Ана Рейес

Дом в соснах

Ana Reyes

The House in the Pines

© 2023 by Ana Reyes

© Клемешов А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается Бонку, маме, папе, Баббе, Брайану и Хильде

Глубоко в этих лесах есть дом, который легко не заметить. На самом деле большинству людей хватило бы одного взгляда в его сторону, чтобы заявить, что там ничего нет. И они были бы не так уж неправы. На его месте остались лишь руины, осыпающийся фундамент, заросший сорняками. Дом заброшен давным-давно. Но стоит присмотреться внимательно к земле вокруг, к бетону, покрытому шрамами от солнца и льда, – и вот уже видно, где располагался камин. Если вглядываться достаточно долго, вспыхнет искра. А если раздуть ее, она превратится в пламя, в теплый свет в этом холодном темном лесу. Если подойти ближе, спасаясь от холода, можно обнаружить, что огонь разгорается все сильнее, ощутить, как дым щиплет глаза, окутывает запахом горящей сосны, который превращается в сладковатый аромат духов, а затем смягчается до запаха пальто твоей матери. Она что-то шепчет в соседней комнате. Обернись, и вот уже появляются стены, робко, как олени, выходящие из-за деревьев. Застывший бетон становится ковриком. Сними свою обувь, задержись ненадолго. Снаружи усиливается ветер, и начинают доноситься быстрые щелчки и дребезжание – должно быть, это стекло в оконных рамах. С неба сыплется легкий снежок, укрывая этот уютный дом, укладывая его на ночь. «Доброй ночи, милый домик. Спи, мышонок, спи, зайчонок!» Помнишь? В кои-то веки нет причин вставать, не за кем гнаться или от кого-то убегать. Из кухни доносится запах дома, звуки готовящегося соте. Это мир – такой, каким он был когда-то, до первой боли, первых ожогов, первых потерь. Вот почему ты это делаешь.

«Кто-то шепчет баю-бай. Поскорее засыпай!»

Хорошенько выспись, потому что когда ты проснешься, этого дома уже не будет.

Один

Майя еще не знала об этом, но видео уже начало распространяться в социальных сетях. Зернистый шестиминутный фрагмент видеозаписи с камер наблюдения, который был достаточно странным и тревожным, чтобы набрать несколько тысяч просмотров в день выхода в эфир, но недостаточно зловещим, чтобы стать вирусным, и недостаточно жутким, чтобы вдохновить на повторные просмотры. Во всяком случае, для большинства людей. Однако для Майи его существование перевернуло бы с ног на голову все, что она строила для себя последние несколько лет, эту порой легкомысленную, но в целом солидную жизнь вместе с Дэном, который тихо похрапывал рядом с ней в постели.

Она еще не смотрела видео, потому что избавилась от всех экранов, не желая, чтобы их синий свет мешал ей спать. Чего только она ни перепробовала, чтобы уснуть: мелатонин, обратный отсчет от ста до одного, а затем всё сначала: приняла ванну и выпила немного сиропа от кашля, но ничего из этого не помогло. Шла третья подряд бессонная ночь. Она переехала к Дэну в начале этого месяца, но уже могла бы легко нарисовать по памяти форму каждого пятна от протечек на потолке, разветвляющиеся линии каждой трещины.

Повернувшись на бок, Майя напомнила себе, что нужно раздвинуть шторы. Включился обогреватель в изножье кровати – белый шум, который ей обычно нравился, но сейчас дребезжание металлической решетки раздражало ее. Откинув одеяло, она встала и натянула фланелевую рубашку поверх нижнего белья. В квартире было холодно, центральное отопление не слишком спасало, хотя ее кожа была влажной от пота.

Деревянный пол приятно холодил ноги, когда она шла по темному коридору, минуя вторую спальню, сейчас пустую, если не считать велотренажера, который они с Дэном купили на Craigslist[1]. Она никогда особо не украшала комнаты, которые делила с разными соседями еще со времен колледжа, – ни постеров, ни фотографий в рамках, ни даже диванных подушек, но в последнее время, заканчивая работу в Kelly’s Garden Center, стала наведываться в T. J. Maxx[2]. Просто пересекала парковку и направлялась прямо в отдел домашнего декора. Приобрела там журнальный столик, коврики и другие вещи, которые на самом деле не могла себе позволить.

Майя строила планы на это место. Она была полна решимости сделать все, чтобы почувствовать себя здесь как дома.

Время близилось к утру, серый зимний свет выхватывал в гостиной недавние покупки: кофейный столик взамен того, который забрал сосед Дэна по комнате, когда уходил. Новые полки для многочисленных книг, привезенных ею, вдобавок к библиотеке Дэна. Новый диван, обтянутый темно-зеленым бархатом, и висевший над ним единственный предмет декора, который она привезла с собой из родного дома, единственное произведение прикладного искусства, которым она занималась последние семь лет.

Плетение майя размером примерно с банное полотенце. Красные, желтые, зеленые и синие ряды символов переплетались в гобелене и напоминали цветы и змей. Для Майи он был больше, чем просто украшение интерьера. Она не знала точного значения символов, но слышала, что где-то в горах Гватемалы живут люди, которые могут их прочесть. В темноте по пути на кухню она прошла мимо гобелена. В раковине с вечера стояли грязные тарелки, измазанные соусом болоньезе. Ей нравилось готовить с Дэном на их новой кухне, от еды исходил аромат чеснока и свежих помидоров, но на вкус она была не очень. Или, возможно, Майя просто была не голодна.

Или, возможно, ее желудок был сжат, как кулак. Дэн спросил, не случилось ли чего, она ответила, что с ней все в порядке, но это было не так. Открыв шкафчик, она отодвинула в сторону несколько кофейных кружек, стаканов и бокалов для вина, пока не нашла то, что искала. Рюмку в одну унцию. «То что нужно», – сказала она себе, и полоска с их фото, прикрепленная к дверце морозилки, напомнила ей почему.

Фотографии были сделаны на прошлый Хэллоуин в фотобудке в баре, где они провели ночь, танцуя с друзьями. Майя выступала в роли Сказочной ведьмы, персонажа, которого она придумала, пока в последнюю минуту искала костюм в Goodwill[3]. На ней были пара блестящих крыльев, остроконечная черная шляпа и синее платье с блестками на воротнике. Каким-то непостижимым образом это одеяние принесло ей второе место в конкурсе костюмов.

Дэн изображал Макса из «Там, где водятся чудовища». Было трудно найти серую пижаму, достаточно большую, чтобы она села на его крепкой фигуре, не говоря уже о том, чтобы она не выходила за рамки этических норм, но Дэн начал искать ее заблаговременно. Затем пришил сзади на штаны пушистый хвост и сделал себе корону из ненужных золотых пластиковых карт.

Эти двое во многом отличались друг на друга; она была миниатюрной и на удивление подтянутой для человека, который никогда не занимался спортом, в то время как он был большим и выглядел так, словно любил поесть, что соответствовало действительности. Он был голубоглазым и светловолосым, с короткой каштановой бородкой, носил очки, тогда как у нее была оливковая кожа и неоднозначная этническая принадлежность. Люди принимали ее за мексиканку, армянку, турчанку и даже индианку. На самом деле она была наполовину гватемалкой, на четверть ирландкой и на четверть итальянкой. Густые черные волосы и высокие скулы майя сочетались на ее лице с круглым подбородком и вздернутым носом ирландки. Возможно, они с Дэном выглядели противоположностями, но, присмотревшись повнимательнее, можно было заметить нечто особенное в каждой их позе, когда они находились рядом. Он словно все время слегка наклонялся в ее сторону, а она тянулась вверх, будто двигалась ему навстречу. Они выглядели счастливыми. И она казалась опьяненной – не совсем без памяти, но близкой к этому.

Она достала из морозилки бутылку джина. Белый пар заклубился из горлышка, когда она отвинтила крышку и, наполнив крошечный стаканчик до краев, подняла его, прошептала: «За здоровье!» – обращаясь к фото с их смешными изображениями, и дала себе слово, что завтра утром расскажет Дэну о причине, по которой она сама не своя последние несколько дней. Причину, по которой она не могла ни спать, ни есть. Она признается ему, что у нее ломка от транквилизаторов. Проблема заключалась в том, что Дэн не знал о пагубной привычке Майи. Когда они познакомились, она уже глотала их каждую ночь перед сном. Ничего особенного – когда-то давно у нее даже был рецепт. И было совершенно ни к чему откровенничать об этом с парнями, с которыми она встречалась.

Все ее отношения до Дэна длились не больше месяца. Но неожиданно тот же месяц с Дэном растянулся на три, и не успела она опомниться, как прошло два с половиной года.

Как объяснить, почему она так долго это скрывала? Или почему она вообще их употребляла?

И что бы подумал Дэн, если бы узнал, что таблетки куплены не в аптеке, а у ее подруги Венди?

Майя всячески оправдывала свою зависимость, говоря себе, что это не ложь, а просто недоговорки; что она хранит таблетки в своей сумочке в пузырьке от аспирина для удобства, а не для того, чтобы спрятать их. Все это время она планировала бросить, и уж тогда, уверяла она себя, как только ее привычка благополучно останется в прошлом, она расскажет Дэну.

Но теперь у нее закончились маленькие желтые таблетки, а Венди, подруга по колледжу, не отвечала на звонки. Майя пыталась связаться с ней дюжину раз: писала смс, отправляла письма по электронной почте и наконец позвонила. Девушки оставались близки в течение нескольких лет после окончания колледжа, в основном потому, что обе жили недалеко от Бостонского университета и обе любили веселиться. Они редко виделись днем, но выпивали вместе несколько вечеров в неделю. Однако когда Майя бросила пить, они стали встречаться все реже и реже. Оглядываясь назад, она сознавала, что их ежемесячные поздние завтраки буквально превратились в деловые. Еще бы – пятьдесят долларов за девяносто миллиграммов таблеток!

Может быть, именно поэтому Венди не отвечала на ее звонки?

По мере того, как ломка усиливалась – бессонница, ощущение жара в мозгу, мурашки по коже, – Майя задавалась вопросом, знала ли Венди, какой ад ждет ее подругу.

Сама Майя не знала. Психиатр – доктор Барри, который прописал ей эти таблетки семь лет назад, не упомянул о зависимости. Он только сказал, что таблетки помогут ей уснуть. Так и было – какое-то время. Шли месяцы; для достижения нужного эффекта ей требовалось все больше и больше, и доктор Барри всегда был рад услужить, увеличивая дозу одним движением ручки – вплоть до момента, пока Майя не окончила колледж и не лишилась страховки. Не имея возможности самостоятельно оплачивать свои сеансы, она обнаружила, что осталась без рецептов, и только тогда поняла, что больше не может спать без таблеток.

К счастью, у Венди тоже имелся рецепт, а она не очень-то доверяла психиатрическим учреждениям, поэтому не принимала никакие прописанные ей врачом лекарства, предпочитая продавать их или обменивать на другие препараты. Майя покупала транквилизатор у Венди в течение последних трех лет, с тех пор как окончила колледж. Все это время она уверяла себя, что собирается бросить. Она не ожидала, что это будет легко, но реальная тяжесть ситуации застала ее врасплох, и поиск симптомов в Google только все усугубил. Бессонница, беспокойство, тремор, мышечные спазмы, паранойя, возбуждение – с этим она могла справиться. Больше всего ее пугала возможность галлюцинаций.

Ей потребовалась вся ее воля, чтобы закупорить джин и вернуть его в морозилку. Она пошла в ванную, сделала глоток сиропа от кашля со снотворным эффектом и поморщилась, ощутив его вкус. Ее отражение в зеркале вздрогнуло в ответ, призрачное в свете, льющемся сквозь высокое матовое окно. Ее кожа была бледной и липкой, запавшие глазницы походили на кратеры. Ломка лишила ее аппетита, и Майя заметила, что серьезно потеряла в весе: скулы и ключицы стали более выраженными. Она заставила себя расслабить стиснутые челюсти.

В гостиной девушка устроилась на диване и стянула с себя пропотевшую фланелевую рубашку. Включила настольную лампу и попыталась погрузиться в книгу, мистическим текстом которой до сих пор наслаждалась, но обнаружила, что перечитывает один и тот же абзац снова и снова. Тишина казалась оглушительной. Но очень скоро улица снаружи заполнится голосами пассажиров Зеленой линии, людей, садящихся в свои машины, припаркованные вдоль обочины, звуками хлопающих дверей. Она услышала шаги и, обернувшись, увидела Дэна, выходящего из темноты коридора. Он выглядел полусонным, волосы, примятые подушкой, торчали в разные стороны. Он засиделся допоздна, готовясь к экзаменам за третий курс юридического колледжа.

Им обоим было по двадцать пять, но Дэн стремился в своей жизни к большему, или, по крайней мере, так казалось Майе. Скоро он закончит учебу, поступит в адвокатуру и начнет искать работу – задачи, которым она не завидовала. Зато завидовала его вере в себя. Он хотел стать юристом-экологом и упорно стремился к этой цели с тех пор, как они познакомились, когда, окончив Бостонский университет, она работала в Kelly’s Garden Center, общаясь с клиентами и ухаживая за растениями в горшках.

Не то чтобы она считала эту работу ниже своего достоинства, только порой беспокоилась, что так думает Дэн или что он свысока смотрит на очевидное отсутствие в ней энтузиазма. В первые дни знакомства она сказала ему, что хочет стать писательницей, и он поддержал ее; время от времени поднимал эту тему, спрашивал, когда ему удастся прочитать ее работы. Но правда заключалась в том, что Майя ничего не писала с последнего курса колледжа.

В последнее время он перестал спрашивать, точно больше не верил, что она когда-нибудь доведет это дело до конца.

В полумраке Дэн щурился, глядя на нее. Майя сидела на диване в одном нижнем белье, в то время как на нем были спортивные штаны, шерстяные носки и рубашка с длинными рукавами.

– Эй… – неуверенно произнес он. – С тобой все в порядке?

Майя кивнула.

– Просто не могу уснуть.

Но Дэн не был глупцом. На самом деле он был чрезвычайно умен – одна из причин, по которой она любила его. Он догадывался – что-то не так, и она хотела бы рассказать ему – она обещала себе, что сделает это, – но сейчас, очевидно, было неподходящее время. Снова. Поднявшись с дивана, она накинула на плечи вызывающую зуд фланель, пересекла гостиную и дотронулась до его плеча.

– Я как раз собиралась вернуться в постель. – Она посмотрела в его усталые глаза и прошла мимо него в спальню.

Трудно было сказать, когда в спальне образовался такой беспорядок. Ни один из них от природы не отличался опрятностью, тем не менее им удавалось поддерживать чистоту в гостиной и кухне. Однако, поскольку у гостей никогда не было причин заходить в спальню, Майя и Дэн, раздеваясь, бросали одежду на пол, оставляли повсюду грязные кружки, бокалы для вина и книги. В последнее время стало еще хуже. Беспорядок никогда не беспокоил ее, но сейчас комната пугала, словно иллюстрировала то, что творилось в ее голове.

Она легла и закрыла глаза, Дэн издал какой-то звук, словно хотел что-то сказать. Она ждала. Ждала до тех пор, пока его дыхание не выровнялось и он не уснул.

* * *

Сон начался сразу же. Только что Майя прислушивалась к дыханию Дэна, а в следующее мгновение уже направлялась в дом Фрэнка. Пробуждаясь, она забывала это место, но во сне знала дорогу наизусть: вниз по узкой тропинке через лес, затем по мосту на поляну на другой стороне. Домик стоял на поляне, окруженный стеной деревьев. На крыльце пустовали два кресла-качалки. Дверь была заперта, но во сне у Майи всегда был ключ.

Девушка вошла внутрь не потому, что хотела этого, а потому, что у нее не было выбора. Какая-то часть ее – та часть, которая спала, – настаивала на возвращении сюда ночь за ночью, словно предполагалось, что она должна была что-то здесь делать и прекрасно понимать, что именно. В высоком каменном камине тепло потрескивал огонь. Стол был накрыт на двоих. Две тарелки, две ложки, два стакана, которые еще предстоит наполнить. В кастрюле на плите готовился ужин, что-то вроде тушеного мяса с розмарином, чесноком и тимьяном. Блюдо пахло восхитительно, и Майя почувствовала, как ее тело начало расслабляться, замедляться, даже когда ужас пророс в ее животе и обвил своими щупальцами ее сердце.

Это не было похоже на сон. Она знала, что Фрэнк рядом. Он всегда был рядом. Ручей тихо журчал за окном. Умиротворяющий звук, но Майя не обманывалась. Здесь была опасность, укрывшаяся прямо под поверхностью вещей, вплетенная в ткань этого места. Опасность в его уюте, в его тепле. Опасность таилась даже в звуке ручья, в его нежном журчании, которое становилось громче. Шум воды, бегущей по камням. Ритмичный и настойчивый, он слышался все резче и отчетливее, пока, казалось, не заговорил с ней; слова всплывали из белого лепета, но исчезали прежде, чем она успевала их уловить.

Майя вслушивалась, пытаясь их разобрать, пока не осознала, что с ней разговаривает не вода. Это был Фрэнк.

Он стоял у нее за спиной и что-то шептал ей на ухо. Каждый волосок на ее теле встал дыбом. Ее сердце бешено колотилось, а в ушах звенел ужас, когда она медленно обернулась.

Майя открыла глаза, вся мокрая от пота.

Она редко помнила свои сны после пробуждения, а когда вспоминала, впечатление обычно было расплывчатым. Однако за те дни, что прошли с тех пор, как она приняла последнюю желтую таблетку, она спала лишь урывками, а ее сновидения стали более яркими. Они оставляли после себя туман ужаса. Она потянулась к часам и повернула их к себе. 5:49. Осторожно, чтобы не разбудить Дэна, снова поднялась с кровати, схватила со стола свой ноутбук и на цыпочках прокралась в гостиную.

Девушка включила плейлист с успокаивающими звуками природы и нашла мамин рецепт немецкого шоколадного торта. Сегодня вечером им с Дэном предстоит два часа ехать в Амхерст на день рождения его мамы. Обычно Майя ждала этого с нетерпением – ей нравились его родители, и она предложила (до того, как у нее закончились таблетки) испечь его маме торт. Однако теперь девушка задавалась вопросом, как ей пережить их совместный ужин так, чтобы его родители не заподозрили неладное.

Она хотела их одобрения. Когда они впервые встретились, отец Дэна решил, что будет интересно поговорить с ней по-испански. Это было некстати и создало неловкость, поскольку испанский Майи оставлял желать лучшего, так как она изучала его в старших классах и говорила как любой другой носитель английского языка: ее гласные были слишком длинными, глаголы – в неправильном времени, тогда как отец Дэна умел раскатывать буквы «р». «Извините», – пролепетала она ему по-английски. И с тех пор каждый раз пыталась реабилитироваться в глазах родителей Дэна.

Грета и Карл были умны, как и их сын. Интеллектуалы. Она была фотожурналистом, а он – учителем пятого класса и поэтом, говорящим на нескольких языках. Майя стремилась понравиться им, более того, она мечтала быть похожей на них. Она не планировала работать в садовом центре вечно. Девушке хотелось рассказать им, что ее отец тоже был писателем, пусть даже ее мама работала на кухне роскошного реабилитационного центра, выпекая хлеб.

Но тогда родители Дэна, возможно, заинтересовались бы подробностями жизни отца, который умер до ее рождения. Упоминание этого факта всегда приводило к минутному замешательству, поскольку все принимались искать правильные слова, а последнее, чего она хотела сегодня вечером, – это еще большей неловкости.

Она просто признается, что чувствует себя неважно. Это было правдой. Она замаскирует темные круги под глазами и постарается не нервничать. Будет улыбаться, не слишком широко и не слишком слабо, и никто не догадается, как мало она спала.

Потирая виски, Майя попыталась сосредоточиться на звуках водопада, доносящихся из динамиков, записала нужные ингредиенты: кокосовая стружка, пахта, орех пекан. Затем, поскольку никак не могла сосредоточиться на книге, зашла на YouTube и пролистала множество каналов, на которые подписалась. Ей нужно было что-то, чтобы отвлечься от жажды, грызущей ее мозг, что-то, способное привлечь внимание и удержать его.

Но Майи не было ни в каких социальных сетях. Ее друзья считали это эксцентричным, зато Дэн утверждал, что находит это необычным, и ей удалось убедить даже саму себя, что это была своего рода позиция, некий вызов с ее стороны. Может быть, в какой-то степени так оно и было, но правда была более сложной и не относилась к тем вещам, о которых Майе следовало бы думать прямо сейчас. Ее беспокойство уже достигло десяти баллов.

Она посмотрела короткое видео о кошке, которая вырастила осиротевшего бигля как родного, затем о бостонском терьере с талантом к скейтбордингу. У нее не было ни фотографии профиля, ни какой-либо идентифицирующей информации в Интернете, но, конечно, это не мешало ей получать целевую рекламу и рекомендации.

Позже Майя задастся вопросом, не потому ли то видео появилось в ее ленте. «Смерть девушки зафиксировала камера». Конечно, она кликнула. Согласно подписи зернистое шестиминутное видео было снято камерой видеонаблюдения в закусочной в ее родном городе – Питсфилд, штат Массачусетс. Несмотря на то, что закусочная выглядела так, словно была построена в 1950-х годах, скорее всего она была недавно переоборудована, поскольку Майя с ходу ее не узнала. Внутри вдоль стены с большими окнами тянулся ряд глянцевых кабинок, в основном пустых. Похоже, была середина дня. Видео было цветным, но низкого качества с размытой картинкой. Полы в черно-белую клетку. Фотографии классических автомобилей на стенах. Единственными посетителями были семья из четырех человек и двое пожилых мужчин, пьющих кофе.

Камера, направленная на входную дверь, призванная запечатлеть преступника, врывающегося внутрь с пистолетом или выбегающего с кассовым аппаратом, зафиксировала нечто иное. Вначале, когда дверь открылась, на пороге появились двое, выглядевшие как обычная пара: мужчина лет тридцати и женщина чуть помоложе. Женщина была немного похожа на Майю, с круглым открытым лицом, высоким лбом и большими темными глазами.

Сопровождал ее Фрэнк Беллами.

В этом Майя не сомневалась. Она не видела его последние семь лет, но невозможно было перепутать этот маленький подбородок и слегка искривленный нос, легкую походку и взъерошенные волосы. Видео стерло все признаки старения с его лица, сделав его таким, каким она его помнила. Будто вообще не прошло никакого времени с момента их последней встречи. Она наблюдала, как пара усаживается в кабинку и берет ламинированные меню. Подошедшая официантка принесла воду и приняла заказы, не записывая их.

То, что происходило дальше, выглядело как обычная беседа между мужчиной и женщиной, не считая того, что говорил только Фрэнк, а его спутница слушала. Она сидела так, что камера выхватывала ее лицо, в то время как он был слегка отклонен в сторону, так что виднелось только его правое ухо, щека и глаз, а также уголок рта.

Холодные щупальца обвились вокруг легких Майи.

Многие зрители в этот момент, вероятно, перестали смотреть, так как видео длилось уже пять минут и почти ничего не происходило. Даже кликбейтного заголовка[4] было недостаточно, чтобы удержать внимание большинства людей дольше определенного момента. Тот, кто опубликовал видео, мог бы отредактировать этот длинный разговор Фрэнка с женщиной, но, возможно, он был необходим, чтобы показать: то, что произошло дальше, действительно возникло из ничего.

Майя наклонилась ближе к экрану, пытаясь прочесть выражение лица женщины. Казалось, ту лишь смутно интересовало то, что говорил Фрэнк, ее расслабленное лицо не давало никакого ключа к разгадке ее мыслей. Фрэнк мог рассказывать ей историю, явно лишенную юмора или элемента неожиданности. Либо он мог проговаривать ей какие-то инструкции или указания, как куда-то добраться.

Она казалась студенткой в глубине лекционного зала сонным летним днем. Сидя в кабинке, все еще не сняв свое пушистое желтое пальто, она с нежностью устремила свои темные глаза на его лицо, положив локти на стол. Майя заметила на временной шкале, что до конца видео осталось всего двадцать секунд. Вот тогда-то это и случилось.

Женщина закачалась взад-вперед на своем сиденье, согнулась в пояснице, широко раскрыв глаза, не предприняла никаких попыток смягчить падение, даже не стала упираться предплечьями в стол, когда ее голова рухнула вниз. При других обстоятельствах внезапность была бы комичной, как если бы клоун уткнулся лицом в пирог с банановым кремом, лежащий на столе. Только здесь не было ни пирога, ни веселья. Всего лишь небольшая ошеломленная пауза, прежде чем Фрэнк бросился к своей спутнице, скользнул рядом с ней, что-то говоря, вероятно, зовя ее по имени. Теперь, когда он стоял лицом к камере, было легко заметить его страх и удивление.

Когда он притянул женщину к себе, та мертвым грузом повисла у него на руке. Видео закончилось как раз в тот момент, когда к ним подбежала официантка. Но за мгновение до того Фрэнк поднял глаза к камере и уставился в объектив, и Майе показалось, что он смотрит прямо на нее.

Трясущимися руками она закрыла ноутбук.

Видео было опубликовано менее трех дней назад и уже набрало 72 000 просмотров. У Фрэнка были все основания думать, что она его увидит, а это означало, что у нее были все основания бояться. В конце концов, Майя не в первый раз становилась свидетелем того, как кто-то падает замертво в его присутствии.

Два

Обри Уэст, лучшая подруга Майи по старшей школе, упала замертво ясным летним днем незадолго до того, как Майя уехала в колледж. Смерть Обри не была заснята на видео, но, тем не менее, привлекла к себе внимание. Репортажи по телевидению, газетные статьи, сплетни. Здоровая семнадцатилетняя девушка без видимой причины падает и умирает. «Как это могло с ней случиться?» – гадали люди.

Как и девушка на видео, Обри в тот момент разговаривала с Фрэнком. И Майя была убеждена, что именно он и убил ее. Она не могла объяснить, как он это сделал – даже если и догадывалась, почему, – и в конце концов, поскольку у нее не было доказательств – как и уверенности в себе, в правильности собственного восприятия, даже в собственном здравомыслии, – у нее не оставалось выбора, кроме как принять ситуацию и жить дальше.

Или, по крайней мере, попытаться.

Майя всегда любила хорошо повеселиться, с тех самых пор, как Обри впервые стащила пинту водки у своей мамы и они выпили ее, смешав с SunnyD[5]. Но тогда выпивка имела для них другой смысл. В подростковом возрасте они с Обри стремились к разного рода «подвигам» и считали себя непохожими на «перегоревших» в школе детей, которые между уроками пробирались к доске анонимных жалоб и сутулились у своих шкафчиков с покрасневшими глазами. Майя училась на отлично, не прилагая усилий, а Обри, хотя ее оценки никогда этого не отражали, была по-своему умна. Она разбиралась в людях, видела их поступки насквозь. Ее семья много переезжала, когда она была маленькой, так что у нее был большой опыт в приобретении друзей, но одной вещи она так и не научилась – сохранять их.

Майя познакомилась с новенькой на уроке английского в девятом классе. Та выглядела загадочной и интригующей для всех, особенно для мальчиков, благодаря своим зеленым глазам и лукавой улыбке. Майя стала одной из большого количества новых подруг, которых Обри завела за первые несколько недель учебы в школе, но лишь их дружба оказалась крепкой. И они обе дорожили ею.

Они работали в паре, готовя доклад об Эмили Дикинсон, и сблизились благодаря поэзии. Их объединила способность восхищаться красивой рифмой. Вместе с тем они были очень разные: Обри – вечная новенькая, и Майя – вечно уткнувшаяся носом в книгу. Она выглядела латиноамериканкой, но выросла с белой матерью-одиночкой и очень мало знала о своей семье в Гватемале. При этом чувствовала, что не вписывается в общество других испаноязычных детей, однако, не будучи белой, выделяется и в Питтсфилде.

Майя проводила большую часть своего времени за чтением и придумыванием историй. Она была популярнее среди учителей, нежели среди своих сверстников, но ее это устраивало. Она собиралась стать писателем так же, как ее отец, хотела сочинять книги и прославиться. Она собиралась оставить Питтсфилд позади.

Она поступила практически во все университеты, в которые подавала документы, и выбрала Бостонский из-за программы творческого письма и предложенной стипендии. Но за неделю до начала учебы умерла Обри.

И жизнь Майи разделилась на «до» и «после».

Она потеряла самую близкую подругу. Все произошло у нее на глазах, но по сей день она чувствовала, что в этом инциденте было нечто большее, чем она увидела. Сродни наблюдению за магическим трюком, когда понимаешь, что это иллюзия, но не знаешь, как фокуснику она удалась.

Ситуация казалась невероятной. Обри была здорова, у нее не имелось никаких хронических заболеваний. Ее родители потребовали вскрытия, но оно не дало никаких ответов, и медицинский эксперт в конце концов назвал произошедшее «внезапной необъяснимой смертью». По-видимому, так называют случаи, когда кто-то падает замертво безо всякой причины, частенько обвиняя сердечную аритмию или отдельные виды припадков.

Лишь Майя была уверена, что причина всему – Фрэнк.

Не было ни оружия, ни яда, ни какого-либо контакта. На теле Обри не было ни кровоподтеков, ни ран. Майя не могла ничего доказать – даже объяснить не могла, – но она настаивала на том, что он каким-то образом обманул их всех.

Возможно, будь у нее хоть какие-то, даже незначительные улики, полиция отнеслась бы к ее заявлению серьезнее. Но как бы то ни было, они допросили Фрэнка и, не найдя причин задерживать его, отпустили, предупредив Майю об опасности ложных обвинений. Заметив, что своим поступком она могла разрушить мужчине жизнь.

Мама очень терпеливо и внимательно отнеслась к подозрениям дочери, но когда они не подтвердились, стала беспокоиться о психическом здоровье Майи. Психическое заболевание преследовало семью, как проклятие, и семнадцать лет были как раз тем возрастом, когда оно могло нанести удар.

Вот так девушка оказалась на приеме у доктора Фреда Барри, которого мама Майи нашла в «Желтых страницах».

После часовой беседы врач диагностировал у Майи кратковременное психотическое расстройство, которое могло быть спровоцировано горем. Он нашел ее страхи насчет Фрэнка бредовыми, но заверил, что она была не первой, кто объяснял столь внезапную смерть магией, мистикой или чем-то подобным. Из ста тысяч человек примерно двое внезапно умирают по причинам, которые не могут быть объяснены вскрытием.

В некоторых культурах в таких смертях обвиняют злых духов. Разум всегда будет пытаться объяснить то, чего он не может понять, – он будет придумывать истории, теории, целые системы убеждений, а разум Майи, по словам доктора Барри, принадлежал к тому типу, который видит лица в облаках и послания в чаинках, находит закономерности там, где другие их не видят. Это означало, что у нее хорошее воображение, при этом способное обмануть ее саму.

Нейролептики притупили жгучую уверенность в том, что Фрэнк каким-то образом обманул всех, но это чувство так и не исчезло полностью. Иногда оно накатывало на нее, словно темное наваждение. Кошмарное убеждение в том, что доктор Барри был неправ, хотя все ему верили, и что Фрэнк на самом деле убил ее лучшую подругу.

Вместе с этой убежденностью пришел страх. Майя была для Фрэнка помехой, свидетелем того, что он натворил. Если он действительно убийца, у нее имелись все основания бояться, и тот факт, что она не знала, как он это сделал, усугублял ситуацию, порождая ужасную неопределенность, которая не давала ей двигаться дальше. Вот только со временем она научилась не говорить о своих подозрениях ни с доктором Барри, ни с кем-либо еще. Ее бесило, когда люди смотрели на нее как на сумасшедшую. Убедившись, что девушка отказалась от бредовых мыслей, доктор Барри объявил ее выздоровевшей, хотя и немного встревоженной, и заменил нейролептики на транквилизатор.

Это сработало. Новый препарат притуплял страх и вырубал ее ночью.

Алкоголь тоже помогал. На протяжении всего обучения в колледже она несколько вечеров в неделю напивалась до беспамятства. Ей все еще удавалось получать пятерки и четверки, но она посещала самые простые занятия в переполненных аудиториях, где никто не знал ее имени, и не имело значения, была ли она с похмелья. Она продолжала убеждать себя, что ей весело. Возможно, так оно и было; это оказалось трудно вспомнить. В Интернете имелось достаточно смущающих фотографий, на которых она с неизменным напитком в руках танцует на столешницах, чтобы предположить, что она прекрасно проводила время.

После колледжа она была счастлива устроиться на работу в Kelly’s Garden Center. И хотя время от времени она садилась за стол, чтобы что-то написать, ей никогда не удавалось продвинуться дальше первой страницы. Проблема заключалась в том, что Майе больше не нравилось оставаться наедине со своими мыслями. Она уже больше года работала в садовом центре и делила квартиру со своей подругой Ланой, когда познакомилась с Дэном.

Они встретились на вечеринке в тот момент, когда все либо танцуют потной толпой, либо слишком громко чавкают на кухне, либо валяются на кровати хозяина, либо закидывают в себя что покрепче. Майя предположила, что они с Дэном были под кайфом, когда в очереди в туалет между ними завязался разговор – как еще объяснить, что они продолжили беседу за завтраком на следующее утро, сидя друг напротив друга в любимом мексиканском ресторане Майи?

За уэвос ранчерос[6] и кофе де олья[7] с корицей они говорили обо всем, но больше всего Майе запомнилось, что Дэн, как и она, в детстве прочитал адаптированную версию «Илиады» и с тех пор был одержим греческой мифологией.

Возможно, это была близость от общения с кем-то, кто любил те же истории. Или дело было в том, что, вспоминая о них, они на самом деле говорили о себе. Прошли годы с тех пор, как Майя в последний раз рассказывала кому-либо о главной травме своей жизни, и хотя в ту их встречу она об этом не упомянула, она нашла определенное утешение в том, как трогательно Дэн сочувствовал Кассандре, женщине, проклятой предсказывать правду, в которую никто не верил.

Только на их третьем или четвертом свидании Майя поняла, что он почти не пьет – выпивал на вечеринке максимум два бокала и не употреблял наркотики. Это означало, что их первый разговор на самом деле не был подпитан измененным сознанием, по крайней мере, со стороны Дэна, что казалось важным.

А также это означало, что теперь рядом с ней был спокойный и трезвый мужчина, в отличие от большинства предыдущих партнеров, которых, оглядываясь назад, Майя скорее назвала бы собутыльниками. Ощущение его пристального настороженного внимания к ней действовало на нервы, но со временем – за поздними завтраками и обедами, долгими беседами и все более уютным молчанием – Майя обнаружила, что, будучи рядом с ним, тоже хочет оставаться трезвой, чтобы не упустить ни одной минуты, проведенной вместе. Они катались на велосипедах вдоль реки Чарльз. Устроившись на диване, смотрели кулинарное шоу «Железный шеф-повар». Вместе готовили на его кухне сложные, изысканные блюда.

Поначалу Майе было нелегко все это время оставаться трезвой. Иногда ни с того ни с сего воспоминания, подобно долго спящим левиафанам, пробуждались, угрожая подняться и поглотить ее целиком. Обри падает на землю. Темный блеск глаз Фрэнка. Ужас от осознания того, что все усилия Майи оставаться незамеченной ничего не будут значить, если он решит, что хочет найти ее.

Но не только воспоминания преследовали девушку в эти дни. После почти десяти лет беспрерывного пьянства она обнаружила, что забыла, как справляться с повседневными заботами, например, получить права или лечь спать в разумное время. Казалось странным, расстраиваясь, не напиться.

Порой она ловила себя на том, что огрызается на Дэна безо всякой причины, и ненавидела себя за это. Боясь оттолкнуть его, она изо всех сил старалась скрыть свое беспокойство, хотя даже воздух внезапно становился сырым и колючим. Она никогда не упоминала, что просыпается на рассвете в холодном поту, или о бессоннице, которая вообще не давала ей уснуть. Но в конце концов все успокоилось, чему способствовал транквилизатор, заменивший водку и джин, которые она обычно употребляла, чтобы вырубиться.

Иногда она принимала препарат и в течение дня, постепенно увеличивая дозу по мере того, как росла ее зависимость. Для Майи было важно, чтобы прежний страх превратился в далекий и не такой всепроникающий, как она опасалась. Обычно мысли не будоражили ее, или, возможно, просто прошло достаточно времени. Она хорошо питалась и занималась спортом, редко выпивая больше одного стакана за вечер (вместе с несколькими таблетками из пузырька с этикеткой аспирина, которые она хранила в сумочке, чтобы Дэн случайно не проглотил одну из них, решив, что это аспирин).

В эти дни, когда Майя думала об Обри или Фрэнке, или ей снилось, что она вернулась в домик, она утешала себя словами доктора Барри, который заверил ее, что она ничего не могла сделать для Обри. Никто ничего не смог бы сделать. Никто не был виноват в случившемся. Даже Фрэнк.

Майя повторяла себе это каждый раз, когда звонил телефон и она не узнавала номер, или она слышала шаги позади себя на темной улице. Но как могли две женщины упасть замертво без видимой причины, разговаривая с одним и тем же мужчиной?

Три

– И что именно я здесь должен увидеть? – Дэн сидел в очках и казался сбитым с толку картинкой на компьютере Майи, да и ситуацией в целом. Он проснулся в семь утра, обнаружил ее, нервно расхаживающую по гостиной. В данную минуту она вместо объяснений демонстрировала ему какое-то видео.

– Фрэнк Беллами, – проговорила она, когда на экране пара вошла в закусочную.

– Кто?!

Они с Дэном заранее обсудили свои прошлые отношения, но Майя не рассказала о Фрэнке. Она пыталась выбросить этого человека из головы вместе с остальной частью того лета, когда она либо стала свидетельницей убийства своей лучшей подруги, либо абсолютно неожиданно сошла с ума.

– Я познакомилась с ним после окончания средней школы, – начала девушка. – Мы вроде как встречались.

Отношения длились всего три недели и закончились в тот день, когда умерла Обри, или, точнее, трансформировались в нечто иное – в страх, который изуродовал каждый аспект дальнейшей жизни Майи. Дэн приподнял бровь и улыбнулся уголком рта.

– Это что, киберпреследование? Мне уже ревновать?

– Просто посмотри. – Ей требовалось его непредвзятое мнение.

Дэн успешно учился на юридическом факультете, хорошо подмечал детали, которые другие могли упустить, и понимал, как они вписываются в историю.

– Скажи мне, если заметишь что-нибудь… необычное во Фрэнке, – проговорила она.

Улыбка Дэна исчезла, когда он увидел выражение ее лица. Он вновь повернулся к экрану, откидываясь на спинку дивана, в то время как Майя примостилась рядом, поджав под себя голые ноги. Она не могла до конца поверить, что решилась продемонстрировать ему это видео.

С одной стороны, она хотела забыть Фрэнка, и всего несколько часов назад казалось, что это почти удалось. Она хотела убедить себя, что ей все мерещится, что она видит связи там, где их нет. Было легко скрыть видео не только от Дэна, но и от самой себя, и продолжать вести себя так, будто ее самая большая проблема – отсутствие транквилизатора.

Но потом Майя вспомнила лицо мертвой женщины, не так уж сильно отличающееся от ее собственного, только более молодое и, быть может, более наивное. Насколько вероятно, что и она, и Обри, с разницей в семь лет, без причины упали замертво в присутствии Фрэнка. Она полагала или, по крайней мере надеялась, что Дэну это покажется подозрительным.

– Она похожа на тебя, – заметил он.

Нельзя было отрицать, что Фрэнк предпочитал определенный типаж.

– Пацанка, – продолжал Дэн.

– Он был впечатляющим рассказчиком…

Женщина на экране подалась вперед.

– Что за чертовщина?! – Дэн наблюдал, как Фрэнк трясет женщину за плечи, беззвучно крича. – Подожди, – произнес он. – Она же не…

– Да! – Майя обхватила себя ладонями, сжала концы рукавов в кулаках. – Я навела о ней справки. Кристина Льюис. Ей было двадцать два.

– Ничего не понимаю. Что случилось?

Майя медленно покачала головой.

– Не знаю. Но я думаю, он… – Она была не в силах произнести это после стольких лет: так глубоко она запрятала эти слова. – Я думаю, это сделал он.

Глаза Дэна расширились.

– Сделал что? Убил ее?

Она кивнула.

– Каким образом?

– Я не знаю. – Дэн смотрел на нее, ждал продолжения. Она сглотнула. – Ты помнишь, я рассказывала тебе о своей подруге Обри?

– Конечно. Та… которой не стало. – Он говорил осторожно, зная, как ей тяжело.

Майя рассказала ему об Обри и о том, что она мертва, но не ответила на единственный вопрос, который возникает у каждого, когда он узнает о чьей-то смерти: как это произошло? Тогда Майя не хотела откровенничать, но теперь ей пришлось.

– Обри умерла, – произнесла она медленно, – точно так же, как Кристина. Она просто… рухнула. Я видела, как это произошло.

Растерянность на лице Дэна обнадеживала.

– Что сказал судмедэксперт?

– Есть такой термин, обозначающий ситуации, когда они не могут понять, что убило человека: «внезапная необъяснимая смерть». Это бывает крайне редко и почти всегда в тот момент, когда человек спит. Он просто больше не просыпается.

– Вау. Это… ужасно.

– Но видишь ли в чем дело. Обри не спала, когда это случилось, она разговаривала с Фрэнком.

Дэн наклонился ближе к экрану ноутбука, перемотал видео и пересмотрел ту часть, где умирает Кристина. Затем он посмотрел его снова. Майя наблюдала за ним, надеясь, что он сможет уловить то, что она пропустила. Но когда он заговорил снова, в его голосе звучало недоумение.

– Так как же он ее убил?

Как будто у него есть какая-то сила… Именно это Майя сказала полиции, когда ей было семнадцать, но теперь она была умнее и понимала, что должна звучать рационально.

– Я никогда этого не понимала, – ответила она, – но если кто и способен на нечто подобное, так это Фрэнк.

Дэн нахмурил брови.

– Полиция его не допрашивала?

– Они отпустили его. – Ее плечи поникли.

– Ясно… а что насчет Кристины Льюис? Что известно о том, как она умерла?

Она услышала сомнение, закравшееся в его голос, и ощутила старый вкус гнева, который охватывал ее всякий раз, когда кто-нибудь – полиция, доктор Барри, ее собственная мама – не верили ей.

– Вот, – проговорила она, открывая на своем компьютере статью в Berkshire Eagle[8]. – Это все, что мне удалось найти. – Она смотрела, как Дэн читает статью, и осознавала, что это не поможет.

В статье говорилось, что Кристина родилась в Юте, была художницей и работала продавцом билетов в музее Беркшира[9]. Либо ее смерть действительно была такой необъяснимой, какой казалась, либо прессе сообщили не все.

После изложения того, что произошло – практически пересказа видео, – в статье была напечатана цитата ее скорбящего бойфренда Фрэнка Беллами: «Просто в голове не укладывается. Я очень сожалею, что не смог ничего сделать».

Майю расстроили не его слова, а тот факт, что в статье он был представлен в качестве свидетеля.

– Здесь говорится, что смерть не рассматривается как подозрительная, – отметил Дэн. – Полиция допросила Фрэнка, поскольку он там присутствовал.

Майя усмехнулась.

– То же самое было в прошлый раз.

Дэн внимательно посмотрел на нее – напряженная поза и вспотевшие виски, тяжелые мешки под глазами.

– С тобой все в порядке?

– Да, просто я расстроена.

Казалось, это его не убедило. Даже обеспокоило.

– Что происходит? – настаивал он. – Что-то было не так еще до того, как ты обнаружила это видео.

Она могла бы рассказать ему о таблетках. Но Дэн не поверил ей насчет Фрэнка. Он пытался, но у него ничего не вышло. Сказать ему, что она переживает ломку, значит только ухудшить ситуацию.

– Просто видеть, как умирает та девушка… – Она замолчала.

– Могу себе представить. Должно быть, было очень тяжело потерять свою лучшую подругу.

Ее глаза наполнились слезами. Она отвела взгляд. Любой другой, скорее всего, понял бы, насколько она расстроена, и принялся утешать. Но в отличие от нее Дэн легко говорил людям то, что они, возможно, не хотели бы слышать. Она ничего не хотела в нем менять, но это причиняло боль. Не было никого, чьему мнению она доверяла бы больше, и если он не верил, что Фрэнк мог убить Кристину, то, вероятно, был прав.

И у Майи все-таки паранойя.

Четыре

Она знала, что торт получится отменным. Насыщенный шоколадный вкус, посыпка из орехов пекан. И он прекрасно будет смотреться на подставке, которую она купила специально для этой цели. Майя хотела произвести впечатление на маму Дэна, известную фотожурналистку. Торт должен быть идеальным, и так будет, потому что Майя научилась печь у своей мамы – Бренды Эдвардс, которая в свою очередь научилась у своей, и так далее. Целая вереница женщин, которые занимались выпечкой для снятия стресса в течение многих лет, задолго до того, как кто-то придумал этот термин.

У Бренды была сестра по имени Лиза, чье поведение способствовало изготовлению многочисленных десертов. В детстве, в зависимости от настроения Лизы, девочки были то лучшими друзьями, то врагами. У нее была способность изменять обстановку вокруг себя, в соответствии со своими чувствами и ощущениями. Она могла превратить скучный поход по магазинам в приключение, а поездку на пляж – в адское испытание.

Куда бы Лиза ни пошла, везде хлопали двери и повышались голоса. Единственной постоянной в ее жизни были родители, трое братьев и Бренда, которая одна знала ее по-настоящему, которая больше всех винила себя в том, что случилось потом.

Лизе было пятнадцать, когда она начала подозревать, что ветерок с близлежащего озера проникает в окно ее спальни и отравляет ее ядовитыми парами. Бренда, будучи на два года младше, сначала поверила ей. И, по правде говоря, Силвер-Лейк, которое находилось менее чем в двух кварталах от дома, было печально известно своим загрязнением уже более ста лет. Первой изгадила воду хлопчатобумажная фабрика в 1800-х годах, за ней последовали шляпная фабрика и два разлива нефти. В 1923 году поверхность озера охватило пламя – и всё это было еще до того, как «Дженерал Электрик» сбросила в него полихлорированные бифенилы[10].

Подозрения Лизы возникли не на пустом месте, но в течение следующих нескольких недель они переросли в навязчивую идею – первую, за которой вскоре последовали другие. Она перестала мыться, убежденная, что ядовитые воды озера просочились в их резервуар для воды. Она везде надевала противогаз, хотя родители умоляли ее не делать этого. Она воевала с ними всю свою жизнь, но со временем перепалки становились все ожесточеннее. Она заявила семье, что все они умрут, если не переедут в другой дом.

К тому времени, когда ей исполнилось шестнадцать, стало очевидным, что проблема не в Силвер-Лейк. С Лизой было что-то не так, но никто не говорил об этом вслух. Тогда мало кто был готов обсуждать психические заболевания, не говоря уже о том, что родители Лизы – бабушка и дедушка Майи – были экспертами по увиливанию от проблем. Единственное место, где оба говорили открыто, было в темноте исповедальни в церкви.

Лиза так и не получила помощи, в которой нуждалась, довела себя водкой, травкой и в конце концов заболела спидом. Остальные члены семьи мирились с ней, пока ей не исполнилось восемнадцать и она не переехала в Калифорнию с мужчиной гораздо старше себя.

Она умерла в двадцать один год.

Майя с ней не встречалась, так как родилась позже. Но даже после смерти ее тетя Лиза оставалась главной персоной в семье. Поучительная история жизни сестры и чувство вины преследовали Бренду постоянно. Поэтому, когда ее дочь в возрасте семнадцати лет начала говорить бессмысленные вещи, она обратилась к психиатру и заставила Майю принимать нейролептики, прописанные доктором Барри. По сей день Майя до конца не простила ее.

Она не видела свою маму больше года, но думала о ней каждый раз, когда пекла. Именно Бренда научила ее быть точной. Точность требовала сосредоточенности. Тщательно отмеряя муку стаканом, Бренда отвлекалась от криков сестры и угроз покончить с собой. Она научила свою дочь, как вкладывать все свое внимание в тесто, и именно этим Майя занималась сейчас. Включив миксер на максимальную мощность, перемешала ингредиенты и добавила три желтка. Ей удалось подавить всплывающие образы.

Дэн не поверил ей, но обижаться на него не хотелось. Она предпочла бы вернуть все так, как было до просмотра видео, – ко вчерашнему дню, – когда наконец спустя почти семь лет она убаюкала себя мыслью, что, вероятно, мама была права: возможно, Майя была такой же, как тетя Лиза, неспособной видеть дальше своих собственных заблуждений. Больной разум, как сказал доктор Барри, редко способен распознать свою собственную болезнь. Эти слова утешали Майю на протяжении многих лет, потому что если она действительно заблуждалась, то ей ничего не угрожало, поскольку Фрэнк на самом деле не убивал Обри.

Видеозапись разрушила надежду на покой, и Майя снова стала семнадцатилетней – единственной свидетельницей убийства. Разница была в том, что теперь она понимала, что ничего не может с этим поделать, и знала, что нет смысла обращаться в полицию. Она уже пробовала – безрезультатно. Она попыталась рассказать Дэну. Что еще она могла предпринять?

Поставив формы с тестом в духовку, девушка занялась глазурью, поджарила орехи пекан и закипятила молоко, добавила кокосовую стружку, попробовала и в кои-то веки не получила удовольствия. Глазурь была готова, и Майе не на чем было сосредоточиться, покуда тесто находилось в духовке.

Она вернулась к морозилке. В последнее время она была такой примерной, так держалась, и вот теперь, еще до полудня наливает себе уже вторую порцию за день. Но разве ситуация не чрезвычайная? Это видео выбило бы ее из колеи при любых обстоятельствах. Сейчас, когда она взвинчена и недосыпает, это совершенно невыносимо.

А ведь еще предстоял ужин с родителями Дэна.

Майя обожгла руку, вынимая противни из духовки. Она подержала ожог под водой, не обращая внимания на боль. Это позволило ей прийти в себя. Она принялась считать свои вдохи, убеждала себя, что не стоит зацикливаться ни на видео, ни на Фрэнке. Особенно теперь, в состоянии ломки.

– Боже, здесь потрясающе пахнет! – воскликнул Дэн, входя с холода. Его взгляд упал на ее ладонь, подставленную под струю воды. – Ты что, обожглась?

– Ничего страшного.

Он выглядел обеспокоенным, но ничего не сказал, опускаясь на колени, чтобы развязать шнурки на ботинках. Должно быть, устал спрашивать, все ли с ней в порядке.

– Как дела с учебой? – поинтересовалась она.

– Продвигаются, – ответил он страдальческим тоном. Он был невероятным прокрастинатором, втискивая недели учебы в последние три дня перед экзаменами, и провел целый день за книгами, пока Майя убирала в спальне и поливала растения. Они планировали завести собаку, а это означало, что нужно избавиться от молочая с его ядовитым соком. Она сфотографировала трехфутовый суккулент с оранжевыми и малиновыми верхушками стеблей, а затем разослала его нескольким друзьям, чтобы выяснить, кому он нужен.

Она также отправила снимок своей тете Каролине, чья любовь к растениям передалась Майе. Tía[11] Каролина жила в Гватемала-сити, и Майя встречалась с ней всего один раз, но они общались на расстоянии на протяжении многих лет. Она была единственной связью Майи со страной, откуда был родом ее отец.

Затем девушка попыталась почитать, но вскоре сдалась и отправилась погулять, чтобы бездумно не шататься по квартире. Она прошлась по своему району, мимо зданий, очень похожих на то, в котором жили они с Дэном: с металлическими пожарными лестницами, поднимающимися по стенам, и кирпичными таунхаусами с бетонными верандами. Она проехала по Коммонуэлс-авеню до самого Бостонского университета, где училась, мимо круглосуточных магазинов и кафе с шаурмой, в которое часто заходила, затем продолжила путь к покрытой льдом реке Чарльз. Идя вдоль реки, мимо проносившихся бегунов и велосипедистов, она старалась не думать о Фрэнке.

Девушка вернулась домой впритык к моменту, когда уже нужно было выезжать. Дэн нервничал. Он согласовал визит со своим родителям несколько недель назад, не предполагая, что он опрометчиво затянет с подготовкой к экзаменам до последней минуты. Майя налила себе джин в чайную чашку и выпила его в душе. Она уже изгоняла Фрэнка из своих мыслей раньше и могла сделать это снова. Она не будет думать ни о нем, ни об Обри, ни о Кристине.

Она редко пользовалась косметикой, но в этот вечер густо нанесла консилер, создающий ощущение маски. На ней был ее самый красивый свитер кремового цвета из кашемира, коричневые вельветовые брюки и сапоги на низком каблуке. Она накрыла торт стеклянной крышкой в форме колокольчика, сунула в рюкзак кое-какую одежду и зубную щетку и принялась ждать у двери, пока Дэн искал свои ключи.

– Нашел! – Он влетел в комнату в разнокалиберных носках.

* * *

Машину вел Дэн. Выезжая из города в лесистую глубинку штата, они оба были погружены в свои заботы. Амхерст находился в двух часах езды к западу. Родной город Майи Питтсфилд – всего в часе езды, но эти два города очень сильно отличались. Питсфилд когда-то был шумным мегаполисом, но те времена закончились еще до рождения Майи. Город так по-настоящему и не оправился после закрытия «Дженерал Электрик» в 1970-х – 80-х годах.

Амхерст всегда бурлил благодаря заполнявшей его молодежи из пяти университетов этого района. Даже сейчас, несмотря на то, что зимой студенты разъехались, центр города казался более оживленным, чем центр Питтсфилда. Здесь не было пустующих магазинов. Молодые семьи и профессора входили и выходили из кафе и ресторанов «farm-to-table». Независимый кинотеатр рекламировал фильм, о котором Майя никогда не слышала.

Дом, в котором вырос Дэн, был большим и выглядел современным, с острыми углами и окнами от пола до потолка, затененными живой изгородью. Снега здесь было больше, чем в Бостоне, и он покрывал лужайку тонким белым одеялом. Отец Дэна появился из двери, когда они выходили из машины.

Карл, более тяжелая и светловолосая версия Дэна, был учителем пятого класса и популярным местным поэтом. Очевидно, ученики любили его, и Майя могла понять, почему. В нем ощущалась такая же открытость и теплота, как у Дэна. Приветствуя своего единственного ребенка, мужчина расплылся в широченной улыбке, затем пожал Майе руку и повел их на кухню через прихожую с высокими потолками.

– Что предложить вам выпить? У нас есть любимый «дайкири» Греты, а еще вино и газированная вода.

– «Дайкири» – это здорово, – проговорил Дэн, пряча торт в дальний угол холодильника.

– И мне один, – сказала Майя. – Спасибо.

Она изо всех сил старалась казаться счастливой и расслабленной, поскольку ломка усиливала затаенную тревогу, наряду с обычным беспокойством из-за желания произвести впечатление на родителей Дэна. Дело было не только в том, что она любила их сына, но и в том, что у них, казалось, имелось все, о чем она мечтала. Они были обеспечены и добились успеха в своих областях. Им платили за то, чтобы они думали. Они оба излучали удовлетворенность.

Майя начала расслабляться в тот момент, когда Карл протянул ей напиток. Благодаря думскроллингу[12] она знала, что алкоголь и транквилизаторы воздействуют на одни и те же рецепторы мозга, что объясняло, почему они вызывают похожие ощущения. Она выдохнула. Старалась пить не слишком быстро. В доме было тепло и пахло розмарином, чесноком и жареным мясом. Мебель была эклектичной. На стенах висели произведения искусства со всего мира: фотографии в рамках, вероятно, сделанные Гретой где-то в Марокко, керамическая мозаика, несколько масок.

Грета спустилась вниз в шелковой тунике и льняных брюках. Высокая и элегантная, она держала осанку, как человек, который много занимался йогой. Она была старше мамы Майи по меньшей мере на год, в ее распущенных кудрях было больше серебра, чем черного, но она казалась менее утомленной.

– Дэнни, – проворковала Грета, целуя сына в щеку и крепко обнимая его. Майя поднялась, чтобы поприветствовать ее, и та чмокнула и девушку. От нее пахло розовой водой. – Спасибо, что пришли.

– С днем рождения, – улыбнулась Майя.

На ужин были запеченная баранья нога с розмарином, салат и молодой картофель. Майя сидела за столом рядом с Дэном и съежилась, когда его мама устроилась напротив нее. Грета была проницательна и впитывала мир глазами. Майе было не по себе от ее пристального взгляда.

Она обрадовалась, когда Карл открыл бутылку «Пино нуар». За весь день Майя съела лишь маленькую тарелку спагетти и ложечку глазури, поэтому сразу ощутила действие вина, особенно после «дайкири». Алкоголь ослабил тиски, сжимающие ее голову. Это смягчило остроту мыслей, и она почувствовала себя почти нормально, когда разговор, управляемый Гретой, стал непринужденным. Они беседовали о предстоящем затмении, которое она планировала сфотографировать, и о затмениях вообще, и Майя не могла придумать, что сказать, поэтому просто слушала и почувствовала настоящее облегчение, когда Грета ни с того ни с сего повернулась к ней и спросила, читала ли она Изабель Альенде.

Тут Майе было что сказать, и она надеялась, что родители Дэна воспримут это как доказательство ее начитанности, а не как подтверждение тому, что любой это читал. Вечер превзошел ожидания. На самом деле она чувствовала себя гораздо лучше, чем в последние дни, поэтому, увидев, что кто-то наполняет свой бокал вином, сделала то же самое. И уже смеялась не нервно, а искренне, когда Карл рассказал забавную историю о четвертом Хэллоуине Дэна.

В тот год Дэн захотел быть тыквой – костюм, который родители не смогли найти ни в одном магазине, поэтому Карл сшил его сам.

– И честно говоря, – произнесла Грета, – это был хороший костюм! Очень креативный!

– Это очень мило с твоей стороны, – возразил Карл, улыбаясь, – но проволочный каркас развалился на полпути к «гадость или сладость», и все подумали, что это морковка!

