, что в действительности «новая холодная война» – как во многом и первая холодная война ХХ в. – носит глобальный характер. То, что происходит сегодня в Латинской Америке, Африке, Южной Азии и на Ближнем Востоке, имеет огромное значение как для политического будущего нашей планеты, так и для будущего науки{653}.

Следует понимать, что сегодняшний мир науки определяется двумя основными тенденциями – глобализацией и национализмом. В 1990-е гг. политики и ученые довольно наивно полагали, что глобализация приведет к более гармоничному и продуктивному миру, устранив все виды существовавшего в прошлом неравенства. Объединив человечество, глобализация должна была сделать из нас ни в чем не нуждающихся граждан мира. Надежды оказались ложными. На деле глобализация лишь усилила неравенство в большинстве стран мира, хотя отчасти и уменьшила неравенство между самими странами. Так, общий экономический разрыв между Китаем и США действительно сократился, но сегодня размеры состояний и доходы 10 % самых богатых американцев значительно увеличились по сравнению с 1990 г. То же самое относится и к Китаю, где сегодня насчитывается больше миллиардеров, чем в любой другой стране мира, за исключением США. Этот рост неравенства привел к возрождению национализма – прямой противоположности того космополитического будущего, которое воображали поборники глобализации. Что мы видим в последнее десятилетие? Великобритания покинула Евросоюз, американцы избрали президентом Дональда Трампа, в Индии начался подъем индуистского национализма, а во многих странах Латинской Америки к власти пришли политические лидеры правого толка{654}.

Именно это странное сочетание глобализации и национализма характеризует «новую холодную войну». Государства по всему миру рассматривают свое участие в глобализированном мире науки как средство утверждения своего внутреннего и внешнего авторитета. Вот почему США так обеспокоены китайским влиянием в американских университетах. Поэтому и Китай расходует средства не только на отправку студентов в США, но на укрепление научных связей со странами Азии и Африки.

В этом эпилоге я предлагаю поговорить о том, как сегодняшний глобальный исторический момент определяет развитие современной науки. Мы рассмотрим последние тенденции в трех ключевых областях научных исследований, таких как искусственный интеллект (ИИ), освоение космоса и наука о климате. Будущее каждой из этих трех областей зависит от того, как ученые и политики сумеют противостоять двуединой силе глобализации и национализма. Будущее науки и будущее мира неразрывно связаны.

В июле 2017 г. Коммунистическая партия Китая представила «Программу развития искусственного интеллекта нового поколения», в которой был изложен план превращения Китая в мирового лидера в области исследований ИИ к 2030 г. Китай уже на пути к этой цели: в стране публикуется больше статей об искусственном интеллекте, чем в любой другой стране мира, включая США, а китайское правительство щедро вкладывает средства в новые дорогостоящие исследовательские центры, такие как Академия искусственного интеллекта в Пекине. Согласно программе, ИИ должен стать «новым двигателем экономического развития» Китая, а вклад связанных с ИИ отраслей в китайскую экономику к 2030 г. должен достичь $146 млрд. Как указывают авторы программы, ИИ будет способствовать «великому омоложению нации»{655}.

Пока компьютеры еще не могут сравниться с человеком, особенно в плане общего интеллекта, то есть способности выполнять сложные и взаимосвязанные интеллектуальные задачи. Но современные компьютеры уже отлично справляются с некоторыми конкретными задачами – например, с идентификацией человека по фотографии. Их учат это делать посредством машинного обучения. Сначала специалисты пишут алгоритм – грубо говоря, набор инструкций, который позволяет компьютеру обучаться выполнению конкретной задачи. Затем алгоритму передают большое количество данных – например, сотни тысяч оцифрованных фотографий человеческих лиц. Анализируя эти фотографии, алгоритм постепенно учится различать черты лица и другие характеристики. Чем больше данных предоставить алгоритму, тем лучше он научится выполнять поставленную задачу. Распознавание лиц – одна из важных сфер, но есть и множество других: ИИ уже широко используется в таких областях, как принятие инвестиционных решений, обнаружение военных целей, диагностирование болезней и перевод с иностранных языков. При таком широком спектре применения ИИ экономические и геополитические преимущества передовых исследований в этой сфере поистине огромны.

Недавний всплеск интереса к ИИ в Китае и других странах наглядно иллюстрирует, как «новая холодная война» формирует развитие науки в современном мире. Коммунистическая партия Китая открыто называет исследования в области ИИ «новым направлением международной конкуренции». А бывший президент Google China Кай-Фу Ли заявил, что Китай и США ведут гонку вооружений за статус новой «сверхдержавы ИИ». Развитие ИИ может радикально трансформировать экономику, разрушить существующие модели занятости и создать совершенно новые сферы деятельности. В то же время ИИ рассматривается и как ключ к национальной безопасности. Государства по всему миру все чаще и охотнее обращаются к технологиям ИИ для улучшения систем наблюдения (например, при помощи ПО для распознавания лиц), а также для усовершенствования средств вооружения. Конкуренция между государствами и глобальный характер исследований в области компьютерных наук способствуют масштабному увеличению финансирования исследований ИИ. Это уже привело к ряду значительных прорывов в последние годы{656}.

Некоторые из этих прорывов могут изменить нашу жизнь к лучшему. В 2019 г. группа исследователей из Медицинского университета Гуанчжоу опубликовала статью, в которой описывалось использование ИИ для изучения миллионов медицинских карт пациентов с целью выявления ранних признаков распространенных детских болезней. Алгоритм сопоставлял наборы симптомов и результаты диагностических обследований. По словам исследователей, он смог точно диагностировать все болезни, от гастроэнтерита до менингита, причем даже в тех случаях, когда эти заболевания были пропущены врачами. Сегодня ИИ все шире применяется в лечебных учреждениях по всему миру. Специалисты разрабатывают алгоритмы, способные анализировать рентгеновские снимки и томограммы в поисках признаков болезни. Эти алгоритмы уже работают на уровне квалифицированного специалиста по лучевой диагностике, что приводит к более дешевому и быстрому выявлению онкологических и других заболеваний{657}.

Хотя все это звучит довольно безобидно, есть причины настороженно и скептически относиться к потенциальному влиянию ИИ. Недавние прорывы в этой сфере стали возможны благодаря резкому увеличению объема персональных данных, собираемых как частными компаниями, так и государственными учреждениями. Дело в том, что базовые идеи, лежащие в основе современного ИИ, существуют уже несколько десятилетий: например, принципиальная выполнимость таких задач, как распознавание лиц, была доказана еще в 1960-х гг. Но дальнейший прогресс тормозило отсутствие достаточного объема данных, необходимых для обучения алгоритмов ИИ. Лишь относительно недавно, когда компании (например, Facebook) и государства (например, Китай) начали собирать персональные данные сотен миллионов человек, у исследователей ИИ появилась возможность обучить алгоритмы выполнению задач, которые ранее казались неразрешимыми.

Это одна из причин, почему Китай обладает таким конкурентным преимуществом в сфере ИИ. Китайское государство собирает невероятное количество персональных данных о своих гражданах – от медицинских карт и покупательских привычек до потребления электроэнергии и онлайн-активности. Эти данные служат «сырьем» для обучения нового поколения алгоритмов ИИ. Неудивительно, что Китай обладает самым передовым в мире программным обеспечением для распознавания лиц: оно намного превосходит аналогичные продукты крупных американских компаний. Это программное обеспечение широко используется для отслеживания перемещений китайских граждан. Что еще более тревожно, программное обеспечение для распознавания лиц, разработанное компанией Huawei, предположительно способно определять этническую принадлежность человека и предупреждать власти об обнаружении, например, представителя уйгурского этнического меньшинства (более 1 млн уйгуров в настоящее время содержатся в специальных «лагерях перевоспитания» в Синьцзяне{658}).

Исследования в области ИИ – продукт «новой холодной войны», которая уже распространяется по всему земному шару. И китайские, и американские компании активно вкладывают средства в исследовательские центры ИИ, расположенные в Африке. В этом случае также налицо и положительные, и отрицательные стороны. С одной стороны, рост инвестиций дает африканским специалистам возможность развивать исследования ИИ в актуальных для них направлениях. Показательный пример – Центр ИИ Google в Гане, открытый в 2019 г. В настоящее время его исследователи занимаются разработкой алгоритмов, способных выявлять ранние признаки заболеваний важных сельскохозяйственных культур Африки, чтобы помочь африканским фермерам предотвращать их вспышки. Еще один проект связан с улучшением алгоритмов обработки и перевода для африканских языков, которые до сих пор в значительной мере игнорировались исследователями из США и Европы. Мустафа Сиссе, профессор в области машинного обучения в Африканском институте математических наук и директор Центра ИИ Google в Гане, настроен оптимистично. «Будущее исследований в области машинного обучения – за Африкой», – недавно сказал он в своем интервью{659}.

С другой стороны, иностранные инвестиции в развитие ИИ в Африке могут носить и эксплуататорский характер. В частности, это касается китайской инициативы «Один пояс – один путь». В 2018 г. китайская компания CloudWalk в рамках этой инициативы подписала контракт на поставку программного обеспечения для распознавания лиц правительству Зимбабве. CloudWalk пообещала «помочь создать в Зимбабве национальную базу данных для распознавания лиц». План внедрить систему массового наблюдения в стране, известной своим пренебрежением к правам человека, вызвал широкую критику. Как и в других странах, правительство Зимбабве с большой вероятностью будет использовать эту технологию для подавления политического инакомыслия. Кроме того, нужно ясно понимать, чем именно мотивированы китайские инвестиции в африканский сектор ИИ. Чтобы добиться прогресса в сфере ИИ, требуются большие объемы данных. Китай уже собирает предельно возможное количество данных о своих гражданах. Для дальнейшего развития ему нужно наладить сбор персональных данных по всему миру. Тем же занимаются и американские ИТ-гиганты на протяжении последнего десятилетия. В частности, Facebook в последние годы активно расширяет свое присутствие в Африке. Почему? Во многом это связано с относительно несовершенным законодательством о защите персональных данных в африканских государствах (и, соответственно, с правоприменительной практикой). Это одна из причин, стоящих за крупными иностранными инвестициями в сфере ИИ в этом регионе. Так, в рамках сделки между CloudWalk и зимбабвийским правительством китайские исследователи смогут получить удаленный доступ к данным о лицах африканцев и затем использовать эти данные в том числе и для дальнейшего улучшения алгоритмов распознавания лиц в самом Китае{660}.

Процветает ИИ и на Ближнем Востоке. Здесь повестка дня также формируется глобальной политикой. В сентябре 2020 г. Объединенные Арабские Эмираты и Израиль подписали мирный договор. Это соглашение, заключенное при посредничестве США, стало крупным дипломатическим прорывом, который с закономерным энтузиазмом был встречен всеми, кто надеется на установление прочного мира на Ближнем Востоке. Теперь, после подписания договора, ОАЭ – всего лишь третье по счету арабское государство, признавшее суверенитет Израиля. В рамках этого соглашения ОАЭ и Израиль также договорились о начале сотрудничества в области ИИ. Ученые из Университета искусственного интеллекта имени Мухаммада бин Заида в Абу-Даби примут участие в серии семинаров со своими коллегами из Научно-исследовательского института имени Хаима Вейцмана в Израиле. До подписания мирного договора такое научное сотрудничество было практически невозможно, поскольку гражданам ОАЭ был закрыт въезд в Израиль, а израильтянам – въезд в ОАЭ{661}.

Этот пример показывает, что научное сотрудничество, безусловно, может способствовать укреплению мира во всем мире. Но в то же время не следует забывать, что именно заставляет государства Ближнего Востока инвестировать в ИИ. Главной заботой и Израиля, и ОАЭ является национальная безопасность. Армия обороны Израиля уже использует ИИ для обнаружения потенциальных военных целей в Палестине. По словам одного израильского военного инженера, их программное обеспечение способно «предсказать с большой вероятностью, где и в какие часы будут размещены [ракетные] пусковые установки», что позволяет «заранее узнать, что готовится нападение, и понять, по каким районам следует нанести удары». Безопасность – основная движущая сила развития ИИ и в Арабских Эмиратах. Службы безопасности ОАЭ уже используют машинное распознавание лиц для отслеживания перемещений граждан и подавления политического инакомыслия. А во время пандемии COVID-19 полиция в Дубае при помощи этого же ПО отслеживала соблюдение социальной дистанции{662}.

Таким образом, противоположные силы глобализации и национализма формируют развитие ИИ в период «новой холодной войны», которая в наши дни охватила и Азию, и Африку, и Ближний Восток. То же самое можно сказать и о другой важной области научных исследований. В последние годы растет интерес к освоению космоса – слышите отголоски первой холодной войны XX в.? Многие страны, от Китая и Японии до Индии и Турции, запустили собственные космические программы, положив начало новой космической гонке. Эти программы часто требуют международного сотрудничества: очередное напоминание, что глобализация по-прежнему определяет научные исследования. Создание космического агентства ОАЭ в 2014 г. – прекрасный пример: чтобы нарастить собственный потенциал в космической сфере, ОАЭ нанимают ученых и инженеров из США и Южной Кореи, которые консультируют арабских специалистов по вопросам проектирования спутников и планирования будущих космических полетов. После шести лет напряженной работы летом 2020 г. ОАЭ запустили беспилотную миссию на Марс – что также не обошлось без международного участия. Марсианский зонд ОАЭ был запущен с помощью японской ракеты-носителя с космодрома Танэгасима. Таким образом, благодаря международному сотрудничеству ОАЭ стали первым арабским государством, вышедшим в космос. «Это будущее ОАЭ», – заявила Сара аль-Амири, заместитель руководителя проекта «Марсианская миссия Эмиратов»{663}.

Но что это за будущее? Повод для оптимизма, безусловно, есть. Прежде всего, «Марсианская миссия Эмиратов» – составная часть кампании по расширению представительства женщин в сфере науки и технологий в ОАЭ. Аль-Амири и ее команда, треть которой составляют женщины, вне всякого сомнения, будут вдохновлять новое поколение женщин-ученых в Ближневосточном регионе. Конечно, в стране, где дискриминация женщин по-прежнему законна, еще многое предстоит сделать, однако прогресс уже налицо. Кроме того, инвестиции в освоение космоса представляют собой элемент более широкой стратегии по отходу от нефтяной экономики и превращению ОАЭ в центр научного и технологического прогресса на Ближнем Востоке. В планах – строительство в Абу-Даби космодрома для коммерческого космического туризма{664}.

В этом тоже присутствует элемент национализма – как, впрочем, и во всех космических программах. ОАЭ хотят укрепить свою роль лидера ближневосточного мира, рассматривая престиж, связанный с освоением космоса, как одно из средств достижения этой цели. Вскоре после запуска марсианского зонда правительственный аккаунт ОАЭ в Twitter отправил «послание гордости, надежды и мира всему арабскому региону», пообещав, что ОАЭ возглавит новый «золотой век арабских и исламских научных открытий». Кроме того, «Марсианская миссия Эмиратов» была тщательно распланирована – так, чтобы прибытие зонда к Марсу совпало по времени с празднованием 50-летнего юбилея ОАЭ в начале 2021 г. Согласно заявлению правительства, это стало «определяющим моментом в истории [государства] и знаменует собой вступление ОАЭ в ряды передовых стран, участвующих в освоении космоса»{665}.

Такого же рода национализм во многом движет и китайскими инвестициями в космические исследования. В ноябре 2020 г. Китай запустил автоматический зонд на Луну. Официальной научной целью миссии был сбор и доставка на Землю для исследований образцов лунного грунта. Но Коммунистическая партия Китая не устояла перед эффектным пропагандистским трюком. Помимо сбора грунта, роботизированный зонд установил на поверхности Луны китайский флаг. До того момента на Луне было водружено всего пять флагов, причем все – Соединенными Штатами. В том же году Китай запустил беспилотную миссию на Марс. Как и в ОАЭ, запуск приурочили к крупной политической годовщине: аппарат достиг Марса в начале 2021 г., когда вся страна праздновала 100-летие со дня основания Коммунистической партии Китая. Государственные СМИ назвали марсианскую миссию «подарком к 100-летнему юбилею»{666}.

Очевидно, что любая государственная власть рассматривает развитие космической программы как вопрос национального престижа. Но космические исследования служат и более практическим целям, особенно в сфере безопасности и обороны. Турецкое правительство открыто заявило об этом после основании Турецкого космического агентства в 2018 г. «Турция уже демонстрирует свои технологические возможности в оборонной отрасли… Космические технологии позволят нам развиваться в новых уникальных направлениях», – провозгласил тогдашний министр промышленности и технологий вскоре после того, как Турция начала разрабатывать и производить собственные военные беспилотники и ракеты. Индия также рассматривает космическую программу как средство утвердить свою военную мощь. Индия вкладывает значительные средства не только в беспилотные лунные миссии, но и в разработку военных технологий. В марте 2019 г. премьер-министр Нарендра Моди объявил, что Индия провела первое успешное испытание противоспутникового оружия, сбив один из собственных спутников ракетой класса «земля–космос». Это рассматривается как противодействие угрозе, исходящей от соседнего Китая, который за последние годы вывел на земную орбиту большое количество военных спутников и аппаратов наблюдения. Отмечая успех этой программы, Моди, лидер одной из двух ведущих партий Индии, националистической «Бхаратия джаната парти», заявил, что отныне Индия является одной из ведущих мировых «космических держав»{667}.

Итак, мы увидели, как глобализация и национализм формируют развитие двух областей – ИИ и освоения космоса. Соперничество между государствами, особенно между Китаем и США, а также между региональными державами, такими как ОАЭ и Израиль, способствует как сотрудничеству, так и конкуренции в мире науки. Эта «новая холодная война» характеризует сегодняшний глобальный исторический момент, в котором мы живем. Наконец, есть и еще одна область научных исследований, которая, пожалуй, больше остальных подвержена воздействию противоположных импульсов, порождаемых глобализацией и национализмом.

Сегодня наша планета находится в чрезвычайной ситуации с точки зрения климата. Выбросы парниковых газов представляют собой, вне всякого сомнения, глобальную проблему, поскольку ведут к необратимым изменениям нашей общей среды обитания. Изменение климата угрожает всему миру хаосом – сотни миллионов человек лишатся средств к существованию и превратятся в климатических беженцев. Основные факты об изменении климата известны уже несколько десятилетий – с момента публикации первого доклада Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК) в 1990 г. МГЭИК, учрежденная Всемирной метеорологической организацией и Программой ООН по окружающей среде, собрала экспертов со всего мира, чтобы провести оценку научных доказательств изменения климата и предложить возможные решения. В своем первом оценочном докладе МГЭИК пришла к выводу, что, скорее всего, именно увеличение выбросов парниковых газов привело к повышению средней температуры на Земле в предыдущие 100 лет. Исходя из прошлых темпов этого роста, было спрогнозировано, что в течение следующих 100 лет средняя мировая температура может вырасти еще на 3 ℃. МГЭИК также подчеркнула, что изменение климата должно изучаться мировым сообществом ученых, так как это поможет обеспечить координацию ответных мер в глобальном масштабе.

Все это представляло собой попытку перестроить научный мир после окончания холодной войны и эпохи колониализма. В МГЭИК ученые из коммунистического Китая и бывшего СССР работали вместе с представителями Европы, США, Латинской Америки, Южной Азии, Африки и Ближнего Востока{668}.

Впрочем, несмотря на все усилия МГЭИК, в 1990-е и 2000-е гг. мы не увидели никаких конкретных мер по борьбе с изменением климата. Было подписано несколько международных соглашений, таких как Киотский протокол 1997 г., который требовал от государств сократить выбросы парниковых газов, – однако это мало что изменило, и глобальное потепление продолжалось быстрыми темпами. Но теперь умонастроения наконец-то начинают меняться. Многие из крупнейших мировых загрязнителей пришли к осознанию того, что изменение климата несет серьезную угрозу их собственной национальной безопасности и экономическому процветанию. Китай – достаточно показательный пример. Ежегодно Китай выбрасывает в атмосферу больше углекислого газа, чем любая другая страна мира. Кроме того, Китай несет ответственность за причинение огромного ущерба окружающей среде вследствие инициативы «Один пояс – один путь», в рамках которой в Азии, Африке и на Ближнем Востоке реализуются инфраструктурные проекты, не отвечающие требованиям экологически устойчивого развития.

Но недавно Коммунистическая партия Китая была вынуждена признать угрозу, которую представляет собой изменение климата, – угрозу если не для всего мира, то хотя бы для самого Китая. Дело в том, что Китай со своими густонаселенными прибрежными городами, разветвленными дельтами рек и обширными пустынями особенно уязвим перед этой проблемой. Даже небольшое повышение уровня моря может уничтожить крупные экономические центры на побережье – Шанхай и Гуанчжоу. Сильные засухи или наводнения могут резко сократить производство продовольствия, что пошатнет позиции правящей коммунистической партии. В ответ на эту угрозу Китай начал вкладывать значительные средства в исследования в области климатологии и зеленой энергетики. Так, Университет Цинхуа в Пекине создал специальную исследовательскую группу, которая занялась разработкой «новых энергетических технологий», таких как аккумуляторы для хранения энергии, получаемой из возобновляемых источников. Китай также стал крупнейшим в мире производителем солнечной энергии и электромобилей. В конце 2020 г. президент Си Цзиньпин объявил о планах Китая добиться углеродной нейтральности к 2060 г.{669}

Несмотря на то, что главной движущей силой всего этого, безусловно, являются национальные интересы, Китай признает, что не сможет справиться с проблемой изменения климата в одиночку. В 2016 г. китайское правительство запустило программу «Цифровой пояс и путь» – часть своей новой глобальной климатической стратегии. Этот международный проект, реализуемый на базе Китайской академии наук в Пекине, ставит своей задачей организацию международной экспертизы для мониторинга экологических и климатических изменений на территории Азии, Африки и Ближнего Востока. В частности, он предусматривает создание сети автоматических метеостанций, охватывающей даже самые отдаленные места, особенно в странах с несовершенными метеорологическими службами. Еще одно направление – организация исследовательских станций совместно с другими странами. Так, в 2019 г. Рухунский университет (Шри-Ланка) открыл новую океанографическую станцию, где шриланкийские и китайские ученые ведут мониторинг климатических изменений в Индийском океане. Наконец, Китай использует спутниковые снимки и продвинутые алгоритмы ИИ для анализа и моделирования изменения климата. В программе «Цифровой пояс и путь» наряду с учеными из Китая также участвуют представители России, Индии, Пакистана, Малайзии, Туниса и других стран. Таким образом, это еще один яркий пример того, как сегодняшняя наука формируется одновременно национализмом и глобализацией. Китай – лишь одно из множества государств, пытающихся найти компромисс между узкой националистической реакцией на изменение климата и необходимостью объединения усилий в глобальном масштабе{670}.

В последние годы в области климатических исследований начало активно развиваться региональное сотрудничество, примером чему служит вышеупомянутая программа «Цифровой пояс и путь». Дело в том, что глобальные климатические модели не особенно полезны для отдельных государств, которые хотят планировать свое будущее. Ученых и политиков гораздо больше интересует, как изменение климата может повлиять именно на их регионы. Это привело к созданию ряда региональных институтов – например, Южноафриканского научного центра по изменению климата и адаптивному управлению земельными ресурсами (SASSCAL), учрежденного в 2012 г. группой африканских государств. Этот научный центр базируется в Намибии, а возглавляет его руандийско-южноафриканский климатолог Джейн Олвоч. В проекте участвуют ученые из Анголы, Ботсваны, Южной Африки, Замбии, Германии и собственно Намибии. Идея этого проекта, как и в случае с программой «Цифровой пояс и путь», заключается в объединении ресурсов и данных для разработки более точных региональных климатических моделей. В центре внимания ученых также находятся конкретные энергетические и климатические проблемы, с которыми сталкивается Африка, – например, опустынивание, в результате которого ранее плодородные земли превращаются в засушливые бесплодные пустыни{671}.

Если говорить о будущем климатических исследований, то существует еще один крупный игрок – Латинская Америка. Здесь основное внимание в настоящее время также уделяется региональным проектам. Климатолог из Университета Буэнос-Айреса и член МГЭИК Каролина Вера ведет в этой области новаторскую работу. Тесно сотрудничая с местными фермерами, выращивающими кукурузу вдоль реки Матанса в Аргентине, она составляет карты риска наводнений. В прошлом климатологи обычно пренебрегали знаниями коренных народов и местных фермеров. Но Вера считает необходимым комбинировать современную климатологию с данными, накопленными местным населением. Ее команда собирает информацию об осадках с помощью научного оборудования, а также опрашивает местных фермеров, чтобы дать как можно более точный прогноз о сроках и масштабах наводнений в регионе. «Я хотела наладить диалог с теми, кому будут полезны мои исследования, и сотрудничать с ними на равных», – объяснила Вера в своей недавней статье. Объединение научных и народных знаний позволяет Вере и ее команде составлять более точные карты риска наводнений. Затем эти региональные результаты служат глобальным климатическим моделям, разрабатываемым МГЭИК{672}.

Наука никогда не была исключительно европейским делом – ни в прошлые времена, ни сегодня. Эта книга рассказывает о том, как народы и культуры всего мира вносили свой вклад в развитие современной науки. Таким образом, историю современной науки необходимо рассказывать как мировую историю – историю ацтекских натуралистов и османских астрономов, африканских ботаников и японских химиков. То же самое верно и в отношении будущего науки. Кто сказал, что следующий крупный научный прорыв будет совершен в Европе или США? В настоящее время захватывающие новаторские исследования в области искусственного интеллекта, освоения космоса и климатологии активно ведутся в Азии, Африке, Латинской Америке и на Ближнем Востоке. Китайские специалисты по компьютерным наукам добиваются прогресса в машинном обучении, инженеры из ОАЭ отправляют космический аппарат на Марс, а аргентинские ученые-экологи создают новые климатические модели.

Все это не может не радовать, но есть и серьезные проблемы. Частные компании и государственные учреждения в попытках превратить свою страну в следующую «сверхдержаву ИИ» собирают огромные объемы персональных данных. Такие страны, как Турция и Индия, вкладывают гигантские средства в дорогостоящие космические программы, ценность которых – помимо военного и националистического позерства – не всегда очевидна. И, наконец, мир пока что слишком медленно осознаёт ту чрезвычайную климатическую ситуацию, в которой оказался, а государства ограничиваются лишь теми мерами, которых требуют национальные интересы{673}.

Сегодня ученые оказались на передовой «новой холодной войны». В США это привело к тому, что одна группа ученых стала жертвой, как это очень точно назвал один исследователь, «расового профилирования», в результате которого лица китайского происхождения все чаще становятся объектами расследований ФБР. В Китае за последние несколько лет бесследно исчезло несколько уйгурских ученых, а в Турции арестам подверглись многие ведущие исследователи, критиковавшие президента Эрдогана. Похожая обстановка наблюдается в Африке и Латинской Америке. Суданский генетик Мунтасер Ибрагим из Хартумского университета, эксперт по генетическому разнообразию Африки, был арестован в ходе мирной акции протеста в феврале 2019 г., но, к счастью, освобожден после военного переворота в том же году. В Бразилии многие ученые-климатологи вынуждены публиковать свои работы анонимно из страха перед политикой правого президента Жаира Болсонару, избранного в 2019 г., который заморозил бюджет на науку и распорядился продолжить вырубку лесов в бассейне Амазонки{674}.

Все это серьезные проблемы, и будущее науки зависит от нахождения верного пути между силами глобализации и национализма. Как это сделать? Прежде всего – разобраться с историей. Миф, будто современная наука была создана в Европе, не только ошибочен, но и глубоко вреден. Вряд ли можно надеяться создать сплоченное глобальное сообщество ученых, когда бо́льшая часть мира исключена из истории науки. В равной мере вредны и популярные среди нынешних националистических политиков представления о золотом веке исламской, китайской или индийской науки в Средние века. Эти представления относят неевропейские научные достижения к далекому прошлому. Но эта книга – рассказ о том, что мусульманские, китайские и индийские ученые всегда вносили важный вклад в развитие современной науки.

В то же время нам необходимо отказаться от наивного взгляда на глобализацию и ее историю. Современная наука, несомненно, представляет собой продукт глобального культурного обмена. Но этот культурный обмен происходил в условиях глубокого неравенства сил и отношений. Истоки современной науки неразрывно связаны с историей рабства, империй, войн и идеологических конфликтов. Астрономы XVII в. путешествовали на невольничьих судах, натуралисты XVIII в. работали на колониальные торговые компании, эволюционные мыслители XIX в. участвовали в войнах индустриальной эпохи, а генетики XX в. продолжали пропагандировать расовую теорию в годы холодной войны. Мы должны активно бороться с негативным наследием истории, а не просто его игнорировать. Будущее науки в значительной мере зависит от понимания ее прошлого.

Благодарности

Я хотел бы начать с выражения благодарности всем ученым-историкам, которые в последние годы столько сделали для преобразования подхода к изучению истории науки. Если раньше все были сосредоточены в первую очередь на европейском и американском вкладе, то сегодня существует немало книг и статей, посвященных более широкому миру науки. Без этих источников, большая часть которых была опубликована в последнее десятилетие или чуть ранее, эта книга была бы невозможна. Я надеюсь, что, обобщив эти исследования, я сумел показать, насколько важны общие усилия для составления подлинной истории происхождения современной науки.

