Тициано Скарпа

Венеция – это рыба

Пароль – «Венеция», отзыв – «рыба»

Эта книга известного итальянского писателя Тициано Скарпы в оригинале имеет подзаголовок «новый путеводитель». Представьте себе новый путеводитель по Москве под названием «Москва – это пробка» (известно какая – нескончаемая). Или справочник по Парижу «И Париж – это пробка» (от шампанского). Разумеется, от путеводителя с таким названием ничего путного ждать не приходится. Заглянув в книгу на подъезде к Венеции, вы можете разве что сбиться с пути. Хотя бы потому, что единственный указанный в ней маршрут звучит так: «наугад». К тому же следовать этим маршрутом автор предлагает не столько нам самим, сколько отдельным частям нашего тела. Вот заголовки основных разделов книги: ступни, ноги, сердце, руки, лицо, уши, рот, нос, глаза, кожа. Метода не нова и проверена временем. Читаем у Павла Муратова в венецианском эпилоге «Образов Италии»: «Своей ногой ступал я однажды на камни Испанской лестницы, своим лицом чувствуя горячие веяния сирокко! Своей рукой срывал розы на склонах Монте Берико, в оградах палладианских вилл и своими пальцами ощущал тонкую пыль, осевшую на тяжелых гроздьях в виноградниках Поджибонси или Ашьяно!» С помощью такого природного инструментария мы начинаем осязать, слышать, видеть город, который бросил вызов природе самим фактом своего существования, да и вообще не особо с ней считается. Мы улавливаем ступнями молекулярный поскрип миллионов окаменевших стволов, вколоченных в дно лагуны и образовавших твердь там, где ее быть не должно. Слоняемся по лабиринту микроскопических долин и взгорий, пока ноги не нальются трахитом, которым выложены венецианские мостовые. Тогда мы отдаемся на произвол уличного варикоза или колыбельной качки водного трамвайчика, отказавшись от попыток понять Венецию умом. Ум уступает место чувствам, а именно сердцу, которому в Венеции уж точно не прикажешь. Доказательств тому сколько угодно: от частного романтического опыта бесчисленных и безымянных пар до среднестатистических откровений на тему «Легко ли влюбиться в Венеции?». Забавная подборка мнений, интервью, мемуаров и даже стихов по этому поводу представлена Скарпой-коллекционером и мистификатором в главе «Сердце».

Светлейшему граду в кои-то веки повезло с бытописателем из местных (Тициано Скарпа родился в Венеции в 1963 г.). Они, как водится, не очень горазды на всплески чувств к родным палестинам, тем более таким, как Венеция, вечно ускользающим и размноженным лагунной рябью. Здесь следует оговориться, вспомнив блистательную венецианскую триаду золотого восемнадцатого века: Гольдони, Вивальди и Казанову. Они запечатлели свой город в бессмертных творениях литературы, музыки и деятельной жизни, отразили его изначальный облик, голос и норов. Нельзя не упомянуть и о плеяде прославленных ведутистов Сеттеченто: Каналетто, Б. Беллотто, Ф. Гварди, Дж. Б. Тьеполо, П. Веронезе или о хроникере городской жизни П. Лонги, окрещенного Гольдони «кистью, ищущей правды». И все же именно зоркий глаз и сдержанность оценки великих пришлых от Гёте и Рёскина до Муратова и Бродского предлагают нам выверенную матрицу восприятия Венеции. На всякий случай, чтобы не скатиться в слащавую и бесформенную патетику, не захлебнуться в сбивчивых отчетах, путаных текстах, застывших красках, блекнущих фотографиях, предательских, как невнятный выговор гостей Венеции. Задолго до Скарпы тончайший образный радар Иосифа Бродского распознал в полузавешенных высоких окнах на другом берегу канала «подсвечник-осьминог, лакированный плавник рояля, роскошную бронзу вокруг каштановых или красноватых холстов, золоченый костяк потолочных балок – и кажется, что ты заглянул в рыбу сквозь чешую и что внутри рыбы – званый вечер»[1]. Точно так же задолго до Бродского отметился решительным мнением о городе Монтескье: Венеция – это «место, где должны жить только рыбы».

Автор этого рельефного путеводителя по собственным ощущениям и опыту жизни в Венеции, путеводителя, который никуда не ведет, наконец-то оказался писателем, а не новоиспеченным краеведом, известным по основному роду занятий как домохозяйка, телеведущий, футболист, кинорежиссер, дизайнер, пластический хирург, скандальный журналист, лукавый политик, ловкий магнат, мэр-философ или рок-музыкант. Писателем, за плечами которого несколько знаковых романов, сборников рассказов, стихов, пьес и критических очерков рубежа веков. В 2009 году роман Скарпы «Stabat Mater» удостоен престижнейшей литературной премии Италии «Стрега». Ну а в этой своей едва ли не самой удачной, на наш вкус, книге автор словно приглашает читателя прикоснуться, принюхаться, прислушаться, приглядеться к почти неосязаемым атомам венецианского благолепия, отведать местного напитка, испробовать кушанье, освоить говорок. Карманный словарь причудливой городской топонимики в разделе «Глаза» оборачивается кодом доступа к исконной Венеции, не затоптанной ордами иноязычных пришельцев. Редкая, а потому вдвойне ценная рыба из литературной заводи Т. Скарпы стала знатным уловом в акватории экспериментальной итальянской прозы.

В 2020 году писатель решил отметить своеобразный юбилей своего психогеографического бедекера, ставшего за прошедшие 20 лет классикой подобного жанра. И сделал это в присущей итальянским классикам манере: перетасовал, словно колоду карт, содержание глав, вынув из сочинительского рукава припасенные козыри в виде трех новых глав – арсенала подсказок для виртуального квеста на тему «Венеция: по секрету всему свету». Автор постарался достроить образ родного города в технике словесного конструктивизма, поскольку иной материал, за исключением, пожалуй, таких живописных красок, как краски «действующего чемпиона мира по борьбе с венецианским китчем» Уильяма Тёрнера, отвалится от образного здания Венеции, как отваливаются от ее домов наивные слои штукатурки. Однако мы открываем Венецию не потаенных задворок, неведомых островков, диковинных блюд или непролазных дебрей диалекта. Венеция Скарпы давно слилась с гостеприимной лагуной, сделавшись неотъемлемой частью пейзажа между небом и водой. Достаточно взглянуть на него сквозь трехмерный кристалл этой необычной инструкции по пользованию Венецией. Тогда станет ясно, что истинный жанр книги – литературное приношение, домодельная подвеска венценосному городу от одного из его преданных уроженцев.

Геннадий Киселев

Венеция – это рыба

Венеция – это рыба. Присмотрись к ее контурам на географической карте. Она напоминает гигантскую камбалу, распластавшуюся на дне лагуны, или дораду, скользящую по волне. Почему эта дивная рыбина поднялась вверх по Адриатике и укрылась именно здесь? Ведь могла бы еще постранствовать, заплыть в любое другое место. Махнуть под настроение куда глаза глядят, помотаться по белу свету, наплескаться вдоволь – ей это всегда нравилось. На ближайший уик-энд в Далмацию, послезавтра в Стамбул, следующим летом на Кипр. И если она все еще обретается в здешних краях, на то должна быть своя причина. Лосось, выбиваясь из сил, плывет против течения, преодолевает пороги, чтобы заняться любовью в горах. Все русалки с Лукоморья приплывают умирать в Саргассово море.

Авторы других книг лишь улыбнутся, прочитав эти строки. Они расскажут тебе о появлении города из ничего, о его громадных успехах в торговом и военном деле, о его упадке. Сказки. Все не так, поверь. Венеция всегда была такой, какой ты ее видишь. Она бороздила моря с незапамятных времен. Заходила во все порты, терлась обо все берега, пирсы, причалы. К ее чешуе пристали ближневосточный перламутр, прозрачный финикийский песок, греческие моллюски, византийские водоросли. Но вот в один прекрасный день она почувствовала всю тяжесть этих чешуек, этих крупинок и осколков, понемногу скопившихся на ее коже. Она заметила образовавшийся на ней нарост. Ее плавники слишком отяжелели, чтобы свободно двигаться в потоках воды. Она решила раз и навсегда зайти в одну из бухт на крайнем севере Средиземноморья, самую тихую, самую защищенную, и отдохнуть здесь.

На карте длинный четырехкилометровый мост, соединяющий ее с материком, похож на леску. Кажется, что Венеция попалась на крючок и бьется, пытаясь сорваться с него. Она связана двойной нитью: стальной колеёй и полоской асфальта. Но это случилось позже; в середине девятнадцатого века проложили железную дорогу, а в тридцатые годы двадцатого века автомобильную. Мы испугались, что однажды Венеция передумает и вновь отправится в путь. Тогда мы привязали ее к лагуне, чтобы ей не взбрело в голову опять сняться с якоря и уйти далеко-далеко, теперь уже навсегда. Другим мы говорим, что тем самым хотели защитить ее, ведь после стольких лет швартовки она разучилась плавать. Ее сразу отловят, она немедленно угодит на какой-нибудь японский китобоец, ее выставят напоказ в аквариуме Диснейленда. В действительности мы больше не можем без нее. Мы ревнивые. А еще деспотично жестокие, когда нужно удержать любимое существо. Мы не только привязали ее к суше. Хуже того, мы пригвоздили ее к отмели.

В одном романе Богумила Грабала есть мальчик, одержимый страстью к гвоздям. Он заколачивал их исключительно в пол: дома, в отеле, в гостях. С утра до вечера мальчик лупил молотком по шляпкам гвоздей, загоняя их в паркетные полы, попадавшиеся ему, так сказать, под ногу. Он словно хотел накрепко прибить дома к почве, чтобы чувствовать себя увереннее. Венеция сделана точно так же. Только гвозди тут не железные, а деревянные. И еще они огромные, от двух до десяти метров в длину, а в диаметре сантиметров двадцать – тридцать. Вот такие гвозди и вбиты в илистый грунт мелководья.

Все эти дворцы, которые ты видишь, здания, отделанные мрамором и белым камнем, кирпичные дома нельзя было строить на воде: они бы погрязли в размякшей почве. Как пояснил Франко Манкузо[2], в Венеции несущие стены – не наружные, для того именно, чтобы не давать нагрузку на податливые тротуары вдоль каналов и лагуны. Легендарные фасады дворцов на Большом канале прорезаны окнами для уменьшения веса: их изящный вид – следствие конструктивной необходимости, эстетика идет за инженерной мыслью. Но быть легким недостаточно. Как заложить прочный фундамент на жидкой грязи? Венецианцы вогнали в лагуну огромное количество свай. Под базиликой делла Салюте их тысячи. Столько же и под опорами моста Риальто, чтобы удерживать нагрузку каменного пролета. Базилика Св. Марка стоит на дубовой платформе, которая опирается на свайное сооружение из вяза и ольхи. Стволы доставляли из кадорских лесов в Альпах Венето. Их сплавляли по реке Пьяве и ее притокам до самой лагуны. Под водяным покровом в иле покоятся лиственница, вяз, ольха, сосна, равнинный и скалистый дуб. Светлейшая Республика[3] была очень прозорлива. Леса берегли как зеницу ока. За незаконную вырубку строго наказывали.

Деревья переворачивали макушкой вниз и вбивали в жижу колодой с захватами; ее поднимали вручную и колотили ею по верхушкам деревьев. В детстве я еще успел это увидеть. Я застал в действии этот старинный способ забивки свай и слышал песни рабочих-коперщиков. Песни звучали в такт с размеренными и мощными ударами зависших в воздухе молотов цилиндрической формы. Они медленно ползли вверх по вертикальной балке на ручной тяге, а затем с грохотом срывались вниз. Стволы деревьев насыщались минеральными солями как раз благодаря грязи. Тина покрывала их защитной оболочкой и не давала сгнить от соприкосновения с кислородом. За время многовекового погружения дерево превратилось почти в камень.