Майя и Грета рассмеялись. Дэн, уже слышавший это раньше, казался напряженным, и она решила, что его мысли заняты выпускными экзаменами. Или, возможно, его беспокоило что-то еще.

Что, если она была навеселе больше, чем думала?

Снаружи поднялся ветер. Окна задребезжали в своих рамах.

– Хорошо, что вы останетесь на ночь, – сказала Грета. – Похоже, надвигается буря.

Все замолчали, и Майя опустила взгляд в свою практически нетронутую тарелку и наколола на вилку кусочек баранины.

– Скворечник, – внезапно сказал Карл.

Майя в замешательстве подняла глаза и увидела, что они с опаской смотрят в окно ей за спину. У нее защипало в затылке, когда она повернулась по направлению их взгляда, и только сделав это (ее голова была слишком тяжелой, она двигалась слишком быстро), поняла свою ошибку.

Последний бокал вина явно оказался лишним. Майя не осознавала, насколько пьяна, пока не сделала это движение, и теперь два бокала «Пино нуар», ром «дайкири», чайная чашка джина в дополнение к двум рюмкам подействовали на нее как цунами. Ее глаза изо всех сил пытались сфокусироваться на том, на что смотрели все остальные. Скворечник. Ветер сорвал его, и теперь крошечный домик покоился в переплетении веток, смягчивших его падение. Но ветер усиливался, ветки дрожали, и в любую секунду скворечник с его тщательно обработанными летками и остроконечной крышей мог упасть и разбиться вдребезги о мерзлую землю.

Майя чувствовала себя так, словно находилась в нем. Комната накренилась. Пол закачался, и она вцепилась пальцами в края сиденья, чтобы не упасть.

– Пойду взгляну, смогу ли я его спасти, – объявил Карл.

Он ушел, и остались только она, Дэн и Грета с ее проницательным взглядом. Два очень умных человека, которые, вероятно, могли обо всем догадаться по ее неловким движениям.

– Эй, – тихо произнес Дэн. – У тебя все в порядке?

Майя кивнула, уставившись в свою тарелку. Она чувствовала, что и он, и особенно Грета наблюдают за ней. Оценивающе.

Майя не могла поднять глаз. Тошнота подступила к горлу.

– Может, принести вам стакан воды? – спросила Грета без особой теплоты.

Майя покачала головой. Ей нужно было попасть в ванную.

– Я сейчас вернусь, – пробормотала она, вставая. Мысль о том, что ее вырвет на глазах у Греты на ужине в честь ее дня рождения, была настолько ужасной, что Майя неуклюже бросилась вон и почти выбежала из комнаты, когда у нее сработал рвотный рефлекс и рот наполнился слюной.

Она прикрыла рот, но немного жидкости просочилось у нее между пальцами и брызнуло на пол. Никто ничего не сказал, пока она спешила прочь по коридору. Ванная комната находилась у основания лестницы. Закрыв за собой дверь, Майя опустилась на колени и ее стошнило. Из нее вылезло всё – вино, ягненок, глазурь и… то, что она пыталась укрыть глубоко внутри: Обри падает на ступеньки, Кристина – лицом в стол, Фрэнк смотрит в камеру. Их движения синхронизировались в сознании Майи, пока ее рвало. Она спрятала убийство Обри в тайнике у себя в голове, но Фрэнк все еще был на свободе и убивал. Даже несмотря на вино, только что обжегшее ей горло, девушка никогда еще не чувствовала себя такой трезвой.

Она прополоскала рот водой из-под крана, затем замерла у раковины, слишком подавленная, чтобы вернуться к столу. Из зеркала на Майю смотрело ее лицо, липкое от пота, она дрожала, а по телу бежали струйки, совсем не те, что бывают от физических упражнений. Плотнее. Холоднее. Ее отражение подтверждало, что больше нет смысла притворяться, что с ней все в порядке.

Пять

Майя ведет машину с опущенными окнами, позволяя летнему воздуху ворваться внутрь и унести звук их голосов, подпевающих каверу Tender Wallpaper на балладу об убийстве, под названием «Две сестры». Кондиционер сломан, но проигрыватель компакт-дисков работает, и они с Обри поют от души, точно проходят прослушивание для мюзикла. Обе в шортах, под которые заранее надеты купальники, и в кроссовках, майки и полотенца – на заднем сиденье. Обри наносит солнцезащитный крем на свое чуть веснушчатое лицо, ее вишнево-черные волосы треплет ветер, в то время как мимо проносится мир, полный листвы и множества оттенков зеленого.

Когда они подъезжают к обочине, Майя паркует машину своей мамы позади «Харлей-Дэвидсона». Воздух здесь прохладнее, чем в городе. Майя и Обри идут по тропинке через лес, отмахиваясь от комаров.

Обычно, как старым добрым друзьям, им не сложно молчать друг с другом. Но сегодняшняя тишина ощущается иначе. От нее холодно. У Майи возникает ощущение, что Обри чем-то расстроена, и это уже длится в течение последних нескольких недель. Она заметила резкость в тоне Обри, а порой и язвительность в ее смехе. Есть вероятность, что Майе это только кажется, однако она уверена в обратном, и ее бесит, что Обри просто не расскажет, что творится у нее в голове.

– И для кого же этот шарф? – спрашивает Майя, просто чтобы что-то сказать.

Обри, идущая впереди нее, не оглядываясь бросает:

– Это секрет.

Еще полчаса назад Майя даже не подозревала, что Обри умеет вязать. Но когда девушка приехала забрать подругу, обнаружила ее сидящей на крыльце своего двухэтажного дома и вяжущей шарф. Ее руки двигались с грациозной, отработанной легкостью, и лимонно-зеленое плетение сползало из-под спиц.

Майя всегда думала, что они знают друг о друге все.

Они подходят к водопаду через несколько минут. Глубокий темный омут блестит, как павлиньи перья. Радуги парят в брызгах, отражающихся от скал. Летом в этом месте обычно многолюдно, но сегодня здесь только Майя, Обри и пара байкеров среднего возраста. Женщина, вся покрытая татуировками, возлежит на валуне, в то время как мужчина переходит вброд мелководье, его русые волосы, собранные в длинный хвост, погружаются в воду, когда он наклоняется, чтобы помыть руки. Девушки снимают кроссовки и шорты, оставляют свои вещи на каменистом берегу и заходят по колено. Вода такая холодная, что кажется острой на ощупь.

– Раз! – восклицает Обри, призывая Майю нырнуть вместе с ней.

– О, ни за что…

– Два!

Все ее тело умоляет не делать этого, но Майя не хочет быть второй.

– Три! – кричит она, прежде чем нырнуть в глубину, где холоднее и темнее, а водопад гремит еще громче. Ее кожу покалывает, когда она выскакивает, оглядывается назад и видит Обри, все еще стоящую на месте, все еще сухую. Подруга смеется. Майя в ярости брызгает на нее, та визжит, затем бесшумно падает вниз, исчезая со слабой рябью. Она появляется снова, уже на середине омута. Обри лучше плавает и чувствует себя в воде более комфортно. Она плывет на спине, глядя в небо, медный амулет, который она носит на груди, поблескивает. На амулете, похоже, выгравировано магическое заклинание: «СИМ САЛА БИМ», хотя Обри клянется, что он ей просто нравится, а никакой магии не бывает. Хотя вот бы она существовала на самом деле!

Майя будет скучать по подруге, несмотря на ее выходки. Обри останется в городе и по окончании лета будет работать официанткой и посещать занятия в Беркширском колледже, в то время как Майя переедет, чтобы учиться в университете Бостона. Вспомнив о том, как мало времени у них осталось, Майя вздыхает, направляется к Обри и плывет рядом с ней.

– Знаешь, чего мы никогда не делали? – говорит та.

– Чего?

– Мы никогда не прыгали с вершины водопада.

– Ты так это говоришь, словно у нас никогда не будет другого шанса.

– Кто знает? – Обри пожимает плечами. – Может, и не будет.

– Бостон примерно в трех часах езды отсюда. Я буду часто приезжать домой.

Обри поворачивается к подруге, болтая ногами, и Майя видит, что настроение Обри изменилось. Ее улыбка теперь живая и озорная. Она указывает взглядом на высокие скалы на вершине водопада:

– Давай прямо сейчас!

– Ты чокнутая!

– Люди делают это постоянно. Даже маленькие дети.

Майя не может с этим спорить: когда они были здесь в прошлый раз, большая семья, включая детей, а самому маленькому было не больше восьми, один за другим прыгали со скалы.

– Но что, если…

– Мы будем очень осторожны.

Мама Майи работает врачом «Скорой помощи», поэтому она слышала ужасные истории о людях, погибших или парализованных – например, тех, кто прыгал с водопадов.

– Чего ты боишься?

– Разве это не очевидно?

– Отлично. Я сделаю это сама. – Обри разворачивается и скользит прочь.

Майя оглядывается на берег. Пара байкеров ушла. Обожженные солнцем скалы манят, но воодушевление Обри заразительно, и внезапно кажется, что, вероятно, Майе только показалось, будто что-то не так. Ее часто обвиняли в излишней впечатлительности. Она гребет вслед за своей подругой.

Холодные брызги водопада летят ей в лицо, когда она подбирается ближе. Обри что-то говорит, но ее голос теряется в грохоте низвергающейся воды.

– Я тебя не слышу! – кричит Майя в ответ.

Обри мотает головой:

– Неважно…

Но Майе нет необходимости улавливать слова, чтобы расслышать одобрительный тон. Здесь, у подножия водопада, она видит естественную тропинку, огибающую его сбоку, утоптанную людьми, которые прошли этим путем. Ее нервозность сменяется возбуждением, когда она взбирается наверх, белый каскад струится рядом с ней, как какой-то завораживающий смертельно опасный зверь. Она больше не чувствует холода, хватаясь ладонями за мокрые камни.

Ее сердце бьется быстрее, когда они добираются до вершины и Обри ступает на огромный валун, который, как трамплин для прыжков в воду, нависает над омутом. Майя остается в нескольких футах позади нее. Она чувствует себя ныряльщицей в цирке, смотрящей с безумно длинной лестницы вниз в крошечный бассейн.

Она не может этого сделать. Ей просто нужно спуститься вниз, и она уже готова медленно двинуться в этом направлении, когда Обри оглядывается через плечо. У нее благостное лицо. Глаза блестят от возбуждения. Она протягивает руку. В ушах Майи грохочет водопад. Она не может этого сделать, но все же делает. Она неуверенно шагает вперед и хватает Обри за руку. Вместе они смотрят на лес, на воду, разбивающуюся у их ног, а потом друг на друга. Это не первый раз, когда они вдвоем совершают нечто опасное. Но вполне вероятно – последний.

– Раз! – кричит Обри.

– Издеваешься?! Думаешь, я попадусь на это дважды?

Но улыбка Обри искренняя.

– Два! – Ее голос теряется в грохоте водопада; Майя читает это слово по ее губам.

Они крепче сжимают ладони друг друга, поднимая их в воздух.

– Три! – выкрикивают девушки одновременно и, продолжая держаться за руки, переступают через край.

Шесть

Майя проснулась с пронзительной головной болью и кислым привкусом во рту.

Сначала она не поняла, где находится. Луна светила сквозь щели в жалюзи, освещая комнату, которая выглядела так, словно принадлежала подростку. Плакаты Sonic Youth и «Бегущего по лезвию», комиксы на полках. Светящиеся в темноте звезды на потолке. Когда-то это была комната Дэна. События этого вечера стремительно возвращались. Ее вырвало. В день рождения Греты. У нее на глазах. Потом она двадцать минут простояла в ванной, слишком смущенная, чтобы вернуться к обеденному столу.

И решила сказать, что у нее грипп.

«Какая-то желудочная инфекция, надеюсь, не заразная», – проговорила она, глядя на Грету. И Майя, безусловно, выглядела достаточно больной – с ввалившимися глазами и бледной кожей. Она видела, как настороженность на лице Дэна сменилась беспокойством. Карл предложил имбирный эль для ее желудка, но по непроницаемому лицу Греты было невозможно понять, что думала она, всегда в первую очередь заботящаяся об интересах сына.

Майя не винила ее. Она почти хотела, чтобы Дэн не поверил ей, чтобы уличил в том, что она слишком много выпила. Но вместо этого он положил руку ей на лоб, проверяя, нет ли жара, затем принес воду и пепто-бисмол. Теперь он спал рядом с ней, и только звук его дыхания в темноте нарушал тишину в комнате.

Она обещала быть честной с ним. Теперь она должна была быть честна сама с собой. У нее никогда не было навязчивых идей, и чем дольше она обходилась без таблеток, тем яснее становилось, что она могла бы остановить Фрэнка. Но она этого не сделала, и Кристина умерла. И теперь никакое количество выпивки не заставит Майю чувствовать себя нормально.

Если бы умерла она, Обри доказала бы, что Фрэнк убил ее. Правда заключалась в том, что она была умнее Майи. Возможно, она и не так усердно училась в школе, но Обри была проницательна не по годам. Большинство друзей, которых Майя завела позже, были вроде Венди – просто приятели, которые не очень хорошо ее знали. Люди, которые ходили на одни и те же вечеринки, но с которыми она никогда не могла бы просто молча посидеть. Теперь, бросив пить, Майя почти не виделась с этими друзьями и в какой-то момент осознала, что она по ним не скучает.

Она скучала по Обри. Майе не хватало ее смеха. И она думала о подруге каждый раз, когда читала хорошее стихотворение и хотела с кем-нибудь поделиться им. Каждый раз, когда у нее возникало желание попробовать что-нибудь авантюрное, например, уроки гимнастики на трапеции. Обри была бесстрашной. Она действовала быстро. Она никогда бы не позволила, чтобы Фрэнку сошло с рук убийство ее лучшей подруги.

* * *

Майя опустилась на колени рядом с Дэном и прошептала его имя.

Она уже оделась и запихнула оставшуюся одежду в рюкзак, который накинула на одно плечо.

Свет в комнате был слабым и голубоватым, в доме – тишина. Дэн несколько раз моргнул, просыпаясь.

– Привет, – проговорила она.

– Что случилось?

– Я уезжаю домой на несколько дней.

– Куда? – не понял он спросонья.

– В Питсфилд, то есть к маме.

Дэн потер глаза.

– Хорошо… а почему?..

– Нужно кое-что сделать. – Она не хотела лгать. – Я уже купила билет. Просто прогуляюсь до станции «Питер Пэн» дальше по улице. Мой автобус отправляется через сорок пять минут.

Пролежав в темноте пять часов, снова и снова прокручивая мысли в голове, Майя решила, что это самый простой способ. Лучше улизнуть до того, как все проснутся, чем продолжать этот фарс с гриппом. Она все равно не могла снова заснуть. И сейчас ей мешала не только ломка. Как спать, зная, что Фрэнк снова убил?

Она уже купила билет, используя телефон, и нашла станцию недалеко от дома родителей Дэна.

Он приподнялся на локте.

– Ты не навещала свою маму… сколько? Год? – Он прищурился, глядя на нее. – Что происходит?

Скажи правду. Она опустила глаза.

– Это видео.

Он не поверил ей вчера, и она не ждала, что он поверит сейчас. Она ожидала, что он сочтет это недостойным внимания, будет разочарован, но вместо этого он взял ее ладонь и прижал к своей груди. Он смотрел на нее с нежностью.

– Я все понимаю, Майя. Понимаю, почему ты расстроена.

– Правда?

– Конечно. Два человека упали замертво рядом с этим парнем. Это чертовски жутко. Когда ты впервые рассказала мне об этом, мои инстинкты кричали, что существует логическое объяснение, просто чтобы это казалось менее пугающим.

Ее глаза защипало от облегчения. Он действительно поверил ей.

– Спасибо тебе… – прошептала она и прислонилась головой к его голове, закрыв глаза, переполненная благодарностью. Она рассказала ему о своем плане: – Я не так много обнаружила в Интернете, поэтому решила сходить в закусочную. Поговорить с кем-нибудь, кто был там, когда умерла Кристина, возможно, камера что-то пропустила. Я попробую пообщаться и с ее коллегами в музее – они могут быть в курсе ее отношений с Фрэнком.

Майя могла бы продолжить, но брови Дэна поползли вверх. Он явно это не одобрял.

– Если я его не остановлю, – проговорила она, – он просто продолжит это делать.

– Делать что? Мне жаль, но я все еще не понимаю, что, по-твоему, он сделал.

Майя сникла. Она неправильно поняла Дэна, который, как оказалось, так и не поверил ей, а просто пытался поддержать.

– Я тоже не знаю, – ответила она. – Это-то мне и нужно выяснить. И иметь доказательства, чтобы я могла обратиться в полицию.

– Я волнуюсь, Майя.

– Что бы ты сделал, – спросила она, – если бы кто-то убил Шона?

Шон был его самым близким другом, страстным скалолазом, и никак невозможно было бы представить его убитым кем-то.

– Я скажу тебе, чего бы я не стал делать, – ответил Дэн. – Я бы не пошел в полицию, не стал бы основываться ни на том, что ты мне рассказала, ни на том, что мы увидели на той записи.

Голова Майи раскалывалась от вина и горечи.

– Ладно, как ты считаешь, что произошло?

Дэн на мгновение задумался. Столкнувшись с необъяснимой смертью, каждый выдвигает свою теорию, поскольку стремиться разобраться. Он много думал об этом со вчерашнего дня, когда она рассказала ему, и пришел к выводу, что Кристина, скорее всего, стала жертвой передозировки. В статье Berkshire Eagle говорилось, что ее смерть «не рассматривалась как подозрительная», что означало отсутствие доказательства совершения преступления.

Не исключалось – и это казалось Дэну наиболее вероятным – что Кристину постигла участь многих молодых людей в таких городах, как Питтсфилд. У тамошних экстравагантных жителей были весьма популярны тяжелые препараты. Это объясняло выражение ее лица. Она была не первой, кто отключился на публике: на каждой заправке, в баре и общественном туалете в этой части штата вывешены таблички с инструкцией, что делать, если кто-то перебрал с дозой. А полиция возила наркан.

Он признавал странным совпадение, что и Кристина, и Обри умерли, находясь в компании Фрэнка. Бесспорно, это жутко – но смерть Обри хотя и представляла собой редкий случай, тоже не вызывала подозрений. Мнение Дэна – изложенное, как показалось Майе, так, словно она была присяжным заседателем, – состояло в том, что ей следует сдать билет, полежать несколько дней, справиться с желудочной болезнью и позаботиться о себе.

Сейчас было самое подходящее время признаться, что у нее не было проблем с желудком, что она слишком много выпила, чтобы как-то заменить закончившиеся таблетки, о которых он не знал. Но Майе важно было успеть на автобус. И последнее, что ей было нужно, это чтобы Дэн усомнился в ее психическом здоровье.

– Если Фрэнк не опасен, – проговорила она, – что плохого в том, что я поеду туда на некоторое время? Увижусь с мамой. Я возьму больничный. Я за целый год не брала его ни разу.

Дэн сделал печальное лицо.

И она вспомнила о собаке. На следующий день после того, как Дэн сдаст выпускные экзамены, у них был запланирован поход за питомцем в приют для бездомных животных. Они с нетерпением ждали этого, неделями, часами обсуждая имена. Как Майя могла забыть? Ее плечи поникли.

– Я знаю, что сейчас неподходящее время, – признала она, – но мне очень нужна эта поездка. Я должна вернуться, как раз чтобы успеть в приют.

Дэн вздохнул.

Она взглянула на часы. 6:23 утра.

– Береги себя, – произнес он с такой покорностью в голосе, что ей стало больно. Она сдерживала слезы ровно настолько, чтобы поцеловать его на прощание.

* * *

Начальник Майи отнесся с пониманием, когда она сообщила, что заболела. В конце концов, она проработала в садовом центре три года и хорошо справлялась как с растениями, так и с покупателями. Ей бы нравилась эта работа, если бы достаточно платили и у нее имелась страховка, но как бы то ни было, босс был единственным человеком, которому можно было спокойно лгать. Она проверила свой банковский баланс и обнаружила, что может позволить себе пропустить три рабочих дня, а то и четыре, если будет экономной.

Все два часа поездки на автобусе Майя провела, уткнувшись в свой телефон, ища Фрэнка в Интернете. Она то и дело пила воду из бутылки, купленной на вокзале, похмелье было в самом разгаре, желудок скручивало каждый раз, когда водитель тормозил, жилка под ее левым глазом дергалась. Фрэнк каким-то образом умудрился не оставить никакого цифрового следа.

В последний раз она встречала его, когда умерла Обри. Это было позже в тот же день, Майя как раз выходила из полицейского участка после четырехчасового допроса. Фрэнка отпустили раньше, чем ее – она заметила его на стоянке, когда он садился в свою машину. Он был свободен. Майя застыла в ужасе. Ее мать, которая шла рядом, спросила, что случилось, но Фрэнк уже уехал к тому времени, как Майя обрела дар речи. И по сей день Бренда его не видела.

Для нее он существовал как объект бредовой одержимости ее дочери, человеческая версия Силвер-Лейк. Но для Майи он был настоящим. Ее желудок сжимался каждый раз, когда она видела кого-то, похожего на него, а это случалось часто. Фрэнк был среднего роста, худощавого телосложения, с маленьким подбородком, темными волосами и бледной кожей. Казалось, половина мужчин в Бостоне могли бы сойти за Фрэнка. И ему было бы так легко убить ее! Даже не пришлось бы заявляться к ней домой посреди ночи или запирать ее в своем багажнике.

Он мог бы убить ее публично, при дневном свете, и это сошло бы ему с рук. Майя очень боялась повторить судьбу Кристины, и именно поэтому она должна была защитить себя. Она должна была разгадать его секрет. Она стала умнее по сравнению с собой семнадцатилетней. Менее уязвимой. Она будет держаться на расстоянии, пока не узнает, как обезопасить себя.

Автобус углублялся в лес. Она подозревала, что Фрэнк пытался связаться с ней на протяжении многих лет, но как и почти во всем остальном, что касалось его, невозможно было знать наверняка. Она ни разу не ответила на неизвестный телефонный номер, никогда не открывала электронное письмо от незнакомого человека, однако до сих пор, когда она вводила свое имя в Google, первым предлагаемым результатом поиска было «Майя Эдвардс + Обри Уэст».

Из вентиляционных отверстий хлынул горячий воздух. Так и не найдя информацию о Фрэнке, она поискала Кристину Льюис. Девушки тоже не было в социальных сетях, и ее имя оказалось достаточно распространенным: Майя пролистала не одну страницу результатов поиска в Google, прежде чем нашла в списке художников, которые выставлялись в MASS MoCA,[13] нужную Кристину Льюис.

Она кликнула на имя девушки и попала на ее личный сайт. Минималистичный дизайн: светло-голубая страница, треть которой занимала одна из работ Кристины. Майя поднесла телефон поближе к лицу. На картине была изображена бескрайняя белая равнина под пустым небом. Чужая планета, безжизненная, по ее иссушенной поверхности расползаются трещины, но название – Бонневильские солончаки – наводило на мысль, что на самом деле это планета Земля.

Нельзя было отрицать талант Кристины. Холодную, сдержанную красоту ее работ. Все дело было в свете, в том, как он падал от солнца, которого не было видно на картине. Имя Кристины обнаружилось мелким шрифтом в нижней части веб-сайта вместе с адресом ее электронной почты. И больше ничего.

Майя запустила обратный поиск изображений картины и нашла общедоступную страницу в социальных сетях, посвященную памяти Кристины, призванную сохранить ее искусство и поделиться им с миром. Группа насчитывала одиннадцать участников, но единственным, кто разместил пост, был администратор по имени Стивен Лэнг.

Судя по фотографии в его профиле, это был коренастый лысый мужчина лет тридцати. Рядом с ним на заснеженной пешеходной тропе стояла Кристина. Она была на фут ниже его и казалась еще меньше в своем пушистом желтом пальто. На таком мелком изображении любой мог бы принять ее за Майю.

В отличие от Майи Стивен, казалось, совсем не беспокоился о конфиденциальности в Интернете. Она быстро узнала, что он работал с Кристиной в Беркширском музее, хотя и не поняла, чем он там занимался, а адрес его электронной почты отыскала в течение нескольких минут.

Здравствуйте, вы меня не знаете, меня зовут Майя. Я посмотрела видео с Кристиной. Очень сожалею о вашей потере… Я пытаюсь получить хоть какую-то информацию о парне, с которым она была, когда это случилось, о Фрэнке Беллами. Не могли бы мы как-нибудь поговорить?

Она нажала «Отправить», затем откинулась на спинку сиденья и стала ждать. Закрыла глаза, надеясь заснуть, но быстро сдалась и уставилась на проносящиеся мимо голые, покрытые инеем деревья.

Семь

Майя, стоя на коленях на заднем дворе, задыхается от смеха. Небо пронзительно голубое. Воздух на вкус как трава. Она не может вспомнить, что ее настолько рассмешило, но не может остановиться, и это даже пугает, но когда Обри снова произносит слово – то самое, из-за которого они катаются по траве, – страх уходит.

– Зя-зя… – Обри не может выдавить его из себя. Слезы текут по ее лицу.

Смех вырывается из горла Майи.

– О боже, – бормочет она, – о боже мой, боже мой…

– Зяб…

– Остановись! – кричит Майя. – Прекрати! – Она изо всех сил стучит ладонью по твердой земле.

– Зябко!!

Они обе падают от смеха.

Как долго они хохочут? Минуту? Час? Год?

– Зябко! – Майя взвизгивает. – Не могу в это поверить, я не могу поверить… – Во что она не может поверить? – Не могу поверить, что есть такое слово.

– Я тоже, – вторит ей Обри. – Не могу поверить… – Она замолкает, и больше не смеется.

Майя поднимает влажную голову с ее предплечья и сквозь завесу растрепанных волос и видит, как подруга водит рукой по траве, поглаживая ее, как прекрасную меховую шубу.

– Она такая мягкая! – задумчиво произносит Обри.

Майя переворачивается на спину и устраивается поудобнее. Она двигает конечностями, как снежный ангел в замедленной съемке, и чувствует каждую травинку, которая касается ее кожи.

– Это невероятно, – говорит она. На ней повседневные укороченные шорты и безразмерная рубашка в черно-белую полоску на пуговицах из Goodwill, которая, по ее мнению, выглядит забавно. – Небо, – громко шепчет она. – Небо! – Ее огромные солнцезащитные очки, усыпанные стразами, тоже из Goodwill; и хорошо, что Майя их надела, потому что у нее расширены зрачки, а солнце излучает волны. Она видит, как они плывут по небу, и это напоминает ей о давнем уроке естествознания. – Помнишь, – спрашивает она, – что мистер Мерфи сказал о солнце и электромагнитных волнах?

– Не-а.

– Я тоже, – говорит Майя, хотя на самом деле это не так. – Просто теперь… я чувствую, что все поняла. Представляешь? – Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на Обри, и та смотрит на нее в ответ из-за своих очков-авиаторов с темно-зелеными линзами. Они частенько вместе делают покупки в Goodwill.

– Серьезно?

– Да, – выпаливает Майя. – Это будто бы космос сделан из воды, просто один большой океан, а солнце – камешек, брошенный на его поверхность… От него по воде расходятся круги. – Она поднимает руки, шевелит пальцами и ощущает, как по воде пробегает рябь.

– Вау… – выдыхает Обри. – Сейдж действительно постарался на этот раз, да?

Майя хихикает, вспоминая, как в последний раз они получили кислоту от стареющего кассира-хиппи из Big Y[14], где Обри работает упаковщицей. Сейдж, с его седеющим конским хвостом, пахнущим пачули, влюблен в Обри, поэтому кислота всегда бесплатная, но последняя партия была настолько слабой, что они задумались, не фальшивая ли она, как и его имя[15].

– Эта хрень, – произносит Майя, – определенно настоящая.

– Что еще за хрень? – спрашивает мама. Пальцы Майи замирают на полпути. Она крепко зажмуривает глаза, как будто это может сделать ее невидимой. – Ты не хочешь рассказать мне, что здесь происходит? – Мать убьет ее за подобные забавы. Но только если узнает. Майя опускает руки, поправляет свою полосатую рубашку и садится, у нее в волосах торчат травинки. Она улыбается как можно небрежнее.

– Привет, мам!

Мама стоит в двух футах от нее, на краю сада. Неизвестно, как долго она там пробыла.

Обычно Бренда не такая внушительная – несмотря на то, что она крупная, почти на фут выше своей миниатюрной дочери, и мускулистая, – но прямо сейчас она похожа на разгневанного бога солнца: руки скрещены на груди, развевающиеся локоны обрамляют ее лицо, как золотистые языки пламени. Она в униформе «Скорой помощи»: белая рубашка, темно-синие брюки, черные кроссовки. Подведенные карандашом сведенные брови подчеркивают недовольство, голубые глаза – прищурены.

– Я… думала, ты на работе, – лепечет Майя.

– Я и была. Но теперь-то я дома – и что я вижу? Беспорядок на кухне? Телевизор работает так громко, что его слышно снаружи? И не тот ли это «Магический кристалл», который вы смотрите? – Мама слишком хорошо знает их обеих.

– Привет, Бренда, – произносит Обри слишком высоким голосом.

– Привет, Обри! – Девушка сникает от этого тона. – Что вы обе приняли? Ну?! – Бренда переводит взгляд с одной на другого и обратно. Майя чувствует, что ее накрывает, и старается не паниковать.

– Кислоту, – мямлит она, зная, что скрывать бесполезно.

Бренда качает головой.

– Марш внутрь, обе! – Прогулка через двор, вдоль сада, и подъем по трем ступенькам на кухню становятся тяжелым испытанием. Земля на ощупь губчатая и похожа на зыбучий песок. – Стоять! – велит мама, когда они с Обри начинают размазывать грязь по кухне. Она протягивает каждой по влажному полотенцу, свирепо глядя на их ноги.

Девушки неуклюже опускаются на пол. Они и впрямь смотрели «Магический кристалл», когда Обри захотелось побыть на природе, поэтому они некоторое время бродили по саду, прежде чем их накрыло, потому что она вдруг брякнула «зябко».

Майя вытирает грязь с пальцев ног, пяток и лодыжек.

– Ты расскажешь моему отчиму? – спрашивает Обри.

Бренда садится за стол.

– Пока не знаю, – отвечает она усталым голосом.

Именно тогда Майя замечает повязку на руке своей матери.

– Что случилось?

– Ерунда, всего несколько швов, – отмахивается мама. – Не беспокойся об этом.

Но Майя беспокоится. Работа мамы ее пугает – мигающие огни, воющие сирены и кричащие люди. Это пугает Майю, даже когда она в нормальном состоянии, – и теперь она не отрываясь смотрит на белую повязку.

– Пожалуйста, не говори Даррену, – хнычет Обри.

Майя тоже плачет. Она любит свою маму и не хочет, чтобы той было больно.

– Ладно, вы обе, успокойтесь! – требует Бренда. Но произносит это ласково, поднимая руку, чтобы доказать, что все в порядке и она не волнуется, как могли бы другие родители, потому что она может с этим справиться. На работе она видит всякое – измененное сознание, серьезные передозировки, ножевые ранения. – Как давно вы это приняли? – спокойно спрашивает она.

Майя и Обри обмениваются взглядами. Действительно, как давно это было? Шесть часов? Семь? Бренда вздыхает.

– В котором часу вы это сделали?

– Сегодня утром? – неуверенно бормочет Обри. – Наверное, где-то в одиннадцать?

Бренда бросает взгляд на часы на микроволновой печи. 13:32.

– Похоже, у нас есть чем заняться…

* * *

Они втроем смотрят «Магический кристалл» с самого начала. Майя и ее мама – на диване, Обри – растянувшись в кресле. Вентилятор в углу обеспечивает циркуляцию по гостиной прохладного ветерка, который одновременно является ветром в джунглях Тра[16]. Майя понимает, что она в беде, что мама только и ждет, когда ее отпустит, прежде чем произнести какую-нибудь суровую речь и наказать ее, но пока все идеально. Майя здесь и одновременно в фильме, испытывает то же удивление, что и в детстве, когда она смотрела его еще до того, как появилась разница между реальностью и волшебством.

Так, должно быть, чувствуют себя люди в церкви, созерцая Эдем, горюя по тем временам, когда никто не догадывался о своей наготе, а разговоры с Богом были нормой. Подобно им Майя тоскует по детству не из-за какой-то потребности убежать от реальности – она прекрасна, – а просто потому, что она такой уродилась. Со способностью грустить по куда более волшебным временам. Это ее четвертый кислотный трип[17], так что она знает о печали падения, о чувстве, что Бог покинул сад. А Обри воспринимает все еще тяжелее, чем Майя.

Когда Бренда в тот вечер отвозит девушку домой, та выглядит мрачной, несмотря на то что мама Майи согласилась ничего не говорить о кислоте ее отчиму. Они молча подъезжают к двухэтажному дому Обри. В сумерках Силвер-Лейк блестит прямо за зданием, как обсидиан. Обри живет намного ближе к озеру. Если быть честной, то именно поэтому Майя хотела принять кислоту у себя дома. Правда в том, что Майя немного боится этого водоема. Она бы никогда никому в этом не призналась, потому что сделать это значило бы походить на тетю Лизу.

Хотя если бы Майя могла говорить откровенно, она бы указала на местные легенды об озере, меняющем цвет ночью, и о паре, поднимающемся с его поверхности зимой. Она бы сказала, что вода в нем действительно загрязнена, и кто знает, до какой степени PSB могут навредить человеку?

– Спасибо, что подвезла, – говорит Обри, выходя из машины.

– Если это еще раз повторится, я расскажу твоим родителям.

По дороге домой Майя интересуется, как сильно она будет наказана. Мама некоторое время не отвечает. Она сменила униформу «Скорой помощи» на футболку, хлопчатобумажные шорты и сандалии, но рука все еще перевязана. Теперь Майя знает, что она порезалась об осколки металла, когда вытаскивала молодого человека из автомобиля после аварии. Майя ожидает, что мама будет злиться, но та просто становится грустной.

– Я не хочу наказывать тебя, – вздыхает она. – Ты все равно уедешь отсюда меньше чем через три месяца и будешь делать все что пожелаешь. Я просто хотела бы… я хотела бы, чтобы ты видела то, что вижу я. Я имею в виду, когда работаю на машине скорой помощи. Ты бы осознала, как легко, как быстро все может пойти наперекосяк.

– Я понимаю, мам. Я буду осторожна. Мы же не были за рулем.

Мама заезжает на подъездную дорожку, глушит двигатель и поворачивается к ней.

– Ты же знаешь, что дело не только в этом. Ты можешь закончить, как…

– Дай-ка я угадаю. Тетя Лиза?

– Это у тебя в генах. Ты восприимчива – почему ты не хочешь этого понять? Такой наркотик может спровоцировать что-то… какой-нибудь приступ.

Майя театрально вздыхает. Почему ее мама не может понять, что однократный прием кислоты – ничто по сравнению с интенсивным употреблением Лизой тяжелых наркотиков и ее очевидными проблемами с алкоголем? Майя будет учиться в Бостонском университете, смогла получить полную стипендию. Она достаточно умна, чтобы понять сразу две вещи – и то, что ее тетя страдала галлюцинациями, и то, что Силвер-Лейк в какой-то степени токсично. Но мать, похоже, намерена видеть мир в черно-белом цвете, поэтому Майя просто соглашается:

– Ладно, извини. Отныне я буду осторожнее.

Восемь

Майя прислонила свою раскалывающуюся голову к окну машины, пока ее мама везла их домой с автобусной станции. Они проехали мимо церкви Святого Иосифа, куда ходили ее дедушка с бабушкой, и YMCA[18], где она научилась плавать. Улицы в центре Питтсфилда были застроены величественными историческими зданиями. Старые универмаги. Театр Позолоченного века[19]. Мраморное здание суда. Когда Бренда была ребенком, подростки по вечерам в четверг катались взад-вперед по Норд-стрит – они называли это прогулкой. Майе подобная забава казалась странной. Если бы она увидела, что кто-то делает нечто похожее сегодня, то решила бы, что они продают наркотики.

Машина свернула на улицу, где она выросла. Девушка знала эти места наизусть: большие многоквартирные дома, облупившуюся краску, спутниковые тарелки, неровные газоны. Даже рождественские украшения соседей были прежними, до боли знакомыми – гигантская леденцовая трость и надувной Санта. Дом, в котором она выросла, был обшит такой же ветхой вагонкой, как и другие, и окрашен в лимонно-желтый цвет. Голубой брезент укрывал от снега небольшой сад перед домом. Это был самый маленький дом на улице, но как любила говорить Бренда, он принадлежал им. Она купила его, когда Майе исполнилось восемь.

За последнее время Бренда сдала и работала уже не на «Скорой помощи», а су-шефом и пекарем в роскошном реабилитационном центре. Она сменила профессию, потому что, по ее словам, слишком постарела, чтобы работать в машинах скорой помощи. Ее мучила мигрень, были потянуты мышцы спины и травмированы лодыжки. Ей было невыносимо видеть, как умирают люди. Ее руки стали тоньше, торс шире, а темно-русые кудри начали седеть, но Майя с радостью отметила, что мама выглядит счастливее. Или, по крайней мере, более расслабленной.

Холодная слякоть просочилась сквозь подошвы кроссовок Майи, когда она выходила из машины. Был полдень зимнего воскресенья – пасмурно и тихо. Седина в волосах матери при таком освещении казалась более заметной. Или, возможно, Майя отсутствовала дольше, чем она думала.

В последние время она редко приезжала домой и знала, что это причиняло боль маме, но правда заключалась в том, что Майя все еще таила обиду за прошлое. Однако признать это означало бы признать, что какая-то ее часть все еще верит, что Фрэнк убил Обри. А Майя никогда не смогла бы рассказать это своей маме. Бренда сразу бы запаниковала, решила, что ее дочь пошла по стопам тети Лизы, и, конечно, позвонила бы доктору Барри.

– Не терпится узнать, что ты думаешь о переменах в комнате, – сказала Бренда, присаживаясь на низкую скамеечку у двери, чтобы снять ботинки. – Ты первой опробуешь новую кровать.

– Ты избавилась от моей кровати?

Мама фыркнула.

– Твоей кровати? Когда ты в последний раз на ней спала? – Вопрос повис тяжелым грузом вины. – Новая кровать с пиллоу-топ[20], – добавила Бренда.

Скинув кроссовки и пальто, Майя пошла посмотреть «новую комнату», которая была ее старой спальней, переделанной для сдачи в аренду на Airbnb[21]. Мама, казалось, чувствовала себя более спокойно с тех пор, как уволилась с прежней работы, но вместе с тем значительно сократилась ее зарплата, а до пенсии ей было далеко.

Открыв дверь, Майя с трудом узнала комнату, которая принадлежала ей с восьми до восемнадцати лет. Мама обставила ее как в лучших домах Беркшира, этого святилища туризма, надеясь этим привлечь отдыхающих. Вместо плакатов фильма «Лабиринт Фавна» и группы Tender Wallpaper на стенах в рамках висели гравюры работы Нормана Роквелла и фотографии Питтсфилда времен его расцвета, когда классические автомобили, блестя хромом, катились по оживленной Норд-стрит. Лампа на письменном столе сияла, а красно-золотые занавески напоминали осеннюю листву.

Майя желала своей маме успеха и надеялась, что туристы приедут. Но Питтсфилд был не совсем тем местом назначения, коим являлся Сток-Бридж, или Ленокс, или любой другой маленький городок в Беркшире. Каждые несколько лет, или около того, журнал включал его в список перспективных городов или писал, что он возрождается, и Бренде очень хотелось, чтобы это было правдой, чтобы ее родной город был таким, каким он казался ей в детстве. Но насколько могла судить Майя, этому еще только предстояло произойти.

– Ну, что скажешь?

– Выглядит великолепно, – ответила Майя.

Но было что-то тревожное в том, что она видела свою старую, знакомую комнату, заполненную незнакомой мебелью. Все было новым: кровать, туалетный столик, маленький телевизор с плоским экраном. Единственной вещью, которую сохранила ее мама, оказалась прикроватная тумба.

– Попробуй кровать, – предложила мама, указывая на голый матрас.

Майя села, позволила себе откинуться назад и слегка провалилась.

– Мягко.

– Простыни в сушилке. Я схожу за ними.

Уставившись в потолок, Майя узнала картинку – она не изменилась. Пятно от воды над ее кроватью было знакомо, как родимое. Оставшись одна, она повернулась на бок и заметила, что мама удалила наклейки, которые Майя приклеила к прикроватной тумбочке, когда была маленькой. Ее старая коллекция. На дереве все еще оставались следы. Она подалась ближе, заглянула через край кровати и увидела часть наклейки, не оторвавшейся полностью. Черная с фиолетовой надписью с любимой группой Обри Tender Wallpaper. Они вдвоем были на их концерте в ночь перед смертью Обри.

Эта наклейка прилагалась к билетам, которые купила Майя, и ее вид вернул девушку не только в ту ночь, где она танцевала, закрыв глаза, рядом с подругой, но и в следующий день, когда та упала в обморок на крыльце.

Майя услышала шаги.

Бренда сразу поняла, что что-то не так. Майя прочитала это на ее лице, когда та вошла с охапкой простыней: беспокойство матери за своего ребенка. Первым порывом Майи было рассказать ей, выложить все, снять с себя бремя страха и вины, которые давили на нее.

Но риск показаться похожей на тетю Лизу остановил ее. Не сейчас, когда необходимо, чтобы ее воспринимали всерьез. Однако ей пришлось объяснить слезы на своем лице, поэтому она откровенно рассказала о другой своей проблеме:

– Я принимала транквилизатор каждую ночь, чтобы уснуть, и на прошлой неделе он у меня закончился. С тех пор я вообще почти не спала.

Беспокойство на лице женщины стало еще сильнее. До ситуации с Фрэнком Майя все обсуждала с мамой. Теперь она говорила, пока они вместе застилали кровать, заправляя простыни под матрас и накрывая их одеялами. Было приятно вернуться к тому, как все было раньше. До того, как у нее появилась привычка скрывать некоторые вещи.

– Сколько ты принимала?

– Два-три миллиграмма на ночь… и обычно еще половину в течение дня.

Бренда выглядела расстроенной, но не удивленной.

– Доктор Барри никогда не прописывал тебе такие дозы, не так ли?

Майя покачала головой. Когда Бренда направилась к ней, она решила, что та хочет ее обнять. Но оказалось она собиралась проверить пульс дочери.

– Ты знаешь, как опасно резко отменять препараты?

– Потому я и здесь. – Не вся правда, но, по крайней мере, реальные факты.

Мама пристально посмотрела ей в глаза. Проверяла состояние зрачков.

Майя отстранилась.

– Хотя я почти уверена, что самое худшее уже позади. Мне просто нужно перетерпеть это и немного поспать.

На самом деле это было серьезно – за последние дни она спала лишь несколько часов, и ей действительно не помешало бы это объятие или любой другой утешительный жест. Но вместо этого Майя почувствовала, как и в другие трудные времена, что мама в своем беспокойстве относится к ней, как к пациентке. Она прижала ладонь к виску дочери.

– По крайней мере, у тебя нет температуры, но сразу скажи мне, если тебе станет хуже.

– Я…

– Или начнешь видеть мигающие огни. Или услышишь что-нибудь, чего на самом деле нет.

– Хорошо, но…

– Или заметишь какие-нибудь необычные запахи.

– Хорошо.

Майя уже пожалела о том, что рассказала так много. Теперь мама явно будет присматривать за ней, что еще больше затруднит выполнение поставленной задачи, но, похоже, пути назад не было. Теперь Бренда смотрела на нее с бдительностью парамедика на пенсии, который на самом деле так и не выбрался из машины скорой помощи.

Девять

Бабушка Майи умерла за месяц до Обри.

Позже доктор Барри укажет на эти две потери, случившиеся за столь короткое время, как на причину того, что Майя стала уязвима. Отсюда и психоз. Но еще позже – годы спустя – Майя поймет, что именно горе сделало ее беззащитной перед Фрэнком. Если оглянуться назад, это покажется очевидным: он знал, что ей больно, когда они встретились. Он это почувствовал. Даже если она сама этого еще не осознала.

Сначала она не разобралась в своих чувствах. Она никогда лично не встречалась со своей бабушкой. И не нашлась что сказать, когда мама тихонько постучала в дверь ее спальни, чтобы сообщить, что Abuela[22] умерла.

Майя только начала собирать вещи. До переезда в общежитие оставалось еще два месяца, но она была слишком взволнована, чтобы ждать. Она начала с книг и провела последний час, перебирая свою внушительную библиотеку, решая, что взять с собой. У нее имелось место только для двадцати книг, и она только что переложила роман Стивена Кинга в стопку «Оставить дома», чтобы освободить место для «Моста в Терабитию» Кэтрин Патерсон, которую мама читала ей вслух, когда Майе было десять и она на неделю застряла дома с ангиной. Держа книгу в руках, она вспомнила голос своей матери и историю о детях, которые придумывают свой собственный мир. Воспоминание, пронизанное ощущением невероятного счастья, и Майя не сможет с ним расстаться. Ее волнение по поводу отъезда из Питтсфилда омрачено грустью и мучительным чувством вины за то, что она оставляет свою мать. Она говорит себе, что будет приезжать домой раз в месяц. Вот о чем она думает, когда мама сообщает эту новость.

– Что? – спрашивает Майя, поднимая взгляд от стопок окружающих ее на полу книг, хотя она прекрасно расслышала слова.

Ее бабушка умерла от инсульта в своем доме в Гватемала-сити. Она ощущалась постоянным, но далеким присутствием в жизни Майи. Голос по телефону несколько раз в год. Фотография. Написанные от руки поздравительные открытки на день рождения. Конечно, и отец Майи умер, но так было всегда. Никто из тех, кого она на самом деле знает, до сих пор не умирал.

– О, милая, – мягко говорит мама, входя в комнату, в то время как Майя прокручивает в памяти образ бабушки, которую она внезапно потеряла, и вдруг понимает, что никогда по-настоящему не знала ее. До этого момента ее бабушка была такой же абстрактной, как сама смерть, – голосом в трубке, не более того, – но внезапно ее отсутствие кажется очень реальным, в груди нарастает пустота.

Abuela была связью с отцом Майи, человеком, который знал его лучше всех. Есть так много вопросов, которые Майя должна была задать.

Мама садится рядом с ней на ковер, стараясь не потревожить стопки книг. Она выглядит почти извиняющейся.

– Я так и не ответила на ее последнюю поздравительную открытку, – вздыхает Майя.

Бренда всегда внушала, как важно общаться с матерью своего отца, напоминая Майе, чтобы та писала и звонила бабушке. Но Майя была слишком мала, чтобы понять, или, вероятно, слишком эгоистична, как все дети. Слишком погружена в себя. Слишком стеснялась своего ужасного акцента, чтобы говорить по-испански по телефону, вынуждая бабушку исправлять ее в тех редких случаях, когда они все-таки разговаривали.

Мама кладет руку ей на плечо.

– Не переживай об этом, – шепчет она. В ее голосе слышатся слезы.

– Я хочу поехать на похороны.

Мама пристально смотрит на нее.

Майя никогда не бывала в Гватемале.

Ее мать всегда говорила, что это слишком опасно, – и было достаточно рассказа о том, что случилось с отцом Майи: Хайро Эк Басурто был застрелен в дверях дома своих родителей в возрасте двадцати двух лет.

Шел 1990 год, гражданская война в Гватемале только начинала утихать, и армия продолжала убивать тех, кто выступал против диктата.

Майе было двенадцать, когда ей удалось выпытать эту информацию у своей мамы. Это потрясло ее. Зачем армии убивать свой собственный народ? Бренда познакомилась с Хайро, находясь в Гватемале в миссионерской поездке по делам церкви своих родителей. Она как могла объяснила все ребенку. Земля, на которой тысячелетиями жили майя, оказалась идеальной для выращивания большого количества бананов. Chiquita[23] еще в 1940-е годы была крупнейшим землевладельцем страны. Тогда она называлась «United Fruit Company», и у нее было серьезное влияние на правительство Гватемалы.

Но в 1944 году народ Гватемалы избавился от правительства, лояльного к фруктовой компании, и избрал президента, который, помимо прочего, хотел забрать часть земли компании и вернуть ее тем, кто на ней жил. Эта земля считалась священной. Густые джунгли и туманные высокогорья. Вулканы и сеноты.

Новоизбранный президент, а затем и его преемник верили, что люди сто́ят больше, чем деньги, больше, чем дешевые бананы. «United Fruit Company» с этим не согласилась. Она жаждала заполучить эту землю. Фруктовая компания была родоначальницей современной пиар-кампании, и точно так же, как она убедила американцев покупать больше бананов, она убедила президента Америки в том, что новый президент Гватемалы – коммунист. Это было в 1950-х годах, когда холодная война нарастала как снежный ком. В двенадцать лет Майя ничего не знала о холодной войне, но по тону своей мамы почувствовала, что это было мрачно и опасно.

Президент Эйзенхауэр прислушался к мнению фруктовой компании. Он направил в Гватемалу представителей ЦРУ, чтобы они тайно расшевелили небольшую гватемальскую оппозицию. США обучили их и дали им оружие. И в 1954 году эта оппозиция, при серьезной поддержке со стороны США, свергла демократически избранного президента. Они назначили на его место военного офицера, человека, который был рад позволить фруктовой компании выращивать свои бананы.

Тогда народу майя стало очень тяжело, особенно крестьянам, а также всем, кто их поддерживал. Студенты, учителя, художники, писатели, просто соседи. Эти люди составляли бо́льшую часть страны, но вся власть принадлежала небольшой кучке. Часть населения оказалась настолько разгневана, что убежала в горы воевать, вербуя на свою сторону голодающих детей. Гражданская война длилась тридцать шесть лет, и в ней погибли двести тысяч человек. Многих пытали, тысячи и тысячи пропали без вести – термин, которого двенадцатилетняя Майя не понимала.

«Это значит, что полиция тайно арестовала их, – объяснила мама, – и больше их никто не видел».

Двенадцатилетняя Майя к этому моменту уже начинала жалеть, что спросила об этом. Сколько она себя помнила, приставала к своей маме с просьбой открыть, почему умер ее отец. И как? И где? И когда? Но как только мама начала рассказывать, девочка почувствовала, как у нее сжалось горло.

Ее отец был студентом колледжа, изучавшим литературу. Еще он был писателем – но это была другая история, о которой Майе уже было известно.

Такова была история его смерти, которую она наконец-то узнала. И в то же время – слишком рано для своих лет.

Ее отец был членом студенческой организации, которая отправилась в маленькую деревню в высокогорье. Незадолго до этого армия устроила там резню, и отец Майи вместе с другими студентами и несколькими профессорами вышел на марш с выжившими, требуя прекратить присутствие армии в деревне. Сердце Майи при этом наполнилось гордостью, а затем сжалось от страха, когда мама объяснила, что кто-то сфотографировал его там.

В те дни это было все, что требовалось.

Мир начал замечать то, что впоследствии назовут Молчаливым холокостом, но в 1990 году армии все еще сходили с рук убийства людей, которые с ними не соглашались.

Таких, как отец Майи.

Вот в чем была причина того, что с ним случилось.

Ответом на протест стала пуля в голову.

Это произошло через два месяца после акции, во время которой Хайро сфотографировали марширующим рядом с известным профессором истории, вскоре пропавшим без вести. А кроме него – еще трое его друзей. Пекарь. Учитель. Священник. В те дни достаточно было быть связанным с определенным профессором истории.

Убийца никогда не будет назван, не говоря уже о том, чтобы предстать перед судом. Он мог служить в армии, или подрабатывать на них, или, возможно, быть членом печально известных гватемальских эскадронов смерти. Субботним утром он подошел прямо к двери Хайро.

Мать Хайро была за домом и полоскала в корыте скатерть в красный цветочек. Его отец – в гостиной, читал газету, сидя на диване.

Мама Майи находилась на кухне.

Бренда готовила себе чашку растворимого кофе – одну ложку «Нескафе», одну ложку сахара и две ложки сухого молока. Она пробыла в Гватемале чуть больше месяца, была беременна, но еще не знала об этом, и это было частью ее распорядка дня: ей нравилось пить кофе на улице и подниматься по шаткой металлической лестнице на крышу солнечным утром, таким, как это.

(Но это тоже была другая история.)

Она помешивала растворимый кофе в дымящейся кружке, когда услышала выстрел. Она никогда этого не забудет.

Она пристально смотрит на свою дочь.

– Я хочу поехать на похороны, – снова говорит Майя, словно не помнит, что мать рассказывала все это, когда ей было двенадцать.

– Ты же знаешь, что это слишком опасно. – Бренда обещала отвезти дочь в Гватемалу, как только там станет достаточно спокойно, но по сей день этого не произошло.

– Я буду осторожна, – настаивает Майя, хотя мама качает головой. – В августе мне исполнится восемнадцать!

В глазах матери вспыхивает гнев.

Майя никогда не встречалась со своей бабушкой, а теперь никогда и не встретится. И все, что у нее есть от отца, – это несколько фотографий и несколько историй, рассказанных ее мамой, которая сама познакомилась с ним лишь за месяц до его смерти.

Внезапно на Майю обрушивается груз всего того, чего она не знает о своей собственной семье.

– Я поеду, – говорит она. Ее глаза сверкают.

Десять

Теперь Бренда приступает к работе в пять утра, выпекая хлеб, печенья и десерты, с учетом множества диетических ограничений пациентов Lakeside Serenity Center. По ее словам, они очень разборчивы, и, учитывая, сколько платят, считают, что заслуживают многообразия вариантов: макробиотических, веганских, безглютеновых. У них также есть выбор из занятий рисованием и йогой, музыкальной терапии и прогулок по лесу. Они плавают в бассейне, расслабляются в сауне и проходят курс иглоукалывания. Центр находился в нескольких городах от них, окруженный пейзажем, всплывающим в памяти у туристов, когда они думают о Беркшире. Горы, покрытые лесами, которые осенью вспыхивают красной, оранжевой и золотой листвой.

Бренда вставала каждый день в четыре утра и обычно ложилась в постель к восьми, а сейчас было 8:30. Ее голова то и дело клонилась вперед, но она резко поднимала ее обратно, изо всех сил стараясь не заснуть, сидя со своей дочерью в маленькой, опрятной гостиной.

Майя ждала, устроившись на другом конце дивана. Как только мама уснет, она возьмет ключи и за десять минут доедет до закусочной «Голубая луна» из видеоролика на YouTube. В статье Berkshire Eagle говорилось, что Кристина умерла в воскресенье, а сегодня как раз воскресенье, и была вероятность застать на работе нужную официантку.

В углу загудел радиатор, пока они в очередной раз смотрели «Симпсонов» по телевизору. Потянувшись за пультом дистанционного управления, Майя убавила громкость, и вскоре мама начала тихо похрапывать. Тайком выбираться из дома, прокрадываться по темному коридору и через кухню, будучи взрослой, казалось нелепым. Словно опять становишься подростком – стены между «тогда» и «сейчас» становятся тоньше. Мышечная память позволила девушке без особых усилий выудить ключи от машины из беспорядка маминой слишком большой сумочки и выскользнуть в ночь. Снаружи было холодно и беззвездно. Выпал легкий снежок. Майя почистила ветровое стекло автомобиля своей мамы рукавом пальто и забралась внутрь.

Она не могла точно сказать, что надеялась узнать из разговора с официанткой, которая находилась в зале, когда умерла Кристина. Однако, возможно, в ситуации было нечто большее, чем уловила камера, какой-то нюанс в отсутствующем выражении лица девушки, настолько тонкий, что его можно было увидеть только лично. Или, вполне вероятно, официантка что-то услышала. Майя должна была попытаться. Стивен Лэнг все еще не ответил. Майя направила «Линкольн» мимо других домов, похожих на дом ее мамы, старой шелковой фабрики и публичной библиотеки. В детстве библиотека была одним из ее любимых мест. Все лето она проводила под бесплатным кондиционером, читая книги или загорая на террасе. Но теперь старое кирпичное здание вызвало волну ужаса. В этой библиотеке она познакомилась с Фрэнком.

Она пересекла обледенелый Хаусатоник и въехала на парковку закусочной «Голубая луна». Майя вспомнила, что бывала здесь ребенком, но в то время место называлось Friendly’s[24]. Сейчас, как и тогда, парковка была почти пуста. Выходя из машины, Майя глубоко вздохнула, обдумывая, что сказать официантке.

Войдя в закусочную, она оказалась лицом к лицу со статуей Бетти Буп[25]. Неоновый музыкальный автомат играл «Любовника мечты». Полы были выложены в шахматном порядке черно-белой плиткой, кабинки – обтянуты красным винилом, но планировка осталась прежней, как в бытность Friendly’s. Майя вспомнила, как ела мороженое со своей мамой за столиком, который теперь занимал мужчина средних лет, сидевший в одиночестве, глядя в свой телефон.

– Садитесь, где удобно, – предложил официант-подросток.

Майя подняла глаза, нашла камеру слежения и воспользовалась ею, чтобы сориентироваться, затем устроилась в той же кабинке, где и Кристина с Фрэнком.

– Что-нибудь выпьете? – спросил официант.

– Воды, пожалуйста.

Она открыла меню, но как только официант отошел, ее взгляд заскользил по залу. Менее половины столиков были заняты. Несколько посетителей в одиночестве сидели за стойкой. Майя узнала декор по видео: хромированные табуреты, часы под старину. Ничто не казалось необычным. Она уже собиралась встать и пройтись по комнате, когда официант вернулся с ее водой.

– Что я могу вам предложить?

– Чай, пожалуйста.

– Что-нибудь еще? – Как раз в этот момент за стойкой открылись кухонные двери, и вышла рыжеволосая официантка из видео. Она осталась за стойкой, налила несколько чашек кофе, очевидно, работала сегодня в баре.

– Вообще-то, – задумчиво проговорила Майя, – я, пожалуй, посижу за стойкой.

Официант выглядел раздраженным.

Подходя к бару, Майя засомневалась, тот ли это человек на самом деле: официантка на видео выглядела ее сверстницей, в то время как женщине перед ней было не меньше пятидесяти. Морщинки обрамляли ее подведенные глаза и накрашенные губы. Хотя с другой стороны, камера могла и не зафиксировать всего этого. И волосы у официантки были те самые – короткие и рыжие. На ее бейджике было написано «Барб». Она протянула Майе меню.