В процессе изучения материала и работы над книгой многие люди щедро делились со мной знаниями о разных регионах, языках и исторических периодах. Я хочу поблагодарить за это Рикардо Агилар-Гонсалеса, Дэвида Арнольда, Сомака Бисваса, Мэри Бразелтон, Джанет Браун, Элизу Бертон, Майкла Байкрофта, Реми Девьера, Ребекку Эрл, Энн Герритсен, Николаса Гомеса Баэса, Роба Илиффа, Ника Джардина, Гвидо ван Меерсбергена, Проджита Бихари Мухарджи, Эдвина Роуза, Саймона Шаффера, Джима Секорда, Катаюна Шафии, Клэр Шоу, Тома Симпсона, Чару Сингха, Бена Смита, Мики Сугиуру и Саймона Веррета. Я также очень благодарен моим друзьям-ученым, которые прочитали отдельные главы, – особенно Йоханнесу Кнолле из Мюнхенского технического университета и Майклу Шоу из Редингского университета.

Последние четыре года я имею огромное удовольствие числиться в преподавательском составе отделения истории Уорикского университета. Я хотел бы поблагодарить всех моих коллег за поддержку и за интеллектуально вдохновляющую среду. Спасибо также Ребекке Эрл, декану нашего факультета, за ее помощь в этот исключительно трудный период, а также за готовность щедро делиться знаниями по истории Америки. Центр глобальной истории и культуры в Уорике также был для меня неизменным источником идей и дружеской поддержки, за что я безмерно благодарен.

До прихода в Уорикский университет я 10 лет провел в Кембриджском университете. Я поступил в Кембридж, чтобы изучать информатику, но окончил его историком. Это стало возможным благодаря как удивительной гибкости учебного плана, так и людям, которые помогали мне на этом пути. В частности, я хотел бы поблагодарить Джима Секорда, научного руководителя моей диссертации по истории и философии науки, которую я защитил в Кембридже, а также Саймона Шаффера: он руководил моими магистерскими исследованиями и с тех пор остается для меня незаменимым наставником. Также спасибо Джанет Браун из Гарвардского университета, которая рецензировала мою диссертацию и поддерживала меня на всех этапах моей карьеры. Я также хочу выразить особую благодарность Суджиту Сивасундараму, еще одному моему рецензенту. В 2010 г. Суджит опубликовал исключительно важную статью о глобальной истории науки. Эта статья полностью изменила мои представления об этой сфере. Прочитав ее, я решил вернуться в Кембридж и получить ученую степень. Огромное спасибо Суджиту за то, что он познакомил меня с глобальной историей науки, а также был моим наставником на протяжении последних 10 лет.

Работать над этой книгой вместе с издательством Viking было настоящим удовольствием. Я хочу сказать спасибо моим редакторам Коннору Брауну и Дэниелу Крю за их поддержку, энергию и вовлеченность в проект. Они помогали мне всеми возможными способами, особенно в том, что касалось обоснования и доработки моих утверждений. Также спасибо остальным сотрудникам Penguin Random House – специалистам по производству, маркетингу, рекламе, продажам, авторским правам и всему прочему, а также Джеку Рэмму за его редакторскую работу над черновиком этой книги. Не могу обойти признательностью Александра Литтлфилда, Оливию Барц и всю команду Houghton Mifflin Harcourt, которые работали над американским изданием.

Большое спасибо моему агенту Бену Кларку из Soho Agency. Я уверен, каждый автор считает своего агента лучшим. Но Бен действительно лучший! И как друг, и как верная опора в издательском мире, он помогал мне сориентироваться, обсуждал со мной идеи и читал рукопись. Я не могу представить себе лучшего агента.

Я также хочу поблагодарить тех, кто не имеет отношения ни к издательскому миру, ни к миру науки, – но без этих людей я бы не смог написать эту книгу. Я очень благодарен коллективу клиники Хитчингсбрука (North West Anglia NHS Foundation Trust), особенно Дэвиду, Ровене и Сайеду. Их забота на протяжении почти 10 лет поддерживала во мне жизнь, почти в буквальном смысле.

Эта книга посвящается моей жене Элис и моей матери Нэнси. Работать над этой книгой было непросто, и я едва ли справился бы с этим испытанием без их поддержки. Спасибо тебе, Элис. И спасибо тебе, мама. За все.

Источники иллюстраций

1. Изображение колибри из «Флорентийского кодекса», 1578 (частное собрание).

2. Гравюра броненосца из рукописи Франсиско Эрнандеса «Сокровищница лечебных материалов из Новой Испании», 1628 (частное собрание).

3. Иллюстрация из рукописи Мартина де ла Круса «Книжица целебных трав индейцев», 1552 (Wellcome Images).

4. Самая старая из сохранившихся европейских карт с изображением Северной и Южной Америки, 1500 («Википедия»).

5. Ацтекская карта региона Мискиауала, Новая Испания, ок. 1579 (Техасский университет).

6. Секстант Фахри («Википедия»).

7. Рукописный перевод «Альмагеста» Клавдия Птолемея на арабский язык; копия сделана в Испании в 1381 г. (Центр специальных коллекций Кислака, Пенсильванский университет).

8. Схемы из манускрипта Насира ад-Дина ат-Туси «Размышления об астрономии», иллюстрирующие «пару Туси», 1261 (MPIWG Library/Staatsbibliothek Berlin).

9. Схема, изображающая «пару Туси», из труда Николая Коперника «О вращениях небесных сфер», 1543 (Библиотека Конгресса, США).

10. Такиюддин за работой в Константинопольской обсерватории (Alamy).

11. Два магических квадрата из арабской математической рукописи, написанной в раннее Новое время (Alamy).

12. Астрономическое бюро в Пекине в XVII в. («Википедия»).

13. Самрат Янтра, или «Высший инструмент»; обсерватория Джантар-Мантар в Джайпуре, Индия (Хорхе Ласкар).

14. Слева направо: фронтиспис из книги Фрэнсиса Бэкона «Новый Органон» (1620); лист из книги Андреса Гарсиа де Сеспедеса «Правила навигации» (1606) («Википедия»).

15. «Геоглифы Наски» на юге Перу, датируемые примерно 500 г. до н. э. (NASA Earth Observatory).

16. Прохождение Венеры по диску Солнца, зарисованное Джеймсом Куком в 1769 г. (Alamy).

17. Микронезийская «палочковая карта» (Brew Books).

18. Карта островов Общества, составленная Тупиа, 1769 («Википедия»).

19. Наметенные ветром снежные гряды в Арктике («Википедия»).

20. Орех кола с дерева «бичи»: иллюстрация из книги Ганса Слоана «Естественная история Ямайки», 1707–1725 (Biodiversity Heritage Library).

21. «Каримпана», или пальмировая пальма: иллюстрация из труда Хендрика ван Реде «Сад Малабара», 1678–1693 («Википедия»).

22. Рума горита, или большой аргонавт, изображенный вместе с камерой для яиц в труде Георга Эберхарда Румфа «Кабинет амбонских редкостей», 1705 (Biodiversity Heritage Library).

23. Изображения различных растений из труда Ли Шичжэня «Бэньцао ганму», 1596 (Wellcome Collection).

24. Ботанические иллюстрации из труда Кайбара Экикэна «О японских лекарственных веществах», 1709–1715 (Национальная библиотека Австралии).

25. Скелет «священного ибиса», найденный Этьеном Жоффруа Сент-Илером в Египте в 1799 г. (Biodiversity Library).

26. Скелет токсодона (Alamy).

27. Скопление фагоцитов вокруг места прокола в личинке морской звезды, вид под микроскопом (Библиотека Университета Глазго).

28. Мшанки (Biodiversity Heritage Library).

29. «Грозоотметчик» Александра Попова (Sputnik/Science Photo Library).

30. Традиционный индийский способ «экстракции ртути»: иллюстрация из книги Прафуллы Чандры Рая «История индуистской химии», 1902–1904 (Wellcome Digital Library).

31. Карта возмущений геомагнитного поля в районе землетрясения Ноби 1891 г., составленная Айкицу Танакадатэ (Biodiversity Heritage Library).

32. Иллюстрация «сатурнианского атома» из книги Эрнеста Уилсона «Структура атома», 1916 (Hathi Trust).

33. Переход жидкого гелия в «сверхтекучую» фазу («Википедия»).

34. Фотография позитрона в камере Вильсона («Википедия»).

35. Первый английский перевод книги Альберта Эйнштейна «Принцип относительности», 1920 (Archive.org).

36. Типичный человеческий набор хромосом, в данном случае мужской, наблюдаемый под микроскопом после окрашивания («Википедия»).

37. Различные сорта кукурузы, собранные генетиками в Латинской Америке и США (Министерство сельского хозяйства США).

38. Листок анализа крови с указанием группы крови по системе АВ0 и резус-фактора (Alamy).

Рекомендуем книги по теме

Люди мира. Русское научное зарубежье

Дмитрий Баюк

Светлые века: Путешествие в мир средневековой науки

Себ Фальк

Стеклянный небосвод. Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды

Дава Собел

Просвещение продолжается. В защиту разума, науки, гуманизма и прогресса

Стивен Пинкер

Иллюстрации

Карта городка Оакстепек в Мексике, нарисованная ацтекским художником и отправленная в Совет по делам Индий как приложение к географическому отчету в 1580 г.[14]

Иллюстрация с изображением людей, растений и животных Мексики, нарисованная ацтекским художником для рукописи Бернардино де Саагуна «Общая история о делах Новой Испании» (1578)[15]

Константинопольская обсерватория, построенная в 1577 г. Главный астроном Такиюддин аш-Шами держит в руках астролябию. Обратите внимание на научные инструменты перед ним на столе, особенно на механические часы[16]

Астрономическая рукопись на арабском языке, написанная в Тимбукту в начале XVIII в.[17]

Астрономическое бюро в Пекине с научными инструментами XVII в.[18]

Астрономическая обсерватория Джантар-Мантар с видом на реку Ганг, построенная в 1737 г. в священном городе Варанаси, Индия[19]

Картина (масло) с изображением таитянских лодок в заливе Матавай, Таити. Один из таких мореплавателей, полинезиец по имени Тупиа, присоединился к экипажу Джеймса Кука в 1769 г.[20]

Научная беседа с участием китайского, японского и голландского ученых в XVIII в. Обратите внимание на учебник анатомии и образцы на столе[21]

Портрет Фрэнсиса Уильямса (масло) в его кабинете в Спаниш-Тауне на Ямайке, 1745 г. На столе перед ним лежит экземпляр ньютоновских «Начал»[22]

Остров Горе, бывший перевалочный пункт работорговцев у побережья Сенегала. Именно в этом форте французский астроном Жан Рише проводил эксперименты, на которые позже ссылался Исаак Ньютон в своих «Математических началах» (1687)[23]

Квассия горькая, названная в честь Грамана Кваси, африканского раба, открывшего это растение в голландском Суринаме в начале XVIII в.[24]

Манускрипт по естественной истории, созданный при дворе Великих Моголов в XVI в., с изображением олеандра (вверху) и пандануса (внизу).[25]

Японская рукопись, иллюстрирующая доставку вьетнамского слона сёгуну в Эдо в 1729 г.[26]

Скелет мегатерия, найденный в 1788 г. недалеко от реки Лухан в Аргентине, на выставке в Мадриде в XIX в.[27]

Русский зоолог и эволюционист Илья Мечников, лауреат Нобелевской премии 1908 г. по физиологии и медицине[28]

Бенгальский физик Джагдиш Чандра Бос читает лекцию в Королевском институте в Лондоне в 1897 г.[29]

Открытка с Парижской выставки 1900 г., к которой был приурочен Первый всемирный физический конгресс[30]

Физик-теоретик Чжоу Пэйюань (крайний слева), внесший большой вклад в развитие общей теории относительности, вместе с другими ведущими китайскими интеллектуалами начала XX в.[31]

Альберт Эйнштейн с женой Эльзой в гостях во время визита в Японию в ноябре 1922 г.[32]

Японский физик Айкицу Танакадатэ в своем кабинете в Токийском университете[33]

Физик Чандрасекхара Венката Раман, первый индийский лауреат Нобелевской премии, изучает структуру алмаза в Индийском научном институте в Бангалоре[34]

Физик Хидэки Юкава, ставший в 1949 г. первым японским лауреатом Нобелевской премии[35]

Китайский коммунистический пропагандистский плакат 1960-х гг. с изображением студентов, изучающих семена в лаборатории. Надпись гласит: «Взращивайте молодые саженцы»[36]

Генетики Обаид Сиддики (в верхнем ряду, первый слева) и Вероника Родригес (в верхнем ряду, вторая слева) вместе с другими учеными из Института фундаментальных исследований Тата, Бомбей, 1976 г.[37]

Японский врач, работающий в Комиссии по изучению последствий атомных взрывов, обследует юного пациента в Хиросиме в 1949 г. Ребенок пострадал от лучевых ожогов, и врач оценивает скорость их роста путем измерения таза[38]

Семьи йеменских евреев прибыли в иммиграционный лагерь в Израиле в 1949 г. В середине XX в. израильские популяционные генетики предприняли обширные исследования еврейских переселенцев[39]

Израильский популяционный генетик Элизабет Гольдшмидт. Гольдшмидт родилась в Германии в 1912 г. и была вынуждена бежать из страны после прихода к власти Адольфа Гитлера и нацистской партии в 1930-е гг.[40]

Сара аль-Амири, глава космического агентства Объединенных Арабских Эмиратов и заместитель руководителя проекта «Марсианская миссия Эмиратов 2020»[41]

Мустафа Сиссе, научный сотрудник и директор Центра искусственного интеллекта Google в Аккре, Гана[42]

Сноски

1

Сунь Гуаньлун. История китайской науки и техники. – М.: Шанс, 2021.

2

Термин «естественная история» в наши дни часто рассматривают как устаревшее название естествознания. В действительности это не совсем так. В наши дни под естествознанием понимают совокупность всех наук о природе, включая, в частности, физику и химию. В древности под естественной историей понимали описание наблюдаемых природных объектов и явлений, таких как минералы, растения и животные. Поэтому естественная история у древних – это более узкая область, чем современное естествознание. В переводе сохранен термин автора – «естественная история». – Здесь и далее прим. науч. ред.

3

Это авторская периодизация Ренессанса. Чаще его датируют XIV–XVI вв.

4

Это немного неточное описание открытия Гюйгенса. В действительности он установил, что при небольших амплитудах частота колебаний маятника не зависит от амплитуды, а период колебаний пропорционален квадратному корню его длины.

5

Длина дуги меридиана.

6

Более точное описание работ, выполненных Ш.-М. де ла Кондамином и его экспедицией, можно найти в книге: Ferreiro L. D. Measure of the Earth: The Enlightenment Expedition That Reshaped Our World (Basic Books, 2011), на которую ссылается автор.

7

В наши дни большинство ученых указывает на другие возможные причины эффекта «черной капли».

8

Это очень краткое описание опыта Лебедева. В действительности для измерения столь тонкого эффекта, как давление света, ему пришлось преодолеть множество трудностей.

9

10 лет спустя Менделеев добился слияния этого общества с соответствующим объединением физиков. Русское физико-химическое общество просуществовало с 1878 по 1930 г.

10

Это суждение автора не совсем верно. Первая Нобелевская премия по физике была присуждена советским ученым в 1958 г. за открытие и объяснение эффекта Вавилова–Черенкова (1934). П. Л. Капице Нобелевская премия была присуждена лишь в 1978 г.

11

Одновременно с Раманом информацию об открытии этого эффекта с помощью несколько иной методики опубликовали советские физики Л. И. Мандельштам и Г. С. Ландсберг, причем они, в отличие от Рамана, в первой же публикации дали правильное объяснение этого эффекта. Однако по политическим соображениям Нобелевская премия была присуждена одному Раману.

12

В декабре 2021 г. суд в Бостоне признал Ч. Либера виновным в сокрытии научного сотрудничества с Китаем и полученных в результате этого доходов.

13

25 сентября 2021 г. Мэн Ваньчжоу была освобождена из-под стражи и возвратилась в Китай.

14

Карта Оакстепека, Мексика, 1580 (Библиотека Техасского университета).

15

Иллюстрация с изображением людей, растений и животных Мексики из рукописи «Общая история о делах Новой Испании», 1578 (Alamy).

16

Константинопольская обсерватория, построенная в 1577 г. (Alamy).

17

Арабская астрономическая рукопись, Тимбукту, начало XVIII в. (Getty).

18

Астрономическое бюро в Пекине (Alamy).

19

Астрономическая обсерватория Джантар-Мантар в Варанаси, Индия (James Poskett).

20

Картина (масло) с изображением таитянских лодок в заливе Матавай, Таити («Википедия»).

21

Научная беседа китайского, японского и голландского ученых в XVIII в. («Википедия»).

22

Портрет Фрэнсиса Уильямса (масло) в Спаниш-Тауне, Ямайка, 1745 (Alamy).

23

Остров Горе, бывший перевалочный пункт работорговцев у побережья Сенегала (Getty).

24

Квассия горькая (Alamy).

25

Манускрипт по естественной истории, созданный при дворе Великих Моголов в XVI в. (Alamy).

26

Японская рукопись, иллюстрирующая доставку вьетнамского слона сёгуну в Эдо в 1729 г. (Национальная парламентская библиотека, Япония).

27

Скелет мегатерия на выставке в Мадриде в XIX в. (Alamy).

28

Русский зоолог и эволюционист Илья Мечников («Википедия»).

29

Бенгальский физик Джагдиш Чандра Бос, 1897 г. (Getty).

30

Открытка с Парижской выставки 1900 г. (Alamy).

31

Китайский физик-теоретик Чжоу Пэйюань среди коллег («Википедия»).

32

Альберт Эйнштейн с женой Эльзой в Японии, 1922 г. («Википедия»).

33

Японский физик Айкицу Танакадатэ в своем кабинете в Токийском университете (Alamy).

34

Физик Чандрасекхара Венката Раман, первый индийский нобелевский лауреат (Alamy).

35

Физик Хидэки Юкава, первый японский нобелевский лауреат (Getty).

36

Китайский коммунистический пропагандистский плакат 1960-х гг. (Getty / перевод Энн Герритсен).

37

Индийские генетики Обаид Сиддики и Вероника Родригес, 1976 г. (архивы NCBS).

38

Японский врач осматривает юного пациента в Хиросиме, 1949 г. (Getty).

39

Семьи йеменских евреев прибывают в иммиграционный лагерь в Израиле, 1949 г. («Википедия»).

40

Израильский популяционный генетик Элизабет Гольдшмидт (Wellcome Collection).

41

Сара аль-Амири, глава Космического агентства ОАЭ и заместитель руководителя проекта «Марсианская миссия Эмиратов 2020» («Википедия»).

42

Мустафа Сиссе, научный сотрудник и директор Центра искусственного интеллекта Google в Аккре, Гана (Getty).

Комментарии

1

Учитывая объем этой книги, я ограничил ссылки только теми источниками, на которые непосредственно опирался при написании этой книги. По той же причине я свел собственные комментарии в примечаниях к абсолютному минимуму.

2

Эта версия истории повторяется с незначительными вариациями почти во всех обзорах истории науки, начиная с середины XX в., например: Herbert Butterfield, The Origins of Modern Science (London: G. Bell and Sons, 1949), Alfred Rupert Hall, The Scientific Revolution (London: Longmans, 1954), Richard Westfall, The Construction of Modern Science: Mechanisms and Mechanics (Cambridge: Cambridge University Press, 1977), Steven Shapin, The Scientific Revolution (Chicago: University of Chicago Press, 1996), John Gribbin, Science: A History, 1543–2001 (London: Allen Lane, 2002), Peter Bowler and Iwan Rhys Morus, Making Modern Science: A Historical Survey (Chicago: University of Chicago Press, 2005) и David Wootton, The Invention of Science: A New History of the Scientific Revolution (London: Allen Lane, 2015).

3

Kapil Raj, Relocating Modern Science: Circulation and the Construction of Knowledge in South Asia and Europe, 1650–1900 (Basingstoke: Palgrave, 2007). Эта работа по своей теме наиболее близка к данной книге, но ограничена одним регионом (Южной Азией) и конкретным периодом (до 1900 г.). Arun Bala, The Dialogue of Civilizations in the Birth of Modern Science (Basingstoke: Palgrave, 2006). Автор высказывает аналогичную мысль, однако тоже ограничивается более ранним периодом. Другие существующие работы, охватывающие более широкий круг регионов, как правило, только усиливают идею европейской исключительности, например: H. Floris Cohen, The Rise of Modern Science Explained: A Comparative History (Cambridge: Cambridge University Press, 2015), Toby Huff, Intellectual Curiosity and the Scientific Revolution: A Global Perspective (Cambridge: Cambridge University Press, 2010) и James E. McClellan III and Harold Dorn, Science and Technology in World History: An Introduction, 3rd edn (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006).

4

О потребности в глобальной истории науки см.: Sujit Sivasundaram, 'Sciences and the Global: On Methods, Questions, and Theory', Isis 101 (2010).

5

Jeffrey Mervis, 'NSF Rolls Out Huge Makeover of Science Statistics', Science, дата обращения: 22 ноября 2020 г., https://www.sciencemag.org/news/2020/01/nsfrolls-out-huge-makeover-science-statistics, Jeff Tollefson, 'China Declared World's Largest Producer of Scientific Articles', Nature 553 (2018), Elizabeth Gibney, 'Arab World's First Mars Probe Takes to the Skies', Nature 583 (2020) и Karen Hao, 'The Future of AI is in Africa', MIT Technology Review, дата обращения: 22 ноября 2020 г., https://www.technologyreview.com/2019/06/21/134820/ai-africa-machinelearning-ibm-google/.

6

David Cyranoski and Heidi Ledford, 'Genome-Edited Baby Claim Provokes International Outcry', Nature 563 (2018), David Cyranoski, 'Russian Biologist Plans More CRISPR-Edited Babies', Nature 570 (2019), Michael Le Page, 'Russian Biologist Still Aims to Make CRISPR Babies Despite the Risks', New Scientist, дата обращения: 13 февраля 2021 г., https://www.newscientist.com/article/2253688-russian-biologist-still-aims-to-make-crispr-babies-despite-the-risks/, David Cyranoski, 'What CRISPR-Baby Prison Sentences Mean for Research', Nature 577 (2020), Connie Nshemereirwe, 'Tear Down Visa Barriers That Block Scholarship', Nature 563 (2018), A Picture of the UK Workforce: Diversity Data Analysis for the Royal Society (London: The Royal Society, 2014) и 'Challenge Anti-Semitism', Nature 556 (2018).

7

Joseph Needham, Science and Civilisation in China (Cambridge: Cambridge University Press, 1954 to present). Этот многотомник является самым знаменитым трудом, прославляющим достижения древней китайской науки и почти не уделяющим внимание науке современной. Однотомный эквивалент о науке исламского мира: Seyyed Hossein Nasr, Science and Civilization in Islam (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1968). Еще одна популярная работа о средневековой исламской науке: Jim Al-Khalili, Pathfinders: The Golden Age of Arabic Science (London: Allen Lane, 2010). Об истории происхождения концепции золотого века и ее политическом аспекте см.: Marwa Elshakry, 'When Science Became Western: Historiographical Reflections', Isis 101 (2010).

8

'President Erdoğan Addresses 2nd Turkish–Arab Congress on Higher Education', Presidency of the Republic of Turkey, дата обращения: 14 декабря 2019 г., https://tccb.gov.tr/en/news/542/43797/president-erdogan-addresses-2nd-turkish-arab-congresson-higher-education.

9

Butterfield, Origins of Modern Science, 191, James Poskett, 'Science in History', The Historical Journal 62 (2020), Roger Hart, 'Beyond Science and Civilization: A Post-Needham Critique', East Asian Science, Technology, and Medicine 16 (1999): 93 и George Basalla, 'The Spread of Western Science', Science 156 (1967): 611. Историки науки XX в. опирались на более раннюю традицию, заложенную учеными-востоковедами еще в конце XVIII в., отождествлять «Европу» с «современностью», что стало особенно актуальным в период холодной войны и постколониализма, см.: Elshakry, 'When Science Became Western'.

10

Elshakry, 'When Science Became Western', Poskett, 'Science in History' и Nathan Rosenberg and L. E. Birdzell Jr, 'Science, Technology and the Western Miracle', Scientific American 263 (1990): 42.

11

David Joravsky, 'Soviet Views on the History of Science', Isis 46 (1955): 7.

12

Elshakry, 'When Science Became Western', Benjamin Elman, ' "Universal Science" Versus "Chinese Science": The Changing Identity of Natural Studies in China, 1850–1930', Historiography East and West 1 (2003) и Dhruv Raina, Images and Contexts: The Historiography of Science and Modernity in India (New Delhi: Oxford University Press, 2003), особенно 19–48 и 105–38.

13

В этой главе я использую термин «ацтеки» вместо более точного «мешика», а также «Теночтитлан» вместо «Мехико-Теночтитлан». Об истории этой терминологии см.: Alfredo López Austin, 'Aztec', в The Oxford Encyclopaedia of Mesoamerican Cultures, ed. Davíd Carrasco (Oxford: Oxford University Press, 2001), 1:68–72.

14

Davíd Carrasco and Scott Sessions, Daily Life of the Aztecs, 2nd edn (Santa Barbara: Greenwood Press, 2011), 1–5, 38, 80, 92, 164, 168, 219 и James McClellan III and Harold Dorn, Science and Technology in World History: An Introduction, 3rd edn (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006), 155–64, Miguel de Asúa and Roger French, A New World of Animals: Early Modern Europeans on the Creatures of Iberian America (Aldershot: Ashgate, 2005), 27–28, Jan Elferink, 'Ethnobotany of the Aztecs', в Encyclopaedia of the History of Science, Technology, and Medicine in Non-Western Cultures, ed. Helaine Selin, 2nd edn (New York: Springer, 2008), 827–28 и Ian Mursell, 'Aztec Pleasure Gardens', Mexicolore, дата обращения: 12 апреля 2019 г., http://www.mexicolore.co.uk/aztecs/aztefacts/aztec-pleasure-gardens/.

15

Francisco Guerra, 'Aztec Science and Technology', History of Science 8 (1969): 43, Carrasco and Sessions, Daily Life, 1–11, 38, 42, 72, 92, и McClellan III and Dorn, Science and Technology in World History, 155–64.

16

Frances Berdan, 'Aztec Science', в Selin, ed., Encyclopaedia of the History of Science, 382, Francisco Guerra, 'Aztec Medicine', Medical History 10 (1966): 320–32, E. C. del Pozo, 'Aztec Pharmacology', Annual Review of Pharmacology 6 (1966): 9–18, Carrasco and Sessions, Daily Life, 59–60, 113–15, 173 и McClellan III and Dorn, Science and Technology in World History, 155–64.

17

Carrasco and Sessions, Daily Life, 72 и 80.

18

Iris Montero Sobrevilla, 'Indigenous Naturalists', в Worlds of Natural History, eds. Helen Curry, Nicholas Jardine, James Secord, and Emma Spary (Cambridge: Cambridge University Press, 2018), 116–18 и Carrasco and Sessions, Daily Life, 88 и 230–37.

19

Peter Dear, Revolutionizing the Sciences: European Knowledge and Its Ambitions, 1500–1700 (Basingstoke: Palgrave, 2001) и John Henry, The Scientific Revolution and the Origins of Modern Science (Basingstoke: Palgrave, 1997).

20

Herbert Butterfield, The Origins of Modern Science (London: Bell, 1949), David Wootton, The Invention of Science: A New History of the Scientific Revolution (London: Penguin Books, 2015), Robert Merton, 'Science, Technology and Society in Seventeenth-Century England', Osiris 4 (1938), Dorothy Stimson, 'Puritanism and the New Philosophy in 17th Century England', Bulletin of the Institute of the History of Medicine 3 (1935), Christopher Hill, Intellectual Origins of the English Revolution (Oxford: Clarendon Press, 1965), Steven Shapin and Simon Schaffer, Leviathan and the Air-Pump (Princeton: Princeton University Press, 1985), Elizabeth Eisenstein, The Printing Press as an Agent of Change: Communications and Cultural Transformations in Early Modern Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 1997) и Steven Shapin, The Scientific Revolution (Chicago: University of Chicago Press, 1998).

21

Toby Huff, Intellectual Curiosity and the Scientific Revolution: A Global Perspective (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), Antonio Barrera-Osorio, Experiencing Nature: The Spanish American Empire and the Early Scientific Revolution (Austin: University of Texas Press), Jorge Canizares-Esguerra, Nature, Empire, and Nation: Explorations of the History of Science in the Iberian World (Stanford: Stanford University Press, 2006), William Burns, The Scientific Revolution in Global Perspective (New York: Oxford University Press, 2016), Klaus Vogel, 'European Expansion and Self-Definition', в The Cambridge History of Science: Early Modern Science, eds. Katharine Park and Lorraine Daston (Cambridge: Cambridge University Press, 2006) и McClellan III and Dorn, Science and Technology in World History, 99–176.

22

Alfred Crosby, The Columbian Exchange: Biological and Cultural Consequences of 1492 (Westport: Praeger, 2003), 1–22 и J. Worth Estes, 'The European Reception of the First Drugs from the New World', Pharmacy in History 37 (1995): 3.

23

Katharine Park and Lorraine Daston, 'Introduction: The Age of the New', в Park and Daston, eds., Cambridge History of Science: Early Modern Science, Dear, Revolutionizing the Sciences, 10–48 и Shapin, Scientific Revolution, 15–118.

24

Anthony Grafton with April Shelford and Nancy Siraisi, New Worlds, Ancient Texts: The Power of Tradition and the Shock of Discovery (Cambridge, MA: The Belknap Press, 1992), 1–10, Paula Findlen, 'Natural History', в Park and Daston, eds., The Cambridge History of Science: Early Modern Science, 435–58 и Barrera-Osorio, Experiencing Nature, 1–13 и 101–27.