Ты идешь по бескрайнему опрокинутому лесу, бредешь по невообразимой, перевернутой вверх дном чащобе. Все это кажется выдумкой посредственного писателя-фантаста, однако же это правда.

Венеция – это испытательный городской полигон ощущений, своеобразный чувстводром. Эта книга – приложение к туристическим путеводителям. Обычно города искусства мы воспринимаем сквозь призму культуры. Мы осматриваем их, узнаем о памятниках, музеях, архитектуре, и ограничиваемся тем, что составляем о них историко-художественное представление. Ум судорожно вбирает в себя сведения о городе, не обращая внимания на то, что происходит с телом, а значит, и с душой. Разум и тело движутся по двум меланхолично раздельным полосам. На страницах этой книги я сделаю так, чтобы они совпали.

Я расскажу, что происходит с твоим телом в Венеции. Начнем со ступней.

Ступни

Венеция – это черепаха. Ее каменный панцирь сделан из серого бута (по-венециански «мазеньо»[4]). Им и выложены улицы. Горная порода называется трахит. Это пористый вулканический камень, добываемый на Эуганских холмах, недалеко от Падуи. Края рив[5] и кромки ступеней окаймляет белый бордюр, доставленный из истрианских каменоломен. Как писал Паоло Барбаро[6], почти все, что ты видишь в Венеции, доставлено откуда-то еще. То ли импорт, то ли контрабанда, а то и вовсе награбленное. Поверхность, по которой ты ступаешь, гладкая. Хотя на многих камнях сделана насечка, чтобы не поскользнуться во время дождя.

Куда ты пошла? Выбрось карту. Зачем обязательно знать, где ты находишься в эту минуту? В любом городе, в торговых центрах, на автобусных остановках или станциях метро сохраняются указатели, кажущиеся пережитками прошлого, поскольку сейчас все пользуются сотовыми для поиска нужной улицы. И все же находятся еще щиты с цветной точкой или стрелкой, громогласно гласящие: «Вы здесь». Так и хочется отозваться: «Да знаю», – и помахать экраном телефона с включенным навигатором. В век смартфонов эти указатели, похоже, стали напоминать местам, где они находятся, да, указатели сами напоминают им о себе. Как будто дома, улицы, площади уже не знают, где они расположены, затерявшись среди своих обитателей, которые переместились в параллельный мир. Прохожим только кажется, что они идут по улицам, ведь они идут в своей голове, внутри взаимосвязанной сети, не отрываясь от светящихся прямоугольников. Человечество решило покинуть обжитые места, перекочевало в собственные мысли.

Вот и в Венеции, достаточно поднять голову, и ты увидишь обилие указателей на стенах. Нарисованные на указателях стрелки говорят тебе: иди туда-то, не заплутай. Alla ferrovia – К вокзалу, Per San Marco – К Сан-Марко, All’Accademia – К Академии. Не обращай внимания. В упор на них не смотри. Зачем бороться с лабиринтом? Подчинись ему хотя бы раз. Не волнуйся, пусть дорога сама проложит за тебя маршрут, а не маршрут дорогу. Научись бродить, бродяжничать. Заблудись. Поплутай.

«По-венециански». После войны это выражение относилось к нашей футбольной команде «Венеция», мол, «играть по-венециански». Наши футболисты демонстрировали жесткий, индивидуальный стиль игры, не отпускали мяч от ноги, не делали длинных передач, любили обводку и вели позиционную борьбу. Еще бы, ведь они выросли в этом варикозном круговороте улочек, проулков, кривоколенных извилин, сужений. Самый короткий путь из дома до школы всегда превращался в запутанный клубок. Наверное, когда игроки выходили в трусах и майках на широкое просторное поле, они повсюду видели калле и кампьелло[7]. Они пытались выбраться из собственного галлюцинаторного лабиринта между центром поля и штрафной площадкой.

Вообрази себя эритроцитом. Как будто ты движешься по сосудам. Подчинись биению невидимого сердца, толкающего тебя по уличным капиллярам. Или представь, что ты кусочек еды и перемещаешься по кишечнику. Пищевод узенькой улочки стискивает тебя кирпичными стенами и вот-вот раздавит, сотрет в порошок. Он проталкивает тебя сквозь клапан моста на ту сторону водной массы. Выскользнув, ты ухаешь в просторный желудок и оседаешь на его площади. Ты не продолжишь путь, не задержавшись тут на короткое время. Ты вынуждена остановиться, потому что твой взгляд прикован к фасаду церкви. Она оказывает на тебя глубинное химическое воздействие. Она переваривает тебя.

Рекомендую тебе один-единственный маршрут. Он называется так: «наугад». Подзаголовок: «бесцельно». Венеция маленькая, в ней позволительно заблудиться, так и не покинув ее пределов. В любом случае окажешься на самом ее краю, на риве, у воды с видом на лагуну. До недавнего времени в городском лабиринте не водились Минотавры, а в лагуне тебя не подстерегали водяные чудовища, готовые разделаться со своими жертвами. Сегодня стоит быть повнимательнее. Особенно в районе площади Сан-Марко, на людных пристанях и на вапоретто[8]. Там промышляют карманники.

В последние годы случались нападения не только на туристов, но и на горожан, словно Венеция, этот миниатюрный мегаполис, вздумала сравняться с другими столицами мира. Когда я учился в средней школе, одна моя американская знакомая впервые приехала в Венецию зимой, ближе к ночи. Она никак не могла отыскать свою гостиницу. Зажав в руке бумажку, на которой был нацарапан бесполезный адрес, она с нарастающим беспокойством кружила по пустынному городу. Чем больше проходило времени, тем больше она убеждала себя, что скоро ее изнасилуют. Она только диву давалась: уже три часа в чужом городе, а на нее еще никто не напал и не отнял вещи. Девушка была из Лос-Анджелеса.

Сегодня ватаги ребятни терроризируют прохожих: то нарываются на кулачную драку, то кидаются бутылками, так – по приколу. Случаются и грабежи, нападают где-нибудь в неприметных калле. Пару месяцев назад в очереди в травмпункт, я встретил молодого израильтянина со сломанным предплечьем: тот рано утром вышел из гостиницы и собирался в аэропорт, так его пихнули и сломали ему руку, пытаясь выхватить чемодан.

В туристическом терминале города, на Тронкетто, завелся левый извоз. Мало-помалу он прижился, и теперь это свершившийся факт. Извоз дело рук преступной шайки, разогнанной в девяностые. Отмотав срок, уголовники вышли на волю и вложили заначки награбленного в покупку водных трамвайчиков, чтобы возить туристов на Сан-Марко. Они предлагают выгодные цены по сравнению с общественным транспортом, поскольку не платят налогов. А для перехвата прибывающих используют хитроумные, в том числе незаконные и насильственные приемчики. Пресловутые «перехватчики» дошли до того, что избили женщину, испанского гида, которая не хотела, чтобы ее группа садилась на эти левые трамвайчики.

Ловчат они и на Мурано: косят под муниципальных транспортников, щеголяют липовыми бейджами на груди и фуражками с надписью «Венеция», завлекают на прикормленные стеклодувные мастерские в ущерб честным работягам и торговцам.

Деньги пробуждают в людях худшие черты. Возможно, для этого деньги и придумали. С виду они предназначались для противоположной цели – делать всех покладистей. Задумайся над одним из основных глаголов нашей цивилизации: «pagare» – «платить». «Pagare» происходит от латинского pax, pacis — мир, покой. «Платить» означает «умиротворять, примирять, устанавливать мир». Дать кому-то денег – один из способов уладить конфликт, сгладить несоответствие, возникшее между дающим и получающим. Отношения между людьми порождают чувство вины и обиду, желание отомстить. Здесь нас вечно подстерегает вражда. Деньги изобрели для того, чтобы людей не тянуло поквитаться, свести счеты, отомстить; чтобы заплатить, удовлетворить, примирить. Но вместо этого деньги разжигают еще более кровавые конфликты.

Венеция требует с тебя денег. Ты чувствуешь себя в долгу перед ней еще до того, как попросила ее продать тебе что-нибудь. Она шантажирует своей красотой, заставляет платить за нее, чтобы примирить тебя с ней, будто ты ей что-то должна просто за то, что ты там.

Входы в магазины, лавки, рестораны похожи на поры, готовые тебя впитать. Ты бесцельно прогуливаешься, но ступни берут курс к витрине – вроде бы за покупкой, а в действительности, чтобы умиротворить Венецию, заключить с ней мир и заплатить за то зрелище, которым она тебе одаривает. Красота алчна, она требует компенсаций и налагает штрафы. По крайней мере, именно так венецианцы трактуют свой первейший девиз, начертанный заглавными буквами на раскрытой книге, придавленной когтями крылатого льва: PAX TIBI MARCE EVANGELISTA MEUS[9]. Легенда уходит корнями в прошлое двенадцативековой давности. Два венецианских купца, Бон да Маламокко и Рустего да Торчелло, выкрали в Александрии Египетской мощи Святого Марка, и доставили их в город. Как им это удалось? Они прикрыли мощи свининой, запретной для мусульман. Бон и Рустего пересекли Средиземное море и проплыли вверх по Адриатике. Их корабль был нагружен бесценными мощами, а души тяготило чувство вины. Да, чтобы пройти арабский таможенный контроль, им пришла в голову гениальная идея. И все же они погрузили останки святого в свинину. И какого святого: евангелиста! «Может, мы выказали ему неуважение?» – задавались они вопросом. «Не рассердится ли он на нас?» Когда они дошли до лагуны, дело уладил ангел. Он предстал перед святым и сказал ему: «Pax tibi, Marce». Обычно это переводится так: «Мир тебе, Марк». Но в ушах купцов это должно было прозвучать так: «Не волнуйся, Марк, я тебе заплачу».

Помню, когда еще был курильщиком, увидев восхитительный пейзаж, я невольно останавливался и закуривал, чтобы лучше его рассмотреть. Хотелось унять волнение, вызванное красотой, физически ощутить увиденное, смотреть с придыханием, как будто, вдыхая дым, я впускал в тело сгусток пейзажа, его газообразный эквивалент. Я заметил, что с тех пор, как бросил курить, на смену курению пришел другой способ унять волнение – деньги. Я даю выход своему эстетическому возбуждению, делая мелкие покупки: покупаю карандаш, газету. Купил – успокоился. Я плачу, умеряюсь, умиротворяюсь.

Продолжай идти, сверни на пустынные калле, где нет ни магазинов, ни баров, где никто ничего тебе не продает. Они спроектированы для тебя, чтобы ты почувствовала себя частицей, движимой инерцией существования. Поброди по этим улочкам, проложенным между домами. Ты оказываешься на дне маленьких архитектурных ущелий, каньонов из раскрошившегося кирпича, облупившейся штукатурки, темных окон. Свет проникает сюда с трудом. Там, наверху, крыши, гуськи, окна сверкают на солнце, но внизу тени сгущаются, сдавливаются. Кто живет в этих сумрачных трущобах? Кто решился поселиться здесь, на плохо освещенных первых этажах? Каждая заплесневелая дверь – это порог в другой мир, гибельная бездна, предающая тебя забвению, подвергающая распаду. Венецианцы – двуликие существа: наполовину отшельники, наполовину экстраверты. Венеция – это обитель монахов-мирян, улей городских анахоретов. На кампо[10] и кампьелло они встречаются с кем-то поневоле. Город подвергает их принудительному общению, заставляет быть жизнерадостными. Контакт с другими людьми вызывает ожоги. Чтобы вылечить их, нужно искать уединения, исцеляться в темных лачугах, в промозглых каморках.

Иди дальше. Насколько это возможно, старайся забыть, кто ты есть. Венеция – это никтодром, круговой маршрут, придуманный для того, чтобы каждый мог избавиться от своего личностного начала. Отпусти себя. Если ты не находишь нужной улицы, всегда найдется венецианец, который любезно подскажет, как вернуться назад. Если тебе и впрямь нужно вернуться назад.