– Выбрали что-нибудь?

– Чай, пожалуйста. И крылышки буффало. – Майя была слишком взвинчена, чтобы есть, но заказ еды показался ей шагом к тому, чтобы завоевать расположение официантки.

– Чай, кофе, потанцуем?

– Простите… что?

– Вы хотите крылышки средние или острые?

– О… острые.

Официантка отвернулась, чтобы приготовить Майе чай, налила горячей воды, в то время как Майя за ее спиной собиралась с духом. Она промокнула лицо салфеткой. За стойкой сидели еще три человека: двое пожилых мужчин с газетами и женщина в медицинской униформе.

– Вот, пожалуйста, – проговорила официантка, ставя кружку на стойку. – Хотите мед к чаю? Или молоко?

Ее голос был доброжелательным, но настороженным, будто она почувствовала в Майе что-то неладное.

– Вообще-то, я хотела спросить вас кое о чем. Меня зовут Эрика. Я подруга Кристины Льюис.

– Вы посмотрели видео. Эта штука повсюду. – Барб, казалось, почти гордилась этим. Она взглянула на камеру слежения. – Не представляю, кто выложил это в Сеть… Напомните, как вас зовут?

– Эрика, – сказала Майя, понизив голос. Даже несмотря на всю ту ложь, которую она недавно наговорила, она чувствовала себя неловко. – Мы с Кристиной вместе ходили в школу в Моабе. Вместе, с детского сада до старшей школы. – Краем глаза Майя заметила, что за стойкой все замолчали.

– Сочувствую вашей потере, – проговорила Барб, затем добавила: – Они выяснили, что с ней случилось? – В ее голосе сквозило любопытство.

– Насколько я слышала – нет.

Официантка выглядела разочарованной.

– Я надеялась, вы сможете рассказать мне, что увидели в тот день, – сказала Майя. – Или, может быть, вы что-то услышали?

– Бургер сильной прожарки! – раздался голос с кухни, и официантка повернулась, чтобы взять тарелку с витрины.

– Заказ крыльев! Острых! – крикнула она в ответ. Она подала бургер женщине в медицинской униформе, затем снова повернулась к Майе. – Я не слышала ни слова из того, что они говорили. Играла музыка, точно так же, как сейчас. И то, что я видела, в значительной степени совпадает с тем, что любой может увидеть в ролике.

– В значительной степени?

– Была одна вещь, которую камера не уловила. Конечно, я рассказала об этом копам.

За стойкой внимательно слушали, и Майя почувствовала, что официантка не возражает.

– И что это было?

– Взгляд Кристины, – ответила официантка. – На записи все выглядит так, будто она пристально смотрит на Фрэнка. Но если бы вы стояли вон там, увидели бы, что на самом деле она смотрела мимо него, на что-то в углу.

– И на что же?

– Ни на что. Буквально. На пустую кабинку. – Майя проследила за взглядом официантки, направленным на красную виниловую кабинку. – В тот день там тоже никого не было, но она уставилась туда, будто могла видеть то, чего не могли разглядеть остальные. Моя кошка иногда делает то же самое. У меня от этого мурашки по коже.

Холодный ужас расцвел в груди Майи.

– Она казалась… нормальной?

– Ну, конечно, если вы называете это нормальным. – Официантка наклонилась ближе к Майе, как будто хотела поделиться с ней секретом, но затем заговорила достаточно громко, чтобы услышала вся стойка. – Между нами говоря, я всегда подозревала, что в этом месте водятся привидения. Я чувствую такие вещи, и думаю, что, возможно, в тот день там что-то было.

Страх Майи сменился скептицизмом.

– Что-то вроде призрака?

Официантка кивнула. Один из пожилых мужчин наклонился к Майе:

– Не заводи ее.

Официантка нахмурилась.

– Хватит с тебя этого, Дуг. – Она снова налила ему кофе.

– То есть вы думаете, – обратилась Майя к официантке, – что Кристина увидела какого-то призрака и это… убило ее?

– Все, что я хочу сказать, это то, что она определенно видела что-то прямо перед смертью. И это могла видеть только она.

– Острые крылышки! – донесся голос из кухни.

– Вы готовите подкаст или что-то в этом роде? – спросила официантка, ставя перед Майей дымящуюся тарелку.

– Не совсем, – ответила Майя, прежде чем спросить, может ли она взять крылышки с собой.

Пенопластовая коробка наполнила машину солоноватым привкусом соуса буффало. Печка была включена на полную катушку, но Майя никак не могла согреться.

Разговор о призраках напомнил слова доктора Барри о связи между внезапной необъяснимой смертью и тем, что он называл магическим мышлением. В некоторых культурах винят злых духов. Идея заключалась в том, что у разума есть способы самостоятельно искать объяснения. Горе может заставить воображение разыграться. Она все это понимала. Доктор Барри сказал бы, что официантка бредит, и Майе, возможно, пришлось бы с ним согласиться.

Наблюдение такого поведения у постороннего подействовало отрезвляюще. Ее тело буквально заныло от сопереживания при мысли о том, как Барб объясняет полиции свою теорию о закусочной с привидениями. Однако в этом вопросе ее разум был на стороне доктора Барри. Может быть, в конце концов, это была проблема Майи. Может быть, ее разум не мог распознать свою собственную болезнь.

Одиннадцать

Через четыре дня после смерти своей бабушки Майя медленно идет рядом со своей мамой и множеством незнакомых людей за гробом Эмилии Эк Басурто по Генеральному кладбищу в Гватемала-сити. Оно огромное, похожее на лабиринт, и занимает несколько городских кварталов, но при этом кажется переполненным. Вдоль маршрута похоронной процессии выстроились высокие толстые стены, разделенные рядами ячеек, которые напоминают Майе картотечные шкафы, но на самом деле это могилы. Внутри каждой ячейки находится тело, запечатанное слоем бетона, на котором в большинстве случаев закреплена табличка с именем человека и годами его рождения и смерти.

Цветы на всех стадиях увядания украшают могилы, яркими пятнами выделяясь на фоне серого бетона и темно-зеленого мха, покрывающего все вокруг. Сейчас сезон дождей, надвигается обычный послеобеденный ливень, воздух густой, а процессия движется очень медленно. На Майе длинное черное платье, которое промокло от пота и прилипло к спине. Она дышит ртом, стараясь не показывать, как на нее влияют запахи, наполняющие нос. Сначала появляются цветы – лилии, розы, маргаритки, гладиолусы, – которые торчат из ведер продавцов у ворот кладбища, рассыпаны на могилах, и их опавшие лепестки покрывают все поверхности. Они не в состоянии замаскировать то, что, как Майе кажется, и является запахом смерти. Как будто тела вывернули наизнанку.

Над головой кружат стервятники. Их число увеличивается по мере того, как процессия углубляется на кладбище, и Бренда объясняет своей дочери как можно спокойнее, что могилы здесь сдаются внаем, как квартиры. Семьи должны регулярно платить за то, чтобы их близкие оставались похоронены. И если платеж пропущен, тело, как если бы оно было арендатором, выселяется и отправляется в общую могилу на краю кладбища.

Стены с надгробиями уступают место полю осыпающихся склепов. Участок Эмилии находится в глубине кладбища, рядом с ее сыном. Семейный склеп размером примерно с телефонную будку, с проржавевшей металлической дверью и каменным распятием наверху. Стервятник садится на низкую ветку ближайшего дерева, и его перья скрипят, когда он принимается чистить черные крылья. Здесь, на краю кладбища, запах почему-то еще хуже, химический запах горящих шин, смешанный со смертью и цветами. Воздух наполняет серое марево.

Майя сжимает руку своей мамы.

– Городская свалка, – шепчет Бренда. – Начинается вон там, на краю кладбища. Тысячи людей живут там, роясь в мусоре в поисках того, что можно продать или съесть.

Бренда приехала в Гватемалу после колледжа в составе миссионерской группы, несмотря на то, что она не верила в Бога, не верит до сих пор и не согласна с предпосылками миссионерской работы. Она просто решила, что, имея сертификат по терапии респираторных заболеваний, который получила в Общественном колледже Беркшира, может принести какую-то пользу. Не говоря уже о том, что она никогда не выезжала за пределы США.

Она целыми днями работала волонтером в детском доме недалеко от городской свалки. Ее вечера состояли из общения с семьей, которая вызвалась приютить ее на три месяца. Бренда не ожидала, что влюбится, находясь в Гватемале, но произошедшее дальше – самая любимая история Майи в мире – история мамы и папы. Именно ее она пытается вспоминать, пока находится здесь, стараясь не думать о смерти своего отца.

Бренда, казалось, была на взводе с тех пор, как они прибыли в Гватемала-сити, теряла вещи в аэропорту и нервно смеялась по пустякам. Майя впервые осознала, что Бренде, должно быть, было нелегко наладить отношения между ее дочерью и семьей Басурто. Письма, телефонные звонки, а позже и электронные письма с годами становились все реже и реже. Бренда знала Хайро и его семью всего месяц, до того, как он был убит, и сразу же после этого сбежала из страны. И сейчас, впервые с тех пор, вернулась сюда.

Именно она рассказала дочери бо́льшую часть того, что Майя знает о Гватемале. Бренда развесила по стенам гобелены майя и проигрывала компакт-диски с маримбой, пока они вместе с Майей пекли. Бренда сама научилась готовить тамале, завернутые в банановые листья, и подавала их каждое Рождество. Именно она посоветовала Майе изучать в школе испанский язык.

И все же, чтобы убедить ее отправиться в эту поездку, Майя прибегла к шантажу. Она пригрозила – не то чтобы это был блеф – что купит билет на самолет на деньги, которые сама заработала, обучая учеников средней школы, те, которые она откладывала на колледж. Она заявила, что если не сможет поехать на похороны своей бабушки, то полетит в Гватемалу – одна – на свой восемнадцатый день рождения.

В результате Бренда уступила, и теперь они здесь, прижимаются друг к другу среди всей этой смерти и цветов. Люди вокруг одеты в черное, заливаются слезами, идут в замедленном темпе. Майя состоит в родстве со многими в этой процессии, но они ей незнакомы. И тем не менее никогда в своей жизни она не встречала такого тепла. Она в Гватемале меньше суток, но семья относится к ней и ее маме так, точно они здесь всю свою жизнь. Предложение Бренды остановиться в отеле даже не было принято во внимание. Дедушка Майи просто отдал им кровать, которую он десятилетиями делил со своей женой, чтобы Бренда и Майя могли спать там, в то время как сам устроился на диване.

– Mija, – произносит голос прямо у нее за спиной. – Toma estas flores[26].

Майя оборачивается и видит сестру своего отца, Каролину, стоящую за ней. Каролина выглядит так, как будет выглядеть Майя через несколько десятилетий. Они одного роста. Кожа у нее темнее, но скулы такие же высокие, как у племянницы, и карие глаза. Встретив ее в первый раз, Майя почувствовала внутри укол от чего-то знакомого, будто внезапно увидела свое собственное отражение в зеркале, о существовании которого и не подозревала. Каролина протягивает ей букетик желтых роз и жестом объясняет девушке, что нужно поднести их к носу, чтобы заглушить запах.

– Gracias, – шепчет Майя.

Она зарывается лицом в цветы и закрывает глаза, когда носильщики начинают снимать гроб ее бабушки со своих плеч. Раздается голос священника, а стервятник в эту минуту расправляет крылья, рассекая воздух.

* * *

Хор шепчущих молитву наполняет маленькую гостиную и столовую в доме дедушки Майи: «Santa Maria, madre de Dios, ruega por nosotros pecadores, ahora y en la hora de nuestra muerte. Amen…»[27] Сестры, братья, племянницы, племянники, двоюродные братья и сестры-близнецы, соседи расположились на диване и банкетке, стоят вдоль стен. Они держат в руках четки, медленно перебирая их, каждая бусинка – молитва.

Сидя между своей мамой и Tía Каролиной на диване, Майя обнаруживает, что молится вместе с ними, и повторяет все увереннее, погружаясь в язык. После новены – первой из девяти ночей молитвы, следующих за похоронами, Каролина подает кофе, черную фасоль, тортильи и жареные бананы.

В прошлом году она вместе с мужем Тоньо переехала к родителям, заняв дополнительную спальню, чтобы помогать ухаживать за Эмилией, которая, как оказалось, некоторое время болела.

Майю не переставало удивлять, почему никто не сообщил ей об этом.

Ее дедушка Марио Эрнандес Басурто – немногословный человек. У него густые волнистые волосы, брови похожи на гусениц. Его жена была очень разговорчивой, всегда протягивала ему телефон, чтобы он поздравил внучку с днем рождения или с успехами в школе. Смерть Эмилии заставила его еще больше замкнуться от горя. В этом маленьком доме, где, чтобы почтить память его жены, толпятся семья, друзья и соседи, Марио, сидя в глубоком кресле в гостиной, никогда не бывает один, но редко с кем-то разговаривает.

Майя проводит большую часть своего пятидневного путешествия, не выходя из дома площадью около 360 квадратных метров, окруженного слишком высокой стеной, из-за которой ничего не видно. Она надеялась, что познакомится с Гватемалой или, по крайней мере, посмотрит город. Несмотря на печальное событие, приведшее их сюда, она предполагала, что они с мамой посетят достопримечательности, сделают несколько снимков, заглянут в пару ресторанов. Но вместо этого они обе проводят все время, не считая похорон, за высокой стеной из шлакоблоков, которая окружает дом со всех сторон.

За этими стенами трудно определить, действительно ли Гватемала-сити так опасен, как уверяет мама. Гражданская война закончилась в 1996 году, но ее кровавый дух продолжает жить в бандах, которые приютили некоторых сирот, бежавших в США. Администрация Рейгана, возможно, отказала бы им в статусе беженцев, но банды Лос-Анджелеса приняли этих травмированных детей с распростертыми объятиями, и только когда США начали их депортировать, члены MS 13[28] и другие maras[29], как их называют, пустили корни в разрушенной войной Гватемале и расползлись по стране удушающими лианами.

Каролина кивает головой в знак согласия. Она тоже редко выходит из дома, разве что на работу. Она не очень хорошо говорит по-английски, но, кажется, прекрасно понимает, как и большинство здесь. Она закуривает сигарету, сидя напротив Майи и ее мамы за стеклянным столиком во внутреннем дворе, ее голова всего в нескольких дюймах от пылающих у нее за спиной красно-желтых цветков геликонии. Стена теплого дынного цвета отделана декоративной плиткой и украшена керамическими кашпо, в которых растут папоротники и бугенвиллии. Ночь прохладная, промытая дневным дождем, и новенские молитвы закончились, а это значит, что пришло время для вечерней сигареты Каролины.

Теперь, в свой последний вечер в Гватемале, Майя уже знакома с ритуалом: ее тетя выкуривает ровно одну сигарету за вечер и, прикуривая, обычно подмигивает всем, кто находится поблизости, будто она просто шутит и на самом деле вовсе не курильщица. У Каролины, школьной учительницы второго класса, нет детей, но у ее растений чертовски много детенышей, большинству которых она дала имена. Вчера она познакомила Майю с фикусом по имени Урсула и с музыкой Mano Negra[30], которая теперь является любимой группой Майи; Каролина, возможно, самая крутая взрослая из всех, кого она когда-либо встречала.

И она выросла с отцом Майи. За эти несколько дней Каролина рассказала Майе, как она восхищалась старшим братом. Он смешил ее, как никто другой, и был умен, всегда что-нибудь читал: комиксы, романы, а позже газеты и стихи. Он признался своей сестре, что мечтает когда-нибудь стать писателем.

Он изучал историю и литературу в Университете Сан-Карлос, уделяя особое внимание, по словам Каролины, магическим реалистам. Его занимало, как они вплетали магию в жизнь обычных людей, словно отказываясь следовать навязчиво реалистичному литературному стилю колонизаторов. «Хайро объяснил бы это лучше, чем я», – сказала Каролина по-испански.

Хотя проблема заключалась не только в этом, а в ограниченной способности Майи понимать язык. Произношение здесь отличалось от того, которому она училась в школе, поэтому за последние несколько дней ей много раз приходилось просить тетю сбавить темп, повторить сказанное. И даже тогда Майя не всегда была уверена, что понимает правильно. Сигарета Каролины догорает дотла. Скоро она ляжет спать, а Майя еще о многом хочет ее спросить и так много хочет сказать! Время поджимает, и она решается на вопрос, который мучил ее годами.

– El libro de mi papa… – произносит она. Книга моего отца. Она знает, что ее отец начал писать книгу перед смертью, но мать мало что знала об этом. Это была мистерия, вот и все, что смогла рассказать Бренда. – ¿Qué fue el…? – пытается снова Майя, но теперь она не может вспомнить испанское слово, обозначающее название. Она роется в своем мозгу и в этот момент улавливает необычный запах, плывущий по внутреннему дворику, неземную цветочную нотку, пробивающуюся сквозь дым от сигареты ее тети. Сначала она думает, что ей, должно быть, это почудилось. – ¿Qué era el nombre[31], – пробует она опять, смущенная своим плохим испанским, – del libro de mi papá?

– Ah, el título… – говорит Каролина. Она прищуривает глаза, пытаясь вспомнить название незаконченной книги Хайро. Затем разочарованно качает головой и объясняет, что никак не может вспомнить – она уже довольно давно не думала о произведении своего брата. Все, что она помнит, это то, что название было длинным, целая строка из очень старого стихотворения, которое он любил.

Пока Каролина говорит, запах становится сильнее, пьянящий и сладкий. Обоняние у Майи острее, чем у большинства, – однажды она обнаружила утечку газа на кухне за несколько часов до того, как ее мама заметила что-то неладное. И теперь она почти уверена, что ей не почудилось. Есть что-то потустороннее в этом запахе, расцветающем под табачным дымом, как будто он доносится из другого царства. Настоящий рай. Какое-то вечное место, где по ночам распускаются цветы, место, запах которого Майя не должна была бы чувствовать отсюда, но она может, и, по ее мнению, он точная противоположность запаху на кладбище. И ничуть не менее реальный.

– Мам? – спрашивает она.

– Да, моя хорошая?

– Ты чувствуешь этот запах?

Вопрос Майи побуждает Бренду и Каролину принюхаться к воздуху. Каролина тушит сигарету в пепельнице. Когда дым рассеивается и завораживающий запах наполняет ее нос, на ее лице появляется выражение удивления.

– No puede ser…[32] – Она встает из-за стола и заходит за угол дома. Майя и Бренда следуют за ней.

Там они обнаруживают, что обычный кактус, стоящий в простом пластиковом горшке, расцвел единственным цветком размером с обеденную тарелку. Он невероятно эффектен со своими длинными белыми лепестками, возможно, самый эффектный из всех, что Майя когда-либо видела, – словно изумленный глаз какого-нибудь бога или фейерверк, застывший во времени. Он испускает сильнейший, ни с чем не сравнимый аромат.

– ¿Qué es? – спрашивает она тетю.

– La Reina de la Noche[33], – отвечает Каролина.

– ¿Qué?[34] – не понимает Бренда.

Каролина объясняет, что каждый бутон этого вида кактусов распускается только на одну ночь. Это конкретное растение не цвело уже много лет, и она даже решила, что оно погибло.

– No lo puedo creer[35], – говорит Каролина, качая головой почти с недоумением, и слезы наполняют ее глаза. – Царица ночи, – продолжает она по-испански, – была любимым цветком моей матери.

* * *

Майя укладывает свое черное платье обратно в чемодан, когда слышит легкий стук в открытую дверь и, подняв глаза, видит своего дедушку.

– Привет! – говорит она.

– Привет, детка. – Его голос тихий, но теплый. Последние пять дней они вместе сидели в комнате, но их разговоры были довольно краткими.

– Por favor, entra[36], – говорит она, понимая, что он ждет, когда она пригласит его войти.

Ему далеко за шестьдесят, но он кажется старше из-за своей шаркающей походки и совершенно белых волос. Он открывает деревянный шкафчик в углу, достает картонную коробку размером с винный ящик и ставит ее на кровать рядом с чемоданом Майи, затем достает из нее фотоальбом.

– Смотри, – произносит он по-английски с сильным акцентом. – Это сделала твоя бабушка. – Он переворачивает обложку, чтобы показать фотографию Майи, когда она была совсем малышкой, сидящей на коленях у своей мамы, затем еще несколько детских снимков. Он листает страницы, и Майя словно растет у них на глазах. Вот она на своем пятом дне рождения. А дальше прыгает на батуте с Кайлой, своей лучшей подругой из второго класса. Гримасничает перед камерой на школьном фотодне. Улыбается на вершине горы Грейлок. Ее мать, похоже, присылала Эмилии фотографии на всех этапах жизни Майи. – Твоя бабушка любила тебя, – говорит он. – И я тоже.

– О… – произносит Майя, на мгновение ошеломленная, затем выпаливает: – Я тоже тебя люблю, Abuelo![37] Te quiero también[38]. Gracias para… para todo[39].

Он кивает. Закрывает фотоальбом, похлопывает по нему ладонью.

– Я сохраню это у себя, – говорит он. – Но у меня есть кое-что для тебя.

Он снова лезет в картонную коробку и достает толстый конверт из плотной бумаги, разматывает тонкий кусок бечевки, которым он перевязан, открывает клапан и достает стопку пожелтевших страниц. Глаза Майи расширяются. Она сразу понимает, что это такое. Имя ее отца написано на титульном листе выцветшими чернилами для пишущей машинки. А над его именем – название книги, той самой мистерии, которую он писал перед смертью: «Olvidé que era hijo de reyes»[40].

Двенадцать

Майя не всегда была уверена, верит ли она во что-то, но точно знала, что не верит ни в призраков, ни в злых духов. Она отправилась на поиски рыжеволосой официантки, надеясь узнать что-нибудь о Фрэнке, но вместо этого начала задавать вопросы самой себе. Снова. Она измучилась. Девушка остановилась на красный свет, заметила винный магазин и задумалась, не зайти ли внутрь. У нее не было ни малейшего желания есть крылышки буффало, остывающие рядом с ней на пассажирском сиденье, но она действительно могла бы выпить немного джина, ровно столько, чтобы уснуть сегодня ночью.

Загорелся зеленый свет, и она продолжила движение, возвращаясь обратно через реку Хаусатоник. У нее все еще болела голова после вчерашнего «дайкири» и вина, и мать наверняка будет за ней наблюдать. Было что-то жуткое в том, что Кристина в последние мгновения своей жизни, казалось, смотрела на что-то, чего больше никто не видел. И Майя могла понять, почему мысли Барб обратились к сверхъестественному. Но не менее вероятно, что Кристина вела себя так потому, что была под кайфом. Возможно, Дэн прав. Передозировка была самым очевидным ответом и самым возможным.

Кристина могла накуриться прямо перед тем, как они с Фрэнком направились в закусочную. Это объяснило бы, почему на входе она выглядела нормально, ступая прямо и твердо, и только когда села в кабинку, наркотики начали действовать на нее. Майя могла себе это представить. Она знала, как легко потерять счет тому, сколько таблеток ты принял или что именно добавил в коктейль. Она задавалась вопросом, было ли это в конечном счете тем, что объединяло ее с покойной женщиной, чем-то иным, кроме темных волос и глаз: склонностью иногда взмывать очень высоко, будто пытаясь подняться над миром на ложе из облаков.

Имело смысл, что человек, писавший такие холодные, неприветливые пейзажи, иногда хотел избавиться от собственных мыслей. Чем больше Майя думала об этом, тем больше связей с собой находила и тем больше сомневалась в своем собственном опыте. Может быть, вся вина Фрэнка в том, что он выбирал женщин, которые порой пытались сбежать от всего мира. Она прокралась через кухню так же тихо, как и вышла, неся в руках куриные крылышки.

Но мама уже проснулась и, сидя за кухонным столом в пижаме, решала головоломку судоку. Ее телефон лежал на столе. Майин тоже – она оставила его намеренно. Девушка демонстративно приподняла пенопластовую коробку.

– Мне так хотелось крылышек!

– Тебе следовало попросить, чтобы я тебя подвезла.

– Не хотела тебя будить.

– А что, если у тебя случился бы за рулем приступ?

– Все не так серьезно, мам. У меня просто бессонница. – Майя почувствовала, будто соскальзывает назад во времени, ее тон приобретает подростковый драматизм. Это случалось каждый раз, когда она возвращалась домой. Она повесила пальто на крючок у двери, положила ключи от машины на стол.

– Поверь мне, – продолжала мама. – Отказ от транквилизаторов делает людей параноиками. Совершенно сбитыми с толку. В нашем центре многие из тех, кто принимал транквилизаторы, в конечном итоге переходят на нейролептики.

– Ты видишь это, когда печешь хлеб?

Мама нахмурилась.

– Я работаю на кухне. Ты все слышала. Суть в том, что я думаю, тебе не следует садиться за руль.

Майя вздохнула. Ей не хотелось есть, но она осознавала, что должна попытаться. Она потратила на крылышки больше, чем следовало, и оставила Барб щедрые чаевые. Она положила еду на тарелку, затем в микроволновку и стала ждать у стойки, пока она разогреется. Девушка чувствовала, что мама наблюдает за ней, и представила ее, включившей режим скорой помощи, – с прищуренными глазами, мысленно проверяющую симптомы.

Но когда зазвенела микроволновка, Майя обернулась и обнаружила, что мама не сердита и не насторожена. Ей просто нужно, чтобы с ее дочерью все было в порядке. Это все, чего она когда-либо хотела, и именно это сделало годы, прошедшие после смерти Обри, такими трудными для них обеих. Свет над столом высветил все новые морщинки на лице Бренды.

– В чем дело, моя хорошая? – Глаза Майи заблестели. – Это из-за Дэна?

Это было слишком. Комната затуманилась от слез. Бренда полюбила Дэна с того момента, как встретила его, потому что было очевидно: он сделал ее дочь счастливой. Проблема заключалась в том, что Бренда с тех пор его не видела и упоминала об этом и раньше, не скрывая обиды, вызывая чувство вины.

– Я волнуюсь, что действительно все испортила, – проговорила Майя.

Взрослея, она всем делилась со своей мамой, но многое в ее поведении в последние годы – пьянство, наркотики – требовало скрытности. Перемена в их общении происходила так медленно, что девушка и не заметила, но теперь, рассказывая маме о том, как солгала Дэну и что ее вырвало на глазах у его родителей, она почувствовала облегчение, какого не испытывала уже много лет.

Бренда была огорчена, но не винила свою дочь. В конце концов, дочь принимала транквилизатор по рекомендации доктора Барри. Пока они разговаривали, недоеденные крылышки на тарелке снова остыли.

– Что же мне делать? – спросила Майя.

Бренда тщательно взвешивала свои слова. Она потянулась через стол к руке дочери и сжала ее.

– Думаю, тебе нужно сказать ему.

Майя вздохнула, сознавая, что она права.

– Я боюсь, что он никогда больше не будет мне доверять.

– Уверена, что будет, просто для этого ему понадобится некоторое время.

Но мама не знала Дэна так, как Майя.

– Он, пожалуй, самый честный человек, которого я когда-либо встречала, – произнесла она. – Я не знаю, сможет ли он пройти через это.

– Конечно сможет, – твердо сказала мама.

Майя встречалась со многими парнями, но никогда не сходилась достаточно близко, чтобы влюбиться. После Фрэнка она боялась кого-либо подпускать. Ей нужно было быть пьяной, или под кайфом, или и то и другое вместе, чтобы ослабить бдительность, и эти психические состояния были своего рода броней. Но потом она встретила Дэна, такого открытого! Он не таил эмоций и говорил без обиняков, и она полюбила его за это. Ей потребовался год, чтобы осознать, как глубоко ее чувство, и это было похоже не столько на удар молнии, сколько на желание, чтобы он находился рядом, когда она просыпается, каждое утро, вечно, даже если это означало, что он тоже увидит ее, лежащую там и смотрящую на него в ответ. Возможно, Дэн просто был первым человеком, в которого она по-настоящему влюбилась и по отношению к которому была так решительно настроена, что он станет последним.

– Не знаю, – ответила она. – Хотя я действительно на это надеюсь.

* * *

В темноте ее глазам было легче, поэтому она легла в постель, хотя и знала, что не уснет. Она была укрыта несколькими одеялами, так как мама на ночь убавляла отопление. Новый матрас подстраивался под ее тело. Она повернулась на бок, приподнялась на локте и проверила в телефоне, не прислал ли Дэн сообщение.

Сообщений не было.

Она напомнила себе, что он зубрит перед выпускными экзаменами, и отправила ему пожелание: «Удачи тебе завтра!», за которым последовали три сердечка.

Она ждала. В темноте комната снова показалась ей своей. Мебель была новой, но запах дома, в котором она выросла, не изменился. Запах напоминал машину времени. Пахло плесенью, кофе и мылом для мытья посуды, слегка корицей, но было еще несколько ароматов, которые она не могла определить. Ей потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что-то не так в этом до боли знакомом воздухе.

Она учуяла огонь.

Домашний, приносящий уют. Сладко потрескивающее дерево. Приятный запах в большинстве случаев, но в доме ее мамы не было камина. Ее глаза резко открылись. Она все еще лежала на боку, отвернувшись лицом к стене примерно в двух футах от нее. Но стена изменилась. Теперь она выглядела так, словно сделана из бревен. Она почти могла разглядеть завитки на дереве в мерцающем свете костра, который чувствовала спиной. Она хотела встать – убежать, – но не могла пошевелиться. Она была парализована. Она ощутила чье-то присутствие в комнате. Она не могла видеть этого человека, но чувствовала тяжесть его взгляда на своей шее, на той ее части, которую не прикрывали одеяла.

Затем она услышала приближающиеся шаги. Шаркающие по полу, двигающиеся медленно, как похоронная процессия. Майя почувствовала, как кровать прогнулась, когда кто-то забрался к ней в постель. Крик застрял в ее легких. Легкое дыхание коснулось ее шеи.

Тринадцать

В тот день, когда Майя познакомилась с Фрэнком, она перечитывала особенно загадочный отрывок из незаконченного романа своего отца на солнечной читальной террасе публичной библиотеки, куда она вышла погреть голые руки и ноги после нескольких часов блаженного пребывания под кондиционером. Она часто приезжала сюда летом, когда мама на работе, а Обри занята, как сегодня. У Майи нет других друзей. У нее есть люди, с которыми она общается, люди, которые пригласили бы ее на вечеринку, но мало с кем она, вероятно, будет поддерживать связь теперь, окончив среднюю школу.

И в любом случае, она предпочитает побыть одна, сидя на деревянной скамье, корпя над этими сорока семью страницами. Она вернулась из Гватемалы две недели назад и уже с помощью словаря перевела весь текст на английский. Помогает то, что страницы разделены двойным интервалом и что предложения ее отца ясны и прямолинейны. Теперь она знает, что означает каждое слово буквально.

Но на каком-то другом уровне язык остается закодированным, словно то, о чем он рассказывает, представляет собой более глубокую историю, лежащую прямо под поверхностью. Это во многом мистерия, как и говорила мама, – как по жанру, так и на практике, поскольку все, что есть у Майи – это начало романа и один эпизод, который, кажется, опережает события, точно Хайро планировал вернуться позже, чтобы заполнить пропущенные главы. По этой причине у нее есть лишь самое смутное представление о том, как должен развиваться сюжет. История начинается в безымянной деревне, расположенной так высоко в горах, что ее жители все время витают в облаках. Почти нет описания деревни, так как главный герой может видеть только на несколько футов перед собой, но при этом он никогда ни на что не натыкается. Теплый свет пронизывает туман. В этой части истории есть доля волшебства. Главный герой – маленький мальчик по имени Пиксан, живущий со своими родителями, которые его очень любят, в маленькой хижине с травяной крышей и каменным очагом.

Однажды мать Пиксана сообщает ему, что умерла их дальняя родственница, двоюродная бабушка, и оставила ему наследство. Не деньги, а нечто иное, и это сюрприз! Пиксан должен спуститься с горы в город, чтобы забрать это у злого мужа двоюродной бабушки, который не очень-то хочет отказываться от потенциальной выгоды.

Мать Пиксана объясняет, что этот человек эгоистичен и желает оставить наследство себе, но двоюродная бабушка написала завещание черным по белому, и в нем четко указано имя Пиксана.

Поэтому родители дарят ему рюкзак, в котором, как они утверждают, есть все, что ему нужно, и компас. Он кажется Майе слишком маленьким, чтобы совершать это путешествие в одиночку, но его возраст нигде не указан, так что, возможно, она ошибается. Облака расступаются, когда он спускается с горы, и именно здесь тональность меняется. Становится все менее волшебной. Вдалеке появляется Гватемала-сити, изображенный в очень реалистичных деталях.

Пиксан напуган – город шумный и яркий. И не успевает он ступить на его оживленные улицы, как его сбивает машина. Он ударяется головой о тротуар. На мгновение кажется, что он умрет, но это не так – он выкарабкивается, только теперь у него полная амнезия. Он и не думает искать свой рюкзак, напрочь забыв о нем, как и о родителях, которые ему его подарили. Он забывает свой дом. Свое собственное имя.

Бездетная пара берет его к себе и называет Гектором. По не совсем понятным причинам эта неопытная молодая пара выдает себя за его настоящих родителей. Они делают это не со зла, а из какого-то непонятного ощущения, что так будет правильно. Так Пиксан становится Гектором. Сердце Майи болит за его настоящих родителей, и она не может не думать о своей собственной матери, о том, что та будет чувствовать, когда Майя уйдет.

Повествование здесь перемахивает на несколько десятилетий вперед, к одному дню на берегу озера Атитлан. Этому скачку во времени не дается никаких объяснений.

В этой короткой заключительной из имеющихся сцен романа происходит очень мало событий, и почти не дается контекста. Гектор, уже взрослый мужчина, сидит босой на песке на берегу глубокого, широкого озера, глядя поверх воды на возвышающийся на другом берегу вулкан. Вершина вулкана окутана туманом, и что-то в этом виде задевает Гектора за живое. У него внезапно возникает страстное желание взобраться на эту гору, чтобы накинуть облака себе на плечи. Он не может объяснить, почему красота этого места вызывает у него желание плакать, заставляет его тосковать по чему-то, чему он не может дать названия.

* * *

– Ты когда-нибудь там бывала?

Майя возвращается к реальности. Она на читальной террасе библиотеки, наверное, уже обгорела на солнце. Девушка прищуривается, поднимая взгляд от книги своего отца на парня, который только что прервал ее чтение. Она где-то видела его раньше, но не помнит. Он старше, ему по меньшей мере двадцать. Среднего телосложения, с незапоминающейся внешностью. У него бледная кожа, темные, слегка растрепанные волосы, и он курит сигарету, небрежно игнорируя табличку «Не курить». Запах дыма наполняет ее нос.

– Простите… что? – не понимает она.

– На озере Атитлан. – Он указывает глазами на альбом с фотографиями, лежащий рядом с ней на скамейке. Она не так давно взяла его в библиотеке – подборку фотографий озера, упомянутого в книге ее отца, и окружающих его городов и вулканов. – Бывала там? – повторяет он вопрос. Она качает головой, раздраженная тем, что ее прервали во время чтения. – Тебе стоит туда поехать, – продолжает он. – Оно великолепно.

– Круто, – резко бросает она. – Спасибо. – И тут что-то щелкает. – Ты здесь работаешь, – говорит она уже мягче.

Она видела его сидящим за компьютером за справочным столом.

– Неполный день, – отвечает он, – и только на лето. Я обычно нигде не задерживаюсь слишком долго.

Майя не знает, что на это ответить, поэтому натянуто улыбается, затем снова опускает взгляд в свою книгу, надеясь, что он поймет намек. Но он продолжает:

– Например, в прошлом году я путешествовал с рюкзаком по Центральной Америке. Некоторое время жил в Гватемале и был на этом озере. Одно из самых красивых мест, которые я когда-либо видел.

Майя вынуждена согласиться с ним. Конечно, она никогда там не была, но озеро на фотографиях действительно выглядит великолепно, как и описал ее отец в сцене, происходящей на его берегу. Ее взгляд перемещается со страницы, которую она держит в руке, на обложку книги, лежащей на скамейке.

– Я побывал в каждой маленькой деревеньке, которые его окружают, – говорит он. – Большинство жителей – майя, все ходят в невероятно ярких одеждах, какие редко увидишь. Женщины ткут эту ткань, покрытую узорами и символами, передающими информацию тем, кто умеет их читать.

Майя поднимает голову. Она уже знала это о ткачестве майя, недавно прочитала в библиотеке другую книгу о Гватемале, но вот перед ней человек, который там побывал. Он улыбается ей сверху вниз, солнце светит ему в спину, и теперь, когда он завладел ее вниманием, она понимает, что ей нравится его улыбка. Это заставляет ее чувствовать себя так, словно они вместе участвуют в какой-то шутке.

– В любом случае, – произносит он, – больше не стану отвлекать тебя от чтения. Было приятно с тобой поболтать. – Он поворачивается, чтобы уйти.

– Что еще вы видели в Гватемале?

– Ты действительно хочешь знать?

Она улыбается ему в ответ. Она не может понять, флиртует ли он с ней или ей этого просто хочется. Но он пробудил в ней интерес, и говорить с ним очень легко. Она отодвигает в сторону альбом с фотографиями и блокнот в мраморной обложке, содержащий ее перевод, чтобы он мог сесть рядом с ней на скамейку.

– Ты никогда там не бывала? – интересуется он.

– Нет, бывала, но… – Как объяснить? – Я нечасто выходила из дома, пока была там. Я навещала семью.

Библиотекарь, кажется, заинтересован, словно хочет узнать больше, но затем, кажется, понимает и с уважением принимает ее расплывчатый ответ.

– Мое лучшее воспоминание о Гватемале, – говорит он, устраиваясь поудобнее на скамейке, – это утро, когда я встал до рассвета и поехал на велосипеде из хостела, в котором остановился, к древней пирамиде майя. Она называется «Храм Большого Ягуара». Когда я добрался туда, было еще темно, и джунгли были немного пугающими, но я был там один и понимал, что если я хочу забраться на эту пирамиду, то это мой шанс.

– Вау, – выдыхает Майя. В ее тоне слышно волнение.

– Представь себе храм высотой с двадцатиэтажное здание, – продолжает он, – с крутой лестницей, ведущей вверх по его стене. Никому не разрешается по ней подниматься – вот насколько это опасно. Но я это сделал. Я взобрался на самую вершину и достиг ее как раз в тот момент, когда начало всходить солнце. Там, наверху, я почувствовал себя королем. Я наблюдал, как просыпаются джунгли. Обезьяны, птицы. Это было невероятно.

– Ничего себе, – произносит она, имея в виду и его историю, и то, насколько его поездка в Гватемалу отличается от ее пребывания там. Мысль о состоянии такой свободы вызывает у нее головокружение в хорошем смысле этого слова. И одновременно заставляет ее задуматься, только ли страх матери мешал Майе чаще бывать на родине ее отца. – «Храм Ягуара», – повторяет она. – Я обязательно отправлюсь туда в следующий раз.

Его взгляд опускается на пожелтевшие страницы у нее на коленях.

– Что это ты читаешь?

– О, это… – Она не сознает, почему инстинктивно пытается скрыть эту книгу. Ее существование не является секретом, но на краткий миг девушке кажется, что так оно и есть – как если бы это была вещь, которую она должна защищать. – Это написал мой отец, – все же говорит она.

– В самом деле? Твой папа писатель? – Похоже, он впечатлен. – Я могу знать что-то из его произведений?

– Нет, он… э-э-э… он умер.

Добрые, выразительные глаза библиотекаря наполняются состраданием.

– Мне очень жаль это слышать.

Майя пожимает плечами. Она никогда не знает, как реагировать на подобные слова. Она должна сказать, что все в порядке? Или что вроде: никаких проблем?

– Здорово, что у тебя есть его книга, – говорит библиотекарь. Он тепло улыбается ей, и она не может не заметить, что он на самом деле довольно привлекательный. Заманивает, подкрадываясь незаметно. Вокруг его глаз залегли морщинки, но в его поведении есть что-то молодое. У него гладкий маленький подбородок, бархатистый взгляд.

– Полагаю, мне следует вернуться за свой стол, – словно спохватывается он. – Мой перерыв, должно быть, уже закончился. Было действительно приятно с тобой поболтать.

– С тобой тоже, – говорит она, когда он встает. – Кстати, меня зовут Майя.

– Приятно познакомиться с тобой, Майя. Я Фрэнк.

Четырнадцать

Звонок пробудил Майю ото сна. Она потянулась к телефону, лежавшему рядом с ней на кровати, но звонил не он. Девушка села, моргая в темноте. Цифровые часы показывали 2:57 ночи. Она была вся в поту. Телефон продолжал надрываться где-то в другом конце дома. Майя тяжело вздохнула.

Почему мама не отвечает? Девушка встала с постели, ужас от пережитого ночного кошмара все еще цеплялся за ее кожу. Она медленно прошла по темному коридору и остановилась перед закрытой дверью маминой спальни. Там было тихо. Она включила свет в гостиной, едва не ослепив себя, и сразу выключила его. Звук доносился из кухни, и он был довольно непривычный – в этом звонке было что-то постороннее, но в то же время знакомое.

Старый стационарный телефон! Телефон, прикрепленный к стене за кухонным столом, – Майя забыла о его существовании и не могла вспомнить, когда в последний раз им пользовалась. Она была удивлена, что он все еще работает. Она подошла ближе, телефон продолжал звонить.

Дурное предчувствие охватило ее. Фрэнк, вероятно, был последним человеком, который когда-либо звонил ей на стационарный телефон в доме матери. Неужели у кого-то еще имеется аппарат? Когда Майя тянулась за трубкой и подносила ее к уху, у нее было стойкое ощущение, что на все еще спит.

Тишина.

Она затаила дыхание. Она была уверена, что это он. Ему нетрудно было догадаться, что она посмотрела то видео – как и многие тысячи людей. Он мог звонить на телефон ее мамы, чтобы узнать, вернулась ли Майя в город. Чтобы узнать, не ищет ли она его. Она стояла в оцепенении, пока эти мысли проносились в ее голове. Слышит ли она на самом деле дыхание на другом конце провода? Было трудно это определить из-за ее собственного колотящегося сердца, ее легким не хватало воздуха.

Она уже собиралась повесить трубку, когда кухню залил свет.

– Майя? – Мама выглядела удивленной и встревоженной. Девушка уставилась на нее. На другом конце провода раздался щелчок. – С кем ты разговариваешь? – спросила Бренда. Она заметила испуганное выражение лица своей дочери, бледную кожу, ее потемневшую от пота рубашку. Из трубки в ее руке раздавались короткие гудки. – Ты в порядке?

– Звонил этот телефон. Ты что, не слышала? – Брови мамы озабоченно сошлись на переносице. – Кто бы это ни был, он, похоже, звонил три раза подряд. Я ответила, но… на другом конце молчали.

Бренда покачала головой:

– Я вообще ничего не слышала.

Гнев подступил к горлу Майи.

– Что… ты что, думаешь, у меня слуховые галлюцинации?!

– Нет-нет, конечно нет, – заторопилась Бренда, но было очевидно, что она просто пытается разрядить обстановку. Она приложила тыльную сторону ладони ко лбу дочери. – Ты немного горячая. Как ты себя чувствуешь?

Майе захотелось закричать. У нее возникло непреодолимое желание сорвать телефон со стены и разбить его об пол. Мама ей не поверила. Снова.

– Ты, должно быть, теряешь слух, – холодно произнесла Майя, кладя трубку обратно на рычаг. Она прошла мимо мамы, направляясь в свою комнату.

– Подожди. – Бренда последовала за дочерью по коридору. – Я всего лишь пытаюсь помочь, милая. Ты ведь знаешь это, верно?

Майя чуть не рассмеялась. Как будто мама могла ей помочь! Если по телефону звонил Фрэнк, то теперь он знает, где она сейчас находится. В конце концов, зачем еще ей возвращаться в Питтсфилд? Разве она не всегда хотела сбежать?

– Мне не нужна твоя помощь, – огрызнулась она, захлопывая дверь перед носом Бренды.

Пятнадцать

– Вот, – говорит Обри, – примерь это.

Она отворачивается от шкафа в своей спальне, чтобы вручить Майе белый топ с крошечными серебряными пуговками спереди.

Майя, стоящая перед зеркалом в своих обрезанных шортах, натягивает его через голову. Это любимый топ Обри.

– Тебе идет, – одобрительно улыбается подруга, и зеркало подтверждает ее слова. Белый цвет оттеняет летнее золото кожи Майи, хотя, конечно, на Обри, у которой красивое декольте, он смотрится лучше.

– Ну… не знаю, – тянет Майя. – Я не хочу, чтобы все выглядело так, будто я считаю нашу встречу свиданием.

– А что, разве это не так? Я имею в виду – разве мы не хотим, чтобы это было свидание?

Майя улыбается.

– Мы хотим.

– И что?

– Мы просто собирались покататься.

– Во время поездки многое может случиться.

– Я даже не знаю, нравлюсь ли я Фрэнку.

– Конечно, нравишься. Он подцепил тебя в библиотеке, а это не самое очевидное место для легкомысленного знакомства.

Девушки смеются, хотя Майя не очень понимает, что в этом смешного. У нее кружится голова, и она нервничает: спустя двадцать минут она должна встретиться с Фрэнком, но до сих пор не уверена, зачем она это делает. Она уезжает в Бостонский университет через три недели, и все, что между ними было, – это два разговора в библиотеке: первый, когда они только познакомились, и второй, когда Майя вернулась в надежде, что он все еще на работе.

«Эй, не хочешь как-нибудь потусоваться?» Именно Майя это предложила. В ее жизни было много влюбленностей, но нынешняя, возможно, самая сильная, самая внезапная. Она не может перестать думать о том взгляде, которым он одарил ее, сверкающем и лукавом, как будто они вместе участвуют в веселом розыгрыше. Может, она просто готова к тому, что ей будет больно, но ей необходимо увидеть его снова. И она чувствовала себя комфортно, приглашая его на свидание, что для нее впервые. Она целовалась с парнями – точнее, с тремя, – но у нее никогда не было парня, с которым она бы встречалась.

– Тушь для ресниц? – предлагает Обри. Она приближается с тюбиком в руке, и Майя закрывает глаза. Она чувствует, как щетина пробирается сквозь ее ресницы, и ощущает конфетный запах Jolly Rancher[41] в дыхании Обри, из-под которого пробивается запах сигареты. Майя снова открывает глаза, и вот они бок о бок в зеркале: Майя-и-Обри – их имена сливаются воедино с девятого класса. Команда из двух человек. Трудно сказать, какой была бы средняя школа, если бы они не сидели рядом на уроке английского.

Зеленые глаза Обри резко выделяются на фоне вишнево-черных волос, а ее наряд, как обычно, более стильный, чем у Майи. Мужской жилет поверх бюстгальтера и черные велосипедные шорты. Майя одета в одолженный топ с серебряными застежками и обтрепанные шорты. А за ними – знакомый беспорядок в комнате Обри. Груды одежды на полу, блокноты, книги, банки из-под апельсиновой газировки и футляры для компакт-дисков. Полароидные снимки на стенах, больше половины из которых сделаны Майей, и нити рождественских гирлянд. Майя знает эту комнату так же хорошо, как свою собственную. Она понимает, что у нее мало времени не только для Фрэнка. Она верит, что они с Обри навсегда останутся друзьями, но эти минуты им никогда не вернуть. Цифровые часы у кровати Обри показывают 6:48.

– Я лучше пойду, – говорит Майя.

– Развлекайся. Не забудь о следующей пятнице.

– Следующей пятнице?

Обри хмурится.

– О, точно… Tender Wallpaper. Само собой. – Любимая группа Обри. Майе они тоже нравятся, но не так сильно; она предпочитает музыку, под которую хочется танцевать. Она разучивает шаги каждого нового танца, как только он выходит, несмотря на то, что танцует только в своей комнате. – Серьезно, не могу дождаться, – говорит она, направляясь к двери.

* * *

В семь она ждет перед библиотекой, пока Фрэнк закончит работу. Сейчас так же душно и ярко, как и весь день, но ее ладони потеют не поэтому. Когда двери распахиваются, она изо всех сил старается казаться непринужденной, но это не он. Она продолжает ждать. Странно теперь думать о том, как часто она, должно быть, находясь рядом, не обращала на него внимания. Когда она спросила, как долго он здесь работает, он ответил – шесть недель. Сколько раз она, ничего не замечая, проходила мимо?

Майя сказала Обри, что он сексуальный, но на самом деле это не так. Это нечто иное, он обладает каким-то другим качеством. Магнетизмом. Фрэнк выходит из библиотеки чуть позже восьми, тепло улыбаясь, но его объятия кажутся платоническими. Просто коротко обхватывает ее одной рукой.

– Привет, извини, что опоздал.

– Не страшно.

Его машина – прямоугольный седан с потрескавшимися кожаными сиденьями, и на самом деле, по его словам, она принадлежит его отцу. Выезжая с парковки, Фрэнк объясняет Майе, что хотя он и родом из Питтсфилда, он не бывал здесь уже много лет. Его родители развелись, когда ему исполнилось двенадцать, и мама увезла его в Худ-Ривер, штат Орегон, где Фрэнк и жил до этого лета. Он говорит ей, что причина, по которой он вернулся, – единственная причина, по которой он устроился на неполный рабочий день в библиотеку, заключалась в том, что его отец при смерти.

– О, – произносит Майя, – я… – Она представляет, каково это – иметь отца и потерять его. Она тянется было к руке Фрэнка, но останавливает себя. – Мне так жаль это слышать.

Он грустно улыбается ей, затем меняет тему. Они едут вдоль озера Онота, его мерцающая голубая поверхность мелькает меж деревьев. Майя задается вопросом, планирует ли он остановиться и припарковаться, но машина продолжает движение, озеро исчезает в ее боковом зеркале. Прохладный ветер треплет им волосы. Фрэнк спрашивает про ее любимую книгу, и она отвечает, что она у нее не одна: «Как вода для шоколада» – лучшая из прочитанных за этот год, «Морщинка во времени» была ее любимой в детстве, и, по ее мнению, ничто не сравнится с греческими мифами. Внимание Фрэнка к ней восхитительно, он полностью поглощен ею, точно она самый интересный человек в мире.

– А что насчет книги твоего отца?

– Книги моего отца? – Она не может объяснить, почему этот вопрос застает ее врасплох, но это так, и в ту же минуту Майя понимает, что не представляет, где они находятся. Она увлеклась разговором и не заметила, как они свернули на пустую узкую дорогу через лес. Вспышка дезориентации, затем страх, настолько мимолетный, что ему сложно дать определение, – боязнь незнакомцев, ночи и леса. Очень скоро на улице стемнеет. – Куда мы направляемся? – интересуется она.

– Ты когда-нибудь была в Balance Rock?

Теперь, когда он это сказал, она узнает местность – она бывала здесь, но довольно давно. Один раз на экскурсии во втором классе, а другой раз – в походе по туристической тропе со своей мамой. Когда в поле зрения появляется маленькая, знакомая автостоянка и Фрэнк достает из бардачка пакетик с травкой, страх Майи тает так же быстро, как появился. Она надеется, что Фрэнк его не почувствовал.

Они здесь просто для того, чтобы получить кайф. Она наблюдает, как он сворачивает косяк, его быстрые пальцы напоминают ей о фокусниках, на которых любит смотреть Обри.

Они курят на парковке, на опушке леса, Майя высматривает людей, в то время как Фрэнку, похоже, все равно. Он так же нетороплив, как в библиотеке, и выглядит дерзким и уверенным в себе, но по отношению к ней очень внимателен, осторожно выпускает дым вверх, чтобы не попасть ей в лицо. Она замолкает, пока они затягиваются, и он тоже, но в этом молчании нет неловкости; оно наполнено пением цикад и шелестом ветра в листве. Это гораздо более комфортная тишина, чем можно было бы ожидать между двумя людьми, которые едва знают друг друга.

– Итак, – говорит Фрэнк. – Может, нам стоит исследовать скалу?

На Майю накатывает кайф, и она хихикает, приподнимая уголки губ.

– Ты что, никогда ее не видел?

– Видел. Тем не менее я все еще думаю, что это потрясающе.

Она чувствует себя восхитительно парящей, пока они спускаются по короткой дорожке от парковки к Balance Rock. Просто жутко, как валун размером с фургон так ненадежно балансирует на камне гораздо меньшего размера. Вид природной скульптуры наводит на мысль о человеческом вмешательстве, напоминая какой-то древний алтарь, похожий на Стоунхендж, однако существует научное объяснение – валун оставлен отступающим ледником в последний ледниковый период. Пешеходные тропы петляют по окрестным лесам, но пока Майя и Фрэнк предоставлены сами себе. Ей хочется присесть, поэтому она находит себе местечко на гладком широком камне, и Фрэнк устраивается рядом.

– Итак, – снова говорит он, – расскажи мне о себе.

Вопрос кажется наводящим – в хорошем смысле – и заставляет ее пожалеть о том, что она должна ему сообщить:

– Я переезжаю в Бостон через несколько недель.

Он выглядит разочарованным.

– Я думал, ты уже учишься в колледже.

– Это будет мой первый год обучения. А ты?

– Я собирался поступать в Портлендский университет, когда узнал, что мой отец болен.

– Ох, – говорит Майя, качая головой. – Хорошо, что ты остался.

– Я знал, что пожалею, если поступлю иначе.

На этот раз она не сдерживается и кладет руку ему на плечо.

Фрэнк поворачивается и смотрит на нее, его взгляд мягок и открыт. Он собирается поцеловать ее, она уверена в этом. Вся кровь приливает к ее лицу, и момент наполняется ужасом и волнением – но затем, как раз когда она подается ему навстречу, он говорит:

– В любом случае, мне здесь нравится. К тому же здесь я встретил тебя. – Майя замирает и улыбается, несмотря на разочарование. – Мне нравится работать в библиотеке, – продолжает он. – Приятно находиться рядом со всеми этими книгами.

– Могу себе представить, – слабо произносит она.

– И есть кое-что еще, над чем я работаю. – Его глаза сверкают. – Ты одна из первых, кому я рассказываю. – Майя начинает чувствовать себя немного увереннее. Его возбуждение по поводу того, что он собирается ей сказать, заразительно. – Я строю домик, – произносит он.

– Домик? Где?

– В лесу за домом моего отца. Рядом с государственным парком.

Он рассказывает, что всегда хотел стать архитектором. Еще ребенком он рисовал дома цветными карандашами и представлял, как живет в них, дома с пожарными шестами вместо лестниц и коридорами Slip’n Slide[42]. Майя улыбается. Он рассказывает ей, что, став старше, полюбил читать о таких известных архитекторах, как Бакминстер Фуллер. По его словам, Фрэнк также, как Майя, проводил много времени за чтением. Удивительно, насколько мы похожи, думает она. Замечает, что они сидят одинаково, вытянув ноги на камне, скрестив правые лодыжки поверх левых. Обратив на это внимание, Майя меняет позу, смущаясь, точно обманула его, хотя на самом деле это не так. Во всяком случае, не специально. Сейчас она полностью под действием травки и потеряла нить разговора. Фрэнк что-то говорил о своем отце, о том, что никто не знает, сколько времени у него осталось. Это может быть неделя, месяц или год, поэтому Фрэнк решил остаться. Вместо того чтобы отправиться изучать архитектуру, он будет жить здесь, будет заботиться о своем отце и построит свой собственный домик. Он утверждает, что уже приступил: заложил фундамент, залил бетон. Потому что нет ничего лучше для того, кто хочет научиться строить, чем построить дом собственными руками.

– Вау, – произносит обкуренная Майя. Она изо всех сил старается вникнуть, в рассказ Фрэнка о домике, но ее кратковременная память не работает, и она продолжает забывать, что он только что сказал. Тем не менее она улавливает суть, его слова вызывают образы, яркие, хотя и несвязанные: маленький коттеджик на поляне в лесу. Дугообразное стекло его мансардного окна. Каменный камин. Он даже показывает ей ключ от этого дома, держа его в свете луны, которая взошла, пока они сидели и разговаривали. Ключ от его домика выглядит тяжелее других в связке, и в вырезе его зубцов есть что-то острое. Может быть, это просто из-за того, что она под кайфом, но Майя может увидеть это место через любовно детализированный рассказ Фрэнка, глубокий медовый цвет сосновых полов, вид на лес из больших окон. Она слышит журчание ручья, который бежит за домом.

* * *

Майя жалеет, что у нее нет мятной конфетки, когда входит в свой дом. Она ждет, пока Фрэнк, который только что высадил ее, уедет, прежде чем войти внутрь. Она не хочет, чтобы мама задавала вопросы. Она тихо открывает дверь. В гостиной пусто и темно. Закрыв за собой дверь, Майя сбрасывает шлепанцы и на цыпочках идет по коридору. Она почти добралась до своей комнаты, когда заметила, как тихо в доме.

– Мама?

На кухне она находит записку от своей матери, нацарапанную ее крупным неряшливым почерком:

«Позвони мне, когда приедешь».

Майя открывает свой сотовый телефон. Она не проверяла его уже несколько часов. Четыре пропущенных звонка от матери.

– Где ты? – спрашивает мама, сразу сняв трубку. Ее голос тихий и сдержанный, и Майя слышит других медиков, сидящих рядом с Брендой на заднем сиденье машины скорой помощи.

– Дома, – отвечает девушка.

– Ты же знала, что у меня сегодня смена. Я надеялась увидеться с тобой перед отъездом.

Майя помнит, как мать упоминала об этом, но не понимает, в чем проблема.

– Но твоя смена только в одиннадцать, верно?

Мама собирается что-то сказать, когда на заднем плане раздается треск рации «Скорой помощи».

– Черт, – говорит Бренда. – Поговорим об этом позже, хорошо?

– Но…

На том конце провода начинает завывать сирена.

– Люблю тебя, – говорит мама. – Не засиживайся слишком поздно.

– Я тоже тебя люблю.