25

Crosby, Columbian Exchange, 24, Grafton, New Worlds, Ancient Texts, 84 и Asúa and French, A New World of Animals, 2.

26

Andres Prieto, Missionary Scientists: Jesuit Science in Spanish South America, 1570–1810 (Nashville: Vanderbilt University Press), 18–34 и Thayne Ford, 'Stranger in a Foreign Land: José de Acosta's Scientific Realizations in Sixteenth-Century Peru', The Sixteenth Century Journal 29 (1998): 19–22.

27

Prieto, Missionary Scientists, 151–169, Grafton, New Worlds, Ancient Texts, 1 и Ford, 'Stranger in a Foreign Land', 31–32.

28

José de Acosta, Natural and Moral History of the Indies, пер. Frances López-Morillas (Durham, NC: Duke University Press, 2002), 37, 88–89, Prieto, Missionary Scientists, 151–169, Grafton, New Worlds, Ancient Texts, 1 и Ford, 'Stranger in a Foreign Land', 31–32.

29

Acosta, Natural and Moral History of the Indies, 236–37.

30

Grafton, New Worlds, Ancient Texts, 1–10, Park and Daston, 'Introduction: The Age of the New', 8 и Ford, 'Stranger in a Foreign Land', 26–28.

31

Arthur Anderson and Charles Dibble, 'Introductions', в Florentine Codex: Introduction and Indices, eds. Arthur Anderson and Charles Dibble (Salt Lake City: University of Utah Press, 1961), 9–15, Arthur Anderson, 'Sahagún: Career and Character', в Anderson and Dibble, eds., Florentine Codex: Introduction and Indices, 29 и Henry Reeves, 'Sahagún's "Florentine Codex", a Little Known Aztecan Natural History of the Valley of Mexico', Archives of Natural History 33 (2006).

32

Diana Magaloni Kerpel, The Colors of the New World: Artists, Materials, and the Creation of the Florentine Codex (Los Angeles: The Getty Research Institute), 1–3, Marina Garone Gravier, 'Sahagún's Codex and Book Design in the Indigenous Context', в Colors between Two Worlds: The Florentine Codex of Bernardino de Sahagún, eds. Gerhard Wolf, Joseph Connors, and Louis Waldman (Florence: Kunsthistorisches Institut in Florenz, 2011), 163–66, Elizabeth Boone, Stories in Red and Black: Pictorial Histories of the Aztecs and Mixtecs (Austin: University of Texas Press, 2000), 4 и Anderson and Dibble, 'Introductions', 9–10.

33

Victoria Ríos Castano, 'From the "Memoriales con Escolios" to the Florentine Codex: Sahagún and His Nahua Assistants' Co-Authorship of the Spanish Translation', Journal of Iberian and Latin American Research 20 (2014), Kerpel, Colors of the New World, 1–27, Anderson and Dibble, 'Introductions', 9–13 и Carrasco and Sessions, Daily Life, 20.

34

Anderson and Dibble, 'Introductions', 11, Reeves, 'Sahagún's "Florentine Codex"', 307–16 и Kerpel, Colors of the New World, 1–3.

35

Bernardino de Sahagún, Florentine Codex. Book 11: Earthly Things, пер. Arthur Anderson and Charles Dibble (Santa Fe: School of American Research, 1963), 163–64, 205, Guerra, 'Aztec Science', 41 и Corrinne Burns, 'Four Hundred Flowers: The Aztec Herbal Pharmacopoeia', Mexicolore, дата обращения: 12 апреля 2019 г., http://www.mexicolore.co.uk/aztecs/health/aztec-herbal-pharmacopoeia-part-1.

36

Sahagún, Florentine Codex. Book 11: Earthly Things, 24.

37

Sobrevilla, 'Indigenous Naturalists', 112–30 и Asúa and French, A New World of Animals, 44–45.

38

Benjamin Keen, The Aztec Image in Western Thought (New Brunswick: Rutgers University Press, 1971), 204–205, Lia Markey, Imagining the Americas in Medici Florence (University Park: Pennsylvania State University Press, 2016), 214 и Kerpel, Colors of the New World, 6 и 13.

39

Andrew Cunningham, 'The Culture of Gardens', в Cultures of Natural History, eds. Nicholas Jardine, James Secord и Emma Spary (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), 42–47, Paula Findlen, 'Anatomy Theaters, Botanical Gardens and Natural History Collections', в Park and Daston, eds., The Cambridge History of Science: Early Modern Science, 282, Paula Findlen, Possessing Nature: Museums, Collecting, and Scientific Culture in Early Modern Italy (Berkeley: University of California Press, 1996), 97–154 и Barrera-Osorio, Experiencing Nature, 122.

40

Dora Weiner, 'The World of Dr. Francisco Hernández', в Searching for the Secrets of Nature: The Life and Works of Dr. Francisco Hernández, eds. Simon Varey, Rafael Chabrán, and Dora Weiner (Stanford: Stanford University Press, 2000), Jose López Pinero, 'The Pomar Codex (ca. 1590): Plants and Animals of the Old World and the Hernandez Expedition to America', Nuncius 7 (1992): 40–42 и Barrera-Osorio, Experiencing Nature, 17.

41

Harold Cook, 'Medicine', в Park and Daston, eds., The Cambridge History of Science: Early Modern Science, 407–423 и López Pinero, 'The Pomar Codex', 40–44.

42

Weiner, 'The World of Dr. Francisco Hernández', 3–6 и Harold Cook, 'Medicine', 416–423.

43

Simon Varey, 'Francisco Hernández, Renaissance Man', в Varey, Chabrán, and Weiner, eds., Searching for the Secrets of Nature, 33–38, Weiner, 'The World of Dr. Francisco Hernández', 36 и Pinero, 'The Pomar Codex', 40–44.

44

Simon Varey, ed., The Mexican Treasury: The Writings of Dr. Francisco Hernández (Stanford: Stanford University Press, 2001), 149, 212, 219, Jose López Pinero and Jose Pardo Tomás, 'The Contribution of Hernández to European Botany and Materia Medica', в Varey, Chabrán, and Weiner, eds., Searching for the Secrets of Nature, J. Worth Estes, 'The Reception of American Drugs in Europe, 1500–1650', в Varey, Chabrán, and Weiner, eds., Searching for the Secrets of Nature, 113, Arup Maiti, Muriel Cuendet, Tamara Kondratyuk, Vicki L. Croy, John M. Pezzuto, and Mark Cushman, 'Synthesis and Cancer Chemopreventive Activity of Zapotin, a Natural Product from Casimiroa Edulis', Journal of Medicinal Chemistry 50 (2007): 350–55, Ian Mursell, 'Aztec Advances (1): Treating Arthritic Pain', Mexicolore, дата обращения: 24 января 2021 г., https://www.mexicolore.co.uk/aztecs/health/aztec-advances-4-arthritis-treatment, Varey, 'Francisco Hernández, Renaissance Man', 35–37 и del Pozo, 'Aztec Pharmacology', 13–17.

45

David Freedberg, The Eye of the Lynx: Galileo, His Friends, and the Beginnings of Modern Natural History (Chicago: University of Chicago Press, 2003), 246–55, Pinero, 'The Pomar Codex', 42, Vogel, 'European Expansion and Self-Definition', 826 и Asúa and French, A New World of Animals, 98–100.

46

Millie Gimmel, 'Reading Medicine in the Codex de la Cruz Badiano', Journal of the History of Ideas 69 (2008), Sandra Zetina, 'The Encoded Language of Herbs: Material Insights into the de la Cruz – Badiano Codex', в Wolf, Connors, and Waldman, eds., Colors between Two Worlds и Vogel, 'European Expansion and Self-Definition', 826.

47

William Gates, 'Introduction to the Mexican Botanical System', в Martín de la Cruz, The de la Cruz – Badiano Aztec Herbal of 1552, пер. William Gates (Baltimore: The Maya Society, 1939), vi–xvi и Gimmel, 'Reading Medicine', 176–79.

48

Martín de la Cruz, The de la Cruz-Badiano Aztec Herbal of 1552, пер. William Gates (Baltimore: The Maya Society, 1939), 14–15.

49

Gimmel, 'Reading Medicine', 176–179.

50

Raymond Stearns, Science in the British Colonies of America (Urbana: University of Illinois Press, 1970), 65, Paula Findlen, 'Courting Nature', в Jardine, Secord, and Spary, eds., Cultures of Natural History, Cook, 'Medicine', 416–423, Barrera-Osorio, Experiencing Nature, 122, Grafton, New Worlds, Ancient Texts, 67 и Worth Estes, 'The Reception of American Drugs in Europe, 1500–1650', 111–119.

51

Gimmel, 'Reading Medicine', 189 и Freedberg, Eye of the Lynx, 252–6.

52

Surekha Davies, Renaissance Ethnography and the Invention of the Human: New Worlds, Maps and Monsters (Cambridge: Cambridge University Press, 2016), 149–170, Laurence Bergreen, Over the Edge of the World: Magellan's Terrifying Circumnavigation of the Globe (New York: Morrow, 2003), 160–163 и Antonio Pigafetta, The First Voyage around the World, ed. Theodore J. Cachey Jr (Toronto: University of Toronto Press, 2007), 12–17.

53

Alden Vaughan, Transatlantic Encounters: American Indians in Britain, 1500–1776 (Cambridge: Cambridge University Press, 2006), xi–xii и 12–13 и Elizabeth Boone, 'Seeking Indianness: Christoph Weiditz, the Aztecs, and Feathered Amerindians', Colonial Latin American Review 26 (2017): 40–47.

54

Anthony Pagden, The Fall of Natural Man: The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), Joan-Pau Rubiés, 'New Worlds and Renaissance Ethnology', History of Anthropology 6 (1993) и J. H. Eliot, 'The Discovery of America and the Discovery of Man', в Anthony Pagden, ed., Facing Each Other: The World's Perception of Europe and Europe's Perception of the World (Aldershot: Ashgate, 2000), David Abulafia, The Discovery of Mankind: Atlantic Encounters in the Age of Columbus (New Haven: Yale University Press, 2009) и Rebecca Earle, The Body of the Conquistador: Food, Race and the Colonial Experience in Spanish America, 1492–1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2012), 23–24.

55

Cecil Clough, 'The New World and the Italian Renaissance', в The European Outthrust and Encounter, eds. Cecil Clough and P. Hair (Liverpool: Liverpool University Press, 1994), 301, Davies, Renaissance Ethnography, 30 и 70, Acosta, Natural and Moral History of the Indies, 71 и Crosby, Columbian Exchange, 28.

56

Saul Jarcho, 'Origin of the American Indian as Suggested by Fray Joseph de Acosta (1589)', Isis 50 (1959), Acosta, Natural and Moral History of the Indies, 51 и Pagden, Fall of Natural Man, 150.

57

Acosta, Natural and Moral History of the Indies, 51–53 и 63–71.

58

Diego von Vacano, 'Las Casas and the Birth of Race', History of Political Thought 33 (2012), Manuel Giménez Fernández, 'Fray Bartolomé de las Casas: A Biographical Sketch', в Bartolomé de las Casas in History: Towards an Understanding of the Man and His Work, eds. Juan Friede and Benjamin Keen (DeKalb: Illinois University Press, 1971), 67–73 и Pagden, Fall of Natural Man, 45–46, 90, 121–122.

59

G. L. Huxley, 'Aristotle, Las Casas and the American Indians', Proceedings of the Royal Irish Academy 80 (1980): 57–59, Vacano, 'Las Casas', 401–410 и Giménez Fernández, 'Fray Bartolomé de las Casas', 67–73.

60

Bartolomé de las Casas, Bartolomé de las Casas: A Selection of His Writings, пер. George Sanderlin (New York: Alfred Knopf, 1971), 114–115 и Christian Johns, The Origins of Violence in Mexican Society (Westport: Praeger, 1995), 156–57.

61

Earle, Body of the Conquistador, 19–23.

62

Earle, Body of the Conquistador, 21–23.

63

Jorge Canizares-Esguerra, 'New World, New Stars: Patriotic Astrology and the Invention of Indian and Creole Bodies in Colonial Spanish America, 1600–1650', American Historical Review 104 (1999) и Earle, Body of the Conquistador, 22.

64

Karen Spalding, 'Introduction', в Inca Garcilaso de la Vega, Royal Commentaries of the Incas and General History of Peru, пер. Harold Livermore (Indianapolis: Hackett Publishing Company, 2006), xi–xxii.

65

Inca Garcilaso de la Vega, Royal Commentaries of the Incas and General History of Peru, пер. Harold Livermore (Indianapolis: Hackett Publishing Company, 2006), 1–11.

66

Inca Garcilaso de la Vega, First Part of the Royal Commentaries of the Yncas, пер. Clements Markham (Cambridge: Cambridge University Press, 1869), 1:v–vi, 2:87, 2:236–237.

67

Barbara Mundy, The Mapping of New Spain: Indigenous Cartography and the Maps of the Relaciones Geográficas (Chicago: University of Chicago Press, 1996), 14 и Hans Wolff, 'America – Early Images of the New World', в America: Early Maps of the New World, ed. Hans Wolff (Munich: Prestel, 1992), 45.

68

Hans Wolff, 'The Conception of the World on the Eve of the Discovery of America – Introduction', в Wolff, ed., America, 10–15 и Klaus Vogel, 'Cosmography', в Park and Daston, eds., The Cambridge History of Science: Early Modern Science, 474–478.

69

Vogel, 'Cosmography', 478.

70

Wolff, 'America', 27, 45.

71

Rüdiger Finsterwalder, 'The Round Earth on a Flat Surface: World Map Projections before 1550', в Wolff, ed., America, 80.

72

Rüdiger Finsterwalder, 'The Round Earth on a Flat Surface: World Map Projections before 1550', в Wolff, ed., America, 80.

73

Vogel, 'Cosmography', 484 и Mundy, Mapping of New Spain, 1–23, 227–230.

74

Felipe Fernández-Armesto, 'Maps and Exploration in the Sixteenth and Early Seventeenth Centuries', в The History of Cartography: Cartography in the European Renaissance, ed. David Woodward (Chicago: University of Chicago Press, 2007), 745, G. Malcolm Lewis, 'Maps, Mapmaking, and Map Use by Native North Americans', в The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies, eds. David Woodward and G. Malcolm Lewis (Chicago: University of Chicago Press, 1998) и Brian Harley, 'New England Cartography and Native Americans', в American Beginnings: Exploration, Culture, and Cartography in the Land of Norumbega, eds. Emerson Baker, Edwin Churchill, Richard D'Abate, Kristine Jones, Victor Konrad, and Harald Prins (Lincoln, NE: University of Nebraska Press, 1994), 288.

75

Juan López de Velasco, 'Instruction and Memorandum for Preparing the Reports', в Handbook of Middle American Indians: Guide to Ethnohistorical Sources, ed. Howard Cline (Austin: University of Texas Press, 1972), 1:234, Guerra, 'Aztec Science and Technology', 40 и Mundy, Mapping of New Spain, xii и 30.

76

Mundy, Mapping of New Spain, 63–64, 96.

77

Mundy, Mapping of New Spain, 135–138.

78

Christopher Columbus, The Four Voyages of Christopher Columbus, пер. J. M. Cohen (London: Penguin Books, 1969), 224.

79

Wootton, The Invention of Science, 57–108; здесь автор высказывает аналогичную мысль, но не признает роль познаний коренных американских народов в этом процессе.

80

Aydın Sayılı, The Observatory in Islam and Its Place in the General History of the Observatory (Ankara: Türk Tarih Kurumu Basımevi, 1960), 259–288, Stephen Blake, Astronomy and Astrology in the Islamic World (Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016), 82–88 и Toby Huff, Intellectual Curiosity and the Scientific Revolution: A Global Perspective (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 138.

81

Sayılı, Observatory in Islam, 213 и 259–288, Vasiliı˘ Vladimirovich Barthold, Four Studies on the History of Central Asia (Leiden: E. J. Brill, 1958), 1–48, 119–124 и Benno van Dalen, 'Ulugh Beg', в The Biographical Encyclopedia of Astronomers, ed. Thomas Hockey (New York: Springer, 2007).

82

Stephen Blake, Time in Early Modern Islam (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 8–10 и Sayılı, Observatory in Islam, 13–14 и 259–288.

83

См.: Seyyed Hossein Nasr, Science and Civilization in Islam (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1968) и Jim Al-Khalili, Pathfinders: The Golden Age of Arabic Science (London: Allen Lane, 2010).

84

Marwa Elshakry, 'When Science Became Western: Historiographical Reflections', Isis 101 (2010). Поскольку историю исламской астрономии часто заканчивают на Улугбеке, я решил начать свою версию истории именно с него.

85

Sayılı, Observatory in Islam, 262–290.

86

Huff, Intellectual Curiosity, 138 и İhsan Fazlıoğlu, 'Qūshjī', в Hockey, ed., The Biographical Encyclopedia of Astronomers.

87

Sayılı, Observatory in Islam, 272, Huff, Intellectual Curiosity, 135 и Blake, Astronomy and Astrology, 90.

88

David King, 'The Astronomy of the Mamluks', Muqarnas 2 (1984): 74 и Huff, Intellectual Curiosity, 123.

89

Barthold, Four Studies, 144–177.

90

Jack Goody, Renaissances: The One or the Many? (Cambridge: Cambridge University Press, 2009) и Peter Burke, Luke Clossey, and Felipe Fernández-Armesto, 'The Global Renaissance', Journal of World History 28 (2017).

91

Michael Hoskin, 'Astronomy in Antiquity', в The Cambridge Illustrated History of Astronomy, ed. Michael Hoskin (Cambridge: Cambridge University Press, 1997) и Michael Hoskin and Owen Gingerich, 'Islamic Astronomy', в Hoskin, ed., The Cambridge Illustrated History of Astronomy.

92

Hoskin, 'Astronomy in Antiquity', 42–45.

93

Abdelhamid I. Sabra, 'An Eleventh-Century Refutation of Ptolemy's Planetary Theory', в Science and History: Studies in Honor of Edward Rosen, eds. Erna Hilfstein, Paweł Czartoryski, and Frank Grande (Wrocław: Polish Academy of Sciences Press, 1978), 117–131, F. Jamil Ragep, 'Tūsī', в Hockey, ed., The Biographical Encyclopedia of Astronomers и Sayılı, Observatory in Islam, 187–223.

94

John North, The Fontana History of Astronomy and Cosmology (London: Fontana Press, 1994), 192–195, F. Jamil Ragep, 'Nasir al-Din al-Tusi', в Nasīr al-Dīn al-Tūsī's Memoir on Astronomy, пер. F. Jamil Ragep (New York: Springer-Verlag, 1993), F. Jamil Ragep, 'The Tadhkira', в Nasīr al-Dīn al-Tūsī's Memoir и Nasir al-Din al-Tusi, Nasīr al-Dīn al-Tūsī's Memoir, 130–142.

95

Michael Hoskin and Owen Gingerich, 'Medieval Latin Astronomy', в Hoskin, ed., The Cambridge Illustrated History of Astronomy, 72–73.

96

Avner Ben-Zaken, Cross-Cultural Scientific Exchanges in the Eastern Mediterranean, 1560–1660 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2010), 2 и North, Fontana History of Astronomy, 255.

97

George Saliba, Islamic Science and the Making of the European Renaissance (Cambridge, MA: The MIT Press, 2007) и George Saliba, 'Whose Science is Arabic Science in Renaissance Europe?', Columbia University, дата обращения: 20 ноября 2018 г., http://www.columbia.edu/~gas1/project/visions/case1/sci.1.html.

98

Ernst Zinner, Regiomontanus: His Life and Work, пер. Ezra Brown (Amsterdam: Elsevier, 1990), 1–33 и North, Fontana History of Astronomy, 253–259.

99

Там же.

100

Noel Swerdlow, 'The Recovery of the Exact Sciences of Antiquity: Mathematics, Astronomy, Geography', в Rome Reborn: The Vatican Library and Renaissance Culture, ed. Anthony Grafton (Washington, DC: Library of Congress, 1993), 125–153 и Zinner, Regiomontanus, 51–52.

101

Fazlıoğlu, 'Qūshjī', Huff, Intellectual Curiosity, 139, F. Jamil Ragep, 'Ali Qushji and Regiomontanus: Eccentric Transformations and Copernican Revolutions', Journal for the History of Astronomy 36 (2005) и F. Jamil Ragep, 'Copernicus and His Islamic Predecessors: Some Historical Remarks', History of Science 45 (2007): 74.

102

Robert Westman, The Copernican Question: Prognostication, Skepticism, and Celestial Order (Berkeley: University of California Press, 2011), 76–108 и Hoskin and Gingerich, 'Medieval Latin Astronomy', 90–97.

103

Ragep, 'Copernicus and His Islamic Predecessors', 65, George Saliba, 'Revisiting the Astronomical Contact between the World of Islam and Renaissance Europe', в The Occult Sciences in Byzantium, eds. Paul Magdalino and Maria Mavroudi (Geneva: La Pomme d'Or, 2006) и Saliba, 'Whose Science is Arabic Science in Renaissance Europe?'.

104

North, Fontana History of Astronomy, 217–223, Ragep, 'Copernicus and His Islamic Predecessors', 68, Saliba, Islamic Science, 194–232 и Hoskin and Gingerich, 'Medieval Latin Astronomy', 97.

105

Saliba, 'Revisiting the Astronomical', Saliba, Islamic Science, 193–201 и Ragep, 'Copernicus and His Islamic Predecessors'.

106

B. L. van der Waerden, 'The Heliocentric System in Greek, Persian and Hindu Astronomy', Annals of the New York Academy of Sciences 500 (1987).

107

Ben-Zaken, Cross-Cultural Scientific Exchanges, 24–25.

108

Ben-Zaken, Cross-Cultural Scientific Exchanges, 8–26 и Sayılı, Observatory in Islam, 289–305.

109

Там же.

110

Ben-Zaken, Cross-Cultural Scientific Exchanges, 8–21.

111

Ben-Zaken, Cross-Cultural Scientific Exchanges, 10–21 и Ekmeleddin İhsanoğlu, 'Ottoman Science', в Encyclopaedia of the History of Science, Technology and Medicine in Non-Western Cultures, ed. Helaine Selin, 2nd edn (New York: Springer, 2008), 3478–3481.

112

Ben-Zaken, Cross-Cultural Scientific Exchanges, 21–24 и Sayılı, Observatory in Islam, 297–298.

113

Там же.

114

Там же.

115

Ben-Zaken, Cross-Cultural Scientific Exchanges, 40–42.

116

Harun Küçük, Science Without Leisure: Practical Naturalism in Istanbul, 1660–1732 (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2019), 25–26, 56–63, Feza Günergun, 'Ottoman Encounters with European Science: Sixteenth- and Seventeenth-Century Translations into Turkish', в Cultural Translation in Early Modern Europe, eds. Peter Burke and R. Po-chia Hsia (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 193–206 и Ekmeleddin İhsanoğlu, 'The Ottoman Scientific-Scholarly Literature', в History of the Ottoman State, Society & Civilisation, ed. Ekmeleddin İhsanoğlu (Istanbul: Research Centre for Islamic History, Art and Culture, 1994), 521–66.

117

Küçük, Science Without Leisure, 109 и 237–40, İhsanoğlu, 'Ottoman Science', 5, Günergun, 'Ottoman Encounters', 194–5 и Ekmeleddin İhsanoğlu, 'The Introduction of Western Science to the Ottoman World: A Case Study of Modern Astronomy (1660–1860)', в Science, Technology and Learning in the Ottoman Empire, ed. Ekmeleddin İhsanoğlu (Aldershot: Ashgate, 2004), 1–4.

118

Küçük, Science Without Leisure, 1–3 и Goody, Renaissances, 98.

119

Существующая вторичная литература приписывает наблюдение этой кометы Махмуду аль-Кати в 1583 г. Но в своей недавней работе Мауро Нобили показал, что аль-Кати не был автором приписываемой ему знаменитой хроники «Тарих аль-фатташ». Кроме того, в «Тарих аль-фатташ» нет никаких упоминаний о комете, поэтому кажется маловероятным, что аль-Кати мог задокументировать ее наблюдение. Исходя из этого, я использовал хронику Абд аль-Сади «Тарих ас-Судан», в которой действительно упоминается о комете, а также более поздние рукописи, такие как рукопись анонимного автора «Тазкират ан-нисьян». Я чрезвычайно благодарен Реми Девьеру за то, что он указал мне на этот момент и обратил мое внимание на данные источники, а также за общие сведения по истории Сахеля. Thebe Rodney Medupe et al., 'The Timbuktu Astronomy Project: A Scientific Exploration of the Secrets of the Archives of Timbuktu', в African Cultural Astronomy: Current Archaeoastronomy and Ethnoastronomy Research in Africa, eds. Jarita Holbrook, Johnson Urama, and Thebe Rodney Medupe (Dordecht: Springer Netherlands, 2008), 182, Thebe Rodney Medupe, 'Astronomy as Practiced in the West African City of Timbuktu', в Handbook of Archaeoastronomy and Ethnoastronomy, ed. Clive Ruggles (New York: Springer, 2014), Sékéné Mody Cissoko, 'The Songhay from the 12th to the 16th Century', в General History of Africa: Africa from the Twelfth to the Sixteenth Century, ed. Djibril Tamsir Niane (Paris: UNESCO, 1984), Aslam Farouk-Alli, 'Timbuktu's Scientific Manuscript Heritage: The Reopening of an Ancient Vista?', Journal for the Study of Religion 22 (2009), Mauro Nobili, Sultan, Caliph, and the Renewer of the Faith: Ahmad Lobbo, the Tārīkh al-fattāsh and the Making of an Islamic State in West Africa (Cambridge: Cambridge University Press, 2020), John Hunwick, Timbuktu and the Songhay Empire: Al-Sa'di's Ta'rīkh al-Sūdān down to 1613, and Other Contemporary Documents (Leiden: Brill, 1999), 155 и Abd al-Sadi, Tarikh es-Soudan, пер. Octave Houdas (Paris: Ernest Leroux, 1900), 341.

120

Souleymane Bachir Diagne, 'Toward an Intellectual History of West Africa: The Meaning of Timbuktu', в The Meanings of Timbuktu, eds. Shamil Jeppie and Souleymane Bachir Diagne (Cape Town: HSRC Press, 2008), 24.

121

Cissoko, 'The Songhay', 186–209, Toby Green, A Fistful of Shells: West Africa from the Rise of the Slave Trade to the Age of Revolution (London: Allen Lane, 2019), 25–62, Lalou Meltzer, Lindsay Hooper, and Gerald Klinghardt, Timbuktu: Script and Scholarship (Cape Town: Iziko Museums, 2008) и Douglas Thomas, 'Timbuktu, Mahmud Kati (Kuti) Ibn Mutaw', в African Religions: Beliefs and Practices through History, eds. Douglas Thomas and Temilola Alanamu (Santa Barbara: ABC–Clio, 2019).

122

Medupe et al., 'The Timbuktu Astronomy Project', Farouk-Alli, 'Timbuktu's Scientific Manuscript Heritage', 45, Shamil Jeppie and Souleymane Bachir Diagne, eds., The Meanings of Timbuktu (Cape Town: HSRC Press, 2008) и Ismaël Diadié Haidara and Haoua Taore, 'The Private Libraries of Timbuktu', в Jeppie and Diagne, eds., The Meanings of Timbuktu, 274.

123

Claudia Zaslavsky, Africa Counts: Number and Pattern in African Cultures (Chicago: Lawrence Hill Books, 1999), 201 и 222–3, Suzanne Preston Blier, 'Cosmic References in Ancient Ife', в African Cosmos, ed. Christine Mullen Kreamer (Washington, DC: National Museum of African Art, 2012), Peter Alcock, 'The Stellar Knowledge of Indigenous South Africans', в African Indigenous Knowledge and the Sciences, eds. Gloria Emeagwali and Edward Shizha (Rotterdam: Sense Publishers, 2016), 128 и Keith Snedegar, 'Astronomy in Sub-Saharan Africa', в Selin, ed., Encyclopaedia of the History of Science.

124

Medupe et al., 'The Timbuktu Astronomy Project', Meltzer, Hooper, and Klinghardt, Timbuktu, 94, Diagne, 'Toward an Intellectual History of West Africa', 19, Cissoko, 'The Songhay', 209, Cheikh Anta Diop, Precolonial Black Africa, пер. Harold Salemson (Westport: Lawrence Hill and Company, 1987), 176–179, Elias Saad, Social History of Timbuktu: The Role of Muslim Scholars and Notables 1400–1900 (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), 74, 80–1 и 'Knowledge of the Movement of the Stars and What It Portends in Every Year', Library of Congress, дата обращения: 11 сентября 2020 г., http://hdl.loc.gov/loc.amed/aftmh.tam010.

125

Medupe, 'Astronomy as Practiced in the West African City of Timbuktu', 1102–1104, Meltzer, Hooper, and Klinghardt, Timbuktu, 80 и Hunwick, Timbuktu and the Songhay Empire, 62–65.

126

Green, A Fistful of Shells, 57, Salisu Bala, 'Arabic Manuscripts in the Arewa House (Kaduna, Nigeria)', History in Africa 39 (2012), 334, WAAMD ID #2579, #3955 и #15480, West African Arabic Manuscript Database, дата обращения: 11 сентября 2020 г., https://waamd.lib.berkeley.edu и Ulrich Seetzen, 'Nouveaux renseignements sur le royaume ou empire de Bornou', Annales des voyages, de la geographie et de l'histoire 19 (1812), 176–177 (перевод мой, но хочу поблагодарить за этот источник Реми Девьера).