Пойти туда не знаю куда – вот единственный маршрут, по которому стоит идти.

В общем, с некоторой осмотрительностью, ты все еще можешь расхаживать по городу где угодно в любое время дня и ночи. Здесь нет кварталов с особенно дурной славой. Или сейчас уже нет.

В детстве мы боялись ходить в Санта-Марту, весьма популярный район в сестьере[11] Дорсодуро. В средней школе нас держал в страхе один вполне себе легендарный тип по кличке Джекил. Он был на несколько лет старше нас. Считалось, что он избивал любого, кого встретит на безлюдных калле. Один парнишка в отчаянии прыгнул в воду у моста Академии, иначе Джекил вконец бы его измордовал. Так что по дороге из школы мы избегали глухих переулков, даже если по ним удобно было срезать путь. Но однажды мы с двумя одноклассниками жутко проголодались и вовсю спешили сесть за стол. После рио[12] ди Сан-Тровазо, вместо того чтобы пойти по людной фондамента[13] рядом с рио делла Толетта, мы срезали путь по узеньким боковым калле. Угадай, кто там был? Завидев нас, Джекил остановился и стал ждать. Представь себе дуэль на солнцепеке, между стрелками из вестерна. Вот только дуэль проходила не на площади, а в узком простенке улочки, откуда не сбежишь. Не заметить его и пройти мимо по калле шириной в метр, было невозможно. Под каким-то предлогом Джекил обратился к нам на венецианском. Я по глупости ответил. Мои одноклассники воспользовались этой заминкой и улизнули. Я же оказался буквально зажат между Джекилом и стеной на «узкокаллейке» дель Пистор. Передо мной блеснула ухмылка пацана из бедных кварталов. В его глазах я был пай-мальчиком из средней школы. Тот может ходить в школу, потому что у него есть семья, которая о нем заботится. Уже за одно это, по его логике, я заслуживал наказания. «Слушай, я такой же, как ты, – промямлил я, – живу в маленьком доме, родители окончили пять классов…» Попытка разжалобить его с помощью социологического анализа была не самой удачной идеей. Джекил замахнулся, чтобы ударить меня по лицу. Я уклонился, вильнув головой. Он не успел остановить руку. Вместо того чтобы расквасить мне нос, костяшки его пальцев врезались в кирпичную стену за моей головой. Я бросился бежать, а Джекил выругался, корчась от боли. Он держался за руку, его ухмылка перешла в мучительную гримасу.

Так Венеция с ее метровыми в ширину калле стала причиной и разрешением встречи с одним из первых Минотавров в моей жизни. Двусмысленный, лицемерный, дипломатичный город открыто не встал ни на одну из сторон. Он дал шанс обоим. Сначала содействовал Джекилу в устройстве засады, став его сообщником в ущерб мне. Затем спас меня и поранил его, взяв на себя задачу вмазать ему вместо меня и оставаясь при этом неподвижным. Город размозжил ему кулак с безразличием своих кирпичей.

По ходу движения привыкай к венецианским словечкам. Кварталы здесь называют сестьери, потому что в исторической части их шесть. Каждый район – это шестая часть Венеции, а не четвертая. Слово «квартал» обозначало первые четыре группы домов, как в городах, которые были заложены на пересечении двух главных дорог, на четырех земельных участках, разделенных перекрестьем улиц.

Вот названия шести сестьери: Санта-Кроче, Каннареджо, Дорсодуро, Сан-Поло, Сан-Марко, Кастелло. В Венеции номера домов на дверных порталах начинаются не с единицы на каждой улице, а продолжают нумерацию всего сестьере. Сестьере Кастелло доходит до рекордной цифры 6828 на фондамента Дандоло, возле моста Россо. На другой стороне того же моста, в конце калле делле Эрбе, сестьере Каннареджо достигает цифры 6426. Жить в домах с номерами, достигающими подобного количества цифр, полезно, это помогает не чувствовать себя такими уж особенным.

Камни тротуаров уложены один за другим длинными продольными рядами. Они указывают направление улиц, подчеркивают их удаляющуюся перспективу. По длине они совпадают с шагом ребенка, наверное, их спроектировали для детей. Вот дети забавы ради и стараются ни за что не наступать на стыки. «Не заходи за черту!» – говорил Сальвадор Дали, резюмируя закон композиции своей живописи, такой консервативной по форме и такой безумной по зрелищному наполнению. Венецианские дети привыкают не переходить черту, не нарушать линии форм, а тем временем учатся переворачивать их содержание. Длина детских шажков то увеличивается, то сокращается в зависимости от длины мазеньо. Ритм тела подчиняется ритму мостовой. Внутреннее считается с внешним, существует несоответствие между спонтанностью и законом, самобичевание дисциплины готовит неповиновение. Ступни венецианцев почитают статус-кво и сами же прозорливо отступают от него. Смотри, какой сюрреальный бред, какой онирический, абсурдный город сумели мы воздвигнуть, составив эту безумную мозаику из миллиарда перпендикулярных прямоугольников.

Каждый мазеньо – это слепая эмблема, пустой герб. На нем нет геральдических знаков, это сплошной серый фон, гладкая доска. Единственный его рисунок – периметр. Он состоит из фона, потому что его знак совмещается с фоном, с его краями. В гораздо большей степени, чем крылатый лев, мазеньо являет собой идеальную эмблему Венеции, города с застывшими очертаниями, покрытого по контуру броней, обособленного водой, лишенного возможности расширяться, выходить за свои пределы, города, помешавшегося от переизбытка самосозерцания и самоанализа.

Карло Гольдони – чемпион по этому навязчивому синдрому. Он писал комедии, которые, если присмотреться, представляют собой выжимки мест. Берешь поочередно то кампьелло, то трактир, то кофейню, то игорный зал; отжимаешь их до тех пор, пока наружу не выйдут возможные социальные отношения, чтобы извлечь сок всего того, что может там произойти. Шекспир совершает набеги по всему миру. В каждой из своих комедий и трагедий он пускается в погоню за сюжетом. Обстановка меняется от действия к действию, от явления к явлению. Это английский империалист, завоевывающий земной шар. Гольдони – венецианец, обособленный пределами своей лагуны. Он неподвижно взирает только на одно место за один раз. Его комедии – попытки до конца изведать венецианские места. Они обходятся тем, что есть, используют это во всей полноте, возможно, немного посмеиваются над этим, чтобы излечиться от меланхолии.

Мазеньо умело положены стык в стык без известки. Сейчас постоянно возникают споры по поводу того, что нынешние мастера не соблюдают старинную технологию. Рабочие наспех присаживают один мазеньо к другому на цемент, а затем, будто в насмешку, имитируют шов между камнями, так называемую расшивку, насекая еще свежий раствор.

Ты проходишь мимо мест, где ведутся дорожные работы. Тротуар вспорот: налаживают коммуникации, заваривают водопроводную трубу, ремонтируют канализацию. Сбоку, возле маленьких пропастей, навалены мазеньо – массивные, тяжелые, сантиметров двадцать толщиной. Рабочие уложат их на место, но уже не в том порядке. Венеция вечно одинаковая и вечно разная, как колода из тысячи карт, как домино с тысячами костяшек, которые непрерывно перемешивают. Это книга из тысяч слов, бесконечно переставляемых местами.

Потопчи края мазеньо и венецианских напольных покрытий, и ты ощутишь подметками микроскопические перепады, неровности стыков, истертые заплаты, выбоины. Их попирал один французский господин по имени Марсель в баптистерии собора Св. Марка, и запомнил это на всю жизнь.

Двадцать первого ноября, в праздник Мадонны делла Салюте – Богоматери-целительницы встань ровно посредине восьмигранника собора[14], под самым паникадилом, свисающим с купола на десятки метров, проведи подошвой, как велит обычай, по бронзовому диску, вделанному в пол. Коснись носком туфли надписи «unde origo inde salus», отлитой в металле: «где начало, там и спасение». Начало – это земля. Ходить по ней только во благо. Здоровье прибывает в нас от ступней.

В молодости весной на Дзаттере я внимательно смотрел под ноги. Дело не только в неизбежных экскрементах наших четвероногих друзей. По ночам венецианцы тут рыбачили. Лампами и фонарями они приманивали влюбленных каракатиц и выхватывали их большим сачком, как для ловли бабочек. Со дна сеток пойманные каракатицы поливали брусчатку ривы обильными струями чернил. Нечаянно можно было перемазать ботинки и штаны.

Время от времени встречаешь туристов, обычно, женщин, которым надоело ходить на каблуках. Они снимают туфли и ходят босиком. Их пятки выделяются еще резче, еще живее на вековых мазеньо. Они покрываются каменной патиной, сереют, становятся такого же цвета, как и мостовая. Между пяточными костями и улицей возникает тайная близость. Ноги и камни. Тело и город. Так всегда: неравенство между жизнью и Историей, между прохожими и памятниками, между тем, что проходит, и тем, что остается, между брожением и застоем. Только здесь даже застой эфемерен. Венеция – это не Вечный город, рано или поздно она рухнет. Поэтому даже ноги смертных здесь чувствуют себя понятыми. Они соприкасаются с самым уязвимым из городов, обреченного на распад, таким же биоразлагаемым, как и наши тела. Венеция – это растворимая рыба.

Но даже в обуви ты чувствуешь, какими хваткими становятся пальцы ног, когда идешь по ступенькам моста, как на подъеме они цепляются за стоптанные, стесанные кромки ступеней. На спуске ступни притормаживают, пятки упираются. Если хочешь ощутить кожу города, ее морщинистость, мелкие неровности, складки, поглаживай ее через легкую обувь на тонкой подошве. Никаких постпанковских гриндерсов или кроссовок со вспененными прошитыми набивками. Предлагаю тебе такое духовное упражнение: стань ступней.

Ноги

Ну и работенка. Дома старые. Таких, где есть лифт, совсем немного. Просто потому, что в лестничных пролетах для них не было места. На улице через каждую сотню метров возникает мост. Ступенек тридцать не меньше. Вверх-вниз. В Венеции мало кто жалуется на сердце. Кости ноют, ревматизм мучает – это да. Сырость.

Ровных улиц тоже нет. То в горку, то под гору. Венеция вся такая. Сплошные перепады, подъемы и спуски, пригорки, увалы, бугры, скаты, впадины, котловины. Фондамента[15] съезжают в рио. Кампо простеганы каменными люками колодцев словно пуговицами-наклепками, тонущими в припухлостях кресла.

Вспомни известные тебе средневековые города. Как правило, дома в них скученные, свободного пространства мало. Что же говорить о Венеции – она, словно центр старого города, вырезанный ножницами и установленный посреди воды. Ценен каждый квадратный метр. Это видно и по выступам на вторых этажах домов, в трех метрах от земли; их называют барбаканами[16]; это скругленные оголовки балок, торчащие из стен и позволяющие слегка расширить площадь квартир, не сужая ширину тротуара.

И все же кое-что противоречит экономии пространства: город непрерывно раздается вширь площадями и скверами, где играют дети и сидят за столиками кафе взрослые. Как так? Неужели венецианцы настолько общительны, что отказались от значительной части и без того скудного пространства, пригодного для застройки, ради социальной жизни? Именно такое впечатление создается, когда читаешь комедию Карло Гольдони «Кампьелло». Обычно небольшая венецианская площадь – не просто городское пространство, а целая система взаимоотношений. Люди появляются и уходят, останавливаются поболтать с теми, кто выглянул из окна, выходят из дома поиграть в компании. Каждое из таких мест как будто создано для социальных целей, для знакомства и бесед. Но нет. Кампо и кампьелло входили в систему водоснабжения. Они предназначались для утоления жажды местных жителей. В Венеции не было ни акведуков, ни источников. Это парадокс города, окруженного водой, погруженного в воду, но не имеющего воды для жизнеобеспечения. Как же ее добыть?