Бренда вешает трубку, и Майя видит время на своем телефоне. 12:02. Это невероятно! Она встретилась с Фрэнком в семь. Она действительно только что провела с ним пять часов в Balance Rock?

Шестнадцать

Майя стремительно неслась по Норд-стрит навстречу свирепому ледяному ветру. Ее лицо закоченело под густым слоем макияжа. Девушке так и не удалось заснуть после телефонного звонка, от кого бы он ни был, и хотя было десять утра, она не ощущала утомления. Напротив, она чувствовала себя даже слишком бодрой, казалось, ей необходимо постоянно находиться в движении. Невыспавшаяся и взвинченная, она с удивлением отметила необычайную ясность мыслей, которой не было уже много лет, а предположение мамы о том, что вчерашний ночной звонок ей померещился, только укрепило уверенность Майи в том, что кто-то звонил. И это был Фрэнк.

Пройдя мимо школы Св. Джозефа, она очутилась в центре города и обнаружила, что он украшен по случаю праздников. В витринах магазинов и ресторанов висели рождественские венки, а на Парк-сквер установили гигантскую елку, сверкающую огнями. Улица была почти пуста, дул холодный ветер. Девушка приподняла воротник своего пальто.

Она никому не призналась, что в ту ночь на Balance Rock потеряла счет времени. Поначалу. В то время она все списала на травку; Фрэнк говорил, что это была особая заначка его отца. Учитывая это и сильное влечение, которое она чувствовала, Майе казалось достаточно логичным, что она просто забылась. И разве не так это описывалось во всех песнях о любви? Когда совершенно теряешь голову. То, что было раньше, вообще не походило на влюбленность. Двое из трех парней, с которыми она целовалась, были друзьями ребят, которые таскались за Обри. Они просто подвернулись под руку.

Теперь ей хотелось вернуться назад, через годы, и встряхнуть себя. Почему она так беззаветно доверяла Фрэнку? И что он с ней сделал? За последние несколько лет она много раз отключалась, обычно от алкоголя, иногда от таблеток, но никогда – от травки. Она бы предположила, что Фрэнк что-то подмешал в косяк, но это не объяснило бы тот второй вечер, когда она вообще перестала контролировать течение времени и события.

Или третий.

К тому моменту, когда она рассказала об этом взрослым, Обри была мертва, а пробел во времени в Balance Rock стал еще одной вещью, которую Майя не смогла доказать. Она также не могла объяснить, почему – если Фрэнк действительно что-то с ней сделал – она немедленно не обратилась в полицию. Или почему она продолжала встречаться с ним после этого.

Часть ее предпочла бы никогда не знать, что происходило в те часы.

Но если Фрэнку станет известно, что она смотрела видео, она не сможет позволить себе оставаться в неведении.

Приблизившись к музею, Майя заметила, что по боковой дорожке сутулясь идет пожилая женщина с вьющимися седыми волосами и в пальто не по размеру. Только оказавшись в нескольких футах, Майя поняла, что это мама Обри.

Элейн Уэст нельзя было назвать старушкой – она была на несколько лет моложе Бренды, – но смерть дочери очень ее состарила. После похорон они с Майей видели друг друга только один раз, в отделе замороженных продуктов в Big Y, и казалось, эта встреча причинила Элейн боль.

Или, возможно, это Майя нагнетала ситуацию: чувство вины, которое она испытывала, ее тайная уверенность в том, что Обри была бы все еще жива, если бы Майя не привела Фрэнка в их жизнь.

Эта встреча, длившаяся не более двух минут, показалась ей бесконечной.

Майя напряглась, когда Элейн подняла глаза и поймала ее взгляд, и на мгновение показалось, что они поздороваются. Однако этого не случилось. Проходя мимо друг друга по тротуару, обе смотрели себе под ноги и не произнесли ни слова.

Вот только что тут можно было сказать?

* * *

Беркширский музей располагался в выцветшем кирпичном здании с вымощенной плиткой парадной дорожкой и статуей динозавра перед входом. Майя не была здесь со времени учебы в средней школе и пришла, чтобы встретиться со Стивеном Лэнгом, который так и не ответил на ее письмо.

Вестибюль показался маленьким, его мраморные полы – куда менее просторными, чем в детстве.

– Добро пожаловать, – улыбнулся мужчина за стойкой – явно не Стивен Лэнг. Администратор был стройным, с копной дредов, стянутых в узел на макушке.

– Привет, – сказала она. – Стивен сегодня работает?

– Охранник Стивен?

Майя кивнула.

– Он вас ждет?

– Мне просто необходимо поговорить с ним минутку.

Мужчина посмотрел на нее с подозрением, или, может быть, у нее просто разыгралась паранойя.

– Да, он здесь. Проходил мимо не так давно. Думаю, он внизу, в Аквариуме.

– О, отлично! Итак, могу я…

– Вам нужно приобрести билет.

Протягивая кредитную карточку, она подумала о своей работе и напомнила себе, что нужно снова сказаться больной. Ей никак нельзя испортить отношения с боссом. Она взяла свой билет и спустилась по широкой лестнице в Аквариум. Когда она была маленькой, это была ее любимая часть музея. Похожее на пещеру помещение с десятками стеклянных резервуаров, встроенных в темно-синие стены. Майя прошлась из одного конца зала в другой. Оранжевая рыба-клоун выглядывала из-за пурпурных пальчиков анемонов. Морские коньки покачивались совсем рядом с ней, когда она проходила мимо. Если Стивен и был здесь, то, должно быть, уже двинулся дальше. Вероятно, он был единственным охранником в музее.

Наверху она обнаружила ежегодную выставку рождественских елок, украшенных местными школами и предприятиями. Майя прошлась по всем трем залам, разглядывая комнатный лес из сосен, увешанных безделушками. Гирлянды ручной работы и расписные украшения, в основном сделанные руками детей.

Она нашла Стивена прислонившимся к стене в зале с чучелами птиц. Увидев девушку, охранник мгновенно выпрямился. Он был плотнее, чем на фотографии в профиле, но она узнала круглое добродушное лицо лысого мужчины. Его печальные глаза припухли от слез или недосыпания, но униформа была тщательно выглажена.

– Привет, – сказала она, подходя к нему.

– Привет. – Он казался застенчивым и был явно не в восторге от того, что к нему обратились. – Вы ищете туалет?

– Нет. – Она одарила его своей самой дружелюбной улыбкой. – Я искала вас. Меня зовут Майя. Я писала вам вчера. Не уверена, видели ли вы это… – Лицо Стивена вспыхнуло. – Я надеялась задать вам несколько вопросов.

– Вы понимаете, что вы пятый человек, который связался со мной по поводу этого видео? Очевидно, я единственный друг Кристины, которого можно найти в Интернете. – Майя поникла. Конечно, у случайных людей были свои теории о смерти Кристины. Она подумала об официантке. – Хотя вы единственная, кто явился ко мне лично.

– Мне очень-очень жаль. – Майя опустила глаза. – Я понимаю ваше горе. – Он явно ждал, когда она уйдет. Но она продолжала: – Я тоже однажды потеряла друга. То, что произошло с ней, очень похоже на случай с Кристиной. Вот почему я здесь. Я просто хочу понять.

Стивен вздохнул.

– Послушайте, – начал он, – я понимаю, что каждый справляется с горем по-своему. Возможно, вам для этого необходимо найти виноватого. Но я хочу помнить Кристину такой, какая она была при жизни. И полагаю, расследование ее смерти нужно предоставить полиции и следователям, а не сыщикам-любителям, которые случайно увидели ролик в Интернете.

Майя открыла рот, затем снова закрыла его. Обвинить человека в убийстве – дело нешуточное.

– Я думаю, – собралась она с духом, – что Фрэнк как-то связан с тем, что с ней случилось. С ними обеими.

– Как, например?

– Честно говоря, я не слишком понимаю.

Он медленно кивнул.

– Ну да, Фрэнк мне не нравился. Но Кристина была взрослой. Я тоже, и я прекрасно понимал, к чему приведет ее общение с ним, но ничего с этим не сделал. – Его глаза вспыхнули от волнения. – Получается, я виноват?

Как раз в этот момент вошла женщина с двумя маленькими детьми. Стивен принял профессиональную позу, а Майя уставилась на сипуху. Призрачно-белая морда птицы смотрела на нее в ответ. Девушка ждала, пока посетители изучали экспозицию.

Внезапно она поймала взгляд Стивена в его отражении в стеклянной витрине и задумалась, что же он увидел. Прежде чем отправиться сюда, она приняла душ, вымыла волосы и нанесла на лицо густой слой тонального крема своей матери, но это не могло скрыть растерянность в ее глазах, ее отчаяние и, возможно, даже паранойю.

– Американский древесный воробей, – проговорила младшая девочка. Она произносила слова медленно, как будто только училась читать. – Ворон.

Когда женщина с детьми направилась в соседний зал, Стивен последовал за ними. Подальше от Майи. Однако она не отставала и шла рядом с ним мимо стены со сверкающими образцами кварца в галерее горных пород и минералов.

– Ты похожа на нее, – заметил он.

– Фрэнк предпочитает определенный типаж. – На это Стивен кивнул, анализируя сказанное. – Мы встречались, когда мне было семнадцать.

Охранник остановился. Майя загнала его в угол рядом с метеоритом. Он скрестил свои полные руки на груди и посмотрел на нее сверху вниз. Мужчина был вдвое больше нее, но казался хрупким, неспособным поддерживать зрительный контакт.

– Почему же он тебе не нравился? – спросила она.

– Потому что он плохо к ней относился. Я думаю, отчасти его привлекло в Кристине то, что она была одинока. Ее родители не разговаривали с ней с тех пор, как она перестала посещать церковь, а ее единственными друзьями была кучка наркоманов в Юте. И я.

– Вы, наверное, были близки.

Его губы задрожали. Он опустил руки по швам.

– Все было замечательно до того, как появился Фрэнк. Когда Кристина начала здесь работать, она только что закончила стажировку в MASS MoCA. Для нее это было очень важно. Она была абсолютной самоучкой. И была чиста в течение двух лет.

– Я видела ее работу в Интернете, – кивнула Майя. – Она была талантлива.

– Она могла стать знаменитой. Когда я познакомился с ней, она жила в маленькой съемной студии. Рисовала каждый день. А потом встретила Фрэнка, и он стал ее новым наркотиком. Она была одержима. Начала меня игнорировать.

Желудок Майи сжался. Он словно описывал ее, семь лет назад.

– Вы когда-нибудь видели их вместе?

– Они постоянно тусовались одни. Уверен, это было его идеей. Думаю, он чувствовал угрозу с моей стороны. Хотел, чтобы она принадлежала только ему. Я видел его лишь несколько раз, когда он забирал Кристину с работы, и всегда издалека. Он так ни разу и не вышел из своей машины.

– Она не показалась вам… какой-то другой?

Стивен оглядел помещение, словно ища посетителя музея, которому могла понадобиться его помощь, но они с Майей были одни в безмолвной галерее минералов. Она почувствовала укол вины за то, что заставила его так переживать, но когда он заговорил снова, слова лились из него потоком, будто он их долго сдерживал. Они звучали как признание.

– Да, она изменилась, – согласился он. – Я видел, что это происходит, и это убивало меня, но я ничего не сделал. Я так боялся оттолкнуть ее, что к тому времени, когда я встретился с ней лицом к лицу… – Он глубоко вздохнул. – Две недели назад она не пришла на работу. Не позвонила, не сообщила, и это было так на нее не похоже – Кристине нравилось работать в музее. В тот вечер я проезжал мимо ее студии, ее машина стояла там, но Кристины не было, и я был уверен, что она с Фрэнком. Она не вернулась ни на следующий день, ни через два дня, но в понедельник, придя в музей, я обнаружил, что она на работе, будто никуда и не уходила. И она так ничего и не сказала о безумных голосовых сообщениях, которые я ей оставлял.

– Где же она была?

Он покачал головой.

– Все, что она сказала: они с Фрэнком уехали на выходные. Ее не уволили, должно быть, для босса у нее было объяснение получше. Я до сих пор понятия не имею, где она была, но в результате, находясь там, сделала себе татуировку. Прямо здесь, на внутренней части предплечья… – Он провел пальцем по нежной коже между внутренней стороной локтя и запястьем.

– Какую именно?

– Это был ключ.

У Майи кровь застыла в жилах.

– Ключ?

– Как ключ от машины или что-то в этом роде, – сказал он. – Но с очень острыми зубцами. Не знаю, что это значило, жаль, что я не спросил. Я должен был задать ей больше вопросов… – Его тон был тяжелым. – Вместо этого я разозлился. Обвинил ее в том, что она снова подсела на наркотики. Когда она стала отрицать это, я назвал ее лгуньей.

– Вы думаете, она принимала наркотики?

– Два года назад Кристина была на волосок от смерти, и это серьезно навредило ее сердцу. И поэтому он была чиста – знала, что, если снова начнет употреблять, это убьет ее. Она никогда бы не стала это делать, если бы не он. – Руки Стивена сжались в кулаки, на его шее запульсировала вена, и Майя осознала, насколько ему была небезразлична эта девушка. – Я думаю, именно это и произошло, – произнес он. – Я виню Фрэнка в том, что он заставил ее вернуться к метамфетамину, и это дало слишком большую нагрузку на ее сердце.

Майя сопоставила эту теорию со своей собственной и поняла, что его версия, по-видимому, имеет больше смысла.

– Я знал, что у нее проблемы, – сказал он. Слезы навернулись на его большие карие глаза. – Кристина тоже это знала. Мне кажется, она догадывалась, что умрет. – Из соседних залов донеслись голоса, и Стивен заторопился, точно ему нужно успеть выговориться. – За день до своей смерти она подошла ко мне и сказала, что сожалеет, что вела себя так. Она подарила мне свою новую картину. Это было красиво и непохоже на ее прежние работы. Я спросил, почему мне, и она ответила, что раздает кое-какие вещи. Освобождает студию. У меня появилось ужасающее предчувствие, когда я это услышал. – Голоса теперь почти достигли их зала, но Стивен продолжал, ему было необходимо выговориться. – Кристина знала, что произойдет, если она снова начнет употреблять. Знала! Уверен, что и Фрэнк знал. – Пожилая пара вошла в помещение. – И я тоже, – сказал Стивен срывающимся голосом. – Я мог бы спасти ее от смерти, но ничего не сделал. Так что да, я виню его и виню ее за то, что она влюбилась в него, но больше всего я виню себя.

Семнадцать

Фрэнк никогда не сообщал Майе, куда они направляются, и это ей в нем нравится. Она любит сюрпризы. Сегодня он везет ее на машине своего отца на остров Томас, который на самом деле представляет собой полуостров, вдающийся в озеро Онота. В этой местности два десятка домов, большинство выстроились вдоль западного берега, и подле каждого – собственный травянистый пляж и причал, ко многим из которых привязаны лодки. В домах имеются веранды. Гаражи на две машины. Пока они едут, Майя понимает, что никогда здесь не была, несмотря на то, что живет менее чем в трех милях.

Она откидывается назад, наслаждаясь бризом с озера, пока они катятся по Шор-Драйв, из динамиков льется «Милая Джейн»[43]. Она ставит ноги на приборную панель, и солнце, льющееся в окно, кажется теплым душем. Воздух здесь живой. Она не знает, куда они направляются, и это не имеет значения. Сегодня тот день, когда он поцелует ее. Она уверена в этом. А если он этого не сделает, она сама поцелует его.

Они доезжают до конца полуострова, затем разворачиваются, как будто собираясь уехать, но вместо того, чтобы направиться по сухопутному мосту, Фрэнк сворачивает на узкую лесистую дорогу, отмеченную знаком «Тупик». Ветки плакучей ивы стелются по машине, пока они двигаются к восточному берегу полуострова. В этой части лес гуще. Несколько больших и дорогих на вид домов с ухоженными газонами расположены в стороне от проезжей части. Фрэнк сворачивает на немощеную подъездную дорожку, которая исчезает за деревьями. Он замедляется и останавливается.

– Что мы здесь делаем?

Его улыбка загадочна.

– Увидишь.

Он выходит из машины, она следует за ним. Они идут пешком по заросшей лесом аллее, пока не подходят к особняку, который внушительнее других, с белыми колоннадами и большой террасой по всему фасаду. Майя бросает взгляд на Фрэнка, когда они пересекают широкую лужайку, направляясь к группе деревьев между домом и озером.

– Чей это дом? – интересуется она.

– Принадлежит другу моего отца.

Он ведет ее вниз по пешеходной тропинке, затем на причал. Майя плавала на озере Онота сколько себя помнит, но никогда не видела его с этой стороны. Отсюда оно напоминает океан. Вода у ее ног отражает небо, синее на синем, облака плывут, как лепестки лилий.

Фрэнк поднимает крышку большого ящика в конце причала. Внутри спасательные жилеты, бодиборды и несколько пенопластовых нудлов. Он лезет внутрь, водит пальцами по дну коробки, пока не находит то, что ищет. Ключ, висящий на пластиковой цепочке. Позвякивая им, Фрэнк подходит к стоящему у причала классическому моторному катеру, обшитому деревянными панелями. Доски под ногами Майи качаются, когда Фрэнк перемахивает несколько футов воды и забирается в лодку.

Майя напрягается.

Он поворачивается. Протягивает ей руку.

– Друг твоего отца позволяет тебе этим пользоваться?

– В любое время, когда я захочу.

Девушка расслабляется, подходит ближе к краю. Берет его ладонь. Это прикосновение вызывает трепет. Фрэнк помогает ей запрыгнуть в раскачивающийся катер, и на мгновение – слишком короткое – они цепляются друг за друга, чтобы сохранить равновесие. От него пахнет мускусом, его загорелая шея в нескольких дюймах от ее губ. Она заливается краской, когда он отворачивается, чтобы отвязать лодку от причала, и тихонько опускается на красное кожаное сиденье.

Он садится рядом с ней, поворачивает ключ в замке зажигания, затем одаривает ее невероятно сексуальной улыбкой и нажимает на газ. Двигатель рычит. Их немного болтает, когда Фрэнк выводит судно на открытую воду. Она вспоминает о спасательных жилетах, но теперь уже слишком поздно что-либо говорить – катер набирает скорость. Она чувствует брызги на своей коже, ветер в волосах.

– Ты когда-нибудь водила такую штуку? – спрашивает он, перекрикивая шум мотора.

– Нет! – кричит она в ответ.

Фрэнк отпускает рычаг. Катер замедляет ход, двигатель работает тише. Майя видит вдалеке людей, прогуливающихся по одному из общественных пляжей, которые она обычно посещала, и не будь этой поездки, возможно, находилась бы там и сегодня.

– Поменяйся со мной местами, – говорит он.

Она качает головой:

– Я никогда не водила лодку.

– Ты ведь умеешь водить машину, верно?

– Да, но…

– Тогда у тебя все получится.

Катер, теперь скользящий медленно, накреняется набок, когда Фрэнк подходит, чтобы занять ее место. Майя перебирается на водительское сиденье, в основном просто чтобы сохранить равновесие, и оказывается за большим блестящим рулем. Озеро простирается перед ней, как открытая дорога.

– Дроссель – это твоя педаль газа. Жми, чтобы тронуться.

Она давит слишком сильно, и они кренятся, поднимая волны. Она визжит. Отпускает дроссель. Катер дергается вперед, затем обратно, словно реальная версия аттракциона на ярмарке. Майя в панике хватается за край.

Она слышит смех Фрэнка и поворачивается к нему с колотящимся сердцем, когда качка успокаивается. Он смеется, но не издевательски, наоборот: его голос полон восторга. Майя прерывисто вздыхает. Ее страх уступает место радостному возбуждению, и, не успев осознать это, она тоже начинает смеяться. Не потому, что в ситуации есть что-то смешное, а потому, что с ней все в порядке и она опьянена опасностью.

Он подходит ближе, берет ее ладонь, и на этот раз она уверена, что он поцелует ее. Девушка сглатывает, смотрит на его губы, подается ближе и закрывает глаза, но он поднимает ее руку и снова кладет ее на рычаг.

– Ты просто должна быть нежной, – произносит он, прижимая ее руку, подталкивая ее вперед. Они идут вдоль берега. Ее пульс учащается. Она не сводит глаз с воды. Сейчас они на середине озера. Он отпускает ее и откидывается на спинку сиденья.

– Итак, – говорит он. – Когда ты уезжаешь в Бостон?

Вопрос – словно ушат холодной воды.

– Через неделю. Я стараюсь не думать об этом.

Фрэнк замолкает. Они приближаются к дальнему берегу продолговатого озера, обрамленного лесом. Листья плывут по воде. Она была уверена, что он тоже запал на нее. Могла ли она ошибиться? Или это потому, что она уезжает?

– Есть какие-нибудь планы на вечер? – снова спрашивает Фрэнк.

– Иду к Обри, – говорит Майя. – Но завтра…

– Эй, Гэри! – кричит кто-то.

Майя и Фрэнк поворачиваются и видят женщину в каяке в двух десятках ярдов позади них. Когда она подплывает ближе, становятся видны ее черты, серебристые волосы и жилистые руки. Хорошая осанка. Ее улыбка сползает, когда она видит, что это не Гэри. Фрэнк машет женщине.

– Готова поменяться обратно? – спрашивает он Майю.

У нее нет времени среагировать, поскольку он тут же вскакивает на ноги, жестом приказывая ей подвинуться. Судно покачивается, когда они пересаживаются. Он нажимает на газ, разгоняясь до нужной скорости. Майя оглядывается через плечо на женщину, которая становится все меньше по мере того, как они отдаляются. Та смотрит им вслед, не убирая весел.

– Что это было такое?

Он пожимает плечами:

– Должно быть, подруга Гэри.

Он замедляется, разворачиваясь, направляя их обратно к причалу. Катер прижимается к берегу, давая каякеру широкий простор для маневра.

Майя смотрит на Фрэнка. Он выглядит спокойным, даже расслабленным, голова запрокинута назад, как будто он наслаждается брызгами и солнцем. Но внезапно ей кажется возможным, что он взял катер без разрешения. Она вспоминает их первую встречу и сигарету, которую он курил на своей работе прямо у таблички «Не курить», как будто ему было все равно, что произойдет или что о нем кто-нибудь подумает. И она не может не задаваться вопросом, на что это похоже – такая свобода. Такая уверенность в себе. Он никому не причинил вреда, так что если это правда – если они катаются на шикарном катере, принадлежащем человеку, с которым Фрэнк на самом деле незнаком, – она решает, что ее это устраивает.

Они скачут по воде быстрее, чем раньше, и ее переполняет возбуждение, смешанное со страхом. Что, если их поймают? Она нервничает, когда они подъезжают к причалу. Фрэнк выпрыгивает на берег, проворный и быстрый, но без суеты. Он улыбается, помогая ей выбраться, но прежний пыл пропал. Она вспоминает события последнего получаса, пытается понять, что она сделала не так. Он привязывает катер к причалу и возвращает ключ на место в незапертый ящик для хранения.

– Могу я тебя кое о чем спросить? – интересуется она, когда они возвращаются к машине, припаркованной среди деревьев, будто спрятанной. И осторожно продолжает, не желая его обидеть: – Гэри – это тот парень, которому принадлежит катер?

– Он и есть.

– И он действительно сказал, что ты можешь им воспользоваться?

– Ха! – восклицает Фрэнк. – Ты серьезно?! – Они садятся в машину. – Гэри и мой отец знают друг друга с восьмидесятых, – говорит он. – Мой отец однажды очень помог ему.

Это весомый аргумент, даже если Фрэнк говорит ей не всё.

Майя отпускает ситуацию. Она склонна верить ему не по какой-либо конкретной причине, а инстинктивно.

– Кстати, о моем отце. Мне нужно вернуться к нему.

– Конечно, – кивает она.

Он молчит, пока везет ее домой. Его настроение изменилось. Он смотрит прямо перед собой, глаза его темнеют, и она думает, что это, должно быть, из-за его отца. Фрэнк редко говорит о нем – она до сих пор не знает, что с ним не так и сколько ему осталось, – и она предполагает, что это потому, что тема слишком болезненная. Она хочет спросить Фрэнка, все ли с ним в порядке, но сейчас в нем появилась твердость, подбородок вздернут, челюсть напряжена. Вокруг них повисает тишина, и она начинает беспокоиться, что расстроила его.

– Я действительно хорошо провела сегодня время, – говорит она.

– Да, я тоже. Эй, почему бы тебе не поставить какой-нибудь диск?

Майя чувствует себя уязвленной. Она знает его всего две недели, хотя кажется, что гораздо дольше, и она никогда не видела, чтобы он так себя вел. Она поднимает с пола футляр для компакт-дисков.

– Есть какие-нибудь пожелания?

Он пожимает плечами:

– Удиви меня.

Она расстегивает молнию на черном футляре, начинает перебирать пластиковые конверты. Она видит «Нисходящую спираль» в исполнении Nine Inch Nails и «Терять больше нечего» в исполнении Foo Fighters – двух групп, которые она давно не слышала. Green Day и Rage Against the Machine – очевидно, Фрэнку нравится музыка десятилетней давности. Она замирает, увидев самодельный микс-диск. Ее желудок сжимается, когда она читает слова, выведенные черным на блестящей обложке: «Песни для тех случаев, когда мы не сможем быть вместе. Люблю тебя вечно, Руби».

Кто, черт возьми, такая Руби?

Майя делает вид, что не заметила надписи. Она переворачивает страницу и выбирает следующий альбом, «Мама сказала» Ленни Кравица. Фрэнк прибавляет громкость, а через несколько минут они уже стоят перед ее домом. Она медлит, выходя из машины.

– Спасибо за прогулку на катере, – произносит она. – Это действительно было весело… – «Кстати, у тебя есть девушка?» Майя не может заставить себя спросить это. – Эй, что ты делаешь завтра?

– Надеюсь немного поработать над своим домиком.

– Круто, – говорит она, будто ей все равно. – Надеюсь, еще увидимся.

– Увидимся. Хорошо провести время с подругой сегодня вечером.

Он сразу не уезжает, и на мгновение она решает, что он может перезвонить ей, передумав насчет завтрашнего дня, но надежда тает, пока она уходит, а Фрэнк никак не реагирует. Похоже, он просто ведет себя как джентльмен, ожидая, когда она войдет в дом. Дверь открывается, и мама высовывает голову наружу, с улыбкой приветствуя дочь.

– Вот и ты, – говорит она, заглядывая через плечо Майи как раз вовремя, чтобы увидеть задние фонари машины Фрэнка, когда он уезжает.

Восемнадцать

Майя расхаживала взад-вперед по кухне. Ее тело болело от долгой ходьбы по городу, однако ноги двигались так, словно пытались обогнать ее мысли, каждый нейрон и нервное окончание были на пределе. На плите взвизгнул чайник. Она заварила ромашковый чай, хотя на самом деле ей хотелось откупорить пинту джина, которую она купила в магазине по дороге из музея домой. Но она сказала себе, что не будет пить раньше пяти вечера. Металлическая ложка громко звенела в ее кружке, когда девушка размешивала мед.

Она почти забыла о странном ключе от его домика, который ей Фрэнк показывал, но рассказ о татуировке Кристины пробудил в Майе воспоминания о Balance Rock, и хотя она не была уверена, она чувствовала, что то был не единственный раз, когда она видела этот ключ.

Майя услышала, как на ее телефон пришло текстовое сообщение, и второпях пролила горячий чай себе на пальцы, когда бросилась в свою комнату, чтобы ответить на него. «Пожалуйста, пусть это будет Дэн, пожалуйста, пусть это будет Дэн». Он все еще не ответил на ее вчерашнее послание, но она старалась не волноваться.

Это оказалась мама: «Может, чили сегодня вечером?»

Бренда явно пыталась загладить свою вину – чили был любимым блюдом Майи, – но это в любом случае не компенсировало вчерашний вечер.

«Давай», – написала Майя в ответ. Она не ожидала извинений и сама не собиралась их приносить. Она была уверена, что права. Ключ. Домик. Поздний ночной звонок на стационарный телефон. Все они указывали на одну и ту же истину, которая лежала сразу за темными пятнами в ее собственной памяти.

Слабое место теории Стивена о больном сердце Кристины заключалась в том, что она не объясняла случившегося с Обри. Стивен никогда не встречался с Фрэнком. Он не до конца владел ситуацией. Майе было необходимо поговорить с кем-нибудь, кто знал его так же, как она и Кристина.

Она вспомнила о Руби.

Все, что ей было известно, что эта девушка однажды написала фломастером на компакт-диске признание в любви к Фрэнку. Майя в тот момент почувствовала укол ревности, но так и не выяснила, кто такая Руби, а четыре дня спустя Обри была мертва. Тогда Майя совсем забыла о незнакомке, однако теперь, когда в ее памяти всплыл компакт-диск с миксами песен «Когда мы не сможем быть вместе», она задалась вопросом, любила ли Руби Фрэнка настолько, чтобы догадаться о его секрете.

Батарея в телефоне оказалась разряжена, поэтому девушка опустилась на колени, чтобы подключить его, и в этот момент поймала свое отражение в окне. Она не осознавала, что скрежещет зубами. Губы у нее были бледные, глазницы походили на пещеры, а задний двор просвечивал сквозь ее отражение таким образом, что лужайка была аккурат у нее на груди, а деревья шелестели листвой у нее над головой.

Девятнадцать

Мысль, что у Фрэнка есть кто-то еще, лишает ее аппетита.

Она не чувствует ни вкуса базилика из их сада, который она помогала сажать своей маме, когда была маленькой, ни вкуса лимонада. Она не чувствует дуновения ветерка через открытую кухонную дверь и не слышит знакомого перезвона колокольчиков на крыльце, потому что на протяжении всего ужина Майя думает о Руби. Последние несколько часов, с тех пор как увидела диск с надписью, она не может думать ни о чем другом. Она уверена, что теперь понимает причину, по которой Фрэнк не поцеловал ее.

– Шейла спрашивает, не нужно ли тебе чего-нибудь для общежития, – говорит мама. Шейла – ее подруга, которая живет дальше по улице.

– Вроде нет.

– Точно? Может какие-нибудь штучки для душа? Контейнеры? – Майя качает головой. Мама хмурится. – Я думала, ты будешь воодушевлена больше. Жить в общежитии, посещать семинары по писательскому мастерству. Разве не об этом ты всегда мечтала?

– Ну да… – соглашается Майя, жуя спагетти в соусе песто.

Мама пристально смотрит на нее через стол.

– Знаешь, что я подумала? – говорит она. – Было бы неплохо пригласить Фрэнка на ужин. Я бы хотела с ним познакомиться.

– Не знаю… – Майя закручивает и раскручивает спагетти на тарелке.

– У тебя все в порядке?

– Не совсем. – Мама терпеливо ждет. – Мне кажется, у него может быть подружка там, в Худ-Ривер.

– Подружка?

– Либо так, либо… я ему просто не нравлюсь.

– Так вы… просто друзья?

Майя кивает, и замешательство мамы сменяется облегчением. Ей не нравится, что ее дочь проводит столько времени с незнакомцем. Однако она замечает, какой удрученной выглядит Майя.

– О, милая, – говорит она. – В любом случае, быть друзьями лучше. Дружеские отношения никогда не заканчиваются. – Майя вздыхает. – Только подумай, меньше чем через две недели ты будешь в университете. Ты так усердно трудилась ради этого. – Майя знает, что мама пытается помочь, но она не хочет думать о переезде. Она так долго и с таким нетерпением ждала этого момента, мечтая о своем будущем в колледже, но в последнее время начала этого бояться. – Ты познакомишься с огромным количеством новых людей, – продолжает мама. – Ты скоро совсем забудешь о нем.

* * *

«И когда же я смогу познакомиться с этим загадочным мужчиной?» – спросила Обри по телефону вечером, накануне того дня, когда Фрэнк устроил Майе прогулку на катере. Девушки договорились в тот вечер потусоваться, но Майя отменила встречу, что было ей не свойственно. Обычно она не подводила, но Фрэнк купил билеты в кино, сделав ей сюрприз, и она не смогла ему отказать.

Так когда же познакомить Обри с Фрэнком? Этот вопрос заставил Майю задуматься. У нее сложилось впечатление, что Фрэнк предпочитает проводить время наедине с ней, хотя на самом деле он никогда этого не говорил. Только услышав вопрос Обри, Майя осознала свое собственное нежелание представлять их друг другу. Ей было неприятно признаваться даже самой себе, что причина заключается в том, что, когда Обри входит в комнату, все головы поворачиваются в ее сторону, как цветы к солнцу. И Майя задумалась, что, возможно, именно она – а не Фрэнк – предпочитает проводить время только вдвоем.

– Алло? – говорит Обри.

Майя напоминает себе, что ей нельзя опаздывать сегодня вечером. В последнее время она была не очень хорошим другом, поэтому чувствует себя плохо, но не так плохо, как из-за Руби. Будет полезно поговорить с Обри: она хорошо разбирается в людях. Если кто-то и может истолковать его неоднозначные знаки внимания – подарки, романтические, но в то же время странно платонические прогулки, компакт-диск с любовной надписью, – то только она.

В восемь мама Майи уходит в ночную смену. У нее сложный график: дни напряженной работы чередуются с днями отдыха. Обычно у нее одна ночная смена в неделю, и тогда Майя спит в доме Обри. Она делает это не потому, что боится оставаться одна – это не так! – или потому, что это успокаивает маму, хотя это так и есть, а потому, что ей нравится бездельничать с Обри в ее комнате, разговаривать и слушать музыку или смотреть фильмы, курить травку, когда она у них есть, или тайком пить пиво из запасов ее отчима. Когда Майя упаковывает свою зубную щетку, ночную рубашку и сменное нижнее белье, ей приходит в голову, что сегодняшний вечер может быть последним подобным перед переездом в Бостон.

Она пообещала Обри, что будет у нее дома в девять, но мама уехала немного раньше, поэтому Майя решает отправится к подруге на велосипеде уже в восемь. Она надевает шлем и собирается выйти из дома, когда раздается стук в дверь. Уже стемнело, поэтому она встает на цыпочки и заглядывает в глазок. По ее лицу расплывается улыбка. Это как разряд электричества. За дверью – он.

Фрэнк улыбается в ответ, глядя прямо через глазок, словно видит ее. Она открывает дверь, сияя.

– Мне нужно было купить несколько таблеток от кашля для моего отца, так что я был поблизости… – Он бросает взгляд на велосипедный шлем, который она забыла надеть. – Ты собиралась уходить?

– Я как раз направлялась к Обри…

– Точно! Совсем забыл…

– Я могу задержаться минут на сорок. Хочешь войти? – Она открывает дверь пошире.

– Я не хочу, чтобы ты опоздала.

– Все нормально.

Он опускает взгляд на полиэтиленовый пакет в своей руке.

– Конечно, – говорит он. Он у нее в первый раз. Она ведет его к дивану, замечая только после того, как он прошел по ковру, что на его ботинках грязь. Ей придется прибраться до того, как вернется домой мама, но Майя не винит его за это – она должна была предупредить о правиле «дома-никакой-обуви». На нем те же белая футболка и темные джинсы, что и сегодня днем, и когда он садится рядом с ней, она чувствует запах солнца, земли и пота, который бывает от тяжелой работы. Должно быть, он трудился над своим домиком.

Он кладет руку на спинку дивана так, что почти обнимает ее, и она хочет откинуться на нее, но мешает мысль о Руби.

– Что новенького? – небрежно спрашивает он. Какое бы подавленное настроение ни было у него раньше, оно исчезло. Он улыбается.

– Да так… – пожимает Майя плечами, не глядя на него.

Его брови приподнимаются от ее тона. Она взвешивает, стоит ли расспросить его о компакт-диске, и решает не делать этого.

– Эй, – тихо говорит он. – С тобой все в порядке? – Она должна просто сказать ему о своих чувствах. Кровь приливает к ее лицу. Он берет ее за руки, нежно поворачивает к себе. Смотрит ей в глаза. – Поговори со мной.

– Мне действительно нравится проводить с тобой время, Фрэнк. Мне нравишься… ты. Возможно, больше, чем друг.

– Боже, как приятно слышать это от тебя!

– Правда?

Он выглядит так, будто вот-вот рассмеется, но в его глазах тепло.

– Только не говори мне, что ты не знала.

– Не знала что?

– Я имею в виду… я провожу все это время с тобой, потому что хочу быть только с тобой.

Ее глаза расширяются, а сердце сжимается. Она тает. Она готова ходить по комнате колесом.

– Я чувствую то же самое.

Он улыбается, но улыбка грустная, и Майя мысленно готовится рухнуть с небес на землю.

– Я просто не хочу, чтобы ты уезжала, – признается он. – Я должен постоянно напоминать себе, твердить, что я не должен слишком сближаться с тобой, что потом может быть больно. И все равно каждый раз, когда мы вместе, я просто…

Она целует его.

Сначала он удивляется, приоткрывает губы, словно хочет что-то сказать, но потом целует ее в ответ. Долгий, глубокий поцелуй, который раз и навсегда ответит на вопрос, что он чувствует к ней. Она тоже не хочет, чтобы ей причинили боль, но почему кто-то из них должен это делать? Она бы с радостью возвращалась сюда на автобусе каждые выходные. Она обвивает руками его шею.

Потом вспоминает про Обри и чуть отстраняется, но остается сидеть рядом, их лбы соприкасаются.

– Жаль, что мне нужно уезжать, – говорит она.

Он надувает губы.

– Может быть, ты могла бы встретиться с Обри в другой раз?

Она качает головой.

– Почему нет?

– Она моя лучшая подруга. В последнее время я и так часто игнорирую ее.

– Держу пари, она бы поняла.

Майе льстит его настойчивость, она даже замечает проблеск обиды в его глазах.

– Мне действительно жаль, – расстроенным тоном говорит она. – Но я не могу.

– Понимаю. Думаю, тогда тебе, наверное, пора идти.

Она бросает взгляд на часы – у нее еще есть десять минут.

– На самом деле я хотел тебе кое-что сообщить, – начинает он. По его тону она не может сказать, хорошие новости или плохие, но в словах есть весомость, которая вызывает ту же смесь ликования и страха, которую она испытывала на катере. – Я закончил свой домик.

Она моргает, глядя на него.

– Это потрясающе!

– Конечно, пока ничего особенного и, как я уже говорил, ничего шикарного, но я работал над ним понемногу каждый день, и теперь все готово.

– Ух ты, уже? – На его лице расплывается улыбка. Он кивает. – Я бы с удовольствием посмотрела.

– Правда? – Он задумчиво смотрит на нее.

– Конечно! Я и не подозревала, что ты был так близок к завершению.

Майя задается вопросом, откуда у него было время на строительство между уходом за отцом и встречами с ней.

– Мне бы этого хотелось, – признается он. – Ты увидишь его первая.

– Это честь для меня.

– Как насчет завтра?

– Завтра будет здорово.

– Тебе лучше надеть кроссовки. Единственный способ добраться туда – спуститься по заброшенной дороге, которую я нашел на краю владений моего отца, когда был маленьким.

– Вау, звучит круто!

– Да ну… в то время это было не так круто. – Он вздыхает как-то слишком по-взрослому.

Майя хочет знать больше, но спрашивает только глазами, и Фрэнк смотрит на нее так, словно пытается решить, стоит ли рассказывать ей. Затем начинает говорить, рассеянно поигрывая чем-то в своей руке. Ключ от его домика – Майя узнает зазубренные края. Ключ, кажется, успокаивает его. Она поражена его ранимостью, когда он рассказывает ей о том, что произошло, когда ему было десять.

Он говорит, что был в лесу за домом своих родителей. Он приходил туда всякий раз, когда они ссорились, а в те дни они ссорились часто. Эти леса тянулись на многие мили. Однажды он обнаружил заброшенную дорогу. Было уже поздно, но ему стало любопытно, и он решил пройти по ней. Дорога оказалась заросшей, и порой на несколько ярдов ее нельзя было разглядеть под опавшими листьями, папоротниками и мхом. В конце концов она совсем исчезла, и Фрэнк не смог двигаться дальше и не смог найти путь назад. Он заблудился. Ему было всего десять, начинало темнеть, а вокруг только бесконечное море деревьев, как в том сне, где ты находишься под водой и не понимаешь, где верх.

Он не знает, сколько времени прошло, пока он кричал и плакал. Помнит только, что тьма сгустилась, и он отчаянно цеплялся за пятна лунного света между ветвями, а когда наконец умолк, то услышал журчание ручья. Успокаивающее, спасительное журчание – каким чудесным оно показалось, когда звук привел его не только к ручью, но и обратно на дорогу, по которой он пошел в надежде выбраться.

Он увидел старый мост и поляну по другую сторону моста и решил перейти туда, полагая, что там сможет что-нибудь найти. Хижину. Помощь. Он вышел на поляну, но обнаружил лишь жалкие остатки дома: низкий бетонный фундамент, заросший со всех сторон. Фрэнк сел на него, подтянув колени к груди. Он молился, чтобы родители нашли его. Но этого не произошло. Он ждал всю ночь, дрожа от холода и страха. Затем где-то ближе к рассвету он закрыл глаза и представил, что вокруг него действительно есть стены, а над головой потолок. Уютный камин. Что-то горячее на плите. Он представлял это себе до тех пор, пока не почувствовал запах жареного мяса и горящего дерева. Должно быть, тогда он заснул, потому что ему приснилось, что это место было реальным, и впервые за несколько месяцев он почувствовал себя в безопасности. В большей безопасности, чем он когда-либо чувствовал себя в родительском доме. А утром страх прошел совсем. Он пережил ночь в одиночестве в лесу, мечтая о собственном доме. Доме, который, он пообещал себе когда-нибудь построить, там, на поляне по другую сторону моста.

* * *

Теперь, зная предысторию дома и понимая, что она значит для Фрэнка, Майя еще сильнее хочет посмотреть его. Она говорит, что для нее станет честью первой увидеть его. Она сочувствует ребенку, заблудившемуся в лесу, цепляющемуся за уют воображаемого дома, а также глубокому, заботливому мужчине рядом с ней, боящемуся причинить боль. Она восхищается им за то, что он воплотил свою мечту в реальность и сделал это, не поступая в колледж.

– Налево или направо? – спрашивает он.

Вопрос застает ее врасплох. Она смотрит в окно машины на темную улицу, проносящуюся мимо. Она не обращала внимание на дорогу, и вот они уже на Гроув-стрит, проезжают Стоддард-авеню.

– Налево, – отвечает она.

Они недалеко от дома Обри, и это место настолько знакомо, что Майя со смущением осознает, что позволила Фрэнку проехать несколько кварталов мимо нужной улицы. Теперь им придется развернуться, но он, похоже, не возражает. Он ведет машину так, как будто ему некуда спешить.

В отличие от Майи. Она совсем не следила за временем. Часы на приборной панели Фрэнка показывают 12:00, поэтому она тянется к своему рюкзаку, чтобы уточнить время на телефоне, и понимает, что забыла его. И не только ее телефон, но и весь рюкзак с пижамой и зубной щеткой. Она не может поверить, что была настолько рассеянной. Лихорадочно пытается вспомнить, заперла ли она дверь, но теперь, когда она думает об этом, не может даже вспомнить, как выходила из дома, как садилась в машину Фрэнка.

– Ты знаешь, который час? – спрашивает она.

Фрэнк качает головой:

– Прости.

– Поверни здесь. Четвертый дом справа. – Большинство окон на улице темные. У Майи нехорошее предчувствие. Когда Фрэнк высаживает ее перед домом Обри, она понимает, что было бы вежливо с ее стороны представить их друг другу. Но она почти уверена, что опаздывает. Ей придется извиняться, и если Фрэнк будет при этом присутствовать, это будет неловко. – Я рада, что ты заглянул сегодня вечером, – говорит она.

Он перегибается через консоль, чтобы поцеловать ее. Всего лишь легкий поцелуй, в котором ощущается жар его дыхания. И Майя дрожит всем телом.

Двадцать

Когда Майя в последний раз пыталась найти Руби – до того, как доктор Барри убедил ее прекратить поиски, – все, что она обнаружила, была пара страниц на MySpace. Но теперь Майя нашла в социальных сетях более дюжины Руби, которые называли Худ-Ривер, штат Орегон, своим домом. Она исключила очень старых и очень молодых, в итоге осталось семь женщин, любая из которых могла бы записать микшированный диск для Фрэнка.

Почти все они были латиноамериканками, и две соответствовали предпочитаемому им типажу: высокие скулы, прямые черные волосы, темные глаза. Они были похожи на Майю. Или, может быть, ей это показалось из-за преследующей ее бессонницы. Она отправила сообщение семи Руби, попросив их связаться с ней, если они знакомы с Фрэнком Беллами.

Она ждала.

Осталось всего два часа до того, как она сможет открыть джин. Она чувствовала себя так, словно внутри ее черепа пульсировал стробоскоп, придавая всем ее мыслям странные очертания. Ключ с острыми зубцами. Маленький Фрэнк заблудился в лесу, ища помощь, дверь, в которую можно постучать.

Она слышала, как мама вернулась домой с работы, но не пошла ее встречать.

Ее глаза болели от того, что она непрерывно смотрела в свой телефон. Запросы «Руби» и «Худ-Ривер» дали множество результатов в Google: видео с домашними животными, агента по недвижимости, победителя конкурса по правописанию, статью 1901 года о девочке, которую выбросили из коляски. Майя не смогла сузить круг поиска. Все, что у нее было, – это имя и город, где Фрэнк жил со своей матерью после развода родителей.

Когда Майя наткнулась на некролог восьмидесятилетней женщины, ей в голову пришла мрачная мысль, и она добавила к своему запросу слово «смерть». В результате выпало большое количество некрологов и нескольких статей. Население Худ-Ривер составляло менее восьми тысяч человек, так что спустя совсем немного времени она нашла заметку о женщине по имени Руби Гарза, погибшей при пожаре десять лет назад. Ей было девятнадцать, она училась на первом курсе Columbia Gorge Community College и недавно переехала в квартиру недалеко от центра города. Руби заснула, не задув свечу рядом со своей кроватью, и так и не проснулась. Она жила одна. На зернистой черно-белой фотографии была изображена девушка с темными волосами, темными глазами и детским лицом. Она умерла менее чем за два месяца до того, как Майя встретила Фрэнка в библиотеке. Примерно в то время, когда он покинул Худ-Ривер и переехал в Питтсфилд.

Двадцать один

Обри открывает дверь в безразмерной рубашке Tweety Bird, которую надевает перед сном, но не похоже, что она спала.

– Привет, прости, прости, прости…

Обри смотрит, как Фрэнк уезжает, и лишь мельком видит его лицо.

– Не переживай, – отвечает она. Но голос у нее ледяной, взгляд холодный. – Полагаю, он не хотел со мной встречаться?

– О, я… – Может быть, ей все-таки следовало их познакомить. – Просто мне показалось, что сейчас неподходящее время.

Обри приглашает ее внутрь. Свет выключен, в гостиной темно, если не считать голубого свечения: по телевизору идет повторный показ «Закона и порядка». Они тихо проходят мимо отчима Обри, похрапывающего в своем глубоком кресле, рядом в держателе стоит пиво. Майя удивлена, что он спит; что десятилетний брат Обри, Эрик, не растянулся на полу, играя в Game Boy; что не слышно, как ее мама разговаривает по телефону или снимает в подвале видео с упражнениями. В этом доме обычно гораздо шумнее, чем у Майи. Она чувствует себя ужасно из-за того, что опоздала.

Обри продолжает молчать, когда они входят в ее комнату. Из наушников на кровати доносится мелодия Tender Wallpaper – Майя узнает медленные барабаны. Банка апельсиновой газировки на прикроватном столике. В воздухе висит дым от свежевыкуренной сигареты, но весь дом пропах ими, так что никто ничего не заметит. Рождественские огни обрамляют открытое окно. У Майи отвисает челюсть, когда она видит время на будильнике. 11:42 ночи. Она опоздала на три часа.

– Ничего себе, мне действительно жаль, – бормочет она. – Я как раз собиралась ехать к тебе на велосипеде, когда Фрэнк появился у моего дома. Он зашел ненадолго, всего на несколько минут, но потом мы разговорились, и…

Обри пристально смотрит на нее.

– На чем ты сидишь?

– Что?! Ни на чем!

Обри прищуривает глаза. Она садится на кровать, останавливает диск на своем проигрывателе.

– Так что же произошло?

Майя устраивается рядом с ней, скрестив ноги. В окно дует легкий ветерок, ставший прохладным с наступлением ночи. Ее беспокойство отступает, пока она рассказывает Обри об их поцелуе и разговоре, который к нему привел. Майя так долго ждала этого, но на Обри это, похоже, не произвело впечатления. Даже не заинтересовало.

– А-а, так ты поэтому опоздала? – спрашивает она. – Потому что целовалась с Фрэнком?

– Нет, мы еще разговаривали. Он многое рассказал о своем домике.

Ухмылка мелькает на лице Обри.

– Тот, что он строит на заднем дворе его отца?

– Вовсе не на заднем дворе, – говорит Майя с ноткой обиды. – У его отца есть собственность рядом с государственным лесом. Дом стоит в лесу, Фрэнк его закончил. Он поведет меня посмотреть его завтра в час дня.

– Он отведет тебя в хижину в лесу. Это что, фильм ужасов?

– Ты бы так не говорила, если бы знала его.

– Неужели?

– Послушай, я же сказала, что мне жаль. И мне действительно жаль. Я должна была быть здесь в девять.

Обри смягчается, но в ее глазах читаются вопросы. Майя задумывается, не ревнует ли подруга. Она никогда не думала об этом раньше, но ее подозрение растет, когда Обри, кажется, теряет интерес к разговору о Фрэнке и предлагает посмотреть ужастик 80-х, где мужчина в маске охотится на подростков.

Они смотрят его по старому телевизору с видеомагнитофоном, который Обри приобрела на гаражной распродаже. Фильм тоже с гаражной распродажи, куплен на деньги, которые она заработала упаковщицей в Big Y. Фильм кровавый и страшный. Обычно за подобным просмотром они шутят, но сегодня вечером после нескольких колкостей Майи они просто наблюдают, и с каждым убийством выбор Обри этого фильма кажется пассивно-агрессивным. Она молчит, когда фильм заканчивается, и Майя решает, что подруга уснула, поэтому выключает телевизор и ложится рядом с Обри в постель. День был жаркий, но ночной воздух прохладен, поэтому она забирается под одеяло. Закрывает глаза.

– Что произойдет, когда ты уедешь в колледж? – спрашивает Обри.

– М-м-м?

– С тобой и Фрэнком. Что произойдет, когда ты уедешь?

– Не знаю, – бормочет Майя. – Может быть, я повременю с отъездом. – Только когда слова слетают с ее губ, она осознаёт, что обдумывала это, и теперь, когда произнесла вслух, понимает, что так и будет.

– Ты шутишь?

– Многие берут годичный перерыв, – говорит Майя, удивляясь, что не подумала об этом раньше. Какая разница, поедет она в университет в следующем году или на следующей неделе?

– Что, черт возьми, с тобой не так?! – вспыхивает Обри.

Майя не знает, что ответить. С ней все в порядке. И кто такая Обри, чтобы критиковать ее за то, что она решила остаться? Обри тоже будет здесь, она все еще работает в Big Y, одновременно посещая Общественный колледж Беркшира. Подруга заявила, что не стоит брать кредиты, чтобы поступить куда-то еще, что Общественный колледж – это прекрасно и никто в ее семье не добился большего.

– Я думала, ты будешь рада, – говорит Майя, – рада узнать, что я, возможно, останусь в городе.

– Ух ты! – саркастически восклицает Обри. Затем пауза, и, кажется, она собирается сказать что-то еще, но в конце концов просто бросает: – Спокойной ночи.

* * *

Майя причесывается перед зеркалом после того, как перемерила несколько рубашек и остановилась на майке в бело-голубую полоску, когда раздается стук в дверь. Еще нет часа дня, и ее мама отсыпается после вчерашней ночной смены, поэтому Майя спешит к двери, прежде чем Фрэнк снова постучит и разбудит ее. Он пришел на несколько минут раньше. Она уже улыбается, когда открывает дверь. Но это не Фрэнк.

Это Обри. Она выглядит потрясающе. И на ней тот самый наряд, в котором она была на концерте, когда целовалась с барабанщиком Screaming Mimis. Майя заметила, что он весь вечер не сводит глаз с ее подруги, пока та танцевала возле сцены в платье, обтягивающем покачивающиеся бедра и периодически сползающем с ее плеч. Обри тоже знала, что барабанщик наблюдает за ней. В этом-то и был смысл. Платье красное, кроваво-красное.

– Привет, – говорит Обри.

Как она посмела?!

Теперь вся вина, которую испытывала Майя, все ее сочувствие испаряются, как капли воды на сковородке. Она выходит на улицу и закрывает за собой дверь, чтобы ей не приходилось шептать.

– Ты знала, что он будет здесь в час.

Обри улыбается и пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного.

– Ты сказала, что хочешь познакомить нас, вот я и пришла.

– Послушай, у нас есть планы, ясно? Ты не можешь просто…

– Не волнуйся, я не останусь. У моей мамы очередная собирушка «Эйвон», поэтому мне нужно было убраться из дома. Я подумала, что можно прийти к тебе и заодно познакомиться с Фрэнком.

Майя качает головой. Она уже собирается попросить Обри уйти, когда Фрэнк появляется на подъездной дорожке. Вылезает из машины и с улыбкой направляется к ним.

– Привет, – говорит Обри, протягивая руку. – Я…

– Обри. – Он тепло пожимает ей руку.

– А ты, должно быть, Фрэнк. – У нее непринужденный голос, но она не сводит с него глаз, словно пытаясь прочесть его мысли. – Я так много слышала о тебе!

– Я тоже. Но только хорошее. – Ему вроде бы комфортно, и Майя задается вопросом, не ошиблась ли она, предположив, что он предпочитал проводить время с ней наедине.

Она чуть не умирает, когда его взгляд начинает скользить по фигуре Обри.

– Что ж, – произносит она излишне напористо, – рада была тебя видеть, Обри. Но как я уже говорила, у нас с Фрэнком на сегодня планы…

Обри смотрит на него, ожидая приглашения.

К огромному облегчению Майи, он не вмешивается в разговор. Он не то чтобы улыбается, не то чтобы удивлен, но близок к этому. И ей становится интересно, как все выглядит с его точки зрения, учитывая очевидное напряжение, витающее в воздухе, и тон Майи. На мгновение она уверена, что он обо всем догадался.

– Ладно, что ж… еще увидимся. – Обри смотрит на подругу, и в ее голосе почти звучит грусть, но Майя не испытывает к ней сочувствия. Они никогда не причиняли друг другу боли. Не вели себя так жестоко по отношению друг к другу, как сейчас. – Было приятно познакомиться с тобой, Фрэнк, – продолжает Обри. – И мои поздравления.

Он замирает.

– Поздравления?

– По поводу домика. Майя сказала, что ты закончил его строить.

Всякое веселье сползает с его лица. Он свирепо смотрит на Майю.

– Ты рассказала ей о моем домике?

– Я… я сказала, что ты его построил. Я не знала, что это секрет.

Фрэнк хмурится. Он выглядит странно.

– Извини, что я заговорила об этом, – смущается Обри. – Я… пожалуй, пойду.

– Все в порядке, – отвечает он, когда она разворачивается, чтобы уйти. – Правда. Я даже рад, что ты знаешь об этом, Обри. – Улыбка вспыхивает в его глазах и расползается по лицу, оно озаряется так же мгновенно, как недавно помрачнело. – Может быть, ты тоже хочешь его увидеть?

«Нет!» – хочется закричать Майе.

– Но только не сегодня, – говорит он. – На самом деле мне нужно вернуться к своему отцу. У него случилось тяжелое утро. Я, собственно, приехал сюда, чтобы сообщить тебе, Майя. Наши планы отменяются, прости.

Она ему не верит. Он собирался отвезти ее в домик, а она собиралась поделиться с ним своими мыслями об отсрочке, но Обри все испортила.

– И ты прости, – бормочет она.

– За что? – Он обнимает ее на прощание, но объятие деревянное, бесчувственное. Несмотря на то, что всем своим видом он показывает, будто ничего не изменилось.

– Рад с тобой познакомиться, – говорит он Обри. Его взгляд снова скользит по ее формам, и Майя чувствует удар под дых. – Ты пришла сюда пешком? – интересуется Фрэнк. Обри кивает. – Хочешь, подвезу?

Обри бросает взгляд на Майю, затем на Фрэнка. Она раздумывает.

– Конечно, – произносит она.

Майя не дыша наблюдает, как он открывает для нее дверцу машины. Обри садится, избегая зрительного контакта с подругой через лобовое стекло.

Двадцать два

Майя пила с пяти часов вечера, заменив чай в своей кружке апельсиновым соком и дешевым джином, которые она купила по дороге домой из музея. Четыре часа спустя пинта была почти пуста, и она почувствовала себя спокойнее, но не захмелела, а следовало бы. В любое другое время она бы уже была в стельку, но сейчас казалось, что само ее тело не позволяет этого, будто каждая ее клеточка стремится оставаться бдительной.

Запах чили просочился сквозь стены. Запеченная с тмином и чесноком говядина на гриле. Это было одно из лучших блюд Бренды, но Майя его даже не попробовала. Она понимала, что поступает жестоко, но мама снова усомнилась в ее здравомыслии.

Это не беспокоило бы ее так сильно, не будь у нее искушения поддаться страхам своей мамы. Если бы она просто согласилась с тем, что она сумасшедшая, Майе дали бы такие лекарства, которые заставили бы ее проспать двенадцать часов подряд. Она подлила себе в кружку еще джина. Она сидела в темноте, скрестив ноги на кровати, с телефоном в руке. Многочасовой поиск информации о Руби Гарза не дал ничего нового. И даже если бы дал – если бы Майя смогла связать третью погибшую женщину с Фрэнком, – она все равно не знала бы, как он это сделал.

Тем временем Дэн так и не ответил на сообщение. Кто-то под ником nina_borealis отметил его в социальной сети. Он сидел в кабинке в Silhouette Lounge, попивая, вероятно, ром с колой, напротив своего друга по юридической школе Шона и его девушки – Элли. Эти трое составляли тесную компанию, четвертым членом которой предположительно была Нина, сделавшая снимок. Быстрый поиск показал, что Нина – симпатичная филиппинка – архитектор, которая любит путешествовать.