127

Mervyn Hiskett, 'The Arab Star-Calendar and Planetary System in Hausa Verse', Bulletin of the School of Oriental and African Studies 30 (1967) и Keith Snedegar, 'Astronomical Practices in Africa South of the Sahara', в Astronomy Across Cultures: The History of Non-Western Astronomy, ed. Helaine Selin (Dordrecht: Springer, 2000), 470.

128

Zaslavsky, Africa Counts, 137–152, Adam Gacek, ed., Catalogue of the Arabic Manuscripts in the Library of the School of Oriental and African Studies (London: School of Oriental and African Studies, 1981), 24 и Dorrit van Dalen, Doubt, Scholarship and Society in 17th-Century Central Sudanic Africa (Leiden: Brill, 2016).

129

Zaslavsky, Africa Counts, 137–152 и Musa Salih Muhammad and Sulaiman Shehu, 'Science and Mathematics in Arabic Manuscripts of Nigerian Repositories', Paper Presented at the Middle Eastern Libraries Conference, University of Cambridge, 3–6 July 2017.

130

Medupe et al., 'The Timbuktu Astronomy Project', 183 и H. R. Palmer, ed., Sudanese Memoirs (London: Frank Cass and Co., 1967), 90.

131

Augustín Udías, Searching the Heavens and Earth: The History of Jesuit Observatories (Dordrecht: Kluwer Academic, 2003), 1–40, Michela Fontana, Matteo Ricci: A Jesuit in the Ming Court, пер. Paul Metcalfe (Lanham: Rowman & Littlefield, 2011), 1–12, 185–209, Benjamin Elman, On Their Own Terms: Science in China, 1550–1900 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005), 64–65 и R. Po-Chia Hsia, A Jesuit in the Forbidden City: Matteo Ricci, 1552–1610 (Oxford: Oxford University Press, 2010), 206–207.

132

Fontana, Matteo Ricci, 30, 193–209.

133

Huff, Intellectual Curiosity, 74 и Willard J. Peterson, 'Learning from Heaven: The Introduction of Christianity and Other Western Ideas into Late Ming China', в China and Maritime Europe, 1500–1800: Trade, Settlement, Diplomacy and Missions, ed. John E. Wills Jr (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 100.

134

Catherine Jami, Peter Engelfriet, and Gregory Blue, 'Introduction', в Statecraft and Intellectual Renewal in Late Ming China: The Cross-Cultural Synthesis of Xu Guangqi (1562–1633), eds. Catherine Jami, Peter Engelfriet, and Gregory Blue (Leiden: Brill, 2001), Timothy Brook, 'Xu Guangqi in His Context', в Jami, Engelfriet, and Blue, eds., Statecraft and Intellectual Renewal, Keizo Hashimoto and Catherine Jami, 'From the Elements to Calendar Reform: Xu Guangqi's Shaping of Mathematics and Astronomy', в Jami, Engelfriet, and Blue, eds., Statecraft and Intellectual Renewal, Peter Engelfriet and Siu Man-Keung, 'Xu Guangqi's Attempts to Integrate Western and Chinese Mathematics', в Jami, Engelfriet, and Blue, eds., Statecraft and Intellectual Renewal и Catherine Jami, The Emperor's New Mathematics: Western Learning and Imperial Authority during the Kangxi Reign (Oxford: Oxford University Press, 2011), 25–26.

135

Han Qi, 'Astronomy, Chinese and Western: The Influence of Xu Guangqi's Views in the Early and Mid-Qing', в Jami, Engelfriet, and Blue, eds., Statecraft and Intellectual Renewal, 362.

136

Engelfriet and Siu, 'Xu Guangqi's Attempts to Integrate Western and Chinese Mathematics', 279–299.

137

Jami, The Emperor's New Mathematics, 15, 45, Engelfriet and Siu, 'Xu Guangqi's Attempts to Integrate Western and Chinese Mathematics', 279–299 и Goody, Renaissances, 198–240.

138

Jami, The Emperor's New Mathematics, 31, Joseph Needham, Science and Civilisation in China (Cambridge: Cambridge University Press, 1959), 3:171–176, 3:367 и Elman, On Their Own Terms, 63–66.

139

Huff, Intellectual Curiosity, 90–8 и Elman, On Their Own Terms, 90.

140

Elman, On Their Own Terms, 84.

141

Udías, Searching the Heavens, 18 и Elman, On Their Own Terms, 64.

142

Jami, The Emperor's New Mathematics, 33, Needham, Science and Civilisation, 3:170–370 и Elman, On Their Own Terms, 65–68.

143

Udías, Searching the Heavens, 41–43.

144

Sun Xiaochun, 'On the Star Catalogue and Atlas of Chongzhen Lishu', в Jami, Engelfriet, and Blue, eds., Statecraft and Intellectual Renewal, 311–321 и Joseph Needham, Chinese Astronomy and the Jesuit Mission: An Encounter of Cultures (London: China Society, 1958), 1–12.

145

Needham, Science and Civilisation, 3:456, Jami, The Emperor's New Mathematics, 92 и Han, 'Astronomy, Chinese and Western', 365.

146

Virendra Nath Sharma, Sawai Jai Singh and His Observatories (Delhi: Motilal Banarsidass Publishers, 1995), 1–4, 235–312 и George Rusby Kaye, Astronomical Observatories of Jai Singh (Calcutta: Superintendent Government Printing, 1918), 1–3.

147

Dhruv Raina, 'Circulation and Cosmopolitanism in 18th Century Jaipur', в Cosmopolitismes en Asie du Sud: sources, itinéraires, langues (XVIe–XVIIIe siècle), eds. Corinne Lefevre, Ines G. Županov, and Jorge Flores (Paris: Éditions de l'École des hautes études en sciences sociales, 2015), 307–329, S. A. Khan Ghori, 'Development of Zīj Literature in India', в History of Astronomy in India, eds. S. N. Sen and K. S. Shukla (Delhi: Indian National Science Academy, 1985), K. V. Sharma, 'A Survey of Source Material', в Sen and Shukla, eds., History of Astronomy in India, 8, Takanori Kusuba and David Pingree, Arabic Astronomy in Sanskrit (Leiden: Brill, 2002), 4–5.

148

Raina, 'Circulation and Cosmopolitanism', 307–29 и Huff, Intellectual Curiosity, 123–126.

149

Sharma, Sawai Jai Singh, 41–42 и Anisha Shekhar Mukherji, Jantar Mantar: Maharaj Sawai Jai Singh's Observatory in Delhi (New Delhi: Ambi Knowledge Resources, 2010), 15.

150

Sharma, Sawai Jai Singh, 304–308 и Mukherji, Jantar Mantar, 15.

151

Sharma, Sawai Jai Singh, 254, 284–297, 312, 329–334 и S. M. R. Ansari, 'Introduction of Modern Western Astronomy in India during 18–19 Centuries', в Sen and Shukla, eds., History of Astronomy in India, 372.

152

Sharma, Sawai Jai Singh, 3 и 235–236 и Kaye, Astronomical Observatories, 1–14.

153

Kaye, Astronomical Observatories, 4–14, Mukherji, Jantar Mantar, 13–16 и Sharma, Sawai Jai Singh, 235–43.

154

Там же.

155

Kaye, Astronomical Observatories, 11–13.

156

Simon Schaffer, 'Newton on the Beach: The Information Order of Principia Mathematica', History of Science 47 (2009): 250, Andrew Odlyzko, 'Newton's Financial Misadventures in the South Sea Bubble', Notes and Records of the Royal Society 73 (2019) и Helen Paul, The South Sea Bubble: An Economic History of Its Origins and Consequences (London: Routledge, 2011), 62.

157

Paul Lovejoy, 'The Volume of the Atlantic Slave Trade: A Synthesis', The Journal of African History 4 (1982): 478, John Craig, Newton at the Mint (Cambridge: Cambridge University Press, 1946), 106–9, Schaffer, 'Newton on the Beach', Odlyzko, 'Newton's Financial Misadventures' и MINT 19/2/261r, National Archives, London, UK, via 'MINT00256', The Newton Papers, дата обращения: 15 ноября 2020 г., http://www.newtonproject.ox.ac.uk/view/texts/normalized/MINT00256.

158

Roy Porter, 'Introduction', в The Cambridge History of Science: Eighteenth-Century Science, ed. Roy Porter (Cambridge: Cambridge University Press, 2003), Gerd Buchdahl, The Image of Newton and Locke in the Age of Reason (London: Sheed and Ward, 1961), Thomas Hankins, Science and the Enlightenment (Cambridge: Cambridge University Press, 1985) и Dorinda Outram, The Enlightenment (Cambridge: Cambridge University Press, 1995).

159

Lovejoy, 'The Volume of the Atlantic Slave Trade', 485, John Darwin, After Tamerlane: The Global History of Empire since 1405 (London: Allen Lane, 2007), 157–218 и Felicity Nussbaum, 'Introduction', в The Global Eighteenth Century, ed. Felicity Nussbaum (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2003).

160

Richard Drayton, 'Knowledge and Empire', в The Oxford History of the British Empire: The Eighteenth Century, ed. Peter Marshall (Oxford: Oxford University Press, 1998), Charles Withers and David Livingstone, 'Introduction: On Geography and Enlightenment', в Geography and Enlightenment, eds. Charles Withers and David Livingstone (Chicago: University of Chicago Press, 1999), Larry Stewart, 'Global Pillage: Science, Commerce, and Empire', в Porter, ed., The Cambridge History of Science: Eighteenth-Century Science, Mark Govier, 'The Royal Society, Slavery and the Island of Jamaica, 1660–1700', Notes and Records of the Royal Society 53 (1999) и Sarah Irving, Natural Science and the Origins of the British Empire (London: Pickering & Chatto, 2008), 1.

161

Anthony Grafton with April Shelford and Nancy Siraisi, New Worlds, Ancient Texts: The Power of Tradition and the Shock of Discovery (Cambridge, MA: The Belknap Press, 1992), 198, Irving, Natural Science, 1–44 и Jorge Cañizares-Esguerra, Nature, Empire, and Nation: Explorations of the History of Science in the Iberian World (Stanford: Stanford University Press, 2006), 15–18.

162

Steven Harris, 'Long-Distance Corporations, Big Sciences, and the Geography of Knowledge', Configurations 6 (1998) и Rob Iliffe, 'Science and Voyages of Discovery', в Porter, ed., The Cambridge History of Science: Eighteenth-Century Science.

163

Schaffer, 'Newton on the Beach'.

164

Isaac Newton, The Principia: The Authoritative Translation and Guide, пер. I. Bernard Cohen and Anne Whitman (Berkeley: The University of California Press, 2016), 829–832, John Olmsted, 'The Scientific Expedition of Jean Richer to Cayenne (1672–1673)', Isis 34 (1942), Nicholas Dew, 'Scientific Travel in the Atlantic World: The French Expedition to Gorée and the Antilles, 1681–1683', The British Journal for the History of Science 43 (2010) и Nicholas Dew, 'Vers la ligne: Circulating Measurements around the French Atlantic', в Science and Empire in the Atlantic World, eds. James Delbourgo and Nicholas Dew (New York: Routledge, 2008).

165

Olmsted, 'The Scientific Expedition of Jean Richer', 118–122 и Jean Richer, Observations astronomiques et physiques faites en l'Isle de Caienne (Paris: De l'Imprimerie Royale, 1679).

166

Dew, 'Scientific Travel in the Atlantic World', 8–17.

167

Schaffer, 'Newton on the Beach', 261.

168

Newton, Principia, 832.

169

Schaffer, 'Newton on the Beach', 250–257 и David Cartwright, 'The Tonkin Tides Revisited', Notes and Records of the Royal Society 57 (2003).

170

Michael Hoskin, 'Newton and Newtonianism', в The Cambridge Illustrated History of Astronomy, ed. Michael Hoskin (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), Larrie Ferreiro, Measure of the Earth: The Enlightenment Expedition That Reshaped Our World (New York: Basic Books, 2011), 7–8 и Henry Alexander ed., The Leibniz – Clarke Correspondence: Together with Extracts from Newton's Principia and Opticks (Manchester: Manchester University Press, 1956), 184.

171

Hoskin, 'Newton and Newtonianism' и Rob Iliffe and George Smith, 'Introduction', в The Cambridge Companion to Newton, eds. Rob Iliffe and George Smith (Cambridge: Cambridge University Press, 2016).

172

Iliffe, 'Science and Voyages of Discovery' и John Shank, The Newton Wars and the Beginning of the French Enlightenment (Chicago: University of Chicago Press, 2008).

173

Ferreiro, Measure of the Earth, 132–136.

174

Ferreiro, Measure of the Earth, xiv–xvii, Neil Safier, Measuring the New World: Enlightenment Science and South America (Chicago: University of Chicago Press, 2008), 2–7, Michael Hoare, The Quest for the True Figure of the Earth: Ideas and Expeditions in Four Centuries of Geodesy (Aldershot: Ashgate, 2005), 81–141, Mary Terrall, The Man Who Flattened the Earth: Maupertuis and the Sciences in the Enlightenment (Chicago: University of Chicago Press, 2002) и Rob Iliffe, ' "Aplatisseur du Monde et de Cassini": Maupertuis, Precision Measurement, and the Shape of the Earth in the 1730s', History of Science 31 (1993).

175

Safier, Measuring the New World, 7 и Ferreiro, Measure of the Earth, 31–38.

176

Ferreiro, Measure of the Earth, 62–89.

177

Hoare, The Quest for the True Figure of the Earth, 12–13 и Ferreiro, Measure of the Earth, 133–134.

178

Ferreiro, Measure of the Earth, 105–108, 114.

179

Ferreiro, Measure of the Earth, 108, Iván Ghezzi and Clive Ruggles, 'Chankillo', в Handbook of Archaeoastronomy and Ethnoastronomy, ed. Clive Ruggles (New York: Springer Reference, 2015), 808–13, Clive Ruggles, 'Geoglyphs of the Peruvian Coast', в Ruggles, ed., Handbook of Archaeoastronomy and Ethnoastronomy, 821–822.

180

Brian Bauer and David Dearborn, Astronomy and Empire in the Ancient Andes: The Cultural Origins of Inca Sky Watching (Austin: University of Texas Press, 1995), 14–16, Brian Bauer, The Sacred Landscape of the Inca: The Cusco Ceque System (Austin: University of Texas Press, 1998), 4–9 и Reiner Tom Zuidema, 'The Inca Calendar', in Native American Astronomy, ed. Anthony Aveni (Austin: University of Texas Press, 1977), 220–33.

181

Zuidema, 'Inca Calendar', 250 и Bauer, Sacred Landscape, 8.

182

Ferreiro, Measure of the Earth, 26 и 107–111, Bauer and Dearborn, Astronomy and Empire, 27 и Safier, Measuring the New World, 87–88.

183

Ferreiro, Measure of the Earth, 108.

184

Ferreiro, Measure of the Earth, 221–222.

185

Teuira Henry, 'Tahitian Astronomy', Journal of the Polynesian Society 16 (1907): 101–104 и William Frame and Laura Walker, James Cook: The Voyages (Montreal: McGill-Queen's University Press, 2018), 40.

186

Henry, 'Tahitian Astronomy', 101–2, Frame and Walker, James Cook, 40, Andrea Wulf, Chasing Venus: The Race to Measure the Heavens (London: William Heinemann, 2012), xix–xxvi и Harry Woolf, The Transits of Venus: A Study of Eighteenth-Century Science (Princeton: Princeton University Press, 1959), 3–22.

187

Iliffe, 'Science and Voyages of Discovery', 624–628, Wulf, Chasing Venus, 128 и Anne Salmond, The Trial of the Cannibal Dog: Captain Cook and the South Seas (London: Penguin Books, 2004), 31–32.

188

Newton, Principia, 810–815 и Woolf, Transits of Venus, 3.

189

Wulf, Chasing Venus, xix–xxiv и Woolf, Transits of Venus, 3–16.

190

Wulf, Chasing Venus, 185 и Woolf, Transits of Venus, 182–7.

191

Rebekah Higgitt and Richard Dunn, 'Introduction', в Navigational Empires in Europe and Its Empires, 1730–1850, eds. Rebekah Higgitt and Richard Dunn (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2016), Wayne Orchiston, 'From the South Seas to the Sun', в Science and Exploration in the Pacific: European Voyages to the Southern Oceans in the Eighteenth Century, ed. Margarette Lincoln (Woodbridge: Boydell & Brewer, 1998), 55–56 и Iliffe, 'Science and Voyages of Discovery', 635.

192

Salmond, Trial, 51.

193

Salmond, Trial, 64–67, Wulf, Chasing Venus, 168 и Simon Schaffer, 'In Transit: European Cosmologies in the Pacific', в The Atlantic World in the Antipodes: Effects and Transformations since the Eighteenth Century, ed. Kate Fullagar (Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2012), 70.

194

Salmond, Trial, 79, Orchiston, 'From the South Seas', 58–59, Charles Green, 'Observations Made, by Appointment of the Royal Society, at King George's Island in the South Seas', Philosophical Transactions 61 (1771): 397, 411.

195

Wulf, Chasing Venus, 192–193, Orchiston, 'From the South Seas', 59 и Vladimir Shiltsev, 'The 1761 Discovery of Venus' Atmosphere: Lomonosov and Others', Journal of Astronomical History and Heritage 17 (2014): 85–88.

196

Wulf, Chasing Venus, 201.

197

Salmond, Trial, 95 и David Lewis, We, the Navigators: The Ancient Art of Landfinding in the Pacific (Honolulu: University of Hawaii Press, 1994).

198

Salmond, Trial, 38–39, Lewis, We, the Navigators, 7–8, Joan Druett, Tupaia: Captain Cook's Polynesian Navigator (Auckland: Random House, 2011), 1–11 и Lars Eckstein and Anja Schwarz, 'The Making of Tupaia's Map: A Story of the Extent and Mastery of Polynesian Navigation, Competing Systems of Wayfinding on James Cook's Endeavour, and the Invention of an Ingenious Cartographic System', The Journal of Pacific History 54 (2019): 4.

199

Lewis, We, the Navigators, 82–101 и Ben Finney, 'Nautical Cartography and Traditional Navigation in Oceania', в The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies, eds. David Woodward and G. Malcolm Lewis (Chicago: University of Chicago Press, 1998), 2:443.

200

Finney, 'Nautical Cartography', 443 and 455–479 и Lewis, We, the Navigators, 218–248.

201

Druett, Tupaia, 2, Salmond, Trial, 38–9 и Eckstein and Schwarz, 'Tupaia's Map', 4.

202

Salmond, Trial, 37–40 и Eckstein and Schwarz, 'Tupaia's Map', 4.

203

Salmond, Trial, 112, Eckstein and Schwarz, 'Tupaia's Map', 93–94 и Finney, 'Nautical Cartography', 446.

204

Salmond, Trial, 99–101 и Eckstein and Schwarz, 'Tupaia's Map', 5.

205

Eckstein and Schwarz, 'Tupaia's Map'.

206

Там же, 29–52.

207

Там же, 32–52.

208

Salmond, Trial, 110–13 и Eckstein and Schwarz, 'Tupaia's Map', 5.

209

Eckstein and Schwarz, 'Tupaia's Map', 6–13.

210

Valentin Boss, Newton and Russia: The Early Influence, 1698–1796 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1972), 2–5, Loren Graham, Science in Russia and the Soviet Union: A Short History (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), 17 и Alexander Vucinich, Science in Russian Culture: A History to 1860 (London: P. Owen, 1965), 1:51.

211

Boss, Newton and Russia, 5–14, Vucinich, Science in Russian Culture, 1:43–44, Arthur MacGregor, 'The Tsar in England: Peter the Great's Visit to London in 1698', The Seventeenth Century 19 (2004): 129–131 и Papers Connected with the Principia, MS Add. 3965.12, ff.357–358, Cambridge University Library, Cambridge, UK, via 'NATP00057', The Newton Papers, дата обращения: 15 ноября 2020 г., http://www.newtonproject.ox.ac.uk/view/texts/normalized/NATP00057.

212

Boss, Newton and Russia, 9 и Vucinich, Science in Russian Culture, 1:51–54 и 1:74.

213

Boss, Newton and Russia, 116, 235, Vucinich, Science in Russian Culture, 1:45 и 1:75–76, Wulf, Chasing Venus, 97 и Simon Werrett, 'Better Than a Samoyed: Newton's Reception in Russia', в Reception of Isaac Newton in Europe, eds. Helmut Pulte and Scott Mandelbrote (London: Bloomsbury, 2019), 1:217–223.

214

Boss, Newton and Russia, 94–95 и John Appleby, 'Mapping Russia: Farquharson, Delisle and the Royal Society', Notes and Records of the Royal Society 55 (2001): 192.

215

Andre Grinëv, Russian Colonization of Alaska: Preconditions, Discovery, and Initial Development, 1741–1799, пер. Richard Bland (Lincoln, NE: University of Nebraska Press, 2018), 73, Alexey Postnikov and Marvin Falk, Exploring and Mapping Alaska: The Russian America Era, 1741–1867, пер. Lydia Black (Fairbanks: University of Alaska Press, 2015), 2–6 и Orcutt Frost, Bering: The Russian Discovery of America (New Haven: Yale University Press, 2003), xiii–xiv.

216

Frost, Bering, xiii и 34.

217

Robin Inglis, Historical Dictionary of the Discovery and Exploration of the Northwest Coast of America (Lanham: Scarecrow Press, 2008), xxxi–xxxii.

218

Frost, Bering, 40–63.

219

Frost, Bering, 65–158, Postnikov and Falk, Exploring and Mapping, 32 и 46 и Carol Urness, 'Russian Mapping of the North Pacific to 1792', в Enlightenment and Exploration in the North Pacific, 1741–1805, eds. Stephen Haycox, James Barnett, and Caedmon Liburd (Seattle: University of Washington Press, 1997), 132–137.

220

Frost, Bering, 144–58, Frank Golder, ed., Bering's Voyages: An Account of the Efforts of the Russians to Determine the Relation of Asia and America (New York: American Geographical Society, 1922), 1:91–99 и Dean Littlepage, Steller's Island: Adventures of a Pioneer Naturalist in Alaska (Seattle: Mountaineers Books, 2006), 61–62.

221

Inglis, Historical Dictionary, xlix и 39, Urness, 'Russian Mapping', 139–42, Postnikov and Falk, Exploring and Mapping, 78–174 и Simon Werrett, 'Russian Responses to the Voyages of Captain Cook', в Captain Cook: Explorations and Reassessments, ed. Glyndwr Williams (Woodbridge: Boydell & Brewer, 2004), 184–187.

222

Postnikov and Falk, Exploring and Mapping, 159–161, Werrett, 'Better Than a Samoyed', 226 и Alekseĭ Postnikov, 'Learning from Each Other: A History of Russian-Native Contacts in Late Eighteenth – Early Nineteenth Century Exploration and Mapping of Alaska and the Aleutian Islands', International Hydrographic Review 6 (2005): 10.

223

Postnikov and Falk, Exploring and Mapping, 99.

224

John MacDonald, The Arctic Sky: Inuit Astronomy, Star Lore, and Legend (Toronto: Royal Ontario Museum, 1998), 5–15, 101, 164–167 и Ülo Siimets, 'The Sun, the Moon and Firmament in Chukchi Mythology and on the Relations of Celestial Bodies and Sacrifices', Folklore 32 (2006): 133–148.

225

MacDonald, Arctic Sky, 9, 44–45 и Siimets, 'Sun, Moon and Firmament', 148–150.

226

MacDonald, Arctic Sky, 173–178 и David Lewis and Mimi George, 'Hunters and Herders: Chukchi and Siberian Eskimo Navigation across Snow and Frozen Sea', The Journal of Navigation 44 (1991): 1–5.

227

Postnikov and Falk, Exploring and Mapping, 99–100, Inglis, Historical Dictionary, 96 и John Bockstoce, Fur and Frontiers in the Far North: The Contest among Native and Foreign Nations for the Bering Fur Trade (New Haven: Yale University Press, 2009), 75–76.

228

Postnikov and Falk, Exploring and Mapping, 161–174.

229

Dew, 'Vers la ligne', 53.

230

Shino Konishi, Maria Nugent, and Tiffany Shellam, 'Exploration Archives and Indigenous Histories', в Indigenous Intermediaries: New Perspectives on Exploration Archives, eds. Shino Konishi, Maria Nugent, and Tiffany Shellam (Acton: Australian National University Press, 2015), Simon Schaffer, Lissa Roberts, Kapil Raj, and James Delbourgo, 'Introduction', в The Brokered World: Go-Betweens and Global Intelligence, 1770–1820, eds. Simon Schaffer, Lissa Roberts, Kapil Raj, and James Delbourgo (Sagamore Beach: Science History Publications, 2009) и Schaffer, 'Newton on the Beach', 267.

231

Vincent Carretta, 'Who was Francis Williams?', Early American Literature 38 (2003) и Gretchen Gerzina, Black London: Life before Emancipation (New Brunswick: Rutgers University Press, 1995), 6, 40–41.

232

Natural History Museum [далее NHM], 'Slavery and the Natural World, Chapter 2: People and Slavery', дата обращения: 15 октября 2019 г., https://www.nhm.ac.uk/content/dam/nhmwww/discover/slavery-natural-world/chapter-2-peopleand-slavery.pdf и Susan Scott Parrish, American Curiosity: Cultures of Natural History in the Colonial British Atlantic World (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006), 1–10.

233

NHM, 'Slavery and the Natural World, Chapter 2: People and Slavery', Parrish, American Curiosity, 1–10 и Londa Schiebinger, Plants and Empire: Colonial Bioprospecting in the Atlantic World (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009), 8.

234

Parrish, American Curiosity, 1–10, Schiebinger, Plants and Empire, 209–219 и Lisbet Koerner, 'Carl Linnaeus in His Time and Place', в Cultures of Natural History, eds. Nicholas Jardine, James Secord, and Emma Spary (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), 145–149.

235

NHM, 'Slavery and the Natural World, Chapter 2: People and Slavery' и Parrish, American Curiosity, 1–10.

236

Richard Drayton, Nature's Government: Science, Imperial Britain, and the 'Improvement' of the World (New Haven: Yale University Press, 2000), Harold Cook, Matters of Exchange: Commerce, Medicine, and Science in the Dutch Golden Age (New Haven: Yale University Press, 2007), Dániel Margócsy, Commercial Visions: Science, Trade, and Visual Culture in the Dutch Golden Age (Chicago: University of Chicago Press, 2014), Londa Schiebinger and Claudia Swan, eds., Colonial Botany: Science, Commerce, and Politics in the Early Modern World (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2005), Kris Lane, 'Gone Platinum: Contraband and Chemistry in Eighteenth-Century Colombia', Colonial Latin American Review 20 (2011) и Schiebinger, Plants and Empire, 194.

237

Schiebinger, Plants and Empire, 7–8 и Lisbet Koerner, Linnaeus: Nature and Nation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999), 1–2.

238

Drayton, Nature's Government, Schiebinger, Plants and Empire, Miles Ogborn, 'Vegetable Empire', в Worlds of Natural History, eds. Helen Curry, Nicholas Jardine, James Secord, and Emma Spary (Cambridge: Cambridge University Press, 2018) и James McClellan III, Colonialism and Science: Saint Domingue and the Old Regime (Chicago: University of Chicago Press, 2010), 148–159.

239

Schiebinger, Plants and Empire, 25–30, James Delbourgo, 'Sir Hans Sloane's Milk Chocolate and the Whole History of the Cacao', Social Text 29 (2011), James Delbourgo, Collecting the World: The Life and Curiosity of Hans Sloane (London: Allen Lane, 2015), 35–59 и Edwin Rose, 'Natural History Collections and the Book: Hans Sloane's A Voyage to Jamaica (1707–1725) and His Jamaican Plants', Journal of the History of Collections 30 (2018).

240

NHM, 'Slavery and the Natural World, Chapter 2: People and Slavery', Schiebinger, Plants and Empire, 28, Delbourgo, Collecting the World, 35–59 и Hans Sloane, A Voyage to the Islands Madera, Barbados, Nieves, S. Christophers and Jamaica (London: B.M. for the Author, 1707).

241

Miles Ogborn, 'Talking Plants: Botany and Speech in Eighteenth-Century Jamaica', History of Science 51 (2013): 264, Judith Carney and Richard Rosomoff, In the Shadow of Slavery: Africa's Botanical Legacy in the Atlantic World (Berkeley: University of California Press, 2011), 71, 124, и Bertram Osuagwu, The Igbos and Their Traditions, пер. Frances W. Pritchett (Lagos: Macmillan Nigeria, 1978), 1–22.

242

Carney and Rosomoff, In the Shadow of Slavery, 123–124.

243

Londa Schiebinger, Secret Cures of Slaves: People, Plants, and Medicine in the Eighteenth-Century Atlantic World (Stanford: Stanford University Press, 2017), 1–9 и 45–59.

244

Ogborn, 'Talking Plants', 255–271, Kathleen Murphy, 'Collecting Slave Traders: James Petiver, Natural History, and the British Slave Trade', William and Mary Quarterly 70 (2013) и NHM, 'Slavery and the Natural World, Chapter 7: Fevers', дата обращения: 15 октября 2019 г., https://www.nhm.ac.uk/content/dam/nhmwww/discover/slavery-natural-world/chapter-7-fevers.pdf.