Разными способами. Первый. В земле выкапывалась большая круглая яма – полусфера диаметром около десяти метров. Ее обмазывали глиной, чтобы сделать водонепроницаемой. Заполняли песком, получая фильтр очистки воды. По вершинам большого квадрата сооружали четыре кирпичных отстойника, каждый из которых венчался люком. Сверху укладывали обычную мостовую из серого бута. В центре располагался колодец. Таким образом, вода для приготовления пищи, питья и умывания была фильтрованным дождем, а колодцы, по сути, представляли собой цистерны для сбора и очистки воды. Крыши домов вокруг кампо и кампьелло выполняли роль атмосферных воронок. Дождь лился с них в желоба, стекал по мостовой, поглощался четырьмя люками, устремлялся в кирпичные отстойники и направлялся к центру. Потоки дождя не растекались, поскольку удерживались глиняной облицовкой, которая также отделяла их от грунта, пропитанного солоноватой водой. Они очищались благодаря песчаному фильтру и попадали на дно центрального колодца. Каждый житель мог рассчитывать примерно на десять литров воды в день. Нам для ежедневных бытовых нужд требуется как минимум в тридцать раз больше. В городе было шесть тысяч колодцев. Сегодня они закрыты, но если верно, что вода станет золотом XXI века, возможно, ими снова начнут пользоваться как встарь.

Второй способ. Воду брали с материка, в отводном канале реки Бренты. Заливали баттелли-цистерны – бурчи[17], аквароли[18], доставляли в Венецию, продавали, разливали по колодцам.

«Поверит ли кто из нездешних, будто вода – столь драгоценный капитал, что ее покупают за наличные деньги, и те, у кого ее нет, выпрашивают воду в домах, кои, по случаю, ею более обеспечены?» – писал Карло Гольдони в предисловии к комедии «Le massere» – «Кухарки». В одном из первых явлений Дзанетта рано утром обходит дома по соседству и просит у других кухарок воды, так как в доме за три дня ее почти не осталось, а чтобы сделать дрожжи, она накануне вечером осушила колодец.

Парапеты у жерла колодцев называются вэрэ[19]. Этим же словом обозначают фэдэ нуцьяле[20] – «обручальное кольцо». С водой нужно сочетаться браком, человек связан с ней навечно. Колодезные парапеты бывают разных форм: цилиндрические, кубические, восьмиугольные; некоторые похожи на огромные капители, как будто колодец – это невидимая полая колонна, интубированная под землю. На парапетах иногда нанесены барельефы, изображающие амфору. Они означали, что в колодце содержится общественная питьевая вода. С тех пор Венеция обзавелась водопроводом, но уклоны на мостовой остались. Ты замечаешь их, когда идешь по кампо и кампьелло. Уклоны служили для отвода воды в люки. Представь во время ходьбы, что ты тоже стекающий дождь. Научись течь, струиться.

Когда в Цюрихе я прогуливался по роскошной Банхофштрассе, один знакомый сказал мне: «Ты шагаешь по самому богатому тротуару в мире. У тебя под ногами все хранилища швейцарских банков». Когда ты идешь по венецианскому кампо с колодцем посередине, под тобой находится старинная песочная цистерна с ее скрытым хитроумным способом очистки самого ценного, что есть на свете, – воды.

Базилика Св. Марка на самом деле посвящена богу дождя. Ее купола представляют собой перевернутые цистерны, обращенные к небу. Это надстройка. Историки архитектуры поясняют, что эти купола были добавлены спустя несколько десятилетий после завершения строительства с декоративной целью, чтобы их было видно со стороны. Они опираются на подлинные купола, которые гораздо ниже и почти сплющены. Поэтому купола, которые ты видишь снаружи, – декорационные, и построены они для облегчения внешних форм церкви. За счет этих светлых пузырей базилика словно раздувается, воспаряет, весит меньше. «Белые купола в первых лучах рассвета были похожи на пенные корзины, вздымающиеся из моря», – пишет Джон Рёскин. Ты можешь считать их чисто орнаментальными, однако же они имеют первостепенное значение. Купола выполняют ту же функцию, что и цистерны, врытые в землю вокруг колодцев: они являются фильтрами. Это очистительные сита, духовные гидроустановки. Они улавливают молитвы, обращенные ввысь, фильтруют их, чтобы те стали еще чище. Жалобы, мольбы, страдания, просьбы, желания людей очищаются, проходя через купола. Наши слишком земные слова становятся достойными Бога. Они должны вновь стать прозрачными, как бесплотный дождь, восходящий к своему небесному источнику.

Не знаю, насколько правдива история, которую я собираюсь тебе рассказать. За что купил, за то и продаю. Пересчитай колонны Дворца дожей со стороны акватории Сан-Марко напротив острова Сан-Джорджо. Начиная с угла, дойди до четвертой колонны. Ты заметишь, что она слегка выдается за линию, вдоль которой выстроились другие колонны. Всего на несколько сантиметров. Прислонись спиной к колонне и попытайся обойти ее. Дойдя до внешней стороны колоннады, ты неизбежно сползешь с малюсенького приступочка из белого мрамора, опирающегося на серые плиты набережной. Сколько ни старайся, все равно не удержишься и свалишься с приступка, даже если прижмешься к колонне или обогнешь ее ногой, чтобы перемахнуть через край и преодолеть критическую точку. Мальчишкой я все пробовал обойти вокруг колонны. Это было гораздо больше, чем испытание или игра. Меня действительно бросало в дрожь. Рассказывали, будто приговоренным к смерти предоставлялась последняя возможность спастись. Своего рода акробатическая ордалия, суд Божий. Сумеешь пройти впритирку с колонной, не соскользнув на серую плиту, будешь помилован в последнюю минуту. Эту жесточайшую иллюзию можно было бы окрестить так: «пытка надеждой», по названию зловещего рассказа французского писателя девятнадцатого века. Как бы то ни было, мне нравится этот образ смерти глубиной в несколько сантиметров вместо привычной бездны. Образ не высокопарный и куда более устрашающий. Наверное, смерть такой и будет: давай, приступочек невысокий, ни в какую пропасть ты не сорвешься, смотри, тут всего-то три сантиметра, ну же, небольшое усилие, тебя никто не толкает, чего ты, не теряй равновесия, это просто…

Эта глава помимо ног посвящена лабиринту. Точнее, паре телесных лабиринтов – двум улиткам, поселившимся в ушных раковинах и придающим тебе чувство равновесия.

Приготовься к посадке на вапоретто (по-венециански «батэо»[21], по-итальянски «баттэлло»[22]). Постой на плавучей пристани («имбаркадэро»[23]). Вапоретто причаливает, и ты ощущаешь сильный толчок. Он застает тебя врасплох, как удар, нанесенный исподтишка.

Зайди на вапоретто, но и здесь не садись, оставайся на верхней палубе, под навесом. Почувствуй ногами нутряную дрожь мотора. От него у тебя задрожат икры. Бортовая качка заставит без конца переносить вес тела с ноги на ногу, напрягать и расслаблять мышцы, о которых ты даже и не подозревала.

Несколько веков назад, в масленичный четверг, противоборствующие команды Кастеллани и Николотти соревновались в различных играх. Одна из них называлась «Силы Геракла». Пятьдесят человек строились в пирамиду. Стоять на земле было слишком просто, поэтому возводили пирамиду из человеческой плоти на двух баржах, пришвартованных к берегу. Баржи раскачивались на воде. Идеальный символ того, что жизнь в Венеции сопряжена с дополнительными трудностями, требующими особой доблести.

В гондоле тоже не надо садиться. Правда, я имею в виду только гондолы-трагетто[24]. Они есть в разных точках Большого канала. За стоимость чашки кофе тебя перевезут с одного берега на другой в местах, более или менее удаленных от трех больших мостов, перекинутых через канал. Эта услуга не для туристов. Переправами на гондолах пользуются в основном венецианцы, дорожащие временем. Гондолы-паромы немного шире туристических гондол. В них помещаются около двадцати человек плюс два гондольера, один на носу, другой на корме. Хотя по правилам безопасности можно перевозить не больше двенадцати человек.

Тарифы на экскурсии в гондолах вывешены на причалах. Как будто дороговато, но примерно столько же ты потратишь на такси в центре любого города, стоя в пробках. Здесь же в твоем распоряжении гребец, использующий силу рук, а не мотор. Гондольеры дружелюбны, и во время поездки, если их спросить, они расскажут о городе, который знают лучше, чем кто-либо, и укажут на такие детали, которые самой не подметить. Нет лучшего способа осмотреть и понять Венецию, чем избороздить ее по воде. Так что в этой главе, посвященной ногам, тебе предлагается сесть в гондолу и дать ногам отдохнуть. Понаблюдай снизу за фасадами и мостами, за прохожими, идущими мимо по фондамента, но не упускай из виду других обитателей Венеции, прижавшихся к риве. На пропитанных водой кирпичах лежит зеленый налет. Эти мшистые водоросли изобилуют бешеными жителями. Взгляни на них: они улепетывают, завидя гондолу, истерично носятся по луговинам водорослей в поисках несуществующего убежища. Это равноногие, крошечные серые рачки. Они похожи на мокриц-броненосцев, какие водятся в садах и огородах. Когда я вижу, как они отчаянно несутся по этой прелой вертикальной прогалине, я испытываю отвращение и смятение: какой же должна быть их жизнь! Они обитают у основания великолепных дворцов, под стать господам, но они беззащитны и постоянно держатся настороже. Жизнь в Венеции – это роскошь, за которую они платят страхом.

К риве прирастают рачки-балянусы – трубчатые моллюски с острыми пластинами. Они портят борта лодок, царапают их, как кузова автомобиля. Венецианцы называют их собачьими зубами[25]. Венеция враждебна, она готова тебя укусить, ее здания снабжены клыкастыми челюстями, не подпускающими к себе.

Захочешь прокатиться на моторной лодке, наведи справки о ценах, а уж потом садись. Узнай, идет ли речь о цене за всю поездку или за проезд одного пассажира. Раньше я слышал, как, сойдя на землю, туристы затевали свару. Они-то думали, что должны заплатить, скажем, десять дукатов, а с них почему-то требуют сорок. Еще бы, они же в полном составе: муж, жена и двое детей. В общем, помни, что на общественном транспорте ACTV (Предприятие транспортного консорциума Венеции), трамвайчиках и теплоходах, ты доберешься практически до любого места, и обойдется тебе это в стоимость пары кружек пива или двух журналов. Пройди на вапоретто Большой канал, обогни город, причалив к Джудекке, Сан-Джорджо, Сан-Клементе, Сан-Ладзаро дельи Армени, Лидо, кладбищу на Сан-Микеле. Не отказывайся от маленьких круизов по лагуне. Садись на теплоход на Фондаменте Нове, и ты откроешь параллельные Венеции, контрвенеции, паравенеции, антивенеции. Зайди на Мурано, куда семь веков назад были сосланы мастера-стеклодувы, так как их печи становились причиной слишком частых пожаров. Посмотри, как они работают, – это настоящие скульпторы-джазмены. Они импровизируют формы и фигуры, словно играют на раскаленной пасте, чтобы извлечь из нее мелодию: голову лошади, полосатый кувшин, пресс-папье. Затем посети психоделический остров Бурано с разноцветными домами, напоминающими конверты долгоиграющих пластинок шестидесятых. Острова Виньоле, Маццорбо, Торчелло, пунта Саббьони, Сан-Франческо-дель-Дезерто, иль Каваллино, Йезоло, Пеллестрина, Кьоджа, Соттомарина.