Майя всегда доверяла Дэну, но раньше он не игнорировал ее сообщения. Была ли Нина одинока? Флиртовала ли она с ним? Майя напомнила себе, что у нее нет причин подозревать Дэна, в то время как у него для этого были все основания. Он, должно быть, догадался, что она что-то скрывает, должно быть, почувствовал это и, вероятно, именно поэтому не ответил на сообщение. Для него правда была важнее всего. Гораздо хуже, что она врет и изворачивается; если бы она рассказала ему о таблетках, он не осудил бы ее. Половина их знакомых принимала лекарства от тревоги, депрессии или чего-то еще. Ночь тянулась медленно, а он всё не отвечал, и возможность потерять его начала казаться реальной.

От этой мысли у нее сдавило грудь. Она была в ужасном настроении, когда они только встретились: плыла по течению днем, забываясь ночами. И именно Дэн пробился сквозь этот туман. Он стал ее Орфеем, который никогда не оглядывался назад, помогая ей вернуться в мир живых. Он сделал это место таким, как она мечтала. Он был из тех людей, которые отказываются покупать консервированный томатный соус, потому что домашний намного вкуснее, и ему нравилось его готовить. Они стряпали вместе почти каждый вечер с тех пор, как Майя переехала, и теперь ей больше всего хотелось находиться рядом с ним, измельчать зелень, слушать музыку и пробовать всё – куда больше, чем требуется, потому что это очень вкусно.

Если бы только она могла отмотать назад на неделю до того, как посмотрела видео. Они включали плейлист в стиле реггетон и устраивали танцевальную вечеринку на кухне, пока на плите кипела кастрюля с минестроне. Дэн любил танцевать почти так же сильно, как и она.

Теперь ей представилось, как она готовит в одиночестве.

Ни в одной из квартир, которые у нее были с тех пор, как она переехала от матери, она не чувствовала себя как дома, потому что Майя и не пыталась создать в них даже подобие домашнего уюта. Но с Дэном все было иначе. Ей захотелось, чтобы сейчас он был рядом с ней в постели, и вместе с тем она была рада, что он не может видеть, как она пьет джин в одиночестве в темноте.

Пришло сообщение. На этот раз от Стивена.

Она спросила его, есть ли у него фотография последней картины Кристины, которая, по его словам, отличалась от других ее работ. Возможно, картина позволила бы заглянуть в душу женщины, которая решила сделать на своей руке татуировку в виде ключа Фрэнка. Стивен согласился сфотографировать ее и отправить, когда вернется домой. И вот она перед ней и действительно отличается от увиденного на веб-сайте Кристины. «Бонневильские солончаки» поражали своей инопланетной красотой, бескрайней пустотой земли и неба, холодным, кристально чистым светом.

Новая картина была теплой. Это была главная комната в домике Фрэнка. Открытая планировка с кухней с одной стороны и гостиной с другой, с мягким диваном, мохнатым ковром и высоким каменным камином. Все было нарисовано в фотореалистичных деталях, за исключением огня. Было что-то излишнее в его сиянии, повышенное качество света. Пронизанный оранжевым, розовым и золотым, он выглядел великолепнее, чем при естественном освещении. «Гораздо красивее, – подумала Майя, – чем свет на картине с солончаками, но противоположный по своему воздействию». Эта картина была наполнена тем, чего не хватало ее предыдущим работам. Довольство. Благополучие. Ощущение тепла на коже. Должно быть, именно так она себя там чувствовала.

Подобно заоблачной деревне из книги отца Майи, в которой был настоящий дом Пиксана, хижина на картине Кристины казалась одновременно реальной и волшебной.

Доктор Барри назвала бы ее мысли апофенией – ложной верой в то, что несвязанные вещи каким-то образом связаны. Заблуждение, стоящее за многими теориями заговора, объяснил он.

Если вы достаточно внимательно присмотритесь к чему-либо, то повсюду обнаружите закономерности.

Но доктор Барри всегда больше говорил, чем слушал. Что он мог знать? Картина напомнила ей об этой истории, потому что ее отец и Кристина описывали одно и то же место: идеальный дом. Майя положила свой телефон экраном вниз на кровать. Картина встревожила ее. Она обхватила голову руками. Была причина, по которой она годами не открывала книгу своего отца. Причина, по которой она редко вспоминала о ней и никогда не рассказывала Дэну, но она ни разу не озвучивала эту причину самой себе. Вместо этого она принимала таблетки и пила слишком много, чтобы забыться. Она обнаружила, что единственный способ смириться с тем, что произошло, – это вести себя так, как будто ничего не было, но для этого требовались усилия. Она должна была старательно избегать всего, что могло бы напомнить ей о смерти Обри.

И это включало в себя книгу ее отца. Это было не сознательное решение, а одно из многих глубинных убеждений, которые управляли ее поведением. Книга слишком огорчала. Майя оставила ее, спрятав в конверте из плотной бумаги на своей книжной полке, когда уезжала в колледж. Прошли годы с тех пор, как она вспоминала о ней, и много дней с тех пор, как она приняла последнюю таблетку транквилизатора, и стало ясно, что история ее отца слишком сильно напоминала ей ту ложь, которую она говорила себе.

Она поняла это примерно через год после смерти Обри. Майя пробыла дома несколько дней, накачанная лекарствами и пытающаяся жить дальше, когда решила снять книгу с полки. Паническое чувство поднялось у нее в груди в тот момент, когда она начала читать свой собственный рукописный перевод. Ей казалось, что она задыхается. И что-то подсказывало ей, что если она продолжит в том же духе, если она вернется к этой истории с ее скрытым смыслом, это откроет истины, которые ей невыносимо знать.

Поэтому она вернула рукопись на полку.

Но картина Кристины напомнила о ней. Майя была уверена, что в ней, как и в книге ее отца, содержится ключ к тайне Фрэнка.

И ключ подошел к двери в ее голове. Чем усерднее она искала Фрэнка, чем больше людей расспрашивала, тем очевиднее становилось, что Майя никогда не найдет ответа вне себя. Он был заперт внутри нее, спрятан в те часы, которые она потеряла. Доктор Барри сказал бы, что она балансирует на грани психоза, но Майя впервые с тех пор, как посмотрела видео, почувствовала, что кое-что у нее получается. Она встала с кровати, подошла к книжной полке, потянулась за старым конвертом из плотной бумаги, но нащупала пустоту.

Она вспомнила, что это больше не ее комната. Должно быть, она что-то перепутала в темноте. Она включила свет и поняла, что понятия не имеет, где сейчас находится рукопись. Она обыскала шкаф, письменный стол, ящики своей старой прикроватной тумбочки. Она натянула обратно одежду, которую сняла чуть раньше, потому что та была мокрой от пота, с трудом влезая в свои влажные легинсы и рубашку с длинными рукавами. Она проверила каждую полку в гостиной. Она знала, что мама ни за что не избавилась бы от книги ее отца.

Если только… Что если она случайно пожертвовала ее Гудвилл?

Бренда попросила ее приехать домой и забрать все что нужно, прежде чем комната будет сдана в аренду на Airbnb. Но Майя не приехала. Она откладывала это на недели, потом на месяцы, пока Бренда не объявила, что отдает все в Гудвилл, а Майе, которая в то время сидела на таблетках, было все равно.

– Нет, – прошептала она теперь. – Нет, нет, нет… – Она вспомнила лицо своего дедушки, когда он протягивал ей книгу. Бесценные строки. Слова ее отца. Она несколько раз прошлась взад-вперед, теребя волосы.

Потом вспомнила о подвале. Может быть, мама блефовала насчет Гудвилла; может быть, все, чего она хотела, – это чтобы ее дочь вернулась домой. Ступая осторожно, чтобы не разбудить маму, девушка поспешила вниз.

В детстве подвал пугал ее. Здесь было холоднее, чем в остальном доме, и пахло плесенью. Длинная комната, в которой становилось тем темнее, чем дальше ты заходил. Первой стояла стиральная машина с сушилкой и комод, который служил складным столиком. Затем полка, уставленная кухонными прибамбасами и остатками поделок. Банка с шариками. Банки с краской, мороженица. А еще коробки с книгами, кроме той, которую она искала. Она пошла глубже и принялась рыться в контейнерах с одеждой. «Пожалуйста, будь здесь, пожалуйста, будь здесь!» Уже стоя на коленях, она открыла ящик и обнаружила покрытый пылью чайный сервиз. В другом лежали настольные игры, в которые она любила играть: «Сорри!», «Морской бой», «Клюэдо». Все они были здесь – мама их сохранила. Волна благодарности поднялась в груди Майи. Она нашла книгу своего отца в коробке с другими рассказами, которые ей когда-то нравились, – теми, что стояли на ее старой полке. Она отнесла ее наверх и начала читать.

Двадцать три

Я забыл, что был сыном королей.

Так назвалась книга ее отца. Майя вывела эту строчку по-английски на первой странице мраморного блокнота, где записала свой перевод. Он оказался вложен в конверт из плотной бумаги вместе с сорока семью страницами рукописи.

Девушка обрадовалась, найдя блокнот. Прямо сейчас у нее не хватило бы сил разбираться в испанском. Перевод и в семнадцать лет явился для нее серьезным испытанием. Поначалу было очень трудно, но потом, когда она освоилась, стало легче, хотя вполне возможно, что она просто настолько погрузилась в историю, разворачивающуюся у нее в руках, что часы пролетели незаметно. Она каждый день в течение почти двух недель трудилась над рукописью в библиотеке и как раз занималась последней страницей, когда познакомилась с Фрэнком.

Она работала скрупулезно, выискивая подсказки, пытаясь понять, в чем интрига. Тогда это было величайшей загадкой в ее жизни, не расшифрованной и по сей день. Держа блокнот в руках, она припомнила вопросы, которыми задавалась в тот момент. Вспомнит ли Гектор, что на самом деле он Пиксан? Получит ли свое наследство? Вернется ли он когда-нибудь снова домой? Воссоединится ли он со своими родителями?

Я забыл, что был сыном королей.

Что-то щелкнуло у нее в голове, когда она пробежала глазами по заголовку.

Название!

Возможно, ей нужно было отложить книгу на семь лет, чтобы увидеть самую очевидную подсказку, напечатанную на самой первой странице. Она была юной и неискушенной, сосредоточилась на само́й истории и незавершенном сюжете, гадая, что все это значит, и упустила, что название взято из стихотворения. Ее тетя говорила, что это была строчка из очень старого стихотворения, которое нравилось Хайро. Почему Майя не подумала об этом раньше? Ее отец любил поэзию – несомненно, произведение, которое он цитировал, должно было дать какой-то ключ к разгадке сюжета. В чем его смысл? Что именно Хайро пытался сказать?

На кровати образовался бардак, повсюду были разбросаны одеяла, подушки и листы бумаги. Она порылась в этом в поисках телефона и обнаружила, что он зажат между изголовьем кровати и матрасом. Девушка ввела название в строку поиска в кавычках.

Стихотворение сразу нашлось – у него была своя страница в Википедии. И как оказалось, это было не совсем стихотворение, по крайней мере, не в том смысле, в каком его понимала Майя, а гимн. «Гимн жемчужине». Каролина не шутила, когда говорила, что это старинная песня. Она была древней, ее автор неизвестен. Согласно Википедии гимн появился в апокрифических «Деяниях Фомы», которые, как поняла Майя, имеют какое-то отношение к Библии.

Она узнала, что «Деяния Фомы» относятся к третьему веку, но, очевидно, гимн был еще старше. Он появился в Восьмом деянии, где Фома спел его, находясь в темнице. В гимне рассказывалось о событиях, произошедших по меньшей мере за пару сотен лет до того, как были написаны «Деяния», – получалась история в истории. Никто не знал о ее происхождении, хотя в ней явно прослеживалось влияние народных сказаний.

Майе стало интересно, где ее отец мог обнаружить настолько старый гимн и какое отношение он имеет к роману, который он начал писать, если вообще имеет. Она прокрутила вниз до «Выдержек из текста» и прочитала:

Когда я был еще ребенком

И наслаждался великолепием богатств

В царском доме отца своего

И славой тех, кто воспитал меня,

Родители из нашего дома на Востоке отправили меня в дорогу,

Напутствовав и соглашение со мною заключив.

И запечатлели завет в сердце моем,

Дабы не забылся он:

«Коль ты, отправившись в Египет,

Добудешь жемчужину, таящуюся в самом центре моря

И охраняемую шипящим змеем,

Тогда вновь облачишься ты во блеск славы

И накинешь поверх одежд пурпурную мантию свою,

И вместе с братом, вторым по сану, станешь

Наследником нашего королевства».

Я к змею направил свой путь и ждал на постоялом дворе,

Пока тот уснет, чтобы жемчужину похитить.

Поскольку сторонился я других постояльцев и был один,

Догадались соседи, что я чужестранец,

И сплели вокруг меня паутину лжи.

Хитростью заставили они меня яств своих вкусить,

И я забыл, что был сыном королей,

И подчинился их царю.

И о жемчужине забыл, за коей был отправлен.

И от тяжести их угощений

Погрузился я в тяжелый сон.

Майя убрала телефон, снова взяла блокнот и перечитала свой перевод семилетней давности, тщательно записанный ее крупным почерком. Ее рот даже приоткрылся от удивления, когда, просмотрев заново историю, которую она на самом деле никогда не забывала, она обнаружила параллели с гимном: Пиксан явно был «маленьким ребенком», «жемчужина» – наследством, за которым его послали родители, в то время как «шипящий змей» был алчным мужем, который не хотел от этого наследства отказываться. И точно так же Майя поняла, как писал ее отец. Это не так уж сильно отличалось от того, что делал Фома (или кто бы ни был автором его «Деяний»), включивший в свою книгу очень старый текст.

Но если Фома ясно давал понять, что поется гимн, ее отец предпочел завуалировать это в сюжете. Он относился к старой истории, как к семейной реликвии, перенося ее в настоящее, замедляя ход событий и раскрашивая моментами из жизни мальчика, выросшего в Гватемала-сити. Он вплетал ее, как тайну. Растянул гимн так, что если бы он дожил до его окончания, его роман превратился бы в одну длинную молитву. Изумленный смешок вырвался из груди Майи. Она прижала руку ко рту, на глаза навернулись слезы. Она разгадала тайну или, по крайней мере, одну из них, хотя чувствовала, что если бы она пригляделась повнимательнее, то даже эта тайна оказалась бы символом той, что лежит еще глубже, символом правды, скрывающейся прямо под поверхностью. Она открыла полный текст «Гимна жемчужине» на своем телефоне и прочитала его от начала до конца. И по мере того, как она читала, очертания истории ее отца вырисовывались сами собой. И Майя наконец поняла, чем она закончится.

Двадцать четыре

Майя не хочет разговаривать с Обри, но ей необходимо точно знать, что произошло вчера, когда Фрэнк отвез ее подругу домой. Ехать пять минут, времени достаточно, чтобы поговорить, посмеяться, пофлиртовать. Майя никогда раньше не испытывала недоверия к Обри, но только не теперь, когда стала свидетелем того, как глаза Фрэнка блуждают по ее фигуре. Чертово дурацкое платье! Всего лишь мимолетный, меньше секунды взгляд, которым Фрэнк одарил Обри, казалось, расширился и заполнил последующие часы жизни Майи.

С тех пор она ни о чем другом не думала. Ни вчера вечером, когда ужинала со своей мамой, ни потом, когда смотрела телевизор или пыталась уснуть. Две недели назад она бы и не поверила, что может так расстроиться из-за какого-то парня, которого даже не сразу заметила в библиотеке.

Она бы никогда не подумала, что кто-то может встать между ней и Обри. Кто у них есть? Только они двое друг у друга. У Майи по крайней мере есть еще мама, но Обри уже много лет не ладит со своей матерью и терпеть не может общество своего отчима. У нее есть парни, которые приглашают ее куда-то, которые, вероятно, сделали бы все, что она захочет, но при этом у нее только один лучший друг. Только один человек знает ее как облупленную. Поэтому сейчас поведение Обри кажется лишенным всякого смысла.

И все же чем больше Майя думает об этом… Похоже Обри уже несколько недель настроена странно. Майя вспоминает о холодности по отношению к себе, о гневе, который Обри едва смогла подавить, когда она приехала к ней домой с опозданием на три часа. Шарф, который она вязала и отказалась признаться, для кого. Тот факт, что она вообще вязала. До сих пор девушка была уверена, что знает все о своей лучшей подруге. Но, очевидно, она ошибалась.

Прошел уже целый день, но Обри ей так и не перезвонила. Это могло произойти по множеству причин, каждую из которых Майя прокручивала в голове. Обри могла быть занята, она могла разозлиться, или она каким-то образом не заметила звонка Майи.

Или же она избегала Майю, потому что возможно, что-то по дороге действительно произошло. Эта мысль настолько чужда, настолько параноидальна, что девушке кажется, что она принадлежит не ей. И все же подозрения нарастают как снежный ком: что, если после того, как он ее подвез, Обри и Фрэнк договорились потусоваться? Что, если Обри пригласила его войти?

Еще больше накаляет обстановку то, что Майя не может связаться с Фрэнком. Она позвонила по номеру, который он дал ей некоторое время назад, но никто не ответил – что неудивительно. Он сказал, что это номер стационарного телефона в доме его отца, где тот доживает свои последние дни. Фрэнк сказал ей, что обычно они не включают звонок. И у него нет сотового.

С ним, как оказалось, довольно трудно связаться. Майя осознает это только сейчас, поскольку раньше ей никогда не приходилось его искать. Фрэнк всегда сам приходил к ней, звонил из библиотеки или из дома своего отца, чтобы обсудить планы, или просто появлялся у ее двери. Но она не видела его с тех пор, как он уехал с Обри, и это странно – только позавчера вечером они поцеловались, признались друг другу в своих чувствах. Обри все испортила!

Майя направляется в библиотеку, идет по Ферст-стрит, минуя церковь. Она доберется как раз в тот момент, когда Фрэнк закончит работу. Она знает, что ее появление может показаться актом отчаяния, но как еще ей с ним связаться? Она до сих пор не понимает, почему он так расстроился из-за того, что она рассказала Обри о домике. Но какова бы ни была причина, Майя хочет все исправить. Разрядить обстановку.

В конце концов, она уже запросила в Бостонском университете документы об отсрочке. Мама, конечно, этого не знает, и Майя не скажет ей, пока не будет результата.

Она спешит. Солнце стоит низко, но влажность удерживает дневную жару, и пот выступает у нее на затылке. Она знает, что, вероятно, накрутила себя – Фрэнк, скорее всего, просто был занят, а Обри, вероятно, ведет себя как невнимательная дурочка. Конечно, беспокоиться не о чем, и все же Майя не может перестать думать о том, как они вместе уезжают на его машине.

Должно быть, именно поэтому ей кажется, что она видит их сейчас по дороге в библиотеку, сидящих вместе за столиком в витрине «Данкин Донатс». Должно быть, она была одержима ими весь день и спроецировала их лица на двух незнакомцев. Она замедляет шаг.

Неужели это действительно они болтают за чашкой айс-кофе? Майя видит только спину девушки, но узнает темные волосы, бледные плечи.

Это определенно Обри. И Фрэнк.

Он улыбается, точно так же как улыбался Майе, тепло, немного лукаво и так странно интимно. Сердце Майи колотится, готовое выскочить из груди, пока она идет ко входу. Она знала! Она была права! Если Фрэнк и видит, что она открывает стеклянные двери «Данкин Донатс», то никак не реагирует.

Обри не замечает ее, пока Майя не оказывается в нескольких футах от них, тут ее губы приоткрываются, глаза распахиваются.

Только тогда Фрэнк, кажется, осознает, что происходит. Как и Обри, он выглядит удивленным, но не виноватым.

– Привет! – восклицает он.

Лицо Обри бледно.

Фрэнк выскальзывает из пластиковой кабинки, чтобы поприветствовать Майю. Он улыбается, подходит, чтобы обнять ее. Но Майя ему не позволяет.

Она отступает назад, уклоняясь от его прикосновения – и это удивляет его еще больше. Он выглядит обиженным, пытается встретиться с ней взглядом, но она смотрит мимо него на свою якобы лучшую подругу.

– Я просто зашла за книгой, – объясняет та. – Он порекомендовал мне ее вчера… убедил, что мне сто́ит за ней зайти. – Она поднимает книгу в твердом переплете с дагеротипным изображением на обложке человека, напоминающего фокусника. Чародей, одетый в длинный черный фрак.

– Точно, – подхватывает Фрэнк. – Я рассказал ей о книге, которая, как мне казалось, ей понравится, и одолжил ее. Я ведь работаю в библиотеке и именно этим занимаюсь. И поскольку я собирался уходить, мы по пути зашли сюда выпить кофе.

– Неважно, – произносит Майя. – Мне все равно. – Но слова звучат горько, и Обри отводит взгляд.

В «Данкин Донатс» тихо, единственные другие посетители – медсестра, забирающая большой заказ, и старик, дремлющий за столиком у двери.

Фрэнк вздыхает.

– Прости, если я расстроил тебя, Майя. Я пытался сделать что-нибудь приятное твоей подруге.

– Я не расстроена, – отвечает она. Но ее голос звучит слишком громко, а поза слишком чопорная.

Обри опускает взгляд на стол. Все трое молчат, и Майя задается вопросом, не слишком ли она остро отреагировала.

Неужели она ведет себя как дура?

Когда Фрэнк снова заговаривает, в его голосе слышатся усталость и разочарование.

– Ты же знаешь, я почти ни с кем не знаком в этом городе, – обращается он к Майе. – Я провожу все свое время с тобой или с моим отцом. С мужчиной, который умирает, и с девушкой, которая собирается уехать. Ты бы предпочла, чтобы я не заводил друзей? – Он указывает на Обри, которая, кажется, готова провалиться сквозь землю.

– Конечно нет, – бормочет Майя. Неужели она сейчас в роли «плохого парня»? – Но… моя лучшая подруга?

– Мы оба любим волшебство, – говорит он. – Иллюзии, ментализм и тому подобное. Приятно, когда есть с кем поговорить об этом. – Он переводит взгляд на Обри в поисках подтверждения, но она не отрывает глаз от пола. Майя чувствует, что все выглядит так, словно ей нужно извиниться. Но она этого не делает и не собирается. – В любом случае, – продолжает Фрэнк. – Мне нужно забрать своего отца из его группы поддержки. Увидимся, Майя. – Затем, обращаясь к Обри: – Надеюсь, книга тебе понравится. – Он забирает стаканчик с кофе с собой, оставляя на столе водянистое колечко.

Лицо Майи горит, когда он уходит. Как только он исчезает за дверью, она поворачивается к Обри:

– Ты сделала это нарочно?

Обри качает головой. В ее поведении есть что-то пугающее.

– Я знаю, как это выглядит, – говорит она, – но между мной и Фрэнком ничего не происходит.

– Чья это была идея прийти сюда?

– Его. Определенно его. – Майя внутренне ежится, но старается этого не показывать. – Он начал расспрашивать обо мне, как только я вчера села в его машину, – говорит Обри. – И как только я сказала, что увлекаюсь магией, он заявил, что я обязательно должна почитать эту книгу. – Ее взгляд скользит вниз, к книге, переплет которой находится в опасной близости от лужицы, оставленной стаканчиком Фрэнка. – Он предложил забрать ее из библиотеки сегодня в семь.

– Допустим… но это не значит, что ты должна была являться.

– Мне было любопытно. Я думала, что просто заберу книгу. Я знаю, как это только что прозвучало в устах Фрэнка – будто я случайно заглянула к нему, когда он уходил с работы. Но он вешает тебе лапшу на уши, Майя. Он все это подстроил. Библиотечная книга была просто предлогом, чтобы снова увидеть меня.

Майя сжимает челюсти.

Она видит, что Обри неприятно говорить ей это. Она не пытается обидеть Майю, и это выражение на ее лице – то, которое Майя приняла за раскаяние, – на самом деле жалость. Обри чувствует к ней жалость. И это намного хуже. На протяжении многих лет у них были разногласия, но до сих пор ни один из них по-настоящему не ранил другого.

– О, пожалуйста, – выплевывает Майя. – Ты заявилась ко мне домой вся… как бы это сказать?.. принаряженная, потому что знала, что он тоже приедет.

Обри не пытается защищаться.

– Я хотела разобраться, что он за птица, – отвечает она. – Ты ведешь себя странно с тех пор, как встретила его, и теперь я понимаю, почему. Он странный, Майя. Он все контролирует. И если бы меня спросили, я бы сказала, что это он предложил тебе отложить учебу в университете?

Майя не отвечает. С какой стати ему это делать? В любом случае, она почти уверена, что отсрочка была ее собственной идеей. Она задается вопросом, нравится ли это Обри, доставляет ли ей удовольствие то, как легко она заинтересовала Фрэнка.

– Послушай, – говорит Обри. – Я не злодейка и не пытаюсь украсть твоего парня.

– Почему нет? Разве Фрэнк не лучше, чем какой-нибудь отстойный местный житель, с которым ты в конечном итоге останешься?

Обри встает, берет книгу, смотрит на свой замороженный дункачино. Чашка почти полна, но содержимое подтаяло. Она мгновение колеблется, затем качает головой и выбрасывает его. Направляясь к двери, она говорит Майе:

– Ты не понимаешь этого, не так ли?

Двадцать пять

Рассвет ворвался в окна, как лев. Бренда ушла на работу в 4:30 утра, так что не нужно было бояться кого-то разбудить, и Майя свободно расхаживала взад-вперед по коридору возле своей старой комнаты в футболке и фиолетовых спортивных штанах, которые нашла в подвале. Движение помогало ей думать. Теперь она понимала историю, написанную ее отцом, но пока не могла на нее опереться, дабы найти ответы, проливающие свет на ситуацию с Фрэнком. Возможно, они заключались в том, что Майя, как и Пиксан, забыла что-то важное?

Или это было что-то другое? Что-то более очевидное?

Вспоминать себя семнадцатилетнюю было почти болезненно. День за днем она сидела одна в библиотеке, настолько поглощенная тайной книги своего отца, – переводила ее, делала заметки, осторожно перелистывала хрупкие страницы, что не замечала странного библиотекаря, работающего неполный рабочий день, который, должно быть, наблюдал за ней из-за справочного стола.

Пока она читала книгу, он читал ее. Должно быть, это было легко. Любой мог заметить, что она дорожит этой рукописью. Конечно, Фрэнк использовал это, чтобы познакомиться с ней поближе. Он как сотрудник библиотеки имел доступ к ее абонементу и видел, что она интересуется Гватемалой. Фрэнк, которого она знала, мог легко выдумать историю о том, как он тайком на рассвете забрался на пирамиду майя. Теперь она очень сомневалась, что это произошло на самом деле или что он когда-либо бывал в Гватемале. Должно быть, он решил, что это впечатлит ее, и оказался прав.

Но на этом он не остановился. Когда Фрэнк узнал, что книга написана ее покойным отцом, его интерес возрос. Теперь она задавалась вопросом, было ли это отчасти причиной, по которой он выбрал ее. Как и у Кристины, отдалившейся от своих родителей, у Майи была дыра в жизни – и Фрэнк увидел в этом возможность.

Он хотел заполнить эту пустоту, стать для нее самым важным человеком – и он хотел этого немедленно. Если она не была свободна, когда ему хотелось, – скажем, если у нее были планы с Обри, – тогда он любыми способами старался заставить ее опоздать.

В первый раз рассказать ему о своем отце он попросил Майю жарким ленивым днем, когда они сидели на траве на городской площади, потягивая вишневый коктейль.

«Что ты хочешь знать?» – спросила она.

«Его историю».

И он знал, что эта история – все, что у нее было. Та, которую она назвала ему своей любимой, та, которую она узнала от мамы, когда была маленькой. Бренда часто рассказывала ее Майе перед сном, и как многие другие истории, перешедшие от родителей к детям, с годами она приобрела качество волшебной сказки, гладко отшлифованной бесчисленными пересказами. Некоторые детали поблекли, в то время как другие стали преувеличенными, но суть осталась прежней.

* * *

Мама Майи почти ничего не знала о Гватемале до поездки туда, и это привлекло ее в том числе. Бренде было двадцать два года, и ее нога никогда не ступала за пределы США. Трое ее братьев переехали в другие штаты, оставив ее заботиться о пожилых родителях, которые все еще скорбели о смерти своей старшей дочери. Часть Бренды всегда знала, что она никогда по-настоящему не покинет Питсфилд, и, возможно, именно поэтому другая, менее послушная часть ее души отчаянно стремилась уехать. И Гватемала показалась ей настолько далекой от Питтсфилда, насколько это вообще возможно.

Поездка была организована группой, связанной с церковью, которую Бренда отказалась посещать давно, как только у нее появилась такая возможность. И дело было не в отсутствии у нее духовности; она просто не покупала то, что продавала церковь. Она отправилась в Гватемалу не для того, чтобы проповедовать послание Христа, а для того, чтобы узнать жизнь. Позволить этому опыту изменить ее. Другими словами, она отправилась заниматься прямо противоположной миссионерской деятельности работой, что было типично для Бренды. Она была бунтаркой. Всегда была, несмотря на спокойный характер.

Бренда должна была прожить там месяц. В Гватемала-сити ее разместили в доме у супружеской пары средних лет, имевшей двоих детей: дочь, которая переехала, и сына – студента колледжа, который жил с родителями.

Парой средних лет были бабушка и дедушка Майи.

Их сына звали Хайро.

Бренда с самого начала смущалась в его присутствии. Он тоже стеснялся ее, а это означало, что в первую неделю ее пребывания они почти не разговаривали, хотя часто бывали вместе в гостиной. В результате они медленно узнавали друг друга, украдкой бросая взгляды, разговаривая на ломаном испанском или сидя в молчании, которое становилось все более и более комфортным. Вскоре стало очевидно, что у них есть чувства друг к другу, но казалось, что из этого ничего не выйдет. Они были из разных миров. Кроме того, им никогда не удавалось остаться наедине.

И вот однажды ночью Бренда проснулась, услышав странный звук за окном. Быстрое постукивание, прерываемое моментами тишины, как у дятла, но в нем было что-то неестественное, точно механическое. Оно было достаточно громким, чтобы разбудить ее, но не настолько, чтобы помешать уснуть. Хотя ей было любопытно узнать, что происходит, вскоре она снова заснула.

Она забыла об этом до следующей ночи, когда это случилось снова. На этот раз Бренда встала с кровати и подошла к окну. Она высунула голову наружу – там не было никаких москитных сеток – и прислушалась. Стук доносился с крыши. Она подняла голову, но ничего не увидела, поэтому вернулась в постель и вновь заснула, под него. Ей снилась механическая птица с медными перьями и шестеренками вместо сердца, снилось, как она клюет ветку, пытаясь сказать ей что-то своим странным отрывистым кодом. Петли заскрипели, когда она расправила крылья и улетела.

Утром она попыталась узнать о происхождении этого звука у обитателей дома, но ее плохой испанский помешал ей что-либо выяснить. На третью ночь, как только Бренда услышала его, она встала с постели, на цыпочках вышла на улицу и поднялась по ржавой лестнице, ведущей на крышу.

Там воздух был другим, более свободным и открытым, чем внизу, где дом со всех сторон окружала стена из шлакоблоков. Бренда со страхом огляделась вокруг, понятия не имея, что она обнаружит, но ее испуг растаял, потому что она увидела, что это был он.

Хайро. Он сидел на краю крыши, спиной к Бренде, свесив ноги за борт, и держал какой-то предмет у себя на коленях. Это и был источник звука. Когда Бренда подошла ближе, она увидела, что это была не механическая птица, а старая пишущая машинка. Его пальцы порхали по клавишам. Хайро ждал, пока все уснут, а затем выносил машинку на крышу, где звук не мог никому помешать. По крайней мере, так он думал.

Он извинился перед Брендой за то, что разбудил ее, но она не возражала. Она осталась, и они разговаривали, пока не померкли звезды и не взошло солнце, и после этого она стала приходить к нему несколько вечеров в неделю. Так они и полюбили друг друга. На крыше дома в Гватемала-сити, глядя поверх стены, увенчанной колючей проволокой. Они говорили о самых разных вещах, и вскоре все уже хвалили Бренду за то, насколько улучшился ее испанский.

О них пока никто не знал, но они планировали сообщить его семье. Они хотели быть вместе и обручились бы, если бы Хайро не был убит через три недели после того, как Бренда обнаружила его пишущим на крыше. Бренда не знала, что беременна, когда собирала свои вещи и со слезами на глазах прощалась с принимающей семьей. Только три недели спустя, когда она обнаружила, что ее тошнит каждое утро, она все поняла.

Она всегда хотела детей, но все получилось совсем не так, как она себе представляла. Она знала, что ей будет трудно растить ребенка в одиночку, не говоря уже о том, что пройдут годы, прежде чем ее родители-католики простят ее, но никогда не было никаких сомнений в том, что у нее будет этот ребенок. История закончилась тем, что ее мама всегда называла самым счастливым днем в своей жизни. Днем, когда родилась Майя.

«Я понимаю, почему эта книга так важна для тебя», – сказал тогда Фрэнк.

Он казался таким хорошим слушателем, но теперь Майя поняла, что он просто знал цену человеческих историй. Тех, которые рассказывают о том, кто мы такие и откуда родом. Наши личные мифы о сотворении мира, в честь которых мы каждый год задуваем свечи. С таким же успехом Майя могла бы вручить Фрэнку ключ от своей головы и своего сердца в тот же день, когда рассказала ему историю про своего умершего отца.

Она увидела это при ясном утреннем свете, когда остановилась, чтобы попить воды у кухонной раковины. Она сказала себе, что нужно сосредоточиться, надеялась, что чтение книги пробудит что-то незакрепленное, какое-то воспоминание – и это произошло, но оно было слабым. Она поставила стакан, закрыла глаза и прижала ладони к глазницам. Она смогла вызвать в памяти запах уютного очага и журчание ручья, но когда попыталась вспомнить, что же она на самом деле видела той ночью – что произошло после того, как она отправилась на поиски домика, – единственным образом, который возник в ее мозгу, был ключ Фрэнка.

Двадцать шесть

«Ты не понимаешь этого, не так ли?»

Слова Обри крутятся в голове Майи, пока она идет домой. Она так растеряна, что не замечает машину, выезжающую с заправки, и оказывается у нее на пути. Водитель сигналит. В воздухе пахнет бензином. Ее план состоял в том, чтобы уладить отношения с Фрэнком, но произошло обратное. Уходя из «Данкин Донатс», он был расстроен из-за нее… хотя именно он решил снова встретиться с Обри.

Почему?

Мама поднимает глаза, когда Майя входит в парадную дверь. Она сидит на диване, положив ноги на кофейный столик, и красит ногти на ногах в желтый цвет. По телевизору показывают документальный фильм о природе.

– Что случилось? – спрашивает она.

– Ничего. – Майя не хочет снова слышать о том, что Фрэнк перестанет иметь значение, как только она доберется до Бостонского университета. Она уходит в свою комнату.

Мама тихонько стучит в дверь.

– Эй. – Она заглядывает внутрь. – Это из-за Фрэнка?

Майя начинает плакать. Она никогда не умела держать все в себе. Она признается, что застукала Обри с Фрэнком в «Данкин Донатс».

– Ты точно сейчас говоришь про Обри? – удивляется мама. – С каких это пор вы ссоритесь из-за какого-то парня? – Слова обжигают, потому что Майя знает, что это правда. – Вы обе знаете его… сколько? Две недели?

– И что?! – взвивается Майя, понимая, к чему клонит мама. – Что с того?

– Тебе не кажется, что ты им почти одержима? Когда ты в последний раз заглядывала в книгу своего отца?

Майе нечего возразить, поэтому она молчит, и мама сдается и возвращается в гостиную к своему документальному фильму о природе.

Хорошо, что она не знает о возможной отсрочке в университете, думает Майя, поскольку ей очень не хочется делиться с мамой ужасной неуверенностью в своем будущем. Она никогда не была одним из тех подростков, которым не терпится сбежать от семьи, возможно, потому что она у нее такая маленькая. Ее мама часто ссорится с родителями, которые продолжают находить причины разочаровываться в дочери даже сейчас, когда простили ее за то, что у нее родилась Майя. Они всегда были только вдвоем с мамой против всего мира. Эти последние несколько ночей, проведенных дома, были бы эмоциональными в любом случае, но вместо того, чтобы пытаться насладиться временем, которое она проводит с мамой, готовя вместе и ужиная с ней, Майя думает только о Фрэнке. Она едва ли ощущает вкус свежего базилика в баклажанах, обжаренных во фритюре, или кокосовое молоко в рисе.

Она то и дело представляет улыбку, которую Фрэнк подарил Обри, словно он был ее водителем во время какого-то романтического ограбления. Майя раньше считала, что эта улыбка предназначена только для нее, теперь она не знает что и думать. Фрэнк казался таким ранимым позавчера вечером, рассказывая ей о болезненных моментах своего детства, и был таким искренним, когда признавался в своих чувствах к ней. «Я провожу все это время с тобой, потому что хочу быть только с тобой». Эти слова запечатлелись в ее памяти, едва слетев с его губ. Но говорил ли он то, что думал в действительности?

«Ты не понимаешь этого, не так ли?» – сказала Обри, и она права. У Майи нет никаких подсказок и доказательств. Однако поразмыслив над этим в саду на закате во время ужина со своей мамой, она решает, что ей нужен ответ. Потому что если Фрэнк думает, что может поцеловать Майю и отказаться от нее ради ее (более симпатичной) подруги, ему придется сказать ей об этом в лицо. Майя не уедет из города, ничего не узнав. Если бы библиотека завтра была открыта, она бы подождала, но поскольку она будет закрыта, ей просто придется отправиться домой к Фрэнку и спросить его.

Она в общих чертах знает, где он находится – на опушке леса, – и, вероятно, сможет найти точный адрес в телефонной книге. Единственная проблема – это добраться туда. Это слишком далеко, чтобы ехать на велосипеде. Ей придется попросить машину у своей мамы – но одолжит ли она ее, узнав о планах дочери?

– Ты чувствуешь? – спрашивает ее мама.

– Что именно? – Капля дождя падает на щеку. Майя поднимает глаза к небу. Слегка облачно. – Может, нам стоит пойти внутрь?

Они ждут. Больше никаких капель. Они выносят складной столик, кувшин с лимонадом и стаканы.

– Думаю, все нормально, – говорит мама.

У Майи возникает идея.

– Слушай, могу я подвезти тебя вечером до работы и потом взять твою машину? – Мама смотрит на нее вопросительно. – Знаешь, – продолжает Майя, – раз уж кажется, что может пойти дождь, я подумала, что лучше мне сегодня вечером съездить к Обри.

– Конечно, – соглашается мама, ничего не подозревая.

Еще одна капля дождя падает на плечо Майи. Она чувствует, что ее лицо пылает.

* * *

Погода не меняется, когда Майя проезжает мимо озера Онота, где дома расположены далеко друг от друга, а лес гуще. На этих узких дорогах почти нет фонарей. Она нашла адрес отца Фрэнка в телефонной книге, сопоставив его с имеющимся у нее номером городского телефона, на который никак не могла дозвониться.

Она чуть не пропускает поворот на Каскад-стрит. Идущая вдоль опушки государственного леса, она больше похожа на мощеную тропу, чем на улицу. По обеим сторонам густой частокол деревьев. Майя нервничает. Фрэнк никогда не уточнял, что за проблемы у его отца. Он использовал такие слова, как злокачественный и неизлечимый, но никогда не называл конкретную болезнь, и она никогда не давила на него. Потому что кто она такая, чтобы заставлять его говорить о чем-то болезненном?

Теперь она жалеет, что не узнала больше о том, с чем вот-вот столкнется. Здесь, на этой темной, поросшей лесом дороге, она чувствует себя менее возбужденной, чем дома. Она вспоминает неприятности, о которых упоминал Фрэнк, скандалы, из-за которых он в детстве уходил в лес. Майе почти ничего о нем не известно, так мало он о себе говорит.

Она уже подумывает о том, чтобы развернуться, когда справа от нее возникает почтовый ящик. Она видит на нем номер; сам дом незаметен с дороги, он стоит в конце длинной подъездной дорожки. Тот, кто решил обосноваться здесь, должно быть, ценит уединенность частной жизни, и подобное ее появление может быть расценено как вторжение.

Однако Майя уже проделала весь этот путь. К тому же Фрэнк никогда не стеснялся заглядывать к ней без приглашения.

Она говорит себе, что постучит тихонько, чтобы не разбудить отца Фрэнка, если он вдруг спит. Если никто не ответит, она развернется и поедет домой.

Вопреки ожиданию дом оказался большим и впечатляющим. Она восприняла поношенную одежду Фрэнка и работу в библиотеке на неполный рабочий день как свидетельства того, что он, а следовательно, и его отец небогаты. Однако теперь она видит, что они живут в величественном доме в колониальном стиле с высокими окнами и крутой остроконечной крышей. Машина Фрэнка стоит у входа, и на первом этаже горит свет.

Майя паркуется на краю подъездной дорожки и засовывает свой раскладной телефон в задний карман, прежде чем выйти из машины. Теперь, когда она здесь, она не может поверить, что делает это. И ей очень хочется бы чтобы Обри была рядом, несмотря на то, что они поссорились.

Высокая трава бьет ее по икрам, пока она идет по лужайке. Здесь явно давно не косили. Она слышит стрекотание сверчков. Ветер в листве. Луна полная, но по большей части скрыта, и в воздухе чувствуется тяжесть. Она делает глубокий вдох, прежде чем постучать.

Шаги раздаются сразу же. Они спешат к двери, затем останавливаются. «Пожалуйста, пусть это будет Фрэнк, пожалуйста, пусть это будет Фрэнк».

Мужчина, более пожилой, приземистый и бледный вариант Фрэнка, открывает дверь. Седые волосы и выраженный живот, но такой же маленький подбородок. Те же тонкие губы. Его глаза сужаются, когда он безуспешно пытается вспомнить ее.

– Кто ты?

– Привет, я Майя. Я подумала, если…

– Что ты здесь делаешь? – Он говорит тихо, но настойчиво.

– Я ищу Фрэнка.

Он не скрывает недоумения:

– Фрэнка? Ты здесь из-за Фрэнка?

– Да, но… если сейчас неподходящее время… – Она не может понять, что с ним не так. Он раздраженный и странный, но не выглядит больным.

– Его здесь нет. Я скажу ему, что ты заходила.

«Но машина Фрэнка, – думает она, – прямо там, на подъездной дорожке».

– Могу я спросить, куда он пошел?

Он пренебрежительно машет рукой в сторону леса:

– О, он где-то на заднем дворе.

Где-то на заднем дворе?

– Он у себя в домике?

Этот вопрос, кажется, застает его врасплох. Затем его удивление сменяется улыбкой, которая до дрожи напоминает улыбку его сына, но без теплоты, и это похоже на разницу между смехом с кем-то и смехом над кем-то.

– Да, – отвечает он. – Полагаю, он там.

– Как мне туда добраться? – Она старается говорить уверенно, но отец Фрэнка заставляет ее нервничать.

– В домик? Тебе придется идти туда пешком, а на улице темно.

– Я знаю, – говорит она. Но даже почти полностью закрытая, полная луна достаточно яркая, а на мамином брелоке для ключей есть маленький фонарик.

– Дорога начинается прямо там, – говорит он со странной веселостью в голосе, которая ей не нравится. Он указывает за угол дома. – Иди по ней, пока не дойдешь до ручья, затем перейди его. Ты найдешь моего сына на другой стороне. Это недалеко, но тебе понадобится фонарь. У тебя он есть? – Она поднимает фонарик на цепочке. – Этого будет недостаточно. Жди здесь.

Пока его нет, она заглядывает через приоткрытую дверь в захламленное фойе. Маленький письменный стол притулился у подножия широкой темной лестницы, столешница завалена нераспечатанной почтой. Вдоль стены тянутся стопки газет и чего-то похожего на журналы или отраслевые справочники. У нее дурное предчувствие. Она понимает, что должна уйти, но ею руководит нечто более темное, чем любопытство, какой-то другой импульс, которому она даже не пытается дать названия.

Вспыхивает свет – мощный белый луч бьет прямо ей в глаза, ослепляя ее. Девушка отшатывается назад, вскидывая руки, чтобы закрыть лицо.

– Извини, – говорит отец Фрэнка, стоя теперь прямо перед ней. – Просто хотел убедиться, что он работает.

Свет со щелчком гаснет, но его остаточное изображение – это все, что она может видеть. Отец Фрэнка вкладывает тяжелый фонарь ей в руку и, выйдя вслед за ней на улицу, указывает растерянной Майе на заброшенную дорогу за домом. Старая лесовозная дорога заросла, но все еще сохраняет свои очертания. В воздухе витает запах дождя, насыщенный, землистый. Здесь уже давно никто не ездил, старый асфальт покрыт ковром из опавших листьев, сквозь него пробивается растительность. Молодые деревца, папоротники, мох. Майя благодарна за фонарь, потому что деревья вокруг нее становятся гуще. Она идет, направляя свет перед собой. Заяц перебегает ей дорогу, и она вздрагивает. Здесь есть и другие опасности помимо того, что она может заблудиться, и все же кажется, что она не в состоянии повернуть назад.

Она пытается предугадать, как Фрэнк отреагирует на ее появление без предупреждения. Почему он так скрытничает насчет этого места?

Ты не понимаешь этого, не так ли?

Майя идет быстрее. Она слышит ручей прежде, чем видит его прямо впереди, и это напоминает ей историю Фрэнка о том, как именно этот звук привел его обратно на дорогу, когда он заблудился. Плеск воды, который он описывал, был настолько отчетливым, что она почувствовала что-то похожее на узнавание, когда начала двигаться к мосту. Облако закрывает луну. Фонарик мерцает в ее руке.

* * *

Дверь закрывается за ее спиной.

– Вау, – выдыхает она.

Фрэнк только что впустил ее внутрь, и хотя она знала, чего можно ожидать, ничто не могло подготовить ее к увиденному. Сколько труда и любви он, должно быть, вложил в это строение. Какой уровень мастерства! Трудно поверить, что это первый коттедж, построенный Фрэнком. Запрокинув голову, она смотрит вверх и вспоминает, как он использовал термин «потолок собора», и она не знала, что он имел в виду, но теперь понимает, как потолок может придать месту ощущение святости. Высота, парящие балки, сделанные из сосны, и розовое золото огня в камине. Благодаря его свету, множеству обетных свечей, сверкающих на подоконниках и столешницах, и лунному лучу, проникающему через окно, Майя может разглядеть все, и это прекрасно.

– Что думаешь?

– Это… – Она поворачивается к нему. – Потрясающе. – Она не собиралась говорить так спокойно. Несколько мгновений назад она мчалась сюда через лес, невероятно расстроенная из-за того, что Фрэнк и Обри вместе пили кофе. (А что потом? И почему она не может вспомнить, как переходила мост? Или постучала в дверь, или как Фрэнк впустил ее внутрь? Как будто она промотала последние несколько минут, как трек на компакт-диске.) Впрочем, сейчас это вряд ли имеет значение. Ей понятно одно: находясь здесь, она чувствует себя лучше. Безопасно. Она готова проигнорировать все остальное.

Она просто очень счастлива быть здесь, с ним.

– Вот, – говорит он, протягивая ей руку. – Давай я покажу тебе все вокруг.

Ей странно трудно поднять руку, поэтому он сам хватает ее, переплетая их пальцы. Он ведет ее по просторному этажу открытой планировки, она ступает неуверенно, ощущая тяжесть и приятную дремоту. Должно быть, это из-за огня в камине.

Каменный камин встроен в стену. Серые камни доходят до самого потолка, гладкие и круглые, разных размеров – от ее кулака до дыни. Майя и Фрэнк замирают, наслаждаясь теплом. Она закрывает глаза, чувствует жар на своем лице и запах горящего дерева.

Он ведет ее вверх по деревянной лестнице, расположенной в центре комнаты. Она тоже сделана из сосны того же медового цвета, что и стены. Перекладины под ладонями девушки твердые, отполированные до блеска, но как и во всей остальной части дома, естественная неровность дерева сохранена. Перекладины похожи на ветви.

Чердак напоминает домик на дереве, о котором она, возможно, мечтала в детстве. Скатный потолок до пола по обе стороны от огромной кровати, покрытой подушками и одеялами. Идеальное место, чтобы полежать и посмотреть на звезды через круглое выпуклое окно в крыше. Фрэнк и здесь зажег свечи, и она видит цветы, в стеклянном кувшине на деревянном столике у кровати. Он, должно быть, знал, что она придет.

Ощутив его руку на своем плече, она предполагает, что он отведет ее к кровати. И она пойдет. Но вместо этого он осторожно направляет ее обратно вниз по лестнице, говоря, что у него кое-что стоит на плите.

Он готовит ужин, и когда снимает крышку с кастрюли, из нее вырывается волна ароматного пара. Запах приготовленного мяса и ароматизаторов, овощей и приятных специй. Шалфей. Чеснок. У нее текут слюнки, хотя она уже поужинала. Фрэнк ставит на стол две тарелки. Это рагу, но она не может определить, какое именно. Что-то вроде мяса, тушенного с овощами.

– Ты помнишь, – спрашивает он, прежде чем взять ложку, – я говорил тебе, что никогда никому не показывал это место? – Она кивает и хочет приступить к еде, но думает, что вежливее было бы подождать. – Что ж, это правда, – произносит он, глядя на нее через стол, в его глазах отражается свет свечей. – Ты единственная, кто когда-либо бывал здесь.

– О… я… польщена.

– Я не приглашаю кого попало, – продолжает он. – Этот дом… он много значит для меня. Это единственное место, где мой отец не может меня найти. – Она вспоминает о его отце. О его встревоженных глазах. О его здоровье. Она не может объяснить, почему у нее такое плохое предчувствие на его счет. Фрэнк подается вперед, кладет локти на стол. – Я много вложил в это место и думал, что теперь у меня есть все, что мне нужно. Но знаешь что? Меня не покидало чувство, что здесь пусто и одиноко. Мне нужно было привести сюда кого-нибудь еще, но чтобы не всякий мог его найти. В отличие от тебя, Майя. Как только я увидел тебя, сразу понял, что когда-нибудь приведу тебя сюда.

– Почему… – не понимает она.

Ее рука лежит на ложке, но она не берет ее.

– «Почему»? – переспрашивает он. – Потому что наблюдал, как ты день за днем читаешь книгу своего отца. Будто ничего другого не существовало. Мне казалось, что ты даже не понимала, где находишься. – Майя наклоняет голову. – И, конечно, – добавляет он, – я выбрал тебя, потому что… Ну, посмотри на себя, Майя. Ты прекрасна.

Эти слова заставляют ее покраснеть. Ее и раньше называли милой, даже несколько раз хорошенькой, но только мама когда-либо говорила ей, что она красива. Фрэнк выглядит так, словно собирается сказать что-то еще… что-то важное, например, я люблю тебя. Он выглядит таким чувствительным! Полным надежды.

– Я думаю, тебе следует остаться, – говорит он.

Она моргает, глядя на него.

– Что?

– Останься.

Он улыбается и расслабленно откидывается на спинку стула. Затем берет ложку и начинает есть.

– Ты… просишь меня переехать к тебе?

– Угу, – произносит он с набитым тушеным мясом ртом. – Я прошу тебя подумать об этом. Представь, насколько все будет просто. Не нужно платить за аренду или иметь дело с каким-то случайным соседом по комнате. Не придется ни о чем беспокоиться. Не придется делать это в большом, многолюдном городе, пытаться найти работу. Вот… – Он приветливо раскрывает ей объятия. – У тебя все будет здесь.

– Фрэнк, я…

Здесь определенно что-то не так. Она практически прилетела сюда сегодня вечером в приступе ревности, а теперь подумывает о том, чтобы переехать к нему. Ароматный пар, поднимающийся от ее тарелки, щекочет ей нос, отвлекая и соблазняя, и она вспоминает о том, что, в конце концов, собиралась отложить университет на потом. Маме не понравится, что она живет с Фрэнком, но скоро Майе исполнится восемнадцать, и она сможет делать все что захочет. И может быть, именно этого она и хочет. Быть с Фрэнком. Жить в этом прекрасном домике, который он построил.

У нее текут слюнки. У нее урчит в животе.

– Тебе не обязательно решать прямо сейчас, – говорит он. – Давай просто насладимся ужином. Ты еще даже не пробовала его.

Майя опускает ложку в свою тарелку, но не подносит ее ко рту.

Есть что-то особенное в том, как он смотрит на нее через стол, его лицо окутано паром. Наполовину сформировавшееся изображение людей, идущих сквозь облака. Лица, появляющиеся из тумана. Где же она это видела? В кино?

– Майя? – Она пристально смотрит на него, не в силах объяснить свое растущее беспокойство. Образ, если вспомнить, откуда он взялся, кажется опасным, как газовая плита, случайно оставленная включенной на кухне. Вещь, которую она должна сформулировать, на которую должна обратить внимание, прежде чем случится что-то плохое. – О чем ты думаешь?

– Что-то… не так.

– О, милая… – Он с любовью улыбается ей. – Все хорошо.

Она закрывает глаза, беспокойство перерастает в ужас. Caras en la niebla[44]. Слова приходят к ней на испанском, хотя она и не знает почему. La niebla – она только недавно выучила слово, обозначающее туман, наткнувшись на него при переводе книги своего отца. Книга ее отца! Деревня в облаках! Вот что ей это напоминает – настоящий дом Пиксана, место, по которому он тоскует. Она открывает глаза и обнаруживает, что Фрэнк пристально смотрит на нее. Волна головокружения.

– Послушай меня, – произносит он. – Что бы ни случилось, мы разберемся с этим вместе. Беспокоиться не о чем.

Но эта история воспринимается как предупреждение. Как и Пиксан, Майя кое-что забыла. Ее сердце бьется быстрее, когда она воссоздает последний момент, который она может вспомнить перед прибытием сюда: журчание воды, когда она приближалась к мосту. Мерцающий фонарь в ее руке.

– Почему… – говорит она, и лицо ее становится напряженным. – Почему я не могу вспомнить?

Фрэнк откладывает ложку. Он встает, медленно обходит стол, не прерывая зрительного контакта, его лицо спокойно.

Майя начинает дрожать.

Он опускается на колени рядом с ней, на уровне глаз, как будто собирается сделать предложение.

Ее дрожь становится сильнее. Холод пробирает до костей.

– Расслабься, – говорит он. – У тебя приступ паники.

Он берет ее левую руку, стиснутую в кулак, и разжимает ее, палец за пальцем. Затем вкладывает ей в ладонь что-то маленькое и твердое. Она знает, что именно, даже не видя это. Она чувствует его металлические зубцы.

* * *

Дождь хлещет ее по лицу, рукам, груди. Она резко выдыхает. Эти струи похожи на ведро ледяной воды, неожиданно выплеснутое ей на голову. Она обхватывает себя за локти, нетвердо держась на ногах.

Фрэнк здесь, чтобы поддержать ее. Он идет рядом, одной рукой обнимая ее за плечи, в другой руке у него отцовский фонарь. Он светит им на землю прямо перед Майей, чтобы она ни обо что не споткнулась, пока они двигаются по заброшенной дороге. В лесу темно.

– Что… что происходит? – спрашивает она, но ее голос теряется за барабанной дробью дождя по листьям, веткам и земле. Дождь пропитывает ее одежду, стекая ручейками с обтрепанного подола шорт.

Ее руки кажутся обмякшими, и когда она смотрит на них, то видит грязь. У нее грязь на ладонях и коленях. Она останавливается, передергивает плечами, смахивая тяжелую руку Фрэнка. Поворачивается к нему лицом.

Он выглядит обеспокоенным.

– Что такое? – У него ровный голос, но челюсть сжата, словно он расстроен больше, чем показывает. Он не пытается защититься от дождя, его мокрые волосы прилипли к коже.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашивает она. Он выглядит смущенным. Она не может унять дрожь. Он раскрывает ей объятия, предлагая тепло, но она вздрагивает от его прикосновения, и он изображает обиду. Но на этот раз все очевидно. У нее на руках и коленях грязь, и тот факт, что Майя не знает, как она туда попала, пугает ее больше, чем холодный дождь. – Что ты со мной сделал?

Вопрос застает его врасплох. Он поднимает руки, как бы показывая ей, что они пусты, что он не желает ей зла.

– Ты сказала, что хочешь уйти, – объясняет он. – Попросила меня проводить тебя до твоей машины, что я и делаю.

Сбитая с толку, она оглядывается через плечо, как будто путь, которым они пришли, мог дать ключ к разгадке последних нескольких минут, но все, что она видит, – это заросшая дорога, исчезающая в темном лесу.

– Почему я не могу это вспомнить? – настаивает она.

Усиливается ветер, делая дождь колючим. Она не должна была быть здесь. Обри права – Фрэнк странный, и впервые Майя чувствует, что он может быть опасен.

Она поворачивается и продолжает путь в том направлении, в котором они шли, надеясь, что оно приведет ее к машине.

– Подожди, Майя.

Но нотка мольбы в его голосе только заставляет ее ускориться. Он следует за ней, освещая ей путь, даже когда она пытается оторваться от него. Она срывается на бег, едва заметив темные очертания дома его отца. Хлещет дождь, ее кроссовки разбрызгивают грязь. Она уже промокла насквозь и запыхалась, когда пересекала заросшую лужайку на пути к месту, где была припаркована ее машина. Дрожащими руками отперла дверь и обернулась, ожидая увидеть Фрэнка, но он исчез, и единственные звуки – это дождь, ее собственное учащенное дыхание и стук сердца.

Двадцать семь

«Спасибо за фото», – написала Майя Стивену в девять утра, полагая, что раньше писать человеку, которого она не очень хорошо знала, неразумно.

«Выглядит прекрасно», – добавила она, имея в виду картину Кристины и теплый дом, изображенный на ней. Майя его совсем забыла. Ее нынешние вспоминания о коттедже Фрэнка крутились вокруг потерянного времени, непонятно откуда взявшейся грязи на ее коленях и руках, и страхе, который она испытывала, пока бежала через лес к своей машине.