245

Schiebinger, Secret Cures of Slaves, 90, Ogborn, 'Talking Plants', 275 и Kwasi Konadu, Indigenous Medicine and Knowledge in African Society (London: Routledge, 2007), 85–89.

246

Schiebinger, Plants and Empire, 1–35, NHM, 'Slavery and the Natural World, Chapter 2: People and Slavery' и Julie Hochstrasser, 'The Butterfly Effect: Embodied Cognition and Perceptual Knowledge in Maria Sibylla Merian's Metamorphosis Insectorum Surinamensium', в The Dutch Trading Companies as Knowledge Networks, eds. Siegfried Huigen, Jan de Jong, and Elmer Kolfin (Leiden: Brill, 2010), 59–60.

247

Schiebinger, Secret Cures of Slaves, 12, NHM, 'Slavery and the Natural World, Chapter 6: Resistance', дата обращения: 15 октября 2019 г., https://www.nhm.ac.uk/content/dam/nhmwww/discover/slavery-natural-world/chapter-6-resistance.pdf и Susan Scott Parrish, 'Diasporic African Sources of Enlightenment Knowledge', в Science and Empire in the Atlantic World, eds. James Delbourgo and Nicholas Dew (New York: Routledge, 2008), 294.

248

Richard Grove, 'Indigenous Knowledge and the Significance of South-West India for Portuguese and Dutch Constructions of Tropical Nature', Modern Asian Studies 30 (1996), K. S. Manilal, ed., Botany and History of Hortus Malabaricus (Rotterdam: A. A. Balkema, 1980), 1–3, J. Heniger, Hendrik Adriaan van Reede tot Drakenstein (1636–1691) and Hortus Malabaricus (Rotterdam: A. A. Balkema, 1986), vii–xii and 3–95, Kapil Raj, Relocating Modern Science: Circulation and the Construction of Knowledge in South Asia and Europe, 1650–1900 (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007), 44–45 и Hendrik van Rheede, Hortus Indicus Malabaricus (Amsterdam: Johannis van Someren, 1678), vol. 1, pl. 9.

249

Grove, 'Indigenous Knowledge', 134–135 и Heniger, Hendrik Adriaan van Reede, 3–33.

250

Grove, 'Indigenous Knowledge', 136–139, Heniger, Hendrik Adriaan van Reede, 41–64, 144–148 и H. Y. Mohan Ram, 'On the English Edition of van Rheede's Hortus Malabaricus', Current Science 89 (2005).

251

Heniger, Hendrik Adriaan van Reede, 147–148 и Rajiv Kamal, Economy of Plants in the Vedas (New Delhi: Commonwealth Publishers, 1988), 1–23.

252

Heniger, Hendrik Adriaan van Reede, 43 и 143–148 и Grove, 'Indigenous Knowledge', 139.

253

E. M. Beekman, 'Introduction: Rumphius' Life and Work', в Georg Eberhard Rumphius, The Ambonese Curiosity Cabinet, пер. E. M. Beekman (New Haven: Yale University Press, 1999), xxxv–lxvii и Genie Yoo, 'Wars and Wonders: The Inter-Island Information Networks of Georg Everhard Rumphius', The British Journal for the History of Science 51 (2018): 561.

254

Beekman, 'Introduction', xxxv–xcviii и George Sarton, 'Rumphius, Plinius Indicus (1628–1702)', Isis 27 (1937).

255

Matthew Sargent, 'Global Trade and Local Knowledge: Gathering Natural Knowledge in Seventeenth-Century Indonesia', в Intercultural Exchange in Southeast Asia: History and Society in the Early Modern World, eds. Tara Alberts and David Irving (London: I. B. Taurus, 2013), 155–156.

256

Beekman, 'Introduction', lxvii, Sargent, 'Global Trade', 156, Jeyamalar Kathirithamby-Wells, 'Unlikely Partners: Malay-Indonesian Medicine and European Plant Science', в The East India Company and the Natural World, eds. Vinita Damodaran, Anna Winterbottom, and Alan Lester (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014), 195–203 и Benjamin Schmidt, Inventing Exoticism: Geography, Globalism, and Europe's Early Modern World (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2015), 136–138.

257

Yoo, 'Wars and Wonders', 567–569.

258

Georg Eberhard Rumphius, The Ambonese Curiosity Cabinet, пер. E. M. Beekman (New Haven: Yale University Press, 1999), 93–94, Georg Eberhard Rumphius, Rumphius' Orchids: Orchid Texts from The Ambonese Herbal, пер. E. M. Beekman (New Haven: Yale University Press, 2003), 87 и Maria-Theresia Leuker, 'Knowledge Transfer and Cultural Appropriation: Georg Everhard Rumphius's D'Amboinsche Rariteitkamer (1705)', в Huigen, de Jong, and Kolfin, eds. The Dutch Trading Companies.

259

Beekman, 'Introduction', lxii–lxiii.

260

Ray Desmond, The European Discovery of the Indian Flora (Oxford: Oxford University Press, 1992), 57–59 и Tim Robinson, William Roxburgh: The Founding Father of Indian Botany (Chichester: Phillimore, 2008), 41–43.

261

Desmond, European Discovery, 59 и Robinson, William Roxburgh, 41.

262

Robinson, William Roxburgh, 5–10, Pratik Chakrabarti, Materials and Medicine: Trade, Conquest and Therapeutics in the Eighteenth Century (Manchester: Manchester University Press, 2010), 41, Minakshi Menon, 'Medicine, Money, and the Making of the East India Company State: William Roxburgh in Madras, c. 1790', в Histories of Medicine and Healing in the Indian Ocean World, eds. Anna Winterbottom and Facil Tesfaye (Basingstoke: Palgrave, 2016), 2:152–159 и Arthur MacGregor, 'European Enlightenment in India: An Episode of Anglo-German Collaboration in the Natural Sciences on the Coromandel Coast, Late 1700s – Early 1800s', в Naturalists in the Field: Collecting, Recording and Preserving the Natural World from the Fifteenth to the Twenty-First Century (Leiden: Brill, 2018), 383.

263

Prakash Kumar, Indigo Plantations and Science in Colonial India (Cambridge: Cambridge University Press, 2012), 68–75 и Menon, 'Medicine, Money, and the Making of the East India Company State', 160.

264

Robinson, William Roxburgh, 43–56.

265

Robinson, William Roxburgh, 95, Chakrabarti, Materials and Medicine, 126, Beth Tobin, Picturing Imperial Power: Colonial Subjects in Eighteenth-Century British Painting (Durham, NC: Duke University Press, 1999), 194–201, M. Lazarus and H. Pardoe, eds., Catalogue of Botanical Prints and Drawings: The National Museums & Galleries of Wales (Cardiff: National Museums & Galleries of Wales, 2003), 35, I. G. Khan, 'The Study of Natural History in 16th – 17th Century Indo-Persian Literature', Proceedings of the Indian History Congress 67 (2002) и Versha Gupta, Botanical Culture of Mughal India (Bloomington: Partridge India, 2018).

266

Markman Ellis, Richard Coulton, and Matthew Mauger, Empire of Tea: The Asian Leaf That Conquered the World (London: Reaktion Books, 2015), 32–35, 105 и Erika Rappaport, A Thirst for Empire: How Tea Shaped the Modern World (Princeton: Princeton University Press, 2017), 23.

267

Ellis, Coulton, and Mauger, Empire of Tea, 9 и 22–57, Rappaport, A Thirst for Empire, 41, Linda Barnes, Needles, Herbs, Gods, and Ghosts: China, Healing, and the West to 1848 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005), 93–116 и 181–185 и Jane Kilpatrick, Gifts from the Gardens of China (London: Frances Lincoln, 2007), 9–16.

268

Markman Ellis, 'The British Way of Tea: Tea as an Object of Knowledge between Britain and China, 1690–1730', в Curious Encounters: Voyaging, Collecting, and Making Knowledge in the Long Eighteenth Century, eds. Adriana Craciun and Mary Terrall (Toronto: University of Toronto Press, 2019), 27–33.

269

Ellis, Coulton, and Mauger, Empire of Tea, 66–67 and 109–110.

270

Ellis, 'The British Way of Tea', 23–28 и James Ovington, An Essay upon the Nature and Qualities of Tea (London: R. Roberts, 1699), 7–14.

271

Ellis, 'The British Way of Tea', 29–32, Kilpatrick, Gifts from the Gardens of China, 34–48 и Charles Jarvis and Philip Oswald, 'The Collecting Activities of James Cuninghame FRS on the Voyage of Tuscan to China (Amoy) between 1697 and 1699', Notes and Records of the Royal Society 69 (2015).

272

Ellis, 'The British Way of Tea', 29–32 и James Cuninghame, 'Part of Two Letters to the Publisher from Mr James Cunningham, F. R.S.', Philosophical Transactions of the Royal Society 23 (1703): 1205–1206.

273

Ellis, Coulton, and Mauger, Empire of Tea, 15–19, Huang Hsing-Tsung, Science and Civilisation in China: Biology and Biological Technology, Fermentations and Food Science (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), vol. 6, part 5, 506–515 и James A. Benn, Tea in China: A Religious and Cultural History (Hong Kong: Hong Kong University Press, 2015), 117–144.

274

Carla Nappi, The Monkey and the Inkpot: Natural History and Its Transformations in Early Modern China (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009), 10–33 и 141–142 и Federico Marcon, The Knowledge of Nature and the Nature of Knowledge in Early Modern Japan (Chicago: University of Chicago Press, 2015), 25–50.

275

Nappi, The Monkey and the Inkpot, 10–33, Marcon, The Knowledge of Nature, 25–50, Ellis, 'The British Way of Tea', 27, Georges Métailié, Science and Civilisation in China: Biology and Biological Technology, Traditional Botany: An Ethnobotanical Approach (Cambridge: Cambridge University Press, 2015), vol. 6, part 4, 77–78 и Joseph Needham, Science and Civilisation in China: Biology and Biological Technology, Botany (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), vol. 6, part 1, 308–321.

276

Nappi, The Monkey and the Inkpot, 155–158, Needham, Science and Civilisation, vol. 6, part 1, 308–321, Métailié, Science and Civilisation in China, vol. 6, part 4, 36, 77 и Marcon, The Knowledge of Nature, 25–50.

277

Nappi, The Monkey and the Inkpot, 19, Métailié, Science and Civilisation in China, vol. 6, part 4, 620–625.

278

Nappi, The Monkey and the Inkpot, 19, Métailié, Science and Civilisation in China, vol. 6, part 4, 620–625 и Jordan Goodman and Charles Jarvis, 'The John Bradby Blake Drawings in the Natural History Museum, London: Joseph Banks Puts Them to Work', Curtis's Botanical Magazine 34 (2017): 264.

279

Marcon, The Knowledge of Nature, 128–131, 161–163 и Ishiyama Hiroshi, 'The Herbal of Dodonaeus', цит. по: Bridging the Divide: 400 Years, The Netherlands – Japan, eds. Leonard Blussé, Willem Remmelink, and Ivo Smits (Leiden: Hotei, 2000), 100–101.

280

Marcon, The Knowledge of Nature, 128–131, 161–163 и 171–203.

281

Marcon, The Knowledge of Nature, x и 3–6, Iioka Naoko, 'Wei Zhiyan and the Subversion of the Sakoku', в Offshore Asia: Maritime Interactions in Eastern Asia before Steamships, eds. Fujita Kayoko, Shiro Momoki, and Anthony Reid (Singapore: Institute of Southeast Asian Studies, 2013) и Ronald Toby, 'Reopening the Question of Sakoku: Diplomacy in the Legitimation of the Tokugawa Bakufu', Journal of Japanese Studies 3 (1977): 358.

282

Marcon, The Knowledge of Nature, 113–128, 141–146 и Marie-Christine Skuncke, Carl Peter Thunberg: Botanist and Physician (Uppsala: Swedish Collegium for Advanced Study, 2014), 113.

283

Marcon, The Knowledge of Nature, 128–131, 161–163 и Harmen Beukers, 'Dodonaeus in Japanese: Deshima Surgeons as Mediators in the Early Introduction of Western Natural History', в Dodonaeus in Japan: Translation and the Scientific Mind in the Tokugawa Period, eds. W. F. Vande Walle and Kazuhiko Kasaya (Leuven: Leuven University Press, 2002), 291.

284

Marcon, The Knowledge of Nature, 55–73.

285

Marcon, The Knowledge of Nature, 6, 87–102.

286

Marcon, The Knowledge of Nature, 90–96.

287

Marcon, The Knowledge of Nature, 91.

288

Timon Screech, 'The Visual Legacy of Dodonaeus in Botanical and Human Categorisation', в Vande Walle and Kasaya, eds., Dodonaeus in Japan, 221–223, T. Yoshida, ' "Dutch Studies" and Natural Sciences', в Blussé, Remmelink, and Smits, eds., Bridging the Divide, Kenkichiro Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists: 1868–1900', History and Philosophy of the Physical Sciences 6 (1975): 7–13, James Bartholomew, The Formation of Science in Japan: Building a Research Tradition (New Haven: Yale University Press, 1989), 10–15, Marcon, The Knowledge of Nature, 128–130, Hiroshi, 'The Herbal of Dodonaeus', 100–101 и Tôru Haga, 'Dodonaeus and Tokugawa Culture: Hiraga Gennai and Natural History in Eighteenth-Century Japan', в Vande Walle and Kasaya, eds., Dodonaeus in Japan, 242–251.

289

Marcon, The Knowledge of Nature, 135–137 и Skuncke, Carl Peter Thunberg, 93–99, 101–104.

290

Skuncke, Carl Peter Thunberg, 120–126.

291

Там же, 122–126.

292

Skuncke, Carl Peter Thunberg, 105, 128–135 и Marcon, The Knowledge of Nature, 135–137.

293

Skuncke, Carl Peter Thunberg, 130, 206 и Richard Rudolph, 'Thunberg in Japan and His Flora Japonica in Japanese', Monumenta Nipponica 29 (1974): 168.

294

Carl Thunberg, Flora Japonica (Leipzig: I. G. Mülleriano, 1784), 229.

295

Justin Smith, 'The Ibis and the Crocodile: Napoleon's Egyptian Campaign and Evolutionary Theory in France, 1801–1835', Republic of Letters 6 (2018), Paul Nicholson, 'The Sacred Animal Necropolis at North Saqqara: The Cults and Their Catacombs', в Divine Creatures: Animal Mummies in Ancient Egypt, ed. Salima Ikram (Cairo: American University in Cairo Press, 2005) и Caitlin Curtis, Craig Millar, and David Lambert, 'The Sacred Ibis Debate: The First Test of Evolution', PLOS Biology 16 (2018).

296

Jean Herold, Bonaparte in Egypt (London: Hamish Hamilton, 1962), 164–200, Charles Gillispie, 'Scientific Aspects of the French Egyptian Expedition 1798–1801', Proceedings of the American Philosophical Society 133 (1989), Nina Burleigh, Mirage: Napoleon's Scientists and the Unveiling of Egypt (New York: Harper, 2007), vi–x и Jane Murphy, 'Locating the Sciences in Eighteenth-Century Egypt', The British Journal for the History of Science 43 (2010).

297

Toby Appel, The Cuvier – Geoffroy Debate: French Biology in the Decades before Darwin (Oxford: Oxford University Press, 1987), 1–10 и 69–97, Burleigh, Mirage, 195–207, Curtis, Millar, and Lambert, 'The Sacred Ibis Debate', Smith, 'The Ibis and the Crocodile' и Murphy, 'Locating the Sciences', 558–565.

298

Appel, The Cuvier – Geoffroy Debate, 72–77 и Nicholson, 'The Sacred Animal Necropolis', 44–52.

299

Curtis, Millar, and Lambert, 'The Sacred Ibis Debate', 2–5, Smith, 'The Ibis and the Crocodile', 5–9 и Martin Rudwick, Bursting the Limits of Time: The Reconstruction of Geohistory in the Age of Revolution (Chicago: University of Chicago Press, 2007), 394–396.

300

Curtis, Millar, and Lambert, 'The Sacred Ibis Debate', 2–5, Smith, 'The Ibis and the Crocodile', 5–9, Rudwick, Bursting the Limits of Time, 394–396, Appel, The Cuvier – Geoffroy Debate, 82 и Martin Rudwick, Georges Cuvier, Fossil Bones, and Geological Catastrophes: New Translations and Interpretations of the Primary Texts (Chicago: University of Chicago Press, 2008), 229.

301

Smith, 'The Ibis and the Crocodile', 4, Robert Young, Darwin's Metaphor: Nature's Place in Victorian Culture (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), 40–41, Marwa Elshakry, 'Spencer's Arabic Readers', в Global Spencerism: The Communication and Appropriation of a British Evolutionist, ed. Bernard Lightman (Leiden: Brill, 2016) и G. Clinton Godart, 'Spencerism in Japan: Boom and Bust of a Theory', в Global Spencerism, ed. Lightman.

302

Janet Browne, Charles Darwin: Voyaging (London: Jonathan Cape, 1995) и Ana Sevilla, 'On the Origin of Species and the Galapagos Islands', в Darwin, Darwinism and Conservation in the Galapagos Islands, eds. Diego Quiroga and Ana Sevilla (Cham: Springer International, 2017).

303

James Secord, 'Global Darwin', в Darwin, eds. William Brown and Andrew Fabian (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), Alexander Vucinich, Darwin in Russian Thought (Berkeley: University of California Press, 1989), 12 и G. Clinton Godart, Darwin, Dharma, and the Divine: Evolutionary Theory and Religion in Modern Japan (Honolulu: University of Hawaii Press, 2017), 19–20.

304

Alex Levine and Adriana Novoa, ¡Darwinistas! The Construction of Evolutionary Thought in Nineteenth Century Argentina (Leiden: Brill, 2012), x–xii, 85, 91–95 и Adriana Novoa and Alex Levine, From Man to Ape: Darwinism in Argentina, 1870–1920 (Chicago: University of Chicago Press, 2010), 17.

305

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 91–95 и Novoa and Levine, From Man to Ape, 33–37.

306

Levine and Novoa, ¡ Darwinistas!, 85–95, Novoa и Levine, From Man to Ape, 33–37, Чарльз Дарвин – Франсиско Муньису, 26 февраля 1847 г., Darwin Correspondence Project, письмо № 1063, дата обращения: 14 августа 2020 г., https://www.darwinproject.ac.uk/letter/DCP-LETT-1063.xml, Чарльз Дарвин – Ричарду Оуэну, 12 февраля [1847 г.], Darwin Correspondence Project, Письмо № 1061, дата обращения: 14 августа 2020 г., https://www.darwinproject.ac.uk/letter/DCP-LETT-1061.xml, Чарльз Дарвин – Ричарду Оуэну, 4 февраля 1842 г., Darwin Correspondence Project, письмо № 617G, дата обращения: 14 августа 2020 г., https://www.darwinproject.ac.uk/letter/DCP-LETT-617G.xml.

307

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 85, Novoa and Levine, From Man to Ape, 31, Arturo Argueta Villamar, 'Darwinism in Latin America: Reception and Introduction', в Quiroga and Sevilla, eds., Darwin, Darwinism and Conservation и Thomas Glick, Miguel Ángel Puig-Samper, and Rosaura Ruiz, eds., The Reception of Darwinism in the Iberian World: Spain, Spanish America, and Brazil (Dordrecht: Springer Netherlands, 2001).

308

Novoa and Levine, From Man to Ape, 18–19, 30, 78–81, Maria Margaret Lopes and Irina Podgorny, 'The Shaping of Latin American Museums of Natural History, 1850–1990', Osiris 15 (2000): 108–18 и Carolyne Larson, '"Noble and Delicate Sentiments": Museum Natural Scientists as an Emotional Community in Argentina, 1862–1920', Historical Studies in the Natural Sciences 47 (2017): 43–50.

309

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 113–116, Novoa and Levine, From Man to Ape, 83–87, Larson, '"Noble and Delicate Sentiments"', 53, Marcelo Montserrat, 'The Evolutionist Mentality in Argentina: An Ideology of Progress', в Glick, Puig-Samper, and Ruiz, eds., The Reception of Darwinism, 6 и Francisco Moreno, Viaje a la patagonia austral (Buenos Aires: Sociedad de Abogados Editores), 28 и 199.

310

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 113–116, Novoa and Levine, From Man to Ape, 83–87, Carolyne Larson, Our Indigenous Ancestors: A Cultural History of Museums, Science, and Identity in Argentina, 1877–1943 (University Park: Penn State University Press, 2015), 17–20 и Frederico Freitas, 'The Journeys of Francisco Moreno', дата обращения: 5 июня 2020 г., https://fredericofreitas.org/2009/08/18/the-journeys-of-franciscomoreno/.

311

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 113–123 и Novoa and Levine, From Man to Ape, 83–87 и 148–150.

312

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 116, Larson, Our Indigenous Ancestors, 35–42 и Sadiah Qureshi, 'Looking to Our Ancestors', в Time Travelers: Victorian Encounters with Time and History, eds. Adelene Buckland and Sadiah Qureshi (Chicago: University of Chicago Press, 2020).

313

Larson, Our Indigenous Ancestors, 35–42, Novoa and Levine, From Man to Ape, 125 и Carlos Gigoux, ' "Condemned to Disappear": Indigenous Genocide in Tierra del Fuego', Journal of Genocide Research (2020).

314

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 113–115 и Novoa and Levine, From Man to Ape, 149–153.

315

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 195–199, Novoa and Levine, From Man to Ape, 145, Montserrat, 'The Evolutionist Mentality in Argentina', 6, Larson, ' "Noble and Delicate Sentiments" ', 57–66 и Irina Podgorny, 'Bones and Devices in the Constitution of Paleontology in Argentina at the End of the Nineteenth Century', Science in Context 18 (2005).

316

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 200–202.

317

Там же.

318

Thomas Glick, 'The Reception of Darwinism in Uruguay', в Glick, Puig-Samper, and Ruiz, eds., The Reception of Darwinism, Pedro M. Pruna Goodgall, 'Biological Evolutionism in Cuba at the End of the Nineteenth Century', в Glick, Puig-Samper, and Ruiz, eds., The Reception of Darwinism, Roberto Moreno, 'Mexico', в The Comparative Reception of Darwinism, ed. Thomas Glick (Chicago: University of Chicago Press, 1988).

319

Levine and Novoa, ¡Darwinistas!, 138 и Podgorny, 'Bones and Devices', 261.

320

Vucinich, Darwin in Russian Thought, 217–218, Daniel Todes, Darwin Without Malthus: The Struggle for Existence in Russian Evolutionary Thought (Oxford: Oxford University Press, 1989), 143–146, Nikolai Severtzov, 'The Mammals of Turkestan', Annals and Magazine of Natural History 36 (1876), Николай Северцов – Чарльзу Дарвину, 26 сентября [1875 г.], Darwin Correspondence Project, письмо № 10172, дата обращения: 14 августа 2020 г., https://www.darwinproject.ac.uk/letter/DCP-LETT-10172.xml.

321

Todes, Darwin Without Malthus, 144–147.

322

Todes, Darwin Without Malthus, 146–151, Severtzov, 'The Mammals of Turkestan', 41–45, 172–217 и 330–333.

323

Todes, Darwin Without Malthus, 148–51.

324

Vucinich, Darwin in Russian Thought, 12–32 и James Rogers, 'The Reception of Darwin's Origin of Species by Russian Scientists', Isis 64 (1973).

325

Alexander Vucinich, Science in Russian Culture: A History to 1860 (London: Peter Owen, 1965), 247–384 и Alexander Vucinich, Science in Russian Culture, 1861–1917 (Stanford: Stanford University Press, 1970), 3–86.

326

Vucinich, Darwin in Russian Thought, 18–19, 84, Michael Katz, 'Dostoevsky and Natural Science', Dostoevsky Studies 9 (1988), George Kline, 'Darwinism and the Russian Orthodox Church', в Continuity and Change in Russian and Soviet Thought, ed. Ernest Simmons (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1955), Anna Berman, 'Darwin in the Novels: Tolstoy's Evolving Literary Response', The Russian Review 76 (2017) и Leo Tolstoy, Anna Karenina, пер. Constance Garnett (New York: The Modern Library, 2000), 533.

327

Todes, Darwin Without Malthus, 3–29.

328

Todes, Darwin Without Malthus, 82–102, Vucinich, Darwin in Russian Thought, 278–281, Kirill Rossiianov, 'Taming the Primitive: Elie Metchnikov and His Discovery of Immune Cells', Osiris 23 (2008) и Ilya Mechnikov, 'Nobel Lecture: On the Present State of the Question of Immunity in Infectious Diseases', The Nobel Prize, дата обращения: 14 августа 2020 г., https://www.nobelprize.org/prizes/medicine/1908/mechnikov/lecture/.

329

Todes, Darwin Without Malthus, 82–5, 91.

330

Todes, Darwin Without Malthus, 82–102 и Vucinich, Darwin in Russian Thought, 278–281.

331

Rossiianov, 'Taming the Primitive', 223 и Vucinich, Darwin in Russian Thought, 281.

332

Rossiianov, 'Taming the Primitive', 214.

333

Ann Koblitz, 'Science, Women, and the Russian Intelligentsia: The Generation of the 1860s', Isis 79 (1988), Mary Creese, Ladies in the Laboratory IV: Imperial Russia's Women in Science, 1800–1900: A Survey of Their Contributions to Research (Lanham: Rowman & Littlefield, 2015), xi–xii, 76–8 и Marilyn Ogilvie and Joy Harvey, 'Sofia Pereiaslavtseva', в The Biographical Dictionary of Women in Science: Pioneering Lives from Ancient Times to the Mid-20th Century, eds. Marilyn Ogilvie and Joy Harvey (London: Routledge, 2000).

334

Creese, Ladies in the Laboratory IV, 76–8.

335

Там же.

336

Todes, Darwin Without Malthus, 123–134 и Jerry Bergman, The Darwin Effect: Its Influence on Nazism, Eugenics, Racism, Communism, Capitalism, and Sexism (Master Books: Green Forest, 2014), 288–289.

337

Todes, Darwin Without Malthus, 45–47.

338

Там же, 51–59.

339

Там же.

340

Vucinich, Darwin in Russian Thought, 87.

341

Godart, Darwin, Dharma, and the Divine, 2–3, 26–30, Masao Watanabe, The Japanese and Western Science (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1990), 41–67, Kuang-chi Hung, 'Alien Science, Indigenous Thought and Foreign Religion: Reconsidering the Reception of Darwinism in Japan', Intellectual History Review 19 (2009) и Ian Miller, The Nature of the Beasts: Empire and Exhibition at the Tokyo Imperial Zoo (Berkeley: University of California Press, 2013), 51.

342

Miller, The Nature of the Beasts, 51–52.

343

Miller, The Nature of the Beasts, 49–50, Taku Komai, 'Genetics of Japan, Past and Present', Science 123 (1956): 823 и James Bartholomew, The Formation of Science in Japan: Building a Research Tradition (New Haven: Yale University Press, 1989), 59.

344

Bartholomew, The Formation of Science in Japan, 49–100 и Watanabe, The Japanese and Western Science, 41–67.

345

Hung, 'Alien Science', 231, Godart, Darwin, Dharma, and the Divine, 28, Watanabe, The Japanese and Western Science, 39–50, Eikoh Shimao, 'Darwinism in Japan, 1877–1927', Annals of Science 38 (1981): 93 и Isono Naohide, 'Contributions of Edward S. Morse to Developing Young Japan', в Foreign Employees in Nineteenth-Century Japan, eds. Edward Beauchamp and Akira Iriye (Boulder: Westview, 1990).

346

Komai, 'Genetics of Japan', 823, Bartholomew, The Formation of Science in Japan, 68–70 и Frederick Churchill, August Weismann: Development, Heredity, and Evolution (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 354–356.

347

Churchill, August Weismann, 354–356, 644–645 и Komai, 'Genetics of Japan', 823.

348

Watanabe, The Japanese and Western Science, 71–73.

349

Godart, Darwin, Dharma, and the Divine, 2–21.

350

Godart, Darwin, Dharma, and the Divine, 103–112, Watanabe, The Japanese and Western Science, 84–95, Shimao, 'Darwinism in Japan', 95, Gregory Sullivan, 'Tricks of Transference: Oka Asajirō (1868–1944) on Laissez-Faire Capitalism', Science in Context 23 (2010): 370–385 и Gregory Sullivan, Regenerating Japan: Organicism, Modernism and National Destiny in Oka Asajirō's Evolution and Human Life (Budapest: Central European University Press, 2018), 1–3.

351

Godart, Darwin, Dharma, and the Divine, 103–112, Watanabe, The Japanese and Western Science, 84–95 и Sullivan, 'Tricks of Transference', 373–385.

352

Godart, Darwin, Dharma, and the Divine, 103, Watanabe, The Japanese and Western Science, 84–95, Sullivan, 'Tricks of Transference', 370–385 и Ernest Lee and Stefanos Kales, 'Chemical Weapons', в War and Public Health, eds. Barry Levy and Victor Sidel (Oxford: Oxford University Press, 2008), 128.

353

Bartholomew, The Formation of Science in Japan, 69–70, and Watanabe, The Japanese and Western Science, 95.

354

Xiaoxing Jin, 'The Evolution of Evolutionism in China, 1870–1930', Isis 111 (2020): 50–51.

355

Jin, 'The Evolution of Evolutionism in China', 50–52, Xiaoxing Jin, 'Translation and Transmutation: The Origin of Species in China', The British Journal for the History of Science 52 (2019): 122–123 и Yang Haiyan, 'Knowledge Across Borders: The Early Communication of Evolution in China', в The Circulation of Knowledge between Britain, India, and China, eds. Bernard Lightman, Gordon McOuat, and Larry Stewart (Leiden: Brill, 2013).