Особенно рекомендую тебе совершить лодочную прогулку, и не столько географическую, сколько историческую, не столько в пространстве, сколько во времени. Переплыть лагуну до Торчелло, затем высадиться на материк, продолжить путь и остановиться в Альтино. Хорошо бы зайти в новый археологический музей. Это все равно что прильнуть к одному из истоков города. В Италии эпохи Древнего Рима в лагуне жили рыбаки и немало работников, занятых производством важнейшего товара – соли. Их деятельность неизбежно обрастала складами, доками, пристанями и причалами, а также ремесленниками, поставлявшими необходимые инструменты. Острова лагуны принадлежали государству. Государство передавало их в качестве вознаграждения за выслугу лет офицерам армии, которые получали с них доход. Но главным городом в этом районе был Альтино. Если ты хотела развлечься, то две тысячи лет назад лучшим курортом была Байя, расположенная близ Неаполя. Если же ты жила на севере, то могла неплохо провести время и в Альтино. Торговый порт обогатил город, украсив его виллами с видом на лагуну. Много веков спустя официальная история Светлейшей Республики пришла к мнению, что гунны, опустошившие Альтино, стали причиной бегства жителей и основания Венеции. Реальность, как всегда, не такая героическая, какой ее подает государственная пропаганда: порт Альтино был заброшен, он заилился и рисковал превратиться в болото. Приливы гнилой жижи лежат у истоков Венеции. Это напоминает мне начало одного из лучших рассказов литературы всех времен; его написал Примо Леви. После Всемирного потопа мир покрылся слоем зловонной грязи. В нагретой массе скрещивались все виды, образуя гибридные существа; это были сказочные чудища: кентавры, драконы, гарпии, минотавры, химеры, венеции. Древние альтиняне покинули наводненный жижей порт и перебрались на близлежащий остров Торчелло. Они возвели добротные деревянные дома, от которых не осталось и следа, кроме каменных фундаментов. По оценкам, на Торчелло проживало три тысячи человек (сегодня – около десяти человек). Тем временем южнее тоже что-то происходило: на островах Риальто селились другие жители и феодальная знать. Это были выходцы из Метамауко, расположенного на востоке древнего острова в устье реки Бренты. У них был предприимчивый ум, они вкладывали доходы от своих земель в строительство торговых судов. Ситуация в лагуне не была однородной, у нее были различные центры со своей самобытностью и разными устремлениями.

Венецианская лагуна длиной около пятидесяти и шириной тринадцать километров является крупнейшим водно-болотным угодьем Средиземноморья. Это очень важная природная среда. В ней обитают десятки видов рыб, земноводных и необычных птиц. Птицы вызывают восхищение уже своими названиями: чомги, крохали, гагары, гоголи, малые поганки. Называть их – одно удовольствие: шилоклювки, кроншнепы, веретенники, каравайки, перевозчики, рисанки, чепуры-нужды, чернети, вальдшнепы, камышовки-барсучки. Разноречистое биоразнообразие.

Сюда прилетают влюбленные птицы, чтобы побыть вместе и дать потомство. Другие птицы останавливаются здесь для совместной жизни. Кряквы, тростниковые камышовки, выпи, лысухи, болотные луни, камышницы, пастушки… И фламинго. Даже в городских каналах можно увидеть небольших бакланов. Они ныряют, исчезают под водой и вновь появляются на поверхности через двадцать метров. В последние годы были замечены крупные осьминоги и даже тюлень. Сами того не замечая, туристические и торговые суда завозят нездешние растения и чужеродных животных – водоросли, рыбу, моллюски крупнее и агрессивнее местных; те легко размножаются и хозяйничают. По подсчетам натуралистов, половина живых существ в лагуне сейчас происходит из экзотической среды. С другой стороны, по данным Всемирного фонда охраны природы, за последние пятьдесят лет на планете исчезло две трети дикой природы.

В лагуне обосновалось прошлое и будущее биологии. Это станция техобслуживания для перелетных стай. Они находят ее по памяти. Вдобавок это еще и лаборатория, где патентуются вредоносные водоросли-мутанты. Их генетический код исказился под воздействием промышленных выбросов.

В 2013 году Клаудио Амброзини[26] посвятил водорослям лагуны очаровательную «маленькую подводную антологию для кларнета, альта и перкуссии».

На плоских и диких островах – баренах[27], растут земноводные растения, переживающие кризис самоопределения: «Кто я – морское растение или сухопутная водоросль?» – спрашивают они себя. Выживают в этой солоноватой среде солерос, привлекший внимание Гёте, эспарто, кермек. Лагунные пчелы, собирающие его пыльцу, производят особый мед с легким солоноватым привкусом.

Как писал Роберто Ферруччи[28]: «Венеция – это лагуна. Нельзя понять и защитить этот город, не зная и его окружающей среды».

Но что такое лагуна? Мелкий водоем, расположенный по эту сторону моря. Нужно как следует это уяснить. Венеция находится не «на морском побережье». За свою жизнь я бесчисленное количество раз видел, как туристы указывают на воды перед Сан-Марко, Джудеккой или Фондаменте Нове, называя их «морем». Неверно. Это не море. Это лагуна. Нечто совершенно иное. От моря ее отделяют два длинных, узких, как хлебные палочки, острова: Лидо и Пеллестрина. Между лагуной и морем имеются три прохода, портовых устья, через которые проходят приливы и отливы; так вода остается чистой, что позволяло венецианцам обходиться в старину без обычной канализации. Сегодня канализационная система смешанная. В городе тысячи септиков, а городские каналы как бы там ни было приходится драгировать. Когда-то смывом служил прилив, спускавший воду в венецианских уборных. В любом случае закрытие проходов в лагуну равнозначно превращению ее в зловонное болото. Если же открыть их сверх меры, расширить и углубить дно судоходных каналов для пропуска все более крупных судов, то лагуна превратится в морскую бухту. Венеция, Мурано, Бурано и другие острова будут затоплены и смыты.

Венецианская лагуна представляет собой уступ, приподнятый над дном Адриатического моря, как платформа, ступенька, затвердевшая на солнце в недавние геологические эпохи, прежде чем оказаться под водой. Средняя глубина невелика – около полутора метров. В 2007 г. в ходе перформанса «Юг Лагуны» венецианский художник Джорджо Андреотта Кало пересек участок моря пешком, уйдя в воду по бедра. Так он воплотил земноводную природу венецианцев. Но есть и невидимые подводные каналы. Многие из них естественные, проложенные течениями. Некоторые углублены человеком, чтобы предотвратить посадку на мель крупных судов в период индустриализации Маргеры, когда нефтяные танкеры проходили через город мимо площади Святого Марка. В наше время здесь проходят круизные лайнеры.

Лагуна – это естественная защита. Сравни ее с другими древними и средневековыми итальянскими городами: их защищали массивные стены и бастионы. Стены Венеции были ее лагуной.

В древности здесь добывали два особых продукта: соль и рыбу. Существовали доходные солеварни и способы рыбной ловли без выхода в открытое море. Весной и осенью в эти воды заходит только что вылупившаяся рыба. Здесь она защищена от хищников и не испытывает недостатка в корме. Некоторые виды зимуют в лагуне. Рыбаки устанавливают выгородки на мелководье, у внутренних берегов лагун. Они «засевают» мальков и молодь рыб, выловленных в лагуне, и вскармливают их. Кажется, все просто, но это требует отдачи, ухода. Нужно проводить земляные работы, налаживать целую инфраструктуру. Нужны запруды, рыбные садки, нагульные пруды, заборные каналы, лодочные ангары, хатки с соломенной крышей, загоны, шлюзы, альтаны… Это рыбопитомники. Гребут в них с помощью двух скрещенных весел, стоя в центре лодки. Гребец этого стиля – олицетворение спокойствия. Его лодка медленно движется по тихой воде, по болотистому мелководью, под необъятным небом. Его размеренные движения задают ритм пространству, парят во времени. Этот мысленный образ ты можешь использовать вместо подсчета овец, чтобы поскорее уснуть.

Руджеро – близкий друг семьи. Ему уже восемьдесят. В детстве как раз в канале у моего дома он с друзьями садился в гондолы, пришвартованные к риве. Прямо оттуда сачком ловил крабов и ангуэле[29] (атерин[30]) и приносил их домой на обед. Еще он заходил в болотистую местность, где сейчас находится искусственный остров Тронкетто. На отмелях выступала влажная почва. Те, кто умел различать ямки в иле, просовывали в них палец, и на поверхность поднимались го[31] – темные пескарики: рыбица для бедноты, но из нее получается отличный бульон, придающий особый вкус ризотто. Маленький Руджеро был неважным рыбарем и, чтобы дома не ударить в грязь лицом, ходил на рынок Риальто, покупал кулек рыбешки, выдавая ее за собственный улов.

Венеция была олигархией. Дожей избирали знатные аристократы, их ровня. Каждый год дож дарил аристократическим семьям несколько уток, подстреленных в лагуне. С какого-то момента этот ко многому обязывающий подарок перестали делать по причине войн, а возможно, и нехватки дичи. На смену уткам пришли монеты под названием озелле[32] – «птицы». Премия «Золотая Озелла» до сих пор является названием одной из наград Венецианского кинофестиваля. О богатстве животного мира лагуны можно судить по живописи XVIII века, в особенности по картинам Пьетро Лонги. Дворян возили на лодке. Они стояли на носу, вооруженные луками без стрел. Дворяне использовали глиняные пули, стараясь не оплошать и не поразить руку, держащую лук. Другим видом охоты на дичь была «охота в бочках». В илистую почву плавней вкапывалась старая лиственничная бочка. Замаскированный обод едва выдавался на поверхности у самой кромки воды. Охотились ночью, подплывали к бочке на лодке, перед рассветом. Затаившись внутри, рано утром стреляли по птицам, завлекая их плавающими искусственными приманками и живыми манками, обычно утками. Охота в бочках практикуется и сейчас в бетонных цилиндрах.

Когда-то привычнее было передвигаться на лодке. Восемьсот лет назад мостов почти не было. Тогда пользовались переносными мостками. Топи, сандоли, маскареты, с’чопони, пеоты, пупарини, каорлины, санпьероты[33] – у каждой лодки свое название, своя форма, свои характеристики. Сегодня проблема не в том, чтобы подыскать нужную лодку – они стóят меньше автомобиля, а в том, чтобы найти постоянный причал. Все места именные и занесены в муниципальный реестр. На каналах во втором ряду не парковаться, разве только на короткое время, чтобы выгрузить крупные партии продуктов, напитков, простыней и стираного белья для баров, ресторанов и гостиниц или материалов и инструментов для ремонта домов.

Венеция – город индивидуалистов, вынужденных жить вместе. Дефицит пространства обязывает к соседству. В качестве реакции, возникает желание обособиться. У многих домов свой вход с улицы. Пускай маленький, но отдельно от соседей. Внутри зданий лестницы изгибаются так, чтобы самостоятельно попасть в квартиру на четвертом этаже, не разделяя лестничные пролеты с жильцами третьего и второго этажей. Часто даже в самых бедных домах есть раздельные подъезды. А еще непереносимость соседства можно заметить, взглянув на горизонтальные ряды окон на любом кампо или кампьелло. Фасады примыкают друг к другу, но окна сдвинуты, смещены. Между одним рядом подоконников и другим – перепад, точно ступенька. У венецианцев разные горизонты. Каждый строил свой дом, задавая поэтажный ритм, отличный от соседского. Соседние квартиры имеют самую разную высоту от пола до потолка.

Сегодня в Венеции ходят гораздо больше. Первоначально дворцы и дома, стоящие у каналов, были обращены фасадом к воде. У воды располагались парадный вход и лодочный причал. На улицы выходил другой вход. Теперь в Венеции мы пользуемся по большей части задворками. Город поворачивается к нам спиной, показывает нам зад. Один пример особенно мне дорог, это церковь Сан-Джакомо-дель-Орио. Обычно церкви обращены к площадям. Эта же ориентирована задом наперед: у нее три маленьких, второстепенных фасада, голых и невыразительных; один выходит на узкий канал, два других – боковые. А на кампо Сан-Джакомо, на открытом пространстве, перед всеми возвышаются четыре асимметричных цилиндра, соответствующие апсиде церкви. Это перевернутый фасад, закулисная сторона Бога. Архитектура, имеющая богословское значение: Бог не общителен, не светск. Eсли искать его в людных местах, найдешь только задник, без всякого видимого входа. Но важно, что обратная сторона божественного не скрыта, а наоборот – выставлена напоказ, чтобы ты искал верный путь внутрь, к Богу.