В памяти стерлось охватившее ее изумление, когда она впервые туда вошла, но картина Кристины напомнила и великолепные детали камина, и деревянные балки. Несмотря на то, что Майя часто видела это место во сне, ей стоило некоторого труда вспомнить наяву его и все те мысли, которые промелькнули у нее в голове, когда она впервые там оказалась. Теперь стол на картине вызвал видение, как она сидит напротив Фрэнка за тарелкой с каким-то рагу или супом, который он сам приготовил. Этот дразнящий запах, ее внезапный голод – все происходило так, словно это место заколдовано.

Но Майя никогда не пробовала то рагу, не так ли?

Сейчас – как и тогда – на ум пришла история ее отца. На этот раз словами гимна. «И сплели вокруг меня паутину лжи… Хитростью заставили они меня яств своих вкусить… И я забыл, что был сыном королей…»

Сейчас, как и тогда, эта история прозвучала как предупреждение. Что же она забыла? Последним, что девушка помнила о той ночи – как раз перед тем, как очутиться под дождем, – были мысли об истинном доме Пиксана и начале осознания, которое так и не пришло, потому что Фрэнк положил этому конец.

Звякнул ее телефон, нарушив ход ее мыслей.

Это был Стивен; он ответил на ее сообщение, прислав эмодзи «большой палец вверх».

«Мы могли встретиться позже и поговорить об этом? – написала она. – Могу я угостить вас выпивкой?»

Майя принялась ждать.

Она так и не смогла уснуть. Обошла округу на ноющих ногах, надеясь измотать себя, и ее тело, конечно, достаточно устало, но разум и сердце продолжали скакать галопом. На улицах было холодно и тихо. Снег в канавах растаял и снова застыл, превратившись в неровную слякоть, такую же серую, как небо.

Дэн так и не ответил, а ведь прошло уже два дня. Майя забеспокоилась бы, если бы его аккаунты в социальных сетях не были общедоступными, или, скорее, она бы волновалась по-другому. Она успокаивала себя тем, что, по крайней мере, знает, что с ним все в порядке, и попыталась пока оставить все как есть. Потому что она не могла позволить себе думать о его молчании и о том, что оно означало. Не сейчас. Вернувшись домой, она, дрожа, стояла в душе, окутанная паром, но никак не могла согреться. Она сказала себе, что это, должно быть, самое худшее. Дальше ломка должна отпускать и станет лучше. После этого она забралась в постель и отключилась на сорок пять минут, только чтобы вскочить от звука своего телефона.

«Конечно», – Стивен прислал ответное сообщение.

Майя выпуталась из простыней, обернутых вокруг ее туловища, и напечатала: «Отлично! Во сколько?»

«Я заканчиваю работу в пять. Как насчет «У Патрика»?»

Это был паб за углом от музея.

«Согласна! – напечатала Майя. – Спасибо!»

Она отважилась выйти из полутемной комнаты и обнаружила, что мама устанавливает рождественскую елку в гостиной.

– Вот и ты! – проговорила Бренда, улыбаясь. – Как раз вовремя, чтобы помочь с украшениями.

Майя нахмурилась.

Мама вздрогнула. Когда Майя была маленькой, они всегда вместе украшали елку. На полу стоял ящик с игрушками, серебряная мишура торчала в просветах между реек. Бренда делала все что могла, чтобы загладить свою вину перед дочерью. Похоже, все, кроме извинений.

Майя продолжала злиться, но не желала спорить дальше. Ее мама была не единственным человеком, который мог притворяться, что все в порядке.

– У меня есть планы, – заявила она. – Я встречаюсь с Эрикой О’Рурк.

– С Эрикой из школьной газеты? Не знала, что вы все еще поддерживаете связь.

Майя и не поддерживала. Она не общалась ни с кем из старших классов, кроме случайных электронных писем, но с Эрикой она когда-то дружила, и та все еще жила в городе. Это была правдоподобная ложь.

– Мы идем пить кофе. Наверстываю упущенное.

Мама посмотрела на нее поверх бирюзовых очков для чтения. Майя вымыла голову, оделась и нанесла макияж. Она чувствовала себя почти отдохнувшей после короткого дневного сна.

– Почему бы мне не подвезти тебя?

– Нет, – спешно ответила Майя, немного резко. Если бы ее мама имела хоть малейшее представление о том, что она задумала, она бы позвонила доктору Барри. Бренда прищурила глаза. – Мне бы не помешала прогулка, вот и все. Мы встречаемся в том новом кафе на Норд-стрит – это меньше чем в миле отсюда. – Она не стала дожидаться, пока мама попытается остановить ее. – Я вернусь всего через пару часов, – сказала она, выскользнув за дверь.

* * *

«У Патрика» – ирландский паб, который существовал столько, сколько Майя себя помнила. Внутри было благословенно темно, неоштукатуренные кирпичные стены и длинный ряд разливного пива. Пахло луковыми кольцами. Майя пришла на несколько минут раньше, поэтому заказала сухой мартини, хотя у нее все еще было похмелье после вчерашнего джина. Она знала, что только алкоголь поможет ослабить тиски, которыми ломка сжимала ее голову. Девушка отнесла свой мартини к маленькому столику в углу и выпила большую его часть несколькими глотками, которые поначалу обжигали, а затем сменились приятным теплом. В баре было тихо, большинство кабинок пустовало. В динамиках звучал классический рок. Она подняла руку, когда Стивен появился в дверях.

Он взял себе пива и подошел к ней. Мужчина казался менее настороженным, чем при их первой встрече, но все еще сдержанным или, возможно, просто застенчивым. Он был по меньшей мере на десять лет старше Кристины и тяжело дышал после прогулки от музея до бара, но на нем были часы Fitbit и красивое шерстяное пальто поверх униформы охранника. Войдя, он почтительно снял коричневую шапочку-бини, обнажив свою блестящую лысину. Задавая ему вопросы в прошлый раз, Майя почувствовала по эмоциональности его реакции, что он был влюблен в Кристину, и задумалась, что сама девушка чувствовала к нему.

– Привет, спасибо, что согласился встретиться со мной, – улыбнулась она.

– Никаких проблем, я с удовольствием расскажу о творчестве Кристины. Я хочу, чтобы ее работы увидели как можно больше людей. – Он положил свой телефон на стол и вывел на экран фотографию. – Я хочу показать еще одну. – На картине был изображен холодный и сильно затененный ландшафт, который, возможно, тоже был солончаками, но на этот раз затопленными, оловянная вода отражала негостеприимное небо. – Это моя любимая, – проговорил Стивен. – На самом деле тебе лучше увидеть это лично, но даже здесь можно понять, насколько это поразительно.

– Красиво. Она действительно была талантлива.

– Я пытаюсь получить все ее работы, но это трудно, так как я не член семьи. Ее картинам место в музее.

– Согласна, – осторожно проговорила Майя. – Особенно последней. Интересно, что она настолько отличается.

– Точно.

Майя задумчиво кивнула и отхлебнула из своего бокала.

– А она когда-нибудь рассказывала тебе о коттедже Фрэнка?

Стивен немного сдулся, когда до него дошло, о чем Майя хотела поговорить, а было любопытно, почему он пришел. Действительно чтобы поговорить о работах Кристины – с целью сохранить их для мира, – или же он подумал, что Майя приглашает его на свидание? В конце концов, похоже, она была в его вкусе.

– Конечно, – кивнул он, – она упоминала о нем.

Майя ждала.

Он отхлебнул пива с кислым выражением лица.

Она сочувствовала ему и перестала бы задавать вопросы, если бы ее жизнь не была в опасности.

– Кристине, должно быть, там действительно понравилось, – продолжала она с воодушевлением. – Так нарисовать это…

Стивен обреченно вздохнул.

– Можно и так сказать, – проговорил он. – Первое, что она рассказала мне о нем, было связано с коттеджем. Помню, он произвел на нее впечатление, и, честно говоря, на меня тоже. Я имею в виду – мало у кого в нашем возрасте есть дом. Не говоря уже о том, что он построен собственными руками. Но потом, чем больше я слышал о Френке, тем меньше им восхищался. Честно говоря, этот парень – неудачник.

– Почему? – поинтересовалась она, стараясь скрыть, что согласна.

Губы Стивена скривились от отвращения. Он отхлебнул пива.

– Ну, во-первых, у него не было работы. Кристина не знала, как он зарабатывал деньги, но, очевидно, у него были какие-то клиенты.

– Клиенты?

– Да, но не спрашивай меня, что он для них делал. Я предполагаю, что на самом деле он жил на наследство. Его отец был каким-то крупным профессором в Уильямсе, и он умер несколько лет назад.

Майя не удивилась, услышав, что отец Фрэнка скончался, хотя это напомнило ей, что она так и не узнала, чем он болел.

– Не говоря уже о том, – добавил Стивен, – что он практически каждый вечер тусовался в баре Whistling Pig. Кристина иногда ходила с ним. Не помню, чтобы она зависала в барах до встречи с Фрэнком.

Майя отложила это на потом. Она опустила взгляд в свой бокал, где блестящая оливка мариновалась в последнем глотке мартини.

– Она когда-нибудь упоминала о чем-нибудь… странном, что произошло в коттедже?

Стивен выглядел раздраженным.

– Ничего такого, о чем я могу вспомнить. А что?

– Еще по одной? – Официантка подошла к ним.

– Да, пожалуйста, – ответила Майя в то же время, когда Стивен сказал:

– Нет, спасибо.

Он не допил и половины своего пива. Она заметила сквозь дно бокала с мартини, когда делала последний соленый глоток, что он наблюдает за ней.

– Я спрашиваю, потому что Фрэнк и меня приводил туда, – призналась она. – Только один раз, но он там со мной что-то сделал. Я отключалась несколько раз.

– Что?

– Не помнила, как пришла и как уходила, – вздохнула Майя. Она никогда не видела ни мостика, ни коттеджа снаружи. – После этого у меня были грязные руки и колени, и я до сих пор не знаю почему.

– Господи, это… я не знаю, что сказать. Мне жаль это слышать. – Его голос звучал вполне искренне. – Как ты думаешь, что это было?

– Это-то я и пытаюсь выяснить. – Официантка вернулась с мартини, и девушка сделала спасительный глоток, прежде чем продолжить: – Фрэнк скрывал свой коттедж. Я так и не узнала, почему. Он говорил, что я единственный человек, которого он когда-либо приведет туда, а теперь оказывается, что он привел туда и Кристину. И я не могу не думать, что… он, вероятно, делал с ней то же, что и со мной. – Это явно расстроило Стивена. Покраснела даже его лысина. Майя подалась к нему. – Что бы он ни скрывал, – произнесла она, – оно там, в его коттедже. Вот почему мне нужно попасть туда – это единственный способ разгадать тайну. Но я боюсь. И не хочу идти одна.

– Ты просишь меня пойти с тобой. – Казалось, он одновременно и опешил, и нисколько не удивился ее просьбе.

Она кивнула. Он долго молчал. Бар начал заполняться, и кто-то включил музыку погромче. Наконец, по-видимому, придя к какому-то выводу, он вывел на свой телефон нарисованный Кристиной домик.

– Послушай, – сказал он, – я не сомневаюсь, что Фрэнк причинил тебе боль. У меня с самого начала было плохое предчувствие на его счет. Но я просто не думаю, что Кристина нарисовала бы это, если бы он… что-то с ней сделал. Как ты и сказала, ей, похоже, там действительно понравилось. – Глаза Майи наполнились слезами, но ей удалось сдержать их. – Уверен, что нравилось, – произнес Стивен, его тон стал мягче, – потому что перед смертью она дала мне кое-что еще. Вообще-то, она дала мне несколько вещей… Я уже говорил, она вроде избавлялась от них. Она вспомнила, что моя старая кофеварка сломалась, и отдала мне свою. – Теперь и он был на грани слез. Майя склонила голову.

– Похоже, она была добрая.

– Я стал варить кофе только следующим утром. И наливая воду, нашел записку, которую она оставила мне внутри маленького резервуара. – Его губы задрожали. – Я… не собираюсь рассказывать все, что там было написано. Но скажу, что она извинилась за то, как вела себя. Она поблагодарила меня за то, что я был хорошим другом. И сообщила, что собирается жить с Фрэнком в его коттедже. – У Майи кровь застыла в жилах. – Возможно, это не имеет смысла ни для тебя, ни для меня, но она любила этого парня.

В голосе Стивена звучало негодование. Он сделал маленький глоток пива, затем отставил остальное на край стола, как будто закончил. Майя потянулась за своим бокалом, но обнаружила, что он пуст.

– Я пришел сюда, – заговорил снова Стивен, – потому что ты сказала, что хочешь поговорить о картине Кристины. О ее творчестве. Но не думаю, что мне стоит строить догадки о том, что могло произойти между ней и Фрэнком. Я все равно ничего не могу с этим поделать.

– Понимаю, – кивнула Майя, потянувшись за своей сумочкой. – Прости. – Она уронила свой бумажник на пол.

– С тобой все в порядке? – Его голос звучал отстраненно, будто он спросил только потому, что чувствовал себя обязанным это сделать.

– Все хорошо.

– Ты приехала сюда на машине?

Она покачала головой. Официантка вернулась со счетом.

– Я разберусь с этим, – проговорила Майя.

– Уверена, что тебя не нужно подвезти?

– Нет, спасибо. Мне не помешает прогулка.

– Будь осторожна, – сказал он.

– Мне недалеко, – заверила она его.

– Я имею в виду, если ты все-таки пойдешь в коттедж Фрэнка. Ты, конечно, не спрашивала моего мнения, но на твоем месте я бы держался подальше от этого места.

Двадцать восемь

Майя просыпается отдохнувшей, за окном поют птицы. Часы показывают 10:42, обычно она встает гораздо раньше. Она зевает, переворачивается на другой бок, собираясь поспать еще немного, и почему бы и нет, ведь сейчас лето. Но потом замечает мокрую одежду, скомканную на полу ее спальни. В памяти всплывает прошлая ночь.

Майя вскакивает. Она планировала рассказать своей маме о том, что пока находилась с Фрэнком в лесу, из ее сознания выпал целый ряд событий. Девушка встает с кровати, спешит по коридору. В доме тихо, мать в своей комнате, дверь закрыта.

Уже собираясь постучать, Майя вспоминает, что мама работала в ночную смену и ей не помешало бы отдохнуть. И теперь, на мгновение замешкавшись, Майя спрашивает себя, что же она скажет.

Сегодня она менее уверена в себе, и прошлая ночь уже кажется размытой, каким-то смутным впечатлением, почти, как если бы Фрэнк накачал ее наркотиками. Но вопрос в том, как бы он это провернул? Не похоже, чтобы она в коттедже пробовала рагу или что-нибудь еще. Ничего не пила и не курила. Итак, она упустила несколько минут здесь и там – так ли необычно это для нее? В конце концов, известно, что иногда она смотрит в окно, вместо того чтобы слушать своих учителей, и пропускает много автобусных остановок, мечтая наяву. Она была такой задолго до того, как встретила Фрэнка.

И разве такая, как она, имеет право винить его за пропавшие в сознании эпизоды?

Она возвращается в свою комнату. Возможно, она расскажет своей маме позже.

* * *

Майя начала собираться в колледж несколько недель назад, но бросила этим заниматься после того, как встретила Фрэнка. И сейчас ей кажется странным, что она всерьез думала об отсрочке. После того, как вложила столько труда, чтобы заработать полную стипендию в Бостонском университете.

Что, черт возьми, на нее нашло?!

Она продолжает собирать вещи, чтобы отвлечься и успокоиться, и это срабатывает. Ее мысли возвращаются к тому, что скоро она окажется в общежитии. Уоррен Тауэрс является домом для более чем 1800 студентов младших курсов, и через три дня она станет одной из них, окруженная людьми своего возраста со всей страны и мира. Ее новую соседку по комнате зовут Джина, она из Сан-Франциско, и Майе не терпится с ней познакомиться.

У каждой из них на своей половине комнаты будут узкая кровать, письменный стол, комод, полка и небольшой шкаф. Не так уж много места, но у Майи есть планы на свою сторону. Она повесит репродукцию Сальвадора Дали, где изображены слоны на ногах, похожих на ходули, и пробковую доску для объявлений с фотографиями, на большинстве из которых Обри и сама Майя. В общежитии у нее будет место только для любимых вещей: компакт-дисков, одежды, украшений и книг, включая, конечно же, ту, которую написал ее отец.

Книга ее отца лежит на столе. Она нечасто заглядывала в нее с тех пор, как познакомилась с Фрэнком. Беря ее в руки сейчас, она мысленно возвращается ко вчерашнему вечеру, к тому, как над их тарелками поднимался пар. Книга ее отца – последнее, о чем она вспомнила, прежде чем обнаружила, что идет под дождем рядом с Фрэнком.

Раньше эти страницы заставляли ее думать об отце, но теперь они возвращают запах дома Фрэнка – еды, огня, холодного ночного воздуха, – поэтому она не возьмет ее с собой. У нее все равно не будет времени читать книгу, когда начнутся занятия.

Подойдя к своему шкафу, она достает плотный свитер, который подойдет для осени, и ее мысли обращаются к этому времени года в Бостоне. Прохладные и ясные дни, сверкающие ночи. Листопад в городе. Вечеринки на Хэллоуин. Как будто все волнение, которое она должна была испытывать в течение последних нескольких недель, наконец-то нахлынуло на нее, и теперь она не может дождаться. Странно, размышляет она, что с того дня, как они встретились с Фрэнком, она почти все время думала только о нем, но сегодня кажется, что все ее безмерные чувства к нему – тоска, ревность – были карточным домиком, который внезапно рухнул.

Обри была права, не доверяя ему с самого начала. Вероятно, именно поэтому – внезапно осознает Майя – она надела красное платье: чтобы вывести на поверхность то, что она почувствовала во Фрэнке еще до того, как встретила его. Что он на самом деле плохо относится к ее лучшей подруге. Майя не в состоянии объяснить, а тем более изменить то, как она вела себя последние несколько дней, но она может попросить прощения. Они и раньше спорили с Обри из-за мелочей, например, какой DVD взять напрокат в видеомагазине, но ничего похожего на эту ситуацию никогда не было.

Она извинится перед концертом Tender Wallpaper сегодня вечером. Ее билет приколот к пробковой доске на стене, а наклейка с изображением группы, которая прилагалась к нему, приклеена к прикроватной тумбочке. Около полудня она идет на кухню за хлопьями и стаканом апельсинового сока. Телефон на кухне мигает красным из-за пропущенных вызовов. Звонок отключен, как это обычно бывает после ночной смены матери.

У нее появляется дурное предчувствие еще до того, как она видит, от кого эти семнадцать звонков.

Когда она собирается проверить, загорается сигнал еще одного вызова.

Это он.

Она узнает городской телефон его отца на определителе номера и поднимает трубку так, будто та живая. Она не хочет отвечать, но знает, что, если она этого не сделает, он будет продолжать пытаться, пока кто-нибудь не возьмет трубку. А Майя не хочет, чтобы этим человеком была ее мама.

– Привет, – говорит она.

– Привет, Майя… – Он всегда был таким уверенным, таким хладнокровным, но сейчас его голос звучит грубо и встревоженно. – Как ты?

– Прекрасно.

Ей следует взвесить все, что она собирается сказать. И подумать, как именно это говорить.

– Прошлой ночью ты казалась очень расстроенной. Я волновался. – Она подумывает объяснить, почему она была расстроена, но не делает этого, потому что какой от этого толк? Фрэнк лжец. Ей просто нужно заставить его остановиться. – Майя?

– Я здесь. – Она берет беспроводной телефон и выходит на крыльцо, чтобы не разбудить маму.

– Чем сегодня собираешься заниматься?

– На самом деле я очень занята… – говорит она так мягко, как только может. – Мне нужно многое сделать, прежде чем я уеду… Послушай, я думаю, что нам больше не стоит встречаться.

Кажется, это самый простой способ – быстро и по существу. И это правда, что она хочет провести то немногое время, которое у нее осталось, с людьми, по которым она будет скучать больше всего: со своей мамой и с Обри. Майе жаль только, что она не поняла этого раньше.

Фрэнк долгое время молчит.

– Хорошо, – произносит он. – Круто. Никаких проблем. – Она выдыхает. – О, только я еще звонил, чтобы попросить у тебя номер Обри, – добавляет он, – надеюсь, это не покажется тебе странным.

Внезапная вспышка ревности, казалось бы, неизбежна, и еще вчера этот вопрос пробил бы дыру прямо в Майе, но сегодня ей трудно не рассмеяться над жалкой попыткой Фрэнка заставить ее ревновать.

– Конечно, – произносит она с нарочито вежливым безразличием. – Почему бы и нет. У тебя есть ручка?

– Н-да. – Утвердительный ответ сквозь стиснутые зубы.

– Четыре-один-три… – начинает она. Но потом ей приходит в голову, что Обри, вероятно, не хотела бы, чтобы Фрэнк звонил ей.

– Алло?

– Знаешь, – говорит Майя, – наверное, мне следует спросить, прежде чем давать ее номер.

Фрэнк издает мрачный, саркастический смешок.

– Как так получается, – интересуется он, – что ты можешь ревновать к Обри и в то же время так явно смотреть на нее свысока?

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – раздражается она. – Послушай, Фрэнк, я должна…

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Ты же не хочешь, чтобы я ей звонил, не так ли?

Майя крепче сжимает телефон.

– Честно говоря, мне все равно, что ты делаешь, Фрэнк.

– Ты не хочешь, чтобы я ей звонил, но в то же время сама не хочешь ей звонить. Я видел, как ты с ней обращаешься, будто она ничего для тебя не значит. Будто она какая-то простушка, а ты нет. Будто ты умнее, ты уезжаешь, а она неудачница из-за того, что остается здесь.

– Что?! Да я…

– И теперь ты делаешь то же самое со мной. Бросаешь меня, потому что я недостаточно хорош. Точно так же, и я этому свидетель, как ты бросала свою лучшую подругу и собственную мать всякий раз, когда у тебя появлялось занятие получше. – Ее глаза щиплет от слез. – Мне просто интересно: есть кто-нибудь, кому ты предана?

– Пошел ты, Фрэнк. Никогда больше мне не звони. – Она вешает трубку.

Но Фрэнк звонит снова. И снова, и снова.

В конце концов ей приходится рассказать об этом своей маме, которая взяла отгул на работе и явно вздохнула с облегчением, услышав, что их отношения закончились.

– Мы просто оставим звонок выключенным, – говорит мама. – Я уверена, что он все поймет. Давай уйдем из дома, займемся чем-нибудь.

Майя чувствует, что предвкушение отъезда витает в воздухе, когда они тем же днем поднимаются на гору Буске. Она помнит, что в детстве маме приходилось часть пути нести ее на руках. Теперь они идут прямо вверх по склону, не останавливаясь, то попадая под застывшую тень кресельного подъемника, то выходя из нее. Мама, как обычно, поет йодлем, когда они достигают вершины, что раньше всегда смущало Майю, но сегодня вызывает у нее улыбку, и когда она смотрит на море из болиголова и белых сосен и видит вдалеке свой родной город, он кажется ей красивее Альп. Она не может объяснить ту нежность, которую сегодня испытывает, и не только к своей маме, но и к Питтсфилду. Быть местным жителем – значит знать реку Хаусатоник, ходить вдоль нее, возможно, пересекать ее каждый день по дороге в школу, но не иметь возможности купаться в ней, потому что General Electric загрязнила реку полихлорированными дифенилами. Это значит повзрослеть либо до того, как GE ушла – во времена праздничных витрин в England Brothers, фургона с попкорном на Парк-сквер и вечерних прогулок по Норд-стрит по четвергам, – либо повзрослеть после. Майя так долго хотела выбраться из Питтсфилда, но теперь, незадолго до отъезда, ей кажется, что она видит его глазами того, кто уже уехал.

* * *

Лето на исходе, свет окрашен в оранжевый, и впервые за долгое время на улице не слишком жарко. Майя паркуется на улице перед двухуровневым домом Обри. Уже достаточно поздно, и большинство птиц затихли, но одинокий пересмешник поет в зарослях цикуты перед домом.

Обри снова вяжет на крыльце, закинув босые ноги на деревянные перила. На ней обрезанные шорты и футболка D.A.R.E., она еще не одета для концерта, просто Майя пришла рано.

– Привет, – говорит она. Крыльцо скрипит, когда она пересекает его и садится на пластиковый стул для патио.

– Привет, – отвечает Обри, откладывая вязание. Она все еще работает над шарфом, который начала в тот день, когда они отправились на водопад Вакона, в тот день, когда Майя впервые узнала, что Обри вяжет. Теперь шарф почти готов, и виден его узор. Полосы лимонно-зеленого и цвета виридиан.

– Красивые цвета, – говорит Майя.

– Рада, что они тебе понравились. – Обри расплывается в искренней улыбке. – Это для тебя. Прощальный подарок.

И снова Майе кажется, что она сейчас заплачет. Она носила в себе слова Фрэнка весь день, каждое из них было тяжелым камнем, который она воспринимала как наказание, потому что правда в том, что она завидовала красоте Обри, и хотя она не осознавала этого, пока Фрэнк не ткнул ее намеренно, где-то в глубине души Майя смотрела свысока на выбор подруги остаться в Питтсфилде.

– Ух ты, – выдыхает она. – Спасибо. Прости, что была такой сволочью последние две недели.

Обри спокойна.

– Ну не знаю насчет сволочи, но да, ты вела себя как дурында. – У нее легкий тон. Она отпивает из банки апельсиновой газировки, стоящей на пластиковом столике, затем предлагает немного Майе, которая с благодарностью принимает ее.

Я имею в виду – есть ли кто-нибудь, кому ты предана?

– Но, – продолжает Обри, – я тоже была не самым лучшим другом на свете.

«Это правда», – думает Майя, но с другой стороны, бо́льшая часть ее с самого начала понимала, что это просто был метод Обри. Других давних друзей у нее не было. И разве не проще распрощаться с кем-то, от кого тебе не терпится уйти?

– Так что, да, – говорит Обри. – Я тоже хороша. Прости.

Взаимные извинения повисают между ними. Майя даже не думает заговаривать о красном платье.

Обри фыркает от смеха.

– Мы такие дурынды.

Майя тоже смеется, и смех длится до тех пор, пока не остается никакой неловкости.

Младший брат Обри, Эрик, возвращается домой на закате, сжимая в руках набор карточек.

– Привет, – говорит он, задерживаясь на крыльце. Он смотрит на свою сестру-подростка снизу вверх и знает, что его могут прогнать в любую секунду. – Знаешь, – выпаливает он, – я получил своего Чаризарда обратно!

– Да ты что! – восклицает Обри. – Так держать, чувак!

Эрик сияет и показывает им карточку, на лицевой стороне которой изображен маленький монстр. Майя знает этого мальчишку с шести лет, голубые глаза широко распахнуты от любопытства, чем бы ни занимались его крутая старшая сестра и ее подруга. Раньше Майя считала его надоедливым, но теперь у нее появилось желание обнять его.

– Милый! – говорит она, глядя на карточку.

– На плите макароны с сыром, – сообщает Обри.

– А что вы тут делаете? – любопытствует он.

– Просто болтаем, малыш. Иди в дом и поешь. – Он выглядит разочарованным, но делает, как говорит сестра.

Майя собирается рассказать ей о Фрэнке, когда Обри сообщает:

– Я решила подать заявление в Университет Луизианы. Не в этом году, очевидно, но в следующем.

– Что? О боже мой!

– Знаю!

– Почему Луизиана?

Обри считает, что Луизиана – это круто, все эти протоки, испанский мох и Марди Гра[45] в Новом Орлеане. Она хочет половить бусы на шумном параде. Другая причина заключается в том, что у нее есть возможность получить там оплату обучения от государства.

– У моей мамы есть двоюродная сестра Джастина, – объясняет она, – которая живет в Лафайете, и с сегодняшнего дня я получаю всю свою почту по ее адресу. В следующем месяце я поеду туда, чтобы зарегистрироваться для голосования и получить читательский билет. Я просматриваю Craigslist[46] на предмет разовой временной работы, пока буду там, могу например набивать конверты или что-то в этом роде, чтобы иметь трудовой стаж.

– Ты думаешь, это сработает?

Обри настроена оптимистично:

– Вполне возможно.

– Держу пари, ты поступишь.

– У них высокий проходной балл. Семьдесят пять процентов или около того. К тому же я пока не определилась, что хочу изучать.

– Это нормально, многие не знают, какое направление выбрать.

– Ты знаешь.

Майя пожимает плечами. Конечно, она собирается специализироваться на английском, чтобы изучать магический реализм, как это делал ее отец, и стать известным писателем, каким должен был стать он.

– Ты пишешь стихи, – говорит она. – Может быть, ты тоже могла бы заняться писательством?

– Я больше склоняюсь к психологии. Меня всегда интересовало, почему люди делают то, что они делают. Потом есть еще философия… Я, честно говоря, ничего об этом не знаю, но я хочу, понимаешь? Похоже, это то, что мне бы понравилось.

– Определенно, – соглашается Майя. – Ты такой философ.

Обри улыбается и выглядит счастливее, чем за все лето.

– И, – небрежно добавляет она, – на всякий случай, если я не поступлю в Луизиане, я также подам документы в Массачусетс Амхерст, Массачусетс Лоуэлл и, эм… в Бостонский университет.

Майя старается не задеть гордость подруги: Обри возненавидела бы любого, даже Майю, подумай они, что она следует за ними.

– Хорошая идея, но я абсолютно уверена, что в конечном итоге ты поступишь в Луизиане. И это будет потрясающе, и я приеду навестить тебя и…

– Мы поедем в Новый Орлеан!

– Да!

Они лучезарно улыбаются друг другу. Небо темнеет.

– Знаешь, – говорит Обри, – не думаю, что сделала бы это, если бы не ты.

– О, мне кажется…

– Нет, правда. Всегда считала колледж чем-то таким, чем занимаются другие люди. Никогда не думала, что захочу поступать, но потом, когда ты поступила, поехала смотреть общежития и начала говорить о занятиях, которые собираешься посещать… это заставило меня ревновать, я просто места себе не находила. И это заставило меня осознать, что да, я действительно хочу поступить в колледж. И почему, черт возьми, я не должна этого делать?

Во дворе мигают светлячки, как беспокойное созвездие, за которым Майя и Обри наблюдают некоторое время, прежде чем войти внутрь, чтобы собраться на концерт. Когда Обри спрашивает о Фрэнке, Майя подумывает рассказать ей все – о его красивом, но жутковатом коттедже в лесу и об отрезке времени, который она там потеряла, – но с каждым проходящим часом все это кажется все более невероятным. Ее уверенность тает. Не говоря уже о том, что сегодняшний вечер обещает быть веселым, и она не хочет, чтобы Фрэнк в нем присутствовал. Не хочет возвращаться к тому, что он наговорил ей по телефону.

– Ты была права, – это все, что она пока сообщает Обри. – Долгая история, но да – Фрэнк определенно странный.

* * *

Tender Wallpaper – это трио сестер, которые гармонируют так, как могут только сестры, под аккомпанемент синтезаторов и ударных. Их образы и музыка мрачны и театральны; они появляются на сцене, задрапированной блестками и освещением, напоминающим подводное. Их голоса тоже звучат будто из-под воды, похожие на голоса сирен под аккомпанемент пианино. Майя и Обри уже однажды видели их на концерте, и в прошлый раз девушки из группы обыграли тот факт, что они сестры, нарядившись как Мойры. В хореографии фигурировала гигантская катушка платиновой нити: одна сестра разматывала нить, другая измеряла ее, а третья обрезала большими ножницами. Но сегодня вечером Майя не может уловить тему. Они с Обри протолкались к передней части зала средних размеров и стоят рядом со сценой, покачиваясь в такт музыке. Сестры одеты в длинные облегающие платья и накидки, одна – в зеленую, вторая – в красную, третья – в синюю.

– Кого они изображают? – спрашивает Майя у Обри между песнями.

Обри улыбается:

– В самом деле? Ты правда не понимаешь?

Начинается новая песня, а Майя все ломает голову над темой концерта, но она не может вспомнить ни одного другого известного трио, в которое сестры могли бы переодеться. Она даже начинает задумываться, не издевается ли над ней Обри. Это было бы очень в ее духе.

Ближе к концу шоу сестры начинают водить пальцами над зрителями, словно произнося заклинания, и свет сходит с ума, лучи зеленого, красного и синего цвета накладываются друг на друга, переходя в более темные оттенки, по мере того как голоса сливаются в нечто, что звучит не как гармония, а единым голосом огромного божественного, не-совсем-человеческого существа.

– Просто скажи мне, – требует Майя, когда песня заканчивается.

Обри прикладывает ладони к уху своей подруги и говорит:

– Флора, Фауна и Меривеза.

Конечно! Феи-крестные из «Спящей красавицы». Майя не смотрела этот фильм с тех пор, как была ребенком, но теперь он возвращается к ней, красочные заклинания, слетающие с волшебных палочек. Волшебный пирог. Волшебное платье. Не удивительно, что Обри помнит все это. Она любит сказки и волшебство. И грустные песни. Последняя композиция этого вечера – ее любимая, и когда она начинает звучать, Обри закрывает глаза и растворяется в музыке.

Двадцать девять

Майя ждала чуть дольше, дабы убедиться, что мама уснула, прежде чем взять ключи и поехать на ее машине к домику Фрэнка. Ночное время было не идеальным выбором, но Бренда никогда бы не позволила Майе одолжить машину, учитывая нынешнее состояние девушки: когда ее лихорадило, она нервничала и была охвачена нетерпением, которое отказывалась объяснять. Она просто надеялась, что Фрэнк сегодня вечером, как обычно, находится в баре, а не в своем коттедже. Ее план состоял в том, чтобы отправится туда, осмотреться, если окажется, что дома никого нет, заглянуть в окна. Она предполагала, что если даже это ничего не даст, то одно лишь пребывание там может хотя бы приблизить ее к истине. Учитывая, как картина Кристины – одно-единственное изображение, пробудило воспоминания, которые, как она думала, стерлись из ее памяти.

Она поехала быстрее, выбравшись из центра города с его светофорами и более плотным движением. Прошло два часа с тех пор, как она выпила второй мартини в пабе «У Патрика» – она позаботилась об этом перед тем, как сесть за руль, и даже проглотила миску с остатками чили, заверяя маму в процессе жевания, что это было так же вкусно, как и всегда. Хотя не была голодна.

Семь лет назад Майя чуть не пропустила поворот на Каскад-стрит, но на этот раз ее телефон, лежавший на пассажирском сиденье, облегчил ей задачу, указав направление, – во всяком случае, пока у нее еще была связь. Деревья теснились вокруг. Государственный лес, такой зеленый летом, в это время года был похож на скелет, и Майя без проблем заметила слева почтовый ящик, когда приблизилась к нему. Казалось, она помнила больше, чем думала.

Она припарковалась в конце длинной извилистой подъездной аллеи и остаток пути до места, которое когда-то было домом отца Фрэнка, прошла пешком. Кто-то, должно быть, уже купил его, хотя она предположила, что если Фрэнк действительно получил большое наследство, вполне возможно, он сохранил его для себя. Ее сердце учащенно забилось, когда она приблизилась к строению и увидела свет в одном из окон верхнего этажа. Все выглядело не так замечательно, как в ее памяти, или, может быть, за последние семь лет все пошло под откос. Крыльцо просело, краска облупилась, и отсутствовали две ставни.

Она замедлила шаг и ступала осторожно, как будто тот, кто был внутри, мог услышать, как ее кроссовки хрустят по снегу. Летом она, возможно, и пригнулась бы, пересекая широкий двор, прячась в высокой траве, но если бы кто-нибудь выглянул сейчас в окно, то увидел бы ее отчетливо выделяющейся силуэт на фоне белой простыни. Луна придавала снегу арктическую синеву. Древний тополь возвышался у въезда на заброшенную дорогу, его серые ветви, сгрудившиеся в округлую массу, напомнили ей своим очертанием строение мозга. Она прошла под его «долями», входя в лес, где над ее головой ветки деревьев расползались, как артерии. На этот раз она взяла у мамы фонарь, но оказалось, что в нем нет необходимости. Вокруг сверкал снег, хотя девушка не ощущала холода. Адреналин согревал ее. Она подумала обо всех усилиях, которые приложила, чтобы подавить свои воспоминания о том времени, когда она находилась здесь в последний раз, о бесчисленных таблетках, которые она принимала только для того, чтобы правда так и продолжала кипеть под этим фальшивым комфортом, который никогда не соответствовал ее реальным ощущениям. Прямо сейчас ей следовало бы прийти в ужас, и так оно и было, однако вместе с тем возникло и облегчение от того, что она наконец-то добралась до корня тайны Фрэнка – и она чувствовала, что подбирается близко, что почти может протянуть руку и коснуться ее пальцами.

На этот раз, приближаясь к мосту, она не услышала журчания ручья – должно быть, он замерз, – но это не имело значения. По дороге, пусть и явно заброшенной, идти было достаточно легко. Прямая тропинка через лес.

Хотя теперь, шагая по ней, девушка почувствовала какую-то странность – в самом ее существовании. Внезапно Майю словно осенило, она не могла поверить, что не подумала об этом раньше. Как она могла быть такой тупицей в семнадцать лет? Было очевидно – как тогда, так и сейчас, – что по этой дороге уже много лет никто не ездил.

«Тебе придется отправиться туда пешком», – заявил тогда отец Фрэнка.

И вдруг она поняла всю жестокость его улыбки. Он действительно смеялся над ней. Фрэнк ни за что не смог бы пронести все необходимое для постройки коттеджа – пиломатериалы, плиту, две раковины, все эти камни для камина, – проделывая весь этот путь пешком.

Но тогда Майя не могла быть настолько тупой, не так ли? Она наверняка уже догадывалась об этом раньше – теперь же она вспомнила об этом. Все произошедшее всплыло в памяти в тот момент, когда она увидела мост.

Тридцать

Майя останавливается как вкопанная, когда он появляется в поле зрения – мост, который даже на велосипеде пересекать небезопасно. Фонарь, одолженный отцом Фрэнка, мерцает в ее руке. Прохладный ветер скользит по листьям, рассеивая остатки дневного тепла, пока она стоит, анализируя это.

Холодок пробегает у нее по спине.

Мост перед ней не просто заброшен – он разваливается. Затерянный в истории мост из проржавевших останков, башенки, похожие на грудную клетку великана. Большие куски бетона отвалились, оставив лишь полоску проходимой дороги посередине.

Она уже собирается повернуть назад, потрясенная до глубины души, когда замечает свет на другом берегу ручья. Она прищуривается. Свет больше, устойчивее и пространнее, чем от фонаря. Она делает несколько шагов, подходя ближе, и теперь она уверена в этом. Там, по ту сторону разрушенного моста кто-то есть. Она предполагает, что это, должно быть, Фрэнк, хотя и не может его разглядеть.

Все ее инстинкты подсказывают, что нужно уйти, но она этого не делает. То самое любопытство, которое ощущается почти как принуждение, становится сильнее с каждым шагом, как будто ее притянула сюда сегодня вечером какая-то невидимая ниточка. К тому же если Фрэнк пересек мост, он должен быть достаточно безопасным. Она чрезвычайно осторожна, перебираясь по нему, ступая как по натянутому канату, когда добирается до середины, где края обрываются с обеих сторон.

Мост здесь всего около трех футов в ширину, вода внизу быстрая и черная. Ручей выглядит глубоким. Она дрожит, когда добирается до другой стороны и проходит через последнюю группу деревьев на поляну. Теперь становится ясно, почему Фрэнк так странно относится к своему коттеджу, но от того, что она видит, у нее все равно перехватывает дыхание.

Здесь нет никакого коттеджа. От фундамента остался только выветренный бетон – широкий, потрескавшийся прямоугольник посреди поляны. Именно здесь она находит Фрэнка, полулежащего поверх плюшевого красного спального мешка в нескольких футах от того места, где, по-видимому, находился камин. Он установил на этом месте лампу на батарейках. Именно ее оранжевое свечение она заметила с другой стороны моста: грубую копию пламени уютных каминов, возможно, горевших здесь когда-то, в какую бы эпоху этот дом ни стоял на самом деле.

Он щурится от яркого света ее фонаря, когда она приближается, но не выглядит удивленным, увидев ее. Он слабо улыбается, кажется, даже извиняясь, не меняя свою удобную на вид позу, пока она осматривается вокруг. Переносная лампа и спальный мешок, кувшин с водой, его рюкзак и наполовину очищенный апельсин.

На нем фланелевая рубашка и джинсы, но обуви нет. Его ботинки стоят в нескольких ярдах на краю фундамента, как будто он оставил их у входной двери, как будто не хотел пачкать полы, и мысль о том, что он играет здесь понарошку, ведет себя так, как будто дом настоящий, так абсурдна, печальна и странна, что испуганный смех вырывается у нее из горла, и она прикрывает рот, словно пытаясь удержать его внутри.

– Привет, – говорит Фрэнк. Его голос звучит робко, или устало, или и то и другое вместе.

– Фрэнк…

– Я понимаю… Мне так жаль, Майя.

Но она слишком сбита с толку, чтобы сердиться.

– Зачем тебе лгать о чем-то подобном?

Он испускает долгий вздох.

– Думаю, на самом деле этому нет оправдания, не так ли?

Может и нет, но она все равно хочет получить ответ. Она смотрит на него сверху вниз, в ожидании; фонарь в ее ладони, болтающийся сбоку, освещает потрескавшийся фундамент.

– Правда в том, – начинает он, – что я простой парень, который живет дома и заботится о своем отце. У меня даже нет собственной машины, и я стесняюсь своей работы. А ты… Ну, ты, очевидно, сможешь добиться большего.

Она сдерживает недоуменный смешок.

– Ты хочешь сказать, что придумал коттедж… чтобы произвести на меня впечатление? – Он опускает голову. – Ты, должно быть, шутишь.

– Мне жаль, – повторяет он снова.

Но это все равно что Дороти отодвигает занавес, чтобы показать человека, притворяющегося волшебником.

– Тебе в действительности… в действительности не было необходимости это делать, – признается она. – Я была влюблена в тебя по уши.

Она не хотела использовать прошедшее время, но они оба это заметили. Поднимается ветер, шелестя листьями, и когда Фрэнк снова заговаривает, его голос настолько тих, что Майе приходится подойти ближе, чтобы расслышать. Теперь она стоит на краю его спального мешка, глядя в его печальные глаза.

– Просто ты уезжаешь в Бостонский университет, – говорит он. – Я не хотел, чтобы ты думала обо мне, как о каком-то простаке, у которого ничего не происходит. Мне двадцать лет, и я живу дома со своим папой.

– Я никогда не думала о тебе в таком ключе, – качает она головой. Теперь она совсем запуталась. Она примчалась сюда сегодня вечером в порыве ревности и страстного увлечения, желая знать, почему он был с Обри, но когда увидела его сейчас – босого и одинокого в лесу, – словно чары рассеялись. Возможно, он солгал насчет коттеджа, чтобы произвести на нее впечатление, но это не объясняет, почему он сейчас здесь. Это не объясняет ни спальный мешок, ни обувь, оставленную у воображаемой двери. – Ты вообще в порядке? Как долго ты здесь находишься?

– Недолго, – бормочет он, отводя взгляд.

– И почему…

Он делает глубокий, прерывистый вдох.

– Потому что я чувствую себя здесь в безопасности.

– В безопасности? От чего?

– От моего отца.

Майя вспоминает упоминание Фрэнка о проблемах дома, когда он был маленьким.

– Он что-то сделал?

Фрэнк резко выдыхает. Это может быть вздох печали или насмешка – сейчас он смотрит вниз, так что понять невозможно.

– Он много чего сделал. Мне… моей маме… и совершенно незнакомым людям. По этой причине моя мама забрала меня от него, когда мне было двенадцать. Он опасен.

Майя оглядывается через плечо, как будто его отец мог последовать за ней сюда. Теперь она знает, как должна была догадываться и раньше, что Фрэнк, возможно, лжет. Но с другой стороны, его отец заставлял ее нервничать.

– Тогда почему ты остаешься с ним? – уточняет она. – Если он опасен, тебе следует обратиться в полицию.

Фрэнк качает головой.

– Они не поймут. Мой отец никогда никого и пальцем не тронул. Он причиняет людям боль другими способами. Он умеет манипулировать. Управлять. Раньше он был профессором психологии, но потом попал в какую-то передрягу и потерял работу, лицензию психолога, потерял все. Он был разорен. Он вымещал злость на мне и моей маме.

– Мне жаль это слышать, Фрэнк… – Но теперь она чувствует, что он пытается увести разговор от текущей ситуации, от ее странности, и она пытается вернуть его обратно. Она не будет втянута в еще одну из его фантазий. – Я все еще не понимаю, что ты здесь делаешь, – настаивает она.

Фрэнк подтягивает колени к груди, обхватывая себя руками. Он говорит так тихо, что она не слышит, и ей приходится придвинуться ближе, чтобы оказаться прямо над ним. Отсюда он кажется маленьким. Беспомощным.

– Что ты сказал? – переспрашивает она. У нее нежный голос.

– Я сказал, что для меня это было реально. Когда мне было десять, я заблудился и думал в ту ночь, что умру один в лесу. Знаю, звучит безумно, но коттедж… он спас меня. Мне нужно было, чтобы он был здесь, рядом со мной. И так оно и было. Я представил его очень ясно, вплоть до мельчайших деталей, и когда закрыл глаза, мне показалось, что я нахожусь в нем. Как будто в доме. В более безопасном, любящем доме, чем тот, который я покинул. В месте, где нет моего отца. После этого я часто возвращался сюда, днем и ночью, когда мне приходилось убегать. Это то место, куда мне хотелось прийти – самый настоящий дом, какой я когда-либо знал. Я сидел здесь точно так же, как сегодня вечером, и представлял себе дверь своего коттеджа. Мне действительно нужно было увидеть ее, прежде чем войти внутрь. Цвет сосны, латунная ручка. Я должен был чувствовать дверную ручку в своей ладони, и если бы я мог это сделать, то мог бы повернуть ее, и все желаемое ждало бы меня с другой стороны. Дом. Что-нибудь вкусненькое на плите, огонь в камине. Большой, уютный диван.

Майя кивает. Она легко может представить себе то, что он описывает, – она представляла и раньше, и у нее получается это сейчас.

Есть грусть в осознании того, что все это ненастоящее, но что еще печальнее, так это понимание того, как он заставил образ казаться существующим. Причина, по которой коттедж показался ей реальным, заключалась в том, что Фрэнк потратил много часов на то, чтобы создать его в своей голове. Здесь, на этой поляне. Один. Он знает каждую половицу и шкафчик так, словно сам их устанавливал; он знает все завитки на сосне. Знает настолько, что когда он говорит об этом месте, так как сейчас, оно оживает. Тепло огня. Этот запах. Она не понимает, зачем он продолжает рассказывать ей все это в данный момент, когда она уже знает, что это выдумка. И тем не менее ей приятно слушать. Она понимает. Она не винит его ни в чем. Каждому нужно куда-то возвращаться.

Она потеряла нить его речи, и он замолкает.

Она слышит сзади звук, похожий на хлопанье двери. Звук, который здесь не имеет смысла, но все же безошибочно узнаваем – скрип петель, за которым следует негромкий хлопок двери, входящей в раму, – прямо у нее за спиной. Что-то подсказывает ей, что не стоит оборачиваться, но она все равно оборачивается. Она должна знать. Медленно повернувшись, она видит Фрэнка, стоящего за ней.

Прямо у входной двери – должно быть, ветер захлопнул ее.

Ее рот приоткрывается, когда она любуется делом его рук. Он был слишком скромен в отношении своего коттеджа. Здесь все идеально. Переплетя свои пальцы с ее, он устраивает ей грандиозную экскурсию, и Майя не может перестать улыбаться. Затем подается дразнящий ароматом суп, который она так и не попробовала, потому что внезапное воспоминание о книге ее отца угрожает разрушить иллюзию.

Однако Фрэнк не хочет ее отпускать. Фрэнк считает, что ей следует переехать к нему.

Он предлагает ей расслабиться, съесть суп, а когда она не повинуется, со стуком кладет ложку на стол. Опускается на одно колено, как будто собирается просить ее руки, но в его глазах кипит ярость, и вместо кольца он вкладывает ей в руку какую-то вещь чуть большего размера. Она чувствует прикосновение ее металлических зубьев на своей ладони, опускает взгляд и видит ключ от коттеджа. И на какое-то мгновение приходит в замешательство.

Зачем Майе ключ от дома, в котором она уже находится?

Но как только она об этом задумывается, мысль ускользает, и то, что произойдет в течение следующих нескольких минут, будет лежать погребенным на самом дне ее сознания в течение семи лет.

* * *

Она расслабляется.

Ее дыхание и ее сердце замедляются.

Ей так хорошо здесь. Она обмякает, ссутулившись на своем месте за столом.

– Хорошо, – произносит Фрэнк. – Хорошо. – Он встает с колен и улыбается ей, глядя сверху вниз. – Теперь ты чувствуешь себя лучше, – продолжает он. – Спокойнее.

Сейчас она чувствует себя лучше. Спокойнее.

– Может быть, ты хочешь посидеть у огня? – То, как он это произносит, не похоже на вопрос. – Устраивайся поудобнее. Расслабь свои усталые ноги.

Майе ничего так не хотелось, как посидеть перед камином, устроиться поудобнее и расслабить уставшие ноги.

– Здесь ты чувствуешь себя в безопасности, – повторяет он.

Ее тело вяло вздрагивает, когда что-то холодное и мокрое ударяет ее сзади по шее. Она хмурится.

– Ты чувствуешь себя здесь в безопасности, – повторяет он снова.

Вторая холодная капля падает ей на колено. Бодрящая жидкость стекает по ее голой икре, и Майя сосредотачивается на этом ощущении покалывания, приближающегося к ее лодыжке. Затем еще одна капля, и еще на плечо, лоб, запястье, приводят ее в себя. Шум дождя заглушает голос Фрэнка ровно настолько, чтобы она поняла, что ей нужно бежать.

Он встает.

– Пойдем со мной.

Она не собирается подчиняться, но (о боже!) именно это она и делает. Она поднимается со своего места за столом, как будто ее ноги принадлежат кому-то другому. Она не может помешать им последовать за ним, когда он подводит ее ближе к огню; оранжевый свет мерцает на его лице. Она чувствует сладкий запах горящего дерева.

«Посмотри на свет», – ей кажется, что она слышит, как он произносит это, или, может быть, это ручей, его тихий плеск убаюкивает ее все сильнее и сильнее, и вот уже огонь – единственное, что она может видеть. И чувствовать. И это похоже на возвращение с холода, как будто она внезапно поймала все, за чем когда-либо гналась. Уверенность. Одобрение. Любовь. Свет воспринимается как удовлетворение, как солнце на ее лице и пахнет тающим снегом. Он поет, как колокольчики. «Теперь ты в безопасности, – говорит поток. – Ты дома». И это именно то чувство, когда возвращаешься домой. Но она знает. Даже когда она жаждет тепла камина, пламени, переливающегося красным, оранжевым, синим и золотым, часть ее знает, что «дом» – неподходящее слово для этого места.

Как в той истории. Подобно Пиксану, обманутому самозванцами, вглядывающемуся в туман, Майя знает, что ее истинный дом находится в другом месте.

– Ты… – шепчет она, хотя пыталась прокричать это. Капля дождя на ее щеке! Каждая ее частичка хочет раствориться в свете. Но она отводит взгляд и свирепо смотрит на Фрэнка. – Ты обманул меня.

– Расслабься, – говорит он. Но сейчас его голос звучит не так уверенно.

Она качает головой, гнев нарастает, угрожая прорваться сквозь любое наложенное им заклинание.

– Что ты со мной сделал?

– Послушай меня, Майя, тебе нужно успокоиться…

– Я знаю, – говорит она.

И тут же грубо отесанные бревна, из которых состоит стена за его спиной, начинают выглядеть еще более деревенскими. Они начинают походить на деревья. Между досками пола прорастают сорняки, и теперь она видит над собой не крышу, а бесконечную бездну ночного неба, и это все равно что посмотреть вниз и внезапно обнаружить себя на краю Большого каньона. Огромный, клубящийся ужас. Ошеломляющая необъятность.

– Майя! – умоляет он.

Она смотрит ему в лицо. Он разговаривал с ней, без умолку, все это время, пока она была занята тем, что смотрела на небо, или на стену, или на огонь, или на суп.

Но Майе не обязательно слушать. Теперь она это знает. Фрэнк умоляет ее глазами не произносить этого, но это только подслащивает слова, вертящиеся у нее на языке.

– Здесь нет дома, – выпаливает она, и словно по сигналу то, что от него осталось, растворяется и потолок превращается в небо, а пол – в землю.

Она теряет ориентацию, пытаясь убежать. Ее ноги не слушаются, или она забыла, как ими пользоваться. Собрав остатки сил, она пытается рвануться вперед, но нижняя половина ее тела чувствует себя скованной в неудобном положении.

Проблема обнаруживается, как только она опускает взгляд. И она заключается в том, что Майя на самом деле не стоит перед камином, а сидит в темноте, под дождем. Неудивительно, что она не может перейти на бег – ее ноги скрещены.

Они с Фрэнком сидят на его спальном мешке в ярком свете его лампы на батарейках, промокшие насквозь. Все ее конечности затекли, и она неуклюже поднимается на ноги, спальный мешок скользит под ее руками.

– Майя, подожди…

От головокружения у нее темнеет в глазах, но она справляется с этим, чуть не споткнувшись о недоеденный апельсин, который Фрэнк чистил, когда она пришла. Она спускается с фундамента на мокрую землю и переходит на бег. Облака сейчас закрывают луну. Она забыла фонарик и может видеть только на несколько футов перед собой, когда ныряет между деревьями за пределами поляны.

Она не видит краев моста, когда выбегает на него.

– Стой!

Она игнорирует его. Мокрая дорога усыпана гравием. Тревожные звоночки звенят у нее в груди, и что-то подсказывает ей притормозить, когда она приближается к середине моста, но она игнорирует свою интуицию в своем желании убежать от него. Она слышит его шаги за спиной сквозь шум льющейся воды.

– Берегись! – кричит он.

Фонарь вспыхивает у нее за спиной, освещая обвалившуюся часть моста прямо впереди – отвесный обрыв, к которому она мчалась.

Майя вскрикивает, размахивает руками. Она отшатывается от края прямо в объятия Фрэнка.

– Ш-ш-ш… – шепчет он, прижимая ее к себе. – Теперь с тобой все в порядке, просто расслабься. Здесь нечего бояться.

Но Майя не поверит ему дважды. Она вырывается из его объятий и уже собирается перебежать узкий отрезок рухнувшего моста, когда он выключает фонарь своего отца.

Темнота полная.

Поднимается ветер, ливень усиливается. То, что недавно начиналось как прерывистый дождь, переросло в настоящий поток, такой шумный, что пришлось бы кричать, чтобы быть услышанным. Без света фонаря края дороги исчезают в темноте, и если она прямо сейчас пересечет этот узкий участок, каждый шаг либо приблизит ее к безопасности, к машине, к маме, к дому, либо низвергнет в бурлящую реку, которая больше не была тем спокойным ручейком, каким казалась ей раньше.

Поэтому она опускается на землю и на ощупь пробирается вперед. Она проводит ладонями по краям, битый бетон шершав под ее ладонями и коленями. Она знает, что легко может упасть, а она никогда не была хорошей пловчихой, хотя и это не имело бы значения, если бы она приземлилась головой вперед на валун.

Она двигается осторожно, но быстро, поскольку он все еще позади нее – она знает, что он что-то говорит, но изо всех сил старается не слушать, сосредоточившись только на дожде, барабанящем по мосту и реке, превращающем грязь под ней в тину. В конце концов полоса дороги, по которой она пробирается, снова расширяется. Она мгновенно вскакивает на ноги, почти ничего не видя, но все, что ей нужно делать, это оставаться на этой дороге, и она приведет ее обратно к машине.

Она срывается на бег, он следует за ней – она слышит его тяжелые шаги, – не замедляя шага, даже когда дорога снова ныряет в лес.

Но тут у нее за спиной раздается позвякивание ключей. Ее сердце замирает. Ее ноги заплетаются, и Фрэнк надвигается все ближе до тех пор, пока она не чувствует жар его тела, прижимающегося к ней.

– Ты забыла это, – шепчет он ей на ухо.

Она не оборачивается. Она уверена, что могла бы убежать от него – но это не важно, не так ли, если у Фрэнка ключи от ее машины?

– Отдай их мне! – Она говорит настойчиво, но ее голос тонет в шуме дождя.

– Конечно, – отвечает он, слегка возмущенный.

Она протягивает руку за громоздкой связкой, тяжелой от множества ключей ее мамы, висящих на ней, – от дома, машины, рабочего шкафчика, садового сарая – и мини-фонарика. Но Фрэнк вкладывает в ее ладонь совсем не это.

Он отдает ей свой собственный ключ.

Тридцать один

Слезы Майи растопили дыры в лунно-голубом снегу, когда она возвращалась от заброшенного моста к машине своей мамы. Она вспомнила, как в последний раз проходила этим путем, как Фрэнк обнимал ее за плечи, пока она пыталась понять, что они делают под дождем. Она вспомнила, как оглядывалась назад, не в силах увидеть мост или вызвать какие-либо воспоминания о нем или о том, как она пересекла его и покрытую листвой дорогу, уходящую в темноту.

Фрэнк пытался заставить ее думать, что это она ведет себя странно, что он просто проводил ее до машины, как он сама попросила, но она сбежала от него, как только сориентировалась и осознала, что он что-то с ней сделал. Майя планировала рассказать обо всем маме, когда вернется домой.

Но потом задумалась – что именно она скажет маме?

Бренда работала в ту ночь, и Майя, промокшая до нитки, опустошенная и с затуманенной головой после пребывания в коттедже, решила обдумать ситуацию и сделать все возможное, чтобы объясниться утром. Но, проснувшись, она почувствовала неуверенность, словно Фрэнк заронил в ней зернышко сомнения, которое проросло за ночь, затуманив в ее сознании все, что произошло.