356

Jin, 'The Evolution of Evolutionism in China', 48–50 и James Pusey, China and Charles Darwin (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983), 16, 58–60.

357

Jin, 'The Evolution of Evolutionism in China', 50–52, Yang Haiyan, 'Encountering Darwin and Creating Darwinism in China', в The Cambridge Encyclopedia of Darwin and Evolutionary Thought, ed. Michael Ruse (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 253, Frank Dikötter, The Discourse of Race in Modern China (Oxford: Oxford University Press, 2015), 140 и Ke Zunke and Li Bin, 'Spencer and Science Education in China', в Lightman, ed., Global Spencerism.

358

Pusey, China and Charles Darwin, 92–117 и 317–318.

359

Pusey, China and Charles Darwin, 58–59, Joseph Needham, Science and Civilisation in China: The History of Scientific Thought (Cambridge: Cambridge University Press, 1956), vol. 2, 74–81 и 317–318 и Joseph Needham and Donald Leslie, 'Ancient and Mediaeval Chinese Thought on Evolution', в Theories and Philosophies of Medicine (New Delhi: Institute of History of Medicine and Medical Research, 1973).

360

Jixing Pan, 'Charles Darwin's Chinese Sources', Isis 75 (1984).

361

Benjamin Elman, A Cultural History of Modern Science in China (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009), 198–220, Peter Lavelle, 'Agricultural Improvement at China's First Agricultural Experiment Stations', в New Perspectives on the History of Life Sciences and Agriculture, eds. Denise Phillips and Sharon Kingsland (Cham: Springer International, 2015), 323–341 и Joseph Lawson, 'The Chinese State and Agriculture in an Age of Global Empires, 1880–1949', в Eco-Cultural Networks and the British Empire: New Views on Environmental History, eds. James Beattie, Edward Melillo, and Emily O'Gorman (London: Bloomsbury, 2015).

362

Elman, A Cultural History of Modern Science in China, 198 и 220.

363

Jin, 'Translation and Transmutation', 125–140 и Yang, 'Encountering Darwin and Creating Darwinism in China', 254–255.

364

Там же.

365

Jin, 'Translation and Transmutation', 125–140, Jin, 'The Evolution of Evolutionism in China', 52–54, Yang, 'Encountering Darwin and Creating Darwinism in China', 254–255, Pusey, China and Charles Darwin, 318 и Zhou Rong, The Revolutionary Army: A Chinese Nationalist Tract of 1903, пер. John Lust (Paris: Mouton, 1968), 58.

366

Yang, 'Encountering Darwin and Creating Darwinism in China', 254–255.

367

Pusey, China and Charles Darwin, 321–322, и Dikötter, The Discourse of Race in Modern China, 140.

368

Secord, 'Global Darwin', 51, и Todes, Darwin Without Malthus, 11.

369

Richard Staley, Einstein's Generation: The Origins of the Relativity Revolution (Chicago: University of Chicago Press, 2008), 169–170, Paul Greenhalgh, Ephemeral Vistas: The Expositions Universelles, Great Exhibitions and World's Fairs, 1851–1939 (Manchester: Manchester University Press, 1988) и 'Liste de membres du Congres international de physique', в Rapports présentés au Congres international de physique réuni а Paris en 1900, eds. Charles-Édouard Guillaume and Lucien Poincaré (Paris: Gauthier-Villars, 1901), 4:129–169.

370

Staley, Einstein's Generation, 138–163, Charles-Édouard Guillaume, 'The International Physical Congress', Nature 62 (1900) и Richard Mandell, Paris 1900: The Great World's Fair (Toronto: Toronto University Press, 1967), 62–88.

371

Staley, Einstein's Generation, 137 и Charles-Édouard Guillaume and Lucien Poincaré, 'Avertissement', в Guillaume and Poincaré, eds., Rapports présentés, 1:v.

372

Iwan Rhys Morus, When Physics Became King (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 77–81 и James Clerk Maxwell, 'A Dynamical Theory of the Electromagnetic Field', Philosophical Transactions of the Royal Society 155 (1865): 460 и 466.

373

Morus, When Physics Became King, 170–172, 188–191 и 'Liste de membres du Congres international de physique'.

374

Peter Lebedev, 'Les forces de Maxwell-Bartoli dues a la pression de la lumiere', в Guillaume and Poincaré, eds., Rapports présentés, 2:133–140 и Alexander Vucinich, Science in Russian Culture, 1861–1917 (Stanford: Stanford University Press, 1963), 2:367–368.

375

Hantaro Nagaoka, 'La magnetostriction', в Guillaume and Poincaré, eds., Rapports présentés, 2:536–556, Subrata Dasgupta, Jagadis Chandra Bose and the Indian Response to Western Science (New Delhi: Oxford University Press, 1999), 109–110, Jagadish Chandra Bose, 'De la généralité des phénomenes moléculaires produits par l'électricité sur la matiere inorganique et sur la matiere vivante', в Guillaume and Poincaré, eds., Rapports présentés, 3:581–587.

376

Morus, When Physics Became King, and Daniel Headrick, The Tentacles of Progress: Technology Transfer in the Age of Imperialism, 1850–1940 (Oxford: Oxford University Press, 1988), 97–144.

377

Aaron Ihde, The Development of Modern Chemistry (New York: Harper & Row, 1964 [1984]), 94, 231–258, 443–474, 747–749 и V. N. Pitchkov, 'The Discovery of Ruthenium', Platinum Metals Review 40 (1996): 184.

378

Ihde, The Development of Modern Chemistry, 249 и 488.

379

Charles Édouard Guillaume, 'The International Physical Congress', Nature 62 (1900): 428.

380

Moisei Radovsky, Alexander Popov: Inventor of the Radio, пер. G. Yankovsky (Moscow: Foreign Languages Publishing House, 1957), 23–61.

381

Sungook Hong, Wireless: From Marconi's Black-Box to the Audion (Cambridge, MA: The MIT Press, 2001), 4 и Radovsky, Alexander Popov, 54–61.

382

Radovsky, Alexander Popov, 5–23.

383

Там же, 23–38, 69–73, 79.

384

Radovsky, Alexander Popov, 69–73, 79, Daniel Headrick, The Invisible Weapon: Telecommunications and International Politics, 1851–1945 (Oxford: Oxford University Press, 1991), 123 и Robert Lochte, 'Invention and Innovation of Early Radio Technology', Journal of Radio Studies 7 (2000).

385

Vucinich, Science in Russian Culture, 2:1–78, Paul Josephson, Physics and Politics in Revolutionary Russia (Berkeley: University of California Press, 1991), 9–39 и Natalia Nikiforova, 'Electricity at Court: Technology in Representation of Imperial Power', в Electric Worlds: Creations, Circulations, Tensions, Transitions, eds. Alain Beltran, Léonard Laborie, Pierre Lanthier, and Stéphanie Le Gallic (Brussels: Peter Lang, 2016), 66–68.

386

Joseph Bradley, Voluntary Associations in Tsarist Russia: Science, Patriotism, and Civil Society (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009), 171–172 и Radovsky, Alexander Popov, 18.

387

Vucinich, Science in Russian Culture, 2:366–368.

388

Vucinich, Science in Russian Culture, 2:151–163, Loren Graham, Science in Russia and the Soviet Union: A Short History (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), 45–53 и Michael Gordin, A Well-Ordered Thing: Dmitrii Mendeleev and the Shadow of the Periodic Table (New York: Basic Books, 2004).

389

Vucinich, Science in Russian Culture, 2:163 и Gordin, A Well-Ordered Thing, 8–9.

390

Michael Gordin, 'A Modernization of "Peerless Homogeneity": The Creation of Russian Smokeless Gunpowder', Technology and Culture 44 (2003): 682–693 и Michael Gordin, 'No Smoking Gun: D. I. Mendeleev and Pyrocollodion Gunpowder', в Troisiémes journées scientifiques Paul Vieille (Paris: A3P, 2000).

391

Gordin, 'The Creation of Russian Smokeless Gunpowder', 678–682.

392

Там же, 680–682.

393

Gordin, 'The Creation of Russian Smokeless Gunpowder', 682–690 и Gordin, 'No Smoking Gun', 73–74.

394

Francis Michael Stackenwalt, 'Dmitrii Ivanovich Mendeleev and the Emergence of the Modern Russian Petroleum Industry, 1863–1877', Ambix 45 (1998) и Zack Pelta-Hella, 'Braving the Elements: Why Mendeleev Left Russian Soil for American Oil', Science History Institute, дата обращения: 9 августа 2020 г., https://www.sciencehistory.org/distillations/braving-the-elements-why-mendeleev-left-russiansoil-for-american-oil.

395

Mary Creese, Ladies in the Laboratory IV: Imperial Russia's Women in Science, 1800–1900 (Lanham: Rowman & Littlefield, 2015), 54–61.

396

Creese, Ladies in the Laboratory IV, 52–55.

397

Creese, Ladies in the Laboratory IV, 55–56 и Ann Koblitz, Science, Women and Revolution in Russia (London: Routledge, 2014), 129.

398

Creese, Ladies in the Laboratory IV, 55–56 и Gisela Boeck, 'Ordering the Platinum Metals – The Contribution of Julia V. Lermontova (1846/47–1919)', в Women in Their Element: Selected Women's Contributions to the Periodic System, eds. Annette Lykknes and Brigitte Van Tiggelen (New Jersey: World Scientific, 2019), 112–123.

399

Creese, Ladies in the Laboratory IV, 57–58.

400

Gordin, A Well-Ordered Thing, 63–64 и 'Liste de membres du Congres international de physique', 159.

401

Josephson, Physics and Politics, 16–18, Alexei Kojevnikov, Stalin's Great Science: The Times and Adventures of Soviet Physicists (London: Imperial College Press, 2004), 1–22 и Nathan Brooks, 'Chemistry in War, Revolution, and Upheaval: Russia and the Soviet Union, 1900–1929', Centaurus 39 (1997): 353–358.

402

Yakup Bektas, 'The Sultan's Messenger: Cultural Constructions of Ottoman Telegraphy, 1847–1880', Technology and Culture 41 (2000): 671–672, Yakup Bektas, 'Displaying the American Genius: The Electromagnetic Telegraph in the Wider World', The British Journal for the History of Science 34 (2001): 199–214 и John Porter Brown, 'An Exhibition of Professor Morse's Magnetic Telegraph before the Sultan', Journal of the American Oriental Society 1 (1849): liv–lvii.

403

Bektas, 'Displaying the American Genius', 199–216, Bektas, 'The Sultan's Messenger', 672 и Brown, 'An Exhibition', lv.

404

Roderic Davison, Essays in Ottoman and Turkish History, 1774–1923: The Impact of the West (Austin: University of Texas Press, 2013), 133–154 и Bektas, 'The Sultan's Messenger', 669–694.

405

Ekmeleddin İhsanoğlu, The House of Sciences: The First Modern University in the Muslim World (Oxford: Oxford University Press, 2019), 1–5, Meltem Akbaş, 'The March of Military Physics – I: Physics and Mechanical Sciences in the Curricula of the 19th Century Ottoman Military Schools', Studies in Ottoman Science 13 (2012), Meltem Akbaş, 'The March of Military Physics – II: Teachers and Textbooks of Physics and Mechanical Sciences of the 19th Century Ottoman Military Schools', Studies in Ottoman Science 14 (2012) и Mustafa Kaçar, 'The Development in the Attitude of the Ottoman State towards Science and Education and the Establishment of the Engineering Schools (Mühendishanes)', в Science, Technology and Industry in the Ottoman World, eds. Ekmeleddin İhsanoğlu, Ahmed Djebbar, and Feza Günergun (Turnhout: Brepols Publishers, 2000).

406

Feza Günergun, 'Chemical Laboratories in Nineteenth-Century Istanbul: A Case-Study on the Laboratory of the Hamidiye Etfal Children's Hospital', Spaces and Collections in the History of Science, eds. Marta Lourenço and Ana Carneiro (Lisbon: Museum of Science of the University of Lisbon, 2009), 91, Ekmeleddin İhsanoğlu, 'Ottoman Educational and Scholarly Scientific Institutions', в History of the Ottoman State, Society, and Civilization, ed. Ekmeleddin İhsanoğlu (Istanbul: Research Center for Islamic History, Art and Culture, 2001), 2:484–485 и İhsanoğlu, The House of Sciences, 1–5.

407

İhsanoğlu, The House of Sciences, xii, 2, 77.

408

Akbaş, 'The March of Military Physics – II', 91–92, Feza Günergun, 'Derviş Mehmed Emin pacha (1817–1879), serviteur de la science et de l'État ottoman', в Médecins et ingénieurs ottomans a l'age des nationalismes, ed. Méropi Anastassiadou-Dumont (Paris: L'Institut français d'études anatoliennes, 2003), 174–176 (перевод с французского мой. – Дж. П.) и George Vlahakis, Isabel Maria Malaquias, Nathan Brooks, François Regourd, Feza Günergun, and David Wright, Imperialism and Science: Social Impact and Interaction (Santa Barbara: ABC–CLIO, 2006), 103–104.

409

Vlahakis et al., Imperialism and Science, 104–105, M. Alper Yalçinkaya, Learned Patriots: Debating Science, State, and Society in the Nineteenth-Century Ottoman Empire (Chicago: University of Chicago Press, 2015), 65 и Emre Dölen, 'Ottoman Scientific Literature during the 18th and 19th Centuries', 168–171.

410

Günergun, 'Derviş Mehmed Emin', İhsanoğlu, The House of Sciences, 23–26, Alper Yalçinkaya, Learned Patriots, 73–5 и Murat Şiviloğlu, The Emergence of Public Opinion: State and Society in the Late Ottoman Empire (Cambridge: Cambridge University Press, 2018), 148–149.

411

İhsanoğlu, The House of Sciences, 28, Alper Yalçinkaya, Learned Patriots, 76 и Marwa Elshakry, 'When Science Became Western: Historiographical Reflections', Isis 101 (2010).

412

Daniel Stolz, The Lighthouse and the Observatory: Islam, Science, and Empire in Late Ottoman Egypt (Cambridge: Cambridge University Press, 2018), 207–242, Vanessa Ogle, The Global Transformation of Time, 1870–1950 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 149–176 и James Gelvin and Nile Green, eds., Global Muslims in the Age of Steam and Print (Berkeley: University of California Press, 2014).

413

Ferhat Ozcep, 'Physical Earth and Its Sciences in Istanbul: A Journey from Pre-Modern (Islamic) to Modern Times', History of Geo- and Space Sciences 11 (2020): 189.

414

Amit Bein, 'The Istanbul Earthquake of 1894 and Science in the Late Ottoman Empire', Middle Eastern Studies 44 (2008): 916 и Ozcep, 'Physical Earth', 186.

415

Bein, 'The Istanbul Earthquake of 1894' и Ozcep, 'Physical Earth'.

416

Bein, 'The Istanbul Earthquake of 1894', 920, Ozcep, 'Physical Earth', 186 и Demetrios Eginitis, 'Le tremblement de terre de Constantinople du 10 juillet 1894', Annales de géographie 15 (1895): 165 (перевод с французского мой. – Дж. П.).

417

İhsanoğlu, The House of Sciences, 86–93, 218–222 и Lâle Aka Burk, 'Fritz Arndt and His Chemistry Books in the Turkish Language', Bulletin of the History of Chemistry 28 (2003).

418

Jagadish Chandra Bose, 'Electro-Magnetic Radiation and the Polarisation of the Electric Ray', в Collected Physical Pages of Sir Jagadis Chunder Bose (London: Longmans, Green andЫ Co., 1927) и Dasgupta, Jagadis Chandra Bose, 1–3.

419

Bose, 'Electro-Magnetic Radiation', 77–101.

420

Там же, 100–101.

421

Dasgupta, Jagadis Chandra Bose, 16–28, John Lourdusamy, Science and National Consciousness in Bengal: 1870–1930 (New Delhi: Orient Blackswan, 2004), 100–101 и Deepak Kumar, 'Science in Higher Education: A Study in Victorian India', Indian Journal of History of Science 19 (1984): 253–255.

422

Lourdusamy, Science and National Consciousness, 56–95 и Pratik Chakrabarti, Western Science in Modern India: Metropolitan Methods, Colonial Practices (New Delhi: Orient Blackswan, 2004), 157.

423

Lourdusamy, Science and National Consciousness, 101 и Dasgupta, Jagadis Chandra Bose, 32–34.

424

Lourdusamy, Science and National Consciousness, 101 и Dasgupta, Jagadis Chandra Bose, 43.

425

Dasgupta, Jagadis Chandra Bose, 51–55, 72–73 и Jagadish Chandra Bose, 'On the Rotation of Plane of Polarisation of Electric Waves by a Twisted Structure', Proceedings of the Royal Society of London 63 (1898): 150–152.

426

Dasgupta, Jagadis Chandra Bose, 48–49 and 82, Viśvapriya Mukherji, 'Some Historical Aspects of Jagadis Chandra Bose's Microwave Research during 1895–1900', Indian Journal of History of Science 14 (1979): 97 и Jagadish Chandra Bose, 'On a Self-Recovering Coherer and the Study of the Cohering Action of Different Metals', Proceedings of the Royal Society of London 65 (1900).

427

Dasgupta, Jagadis Chandra Bose, 56.

428

Dasgupta, Jagadis Chandra Bose, 109 и Lourdusamy, Science and National Consciousness, 115.

429

David Arnold, Science, Technology and Medicine in Colonial India (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 129–134, 191, Deepak Kumar, Science and the Raj, 1857–1905 (New Delhi: Oxford University Press, 1995), 74–179 и Aparajito Basu, 'Chemical Research in India (1876–1918)', Annals of Science 52 (1995): 592.

430

Suvobrata Sarkar, Let There be Light: Engineering, Entrepreneurship, and Electricity in Colonial Bengal, 1880–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 2020), 119 и Aparajita Basu, 'The Conflict and Change-Over in Indian Chemistry', Indian Journal of History of Science 39 (2004): 337–346.

431

Arnold, Science, Technology and Medicine, 138–140, 166 и Kumar, 'Science in Higher Education', 253–255.

432

Chakrabarti, Western Science, 157–162 и Lourdusamy, Science and National Consciousness, 56–95.

433

Lourdusamy, Science and National Consciousness, 144–145, David Arnold, Toxic Histories: Poison and Pollution in Modern India (Cambridge: Cambridge University Press, 2016), 114, Priyadaranjan Ray, 'Prafulla Chandra Ray: 1861–1944', Biographical Memoirs of Fellows of the Indian National Science Academy 1 (1944) и Prafulla Chandra Ray, Life and Experiences of a Bengali Chemist (London: Kegan Paul, French, Trübner, 1923), 1–47.

434

Lourdusamy, Science and National Consciousness, 144–145 и Ray, Life and Experiences, 50–76.

435

Ray, Life and Experiences, 112–113 и Madhumita Mazumdar, 'The Making of an Indian School of Chemistry, Calcutta, 1889–1924', в Science and Modern India: An Institutional History, c.1784–1947, ed. Uma Das Gupta (New Delhi: Pearson Longman, 2011), 806–812.

436

Ray, Life and Experiences, 113–115, Mazumdar, 'The Making of an Indian School of Chemistry', 807 и Dhruv Raina, Images and Contexts: The Historiography of Science and Modernity in India (New Delhi: Oxford University Press, 2010), 75.

437

Mazumdar, 'The Making of an Indian School of Chemistry', 807, Ray, Life and Experiences, 113–114, Arnab Rai Choudhuri and Rajinder Singh, 'The FRS Nomination of Sir Prafulla C. Ray and the Correspondence of N. R. Dhar', Notes and Records 721 (2018): 58–61 и Prafulla Chandra Ray, 'On Mercurous Nitrite', Journal of the Asiatic Society of Bengal 65 (1896): 2–9.

438

Lourdusamy, Science and National Consciousness, 143–152 and 170–172, Ray, Life and Experiences, 92–111 и Pratik Chakrabarti, 'Science and Swadeshi: The Establishment and Growth of the Bengal Chemical and Pharmaceutical Works, 1893–1947', в Gupta, ed., Science and Modern India, 117–118.

439

Lourdusamy, Science and National Consciousness, 154.

440

Ray, Life and Experiences, 104–14, Lourdusamy, Science and National Consciousness, 154, Raina, Images and Contexts, 61–72, Projit Bihari Mukharji, 'Parachemistries: Colonial Chemopolitics in a Zone of Contest', History of Science 54 (2016): 362–365, Prafulla Chandra Ray, 'Antiquity of Hindu Chemistry', в Essays and Discourses, ed. Prafulla Chandra Ray (Madras: G. A. Natesan & Co., 1918), 102, Prafulla Chandra Ray, 'The Bengali Brain and Its Misuse', в Ray, ed., Essays and Discourses, 207 и Prafulla Chandra Ray, A History of Hindu Chemistry (Calcutta: Bengal Chemical and Pharmaceutical Works, 1902–1904), 2 vols.

441

Mukharji, 'Parachemistries', 362–365, Raina, Images and Contexts, 61–72, Ray, Life and Experiences, 115–118 и Prafulla Chandra Ray, The Rasārna.vam, or The Ocean of Mercury and Other Metals and Minerals (Calcutta: Satya Press, 1910), 1–2.

442

Basu, 'Conflict and Change-Over', 337–344 и Arnold, Science, Technology and Medicine, 191.

443

Arnold, Science, Technology and Medicine, 165 и Mazumdar, 'The Making of an Indian School of Chemistry', 23.

444

Greg Clancey, Earthquake Nation: The Cultural Politics of Japanese Seismicity, 1868–1930 (Berkeley: University of California Press, 2006), 128–150.

445

Haruyo Yoshida, 'Aikitu Tanakadate and the Controversy over Vertical Electrical Currents in Geomagnetic Research', Earth Sciences History 20 (2001): 156–160.

446

Kenkichiro Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists: 1868–1900', Historical Studies in the Physical Sciences 6 (1975): 72–81.

447

Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 72–81, James Bartholomew, The Formation of Science in Japan: Building a Research Tradition (New Haven: Yale University Press, 1989), 62–75 и Aikitsu Tanakadate, 'Mean Intensity of Magnetization of Soft Iron Bars of Various Lengths in a Uniform Magnetic Field', The Philosophical Magazine 26 (1888).

448

Yoshida, 'Aikitu Tanakadate', 159–172.

449

John Cawood, 'The Magnetic Crusade: Science and Politics in Early Victorian Britain', Isis 70 (1979), Yoshida, 'Aikitu Tanakadate', 159–172 и Cargill Knott and Aikitsu Tanakadate, 'A Magnetic Survey of All Japan', The Journal of the College of Science, Imperial University, Japan 2 (1889): 168, 216.

450

Yoshida, 'Aikitu Tanakadate', 159–172 и Aikitsu Tanakadate and Hantaro Nagaoka, 'The Disturbance of Isomagnetics Attending the Mino-Owari Earthquake of 1891', The Journal of the College of Science, Imperial University, Japan 5 (1893): 150, 175.

451

Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 4–16, Bartholomew, The Formation of Science in Japan, 49–50 и William Brock, 'The Japanese Connexion: Engineering in Tokyo, London, and Glasgow at the End of the Nineteenth Century', The British Journal for the History of Science 14 (1981): 229.

452

Bartholomew, The Formation of Science in Japan, 52, Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 77 и Yoshiyuki Kikuchi, Anglo-American Connections in Japanese Chemistry: The Lab as Contact Zone (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2013), 97–98.

453

Kikuchi, Anglo-American Connections, 45–46, 90 и Togo Tsukahara, Affinity and Shinwa Ryoku: Introduction of Western Chemical Concepts in Early Nineteenth-Century Japan (Amsterdam: J. C. Gieben, 1993), 1–3 и 149–150.

454

Tetsumori Yamashima, 'Jokichi Takamine (1854–1922), the Samurai Chemist, and His Work on Adrenalin', Journal of Medical Biography 11 (2003) и William Shurtleff and Akiko Aoyagi, Jokichi Takamine (1854–1922) and Caroline Hitch Takamine (1866–1954): Biography and Bibliography (Lafayette: Soyinfo Center, 2012), 5–14.

455

Yamashima, 'Jokichi Takamine (1854–1922)' и Shurtleff and Aoyagi, Jokichi Takamine, 224.

456

Bartholomew, The Formation of Science in Japan, 63 и Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 82–84.

457

Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 84–87.

458

Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 90–92, Eri Yagi, 'On Nagaoka's Saturnian Atom (1903)', Japanese Studies in the History of Science 3 (1964) и Hantaro Nagaoka, 'Motion of Particles in an Ideal Atom Illustrating the Line and Band Spectra and the Phenomena of Radioactivity', Journal of the Tokyo Mathematico-Physical Society 2 (1904).

459

'Liste de membres du Congres international de physique', 156, Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 89 и Tanakadate and Nagaoka, 'The Disturbance of Isomagnetics'.

460

Eri Yagi, 'The Development of Nagaoka's Saturnian Atomic Model, I – Dispersion of Light', Japanese Studies in the History of Science 6 (1967): 25 и Eri Yagi, 'The Development of Nagaoka's Saturnian Atomic Model, II – Nagaoka's Theory of the Structure of Matter', Japanese Studies in the History of Science 11 (1972): 76–78.

461

Yagi, 'On Nagaoka's Saturnian Atom', 29–47, Lawrence Badash, 'Nagaoka to Rutherford, 22 February 1911', Physics Today 20 (1967) и Ernest Rutherford, 'The Scattering of α and β Particles by Matter and the Structure of the Atom', Philosophical Magazine 21 (1911): 688.

462

Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 65.

463

Bartholomew, The Formation of Science in Japan, 199–201.

464

Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 96.

465

'In Memory of Pyotr Nikolaevich Lebedev', Physics-Uspekhi 55 (2012).

466

Morus, When Physics Became King, 167.

467

Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists', 18.

468

Josef Eisinger, Einstein on the Road (Amherst: Prometheus Books, 2011), 32–34, Danian Hu, China and Albert Einstein: The Reception of the Physicist and His Theory in China, 1917–1979 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009), 66–74, Albert Einstein, The Travel Diaries of Albert Einstein: The Far East, Palestine, and Spain, 1922–1923, ed. Ze'ev Rosenkranz (Princeton: Princeton University Press, 2018), 135 и Alice Calaprice, ed., The Ultimate Quotable Einstein (Princeton: Princeton University Press, 2011), 419.

469

Eisinger, Einstein on the Road, 34–51 и Einstein, Travel Diaries, 143.

470

Eisinger, Einstein on the Road, 36–46 и Seiya Abiko, 'Einstein's Kyoto Address: "How I Created the Theory of Relativity" ', Historical Studies in the Physical and Biological Sciences 31 (2000): 1–6.

471

Eisinger, Einstein on the Road, 58–63, David Rowe and Robert Schulmann, eds., Einstein on Politics: His Private Thoughts and Public Stands on Nationalism, Zionism, War, Peace, and the Bomb (Princeton: Princeton University Press, 2007), 95–105 and 125–126 и Richard Crockatt, Einstein and Twentieth-Century Politics (Oxford: Oxford University Press, 2016), 77–106.

472

Eisinger, Einstein on the Road, 58–63, Calaprice, ed., Quotable Einstein, 194, 202 и Rowe and Schulmann, Einstein on Politics, 156–59.

473

Calaprice, ed., Quotable Einstein, 165.

474

Calaprice, ed., Quotable Einstein, 292, Crockatt, Einstein and Twentieth-Century Politics, 29, Rowe and Schulmann, Einstein on Politics, 189–197 и Kenkichiro Koizumi, 'The Emergence of Japan's First Physicists: 1868–1900', Historical Studies in the Physical Sciences 6 (1975): 80.

475

Ashish Lahiri, 'The Creative Mind: A Mirror or a Component of Reality?', в Tagore, Einstein and the Nature of Reality: Literary and Philosophical Reflections, ed. Partha Ghose (London: Routledge, 2019), 215–217.

476

Abraham Pais, 'Paul Dirac: Aspects of His Life and Work', в Paul Dirac: The Man and His Work, ed. Peter Goddard (Cambridge: Cambridge University Press, 1998), 14–16, Kenji Ito, 'Making Sense of Ryôshiron (Quantum Theory): Introduction of Quantum Physics into Japan, 1920–1940' (PhD diss., Harvard University, 2002), 260–261 и Yan Kangnian, 'Niels Bohr in China', в Chinese Studies in the History and Philosophy of Science and Technology, eds. Fan Dainian and Robert Cohen (Dordrecht: Springer Netherlands, 1996), 433–437.

477

Alexei Kojevnikov, Stalin's Great Science: The Times and Adventures of Soviet Physicists (London: Imperial College Press, 2004), 103–6 и Istvan Hargittai, Buried Glory: Portraits of Soviet Scientists (Oxford: Oxford University Press, 2013), 98–102.

478

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 107–108 и Hargittai, Buried Glory, 103.

479

Hargittai, Buried Glory, 104–105 и Jack Boag, David Shoenberg, and P. Rubinin, eds., Kapitza in Cambridge and Moscow: Life and Letters of a Russian Physicist (Amsterdam: North-Holland, 1990), 235.

480

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 107–109 и Hargittai, Buried Glory, 104–105.

481

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 116–117, Peter Kapitza, 'Viscosity of Liquid Helium below the λ-Point', Nature 74 (1938): 74 и Sébastien Balibar, 'Superfluidity: How Quantum Mechanics Became Visible', в History of Artificial Cold, Scientific, Technological and Cultural Issues, ed. Kostas Gavroglu (Dordrecht: Springer, 2014).