Многие мосты кривые, как будто острова разошлись кто куда. Некоторые мосты построены наискосок. Кирпичные или кованые перила выделывают коленца. Лестничные марши словно отлиты из затвердевшей лавы, растекшейся по боковым скатам как придется. Иные заявляют об этом в своих названиях: мост Кривой[34]. Калле по обе стороны канала зачастую располагались не по прямой линии. Их не так-то просто было соединить мостом. Они лишь выходили к каналу, где можно было причалить, подняться на борт или сойти на берег, погрузить или разгрузить товар.

Как тебе известно хотя бы из теленовостей, в Венеции ты запросто можешь промочить ноги. «Высокая вода»[35] – это злополучное сочетание непогоды, ветра и течения. Сирокко дует вдоль оси Адриатического моря, он, как метла, метет воду на северо-запад, загоняя прилив в гавань назначения – Венецианскую лагуну. Лицемерный, коварный ветер, он будто хочет утешить тебя, веет теплом и лаской, смягчает первые холода. Обманчивый, вероломный ветер. Он дует, главным образом, при смене времен года, в промежутке между осенью и зимой, с октября по декабрь, когда разница температур перемещает большие массы воздуха. Но однажды, в апреле, я вышел из кинотеатра на полностью затопленное кампьелло. Пришлось провожать подругу, взяв ее на закорки. Я медленно брел часа два по колено в ледяной воде. Этот в буквальном смысле слова рыцарский поступок стоил мне трехдневной простуды с температурой.

Венецианцы называют «полноводными штанами» такие укороченные и неказистые на вид брюки, по-клоунски не доходящие до лодыжек. Их точно специально обрезали, чтобы не замочить низ. «Высокая вода» – напасть, лишь усугубившаяся в двадцатом веке. Часть лагуны засыпали, проложили глубоководные каналы. Танкеры и контейнеровозы больше не садились на мель, зато море стремительно наводняло город. Низкие губчатые острова лагуны, песчаные илистые отмели, поросшие кустарником, плавни[36], размываемые нагоном волны, уже не в силах были поглощать энергию приливов. Эти острова играют важную роль: в их растительности обитают бактерии, очищающие воду. Раньше приливы и отливы гасились в лагунных рукавах больших и малых каналов, похожих на венозную и капиллярную систему. Теперь «высокая вода» покрывает все «переливом», как говорят специалисты.

Венеция поначалу называлась Городом на глубоководном канале или, по другой версии, Градом на высоком берегу – Civitas Rivoalti, Риальто. Археологи продолжают делать открытия, подвергающие сомнению традиции и легенды, но современный центр города развивался на возвышенных островах с более твердой почвой, вблизи естественного канала, пригодного для судоходства. В XIV веке венецианцы изменили русло рек, чтобы паводки не затопляли острова и не наводняли лагуну грязью. Они крайне внимательно следили за ее целостностью: чтобы, с одной стороны, она не заносилась землей, с другой – не превратилась в гнилое болото или в морской пролив. Для прохода нефтяных танкеров между морем и лагуной в 1960-х годах был затронут почвенный горизонт – твердый геологический пласт, на котором покоится сама лагуна, ее подводное ложе. Венеция является одной из наглядных иллюстраций антропоцена – человеческой активности, оказывающей воздействие на природу.

Находятся такие венецианцы и итальянцы, которые хотели бы прорыть новые или углубить существующие каналы, с тем чтобы в них заходили все более и более крупные круизные суда. Круизный лайнер – один из символов нашей цивилизации. Сложнейшие технологии, промышленная мощь и финансовая предприимчивость собираются воедино с максимальной отдачей для создания самого оскорбительного объекта, самого непристойного вида путешествия и развлечения, которые только можно придумать. Гигантские круизные лайнеры дробят Венецию, травят ее копотью, разрушают морское дно, сотрясают дома и бьются о ее берега.

«Как если бы фуры разъезжали по Соборной площади в Милане или танки – по Старому мосту во Флоренции; как если бы самолеты садились на Елисейские Поля в Париже или поезда рассекали надвое площадь Навона в Риме», – пишет Роберто Ферруччи.

Когда речь заходит о «высокой воде», возникает множество недоразумений. Первое из них касается реальной высоты, на которую поднимается вода в городе. Если, к примеру, говорят: прилив достиг полутора метров, это не означает, что люди в городе ходят по грудь в воде; речь идет о среднем уровне моря.

В Венеции есть низинные районы, и они покрываются водой за короткое время. Площадь Святого Марка находится на восемьдесят сантиметров выше среднего уровня моря, следовательно, при приливе в один метр она уходит под воду на двадцать сантиметров. Во многих районах сигнал стихийного бедствия подается с отметки метр десять. В ночь на 4 ноября 1966 года вода превысила средний уровень моря на 194 сантиметра. Возвращаясь с рабочей смены, мой отец какой-то непроходимый отрезок пути проделал вплавь.

Сирены, подававшие сигнал воздушной тревоги во время Второй мировой войны, так и остались наверху колоколен. Теперь они сигнализируют о морской тревоге, когда прибывает «высокая вода». Их усовершенствовали, добавив музыкальный сигнал по восходящей шкале нот: через каждые десять сантиметров сирена становится громче. Это напоминает мне работу Мартина Крида «Work no. 1196»; я видел ее на Триеннале современного искусства в Фолкстоне (Англия) в 2011 году. Внутри кабины «Лиз-лифта», местного фуникулера, звучала запись струнного квартета. При подъеме звук постепенно достигал все более высоких тонов по мере движения этого паровозика-подъемника, а при спуске, наоборот, спадал на более низкие ноты.

Сирены, оповещающие о «высокой воде», звучат в любое время суток. Иногда тебя будят среди ночи, как в самых страшных кошмарах, которые происходят не во сне, а наяву. Сонные горожане устанавливают на входной двери стальные переборки, вставляют небольшие плотины в прорезиненный металлический каркас по периметру дверного проема. Заделывают даже окна первых этажей, выходящих на переполненные водой каналы. Чаще всего и это не помогает. Вода бьет ключом из люков, струится сквозь щели в полу, подбирается к мебели, увлажняет стены, крошит побеленную штукатурку. Датчики запускают гидронасосы в лавках, торговцы мчатся в магазины и спешно убирают товар с нижних полок. Помню, в детстве, после очень сильного прилива из магазинов на улицу выставляли лотки, на которых распродавалась намокшая испорченная обувь. Специализированные бригады дворников собирали на рассвете в затопленных калле деревянные мостки. Одноклассники в резиновых сапогах до колен или в рыбацких до паха приходили на помощь друзьям, обутым в полуботинки: взваливали на себя такую приятную ношу, как смазливая одноклассница, или переносили на спине преподавателей. Те крепко обвивали шею руками, а бока ногами. Лицеисты подхватывали их под колена, уподобляясь три тысячи лет спустя Энею, выносящему из пылающей Трои своего отца Анхиза.

Если вы надели не ту обувь, спросите в бакалейной лавке пару хозяйственных пакетов и зачехлите в них ноги. Пока ты обвязывала ручки вокруг щиколоток, китайцы уже намастачили тонны непромокаемых бахил из цветного полиэтилена на продажу туристам.

Юные носильщики с грузовыми тележками переправляют прохожих через лужи величиной с бассейн, доставляют их на сушу и не брезгуют монеткой. Туристы резвятся без удержу, фотографируют, ходят босиком с закатанными, как у рыбаков, штанинами, топчут всякую мерзость, неразличимую под водой. Кто-нибудь обязательно разгуливает с блаженным видом, раскрыв от восторга рот. Ему и невдомек, что он подошел к самому краю затонувшей набережной. Невидимая рива под ногами обрывается, а он все волочит под водой ноги, пока не оступается и не уходит с головой в канал.

У каждого найдется что вспомнить по поводу «высокой воды». Много лет назад один мой знакомый юрист направлялся с адвокатом в суд. Они шли по деревянным мосткам, скрепленным абы как. Между двумя мостками образовался метровый провал. Внезапно адвокат исчез. Из воды торчал лишь рукав пиджака; на запястье золотые часы. Рука отчаянно размахивала кожаной папкой. Мой знакомец поймал ее на лету. Адвокат защищал дело в суде весь промокший, хоть выжимай. При этом он с довольным видом манипулировал спасенными в воде документами.

Во время прилива двенадцатого ноября 2019 года, самого сильного с 1966 года, вода поднялась на отметку 187 сантиметров относительно среднего уровня моря. Нанесенный ущерб объяснялся не столько отметкой, сколько превышением ее объявленного уровня: несколькими часами ранее прогнозировалось 140 сантиметров над средним уровнем моря, но менее чем через час ветер усилился, прилив резко ускорился, и вода поднялась на полметра выше.

У меня сохранились сообщения, которые Центр приливов и отливов рассылал горожанам. Они свидетельствуют о непредвиденном и скоротечном ухудшении ситуации:

«18:30: прогноз 140–145 см на 23:00. Аномальный прилив, красный код».

«20:30: ухудшение метеоусловий. Следующий максимум 155–160 см в 23:00».

«21:45: дальнейшее ухудшение погодных условий. Прогноз 170 см в 23:00. Аномальный прилив, красный код».

«22:50: в лагуне отмечены резкие порывы ветра ок. 100 км/ч. Уровень воды порядка 190 см в 23:30».

«23:35. В 22:50 прилив достиг отметки 187 см. В ближайшие дни уровень воды будет удерживаться на исключительных значениях».

Что же произошло? В пятидесяти километрах к югу от Венеции, на небольшом участке перед устьем реки По, внезапно упало атмосферное давление, усилив ветер сирокко, который, в свою очередь, поднял прилив на тридцать сантиметров выше прогноза. «За тридцать пять лет работы я никогда не наблюдал ничего подобного», – сказал Паоло Канестрелли, бывший директор Центра прогнозирования приливов и отливов муниципалитета Венеции.

Из моего окна было видно, как вода переливается через канал, мягкой волной накатывает на землю и покрывает те участки, которые вообще никогда не затапливаются. Около одиннадцати вечера отчаянно взвыли сирены, и в этом попеременном вое ощущалась нехватка достаточно высоких нот, чтобы передать уровень тревоги. На кампо возле дома заплыла моторная лодка с четырьмя людьми на борту (представь себе баттелло, вдруг оказавшийся на площади, где должны гулять прохожие). Хозяин лодки пригнул мотор к корме и держал его под углом, чтобы винт вихрился по поверхности и не сломался, задев о мостовую. Так, в воде глубиной полметра, он пересек все затопленное кампо и довез друзей до дома, то ли чтобы те не вымокли, то ли шутки ради.

Ветер утих. Я вышел пройтись после полуночи, когда вода уже спадала. Me xe s’ciopà el pavimento[37], – услышал я слова одного кустаря: «У меня пол прорвало». Я остановился послушать: он побежал в лавку, электричество вырубило. Он заметался в темноте; воду с калле нагоняло волной, как будто ты на пляже, а не в центре города. В полумраке было слышно, как одна за другой лопаются половицы: они не могли сдержать натиск воды. Он включил фонарик в телефоне и посветил на тяжеленные вазы и статуэтки: они подскакивали и валились на пол.