Сейчас Майя оплакивала ту версию себя, которая так охотно усомнилась в собственном опыте. Конечно, Фрэнк что-то с ней сделал! Он убедил ее в существовании места, которого не существовало, и каким-то образом заставил поверить, что она там была. Он заморочил ей голову. Слезы вернули чувствительность ее лицу, хотя все остальное тело оставалось онемевшим; снег таял в ее кроссовках, когда она кралась обратно по пустой лужайке перед домом, который принадлежал отцу Фрэнка. Теперь стало очевидным, кто живет здесь в настоящее время.

Потому что где еще мог спать Фрэнк? Вряд ли он мог найти убежище под крышей, существующей только в его голове. Свет в окне больше не горел, и, садясь в машину, она представила, как он спит в своей детской комнате в доме своего отца, беззащитный, одинокий, такой же уязвимый в этот момент, какой она была в семнадцать лет.

Она представила, как стоит над ним с ножом.

* * *

Майя искала определение тому, что Фрэнк сделал с ней, как собака гоняется за своим хвостом, описывая головокружительные круги, – ответ вроде так близок, но все еще находится на расстоянии последнего дюйма, сводящего с ума. Она держала руль обеими руками и притормаживала на каждом повороте. Ей приходилось быть внимательной на дороге в это время года, какой бы измученной она ни была.

Поток воспоминаний опустошил ее, она была готова упасть в обморок и все же знала, что, когда ляжет в постель, снова не заснет. Такова была жестокость отмены бензодиазепинов. Пинта джина была куплена по пути домой исключительно в лечебных целях. Ей нужно было подумать, но ее мысли продолжали запутываться в клубки, которые она не могла распутать, и она решила, что это происходит из-за отсутствия сна.

Вернувшись домой, девушка с облегчением обнаружила, что за два часа, прошедшие с тех пор, как она без разрешения взяла машину, мама не просыпалась. Она налила себе стакан апельсинового сока в качестве витамина С, затем добавила примерно половину джина, чтобы легче уснуть. Она принесла напиток с собой в постель, быстро выпила его и опустилась на мягкий матрас. Ее руки и ноги покалывало по мере того, как оттаивала кровь, и вскоре девушка начала отключаться.

У нее было искушение проигнорировать звонок телефона, переключить его на голосовую почту, позволить джину усыпить ее, но потом до нее дошло, что сегодня утром она не позвонила на работу, чтобы сообщить, что все еще больна. Если это звонил ее босс, Майя должна ответить – она не могла позволить себе вдобавок ко всему прочему быть уволенной. Ее рука высунулась из-под одеяла.

Когда она увидела номер вызывающего абонента, облегчение захлестнуло ее так же сильно, как джин.

– Дэн! – выпалила она.

– Привет…

– Как… как у тебя дела?

– Полагаю, хорошо. Половина экзаменов пройдена.

В его голосе не было тех радости или облегчения, что чувствовала она.

– Я уверена, что ты справишься в лучшем виде, – слабо произнесла она.

– Послушай, извини, что я не ответил тебе.

Ее грудь сжалась.

– Все в порядке, я знаю, ты занят.

Он ничего не ответил.

Она затаила дыхание. Вероятно, если бы ни один из них так и не заговорил, разговор закончился бы и они смогли бы вернуться к тому, как все было раньше.

– Что с тобой происходит, Майя?

Она хотела рассказать ему о том, что ей удалось вспомнить сегодня вечером, – она слишком долго носила это в себе. Но сделать это сейчас значило бы рискнуть показаться такой, какой она была семь лет назад, когда предполагала, что Фрэнк наложил на нее какие-то чары, заставив ее видеть то, чего не было.

По-прежнему то, что он сделал, было похоже на волшебство.

– Ну что? – спросил Дэн с нажимом. – Ты не хочешь мне говорить, не так ли?

– Пожалуйста, – произнесла она почти плача. – Я хочу, просто это…

– Ясно, – сказал он ровным голосом. – Уверен, что у тебя есть свои причины, и, послушай, я уважаю это. Но честно говоря, я на такое не подписывался. Я не хочу таких отношений, в которых кто-то из нас чувствует, что должен скрывать от…

– У меня ломка от транквилизатора.

– Прости, что?

Она постоянно искала подходящий момент, чтобы рассказать ему, когда-нибудь в будущем, но момент так и не наступил. И если определение того, что Фрэнк сделал с ней, оставалось в странном мутном бульоне, все то, что происходило в ее голове, показалось удивительно понятным, как только слово «транквилизатор» сорвалось с ее губ.

– Господи, – пробормотал Дэн, услышав ее признание. – Не понимаю… почему ты скрывала это от меня?

– Не знаю, – ответила она. – Это не казалось важным, когда мы встретились, поэтому я не упоминала об этом, а потом я… продолжала молчать, и… потом боялась, что тебе покажется странными, что я так долго ждала.

Дэн вздохнул.

– Я бы хотела, чтобы мы могли поговорить об этом лично, – сказала она, желая обнять его, но радуясь, что он не может видеть ее такой.

– Так вот почему тебе стало плохо в доме моих родителей.

– Да.

Он снова замолчал.

– Мне так жаль…

– Я мог бы помочь тебе пережить это.

– Дело в том, что я лгала и себе. Я не хотела брать таблетки у Венди. Я знала, что они затуманивают мое сознание, делают меня забывчивой. Я знала, что их опасно смешивать с алкоголем, но я делала это почти каждый вечер в течение многих лет. И я не хотела, чтобы эта реальность была правдой, поэтому притворилась, что это не так.

– О, Майя…

– Мне жаль.

– Ты пила и сегодня вечером, не так ли?

Разочарование в его голосе задело. Конечно, он мог слышать четыре порции джина, которые она только что приняла. Она подумала было объяснить, что это нужно ей для сна, но оказалась достаточно трезвой, чтобы понять, что это слабое оправдание.

– Да, – прошептала она.

На этот раз он молчал так долго, что у нее было время обдумать два хода его мыслей. Видя, что она, очевидно, нуждается в помощи, он мог бы, с одной стороны, принять решение поддержать ее, несмотря ни на что, и помочь ей пройти через это.

Или он мог бы сказать, что все это слишком, что она сама – это слишком, развести руками и уйти.

– У тебя проблема, – медленно произнес он. – Что ты собираешься с этим делать?

Теперь она рыдала, из носа текло по лицу, но грудь переполняла благодарность, потому что в его голосе слышалась доброта.

– Я попрошу помощи, – заговорила она. – Обязательно. Как только вернусь в Бостон.

– Какого рода помощи?

– Не знаю, психиатра? Или психотерапевта. Какого-то врача.

– У меня есть дядя, который посещает собрания анонимных алкоголиков. Думаю, и тебе это нужно.

– Но я не алкоголичка! – запротестовала она, инстинктивно защищаясь.

– В самом деле? В прошлый раз ты напилась на дне рождения моей мамы. Теперь ты снова пьяна. – Ей нечего было возразить. – И всю неделю… Конечно, я понимал, что что-то не так. А ты… ты скрыла это от меня. Ты принимала таблетки за моей спиной, ты пила столько, что тебя тошнило. Ты губишь себя, Майя. Ты не можешь больше это отрицать. – Майя свернулась калачиком, подтянув колени к груди. – И в любом случае, – заключил он, – эти программы предназначены не только для алкоголиков. Они есть для всех видов зависимостей.

Это слово заставило ее вздрогнуть. Первый шаг к путешествию, в котором Майя не была заинтересована. Она не хотела ходить на собрания или искать Бога, и когда она думала о возможности все время оставаться трезвой, она не была уверена, что жизнь того стоит. Ей захотелось напомнить Дэну, что именно врач выписал ей первый рецепт на транквилизатор, что именно он несет ответственность за последствия. Или что вплоть до последних нескольких дней она резко сократила потребление алкоголя. Или что она могла бы – она хочет – сама вытащить себя, без необходимости использовать нечто столь драматичное, как анонимная программа. Но вместо этого она сказала:

– Хорошо. Я пойду.

* * *

Проблема зависимости в том, что, признав ее наличие, ты признаёшь и то, что с этим нужно что-то делать, будто у Майи не было других забот. Но она пообещала Дэну, что так и поступит, поэтому, полежав некоторое время в темноте, больше не чувствуя усталости, она поискала информацию о встречах анонимных алкоголиков с помощью телефона. Она нашла отделение недалеко от их квартиры в Бостоне и написала об этом Дэну. Он прислал сердечко, а она ответила десятью и сказала себе, что будет ходить на эти собрания, если это сделает его счастливым. Она готова была на многое ради него.

Даже если она не хотела признавать себя наркоманкой, нельзя было отрицать, что она была физически зависима от лекарства. Есть ли какая-то разница?

Ночь была долгой, и она остро ощущала, что в бутылке на ее прикроватном столике остался джин. Она вылила его в кухонную раковину. Ей будет нелегко, но это было правильно. Она должна сохранить ясность ума. Майя села за старый письменный стол в своей старой комнате с ручкой и цветастым блокнотом, которые мама оставила для будущих гостей, и начала перечислять то, что узнала сегодня вечером, начиная с информации, полученной от Стивена в баре «У Патрика».

1. Кристина планировала переехать в домик Фрэнка. Леденящая душу мысль теперь, когда Майя знала, что этого места не существует.

2. У него есть какие-то клиенты. Она содрогнулась при мысли о том, какие услуги он мог бы оказать. Она разберется с этим.

3. Его отец был профессором в Уильямсе. Она по-прежнему почти ничего не знала об отце Фрэнка, кроме того, что его звали Орен. Она искала его в Интернете семь лет назад, но ничего не нашла и сдалась после того, как доктор Барри убедил ее бросить это. С тех пор она почти не думала об Орене Беллами.

4. Орен… Она вспомнила очевидное ликование, с которым он в ту ночь, когда она встретила его, проводил ее к коттеджу, хотя отлично знал, что его не существует.

Тогда, на поляне, похоже, Фрэнк рассказал ей кое-что о себе. Майя наморщила лоб. Ее восприятие этих недавно восстановленных воспоминаний было слабым, гораздо более расплывчатым, чем можно было ожидать от ночи семилетней давности. И все же каким-то образом эти записи помогли ей думать, помогли вытащить затонувшее прошлое обратно на поверхность. «Орен… – написала она, – был причиной, по которой Фрэнк построил этот домик».

Теперь она вспомнила об этом. Фрэнк построил свой коттедж, чтобы сбежать от отца.

Она взялась за телефон. Добавила «Уильямс колледж» к поиску «Орен Беллами», но безрезультатно, однако в конце концов нашла ссылки на две журнальные статьи, опубликованные им в 1980-х годах. Одна статья была озаглавлена «Наблюдаемые личностные черты, связанные с высокими показателями усвоения по TAS»[47], но когда Майя кликнула на статью, оказалось, что она удалена.

Другая публикация также была удалена, но старые выпуски журнала были доступны через веб-сайт. Журнал назывался «Экспериментальная нейропсихология», его страничка не обновлялась более десяти лет. Майя достала свою дебетовую карту и купила номер 17 за октябрь 1983 года, в котором была напечатана статья доктора Беллами, введя платежную информацию на бежевый веб-сайт, который выглядел почти винтажным.

Итак, Орен был психологом, и либо Уильямс-колледж удалил всякую информацию о нем, либо он действительно никогда там не преподавал.

Она ввела в поиск «Доктор Орен Беллами», «психолог», и, просмотрев свои записи, добавила слово «клиенты». Тогда он и возник: Доктор Орен Беллами, доктор философии, ДГТ. И не просто упоминание о нем, а его лицо, крупным планом. Он в клетчатом блейзере, улыбающийся за своим столом с книжной полкой позади него. На снимке он выглядел лет на пятьдесят, несколько моложе, чем когда она с ним познакомилась.

Сайт принадлежал учреждению под названием Clear Horizons Wellness Center и казался современным, хотя и не очень профессиональным. Дизайн был дрянным, шрифт кричащим, а логотип – оранжевое солнце на голубом горизонте – выглядел точно клипарт. Трудно было однозначно сказать, какие именно услуги предлагал центр.

Чтение раздела «О Центре» не сильно помогло. Доктор Орен Беллами предлагал «запатентованный терапевтический метод», который имел стопроцентный успех, когда дело касалось лечения длинного списка «калечащих жизнь недугов», таких как зависимость, фобии, беспокойство и депрессия, а также способствовал снижению веса, отказу от курения и «помогал справиться с горем».

Несколько клиентов оставили отзывы: «Не будет преувеличением сказать, что Clear Horizons спасли мне жизнь». – Кэрол М. «Наконец-то хоть что-то работает!» – Майк Р. «Я никогда не думала, что смогу пережить потерю своей сестры, но потом я встретила доктора Харта!» – Сьюзан П.

Заключительный отзыв был на видео. Майя нажала на него, и пожилой мужчина начал говорить. Он сидел в помещении, похожем на кабинет психотерапевта, перед окном, выходящим на лес. На заднем плане играла безмятежная музыка. «Когда умерла моя Диана, – сказал он, – мне показалось, что умер и я. Понимаете, в чем смысл?» – Мужчина улыбнулся, его глаза были мечтательными и расфокусированными. Майя почувствовала, как у нее стынет кровь. «Меня бы уже не было, если бы не доктор Харт, – продолжал мужчина. – Доктор Харт помог мне продолжать жить».

Ничего, что помогло бы прояснить личность доктора Харта или характер предлагаемого лечения, на сайте не обнаружилось, хотя у Майи были свои подозрения. Она лишь выяснила, что запатентованный терапевтический метод доктора Орена Беллами продолжает практиковаться в оздоровительном центре Clear Horizons, и только в нем. Страховка не принимается.

Майя принялась просматривать все страницы сайта, не слишком понимая, что надеялась найти, но продолжая поиски. На странице «О Центре» она изучила аббревиатуру после имени Орена и поняла, что не знает, что означает ДГТ. Она погуглила это, и первое, что появилось на странице – «Дипломированный грудной терапевт».

Грудной терапевт? Это вряд ли было правильно.

Она добавила слово «психология».

То, что произошло дальше, заставило Майю усомниться, не случилось ли что-то с ее телефоном. Сбой на экране. В результатах ее поиска появилась определенная фраза – два или три слова, профессиональное название, – которую она не смогла разобрать.

«Дипломированный… терапевт».

Ей не удавалось разобрать среднюю часть. Ее глаза, казалось, не улавливали этого, точно буквы постоянно ускользали из поля ее зрения. Как бы она ни держала свой экран и на что бы ни нажимала, она не могла прочитать то, что было перед словом «терапевт».

В последние годы зрение Майи время от времени спотыкалось о слова, но это было достаточно редко, и она списывала это на усталость глаз и двигалась дальше.

Но теперь было очевидно, что она не в состоянии разглядеть лишь одно очень специфическое слово. Она встала с кровати, включила свет и огляделась. Насколько она могла судить, с ее зрением все было в порядке. Никаких темных пятен или размытости. Однако когда она снова посмотрела на свой телефон, проблема вернулась. «Дипломированный… терапевт». Это было похоже на оптическую иллюзию. Что-то мешало ей увидеть текст. Ей стало дурно. Это казалось невозможным. Может быть, она действительно сошла с ума.

Майя опустилась на край кровати. Обхватила голову руками. Внезапно у нее возникла идея, и она снова взялась за телефон.

Она создала онлайн-документ. Скопировала «Дипломированный… терапевт» и вставила его в документ.

Затем выбрала опцию «Читать вслух».

От этого звука у нее кровь застыла в жилах. Середина слова прозвучала искаженно. Она слышала его не лучше, чем видела на своем экране. «Дипломированный *#@^-терапевт». Искажение было едва уловимым – она могла бы и не заметить, если бы услышала его всего один раз, – но оно там было. «Дипломированный *#@^– терапевт». Сердце Майи учащенно забилось. Она замедлила скорость чтения. Поднесла телефон к уху, закрыла глаза и слушала снова, и снова, и снова, и снова. Она вслушивалась, пока не услышала. И в ее груди взошло черное солнце.

Орен Беллами был дипломированным гипнотерапевтом.

Тридцать два

Майя до сих пор не рассказала Обри о выпавшем из ее памяти отрезке времени. С каждым часом она все больше сомневается в себе, и не похоже, что она может указать на какую-либо травму или с уверенностью заявить, что это была не ее вина, поэтому она не упомянула Фрэнка ни после вчерашнего концерта Tender Wallpaper, ни когда они вернулись домой к Майе и легли спать.

Но потом ей приснился домик. Во сне произошло не так уж много – Фрэнк сидел напротив нее, стол был уставлен тарелками, и все же ужас пронзил воздух, и она не могла пошевелиться, не могла открыть рот, чтобы издать крик, застрявший у нее в горле. Сон был настолько тревожным, что второе утро подряд она не в состоянии снова заснуть после него.

Она тихо идет на кухню. Мама и Обри все еще спят. Окно над раковиной оставлено открытым. С утра здесь прохладно. Она наливает себе стакан апельсинового сока и пытается стряхнуть ужас своего сна, но затем видит цифру, мигающую на беспроводном телефоне. Восемь. Восемь пропущенных звонков, и она знает, от кого они. Журнал вызовов подтверждает это – Фрэнк звонил ей все утро.

Мрачный страх, который она сдерживала в себе, нахлынул снова. Ей приходит в голову, что она понятия не имеет, кто такой Фрэнк на самом деле.

– Ты рано встала. – Майя вздрагивает. Мама влетает в гостиную в хлопчатобумажной ночной рубашке в розочку, ее белокурые локоны беспорядочным ореолом окружают голову. – Не хотела тебя напугать.

Майя прикладывает палец к губам.

– Обри спит.

– Она здесь? – Мама выглядит отдохнувшей после полноценного ночного сна, что является роскошью при ее профессии. Она ходит из комнаты в комнату, раздвигая шторы, наполняя дом светом. – Обри! Очень рада тебя видеть.

Их голоса раздаются в холле. Обри, должно быть, направлялась в ванную, вероятно, надеясь после этого снова улизнуть спать, но ее уже застали бодрствующей.

– Привет, Бренда. – Голос Обри сонный, но теплый. За эти годы она провела здесь много времени, в том числе целый месяц в прошлом году, после того как мама выгнала ее из дома за то, что она тайком привела мальчика в свою комнату.

Бренда готовит им всем французские тосты и подает их с местным кленовым сиропом – это роскошно. Французский тост получается хрустящим снаружи и мягким в середине. В доме пахнет жареным тестом и кофе, который Майя недавно начала пить за завтраком вместе со своей мамой. Она начала в основном потому, что ей не разрешали его пить, когда она была моложе, но ей нравилось, какие ощущения он вызывал, и она быстро научилась любить его горький вкус.

Потом она моет посуду, а Обри вытирает. Они разговаривают под звук струящейся воды, вдыхая запах Palmolive.

– Итак, насчет Фрэнка…

– Наконец-то! – восклицает Обри. – Я думала, ты никогда не расскажешь мне.

Майя не хотела зацикливаться на этом прошлой ночью, но теперь ей нужно знать, насколько ей следует бояться.

– Ты была права. Полный урод.

Обри никогда бы не сказала, что-то вроде «а я тебе это говорила». Она сочувственно надувает губы.

– Что он сделал?

Майя намыливает вилку, рассказывая Обри о трех случаях, когда она, как ей кажется, отключалась, находясь рядом с Фрэнком. В первый раз – в Balance Rock, она предположила, что это из-за медицинской марихуаны его отца: известно, что эта штука крепкая. Во второй раз – в ту ночь, когда они целовались, тогда у нее так кружилась голова, что она не придала особого значения упущенным часам.

– Несколько часов? – переспрашивает Обри. Майя, смущенная, не сводит глаз со своих намыленных рук. – Но как?..

– Я понятия не имею.

Она ждет, что Обри недоверчиво отмахнется, и поскольку она этого не делает, Майя рассказывает ей о прошлой ночи. Домик в лесу. Недостающие минуты, в которые она приходила и уходила. Шла под дождем, понятия не имея, как она там оказалась. Телефонные звонки. То, что творится с ее головой.

– Я собираюсь на пробежку, – говорит мама, внезапно появляясь у них за спиной, одетая в шорты и футболку с надписью «Триатлон тыквенная лихорадка». Обри чуть не роняет тарелку, которую терла последние две минуты. – Боже, вы обе какие-то нервные.

Мама уходит, оставляя кухонную дверь открытой. Майя не стала бы винить Обри за скептицизм. Но когда поднимает глаза на подругу, не обнаруживает на лице Обри и тени сомнения. Никакого осуждения. Она верит Майе, и это заметно: она выглядит испуганной. Боится больше, чем сама Майя до этого момента, пока не увидела страх в глазах своей храброй подруги и то, как та застыла у раковины.

– Я так и знала, – тихо произносит Обри. – Думаю, он сделал со мной то же самое. – Майя пристально смотрит на нее. – В «Данкин Донатс», прямо перед тем, как ты столкнулась с нами. Мне показалось, что в тот день произошло что-то странное, но потом я подумала… – Она качает головой. – Я подумала, что мне это почудилось.

– О боже мой! Я тоже!

Теперь они обе выглядят невероятно испуганными.

– Это было после того, как он отложил для меня ту книгу… – Обри, кажется, что-то переваривает в своей голове. – Биография доктора, который жил в викторианском Лондоне. Месмерист…

– Чего?

– Месмеризм – это медицинская практика в 1800-х годах. В основном с «мимозами»[48]. Этот доктор прославился тем, что демонстрировал ее на сцене. В качестве пациентки у него была его служанка, и он «лечил» ее на глазах у людей. Что-то вроде магического шоу, только вместо фокусов люди платили за то, чтобы посмотреть, как он унижает бедную девочку, которая, вероятно, все это время была без сознания.

Майя морщит лоб, зациклившись на «мимозах».

– Прости, что?

– Ты о чем?

– О «мимозах»!

– «Мимозы», – говорит Обри. – Ну, загипнотизированные.

Майя почти смеется. Она выключает воду, и в комнате становится тихо.

– Ты говоришь…

Обри раздраженно перебивает:

– Совершенно серьезно.

Майя не просит ее повторяться. В любом случае, не имеет значения, какую книгу Фрэнк одолжил Обри, – ей просто нужно знать, что он сделал с ней, что он сделал с ними обеими. Она трясет головой, словно пытаясь прояснить ее.

– Что происходило в «Данкин Донатс»?

– Мы болтали о магии, – вспоминает Обри. – Он заявил, что сам немного попрактиковался в ловкости рук, фокусах с монетами и тому подобном. Похоже, он думал, что это произведет на меня впечатление.

Лицо Майи пылает. На нее саму было легко произвести впечатление.

– Он спросил, – говорит Обри, – не хочу ли я посмотреть какой-нибудь трюк. И он в действительности убедил меня его посмотреть, понимаешь? – Майя понимала. – Твердил, что трюк действительно старый и что очень немногие люди могут его увидеть. Ну и, конечно, я захотела это увидеть. Я сказала «да», и он достал из кармана ключ и положил его на стол.

– Ключ был странным? Зубцы выглядели слишком острыми?

– Он и тебе показал этот трюк?

Майя покачала головой:

– Что он с ним делал?

– Утверждал, что заставит ключ левитировать. Велел мне сосредоточить на нем все свое внимание и тогда я увижу, как он поднимется со стола.

– Ты увидела?

– Он так и не дошел до этой части. Сначала долго рассказывал мне об этом трюке. О том, что его никогда не записывали, и фокусники передавали его из уст в уста из поколения в поколение. Бла-бла-бла. Я знала, что все это неправда. Волшебные трюки обычно начинаются с какой-нибудь истории. Но он просто говорил, и говорил, и говорил… – На ее лице появляется странное выражение. – А я продолжала слушать, думая, что вот-вот что-то произойдет. Но ничего не случилось. Ключ остался там, где был, и я… пялилась на него… а потом пришла ты.

Майя перестает мыть посуду.

– Потом я пошла домой пешком, – продолжает Обри, – а когда добралась, обнаружила, что пробыла в «Данкин Донатс» больше часа.

– Тук-тук, – говорит Фрэнк из-за сетчатой двери.

Девушки поворачиваются с широко раскрытыми от страха глазами. Неизвестно, как долго он там пробыл. Как много он слышал. Майя инстинктивно хватает нож, который лежал рядом с раковиной.

– Что ты здесь делаешь?

Фрэнк смотрит на острый нож для нарезки овощей. Она не до конца понимает, зачем взяла его в руки, и это кажется ей перебором, но она старается держать его уверенно.

Он поднимает руки в жесте капитуляции.

– Я просто хочу поговорить.

– Я же сказала тебе, что не хочу тебя видеть.

– Я только хочу прояснить ситуацию по поводу прошлой ночи.

Обри, стоя ближе к двери, смотрит на него сквозь сетку. Она на дюйм или два выше его и в отличие от Майи не кажется испуганной.

– Тебе нужно уйти, Фрэнк. Прямо сейчас.

– Это не имеет к тебе никакого отношения, Обри. Не вмешивайся.

– Или что? – Обри пристально смотрит на него сверху вниз. – Я все знаю, – говорит она.

На его лице появляется выражение страха, быстро сменяющееся яростью. Однако его голос остается спокойным.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я знаю, что ты сделал с нами.

Майя не может сказать, блефует ли ее подруга. Фрэнк резко подается к ней. Останавливается в дюйме от ее лица.

– Я уже сказал, что не понимаю, о чем ты говоришь.

В этих словах слышится предостережение. В груди Майи звучат тревожные звоночки.

Она задается вопросом, говорит ли Обри правду.

В любом случае, ясно, что Фрэнк чувствует угрозу.

– Уходи, – требует Майя, – или я вызову полицию.

– Звони им, – говорит Обри.

Никто не двигается.

Взгляд Майи устремляется к телефону на стене кухни, но кто-то забыл вернуть беспроводную трубку на место. Она осматривает гостиную, все еще держа нож в руке. Она не видит телефона, поэтому спешит наверх за своим сотовым. Находит его в своей комнате, в заднем кармане джинсов, которые она надевала вчера вечером на концерт. Она открывает его и уже собирается набрать 911, когда останавливается, чтобы спросить себя, для чего она это делает.

Что именно она собирается сказать? В чем чрезвычайность ситуации? Мужчина, которого она знает, разговаривает с ее подругой у задней двери? Фрэнк не вооружен и не сделал ничего, что могло бы им угрожать. Майя подходит с телефоном к окну и отдергивает занавеску. Когда она прижимается лицом к стеклу и смотрит вниз, то видит Фрэнка, беседующего с Обри. Она не может разглядеть подругу, которая находится ближе к двери, но они, кажется, разговаривают спокойно. Затем он достает что-то из кармана и показывает ей.

Ключ.

У Майи нет причин думать, что он собирается причинить вред Обри, но ее тело реагирует так, как будто он достал пистолет и приставил его к ее голове. Майя крепче сжимает нож. Отступает от окна. Ей нужно вернуть Обри внутрь. Даже если кажется, что с ней все в порядке. Даже если все, что движет Майей, это непонятное предчувствие, она должна это сделать. Она бросается обратно вниз по лестнице, но ее шаги замедляются, когда она входит в кухню.

Она видит их через сетчатую дверь, Обри и Фрэнка. Они выглядят расслабленными, стоя бок о бок, но не соприкасаясь. Небо голубое, и поют птицы. Руки Майи повисают по бокам, в одной телефон, в другой нож. Подходя ближе, она слышит его тихое бормотание. Она не может разобрать слов, но улавливает странный ритм, похожий на песенный. Она уже почти у двери, когда Обри заваливается на бок, не предпринимая никаких усилий, чтобы остановить свое падение. Ее плечо ударяется о бетон, затем голова.

Фрэнк наклоняется к ней с потрясенным выражением на лице.

Сетчатая дверь с грохотом распахивается. Майя выбегает наружу.

– Что за хрень?! – кричит Фрэнк. – Что с ней такое?

Майя роняет нож и телефон, падает на колени рядом со своей подругой.

– Обри?! Обри! Очнись!

– У нее есть какое-нибудь заболевание?

Майя игнорирует его.

Глаза Обри открыты, когда Майя хватает ее за плечи и трясет.

– О боже мой, о боже мой!

Голова Обри откидывается на бетон, безжизненная, как у тряпичной куклы. Майя поднимает глаза на Фрэнка.

– Что ты сделал?

Фрэнк выглядит ошеломленным.

– О чем это ты?! Мы просто разговаривали, и она… она просто… – Он указывает на тело Обри, лежащее на крыльце, неестественно согнутое в талии, зеленые невидящие глаза устремлены на Майю. – Ты не можешь обвинить меня в этом, – говорит Фрэнк, и в его голосе нарастает паника. – Ты не можешь!

– Обри! Очнись! Очнись! – Майя кричит, ее лицо мокро от слез, а Фрэнк медленно отступает.

Тридцать три

Дело было не только в том, что Майя никогда не сталкивалась с понятием «гипноз», ей практически не приходилось слышать это слово. Она никогда раньше не задумывалась, не анализировала его смысл. Введение в состояние, похожее на транс, с высокой степенью внушаемости. Казалось, само это понятие было вычеркнуто из ее головы. Но теперь, когда ей удалось расслышать часть слова – гипно, оно вернулось к ней вместе с осознанием. И ситуация стала очевидной.

Фрэнк загипнотизировал ее, и не один раз, а неоднократно, и затем спрятал от нее воспоминания в ее же собственной голове. Оглядываясь назад, Майя чувствовала, что она долго ходила вокруг да около, словно сама суть была искажена, и наконец она ухватилась за нее. Теперь, читая о гипнозе онлайн, она узнала о новых исследованиях, проводимых в области неврологии, о новых достижениях в понимании того, как то, что происходит в сознании, может оказывать реальное воздействие на организм.

Когда она наткнулась на статью о постгипнотическом внушении, у нее закружилась голова. Она поправила одеяло на плечах. Поначалу ей было слишком жарко, поэтому она сняла с себя одежду, но потом стало слишком холодно, и она завернулась в одеяло. Ее длинные волосы прилипли к влажной от пота спине.

Внушения, сделанные во время гипноза, читала она, могут повлиять на поведение пациента в его обычной жизни. Гипнотизер мог, например, сказать человеку, который хотел бросить курить, что его следующая сигарета будет на вкус как самое худшее, что он когда-либо ел. И с некоторыми это срабатывало – внушение, сделанное под гипнозом, казалось, обладало способностью впоследствии изменять их восприятие.

Может быть, именно поэтому глаза Майи странным образом пропустили слово «гипноз», а ее уши, казалось, не могли его расслышать. Что, если Фрэнк внедрил в ее сознание постгипнотическое внушение, призванное помешать ей понять, что он сделал? Она почти чувствовала его там, чужеродное, агрессивное. Семя, которое пустило свои бледные ростки в ее мозгу.

Майя уронила свой телефон на кровать. Она больше не могла читать об этом.

Ей хотелось вычистить внутренности своего черепа, она словно ощущала, как слова Фрэнка ползают там. Теперь у нее было слово, чтобы описать то, что он с ней сделал.

Но способен ли гипноз убивать людей? Возможно ли такое? Несмотря на все недавние научные исследования, которые она нашла в Интернете, гипноз вызывал в ней ассоциации со сценическими трюками: мужчина в костюме заставляет подсадных добровольцев крякать, как утки. И заставил вспомнить о волшебных шоу, которые любила Обри и которые Майя всегда считала надувательством. Но это явно был не тот тип гипноза, который практиковал отец Фрэнка. Стивен сообщил, что тот преподавал в колледже Уильямса, и если это было правдой, то и колледж, и оба журнала, опубликовавшие его исследования, стерли все признаки того, что связаны с Ореном Беллами.

Тем не менее согласно веб-сайту Clear Horizons он самостоятельно разработал «запатентованный терапевтический метод» для лечения пациентов, который имеет «стопроцентный успех». Фрэнк говорил, что его отец был блестящим, но опасным человеком, что он причинял людям боль, но не физическую. Теперь Майе показалось, что она поняла смысл сказанного. Орену не нужно было ни к кому прикасаться, чтобы причинить страдания. Он делал это словами, совсем как его сын. Фрэнк научился этому у своего отца.

Майя должна была кому-то сообщить о своем открытии. Она расскажет своей маме. Дэну. Полиции. Она включила свет, снова надела спортивные штаны и рубашку.

Мама не проснулась, когда девушка просунула голову в дверь ее спальни. Она лежала на спине с приоткрытым ртом, натянув одеяло до плеч. Часы показывали 9:17. Майя замерла.

Утверждение, что Фрэнк загипнотизировал ее, прозвучало бы так же бредово, как и семь лет назад. И означало бы, что он владеет какой-то необычной силой. Никто не поверил ей тогда, и никто не поверит сейчас, даже мама, если у Майи не будет доказательств.

Она прокралась обратно в свою комнату. Ее мысли путались. Она выключила свет, затем снова включила его, принялась раскачиваться взад-вперед на кровати, обхватив себя руками. Недостаточно было указать на то, что отец Фрэнка был гипнотерапевтом. Она должна была доказать, что Фрэнк тоже был им и что гипноз, который они практиковали, каким-то образом оказался смертельным. Она расплакалась. Это было похоже на то, как будто из ее груди выпустили зверя, сидевшего в клетке. Правда, которая не давала ей спать, которая последние семь лет таилась у нее за пазухой, наконец-то вылезла наружу.

Либо так, либо она снова сошла с ума.

Единственный человек, который знает наверняка, – это Фрэнк.

Стивен упомянул, что его можно найти в Whistling Pig почти каждый вечер. Бар находился менее чем в миле от дома. Она скачала приложение диктофон на свой смартфон. Протестировала его, говоря на разной громкости с телефоном, засунутым за пояс, прикрытым рубашкой, положила рядом, спрятав в сумочке. Запись была отличной, даже когда он находился в сумочке. Она нашла в рюкзаке кашемировый свитер кремового цвета, который надевала на ужин с родителями Дэна, он будет смотреться лучше, чем выцветшая футболка, которая сейчас на ней. Она сделает вид, будто просто так болталась в городе и решила выпить в Whistling Pig. Она изобразит радость, увидев его.

Будто ей никогда не приходило в голову, что Фрэнк, возможно, убил ее подругу или что это он звонил ей по стационарному телефону прошлой ночью, возможно, беспокоясь о том, что она начинает вспоминать. Она пошла в ванную, чтобы еще раз воспользоваться мамиными средствами для макияжа, но зеркало сказало ей, что вряд ли это поможет. Ее глаза запали, губы стали бескровными и потрескались.

Майя выглядела неважно, но чувствовала себя сильнее, чем когда-либо за последние годы. Наконец-то у нее нашлись слова, чтобы описать то, что с ней произошло. Фрэнк загипнотизировал ее, внушил свои мысли, а затем заставил все забыть, заставил ее думать, что она отключалась. Возможно, она никогда точно не узнает, что он говорил ей в то время, но теперь она была уверена, что ее почти мгновенное увлечение им, ее слепота к предупреждающим знакам, которые были так очевидны для Обри, были частью его программы. Он создавал идеальную спутницу для себя, чтобы жить в домике, который он придумал в своей голове. Или, во всяком случае, пытался это сделать.

Хотя, похоже, у него все получилось с Кристиной, которая, в конце концов, никогда бы его не бросила, никогда бы не причинила ему боль и не подвела. Майя плеснула в лицо холодной водой, стиснула зубы, чтобы они не стучали. Внешне она казалась разбитой и слабой и вероятно, еще более уязвимой, чем в тот момент, когда он околдовывал ее в библиотеке.

Но на самом деле это не соответствовало действительности.

На этот раз ее уязвимость окажется ловушкой. Должно быть, тогда она была для него легкой мишенью, ловила каждое его слово. Теперь ей известно все. Фрэнк больше не втянет ее ни в одну из своих историй.

Она написала маме записку на обратной стороне конверта. «Мам, если ты найдешь это, значит, мне нужна помощь. Я в Whistling Pig». Положила его поверх будильника в своей комнате, затем завела часы на полночь.

Девушка вытащила поварской нож из подставки на кухне, завернула сверкающее лезвие в кухонное полотенце и положила его в сумочку.

Выходя, она тихо закрыла дверь.

* * *

Whistling Pig располагался на первом этаже старой Беркширской компании по страхованию жизни, величественного серого здания 1800-х годов постройки. Бар находился между рестораном и копировальным центром. Она пришла сюда пешком, чтобы у матери была машина, если Майю придется спасать. Остановившись, чтобы перевести дыхание, она потянулась к тяжелой красной двери.

Помещение бара оказалось узким, и в нем пахло IPA[49]. Из динамиков звучал «Уизер»[50]. Трое мужчин подняли на нее взгляд, когда она вошла. Они были примерно ее возраста, похожи на ирландцев; парни, с которыми она, возможно, ходила в старшую школу. Единственным другим посетителем был румяный мужчина лет сорока, одиноко сидевший за стойкой.

В меню, написанном мелом на доске, были указаны сорта пива из мини-пивоварни и несколько сортов виски.

– Привет, – сказал бармен, местный поклонник прически ман-бан.

– Пожалуйста, светлое пиво, – проговорила она. Самое дешевое в меню. Она отсутствовала на работе больше недели, скоро нужно будет вносить арендную плату, и она в действительности не могла позволить себе это пиво, которое не планировала пить, но не хотела выделяться больше, чем она уже выделялась как единственная женщина в этом зале. Она передала бармену свою дебетовую карту.

Мужчина, сидевший за стойкой бара, уставился на нее. Он казался пьяным, в его расфокусированных глазах горел вызывающий блеск. Майя проигнорировала его.

– Оставить счет открытым?

– Нет, спасибо.

Она отнесла свою пинту к столику в глубине зала и села лицом к двери, чтобы видеть любого входящего. Она разорвала салфетку, обернутую вокруг пива, в клочья, в то время как пьяный мужчина за стойкой продолжал пялиться на нее. Она притворилась, что ничего не заметила, и принялась разглядывать имена и надписи, которые посетители оставили мелом на стенах, стопку предлагаемых настольных игр. Интерьер был уютным, в стиле шебби-шик.

Она опустила глаза и обнаружила под своими локтями фотографии, приклеенные к столу. На всех красовались полуобнаженные женщины. В нижнем белье, в бикини; картинки, вырезанные из журналов. Крупные планы частей тела, нанесенных аэрографом, выбритых. Лица, рассматривающие тела других женщин. Майя мгновение таращилась на это, затем подняла взгляд и увидела, что мужчина за стойкой смеется, уставившись на нее.

На губах бармена играла улыбка.

Майя могла понять, почему Фрэнку нравилось это место. Он, должно быть, хорошо вписывался в обстановку.

Ее взгляд метнулся к распахнувшейся двери. Появился мужчина в темной куртке с капюшоном, скрывавшем его лицо. Он кивнул бармену, и тот, кивнув в ответ, начал наливать ему пиво.

Мужчина в капюшоне сел за стойку бара, и они обменялись кивками с парнем, который смеялся над ней. Новый посетитель был ростом с Фрэнка, но в его позе было что-то неправильное. Этот человек горбился, выглядел усталым, хотя, как только в его руке оказалось пиво, он немного выпрямился и сбросил капюшон.

Это был он.

Фрэнк и впрямь выглядел утомленным. Похудевшим. Постаревшим. Старше, чем следовало бы; увидев его сейчас, она поняла, что он солгал о своем возрасте. Он заявил Майе, что ему двадцать, но что-то не сходилось в расчетах: этому мужчине с ввалившимися глазами и волосами цвета соль с перцем было явно за сорок. Неудивительно, что он не хотел знакомиться с ее мамой.

Майя пришла сюда, неуверенная, сможет ли она встретиться с ним лицом к лицу, боясь, что у нее сдадут нервы, если он действительно появится, но теперь, когда она увидела его, в ней поднялась раскаленная волна гнева, и она подумала о ноже, который прихватила с собой. Представила, как вонзает его ему в шею. Этот жалкий человечек разрушил ее жизнь.

Она полезла в свою сумочку. Нажала кнопку записи на телефоне, затем положила сумочку на край стола и направилась к бару.

– Фрэнк?! Это ты?! – Он повернулся, увидел ее и его глаза расширились, а лицо вытянулось. На этот раз у него не было подготовленной истории. – Ух ты! – Она улыбнулась. – Это действительно ты!

– Майя! Рад тебя видеть. Что ты здесь делаешь?

– Я приехала в город на Рождество, и мне захотелось пойти куда-нибудь выпить. Слушай, не хочешь присоединиться ко мне?

Он уставился на нее.

– Ты здесь одна? – Она кивнула, затем наблюдала, как он изучает ее: как семь лет прибавились ее лицу, мешки под глазами и бледность. Она, вероятно, выглядела такой же изможденной, как и он. – Конечно, – согласился он.

Фрэнк последовал за Майей к ее столику.

Они сели друг напротив друга.

– Твое здоровье, – сказала она.

– Прошло столько времени!

Они чокнулись бокалами, затем замолчали, словно из вежливости. В последний раз они виделись в тот день, когда умерла Обри. В некотором смысле Майя так и не смогла продвинуться дальше того дня, застряв в своем густом, туманном страхе, но, увидев его сейчас, она поняла, что в остальном она изменилась. Она была взрослой, способной видеть насквозь неудачника, сидевшего напротив нее, отчаянно нуждающегося в любви и считающего, что ему нужно обманывать людей, чтобы получить ее.

– Ты часто сюда приходишь? – поинтересовалась она.

– Время от времени. – Он пожал плечами. – Откуда ты приехала?

– Из Бостона. Я осталась там после колледжа.

– Молодец.

– Бостон – не предел мечтаний, – проговорила она. – И на самом деле… – Она изобразила на лице страдание. – Правда в том, что я там больше не живу. Недавно я рассталась со своим женихом. Мы жили вместе, он снимал квартиру, так что… да, это настоящая причина, по которой я здесь. Я теперь живу со своей мамой. – Она печально улыбнулась.

Фрэнк смягчился.

– Мне жаль это слышать. Почему ты ушла от него?

– Долгая история… Но расскажи мне о себе. Как у тебя дела?

Фрэнк отхлебнул пива.

– Я в той же лодке, хочешь верь, хочешь нет. Только что порвал с долгосрочными отношениями.

– Правда? Да уж, жаль это слышать. – Она чувствовала, что он изучает ее, но ничем не выдала этого. – Что случилось?

– Долгая история. – Улыбка тронула уголки его губ.

– Должно быть, проходу тебе не дает, – пошутила она.

Фрэнк рассмеялся совсем не как человек, у которого только что умерла девушка, и на мгновение снова стал похож на себя прежнего. Притягательный, веселый. Он окинул ее взглядом.

– Трудно поверить, что прошло семь лет.

– Понимаю. – Она склонила голову. – Я столько раз думала о том дне…

– Я тоже.

– В самом деле?

– Конечно, – проговорил он. – В тот день я стал свидетелем того, как умерла девушка. Конечно, я не знал ее так, как ты, но все же. Не могу не задаваться вопросом, мог ли я каким-то образом помочь ей.

Глаза Майи засверкали от волнения, когда она наклонилась через стол. Она больше не была подростком.

– О, Фрэнк… Я думала, ты будешь винить себя, после того, что я сказала…

– Ты тогда спросила меня, что я с ней сделал. – В его голосе звучала обида, точно ему было больно. – Казалось, ты решила, что я…

– Я была неправа. Теперь я это знаю. – Она коснулась его пальцев, обхвативших кружку с пивом. – Была напугана, когда говорила это, и плохо соображала. – Он придвинул свою руку ближе. – Давно хотела извиниться, – добавила она.

– Спасибо. Это очень важно для меня.

Майя улыбнулась.

Фрэнк откинулся на спинку стула, она сделала то же самое. Он, казалось, поверил ей и расслабился. Майя тоже попыталась расслабиться, но адреналин хлынул по ее венам, а сердце забилось, как военный барабан. Заиграла еще одна песня «Уизер».

– Чем ты сейчас занимаешься? – полюбопытствовала она.

Он сделал большой глоток пива.

– Чем занимаюсь?

– Ну, я имею в виду, кем работаешь.

– Помогаю людям.

– Хотела бы я сказать то же самое, – посетовала она, – но я просто работаю в садовом центре. Служба поддержки клиентов.

– Ты все еще пишешь?

Она покачала головой.

– Почему нет?

– Не знаю. Ленюсь, мне кажется.

– Тебе следует вернуться к этому. Держу пари, у тебя должно отлично получиться.

Она улыбнулась.

– Откуда тебе знать?

– У тебя хорошее воображение. – Он поднял свой бокал и почти опустошил его.

Майя сделала маленький глоток. Ей нужно было сохранять самообладание, но она должна была хотя бы попробовать свое пиво, иначе это выглядело бы подозрительно.

– Кстати, о помощи людям, – произнесла она, наполняя свой голос теплотой. – Твой отец… Помню, как ты заботился о нем. Он…

– Умер.

– О, Фрэнк… Мне так жаль это слышать…

Он не казался слишком расстроенным.

– Просто его время пришло.

– Я встречалась с ним всего один раз, – заметила она, – в ту ночь, когда навестила тебя в твоем домике, но помню, что он показался мне приятным человеком. – Усмешка искривила уголки губ Фрэнка, притворяясь улыбкой. Майя продолжила: – Чем он занимался?

Выражение лица Фрэнка стало стальным.

– Чем он занимался?

– Да, я имею в виду кем работал? Ты говорил, он был профессором?

Он стиснул зубы.

– Ты хочешь узнать о моем отце?

– Да, я имею в виду… Просто любопытно.

Капля пота скатилась по ее ребрам. Краем глаза она уловила движение, но не отвела от Фрэнка взгляда.

– Ну, если тебе так хочется знать, – начал он, – мой отец был профессором психологии и исследователем. Блестящий человек. Научил меня всему, что я знаю.

– Ух ты, это… прекрасно!

Его глаза горели.

– Ничего прекрасного. – Он говорил спокойно, но в его тоне таился гнев. – Мой отец никогда не собирался ничему меня учить.

Майя наклонила голову. Периферическим зрением она снова подметила движение, и оказалось, что это была его рука, лежащая на столе поверх коллажа из фрагментов женских тел. Он держал в правой ладони что-то маленькое, переворачивая его снова и снова, как фокусник, собирающийся показать трюк с монетой.

Это наверняка был ключ. Она намеренно не смотрела. Ключ от домика Фрэнка все еще был загадкой – она до сих пор не знала, как он связан с его методом и связан ли вообще.

– Так как же ты научился? – поинтересовалась она.

– Это был трудный путь. Изнутри – наружу.

Его слова сбили ее с толку, его рука продолжала двигаться в поле ее зрения, но Майя не позволила себя отвлечь.

– Не понимаю, как это?

– Я был его подопытным.

Она сглотнула. Все ее инстинкты подсказывали, что пора уходить.

– Он разработал метод, – продолжал Фрэнк, – систему сигналов, большинство из которых являются субличностными. – Он одарил ее улыбкой, которую она тут же узнала. Той самой улыбкой, которая сразила ее наповал в семнадцать лет. Прямо под поверхностью которой таилась опасность. – Эти сигналы, – объяснил он, – могли вызвать своего рода транс у определенных уязвимых типов личностей. Людей, которые могут пропасть в книге или шоу по телевизору… людей, которым нужно обязательно знать, чем заканчивается история. Которые способны блокировать все остальное, пока не получат ответ. – Его улыбка стала печальной. – Людей вроде меня. – У Майи мурашки побежали по коже. – Мой отец никогда не говорил мне, чем он занимается, но я догадался сам. Мне было десять, когда это началось. Он разговаривал со мной, и следующее, что я помнил – несколько часов спустя я смотрю телевизор или ужинаю. И я видел, как то же самое происходило с моей мамой. Она всегда была такой умной, такой яркой, но вдруг начала вести себя растерянно и странно пассивно. Она перестала выходить из дома и вообще делать что-либо, кроме того, что велел ей мой отец. Однажды я заметил, как он что-то шепчет ей на ухо. Говорил и говорил с ней, пока она смотрела в стену… – Его рука на столе начала двигаться быстрее, словно он заволновался. – Я стал ночами проникать в его кабинет, просмотрел его записи, прочитал все. И понял, что мой отец делал со мной. Его метод. Со временем я его освоил. Это был единственный способ, с помощью которого я мог защитить себя.

«Не может быть ничего хорошего в том, что он говорит мне это», – подумала Майя. Но она не остановила его.

– У меня получалось даже лучше, чем у него, – проговорил Фрэнк, и в его голосе зазвучала улыбка. – Я действовал более интуитивно, гораздо более тонко… Когда я применил это к нему, мой отец оказался совершенно беспомощен против своего собственного метода.

Внезапно его ладонь замерла. Он разжал свои бледные пальцы, и Майя поняла, что увидит, когда посмотрит вниз. Она догадалась, но зашла слишком далеко, чтобы повернуть назад, к тому же она тоже была из тех, кому нужно знать, чем заканчивается история.

Каждый ее нерв был натянут, как фортепьянная струна, с того момента, как она вошла в бар, да и раньше тоже. С тех пор, как у нее закончились таблетки. Но при виде ключа Фрэнка она абсолютно расслабилась, по телу разлилось восхитительное тепло, ощущение, как от большой дозы транквилизаторов. Уют. Тяжесть в конечностях. Чувство, что все будет хорошо, вопреки тому, что глаза говорят ей обратное.

– Я победил, – произнес он.

Она чуть не рассмеялась. Она чуть не заплакала. Но ей не хватало убежденности сделать ни то, ни другое. Она смотрела на ключ, на его острые зубцы и понимала, что находится в опасности, но не могла заставить себя беспокоиться. В баре стало тихо, и столик под рукой Фрэнка изменился. Вместо фрагментов женских тел она увидела столешницу из сосны.

Единственной частью тела, которой она могла двигать, были ее глаза. Она посмотрела вверх.

Она находилась в коттедже, где был высокий каменный камин. Потолок, как в соборе. Деревянные стены в деревенском стиле. Вместо несвежего пива она почувствовала запах огня, а вместо «Уизер» услышала журчание ручья.

Фрэнк сидел напротив нее, спиной к двери.

– Говори сейчас, если хочешь, – приказал он.

Голос глубоко внутри нее протестовал, но ее рот повиновался Фрэнку.

– Ты… – Даже ее язык казался тяжелым. Даже ее мысли. – Ты загипнотизировала меня.

Он выглядел почти гордым за нее.

Она подумала о ноже в своей сумочке. Но ее сумочки больше не было на столе. Неужели он взял ее? (Или он увел саму Майю? И если да, то куда?) Внутренний голос продолжал кричать, но у нее потекли слюнки при виде того, что Фрэнк готовил на плите. Она почувствовала запах чеснока. Свежая зелень. Тушеное мясо.

– Молодец, что догадалась, – похвалил он. – Ты напоминаешь мне меня самого.

– Ты… убил их.

Он приподнял бровь при слове «их».

– Видишь ли, так вышло, что либо он, либо я.

Майя поняла, что он говорит о своем отце. Фрэнк убил и его тоже. Ее рот приоткрылся, челюсть расслабилась. Ей было хорошо, этот долгий выдох, как облегчение, которого она жаждала с тех пор, как была вынуждена отказаться от таблеток, – или, скорее с тех пор, как начала принимать их. С тех пор, как она увидела, как Фрэнк убивает ее лучшую подругу, этот соблазнительный выдох, это райское расслабление было единственным, чего она хотела. Но теперь она боролась с ним изо всех сил.

– Обри, – осмелилась произнести она.

Его улыбка погасла.

– Ты думаешь, я хотел убивать ее? Нет. Но она догадалась обо всем. Ты можешь в это поверить? Я совершил ошибку, порекомендовав ей книгу об известном месмеристе, и у нее возникла ассоциация с гипнозом. Она собрала все пазлы воедино в последнюю минуту. Обри была умна, надо отдать ей должное. У меня не было выбора, пришлось это сделать.

– А Руби?

Фрэнк выглядел так, словно она дала ему пощечину.

– Не говори о ней. Ты ни хрена не знаешь о Руби.

Майя надеялась, что ее телефон, где бы он ни был, улавливает все это.

– Кристина, – пролепетала она.

– Значит, ты все-таки посмотрела видео. – Его губы скривились в полуулыбке.

– Я поговорила со Стивеном.

– К черту этого парня. Он не знал ее так, как я.

– Она написала ему письмо перед смертью.

Улыбка сползла, когда вспышка беспокойства промелькнула на его лице.

– Письмо? – переспросил он.

– Она… рассказала ему всё.

На лице Фрэнка отразилось сомнение.

– Что значит всё? – Майя попыталась встать, но ее конечности казались сделанными из бетона. Она никуда не могла уйти; он полностью ее контролировал. Он наклонился ближе. – Скажи мне, что было в письме.

Она намеревалась уклониться, затянуть разговор. Заставить его гадать. Вместо этого, к ее ужасу, правда послушно слетела с ее губ. Она была наблюдателем в собственном теле.

– Кристина написала Стивену, что сожалеет о том, что была плохим другом. Она сообщила, что переезжает к тебе, в твой дом. Он говорил, что это прозвучало так, словно она прощалась.

Фрэнк расслабился. Он откинулся на спинку стула, и Майя сделала то же самое. Все это время они сидели в одной и той же позе, но только сейчас девушка осознала это.

– Эта записка дает тебе все, что ты хотела знать, – произнес он.

– Она… – Ее мозг легко нашел ответ. – Она догадывалась, что умрет.

– Она этого хотела. Я много раз приводил ее в свой коттедж; также как и ты, она поняла все. Она точно знала, что это за место. – Его голос был полон любви, хотя было неясно, была ли это любовь к Кристине или к своему домику. Или к самому себе. – Я дал ей лишь то, чего она желала, – продолжал он. Майе казалось, что она вязнет, ее кости врастают в сиденье, а сиденье врастает в землю. – Она никогда не хотела возвращаться в реальный мир. Она провела всю свою жизнь, пытаясь сбежать из него. Сначала с помощью рисования – она училась сама, еще будучи ребенком. Говорила, что, когда рисует, холст превращается в спасительный люк. Если подумать, – произнес он так, будто только что заметил это, – в этом она отчасти напомнила мне тебя. То, как ты растворялась в книге своего отца.

– Не вмешивай его!

Фрэнк не отреагировал, словно она не произнесла и звука, что заставило Майю задуматься, действительно ли она это сказала или ей только почудилось.

– Потом она открыла для себя наркотики, – продолжал он. – И уходить от реальности стало еще проще. Еще веселее. По крайней мере, мне так говорили…

Снова та улыбка, которая заставила ее почувствовать, что они вместе участвуют в легкомысленной шутке, но теперь она знала, что все не так. Шутили всегда над ней. Она бы рассмеялась, если бы не старалась выглядеть достойно.

– Проблема, – снова заговорил он, – в том, что всегда приходится возвращаться. Это была та часть, с которой Кристина не смогла справиться. Ее сердце. Ее разум. Она слишком сильно все чувствовала – вот чего не понимал этот придурок Стивен. Кристина всегда искала бы выход, вплоть до самого крайнего. Она никогда не ощущала себя в этом мире как дома. Умоляла меня не заставлять ее возвращаться сюда каждый раз, поэтому я попросил ее доказать мне это. Доказать, что она хотела остаться там навсегда. – Он перегнулся через стол. – И она это сделала. – Он провел пальцем по внутренней стороне предплечья Майи. – Она вытатуировала ключ от того места… прямо… здесь. Она сделала это прямо у меня на глазах.

– Я тебе не верю, – пролепетала Майя. Но какая-то ее часть верила.

– Это была ее идея умереть перед камерой в закусочной, – сказал он, – чтобы весь мир видел, что я и пальцем ее не тронул. Потому что она знала, насколько важна моя работа, как сильно я нужен моим пациентам. Я веду их обратно в дома, которые они хранят внутри. Я помогаю им построить это пространство с нуля.

Она узнала эти фразы, прочитанные на веб-сайте Clear Horizons, и поняла, что Фрэнк и есть доктор Харт. Она подумала об отзывах на сайте и почувствовала проблеск надежды – множество людей пережили «лечение» Фрэнка. Они даже утверждали, что это им помогло.

– Кристина знала об этом, – продолжал он. – Она не хотела, чтобы у меня были неприятности. Послушай, я не обязан тебе этого говорить, и я определенно не обязан ничего объяснять Стивену. Но вы должны знать, что то, что произошло в закусочной, было ее последним желанием. Я лишь дал ей то, что она хотела.

Голова Майи наклонилась вперед, и у нее не хватило сил поднять ее обратно.

– Пожалуйста, – прошептала она. Ее голос звучал словно издалека. – Я никому не расскажу, обещаю.

– Уже слишком поздно. Тебе не следовало приходить сюда сегодня вечером.

– Разве ты не можешь заставить меня все забыть?

– Какая-то часть тебя всегда будет помнить об этом. – Его голос был полон сожаления. – Я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

Она погрузилась еще глубже. Фрэнк был прав: он победил. Но он ошибался, если думал, что она такая же, как Кристина. Майя, возможно, разделяла склонность Кристины к воображаемым мирам да и к кайфу, и, возможно, было правдой, что они обе искали выход. Но если и было что-то, в чем Майя была уверена – даже если ей потребовалось время и она поняла это только сейчас, – так это то, что ее дом был с Дэном, мамой и всеми, кого она любила или когда-либо будет любить. Домом никогда не станет другой мир, какой-нибудь идеальный коттедж в облаках, и Майя только надеялась, что если она когда-нибудь вернется туда, где ей самое место, то не забудет об этом.

– Ты страдала, – заговорил он. – Ты знаешь это, и я это вижу. Ты устала бороться.

Она устала бороться. Она почувствовала, как ее тело замедляется.

– Закрой глаза.

Ее глаза затрепетали и закрылись.

– Слушай, – приказал он.

И она услышала. Потрескивающий огонь. Журчащий ручей. Плеск воды по камням. И за этими звуками она уловила что-то еще, звук, которого раньше не замечала. Он больше всего походил на стук клюва дятла по дереву, но быстрее, и в его ритме было что-то неестественное. В своем обычном состоянии Майя сразу бы узнала этот звук, даже если в силу возраста она слышала его в основном в фильмах. Но теперь он озадачил ее, отвлекая от внутреннего голоса. Заглушая его.