482

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 1–28, Valerii Ragulsky, 'About People with the Same Life Attitude: 100th Anniversary of Lebedev's Lecture on the Pressure of Light', Physics-Uspekhi 54 (2011): 294, Paul Josephson, Physics and Politics in Revolutionary Russia (Berkeley: University of California Press, 1991), 1–6 и 62, Loren Graham, Science in Russia and the Soviet Union: A Short History (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), 79–98 и R. W. Davies, 'Soviet Military Expenditure and the Armaments Industry, 1929–33: A Reconsideration', Europe – Asia Studies 45 (1993): 578.

483

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 41 и Josephson, Physics and Politics, 1–6, 106, 134–135.

484

Josephson, Physics and Politics, 6 and 23, Loren Graham, Science, Philosophy, and Human Behavior in the Soviet Union (New York: Columbia University Press, 1987), 322–333 и Clemens Dutt, ed., V. I. Lenin: Collected Works, пер. Abraham Fineberg (Moscow: Progress Publishers, 1962), 14:252–257 и 33:227–236.

485

Alexander Vucinich, Einstein and Soviet Ideology (Stanford: Stanford University Press, 2001), 1–5, 13, 58–68, V. P. Vizgin and G. E. Gorelik, 'The Reception of the Theory of Relativity in Russia and the USSR', в The Comparative Reception of Relativity, ed. Thomas Glick (Dordrecht: Springer, 1987), и Ethan Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars (Princeton: Princeton University Press, 2009), 78–79.

486

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 49–53 и Josephson, Physics and Politics, 114–116.

487

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 53–56 и Victor Frenkel, Yakov Illich Frenkel, пер. Alexander Silbergleit (Basel: Springer Basel, 1996), 28–29.

488

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 48–55.

489

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 48–55 и Yakov Frenkel, 'Beitrag zur Theorie der Metalle', Zeitschrift für Physik 29 (1924).

490

Josephson, Physics and Politics, 221 и M. Shpak, 'Antonina Fedorovna Prikhot'ko (On Her Sixtieth Birthday)', Soviet Physics Uspekhi 9 (1967): 785–786.

491

Shpak, 'Antonina Fedorovna Prikhot'ko', 785–786.

492

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 74–76, Hargittai, Buried Glory, 119–120, Josephson, Physics and Politics, 224 и Karl Hall, 'The Schooling of Lev Landau: The European Context of Postrevolutionary Soviet Theoretical Physics', Osiris 23 (2008).

493

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 85–92, Hargittai, Buried Glory, 121 и Nikolai Krementsov and Susan Gross Solomon, 'Giving and Taking across Borders: The Rockefeller Foundation and Russia, 1919–1928', Minerva 39 (2001).

494

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 117 и L. Reinders, The Life, Science and Times of Lev Vasilevich Shubnikov: A Pioneer of Soviet Cryogenics (Cham: Springer, 2018), 23–32.

495

Reinders, Lev Vasilevich Shubnikov, 171–192.

496

Kojevnikov, Stalin's Great Science, 85–88, Hargittai, Buried Glory, 109–110, 125 и Josephson, Physics and Politics, 312.

497

Hargittai, Buried Glory, 128.

498

Hargittai, Buried Glory, 112, 122.

499

Hu, China and Albert Einstein, 58–59, Gao Pingshu, 'Cai Yuanpei's Contributions to China's Science', в Dainian and Cohen, eds., Chinese Studies, 399 и Dai Nianzu, 'The Development of Modern Physics in China: The 50th Anniversary of the Founding of the Chinese Physical Society', в Dainian and Cohen, eds., Chinese Studies, 208.

500

Hu, China and Albert Einstein, 89–92.

501

Там же, 92–97.

502

Там же, 58–61, 133.

503

Hu, China and Albert Einstein, 66–69 и Gao, 'Cai Yuanpei's Contributions', 397–404.

504

Hu, China and Albert Einstein, 127 и Dai, 'Development of Modern Physics', 209–210.

505

Danian Hu, 'American Influence on Chinese Physics Study in the Early Twentieth Century', Physics in Perspective 17 (2016): 277.

506

Hu, China and Albert Einstein, 44–46.

507

Hu, China and Albert Einstein, 116–117 и Mary Bullock, 'American Science and Chinese Nationalism: Reflections on the Career of Zhou Peiyuan', в Remapping China: Fissures in Historical Terrain, eds. Gail Hershatter, Emily Honig, Jonathan Lipman, and Randall Stross (Stanford: Stanford University Press, 1996), 214–215.

508

Hu, China and Albert Einstein, 116–117 и Bullock, 'American Science and Chinese Nationalism', 214–216.

509

Hu, China and Albert Einstein, 116–119 и P'ei-yuan Chou, 'The Gravitational Field of a Body with Rotational Symmetry in Einstein's Theory of Gravitation', American Journal of Mathematics 53 (1931).

510

Hu, China and Albert Einstein, 119–120 и Bullock, 'American Science and Chinese Nationalism', 217.

511

Hu, China and Albert Einstein, 119–120 и Dai, 'Development of Modern Physics', 210–213.

512

Zhang Wei, 'Millikan and China', в Dainian and Cohen, eds., Chinese Studies.

513

Dai, 'Development of Modern Physics', 210, Zuoyue Wang, 'Zhao Zhongyao', в New Dictionary of Scientific Biography, ed. Noretta Koertge (Detroit: Charles Scribner's Sons, 2008), 8:397–402 и William Duane, H. H. Palmer, and Chi-Sun Yeh, 'A Remeasurement of the Radiation Constant, h, by Means of X-Rays', Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 7 (1921).

514

Zhang, 'Millikan and China', 441–442, Dai, 'Development of Modern Physics', 210, Zuoyue, 'Zhao Zhongyao', 397–402 и C. Y. Chao, 'The Absorption Coefficient of Hard γ-Rays', Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 16 (1930).

515

Jagdish Mehra and Helmut Rechenberg, The Historical Development of Quantum Theory (New York: Springer, 1982), 6:804 и Cong Cao, 'Chinese Science and the "Nobel Prize Complex"', Minerva 42 (2004): 154.

516

Gao, 'Cai Yuanpei's Contributions', 398.

517

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 20–21, 91–92, 165–166.

518

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 56–57, 87–88, Tsutomu Kaneko, 'Einstein's Impact on Japanese Intellectuals', в Glick, ed., The Comparative Reception of Relativity, 354, Morris Low, Science and the Building of a New Japan (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005), 1–16 и Dong-Won Kim, 'The Emergence of Theoretical Physics in Japan: Japanese Physics Community between the Two World Wars', Annals of Science 52 (1995).

519

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 171, Kaneko, 'Einstein's Impact on Japanese Intellectuals', 354, Low, Science and the Building of a New Japan, 9 и Kim, 'Emergence of Theoretical Physics', 386.

520

Low, Science and the Building of a New Japan, 10, Kim, 'Emergence of Theoretical Physics', 386–387 и L. M. Brown et al., 'Cosmic Ray Research in Japan before World War II', Progress of Theoretical Physics Supplement 105 (1991): 25.

521

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 173–206, Low, Science and the Building of a New Japan, 18–20 и Dong-Won Kim, Yoshio Nishina: Father of Modern Physics in Japan (London: Taylor and Francis, 2007), 1–15.

522

Kim, Yoshio Nishina, 15–46, Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 206–208 и Low, Science and the Building of a New Japan, 20.

523

Kim, Yoshio Nishina, 15–46, Low, Science and the Building of a New Japan, 20–22 и A Century of Discovery: The History of RIKEN (Wako: Riken, 2019), 22.

524

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 208–209 и 239–245, Kim, Yoshio Nishina, 26–39 и Low, Science and the Building of a New Japan, 20–22.

525

Kim, Yoshio Nishina, 26–39 и Yuji Yazaki, 'How the Klein – Nishina Formula was Derived: Based on the Sangokan Nishina Source Materials', Proceedings of the Japan Academy. Series B, Physical and Biological Sciences 93 (2017).

526

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 110–16, 260, Low, Science and the Building of a New Japan, 22 и Kim, Yoshio Nishina, 55.

527

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 261, Low, Science and the Building of a New Japan, 22 и Kim, Yoshio Nishina, 64.

528

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 1, Low, Science and the Building of a New Japan, 106–107, Nicholas Kemmer, 'Hideki Yukawa, 23 January 1907 – 8 September 1981', Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society 29 (1983), L. M. Brown et al., 'Yukawa's Prediction of the Mesons', Progress of Theoretical Physics Supplement 105 (1991): 10 и Hideki Yukawa, Tabito (The Traveler), пер. L. Brown and R. Yoshida (Singapore: World Scientific, 1982), 10–11 и 36–37.

529

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 280, Kim, 'Emergence of Theoretical Physics', 395, Low, Science and the Building of a New Japan, 106–107 и 119–121, Yukawa, Tabito, 12 и Hideki Yukawa, Creativity and Intuition: A Physicist Looks at East and West, пер. John Bester (Tokyo: Kodansha International, 1973), 31–35.

530

Kim, 'Emergence of Theoretical Physics', 395–399, Low, Science and the Building of a New Japan, 106–107 и Yukawa, Tabito, 170.

531

Ito, 'Making Sense of Ryôshiron', 280–281, Kim, 'Emergence of Theoretical Physics', 395, Low, Science and the Building of a New Japan, 108, Brown et al., 'Yukawa's Prediction of the Mesons', 14 и L. M. Brown et al., 'Particle Physics in Japan in the 1940s Including Meson Physics in Japan after the First Meson Paper', Progress of Theoretical Physics Supplement 105 (1991): 35–40.

532

Low, Science and the Building of a New Japan, 120, Yukawa, Tabito, 24, Brown et al., 'Particle Physics in Japan', 35 и Hideki Yukawa, 'On the Interaction of Elementary Particles', Proceedings of the Physico-Mathematical Society of Japan 17 (1935).

533

Brown et al., 'Cosmic Ray Research in Japan', 31, Kim, 'Emergence of Theoretical Physics', 387 и Low, Science and the Building of a New Japan, 77–79.

534

Robert Anderson, Nucleus and Nation: Scientists, International Networks, and Power in India (Chicago: University of Chicago Press, 2010), 24–26, Pramod Naik, Meghnad Saha: His Life in Science and Politics (Cham: Springer, 2017), 32–33 и D. S. Kothari, 'Meghnad Saha, 1893–1956', Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society 5 (1960): 217–218.

535

Anderson, Nucleus and Nation, 24–26, Naik, Meghnad Saha, 32–33 и Kothari, 'Meghnad Saha', 217–219.

536

Anderson, Nucleus and Nation, 26–31, Naik, Meghnad Saha, 33–47 и Kothari, 'Meghnad Saha', 218–219.

537

Там же.

538

Anderson, Nucleus and Nation, 1–15, 57, David Arnold, 'Nehruvian Science and Postcolonial India', Isis 104 (2013): 262–265, David Arnold, Science, Technology and Medicine in Colonial India (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 169–210, G. Venkataraman, Journey into Light: Life and Science of C. V. Raman (Bangalore: Indian Academy of Sciences, 1988), 457 и Benjamin Zachariah, Developing India: An Intellectual and Social History, c. 1930–50 (New Delhi: Oxford University Press, 2005), 236–238.

539

Anderson, Nucleus and Nation, 23–35, Naik, Meghnad Saha, 48–65, Kothari, 'Meghnad Saha', 223–224 и Purabi Mukherji and Atri Mukhopadhyay, History of the Calcutta School of Physical Sciences (Singapore: Springer, 2018), 14–15.

540

Kothari, 'Meghnad Saha', 220–221 и Meghnad Saha, 'Ionization in the Solar Chromosphere', Philosophical Magazine 40 (1920).

541

Naik, Meghnad Saha, 94–123, Kothari, 'Meghnad Saha', 229 и Abha Sur, 'Scientism and Social Justice: Meghnad Saha's Critique of the State of Science in India', Historical Studies in the Physical and Biological Sciences 33 (2002).

542

Mukherji and Mukhopadhyay, History of the Calcutta School, 111–115 и Jagdish Mehra, 'Satyendra Nath Bose, 1 January 1894 – 4 February 1974', Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society 21 (1975): 118–120.

543

Anderson, Nucleus and Nation, 26–27 и Mehra, 'Satyendra Nath Bose', 118–120.

544

Anderson, Nucleus and Nation, 28, Mehra, 'Satyendra Nath Bose', 122 и Meghnad Saha and Satyendra Nath Bose, The Principle of Relativity (Calcutta: University of Calcutta, 1920).

545

Anderson, Nucleus and Nation, 41, Mehra, 'Satyendra Nath Bose', 123–129 и Rajinder Singh, Einstein Rediscovered: Interactions with Indian Academics (Düren: Shaker Verlag, 2019), 23.

546

Mehra, 'Satyendra Nath Bose', 123–129.

547

Mehra, 'Satyendra Nath Bose', 130–142, Singh, Einstein Rediscovered, 23, Wali Kameshwar, ed., Satyendra Nath Bose, His Life and Times: Selected Works (Hackensack: World Scientific Publishing, 2009), xxix и Satyendra Nath Bose, 'Plancks Gesetz und Lichtquantenhypothese', Zeitschrift für Physik 26 (1924).

548

Singh, Einstein Rediscovered, 10 и Rasoul Sorkhabi, 'Einstein and the Indian Minds: Tagore, Gandhi and Nehru', Current Science 88 (2005): 1187–1190.

549

Venkataraman, Journey into Light, 186–191, 267, Mukherji and Mukhopadhyay, History of the Calcutta School, 53–55, S. Bhagavantam, 'Chandrasekhara Venkata Raman. 1888–1970', Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society 17 (1971): 569 и Chandrasekhara Venkata Raman, 'The Colour of the Sea', Nature 108 (1921): 367.

550

Raman, 'The Colour of the Sea', 367, Venkataraman, Journey into Light, 195–196 и Bhagavantam, 'Chandrasekhara Venkata Raman', 568–569.

551

Arnold, Science, Technology and Medicine, 169 и Chandrasekhara Venkata Raman, 'A New Radiation', Indian Journal of Physics 2 (1928).

552

Anderson, Nucleus and Nation, 65–67 и Venkataraman, Journey into Light, 255–266.

553

Venkataraman, Journey into Light, 389.

554

Venkataraman, Journey into Light, 318–319, Abha Sur, 'Dispersed Radiance: Women Scientists in C. V. Raman's Laboratory', Meridians 1 (2001) и Arvind Gupta, Bright Sparks: Inspiring Indian Scientists from the Past (Delhi: Indian National Academy of Sciences, 2012), 123–126.

555

Venkataraman, Journey into Light, 318–319, Sur, 'Dispersed Radiance' и Gupta, Bright Sparks, 115–118.

556

Venkataraman, Journey into Light, 459, Arnold, Science, Technology and Medicine, 210 и Anderson, Nucleus and Nation, 42.

557

David Holloway, Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy, 1939–1956 (New Haven: Yale University Press, 1994), 294 и Lawrence Sullivan and Nancy Liu-Sullivan, Historical Dictionary of Science and Technology in Modern China (Lanham: Rowman & Littlefield, 2015), 424.

558

Masao Tsuzuki, 'Report on the Medical Studies of the Effects of the Atomic Bomb', в General Report Atomic Bomb Casualty Commission (Washington, DC: National Research Council, 1947), 68–74, Susan Lindee, Suffering Made Real: American Science and the Survivors at Hiroshima (Chicago: University of Chicago Press, 1994), 24–5, Frank Putnam, 'The Atomic Bomb Casualty Commission in Retrospect', Proceedings of the National Academy of Sciences 95 (1998): 5246–5247 и 'Damage Surveys in the Post-War Turmoil', Hiroshima Peace Memorial Museum, дата обращения: 25 августа 2020 г., http://www.pcf.city.hiroshima.jp/virtual/VirtualMuseum_e/exhibit_e/exh0307_e/exh03075_e.html.

559

'Japanese Material: Organization for Study of Atomic Bomb Casualties, Monthly Progress Reports', в General Report Atomic Bomb Casualty Commission, 16, John Beatty, 'Genetics in the Atomic Age: The Atomic Bomb Casualty Commission, 1947–1956', в The Expansion of American Biology, eds. Keith Benson, Janes Maienschein, and Ronald Rainger (New Brunswick: Rutgers University Press, 1991), 285, 297 и Susan Lindee, 'What is a Mutation? Identifying Heritable Change in the Offspring of Survivors at Hiroshima and Nagasaki', Journal of the History of Biology 25 (1992).

560

Lindee, Suffering Made Real, 24–25, 73–74, Lindee, 'What is a Mutation?', 232–23, Beatty, 'Genetics in the Atomic Age', 285–7 и Putnam, 'The Atomic Bomb Casualty Commission', 5426.

561

Lindee, Suffering Made Real, 178–184 и Lindee, 'What is a Mutation?', 234–245.

562

Lindee, 'What is a Mutation?', 250 и Vassiliki Smocovitis, 'Genetics behind Barbed Wire: Masuo Kodani, Émigré Geneticists, and Wartime Genetics Research at Manzanar Relocation Center', Genetics 187 (2011).

563

Smocovitis, 'Genetics behind Barbed Wire', Soraya de Chadarevian, Heredity under the Microscope: Chromosomes and the Study of the Human Genome (Chicago: University of Chicago Press, 2020), 5–6 и Masuo Kodani, 'The Supernumerary Chromosome of Man', American Journal of Human Genetics 10 (1958).

564

Lindee, 'What is a Mutation?', 232–233, Beatty, 'Genetics in the Atomic Age', 287–293, Lisa Onaga, 'Measuring the Particular: The Meanings of Low-Dose Radiation Experiments in Post-1954 Japan', Positions: Asia Critique 26 (2018), Aya Homei, 'Fallout from Bikini: The Explosion of Japanese Medicine', Endeavour 31 (2007) и Kaori Iida, 'Peaceful Atoms in Japan: Radioisotopes as Shared Technical and Sociopolitical Resources for the Atomic Bomb Casualty Commission and the Japanese Scientific Community in the 1950s', Studies in History and Philosophy of Science Part C: Studies in History and Philosophy of Biological and Biomedical Sciences 80 (2020).

565

Lindee, Suffering Made Real, 59–60, Iida, 'Peaceful Atoms in Japan', 2 и Onaga, 'Measuring the Particular', 271.

566

Beatty, 'Genetics in the Atomic Age', 312 и 'The Fourth Geneva Conference', IAEA Bulletin 13 (1971): 2–18.

567

James Watson, The Double Helix: A Personal Account of the Discovery of the Structure of DNA (London: Weidenfeld & Nicolson, 1968), Soraya de Chadarevian, Designs for Life: Molecular Biology after World War II (Cambridge: Cambridge University Press, 2002) и Francis Crick, 'On Protein Synthesis', Symposia of the Society for Experimental Biology 12 (1958): 161.

568

Susan Lindee, 'Scaling Up: Human Genetics as a Cold War Network', Studies in History and Philosophy of Science Part C: Studies in History and Philosophy of Biological and Biomedical Sciences 47 (2014) и Susan Lindee, 'Human Genetics after the Bomb: Archives, Clinics, Proving Grounds and Board Rooms', Studies in History and Philosophy of Science Part C: Studies in History and Philosophy of Biological and Biomedical Sciences 55 (2016).

569

Robin Pistorius, Scientists, Plants and Politics: A History of the Plant Genetic Resources Movement (Rome: International Plant Genetic Resources Institute, 1997), 55–57, Helen Curry, 'From Working Collections to the World Germplasm Project: Agricultural Modernization and Genetic Conservation at the Rockefeller Foundation', History and Philosophy of the Life Sciences 39 (2017), John Perkins, Geopolitics and the Green Revolution: Wheat, Genes, and the Cold War (Oxford: Oxford University Press, 1997), R. Douglas Hurt, The Green Revolution in the Global South: Science, Politics, and Unintended Consequences (Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2020), Alison Bashford, Global Population: History, Geopolitics, and Life on Earth (New York: Columbia University Press, 2014) и David Grigg, 'The World's Hunger: A Review, 1930–1990', Geography 82 (1997): 201.

570

Perkins, Geopolitics and the Green Revolution, Joseph Cotter, Troubled Harvest: Agronomy and Revolution in Mexico, 1880–2002 (Westport: Praeger, 2003), 249–250 и Bruce Jennings, Foundations of International Agricultural Research: Science and Politics in Mexican Agriculture (Boulder: CRC Press, 1988), 145.

571

Lindee, 'Human Genetics after the Bomb', de Chadarevian, Designs for Life, 50, 74–75, Michelle Brattain, 'Race, Racism, and Antiracism: UNESCO and the Politics of Presenting Science to the Postwar Public', American Historical Review 112 (2007): 1387 и Elise Burton, Genetic Crossroads: The Middle East and the Science of Human Heredity (Stanford: Stanford University Press, 2021).

572

Naomi Oreskes and John Krige, eds., Science and Technology in the Global Cold War (Cambridge, MA: The MIT Press, 2014), Ana Barahona, 'Transnational Knowledge during the Cold War: The Case of the Life and Medical Sciences', Histуria, Ciências, Saúde-Manguinhos 26 (2019), Heike Petermann, Peter Harper, and Susanne Doetz, eds., History of Human Genetics: Aspects of Its Development and Global Perspectives (Cham: Springer, 2017) и Patrick Manning and Mat Savelli, eds., Global Transformations in the Life Sciences, 1945–1980 (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2018).

573

Efraím Hernández Xolocotzi, 'Experiences in the Collection of Maize Germplasm', в Recent Advances in the Conservation and Utilization of Genetic Resources, ed. Nathan Russel (Mexico City: CIMMYT, 1988) и Elvin Stakman, Richard Bradfield, and Paul Christoph Mangelsdorf, Campaigns Against Hunger (Cambridge, MA: The Belknap Press, 1967), 61.

574

Cotter, Troubled Harvest, 11–12 и Curry, 'From Working Collections', 3–6.

575

Cotter, Troubled Harvest, 1–12 и Jennings, Foundations of International Agricultural Research, 1–37, 145, 162.

576

Artemio Cruz León, Marcelino Ramírez Castro, Francisco Collazo-Reyes, Xóchitl Flores Vargas, 'La obra escrita de Efraím Hernández Xolocotzi, patrimonio y legado', Revista de Geografнa Agrнcola 50 (2013), 'Efraim Hernandez Xolocotzi', Instituto de Biología, Universidad Nacional Autónama de México, дата обращения: 24 апреля 2020 г., http://www.ibiologia.unam.mx/jardin/gela/page4.html, 'Efraim Hernández Xolocotzi', Biodiversidad Mexicana, дата обращения: 6 мая 2020 г., https://www.biodiversidad.gob.mx/biodiversidad/curiosos/sXX/EfrainHdezX.php и Edwin Wellhausen, Louis Roberts, Efraím Hernández Xolocotzi, and Paul Mangelsdorf, Races of Maize in Mexico (Cambridge, MA: The Bussey Institution, 1952), 9. Я очень благодарен Рикардо Агилару-Гонсалесу за то, что он поделился со мной своими знаниями об истории Мексики и языке науатль, чтобы я мог лучше понять биографию Эфраима Эрнандеса Шолокоци. После завершения работы над этой главой мне также рекомендовали следующую диссертацию, в которой представлены подробные сведения о биографии Эрнандеса и его роли в «зеленой революции»; см.: Matthew Caire-Pérez, 'A Different Shade of Green: Efraím Hernández Xolocotzi, Chapingo, and Mexico's Green Revolution, 1950–1967' (PhD diss., University of Oklahoma, 2016).

577

Hernández, 'Experiences', 1–6, Edwin Wellhausen, 'The Indigenous Maize Germplasm Complexes of Mexico', в Russel, ed., Recent Advances, 18, Paul Mangelsdorf, Corn: Its Origin, Evolution, and Improvement (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1974), 101–105 и Garrison Wilkes, 'Teosinte and the Other Wild Relatives of Maize', в Russel, ed., Recent Advances, 72.

578

Helen Curry, 'Breeding Uniformity and Banking Diversity: The Genescapes of Industrial Agriculture, 1935–1970', Global Environment 10 (2017), Mangelsdorf, Corn, 24, 106 и Wellhausen, Roberts, Hernández, and Mangelsdorf, Races of Maize, 22.

579

Cotter, Troubled Harvest, 232, Mangesldorf, Corn, 101, Wellhausen, Roberts, Hernández, and Mangelsdorf, Races of Maize, 34 и Hernández, 'Experiences', 6.

580

Hernández, 'Experiences', 1, Cotter, Troubled Harvest, 192 and 234, Curry, 'From Working Collections', 6 и Jonathan Harwood, 'Peasant Friendly Plant Breeding and the Early Years of the Green Revolution in Mexico', Agricultural History 83 (2009).

581

Gisela Mateos and Edna Suárez Díaz, 'Mexican Science during the Cold War: An Agenda for Physics and the Life Sciences', Ludus Vitalis 20 (2012): 48–59, Ana Barahona, 'Medical Genetics in Mexico: The Origins of Cytogenetics and the Health Care System', Historical Studies in the Natural Sciences 45 (2015), José Alonso-Pavon and Ana Barahona, 'Genetics, Radiobiology and the Circulation of Knowledge in Cold War Mexico, 1960–1980', в The Scientific Dialogue Linking America, Asia and Europe between the 12th and the 20th Century, ed. Fabio D'Angelo (Naples: Associazione culturale Viaggiatori, 2018), Thomas Glick, 'Science in Twentieth-Century Latin America', в Ideas and Ideologies in Twentieth-Century Latin America, ed. Leslie Bethel (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), 309, Larissa Lomnitz, 'Hierarchy and Peripherality: The Organisation of a Mexican Research Institute', Minerva 17 (1979) и Biomedical Research Policies in Latin America: Structures and Processes (Washington, DC: Pan American Health Organization, 1965), 165–167.

582

Ana Barahona, Susana Pinar, and Francisco Ayala, 'Introduction and Institutionalization of Genetics in Mexico', Journal of the History of Biology 38 (2005): 287–289.

583

Barahona, Pinar, and Ayala, 'Introduction and Institutionalization', 287–289, Ana Barahona, 'Transnational Science and Collaborative Networks: The Case of Genetics and Radiobiology in Mexico, 1950–1970', Dynamis 35 (2015): 347–348 и Eucario López-Ochoterena, 'In Memoriam: Rodolfo Félix Estrada (1924–1990)', Ciencias UNAM, дата обращения: 3 июля 2020 г., http://repositorio.fciencias.unam.mx:8080/xmlui/bitstream/handle/11154/143333/41VMemoriamRodolfo.pdf.

584

Alfonso León de Garay, Louis Levine, and J. E. Lindsay Carter, Genetic and Anthropological Studies of Olympic Athletes (New York: Academic Press, 1974), ix–xvi, 1–23, 30.

585

Barahona, Pinar, and Ayala, 'Introduction and Institutionalization', 289, James Rupert, 'Genitals to Genes: The History and Biology of Gender Verification in the Olympics', Canadian Bulletin of Medical History 28 (2011) и De Garay, Levine, and Carter, Genetic and Anthropological Studies, ix–xvi, 1–23, 30.

586

De Garay, Levine, and Carter, Genetic and Anthropological Studies, 43, 147, 230 и James Meade and Alan Parkes, eds., Genetic and Environmental Factors in Human Ability (London: Eugenics Society, 1966), Angela Saini, Superior: The Return of Race Science (London: Fourth Estate, 2019) и Alison Bashford, 'Epilogue: Where Did Eugenics Go?', в The Oxford Handbook of the History of Eugenics, eds. Alison Bashford and Philippa Levine (Oxford: Oxford University Press, 2010).

587

Ana Barahona and Francisco Ayala, 'The Emergence and Development of Genetics in Mexico', Nature Reviews Genetics 6 (2005): 860, Glick, 'Science in Twentieth-Century Latin America', 297 и Francisco Salzano, 'The Evolution of Science in a Latin-American Country: Genetics and Genomics in Brazil', Genetics 208 (2018).

588

Gita Gopalkrishnan, M. S. Swaminathan: One Man's Quest for a Hunger-Free World (Chennai: Sri Venkatesa Printing House, 2002), 8–24 и Hurt, The Green Revolution in the Global South, 45–46.

589

Gopalkrishnan, M. S. Swaminathan, 24–25.

590

Gopalkrishnan, M. S. Swaminathan, 28–29, Debi Prosad Burma and Maharani Chakravorty, 'Biochemistry: A Hybrid Science Giving Birth to Molecular Biology', в History of Science, Philosophy, and Culture in Indian Civilization: From Physiology and Chemistry to Biochemistry, eds. Debi Prosad Burma and Maharani Chakravorty (Delhi: Longman, 2011), vol. 13, part 2, 157 и David Arnold, 'Nehruvian Science and Postcolonial India', Isis 104 (2013): 366.

591

Gopalkrishnan, M. S. Swaminathan, 35–42.

592

Gopalkrishnan, M. S. Swaminathan, 43–44, Cotter, Troubled Harvest, 252, Curry, 'From Working Collections', 7–9, Hurt, The Green Revolution in the Global South, 46 и Srabani Sen, '1960–1999: Four Decades of Biochemistry in India', Indian Journal of History of Science 46 (2011): 175–179.

593

Gopalkrishnan, M. S. Swaminathan, 45, Hurt, The Green Revolution in the Global South, 46, 'Dilbagh Athwal, Geneticist and "Father of the Wheat Revolution" – Obituary', The Telegraph, дата обращения: 2 сентября 2020 г., https://www.telegraph.co.uk/obituaries/2017/05/22/dilbagh-athwal-geneticist-father-wheat-revolution-obituary/.