Я продолжил разведку. На пути встречались магазинчики модной одежды. Одежду наспех свалили на прилавки, точно уцененное тряпье. Полуодетые манекены попадали на пол. Швейцары в униформе с лампасами и в фуражках с козырьками, в брюках, закатанных до икр, орудовали швабрами, стоя босиком на ледяном полу. Прачечные самообслуживания оказались затоплены, дорогущие стиральные машины можно выбрасывать, хозяева были мрачнее тучи. Погруженные в темноту кварталы судорожно освещались телефонными фонариками. Вода убывала так же яростно, как и прибыла; она вытекала из портиков, вприпрыжку струилась по ступенькам подъездов и резво сбегала обратно в лагуну. Молодые жильцы в недоумении смотрели на нее, стоя на пороге домов на первых этажах. Вода закручивалась водоворотом вокруг их лодыжек. Наверное, это были иногородние студенты, впервые застигнутые «высокой водой». Тем временем я получал известия о поваленных деревьях, вывороченных из мостовой мазеньо, сломанных причалах вапоретто. Знакомая пара, живущая на первом этаже, лишилась холодильника, плиты, стиральной машины, хотя они размещались на подиуме. Не знаю, как они спали в ту ночь и спали ли вообще, потому что вода насквозь промочила матрас.

Даже самые предусмотрительные владельцы магазинов ничего не смогли сделать. Один мой приятель думал, что у него все в порядке: он поместил товар на безопасную высоту метр семьдесят, и ему казалось, что он слегка переусердствовал. В итоге магазин залило на шестьдесят сантиметров грязной водой. Страховые компании не покрывают такого рода бедствия, они не возмещают ущерб от «высокой воды».

Наутро я отправился к зубному врачу за два часа до назначенного времени, иначе не добрался бы, поскольку хлынула очередная приливная волна. Стоматолог попросил меня об одолжении: он дал мне пару высоких рыбацких сапог, чтобы я отнес их его ассистентке; в тот момент она застряла в двухстах метрах от его кабинета и без них не смогла бы прийти на работу.

Спустя несколько часов, уже не досчитавшись одного зуба мудрости, я зашел узнать, как дела у знакомой книготорговки. Та разрыдалась у меня на плече: накануне вечером, доверившись прогнозу, она расчистила первый ряд полок, но вода добралась и до второго. Пропали сотни книг, в том числе и еще не распакованные. От защитной целлофановой оболочки толку мало, вода все равно попадает внутрь, и книги вздуваются, как в смирительной рубашке; кажется, слова вот-вот полопаются. Перебирая книги, я не мог отделаться от мысли, что хотел бы научиться писать именно такие книги.

Вместе с лицеистами, вызвавшимися помочь, мы сделали в книжном уборку, очистили и просушили книги. Во второй половине дня я прошелся по городу уже на закате. Повсюду кипела работа: люди сметали мусор, возвращали все на свои места. Я видел, как несколько вапоретто под напором воды подняло, прижало друг к другу и вынесло на каменную риву. Cтолбики балюстрады и парапеты были опрокинуты, причальные столбы выкорчеваны и запущены, как торпеды, по памятникам. Веранды гостиничных баров сорваны, мостовые пандусы для инвалидов искорежены. Конечно, даже такое полноводье не сравнится с разрушительными наводнениями, которые все чаще и чаще случаются в мире в начале этого века. Но город хрупок, и достаточно совсем немного, чтобы разворотить его. Земля милосердно предупреждает нас умеренными бедствиями.

Некогда в шахтах держали клетку с птицей. Если в забое распространялся смертоносный газ, она погибала первой. Птица была самым чувствительным живым существом под землей, и ее конец предвещал конец всех остальных. Венеция – это канарейка в шахте.

Я шел в сумерках, под насмешливо-чистым сине-красным небом в полоску. Передо мной словно приоткрылась завеса, и я услышал спокойный, властный голос, вещавший мне до невыносимости очевидную истину: «Видишь? Венеция есть, но ее может и не быть. Не думай, что ее не может не быть».

Сердце

Легко ли влюбиться в Венеции? По мнению богослова Тадеуша Жулавского, «неоднократные тесты и биохимические анализы подтверждают, что на свете нет более благоприятного места для стимуляции выработки гормонов». Со своей стороны, профессор, психоаналитик Исаак Абрахамовиц возражает ему: «Перманентное состояние романтического возбуждения, постоянное эротическое влечение, вызываемое Венецией у приезжих, ведет к парадоксальному эффекту ослабления сексуального импульса. Да, вы все время испытываете горячее, но при этом сдержанное желание, без неожиданных скачков и всплесков. Сексуальный импульс передается каждой клеточке индивидуума, растворяется во всех членах, чутко воспринимает тайные душевные порывы. Эрос расплывается как жирное пятно по всему организму человека, начиная с генитального аппарата. Так, безусловно, увеличивается его охват, но и неоспоримо уменьшается его интенсивность».

Чемпион мира по бодибилдингу Оскар Крикштейн заявил в одном из недавних интервью: «Это странно, это – как если бы мое тело безостановочно, в умеренном ритме, занималось с Венецией легкой любовной гимнастикой (a soft love gym with Venice) от рассвета до заката, от кончиков волос до пальцев ног. Честное слово, приезжая сюда, я занимаюсь любовью с Венецией! Я бессознательно вступаю с этим городом в сексуальные отношения (I have sex with this city). Под вечер у меня пропадает желание все разгромить, это невероятно! В любой другой части света каждый раз, когда я захожу в спортзал, я разношу его на куски. А здесь мне спокойнее. Венеция меня усмиряет».

Стихи поэтессы Костанцы Фенегони Варотти еще красноречивее:

Этой ночью я выйду, завывая,

Пройду на ощупь, брызжа слюной по калле,

Чтобы пожрать вас своими лобзаниями,

Юноши со стрижкой под ноль,

Раздувающие щедрые штаны.

Я пробегу вприпрыжку-вприскочку

По Мосту моих вздохов,

Запыхавшись и высунув язык,

Обезвоженная от желания.

Я распахну все поры на коже,

Сверкну тысячей мелких клычков

Под этой упыристой луной.

Я вонжусь в ваши голые черепа,

Чтобы погасить томимый жаждой жар

Моих потаенных уст.

Я припаду к вашим телам,

Словно к ларькам с разноцветными напитками.

И вы утолите мою постыдную жажду

Обжигающим оршадом, огненным лимонадом.

Во что же выливаются эти благие намерения? Узнаем об этом из последней строфы того же стихотворения:

Но я остаюсь здесь и думаю о вас,

Юноши с безжалостными черепами.

Я опускаю в горькую чашу искусственную челюсть.

«Спокойной ночи, милая соратница

По тысячам страстных баталий».

Я забываюсь сладким сном,

О, мои безжалостно обнаженные юноши,

Созерцая вас,

Совращая вас,

Сочиняя вас.

Физик-атомщик Гари Флетчер в главе «Я и женщины» своей автобиографии описывает показательный эпизод: «Необычные судороги эпилептического характера охватывали меня, как только рядом оказывалась красивая девушка. Судороги вызывали во мне эндогенные нервные разряды, соответствующие 1000–1500 биовольт. Вот такая незадача. И не было другого способа справиться со всем этим, как тут же подсоединиться, скажем так, к розетке данной особы. Однажды меня пригласили на симпозиум, проводившийся в Италии. Так я впервые посетил Венецию. Венеция! Город влюбленных и свадебных путешествий! Город, в котором потерял голову от любви Отелло! Насколько пагубное влияние окажет он на меня? Признаюсь, я пребывал в тревожном ожидании. Едва я ступил в Венецию, к моему великому удивлению, приступы voracitas sexualis rapax[38] загадочным образом полностью прошли. Я не стал доискиваться причин столь необычного явления, тут же собрал чемоданы и уехал в обожаемый мной Миннеаполис, где судороги благополучно возобновились».

На этом я остановлюсь, хотя мог бы перечислить десятки не менее авторитетных свидетельств. Венеция может быть изнурительной. Весь день ты ходишь пешком. Ты ошарашена массой исторической, художественной, урбанистической информации. Поражена множеством незабываемых сцен. И к тому же тратишь эмоциональные силы на крупные и мелкие гнусности, вроде контрафактных безделушек или завышенных цен на еду. Известно, что пылкая любовь нуждается в ссорах и разногласиях, ведь они придают больше страсти примирению. Переизбыток эмоций предвещает не менее насыщенную событиями ночь. Вечером, пройдя рука об руку с любимым человеком, ты предвкушаешь сладостный, насыщенный финал. Вернувшись в номер, ты падаешь без сил, хотя еще нет и десяти, и моментально засыпаешь.

Возможно, Венеция ревнует влюбленных, она изматывает их, потому что требует полной преданности, исключительной любви, не только чувственной, но и физической, полной самоотдачи. Она хочет сексуального эксклюзива. Чтобы добиться его, Венеция не устраивает тебе сцен ревности, не контролирует тебя с навязчивой настойчивостью, она обессиливает тебя своей постоянной чувственностью, все время заставляет заниматься с ней любовью. Она удовлетворяет тебя настолько, что твоя пресыщенная душа и твое истомленное тело исчерпывают свои страстные желания и не хотят ничего другого. Ты засыпаешь, сладко посапывая.

Однако вернемся к вопросу, с которого мы начали. Легко ли влюбиться в Венеции? Чаще ли здесь бьется сердце? Стоит ли приезжать сюда с невестой? Добьетесь ли вы конкретных результатов, заключив союз с Венецией, чтобы вскружить голову вашей девушке?

Несомненно. Только сначала давай немного порассуждаем об этом, после чего перейдем к практической стороне дела.

Итак, зачем нужны все эти старые трюки? Зачем я окружаю себя великолепным пейзажем, устанавливаю неотразимые, обольстительные декорации? Я хочу произвести впечатление. Я предстаю на восхитительном фоне, как будто мое тело излучает ореол неповторимых видений. Пейзаж становится моим нимбом (следуя тому же принципу, я со вкусом одеваюсь, потому что одежда – это секреция моей кожи).

«Здесь можно лишь опоясаться пейзажем», – писал Андреа Дзандзотто[39]. А теперь взгляни на ситуацию с противоположной точки зрения, так, словно пейзаж сконцентрировался в нескольких узловых точках. Фон сгущается и застывает в некой фигуре, которая и есть я. Вот почему, если все пойдет хорошо, в моей голове постоянно будет вертеться вопрос: «Кого же она целует, меня или пейзаж?»

Еще одна опасность: на эффектном заднике по контрасту заметнее нескладные фигуры. Если ты не чувствуешь себя Мисс Вселенной или Мистером Голливудом, объясняйся в любви на фоне мусорных свалок, решись на первый поцелуй в смраде выхлопных труб, протяни руки, стоя спиной к зловонной нефтебазе, и ты окажешься единственным светлым пятном в этом пейзаже, неотразимым воплощением достоинств, ты будешь сиять как алмаз в грязи. Соблазняй в порту Маргера![40]

Я прожил в Милане несколько лет, может быть, в самое невезучее для города десятилетие, еще до того, как за него крепко взялись и облагородили целые кварталы, сделали пригодными для прогулок и досуга тротуары и район у гавани Дарсену. Наждачный город, покрытый коркой асфальта, заполоненный машинами, посыпанный черным тальком. Но именно поэтому предельно чувственный. Тела в Милане представлялись мне единственной достопримечательностью, не считая изделий и товаров. «Вот почему, – говорил я себе, – Милан – город моды и дизайна; он добивается своего внутри, никак не снаружи, во время прогулок на свежем воздухе. Красота – это прет-а-порте, ее носят на себе по собственному почину, в качестве возмещения нехватки пейзажа. Единственный соблазн Милана – люди, выделяющиеся на фоне асфальтовой корки. Люди и товары. В Венеции прогулка насыщает душу и тело, больше ничего не нужно. В Милане ты выплескиваешь свою чувственную энергию, встретив кого-то или что-то купив».