– Посмотри, – произнес Фрэнк.

Его слово было для нее приказом. Ее глаза открылись. Она вздернула подбородок. Он улыбался ей, и показалось, что последних семи лет никогда не было. Он снова выглядел красивым и полным жизни, пронизанный тем прекрасным светом, который она видела только в его коттедже и на последней картине Кристины. Дверь за его спиной теперь была открыта, и в проем лился лунный свет. Звук доносился откуда-то извне. Что-то влекло ее к нему, страстное желание, которое она не могла ни объяснить, ни осуществить в своем нынешнем состоянии.

– Иди, – ласково сказал он.

Тяжесть исчезла, и Майя поднялась со своего места. Ей казалось, что она плывет, когда направилась к выходу, мимо Фрэнка, который остался сидеть за столом. Она оставила его. Лунный свет сиял, призматичный, живой. Она, не испытывая страха, подошла к двери в коттедж. Звук становился все громче.

Деревянное крыльцо заскрипело у нее под ногами, когда она ступила в лунный свет. Снег сошел, окружающий лес покрылся пышной листвой. Прошелестел летний ветерок. Она увидела два кресла-качалки, сделанные из той же сучковатой сосны, что и остальная часть дома. В одном из них сидел мужчина, держа на коленях пишущую машинку.

Его пальцы порхали над ней.

Майя и не подозревала, что можно тосковать по кому-то, кого никогда не встречал, но теперь она ощутила невероятную тяжесть того, как всю свою жизнь скучала по отцу. Это ощущалось так, словно этот груз только что сняли. Она медленно направилась к нему. Она узнала его лицо по нескольким фотографиям, которые у нее были, и по тому, насколько оно было похоже на ее собственное. Высокие скулы и темные миндалевидные глаза. Из-за морщинок вокруг глаз и седины в висках он выглядел примерно на тот возраст, в котором он был бы, если бы остался жив.

Она протянула руку, почти ожидая, что та пройдет прямо сквозь него, но этого не произошло. Его плечо было твердым. Он поднял на нее глаза. Прищурился, словно пытаясь разглядеть. Затем на его лице отразились удивление, радость и печаль. Его руки дрожали, когда он отложил пишущую машинку и встал, чтобы обнять ее. Ноги Майи грозили подкоситься, но руки отца были рядом, чтобы поддержать ее. Он был всего на несколько дюймов выше ее. Она положила свою усталую голову ему на плечо и заплакала, уткнувшись ему в рукав. От его кожи пахло мылом и чернилами.

– Mija, – прошептал он.

– Папа…

– Bienvenido a casa[51].

С ее губ сорвалось тихое рыдание. Она задумалась, не умерла ли она.

– Присаживайся, – проговорил он, указывая на одно из кресел-качалок.

Прозвучало всего одно слово.

Присаживайся.

Простая команда, но она сразила ее, как обухом по голове. У ее настоящего отца был бы акцент. Его «присаживайся» прозвучало бы совсем иначе. Всего лишь одно слово, спровоцировало сбой в иллюзии, и его было достаточно, чтобы она поняла, что разговаривает с Фрэнком. Фрэнк беседовал с ней, изображая ее отца. Фрэнк снова манипулировал ею. И это разозлило ее настолько, что она отшатнулась от его голоса, от слов, которые вызывали образы в ее голове, которые окружали ее, проникали внутрь, ползали по ней. Она развернулась и, пошатываясь, спустилась с крыльца. Подальше от коттеджа. Подальше от него.

Она побежала в сторону темного леса, но ее ноги двигались словно по воде, и деревья, казалось, только отдалялись – Майя – с каждым шагом, поэтому она встала на четвереньки – Майя! – и как животное бросилась вперед – Майя?! – так, как она умела только во снах.

«Что, черт возьми, с ней происходит?»

Голос пробивался сквозь темноту.

«Нет, это ты успокойся, – говорил голос. – Что, черт возьми, здесь происходит? – Он казался знакомым. – Майя, хватит. Пойдем!»

Мама!

Ее мама была в баре.

Майя задохнулась. Она несколько раз моргнула, затем подняла глаза и увидела свою маму, стоящую у стола, уперев руки в бока. Все в Whistling Pig – бармен, пьяный мужчина, трое парней, сидевших у двери, – уставились на них. Кислый запах пива ударил ей в нос. Из динамиков лился джем-бэнд.

Мама выглядела сердитой и испуганной.

– Ты меня слышишь? – Майя прерывисто вздохнула. Фрэнк, сидевший напротив, кипел от злости и не отрывал от нее взгляд. – Алло? – сказала мама.

– Да, мам. Я тебя слышу.

– Вставай. Мы уходим.

Майя коснулась своего лица. Оно было сухим, хотя ей казалось, что она плакала. Она чувствовала себя выжатой как лимон. Внезапно стало намного светлее. Легче, несмотря на то, что она знала, что ей должно быть страшно. Фрэнк снова сделал с ней это. Она знала это, даже если и не могла толком вспомнить. Она легко поднялась на ноги, перекинула сумочку через плечо и, выходя вслед за мамой за дверь, бросила на Фрэнка испепеляющий и одновременно пытливый взгляд.

Тридцать четыре

– Если есть что-то, чего вы мне еще не рассказали, то сейчас самое время, – говорит детектив Доннелли. Он сидит напротив Майи и ее мамы в маленькой белой комнате полицейского участка.

Бренда бросает на дочь испытующий взгляд.

Майя качает головой. Она объяснила как могла, но не очень вразумительно. Рассказала им все, что знала о Фрэнке.

Детективу Доннелли на вид лет двадцать с небольшим, у него усы и мускулистые руки. Он сидит прямо и подается вперед, когда говорит.

– Храните ли вы в доме какие-либо особые препараты, мисс Эдвардс? Таблетки, отпускаемые по рецепту? Снотворное?

– Нет, ничего сильнее адвила. – У Бренды такой голос, будто она вот-вот заплачет. Она вернулась со своей пробежки два часа назад, сразу после того, как Фрэнк уехал, и обнаружила Майю на крыльце, баюкающую мертвое тело Обри. Бренда делала искусственное дыхание, пока не приехала «Скорая помощь» и двое ее коллег не выпрыгнули из машины. Но это оказалось бесполезно. Она не смогла заставить сердце Обри снова биться.

– Мой напарник беседует с Фрэнком в соседней комнате, – заявляет Доннелли. – Фрэнка попросили зайти после того, как Майя сообщила полиции, что он скрылся с места происшествия. – Вы сказали нам, что он что-то сделал с Обри, что он мог каким-то образом убить ее, – он заглядывает в свой блокнот, чтобы процитировать ее, – «просто разговаривая с ней». – Майя сглатывает и кивает. – Вы выдвигаете очень серьезное обвинение. Вы обвиняете человека в убийстве. Вы же знаете, что у вас могут быть неприятности из-за лжи о подобных вещах.

– Моя дочь не лжет, – твердо произносит Бренда.

– Мой партнер допрашивает его, – говорит Доннелли, игнорируя ее, – но если вы не сможете объяснить нам, что конкретно он сделал, нам придется его отпустить. – Глаза Майи горят разочарованием. – Мне необходимо переговорить с детективом Хантом, – продолжает Доннелли. – Подождите здесь, пожалуйста.

Майя поворачивается к своей маме:

– Ты ведь веришь мне, правда?

– Я пытаюсь, милая, но ты должна рассказать мне, что произошло. Если есть что-то, о чем ты молчишь или боишься рассказать детективу, ты можешь сказать мне.

– Я тоже пытаюсь! – Майя вытирает глаза тыльной стороной ладони. – Это похоже на то, что он… он околдовал нас.

Мама смотрит на нее с недоверием. Майя видит детектива Доннелли через широкое стеклянное окно, он беседует со своим напарником. Детектив Хант, женщина лет сорока, смотрит скептически. Она качает головой.

– Я знаю, как это звучит, – говорит Майя. – Да, я не могу объяснить, как он это сделал, но, думаю, знаю, почему он это сделал. Фрэнк застал нас за разговором о нем. Он появился как раз в тот момент, когда Обри рассказывала мне о том, что произошло с ней в «Данкин Донатс». Он сказал, что собирается показать ей волшебный трюк… – Майя вспоминает выражение лица Обри, когда она описывала это, будто она внезапно что-то поняла. Но что? Ключ не левитировал – но что-то же произошло, не так ли? Какой-то другой трюк?

– Магический трюк? – переспрашивает ее мама. В ее глазах стоят слезы, но голос тверд. – Послушай, если Фрэнк что-то сделал с тобой… или с ней… тогда ты должна мне рассказать. Но то, что ты говоришь, Майя, бессмыслица.

Детектив Доннелли возвращается. Он садится напротив них.

– Моя коллега сообщила, что взяла у Фрэнка показания. И его история более или менее соответствует тому, что вы мне рассказали.

Более или менее?! У Майи сжимается желудок. Его тон заставляет ее чувствовать себя так, словно она в чем-то провинилась.

– Между вами были разногласия за день до происшествия, – говорит Доннелли. – Фрэнк пришел, чтобы все обсудить. Вы не хотели с ним разговаривать, но скандала не было… с этим вы согласны. Никто даже не повысил голоса. Затем вы вышли из кухни… Вы утверждаете, что сделали это, чтобы позвонить в 911, но Фрэнк говорит, что он не знал про ваши намерения.

– Он лжет! Я сказала, что собираюсь позвонить в полицию. Они оба это слышали. – Хотя, говоря это, Майя понимает, что никто никогда не узнает, что слышала Обри, или что она думала, или действительно ли она поняла, что Фрэнк с ними делал.

– Хорошо, – сказал Доннелли. – Вот тут-то вы и начинаете расходиться во мнениях. Вы говорите, что пошли звонить в полицию, потому что боялись, что Фрэнк причинит вам вред. Но вы не можете объяснить, что именно, по вашему мнению, он мог сделать. И в полицию так и не поступило ни одного звонка. Я ничего не упускаю?

Плечи Майи поникли. Она покачала головой.

– Фрэнк и Обри сначала разговаривали через сетчатую дверь, – продолжал Доннелли, – и в какой-то момент она решила выйти к нему. Они находились на ступеньках, разговаривали, и опять же, никто не повышал голоса, никакого физического контакта, насколько вы могли судить. – Майя кивает. – Они вдвоем незадолго до этого ходили куда-то выпить кофе, – сказал Доннелли, – и это послужило причиной ссоры между вами и Фрэнком.

– Нет! Я имею в виду… то есть да, вроде того… но это не имело никакого отношения к тому, что произошло.

– Разве вы не застали его с Обри в «Данкин Донатс»?

– Застала, но…

– Вы были расстроены из-за этого?

– В тот момент – да, но потом во всем разобралась.

Детектив Доннелли сверяется со своими записями, как будто хочет убедиться, что правильно понял следующую часть; затем он смотрит Майе прямо в глаза.

– Почему вы не сказали мне о ноже?

Нож. Она совсем забыла.

– Он не имел никакого отношения к случившемуся.

Мамино лицо омрачается.

– Тогда зачем он вам понадобился? – интересуется детектив.

– Я просто… я подняла его, потому что была напугана… Я знала, что он собирается причинить ей вред. Я хотела защитить нас обеих от…

– От чего?

– Прошу прощения, – вмешивается Бренда, – но я думаю, что моя дочь в шоке. Нам нужно немного времени, пожалуйста.

– Я понимаю, мэм, у меня есть еще несколько вопросов…

– Больше никаких вопросов, – отрезает мама. – Только в присутствии адвоката. Моя дочь, она… она явно нездорова.

Тридцать пять

Детектив Диас отличалась от детектива Доннелли.

Она была старше и менее разговорчива, и хотя Майя не видела, чтобы она улыбалась, ее лицо выглядело добрее, чем у Доннелли. Ее седеющие волосы были заплетены в длинную косу. Она только что выслушала все, что хотела сказать Майя, не выражая никаких эмоций по этому поводу, не давая понять, верит она в это или нет. Но она все записала, включая дату и время звонков на стационарный телефон Бренды. Она сидела напротив Майи и ее мамы в маленькой белой комнате, очень похожей на ту белую комнату, где они общались с детективом Доннелли семь лет назад.

Они прослушали запись. Звук, записанный на телефон Майи, был не так хорош, как она надеялась: Фрэнк говорил тихо, и большинство его слов заглушала музыка в баре, но какие-то фрагменты беседы можно было разобрать.

После той части, которую Майя помнила, наступил момент, когда она умолкла, а Фрэнк взял инициативу в свои руки. Его голос менялся, становился все тише и тише, как будто кто-то убавлял громкость.

Он заговорил с интонациями, которые она помнила с того дня, когда умерла Обри. Словно в ритме детских стишков. Словно произнося заклинания. Даже сейчас, зная его подноготную, она находила его голос завораживающим. Она слышала слова: руки, ноги и голова. Между двумя песнями они услышали, как он сказал, что ее конечности слишком тяжелы, чтобы их поднимать. Затем он перешел к красочному описанию места, которое называл домом, – стол, камин, чердак, и она поняла, что, хотя она никогда не входила в коттедж Фрэнка, какая-то часть ее там побывала.

Детектив Диас слушала, делала пометки, записывая странные слова, наполнявшие комнату. На ее спокойном лице ничего не отражалось.

Фрэнк продолжал в течение нескольких минут, затем затих, и все, что они могли слышать, была музыка. Вдалеке раздался мужской смех. Кто-то поставил стакан. В конце концов заговорила Майя, но ее голос был почти неузнаваем. Ее слова лились из телефона, как сироп, тихо и невнятно. Невразумительно. У нее был такой голос, словно она пускала слюни.

У мамы отвисла челюсть.

– Это вы? – уточнила Диас.

– Должно быть, да, но этого я не помню.

Они продолжали слушать, как Майя с Фрэнком беседуют, и девушке показалось, что она уловила, как сама произнесла: «Кристина». Она подалась вперед, надеясь расслышать его ответ, но музыка заглушила его.

– Полагаю, у нас есть возможность разобраться с этим, – сказала Диас. – Восстановить недостающие части этого аудио.

Фрэнк все еще говорил, когда песня закончилась, и они услышали, как он произнес еще более певучим голосом: расслабься, замедли дыхание. Майя задрожала от страха. Бренда и Диас уставились на телефон, все их внимание было сосредоточено на записи. И внезапно Майя поняла, что его слова подействовали на них волшебным образом. На всех троих. Перед ее мысленным взором промелькнуло безучастное лицо Обри, затем лицо Кристины. Он ввел их всех в транс.

– Отпусти, – доносилось из телефона. – Расслабь свое сердце.

Майя посмотрела на свою маму. На детектива. Они выглядели отрешенными.

Ее рука метнулась через стол – она остановила запись.

– Мама, – заговорила она в панике, в ужасе от того, что слова Фрэнка могут остановить сердце ее матери точно так же, как они, вероятно, остановили сердце Обри, Руби, Кристины, точно так же, как они почти остановили ее собственное. Бренда уставилась на нее. – Ты в порядке? – взволнованно спросила Майя.

Мама моргнула.

– Я только беспокоюсь о тебе. Ты в порядке?

Майя выдохнула.

– Не хотели бы вы сделать перерыв? – спросила Диас.

– Нет, – ответила Майя. – Со мной все нормально. – Она перезапустила запись, и мгновение спустя они услышали, как приехала ее мама.

«Что, черт возьми, с ней не так? – Голос Бренды был ясным и громким. – Нет, это ты успокойся… Да, мам. Я слышу тебя». – Голос Майи снова звучал нормально. Запись закончилась через несколько секунд.

Диас заглянула в свои пометки. В уголках ее карих глаз появились задумчивые морщинки, хотя невозможно было сказать, о чем она размышляет.

– Вы сказали, что пили там пиво, – проговорила она. – Вы пили еще что-нибудь?

Майя сникла. Ну вот опять.

– Я выпила немного джина. Может быть, две рюмки, но это было чуть раньше. Я не была пьяна в баре, если вы об этом.

– Вы принимаете какие-нибудь лекарства?

Майя сникла еще больше. Она понимала, как это выглядит. Паранойя была симптомом отмены транквилизаторов. Она не могла смотреть на присутствующих.

– Раньше я принимала транквилизатор, но бросила.

– Как давно? – уточнила Диас.

– На прошлой неделе.

Детектив внесла это в свои записи. Затем она откинулась на спинку стула и рассеянно постучала ручкой по блокноту.

Майя не расстроилась и не разозлилась, поняв, что Диас может ей не поверить. Она была слишком измучена. На этот раз она не станет спорить. Если ей никто не поверит, она с радостью проглотит все таблетки, которые пропишет доктор Барри, – чем больше, тем лучше.

Пока Диас постукивала ручкой, Майя представляла, как проведет остаток своей жизни, прячась от Фрэнка. Поменяет имя. Уедет за пределы штата. Она представила, как рассказывает Дэну, почему ему больше небезопасно жить с ней. Она представила себе боль, которую при этом испытает, но, по крайней мере, она будет накачана лекарствами. Должна быть.

– Я хотела бы получить копию этой записи, – наконец произнесла детектив.

Майя подняла голову. Сморгнула слезы.

– Конечно.

– Я детектив уже двадцать лет. Но никогда не слышала ничего подобного. – Она покачала головой. – Пока не представляю, что с этим делать. Но мы почистим звук, посмотрим, что еще я услышу. И я займусь тем центром, о котором вы упомянули, Clear Horizons. Я бы также хотела, чтобы вы поговорили с кем-нибудь, с психологом, о том лекарстве, которое вы принимали. Пройдите освидетельствование.

– Нет проблем, – сказала Майя, чувствуя надежду. Диас, казалось, восприняла ее всерьез. Она задала еще несколько вопросов, затем проводила Майю и ее маму в пустой вестибюль полицейского участка. Было почти два часа ночи, и здесь было тихо. На стойке регистрации стоял поднос с печеньем в форме рождественской елки.

– Дайте мне знать, если он попытается связаться с вами, – сказала Диас.

– Обязательно, – пообещала Майя. – Спасибо.

Лучик тепла пробился сквозь непроницаемое выражения лица Диас.

– Сожалею о том, через что вам пришлось пройти, – проговорила она.

Бренда завела машину, включила обогрев и подула на пальцы, ожидая, пока туман на лобовом стекле рассеется. Она выбежала из дома, как только увидела записку Майи, и все еще была в пижаме. Она всегда делала все возможное, чтобы защитить свою дочь; Майя знала это. Бренда просто боялась неправильных вещей. Она думала, что помогает, когда нашла доктора Барри и назначила Майе первую встречу с ним, а затем когда принесла домой лекарства, которые он прописал. Но сегодня вечером она спасла жизнь своей дочери. Даже если она этого не осознает – даже если все, что, по ее мнению, она сделала, это прервала разговор, но Майя знала это и была благодарна за то, что осталась жива.

– Завтра я возьму больничный, – проговорила мама. – Тебе не следует быть одной.

– У меня все в порядке.

На этот раз все было нормально более или менее. Возможно, это от облегчения, или того факта, что она очень долго не спала, или горячий воздух, вырывающийся из вентиляционных отверстий, заставил ее почувствовать, что она наконец-то может погрузиться в тот вид сна, который ускользал от нее с тех пор, как она перестала принимать транквилизатор. Сон ребенка в автомобильном кресле. Она моргнула, и следующее, что она поняла, это то, что они дома.

Пока они не оказались внутри, девушка не заметила, что мама плачет, слезы капали с ее подбородка на ботинки, когда она опустилась на колени, чтобы снять их. Майя редко видела ее плачущей и встревожилась.

– Что случилось? – спросила она.

– Я должна была тебе поверить.

Майя опустилась на диван. Она держалась в полицейском участке, но сейчас тоже расплакалась. Они обе плакали. Плакали, потом обнимались, потом смеялись. Мама накинула ей на плечи одеяло и посмотрела на нее с такой любовью и печалью, что Майе почти захотелось утешить ее. Потому что мама тоже была жертвой Фрэнка. Ничто не причиняло ей такой боли, как видеть страдания дочери.

– Я тебя не виню, – сказала Майя. – То, что я говорила, не имело смысла…

Тогда она говорила о магических трюках. О заклинаниях.

– Я могла бы постараться понять. И даже если я не смогла… Я смирилась с тем, что он… – Волна гнева грозила вырваться из маминого рта. – Он причинил тебе боль. Мне невыносима мысль о том, что кто-то причинит тебе боль. Мысль о том, что я… – Она никогда не выглядела такой разбитой. – Я не смогла защитить тебя.

– Ты спасла мне жизнь, мама.

Тень промелькнула в глазах Бренды, когда она осознала это. Поверить дочери означало поверить в то, что Фрэнк убил Обри и чуть не убил Майю. Это означало поверить, что он все еще может это сделать.

Тридцать шесть

– Я не выпишу вам рецепт на транквилизаторы, – заявил врач в центре неотложной помощи.

– Я и не прошу вас об этом, – ответила Майя. Она только что закончила объяснять, почему она здесь, и теперь доктор скрестил руки на груди. Он сурово посмотрел на нее сверху вниз, как будто поймал на попытке украсть его бумажник. Она хотела сказать, что не вернулась бы к подобным препаратам, даже если бы он ей заплатил, но поскольку у нее не было ни постоянного врача, ни страховки, она сдержала свое негодование. Она нуждалась в помощи. – Я надеялась, есть что-то еще, что можно попробовать. Что-нибудь, что поможет мне уснуть.

Он выписал ей рецепт на антидепрессант, который, по его словам, должен был вызвать у нее сонливость.

Дэн испытал облегчение, услышав, что она обратилась к врачу, а Майя испытала облегчение, услышав, что он скучал по ней.

– Без тебя я не чувствовал себя как дома, – сказал он ей по телефону. Они договорились, что он заедет за ней на следующий день после Рождества.

Майя должна была вернуться к работе двадцать седьмого и почти с нетерпением ждала этого – обычной жизни, растений в садовом центре, даже клиентов, с некоторыми из которых она подружилась за эти годы. Ее босс с пониманием отнесся к пропущенным дням, а вес, который она сбросила, придавал достоверности ее истории о том, что она переболела гриппом.

В ту ночь она проспала двенадцать часов подряд в своей старой комнате на новой кровати. Врач неотложной помощи был прав насчет антидепрессанта. Он вырубил ее, как удар сковородкой по черепу. Ее сны были яркими, но, как обычно, она не помнила их после пробуждения, и все, что у нее осталось, – это мышечная память о страхе. Плотно сжатая челюсть. Уставшие ноги, как будто она долго бежала. Был полдень, когда она проснулась, и обнаружила, что заслюнявила подушку. Она заставила себя встать с кровати.

Спускаясь по лестнице, она впервые заметила, как красиво мама нарядила маленькую елочку в углу гостиной. Майя узнала все эти блестящие безделушки и самодельные украшения. Пластмассовый ангел. Крошечный снежный человечек, которого она слепила из глины, когда ей было восемь. В детстве они с мамой всегда украшали елку вместе, но поскольку Майя последние несколько лет не возвращалась домой, традиция отошла на второй план. Она сказала себе, что еще не поздно начать все сначала.

От запаха бекона у нее снова разыгрался аппетит. Антидепрессант вызывал у нее сонливость и чувство голода. Это было за день до Рождества, и они полили свои банановые блинчики кленовым сиропом. В окно светило теплое солнце. После завтрака она опустилась на диван и снова начала засыпать.

– Давай прогуляемся, – предложила мама. – На улице просто великолепно.

Свежий голубоватый воздух немного разогнал туман в голове Майи. На снегу поблескивали ледяные кристаллики. Они прошли мимо соседских домов, помахали Джо Дилейни, разгребавшему дорожку, и пробегавшей мимо со своей собачкой Анджеле Руссо, с которой когда-то давно Майя нянчилась. Они миновали автомастерскую с кучей искореженных машин и несколько старых промышленных зданий, затем прошли под железнодорожным мостом в район, где все еще жили бабушка и дедушка Майи.

Они подошли к Силвер-Лейк и стали прогуливаться вдоль его северного берега по тропинке, которая была проложена уже после того, как Майя уехала. В 2013 году озеро подверглось масштабной очистке, и хотя оно все еще было недостаточно безопасным для купания, а рыбу по-прежнему нельзя было есть, теперь люди могли плавать здесь на лодках или ходить пешком по мощеной тропе. Были посажены новые деревья и цветы. Майе было интересно, что подумала бы тетя Лиза, узнав о том, что пресловутый водоем медленно возвращается в свое естественное состояние.

И все же было странно находиться так близко к воде. Странно видеть, что старые предупреждающие знаки заменены парковыми скамейками. Странно не задерживать дыхание. Каждый шаг ощущался как акт веры в озеро и этот город.

– Я прочитала тот гимн сегодня утром, – сказала мама. – «Гимн жемчужине».

– И что думаешь?

Мама некоторое время молчала, от ее дыхания клубился пар.

– Честно? Мне больше нравилась эта история, когда я не знала, на чем она основана.

– Почему?

– Наверное, я предпочитаю истории, которые не пытаются меня чему-то научить.

Майя не слишком задумывалась о религиозном контексте гимна, но она могла представить, как к этому могла отнестись ее мама, которая сопротивлялась обращению кого бы то ни было во время своей миссионерской поездки.

– Как ты думаешь, чему она пытается научить? – заинтересовалась Майя.

Мама выглядела задумчивой. Затем она улыбнулась.

– А сама как считаешь?

Майя пыталась пробиться сквозь антидепрессантную дымку к тому, что она прочитала в Интернете, о том, как этот гимн был принят различными религиями.

– Люди говорят, что это о душе, – сказала она, – о том, что все начинается где-то в другом месте… где мы находимся до того, как родиться, я думаю. Но потом мы рождаемся и забываем об этом изначальном доме и наших изначальных родителях.

Она говорила это как своей маме, так и самой себе, и реакция Майи была противоположной реакции Бренды. Знание значения гимна заставило ее ценить его еще больше. Она понимала, почему он сохранился до сих пор.

– Вот именно, – сказала мама. Но она сказала это так, словно это было что-то плохое. Они обогнули излучину озера. – Я с этим не согласна. Я не думаю, что мой настоящий дом – это какое-то другое место. Я уверена – он здесь.

Эти слова нашли отклик в душе Майи на уровне, который она не могла объяснить, как будто она сама когда-то сказала или подумала об этом.

– Смотри! – воскликнула мама. Майя обернулась и увидела, что дюжина гусей приземлилась на озеро и бесшумно скользит по воде грациозной буквой V.

– Ух ты! – выдохнула она. Она никогда не видела гусей или какую-либо другую живность на Силвер-Лейк. – Думаешь, для них здесь действительно безопасно?

– Уверена, – ответила мама. – Думаю, когда-нибудь мы сами будем здесь плавать.

Тридцать семь

Дэн обнял Майю так крепко, что ее ноги оторвались от пола маминой гостиной. Она уткнулась носом в его шею. Она скучала по мускусному запаху его кожи, смешанному с кедром и сосной его дезодоранта.

– Мне так жаль, – пробормотал он ей в волосы.

Она рассказала ему все по телефону и отправила запись из Whistling Pig. Как и остальные, услышавшие эту запись, Дэн нашел странно ритмичную интонацию Фрэнка глубоко зловещей.

– Мне тоже жаль, – сказала она. Извиняясь за то, что обманула его доверие. За испорченный ужин с его родителями.

Он опустил ее, и они приникли друг к другу. Она приняла душ, вымыла голову и надела желтый свитер, который бабушка с дедушкой подарили ей вчера на Рождество. Дэн выглядел так, словно плохо спал, и он беспокойно хмурился.

– Он ведь не пытался еще раз связаться с тобой?

– Нет.

– Есть какие-нибудь новости от детектива?

– Она проверяет оздоровительный центр Clear Horizons и ту терапию, которую разработал его отец.

Майе было приятно иметь возможность сказать Дэну, что детектив Диас серьезно отнеслась к ней и ее теории и держала ее в курсе событий. Запись с телефона вычистили, и, хотя бо́льшая часть слов Фрэнка оставалась скрытой за музыкой, детектив услышала достаточно, чтобы убедиться в том, что он, возможно, имел какое-то отношение к смерти Кристины. «Это была ее идея – умереть на камеру в закусочной», – сказал он – это было одно из немногих полных предложений, попавших на запись. Не совсем признание, но определенно подозрительно.

Диас также отследила ночные звонки, поступавшие на стационарный телефон Бренды. Они были из дома отца Фрэнка, который теперь принадлежал ему, а также оказался местом расположения оздоровительного центра Clear Horizons. Детектив помог Майе оформить судебный запрет.

Дэн в смятении покачал головой.

– Не могу поверить, что позволил тебе противостоять этому психу в одиночку.

– Ты не знал, что он опасен.

– Я должен был это понять. – Похоже, он был зол на себя. – Ты пыталась сказать мне.

Майя отвела взгляд. Она понимала, что это было сложно. Дэн солгал бы, если бы в тот момент сказал, что верит ей. Обвинение в убийстве, казалось, возникло из ниоткуда, и единственным свидетельством, которое она предоставила, было видео из закусочной, которое, если уж на то пошло, доказывало обратное, что Фрэнк не убивал Кристину. Что он был сторонним наблюдателем. Не говоря уже о том, что Майя вела себя странно еще до того, как обнаружила запись из закусочной.

То, что Дэн сомневался в ее словах, имело рациональный смысл.

Но будет ли в будущем иметь смысл то, что она чувствует? Тишина сгустилась в воздухе между ними. Мама уже отправилась на работу. В доме было холодно, Майя, уходя, выключила весь свет.

Дэн взял ее за руки, поцеловал костяшки пальцев. И Майя напомнила себе о той лжи, которую она ему наговорила. Обо всех недомолвках. Возможно, она никогда не заслуживала его доверия.

Она посмотрела в его мягкие голубые глаза, полные беспокойства и любви, и задалась вопросом, смогут ли их отношения выстоять после всего пережитого.

Она очень надеялась на это.

* * *

Бренда оставила Дэну кусочек орехового пирога с рождественского ужина вместе с запиской: «Счастливых праздников, Дэн! Поздравляю с окончанием учебы! Надеюсь, у меня скоро будет возможность увидеть тебя снова!» Она подписалась именем и добавила смайлик.

Майя настояла на том, чтобы заехать к его родителям на обратном пути в Бостон. Ей хотелось все прояснить и сделать это не откладывая, потому что чем больше она будет с этим тянуть, тем более натянутой будет ее следующая встреча с ними. Теперь она это знала. Она слишком сильно заботилась о Дэне, чтобы позволить его родителям думать, что она не в себе.

Его отец, все еще находившийся на зимних каникулах, читал газету за кухонным столом, когда они вошли.

– Майя! – тепло произнес он, вставая, чтобы поприветствовать ее. Он выглядел почти таким же обеспокоенным, как и его сын. – Дэн немного поделился с нами тем, что произошло. Мне так жаль. Ты в порядке?

– Сейчас мне намного лучше, – ответила она. – Спасибо.

Она не имела представления, как Дэн объяснил ситуацию с Фрэнком, но знала, что он не сказал своим родителям о том, почему ей стало плохо за ужином. Они все еще были в неведении, почему она сбежала тогда ранним утром, и она боялась, что они решат, что это от стыда. Но если Карл и думал так, то виду не подал.

– Мы просто подумали, что можем заглянуть к вам по дороге домой, – сказал Дэн.

Карл предложил кофе и бискотти, и Майя с благодарностью приняла и то, и другое.

– Я, кажется, слышу Дэнни? – Его мама вышла из своего кабинета дальше по коридору, закутанная в бирюзовую пашмину. Восторг в ее голосе сменился мимолетной, непроизвольной гримасой, как только она увидела Майю, но Грета быстро взяла себя в руки. – Какой сюрприз! – воскликнула она, вопросительно глядя на сына. Затем она обратилась к Майе, ее проницательные карие глаза казались больше из-за очков для чтения, сидевших у нее на носу. – Как твои дела?

– Теперь намного лучше, – ответила Майя.

– Хорошо, – произнесла Грета. – Хорошо.

Ее лицо и голос были напряжены. Она заварила себе чашку зеленого чая и присоединилась к ним за столом. Когда Карл предложил ей тарелку с бискотти, она отмахнулась.

Они вчетвером сидели точно так же, как и на прошлой неделе: Грета напротив Майи. И хотя казалось, что с тех пор прошли годы, и то, что Майя была на волосок от гибели, действительно расставило все по своим местам, девушка все еще нервничала. Она потянулась за своим бискотти.

– Очень вкусные, – улыбнулась она.

– Хотел бы я поставить это себе в заслугу, – сказал Карл, – но они из Black Sheep.

– Ты выглядишь намного лучше, – заметила Грета, глядя на Майю поверх своей чашки, в ее голосе звучали все остальные вопросы, которые она из вежливости не могла задать. Как и ее муж, она казалась обеспокоенной, но, возможно, не столько благополучием Майи, сколько Майей в целом. Тем фактом, что она встречалась с ее сыном. Мыслью о том, что Дэн может быть втянут в ее неприятности.

– Спасибо, – проговорила Майя. – Простите, что уезжала в такой спешке, когда была здесь в прошлый раз.

– Не переживай, – успокоил ее Карл. – Важно только то, что тебе лучше.

Майя благодарно улыбнулась. Она заметила в Карле стремление его сына сгладить ситуацию. Теперь было ясно, откуда это в Дэне. Точно не от его мамы.

– Тебе удалось обратиться к врачу? – уточнила Грета.

– Да, – кивнула Майя. Она увидела, как Дэн выпрямился, готовый закрыть эту тему, если потребуется.

– Итак, если не возражаешь, я спрошу – что это было?

Майя надеялась, что Грета не спросит. Она хотела лишь извиниться, разрядить обстановку, но, конечно, понимала, что у его родителей могут возникнуть вопросы. Особенно у его мамы. Майя взглянула на Дэна, который пристально смотрел на нее, говоря всем своим видом: «Ты не обязана этого делать».

– Это происходит, когда перестаешь принимать транквилизатор, – объяснила девушка.

– Транквилизатор? – Грета, казалось, была вынуждена уточнить.

– Сильное успокоительное. Я принимала его последние несколько лет, а потом мне… мне пришлось прекратить. В итоге оказалось, что бросить довольно трудно: бессонница, беспокойство и тому подобное. Вот почему я плохо себя чувствовала тем вечером.

– А-а, – протянула Грета. – Я волновалась, что это мог быть «дайкири».

– Мам, – вмешался Дэн.

– Что? Твой папа готовит очень крепкий «дайкири».

– Это правда, – согласилась Майя, ее лицо пылало. – Наверное, мне не стоило так много пить.

Дэн бросился на ее защиту:

– Майя через многое прошла в последнее время.

Карл отхлебнул кофе. Обмакнул в него бискотти.

– Конечно, – сказала Грета. – Я могу только представить… Что именно сделал твой бывший парень?

– Послушай, милая, – начал Карл. – Может быть, она не хочет говорить об этом.

– Все в порядке, – произнесла Майя.

И так оно и было. Она понимала, почему Грета встревожена, и, хотя вопросы были неудобными, они были ничем по сравнению с сокрушительной болью от того, что приходилось держать все это в себе. Притворяться, что с ней все в порядке.

– Когда мне было семнадцать, – сказала она, выдерживая взгляд Греты, – я недолго встречалась с мужчиной постарше по имени Фрэнк, и он… – Она чуть не поперхнулась. – Он убил мою лучшую подругу. – Это было трудно произнести, но сделав это, Майя почувствовала облегчение. Было что-то освобождающее в том, чтобы заявить об этом так буднично.

Грета смягчилась.

– Мне жаль, что с тобой случилось такое, Майя. Очень.

Дэн потянулся и взял Майю за руку. Момент был напряженный, но все же обстановка была гораздо лучше, чем на ужине в честь дня рождения Греты.

– Я просто надеюсь, – сказала Грета, – что мой сын…

– Так, – перебил ее Дэн, – довольно.

– Я просто хочу, чтобы он был в безопасности.

Дэн и его отец одновременно вздохнули, как будто Грета перегнула палку.

– Моя мама говорит то же самое обо мне, – призналась Майя.

Грета слегка кивнула в ответ на это, и ее проницательные глаза смягчились, пока не стали немного похожи на глаза ее сына.

– Я понимаю, – сказала она. Ее голос был полон теплоты. – Понимаю.

Тридцать восемь

Майя захотела узнать больше об исследовании, которое отец Фрэнка провел еще в 80-х годах. Из-за которого у него возникли неприятности. Теперь она заручилась поддержкой Дэна, попросившего об одолжении своего друга, работавшего клерком в офисе окружного прокурора. В результате неделю спустя Майя получила полицейский отчет, составленный в 1984 году. Орен не был арестован, но его вызывали на допрос из-за инцидента, произошедшего во время научного исследования, ставшего причиной, по которой оно было закрыто, а его карьера пошла под откос.

Цель исследования – как резюмировал офицер Финли, написавший отчет, – состояла в том, чтобы протестировать экспериментальный метод гипнотерапии, предложенный доктором Беллами. Метод был основан на существующих разработках в области клинического гипноза, применяющегося для обезболивания, но потенциально мог быть гораздо более эффективным. Доктор Беллами утверждал, что это стало бы крупным прорывом в медицинской науке.

Метод состоял в использовании серии субличностных сигналов, как вербальных, так и невербальных, позволяющих выйти за пределы сознательного восприятия субъекта и подключиться к той части нервной системы, которая регулирует процессы, обычно не находящиеся под контролем пациента. Та часть нас, которая воспринимает информацию от органов чувств – например, об ожоге на руке, – и решает, что делать с этой информацией, затем посылает сообщение руке – Перестань прикасаться к плите – без необходимости сознательно думать об этом.

Метод доктора Беллами, как его понял офицер Финли, взял под контроль всю эту систему. Это делало разум и тело пациента – особенно непроизвольную нервную систему – открытыми для манипуляций способами, недоступными традиционному гипнозу. По словам доктора Беллами, это было «состояние, похожее на транс, с огромным потенциалом для лечения заболеваний как разума, так и тела». Вероятно, он думал, что помогает своему сыну, когда применял к нему этот метод, однако он одновременно оттачивал его на нем, вводя Фрэнка в транс, о котором тот никогда не подозревал, насаждая внушения, манипулируя его поведением.

Как и традиционный гипноз, он действовал не на всех. Процент людей, которые очень восприимчивы к гипнозу, невелик – только один из участников исследования Орена квалифицировался как такой человек. Сорокалетний Рассел Делука показал более высокие результаты по сравнению с остальными, по так называемой Стэнфордской шкале гипнотической восприимчивости. Делука оказался очень податлив.

У Майи возникло нехорошее предчувствие, когда она прочитала это. Она погуглила «Стэнфордскую шкалу гипнотической восприимчивости» и выяснила, что люди, которые хорошо поддаются гипнозу, имеют и другие отличительные черты. Они, как правило, обладают богатым воображением. Способны потерять себя в фильмах и книгах. Мечтать наяву.

Рассел Делука умер во время сеанса гипноза с доктором Беллами. Позже было установлено, что причиной его смерти стал инсульт. Поскольку не удалось доказать, что инсульт был прямым результатом гипнотического транса, в котором он находился в то время, доктору Беллами так и не было предъявлено обвинение в убийстве, но он потерял работу и лицензию психолога.

Дэн согласился с Майей, что это может оказаться веской уликой в деле против Фрэнка. В 1984 году не было доказано, что метод доктора Беллами стал причиной смерти Делуки, но с тех пор исследования гипноза прошли долгий путь. Изучение снимков уже подтвердило, что гипноз вызывает изменения в определенных частях мозга, которые в свою очередь могут влиять на такие функции организма, как кровяное давление и дыхание. Теперь, когда врачи в крупных больницах использовали гипноз для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта, идея о том, что нечто столь эффективное можно использовать и для причинения боли, даже для убийства, казалась гораздо менее надуманной.

Майя и Дэн пришли к согласию о необходимости доказать, что Фрэнк также был обучен методу своего отца и что он использовал его на ней.

Тут их взоры обратились к оздоровительному центру Clear Horizons. Как и подозревала Майя, выяснилось, что «центр» состоял из единственного сотрудника, которого звали доктор Дэвид Харт. Вот почему Майя не могла найти Фрэнка все эти годы. Он действовал под другим именем и выдавал себя за врача.

А на веб-сайте центра он разместил лишь фото доктора Орена Беллами и описание его метода. Центр был представлен единственным местом, где практиковался его «запатентованный терапевтический метод». На странице отзывов «счастливые клиенты» демонстрировалась эффективность Фрэнка в использовании «техники его отца».

Фрэнк удалил сайт, но у Майи были скриншоты каждой страницы, и она отправила их детективу Диас.

Она ждала.

* * *

Прошло совсем немного времени, прежде чем детективу удалось разыскать маму Фрэнка.

В прошлом Майя тоже безуспешно пыталась разыскать ее и теперь понимала, почему это не удалось: Шэрон Беллами меняла свое имя, и не один, а четыре раза с тех пор, как развелась с Ореном, забрала сына и поселилась в Худ-Ривер. Шэрон, которая в эти дни носила имя Дана Уилсон, похоже, скрывалась. За последние двадцать лет она много раз переезжала, попадала в лечебницы и выходила из них, и ей поставили диагноз «параноидальная шизофрения».

Но Майя сомневалась, что мама Фрэнка была параноиком. И она понимала, почему бывшая Шэрон Беллами отказалась разговаривать с детективом Диас. Она надеялась, что со временем Дана Уилсон сможет рассказать о жестоком обращении, которому она, безусловно, подверглась со стороны своего мужа, хотя Майя не стала бы ее винить, если она этого не сделает. Девушка знала, каково это, когда тебя называют сумасшедшей.

* * *

Собаку назвали Тото, потому что она была похожа на терьера, питомца Дороти, но эта Тотошка была не такой отважной, как песик из «Волшебника страны Оз». Эта Тотошка тряслась от страха при громких звуках. Ее маленькие косточки дрожали так сильно, когда Майя впервые взяла ее на руки, что она забеспокоилась, что с собачкой что-то не так, но стоило ей прижать щенка к груди, он успокоился.

«Ты ей нравишься», – заметил тогда работник приюта.

– Нет! – крикнула Майя, когда Тотошка залаяла и оскалилась на конверты, скользнувшие через щель для почты на пол. Это было в субботу днем, через три недели после того, как Майя вернулась на работу. Они с Дэном вместе читали на диване, их ноги переплелись под мягким голубым покрывалом, которое она купила недавно.

Тотошку начало трясти.

Майя взяла ее на руки и отнесла к дивану, который казался зеленым бархатным раем в ленивый зимний день. Она положила почту на кофейный столик, затем погладила дрожащее тельце собаки руками, бормоча, что все будет хорошо.

Тото пробыла с ними около недели, и было очевидно, что Майя лучше Дэна умеет ее успокаивать. Он шутил, что Майя – собачий психотерапевт. Он протянул руку и почесал Тотошку за ушами. Та фыркнула.

Майя заметила большой конверт из манильской бумаги среди вороха ненужной почты и каталогов товаров для дома. Она вскрыла его и вытащила научный журнал винтажного вида. «Экспериментальная нейропсихология», Номер 17, октябрь 1983 г. Ее тело напряглось. Она почти забыла, что смотрела его онлайн. Обложка журнала была ярко-оранжевой с белым шрифтом – из другой эпохи. На внутренней стороне обложки, в середине списка авторов, она нашла отца Фрэнка. Она положила журнал на кофейный столик, чтобы они с Дэном могли читать его одновременно. Тотошка устроилась рядом с ней. В квартире было тихо, единственными звуками были обычный шум улицы снаружи, жужжание холодильника и, через некоторое время, сопение Тотошки.

Орен опубликовал эту статью за год до исследования, в результате которого погиб Рассел Делука. Она не имела отношения к опыту, но имела отношение к гипнозу. Речь шла о том, что Орен назвал «индукцией Беллами» – способ введения в гипнотический транс испытуемых, которые ранее были загипнотизированы. Орен утверждал, что она быстрее, чем популярная индукция Элмана, которую в настоящее время используют многие гипнотизеры из-за ее способности вызывать состояние транса менее чем за четыре минуты.

«Индукция Беллами» была основана на классическом обусловливании[52]. Так же, как Павлов обучал собак ассоциировать еду со звуком колокольчика, Орен предположил, что испытуемого, однажды введенного в транс, можно научить ассоциировать это состояние сознания с каким-либо объектом.

Любым объектом. Монетой. Наручными часами. Карандашом.

Майя понимающе кивнула.

– Ключом, – проговорила она.

Тотошка дернулась во сне.

Как только объект и состояние транса соединялись в сознании пациента, вид объекта вызывал транс. Это происходило практически мгновенно. Доктор Беллами подчеркнул важность выбора объекта, достаточно распространенного, чтобы не отвлекать внимание, и в то же время визуально достаточно своеобразного, чтобы его нельзя было спутать с другими объектами такого типа.

В заключение он предложил области применения своего метода. По его словам, его можно было использовать для осуществления контроля над потенциально нестабильными группами населения, такими как заключенные или пациенты с психическими расстройствами. Испытуемых можно было сдерживать без применения силы. «Индукция Беллами» была представлена как «теория», но Майя была уверена, что Орен опробовал ее на своем сыне точно так же, как он подверг Фрэнка своему методу гипнотерапии.

И как и в случае с этим методом, Фрэнк, должно быть, усвоил инструкцию. Он совершенствовал его до тех пор, пока не стал искуснее своего отца. Он объединил эти две процедуры, что дало ему огромную власть над любым, кто оказался восприимчив к гипнозу.

Возможно, Майя была не так уж далека от истины, когда назвала то, что он сделал с ними, магией. Он помахал перед ней странного вида ключом, и она впала в транс. Он поступил так не только с ней, но и с Обри. И с Кристиной. И с собственным отцом. Это действительно выглядело так, как если бы Фрэнк наложил на них заклятие.

* * *

Майя начала разламывать таблетки антидепрессанта пополам, когда препарат, выписанный ей в отделении неотложной помощи, стал заканчиваться, а затем – на четвертинки. Мало-помалу она заново научилась засыпать естественным образом, хотя должно было пройти некоторое время, прежде чем ее мозг полностью восстановится.

Она посещала собрания анонимных алкоголиков почти месяц и не могла сказать, помогали они или антидепрессант, или правда заключалась в том, что она не была алкоголичкой. Но она не выпила ни капли с той ночи, когда столкнулась с Фрэнком в Whistling Pig, и единственный раз, когда ее по-настоящему потянуло к алкоголю, единственный раз, когда она почувствовала, что ей абсолютно необходим джин с тоником, иначе она сойдет с ума, был на рассвете, когда она проснулась от очередного сна, который опять не могла вспомнить и не смогла снова заснуть.

Когда это случалось, ее мысли возвращались к Фрэнку. Она говорила себе, что его арестуют со дня на день – Диас практически заверила ее в этом, но в такое утро, настолько рано, что с таким же успехом это могла быть и ночь, Майя представляла себе, что в ее голове постоянно крутятся другие постгипнотические внушения. Дьявольское яйцо, ждущее подходящего сигнала, правильного слова или образа, чтобы вылупиться и завладеть ее разумом. Она представляла, как впадает в транс в продуктовом магазине. Во время разговора с клиентом на работе. Во время вождения.

Или, услышав скрип половицы в коридоре, она была уверена, что это он. Она всегда отличалась богатым воображением. Она представляла, как он пробирается внутрь через окно, пока они с Дэном спят. Стоит над их кроватью. Фрэнку не было необходимости прикасаться к ним, поскольку его слова наполнили бы их комнату подобно ядовитому газу.

В такое утро, как это, Майя знала, что лучше не валяться в постели и не думать, поэтому она встала и прокралась на кухню. Она включила свет. Сварила себе чашку кофе и добавила немного молока. Она услышала, как собачьи когти застучали по кухонному полу. Именно тогда девушка почувствовала, как благодарна Тото. Собачка стояла, склонив голову набок, словно спрашивая, что случилось.

Майя погладила ее по мягкой головке.

– Тс-с… – прошептала она. – Все хорошо.

Тотошка следовала за ней по пятам, когда она вошла в комнату, которую раньше занимал бывший сосед Дэна по квартире. Подоконник был уставлен растениями в горшках. Здесь же лежал футон для гостей. Велотренажер стоял в углу.

Стол Майи располагался у окна. Тот самый, за которым она писала свои первые рассказы еще в средней школе. Она забрала его из подвала дома своей матери и поставила здесь, в помещении, которое теперь было ее кабинетом.

Она сидела в удобном кресле, мягком и низком, а Тотошка свернулась калачиком у ее ног, излучая тепло. Незаконченная рукопись ее отца лежала на углу стола вместе с блокнотом в мраморной обложке, содержащим перевод, который она написала от руки в семнадцать лет.

Поверх него лежала новая записная книжка в темно-зеленой обложке. Цвет мха и джунглей. Она была исписана ее беспорядочным почерком, в основном заметками о каких-то эпизодах и идеями для сцен. У Майи сложился основной сюжет, но она понимала, что это всего лишь фундамент. Кости. Остальное – детали, плоть – ей требовалось восполнить. Ей предстояло провести много исследований. Она хотела, чтобы все было правильно. Она начала откладывать деньги на поездку в Гватемалу, которую планировала совершить весной. Она поживет у своей тети Каролины. Майя собиралась снова описать дом Пиксана. Тотошка засопела у нее в ногах, когда девушка открыла зеленую записную книжку и продолжила с того места, на котором остановился ее отец.

Благодарности

Спасибо Дженни Феррари-Адлер за то, что предложила мне превратить мою дипломную работу в триллер. Мне всегда нравилось читать саспенс, но я не был уверена, что смогу его написать, пока вы не предложили мне попробовать. Спасибо, Майя Зив, за ваш талант рассказчика и глубокое проникновение в суть персонажа. Эта книга невероятно выросла в ваших руках. Спасибо Лекси Кассоле за превосходные заметки, Мэри Бет Констант за волшебство редактирования и Саре Оберрендер за великолепную обложку. Спасибо Кристин Болл, Джону Парсли, Эмили Кандерс, Стефани Купер, Николь Джарвис, Изабель Дасилва, Элис Далримпл и всем сотрудникам Даттона за помощь в создании этой книги.

Спасибо всем, кто прочитал первые страницы на творческих семинарах в Университете Луизианы. Отдельное спасибо Даниэль Леа Бьюкенен и Ханне Рид за то, что присоединились к моему обещанию писать по пятьсот слов каждый день, а затем поддержали меня в этом. Спасибо моим профессорам и научным руководителям, Дженнифер Дэвис, Мари Корнхаузер и Джиму Уилкоксу за ваше руководство на протяжении всего беспорядочного первого наброска.

Спасибо Джиму Крузо за ваш пример, за ваши знаменитые хирургические скобки вокруг ненужных предложений и прежде всего за прекрасное сообщество писателей, которое вы создали в колледже Санта-Моники. Спасибо всем в 30B, кто слушал и комментировал мои работы, и Мононе Вали, которая ввела меня в мир обучения писателей старшего поколения в колледже Санта-Моники.

Спасибо моей замечательной писательской группе: Кэти Дисе Бато, Анне Дорн, Джону Дойлу, Мэгги Мюррей, Робину Тангу и К. К. Вуттону. Я очень благодарна за ваши отзывы и за вашу дружбу.

Спасибо моей семье. Со стороны Рейес: спасибо моим бабушке и дедушке, Хильде и Гильермо Рейесам, за те усилия, которые они приложили, чтобы у их детей, внуков и правнуков были такие возможности, как у меня. Моей тете Хильде Рейес, в чьей свободной комнате я провела много времени, редактируя эту книгу: спасибо за то, что у тебя всегда чувствую себя как дома. Спасибо моим дядям. Спасибо Ане Марии Ордоньес Алдане, Габриэле Вильягран Ордоньес, Хуану Пабло Вильягран Ордоньес, Хосе Альберто Вильягран Ордоньес, Бланке Розе Альдана де Альварес, Вильфредо Альваресу, Карлосу Муньосу Ордоньесу, и всей семье за то, что благодаря вам в Гватемале я чувствовала себя как дома.

Спасибо моему отцу, Полу Рейесу, за то, что разделил со мной свою любовь к истории. Он один из самых добрых людей, которых я знаю.

Со стороны Кэри: спасибо моим покойным бабушке и дедушке, Патриции и Уильяму Кэри. Несколько мест в Питтсфилде, описанных в этой книге, – это места, которые я посещала с ними в детстве. Спасибо моим тетям и дядям за то, что всегда подбадривали меня, и городу Питсфилд, где я жила, когда училась в четвертом и пятом классах.

Спасибо моей маме, Мэри Кэри, за то, что рассказала мне о своем родном городе, за то, что прочитала несколько черновиков этой книги, и за то, что с юных лет научила меня ценить язык и письмо. Спасибо Брайану Шульцу за то, что присоединился к нам в Питтсфилде, когда я ездила проводить исследования, и за то, что был моим водителем.

Спасибо моему брату Николасу Рейесу за то, что обсуждал со мной идеи для книги. Ты потрясающий!

Спасибо тебе, читатель, за то, что ты это прочитал.

И спасибо тебе, Адам Д’Альба, за все. Нигде в мире мне не хотелось бы оказаться больше, чем на диване рядом с тобой, рассказывая истории.

Об авторе

Ана Рейес получила степень MFA в Университете Луизианы. Ее работы опубликованы в журналах Bodega, Pear Noir! New Delta Review и других изданиях. Она живет в Лос-Анджелесе со своим мужем и преподает творческое письмо пожилым людям в колледже Санта-Моники. «Дом в соснах» – ее первый роман.

Примечания

1

Сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей Интернета.

2

Американская сеть универсальных магазинов.

3

Американский секонд-хенд.

4

Провокационные и манипулятивные приемы в цифровой среде, направленные на привлечение внимания и получение трафика. Обычно под кликбейтом подразумевают заголовки-сенсации, которые вводят пользователя в заблуждение.

5

Апельсиновый напиток, разработанный в 1963 году компанией Doric Foods (США).

6

Мексиканское блюдо из жареных яиц на тортилье со свежим соусом из томатов и острого перца.

7

Исп. Café de olla (кофе в горшке) – кофейный напиток, популярный в Мексике.

8

Американская ежедневная газета.

9

Музей искусства, естественной истории и древней цивилизации.

10

Органические соединения, обладающие ярко выраженными эмбриотоксическим, мутагенным и канцерогенным эффектами, являются иммунотоксикантами.

11

Тетушка (исп.).

12

Неконтролируемый просмотр волнующих новостных статей и сообщений в Интернете.

13

Музей современного искусства штата Массачусетс.

14

Big Y Foods, Inc. или просто Big Y – американская сеть супермаркетов, расположенных в штатах Массачусетс и Коннектикут и работающих под названиями Big Y World Class Market и Big Y Supermarket.

15

Sage (Сейдж) – одно из значений с английского – мудрец.

16

Название планеты в фильме «Магический кристалл».

17

Наиболее распространенными немедленными психологическими эффектами кислоты являются зрительные галлюцинации и иллюзии (в просторечии известные как «трипы»).

18

Молодежная христианская организация.

19

Эпоха быстрого роста экономики и населения США после Гражданской войны и реконструкции Юга.

20

Pillow Top (от англ. «pillow» – подушка, «top» – верх) – это система повышенного комфорта, разработанная в США для повышения комфортабельности спального места. Простыми словами: Pillow Top – это сверхмягкая подушка, пришитая к верхней части матраса (а иногда и к нижней тоже), придающая спящему человеку ощущение погружения.

21

Airbnb (русс. «Эйрбиэнби») – онлайн-площадка для размещения и поиска краткосрочной аренды частного жилья по всему миру.

22

Бабушка, бабуля (исп.).

23

Chiquita Brands International (Чикита Брендс Интернэйшенел, NYSE: CQB) – американский производитель и дистрибьютор бананов и других продуктов питания, выпускаемых под торговыми марками дочерних компаний, известных под общим брендом Chiquita.

24

Сеть ресторанов на Восточном побережье Соединенных Штатов. Основана в 1935 году.

25

Персонаж рисованных мультфильмов, созданный Максом Флейшером.

26

Детка. Возьми эти цветы (исп.).

27

Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти. Аминь (исп.).

28

Организованная международная преступная группировка; одна из самых жестоких, многочисленных и быстрорастущих уличных банд Центральной и Северной Америки.

29

Член ОПГ.

30

Французская анархо-панк-рок-группа, лидером которой был Ману Чао. Была основана в 1987 году.

31

Что это было за имя? (исп.)

32

Этого не может быть (исп.).

33

Царица ночи (исп.).

34

Что? (исп.)

35

Я не могу в это поверить (исп.).

36

Пожалуйста, входите (исп.).

37

Дедушка (исп.).

38

Я тоже тебя люблю (исп.).

39

Спасибо за… за все (исп.).

40

«Я забыл, что я был сыном королей» (исп.).

41

Американский бренд сладких твердых конфет, мармеладов, желейных бобов, леденцов на палочке.

42

Детская игрушка, изобретенная Робертом Кэрриером. Основной формой является пластиковый лист и способ его смачивания; когда поверхность влажная, она становится очень скользкой, позволяя пользователю скользить по ней.

43

Песня американской рок-группы The Velvet Underground.

44

Лица в тумане (исп.).

45

Марди Гра (фр. Mardi gras, букв. – «жирный вторник») – вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала.

46

Сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей Интернета.

47

Торонтская алекситимическая шкала (Toronto Alexithymia Scale, TAS) – клинический опросник.

48

Люди, отличающиеся особой обидчивостью, ранимостью и восприимчивостью. Изнеженные люди.

49

Индийский пейл-эль (англ. India Pale Ale, в переводе с англ. – «индийский бледный эль», сокращ. IPA).

50

Рок-группа из Лос-Анджелеса, основанная в 1992 году.

51

Добро пожаловать домой (исп.).

52

Это тип обучения, при котором безусловный стимул сочетается с нейтральным стимулом, что приводит к условной реакции.

Content

Ана Рейес
Дом в соснах

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Благодарности

Об авторе

Примечания