594

Arnold, 'Nehruvian Science', 362 and 368, Sen, 'Four Decades of Biochemistry', 175, Sigrid Schmalzer, Red Revolution, Green Revolution: Scientific Farming in Socialist China (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 5.

595

Jawaharlal Nehru, Jawaharlal Nehru on Science and Society: A Collection of His Writings and Speeches (New Delhi: Nehru Memorial Museum and Library, 1988), 137–138 и Robert Anderson, Nucleus and Nation: Scientists, International Networks, and Power in India (Chicago: University of Chicago Press, 2010), 4 и 237.

596

Indira Chowdhury, Growing the Tree of Science: Homi Bhabha and the Tata Institute of Fundamental Research (New Delhi: Oxford University Press, 2016), 175, Krishnaswamy Vijay Raghavan, 'Obaid Siddiqi: Celebrating His Life in Science and the Cultural Transmission of Its Values', Journal of Neurogenetics 26 (2012), Zinnia Ray Chaudhuri, 'Her Father's Voice: A Photographer Pays Tribute to Her Celebrated Scientist-Father', Scroll.in, дата обращения: 5 мая 2020 г., https://scroll.in/roving/802600/her-fathers-voice-a-photographer-pays-tribute-to-her-celebrated-scientistfather и 'India Mourns Loss of "Aristocratic" & Gutsy Molecular Biology Guru', Nature India, дата обращения: 4 мая 2020 г., https://www.natureasia.com/en/nindia/article/10.1038/nindia.2013.102.

597

'India Mourns', Vijay Raghavan, 'Obaid Siddiqi', 257–259 и Chowdhury, Growing the Tree of Science, 175.

598

Vijay Raghavan, 'Obaid Siddiqi', 257–259, Chowdhury, Growing the Tree of Science, 175 и Alan Garen and Obaid Siddiqi, 'Suppression of Mutations in the Alkaline Phosphatase Structural Cistron of E. coli', Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 48 (1962).

599

Chowdhury, Growing the Tree of Science, 175–178.

600

Chowdhury, Growing the Tree of Science, 181–182, Vijay Raghavan, 'Obaid Siddiqi', 259 и Obaid Siddiqi and Seymour Benzer, 'Neurophysiological Defects in Temperature-Sensitive Paralytic Mutants of Drosophila Melanogaster', Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 73 (1976).

601

Chowdhury, Growing the Tree of Science 183, Krishnaswamy Vijay Raghavan and Michael Bate, 'Veronica Rodrigues (1953–2010)', Science 330 (2010), Namrata Gupta and A. K. Sharma, 'Triple Burden on Women Academic Scientists', в Women and Science in India: A Reader, ed. Neelam Kumar (Delhi: Oxford University Press, 2009), 236 и Malathy Duraisamy and P. Duraisamy, 'Women's Participation in Scientific and Technical Education and Labour Markets in India', в Kumar, ed., Women and Science in India, 293.

602

Chowdhury, Growing the Tree of Science, 183 и Vijay Raghavan and Bate, 'Veronica Rodrigues', 1493–1494.

603

Там же.

604

Chowdhury, Growing the Tree of Science 183, Vijay Raghavan and Bate, 'Veronica Rodrigues', 1493–1494 и Veronica Rodrigues and Obaid Siddiqi, 'Genetic Analysis of Chemosensory Path', Proceedings of the Indian Academy of Sciences 87 (1978).

605

Arnold, 'Nehruvian Science', 368 и 'Teaching', Indian Agricultural Research Institute, дата обращения: 2 сентября 2020 г., https://www.iari.res.in/index.php?option=com_content&view=article&id=284&Itemid=889.

606

Vijay Raghavan and Bate, 'Veronica Rodrigues', 1493.

607

Laurence Schneider, Biology and Revolution in Twentieth-Century China (Lanham: Rowman & Littlefield, 2005), 123, Eliot Spiess, 'Ching Chun Li, Courageous Scholar of Population Genetics, Human Genetics, and Biostatistics: A Living History Essay', American Journal of Medical Genetics 16 (1983): 610–611 и Aravinda Chakravarti, 'Ching Chun Li (1912–2003): A Personal Remembrance of a Hero of Genetics', The American Journal of Human Genetics 74 (2004): 790.

608

Schneider, Biology and Revolution, 122 и Spiess, 'Ching Chun Li', 604–605.

609

Schneider, Biology and Revolution, 117–144, Li Peishan, 'Genetics in China: The Qingdao Symposium of 1956', Isis 79 (1988) и Trofim Lysenko, 'Concluding Remarks on the Report on the Situation in the Biological Sciences', в Death of a Science in Russia: The Fate of Genetics as Described in Pravda and Elsewhere, ed. Conway Zirkle (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1949), 257.

610

Schneider, Biology and Revolution, 117–144, Li, 'Genetics in China', 228 и Mao Zedong, 'On the Correct Handling of Contradictions among the People', в Selected Readings from the Works of Mao Tsetung (Peking: Foreign Languages Press, 1971), 477–478.

611

Li Jingzhun, 'Genetics Dies in China', Journal of Heredity 41 (1950).

612

Spiess, 'Ching Chun Li', 613.

613

Schmalzer, Red Revolution, 27, Sigrid Schmalzer, 'On the Appropriate Use of Rose-Colored Glasses: Reflections on Science in Socialist China', Isis 98 (2007) и Chunjuan Nancy Wei and Darryl E. Brock, eds., Mr. Science and Chairman Mao's Cultural Revolution: Science and Technology in Modern China (Lanham: Lexington Books, 2013).

614

Schmalzer, Red Revolution, 4, Schneider, Biology and Revolution, 3 and 196, Jack Harlan, 'Plant Breeding and Genetics', в Science in Contemporary China, ed. Leo Orleans (Stanford: Stanford University Press, 1988), 296–297, John Lewis and Litai Xue, China Builds the Bomb (Stanford: Stanford University Press, 1991) и Mao Zedong, Speech at the Chinese Communist Party's National Conference on Propaganda Work (Beijing: Foreign Languages Press, 1966), 3.

615

Schneider, Biology and Revolution, 169–177, Li, 'Genetics in China', 230–235, Yu Guangyuan, 'Speeches at the Qingdao Genetics Conference of 1956', в Chinese Studies in the History and Philosophy of Science and Technology, eds. Fan Dainian and Robert Cohen (Dordrecht: Kluwer, 1996), 27–34 и Karl Marx, The Collected Works of Karl Marx and Frederick Engels, пер. Victor Schnittke and Yuri Sdobnikov (London: Lawrence & Wishart, 1987), 29:263.

616

Schmalzer, Red Revolution, 38–39.

617

Schmalzer, Red Revolution, 73, Deng Xiangzi and Deng Yingru, The Man Who Puts an End to Hunger: Yuan Longping, 'Father of Hybrid Rice' (Beijing: Foreign Languages Press, 2007), 29–37 и Yuan Longping, Oral Autobiography of Yuan Longping, пер. Zhao Baohua and Zhao Kuangli (Nottingham: Aurora Publishing, 2014), Kindle Edition, отметки 492 и 736.

618

Schneider, Biology and Revolution, 13, Schmalzer, Red Revolution, 4, 40–41, 73, Deng and Deng, Yuan Longping, 30 и Yuan, Oral Autobiography, отметки 626 и 756.

619

Schmalzer, Red Revolution, 75, Deng and Deng, Yuan Longping, 42, 60–1 и Yuan, Oral Autobiography, отметка 797.

620

Schmalzer, Red Revolution, 75.

621

Schmalzer, Red Revolution, 75 и Deng and Deng, Yuan Longping, 60–61.

622

Schmalzer, Red Revolution, 86, Deng and Deng, Yuan Longping, 88–98 и Yuan, Oral Autobiography, отметки 1337 и 1463.

623

Schmalzer, Red Revolution, 75 и Yuan, Oral Autobiography, отметки 1337 и 1463.

624

Schmalzer, Red Revolution, 4 и 'Breeding Program Management', International Rice Research Institute, дата обращения: 2 сентября 2020 г., http://www.knowledgebank.irri.org/ricebreedingcourse/Hybrid_Rice_Breeding_&_Seed_Production.htm.

625

Nadia Abu El-Haj, The Genealogical Science: The Search for Jewish Origins and the Politics of Epistemology (Chicago: University of Chicago Press, 2012), 86–98, Nurit Kirsh, 'Population Genetics in Israel in the 1950s: The Unconscious Internalization of Ideology', Isis 94 (2003), Nurit Kirsh, 'Genetic Studies of Ethnic Communities in Israel: A Case of Values-Motivated Research', в Jews and Sciences in German Contexts, eds. Ulrich Charpa and Ute Deichmann (Tübingen: Mohr Sibeck, 2007), 182 и Burton, Genetic Crossroads, 114.

626

Burton, Genetic Crossroads, 114 и El-Haj, The Genealogical Science, 87.

627

Burton, Genetic Crossroads, 104–105 and 114–115.

628

El-Haj, The Genealogical Science, 87–97 и Joseph Gurevitch and E. Margolis, 'Blood Groups in Jews from Iraq', Annals of Human Genetics 19 (1955).

629

Facts and Figures (New York: Israel Office of Information, 1955), 56–9, Moshe Prywes, ed., Medical and Biomedical Research in Israel (Jerusalem: Hebrew University of Jerusalem, 1960), xiii, 12–18, 33–39 и Yakov Rabkin, 'Middle East', в The Cambridge History of Science: Modern Science in National, Transnational, and Global Context, eds. Hugh Slotten, Ronald Numbers, and David Livingstone (Cambridge: Cambridge University Press, 2020), 424, 434–435, 438–443.

630

Rabkin, 'Middle East', 424–443, Arnold Reisman, 'Comparative Technology Transfer: A Tale of Development in Neighboring Countries, Israel and Turkey', Comparative Technology Transfer and Society 3 (2005): 331, Burton, Genetic Crossroads, 107–113, 138–150, 232–239 и Murat Ergin, 'Is the Turk a White Man?': Race and Modernity in the Making of Turkish Identity (Leiden: Brill, 2017).

631

Kirsh, 'Population Genetics', 641, Shifra Shvarts, Nadav Davidovitch, Rhona Seidelman, and Avishay Goldberg, 'Medical Selection and the Debate over Mass Immigration in the New State of Israel (1948–1951)', Canadian Bulletin of Medical History 22 (2005) и Roselle Tekiner, 'Race and the Issue of National Identity in Israel', International Journal of Middle East Studies 23 (1991).

632

Burton, Genetic Crossroads, 108, 146, El-Haj, The Genealogical Science, 63, Kirsh, 'Population Genetics', 635 и Joyce Donegani, Karima Ibrahim, Elizabeth Ikin, and Arthur Mourant, 'The Blood Groups of the People of Egypt', Heredity 4 (1950).

633

Nurit Kirsh, 'Geneticist Elisabeth Goldschmidt: A Two-Fold Pioneering Story', Israel Studies 9 (2004).

634

Burton, Genetic Crossroads, 157–159, Batsheva Bonné, 'Chaim Sheba (1908–1971)', American Journal of Physical Anthropology 36 (1972), Raphael Falk, Zionism and the Biology of Jews (Cham: Springer, 2017), 145–148 и Elisabeth Goldschmidt, ed., The Genetics of Migrant and Isolate Populations (New York: The Williams and Wilkins Company, 1973), v. 1.

635

Goldschmidt, The Genetics of Migrant and Isolate Populations, Burton, Genetic Crossroads, 161–163, El-Haj, The Genealogical Science, 63–65 and 99, Kirsh, 'Population Genetics', 653 и Kirsh, 'Geneticist Elisabeth Goldschmidt', 90.

636

Burton, Genetic Crossroads, 161–163, El-Haj, The Genealogical Science, 63–65, 99, Kirsh, 'Population Genetics', 653, Kirsh, 'Geneticist Elisabeth Goldschmidt', 90, Newton Freire-Maia, 'The Effect of the Load of Mutations on the Mortality Rate in Brazilian Populations', в The Genetics of Migrant and Isolate Populations, ed. Elisabeth Goldschmidt (New York: The Williams and Wilkins Company, 1973), 221–222 и Katumi Tanaka, 'Differences between Caucasians and Japanese in the Incidence of Certain Abnormalities', в Goldschmidt, ed., The Genetics of Migrant and Isolate Populations.

637

El-Haj, The Genealogical Science, 86, Arthur Mourant, The Distribution of the Human Blood Groups (Oxford: Blackwell Scientific Publishing, 1954), 1, Michelle Brattain, 'Race, Racism, and Antiracism: UNESCO and the Politics of Presenting Science to the Postwar Public', American Historical Review 112 (2007) и Four Statements on Race (Paris: UNESCO, 1969), 18.

638

Burton, Genetic Crossroads, 96, 103, El-Haj, The Genealogical Science, 1–8 и Arthur Mourant, Ada Kopeć, and Kazimiera Domaniewska-Sobczak, The Distribution of the Human Blood Groups and Other Polymorphisms, 2nd edn (London: Oxford University Press, 1976), 79–83.

639

Aaron Rottenberg, 'Daniel Zohary (1926–2016)', Genetic Resources and Crop Evolution 64 (2017).

640

Rottenberg, 'Daniel Zohary', 1102–1103 и Jack Harlan and Daniel Zohary, 'Distribution of Wild Wheats and Barley', Science 153 (1966): 1074.

641

Rottenberg, 'Daniel Zohary', 1104–1105, Harlan and Zohary, 'Distribution of Wild Wheats and Barley', 1076, Pistorius, Scientists, Plants and Politics, 17 и Daniel Zohary and Maria Hopf, Domestication of Plants in the Old World (Oxford: Clarendon Press, 1988), 2, 8.

642

Zohary and Hopf, Domestication of Plants, 8 и Prywes, Medical and Biomedical Research, 155.

643

Burton, Genetic Crossroads, 17.

644

Burton, Genetic Crossroads, 128–150, 167–175, 219–241.

645

'June 2000 White House Event', National Human Genome Research Institute, дата обращения: 1 сентября 2020 г., https://www.genome.gov/10001356/june-2000-whitehouse-event.

646

'June 2000 White House Event'.

647

'June 2000 White House Event' and 'Fiscal Year 2001 President's Budget Request for the National Human Genome Research Institute', National Human Genome Research Institute, дата обращения: 1 сентября 2020 г., https://www.genome.gov/10002083/2000-release-fy-2001-budget-request.

648

Nancy Stepan, 'Science and Race: Before and after the Human Genome Project', Socialist Register 39 (2003), Sarah Zhang, '300 Million Letters of DNA are Missing from the Human Genome', The Atlantic, дата обращения: 1 сентября 2020 г., https://www.theatlantic.com/science/archive/2018/11/human-genome-300-millionmissing-letters-dna/576481/, Elise Burton, 'Narrating Ethnicity and Diversity in Middle Eastern National Genome Projects', Social Studies of Science 48 (2018), Projit Bihari Mukharji, 'The Bengali Pharaoh: Upper-Caste Aryanism, Pan-Egyptianism, and the Contested History of Biometric Nationalism in Twentieth-Century Bengal', Comparative Studies in Society and History 59 (2017): 452, 'The Indian Genome Variation database (IGVdb): A Project Overview', Human Genetics 119 (2005), 'Mission', Genome Russia Project, дата обращения: 1 сентября 2020 г., http://genomerussia.spbu.ru и 'Summary', Han Chinese Genomes, дата обращения: 1 сентября 2020 г., https://www.hanchinesegenomes.org/HCGD/data/summary.

649

David Cyranoski, 'China Expands DNA Data Grab in Troubled Western Region', Nature News 545 (2017), Sui-Lee Wee, 'China Uses DNA to Track Its People, with the Help of American Expertise', The New York Times, дата обращения: 1 сентября 2020 г., https://www.nytimes.com/2019/02/21/business/china–Xinjiang-uighur-dnathermo-fisher.html, 'Ethnical Non Russian Groups', Genome Russian Project, дата обращения: 1 сентября 2020 г., http://genomerussia.spbu.ru/?page_id=862&lang=en и 'Trump Administration to Expand DNA Collection at Border and Give Data to FBI', The Guardian, дата обращения: 20 февраля 2021 г., https://www.theguardian.com/us-news/2019/oct/02/us-immigration-border-dna-trump-administration.

650

'Harvard University Professor and Two Chinese Nationals Charged in Three Separate China Related Cases', Department of Justice, дата обращения: 20 сентября 2020 г., https://www.justice.gov/opa/pr/harvard-university-professor-and-two-chinesenationals-charged-three-separate-china-related, 'Affidavit in Support of Application for Criminal Complaint', Department of Justice, дата обращения: 20 сентября 2020 г., https://www.justice.gov/opa/press-release/file/1239796/download и 'Harvard Chemistry Chief's Arrest over China Links Shocks Researchers', Nature, дата обращения: 4 апреля 2020 г., https://www.nature.com/articles/d41586-020-00291-2.

651

'Harvard University Professor and Two Chinese Nationals Charged', 'Affidavit in Support of Application for Criminal Complaint' и 'Harvard Chemistry Chief's Arrest'.

652

'Remarks Delivered by FBI Boston Division Special Agent in Charge Joseph R. Bonavolonta Announcing Charges against Harvard University Professor and Two Chinese Nationals', Federal Bureau of Investigation, дата обращения: 20 сентября 2020 г., https://www.fbi.gov/contact-us/field-offices/boston/news/press-releases/remarksdelivered-by-fbi-boston-special-agent-in-charge-joseph-r-bonavolonta-announcingcharges-against-harvard-university-professor-and-two-chinese-nationals, Elizabeth Gibney, 'UC Berkeley Bans New Research Funding from Huawei', Nature 566 (2019), Andrew Silver, Jeff Tollefson, and Elizabeth Gibney, 'How US-China Political Tensions are Affecting Science', Nature 568 (2019), Mihir Zaveri, 'Wary of Chinese Espionage, Houston Cancer Center Chose to Fire 3 Scientists', The New York Times, дата обращения: 7 декабря 2020 г., https://www.nytimes.com/2019/04/22/health/md-anderson-chinese-scientists.html и 'Meng Wanzhou: Questions over Huawei Executive's Arrest as Legal Battle Continues', BBC News, дата обращения: 16 декабря 2020 г., https://www.bbc.co.uk/news/world-us-canada-54756044.

653

По данным Всемирного банка и Организация экономического сотрудничества и развития, дата обращения: 16 февраля 2021 г., https://data.worldbank.org. См.: сравнительные данные по США и Китаю, 1982–2019: 'GDP growth (annual%)', 'GDP (current US$)' и 'GDP, PPP (current international $)'. 'China Overtakes Japan as World's Second-Biggest Economy', BBC News, дата обращения: 20 февраля 2021 г., https://www.bbc.co.uk/news/business-12427321. Для общего представления и о геополитическом, и об экономическом аспекте см. также: Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 78, 585 и Jude Woodward, The US vs China: Asia's New Cold War? (Manchester: Manchester University Press, 2017).

654

Piketty, Capital in the Twenty-First Century, 31, 412.

655

'Notice of the State Council: New Generation of Artificial Intelligence Development Plan', Foundation for Law and International Affairs, дата обращения: 12 декабря 2020 г., https://flia.org/wp-content/uploads/2017/07/A-New-Generation-of-Artificial-Intelligence-Development-Plan-1.pdf (translation by Flora Sapio, Weiming Chen, and Adrian Lo), 'Home', Beijing Academy of Artificial Intelligence, дата обращения: 13 декабря 2020 г., https://www.baai.ac.cn/en и Sarah O'Meara, 'China's Ambitious Quest to Lead the World in AI by 2030', Nature 572 (2019).

656

'New Generation of Artificial Intelligence Development Plan' и Kai-Fu Lee, AI Superpowers: China, Silicon Valley, and the New World Order (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2018), 227.

657

Huiying Liang et al., 'Evaluation and Accurate Diagnoses of Pediatric Diseases Using Artificial Intelligence', Nature Medicine 25 (2019) и Tanveer Syeda-Mahmood, 'IBM AI Algorithms Can Read Chest X-Rays at Resident Radiologist Levels', IBM Research Blog, дата обращения: 16 декабря 2020 г., https://www.ibm.com/blogs/research/2020/11/ai–X-rays-for-radiologists/.

658

Lee, AI Superpowers, 14–17 и Drew Harwell and Eva Dou, 'Huawei Tested AI Software That Could Recognize Uighur Minorities and Alert Police, Report Says', Washington Post, дата обращения: 16 декабря 2020 г., https://www.washingtonpost.com/technology/2020/12/08/huawei-tested-ai-software-that-could-recognize-uighurminorities-alert-police-report-says/.

659

Karen Hao, 'The Future of AI Research is in Africa', MIT Technology Review, дата обращения: 16 декабря 2020 г., https://www.technologyreview.com/2019/06/21/134820/ai-africa-machine-learning-ibm-google/ и 'Moustapha Cissé', African Institute for Mathematical Sciences, дата обращения: 13 декабря 2020 г., https://nexteinstein.org/person/moustapha-cisse/.

660

Shan Jie, 'China Exports Facial ID Technology to Zimbabwe', Global Times, дата обращения: 14 декабря 2020 г., https://www.globaltimes.cn/content/1097747.shtml и Amy Hawkins, 'Beijing's Big Brother Tech Needs African Faces', Foreign Policy, дата обращения: 14 декабря 2020 г., https://foreignpolicy.com/2018/07/24/beijingsbig-brother-tech-needs-african-faces/.

661

Elizabeth Gibney, 'Israel-Arab Peace Accord Fuels Hope for Surge in Scientific Research', Nature 585 (2020).

662

Eliran Rubin, 'Tiny IDF Unit is Brains behind Israel Army Artificial Intelligence', Haaretz, дата обращения: 12 декабря 2020 г., https://www.haaretz.com/israel-news/tinyidf-unit-is-brains-behind-israeli-army-artificial-intelligence-1.5442911 и Jon Gambrell, 'Virus Projects Renew Questions about UAE's Mass Surveillance', Washington Post, дата обращения: 12 декабря 2020 г., https://www.washingtonpost.com/world/the_americas/virus-projects-renew-questions-about-uaes-masssurveillance/2020/07/09/4c9a0f42-c1ab-11ea-8908-68a2b9eae9e0_story.html.

663

Agence France-Presse, 'UAE Successfully Launches Hope Probe', The Guardian, дата обращения: 20 ноября 2020 г., http://www.theguardian.com/science/2020/jul/20/uae-mission-mars-al-amal-hope-space и Elizabeth Gibney, 'How a Small Arab Nation Built a Mars Mission from Scratch in Six Years', Nature, дата обращения: 9 июля 2020 г., https://www.nature.com/immersive/d41586-020-01862-z/index.html.

664

Gibney, 'How a Small Arab Nation' и Sarwat Nasir, 'UAE to Sign Agreement with Virgin Galactic for Spaceport in Al Ain Airport', Khaleej Times, дата обращения: 16 декабря 2020 г., https://www.khaleejtimes.com/technology/uae-to-sign-agreement-with-virgin-galactic-for-spaceport-in-al-ain-airport.

665

'UAE Successfully Launches Hope Probe' and Jonathan Amos, 'UAE Hope Mission Returns First Image of Mars', BBC News, дата обращения: 16 февраля 2021 г., https://www.bbc.co.uk/news/science-environment-56060890.

666

Smriti Mallapaty, 'How China is Planning to Go to Mars amid the Coronavirus Outbreak', Nature 579 (2020), 'China Becomes Second Nation to Plant Flag on the Moon', BBC News, дата обращения: 4 декабря 2020 г., https://www.bbc.com/news/world-asia-china-55192692 и Jonathan Amos, 'China Mars Mission: Tianwen-1 Spacecraft Enters into Orbit', BBC News, дата обращения: 16 февраля 2021 г., https://www.bbc.co.uk/news/science-environment-56013041.

667

Çağrı Mert Bakırcı-Taylor, 'Turkey Creates Its First Space Agency', Nature 566 (2019), Sanjeev Miglani and Krishna Das, 'Modi Hails India as Military Space Power after Anti-Satellite Missile Test', Reuters, дата обращения: 16 декабря 2020 г., https://uk.reuters.com/article/us-india-satellite/modi-hails-india-as-military-spacepower-after-anti-satellite-missile-test-idUKKCN1R80IA и Umar Farooq, 'The Second Drone Age: How Turkey Defied the U.S. and Became a Killer Drone Power', The Intercept, дата обращения: 16 февраля 2021 г., https://theintercept.com/2019/05/14/turkey-second-drone-age/.

668

John Houghton, Geoffrey Jenkins, and J. J. Ephraums, eds., Climate Change: The IPCC Scientific Assessment (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), xi–xii и 343–358.

669

Matt McGrath, 'Climate Change: China Aims for "Carbon Neutrality" by 2060', BBC News, дата обращения: 13 декабря 2020 г., https://www.bbc.com/news/scienceenvironment-54256826, 'China's Top Scientists Unveil Road Map to 2060 Goal', The Japan Times, дата обращения: 13 декабря 2020 г., https://www.japantimes.co.jp/news/2020/09/29/asia-pacific/science-health-asia-pacific/china-climate-change-roadmap-2060/ и 'Division of New Energy and Material Chemistry', Tsinghua University Institute of Nuclear and New Energy Technology, дата обращения: 13 декабря 2020 г., http://www.inet.tsinghua.edu.cn/publish/ineten/5685/index.html.

670

Digital Belt and Road Program: Science Plan (Beijing: Digital Belt and Road Program, 2017), 1–25 и 93–94, Ehsan Masood, 'Scientists in Pakistan and Sri Lanka Bet Their Futures on China', Nature, дата обращения: 3 мая 2019 г., https://www.nature.com/articles/d41586-019-01125-6 и Anatol Lieven, Climate Change and the Nation State: The Realist Case (London: Allen Lane, 2020), xi–xxiv, 1–35, 139–146.

671

Christoph Schumann, 'SASSCAL's Newly Appointed Executive Director – Dr Jane Olwoch', Southern African Science Service Centre for Climate Change and Adaptive Land Management, дата обращения: 16 декабря 2020 г., https://www.sasscal.org/sasscals-newly-appointed-executive-director-dr-jane-olwoch/ и Climate Change and Adaptive Land Management in Southern Africa (Göttingen: Klaus Hess Publishers, 2018).

672

Carolina Vera, 'Farmers Transformed How We Investigate Climate', Nature 562 (2018).

673

Lee, AI Superpowers.

674

Shan Lu et al., 'Racial Profiling Harms Science', Science 363 (2019), Catherine Matacic, 'Uyghur Scientists Swept Up in China's Massive Detentions', Science, дата обращения: 10 октября 2020 г., https://www.sciencemag.org/news/2019/10/there-s-nohope-rest-us-uyghur-scientists-swept-china-s-massive-detentions, Declan Butler, 'Prominent Sudanese Geneticist Freed from Prison as Dictator Ousted', Nature, дата обращения: 17 декабря 2020 г., https://www.nature.com/articles/d41586-019-01231-5, Alison Abbott, 'Turkish Science on the Brink', Nature 542 (2017) и John Pickrell, ' "Landscape of Fear" Forces Brazilian Rainforest Researchers into Anonymity', Nature Index, дата обращения: 6 декабря 2020 г., https://www.natureindex.com/newsblog/landscape-of-fear-forces-brazilian-forest-researchers-into-anonymity.

Content

Джеймс Поскетт
Незападная история науки: Открытия, о которых мы не знали

Предисловие научного редактора перевода

Введение Истоки современной науки

Часть первая. Научная революция, ок. 1450–1700 гг

Глава 1 Новые миры

I. Естественная история в Новом Свете

II. Медицина ацтеков

III. Открытие человечества

IV. Картографирование Америки

V. Заключение

Глава 2 Небеса и земля

I. Перевод древних текстов

II. Исламская наука в ренессансной Европе

III. Османский Ренессанс

IV. Африканские астрономы

V. Астрономия в Пекине

VI. Индийские обсерватории

VII. Заключение

Часть вторая. Империи и Просвещение, ок. 1650–1800 гг

Глава 3 Рабы Ньютона

I. Гравитация на острове Горе́

II. Астрономия инков

III. Тихоокеанские навигаторы

IV. Ньютон в России

V. Заключение

Глава 4 Экономика природы

I. Рабство и ботаника

II. Естественная история в Ост-Индии

III. Китайский напиток

IV. Изучение природы в Японии в эпоху Эдо

V. Заключение

Часть третья. Капитализм и войны, ок. 1790–1914 гг

Глава 5 Борьба за существование

I. Охотники за окаменелостями в Аргентине

II. Эволюция в царской России

III. Дарвинизм в Японии в эпоху реставрации Мэйдзи

IV. Естественный отбор в империи Цин

V. Заключение

Глава 6 Экспериментальная наука и промышленность

I. Война и грозы в царской России

II. Инженерное дело в Османской империи

III. Наука о волнах в колониальной Индии

IV. Землетрясения и атомы в Японии эпохи Мэйдзи

V. Заключение

Часть четвертая. Идеология и ее последствия, ок. 1914–2000 гг

Глава 7 Быстрее света

I. Физика в послереволюционной России

II. Эйнштейн в Китае

III. Квантовая механика в Японии

IV. Физика и борьба против колониализма

V. Заключение

Глава 8 Генетические государства

I. Мутации в Мексике

II. Генетика в независимой Индии

III. Коммунистическая генетика при Мао Цзэдуне

IV. Генетика и государство Израиль

V. Заключение

Эпилог Будущее науки

Благодарности

Источники иллюстраций

Рекомендуем книги по теме

Иллюстрации

Сноски