Однако я обещал дать тебе практические советы. Правда ли, что в Венеции занимаются любовью под открытым небом, буквально на каждом углу? Тут нужно сделать оговорку. Молодые венецианские парочки в большинстве своем не имеют машин. По городу запрещено ездить даже на велосипеде. Куда же податься, когда дома родители? У каждого подростка есть свои укромные уголки, выемки в конце уединенных калле, тихие дворы, объятые полумраком. И я, разумеется, не стану их называть. Сама найдешь (или в компании!), так еще лучше распробуете.

Конечно, эротоманы за прорезями ставен не дремлют. Хорошенько изучи обстановку, осмотрись. Дверные проемы утыканы звонками? Уличные фонари горят слишком ярко? Все эти окна у тебя над головой плотно закрыты? А что там за углом? Тупик или оживленная калле? Не остановится ли у каменных ступенек, сходящих к рио, легкая моторка, на которой в самый неподходящий момент смеха ради на всю врубят стерео? Не покажутся ли кавалькады гондол, груженных серенадами?

Выбери дверной проем без звонков. Часто это вход в подсобку. Забейся в уголок, где фонарь разбит и не работает. А в самом центре Венеции подыщи закоулок понадежней, откуда можно выйти в любой момент как ни в чем не бывало. Если же вы хотите предаться любви на виду у всех, без всякого зазрения, оттянувшись по полной, тогда вам мои советы не нужны, и никакое место вас не смутит.

В первом издании этой книги я предлагал тебе взять на заметку баржи, пришвартованные на необитаемых спящих рио. Там хоть и сыровато, но ничего, сойдет. Осторожно заходи на борт, чтобы ничего не проломить, а потом не оставляй за собой следов: презервативов, скатанных шариком бумажных салфеток, сердечек, вырезанных перочинным ножом на борту. Веди себя прилично, ведь тебе оказали гостеприимство. Теперь к сказанному следует кое-что добавить. Как и везде, камеры слежения расплодились сегодня и здесь. И в каждом кармане найдется телефон, тут же готовый заснять все, что угодно. Мир превратился в мещанский кошмар: нет такого уголка, который бы не попался на глаза какому-нибудь ханже. Он педантично загрузит видео в сети и разошлет его в редакции местных газет. Любое незначительное происшествие в Венеции приобретает мировой резонанс. И тут все начинают взывать к уважению, апеллировать к порядочности, возмущаться, заявлять о деградации, обращаться с требованиями о штрафе, о высылке. Сегодняшние венецианцы – лицемеры. Их город обрушивает на тебя такое количество эмоций, что душа не может ими не переполниться, раскрываясь в страсти. Но по мнению этих новоявленных пуритан, рядящихся в тогу блюстителей цивилизованности, нужно оставаться бесстрастным перед лицом Венеции, хотя тебя и захлестывает лавина соблазна, воодушевления, эстетического и чувственного трепета. Тут нужно не штрафовать, а премировать, как одну швейцарскую пару (тихих, цивилизованных швейцарцев!), развлекавшуюся на риве Большого канала, у Риальто; или двух смельчаков, улегшихся голышом на деревянном трапе лодочного причала: они приняли эти доски за ложе подходящего размера для их тел. Отдельного упоминания заслуживает и пара, обменивавшаяся нежностями на приcтани вапоретто. Уважать город можно по-разному: не осквернять его, знать его историю, позволять ему проникнуть в твои мысли и чувства, способствовать восторгу, который он в тебе вызывает, наслаждаться им. Заниматься любовью на улице в Венеции – высшая форма исторической, художественной, архитектурной, урбанистической дани уважения к ней.

Кто-то садится на ночной вапоретто до Лидо, по весне или в начале осени, то есть до и после купального сезона. На пляже сколько хочешь не занятых кабинок. Хотя теперь там тоже стремновато, того и гляди нагрянет частная охрана с фонариками.

Одно время и я играл в эти сентиментальные казаки-разбойники. С пятнадцати до двадцати лет. Все выискивал уединенные местечки под открытым небом. Я расскажу тебе четыре коротких истории из того времени. Может, они произошли со мной, может, я от кого-то их услышал, может, сам был их свидетелем.

История первая. Парочка в конце калле, выходящей на канал. Оба стоят в проеме низкой двери. Оба уже порядком разоблачились. Внезапно появляются муж с женой и дочкой лет пяти. У мужа в руках карта. Он и не думает разворачиваться, настаивает на своем, до него словно не доходит, что он не вовремя, ему подавай нужную улицу. Ничуть не смущаясь, парочка подростков продолжает обниматься, приклеившись друг к другу всем телом. Их обнаженные груди, слившиеся в тесном объятии, прикрывают одна другую. Занавес из рубашек опускается сбоку. Как будто так и надо, парнишка указывает дорогу семейке заплутавших туристов. Девушка с любезной улыбкой вносит кое-какие уточнения в маршрут, чтобы муж с женой снова не заблудились и не доставали расспросами другую парочку.

История вторая. Еще одна влюбленная парочка, решительно не знающая, куда податься. По ночам, часа в три, на лавочке в центре кампо происходит нечто вроде бега в мешке на месте. Снизу торчат ноги в спущенных до колен штанах. Сверху колышется беспокойная ткань. Это девушка накрылась широким пальто, забралась на скамейку и оседлала парня. Они занимаются любовью на глазах у всех. Только все уже спят.

История третья. Парень с девушкой занимаются этим стоя в углублении запертого подъезда в темном дворе. Девушка прислонилась спиной к двери, парень штурмует ее напористыми, проникновенными тазобедренными толчками. Нелегкая механика, неловкое совокупление. Парень дает маху, пролетает вперед и врезается в здоровенный висячий замок с зазубринами. Боль адская. Парень жалобно скулит. У него снова набухает в паху, но уже не от желания, а от боли. На самом конце вскочил синяк. В метре от двери на первом этаже окно. Неожиданно раздвигаются занавески, сквозь них просовывается загадочная рука, кладет на внешний подоконник пачку бинтов и баночку мази от ушибов. Затем точеная рука санитарки тихонько исчезает.

История четвертая. Девушка поздно возвращается домой и рассеянно смотрит по сторонам. «Какой-то знакомый тип, – мелькает у нее. – Да, точно он». Стоит себе посреди кампьелло у тумбы колодца. Перед ним на коленях девица – ублажает его. Парень и не думает прерывать подружку, занятую делом у него ниже пояса. Он обменивается взглядом с девушкой, проходящей по кампьелло, тоже узнает ее, машет рукой в знак приветствия, непринужденно улыбается и весело восклицает: «Эй!»

Снова пересчитай колонны Дворца дожей, начиная с той самой, угловой. Только на этот раз веди счет со стороны пьяццетты[41], напротив библиотеки Марчиана[42]. У седьмой колонны подними голову и взгляни на капитель. Увидишь полоску, как в комиксах. Это одна из самых грустных и трогательных историй супружеской любви. Такая восьмиугольная любовь, изложенная против часовой стрелки. Исходная сцена высечена на уровне фасада.

Первая сторона: по улице идет юноша. Из окна выглядывает длинноволосая девушка. Он кладет одну руку на сердце, а другой указывает на нее, признаваясь в любви.

Вторая сторона: они назначают первое свидание. Он пришел на него вооруженным, с мечом на боку. Он скрестил руки, а она поднимает руку и показывает ему ладонь, откинув туловище назад. Для нас язык их тел передает недоверие и неподатливость, но в Средние века жестикуляционные коды отличались от наших. Ученые считают, что они обмениваются клятвами в любви. Она прижимает руку к сердцу, а он имитирует объятия.

Третья сторона: девушка венчает голову юноши венком цветов. Он дает ей фрукт и ларчик. Они женятся.

Четвертая сторона: они обнимаются. Она распустила косы; на ней ожерелье и платье, на нем – плащ с капюшоном. Они еще одеты и готовы поцеловаться.

Пятая сторона: они разделись и лежат в постели под простынями. У него на голове ночной колпак, он держит руку на ее затылке и собирается прижать ее к себе. Они предаются любви.

Шестая сторона: родился ребенок, он в свивальнике. Мама с папой ласкают его.

Седьмая сторона: ребенок растет. Счастливые родители ухаживают за ним; на их лицах улыбка, они держат его за руки; мама гладит его плечо.

Восьмая сторона: ребенок стал мальчиком, он умер. Лица родителей очерствели, они резко постарели. Родители оплакивают мальчика; он на погребальном ложе. У маленького трупа скрещены руки на груди. Отец мучительно сжимает сложенные ладони. Мать в отчаянии подносит одну руку к щеке, другой стискивает запястье сына.

В этой печальной повести я хочу обратить твое внимание вот на что. Все участники происходящего изображены в скорбных вытянутых позах. Действующие лица расположены с неизменной симметричностью, их жесты показаны в зеркальном отражении. Героев облачили в длинные одежды, отвесно ниспадающие до земли. Везде, кроме пятой сцены. Под тканой рябью простыней, в драпировке волнистых складок, опрокинутые матерчатой бурей, двое молодоженов возлежат в некоем ромбе или скорее перекошенном прямоугольнике. Словно сама постель сместилась по кривой, а матрац принял ромбовидную форму. «Кровать дрожит, скрипит от тряски, она разгуливает по комнате», – говорил Катулл, описывая воздействие спаривания на мебель. Страсть закружила ложе по комнате, заставила его пронестись вприпрыжку по полу. Любовь диагональна, она переворачивает эстетические каноны, нарушает строгую хореографию готического барельефа.

Руки

Тебе непроизвольно хочется ее потрогать. Ты касаешься ее, ласкаешь, пошлепываешь, пощипываешь, пощупываешь. Ты, не переставая, лапаешь Венецию.

Ты опираешься на парапеты мостов. Балюстрады моста Риальто отполированы миллионами рук. Значит, и ты уносишь с собой несколько каменных молекул. Они забились в подушечки твоих пальцев, в бороздки их отпечатков.

Проведи ладонями по низким металлическим поручням вдоль каналов.

Расставь руки и попробуй дотронуться до противоположных стен, образующих калле. В самых узких из них тебе не расправить и локтей. Их словно выкроили на заказ по твоей фигуре, хоть протискивайся боком. Одна такая калле пролегла за кампо Сан-Поло. Она так и называется – Узкая[43], но найдутся и поуже. Окна выходят друг на друга на расстоянии полуметра: соседи могут передавать соль прямо через калле, и для этого не нужно вставать из-за стола. Проулок Ка-Дзуст в Санта-Кроче – шестьдесят пять сантиметров. В Кастелло: Калезела де л’Окио Гросс – пятьдесят восемь сантиметров; калле Вариско – пятьдесят два с половиной сантиметра, темный, томительный сфинктер, впадающий в воду.

Ты проводишь кончиками пальцев по крошащейся штукатурке, разъеденным, растрескавшимся кирпичам. В игре «Поиски сокровищ» массовики-затейники засовывают в бесчисленные щелочки бумажки с ребусами. Отгадаешь – перейдешь на следующий уровень. Пушеры прячут там пакетики со своим товаром.

Обожженные глиняные кирпичи прекрасные теплоизоляторы, но при этом они пористые. Если же они пропитываются водой, то их функция меняется на противоположную: вместо того чтобы изолировать холод и тепло, они передают их изнутри наружу, и наоборот. Таким образом, сырая кирпичная стена зимой холодная, а летом теплая. Никакие батареи и кондиционеры здесь не помогут. Высокий показатель влажности стен, в иных местах катастрофический, в Венеции считается приемлемым, по сравнению со среднегородским уровнем. Мои университетские однокурсники, студенты из других городов, жили на невыносимо промозглых, мрачных первых этажах: зима и лето царили у них внутри дома.

На влажных стенах проступает зернистый тальк. Потрогай его. Это соль, химический родственник нитрата калия, так называемой селитры. В древности ее соскабливали со стен погребов, подвалов, голубятен, конюшен. Она содержала процент окисленного аммиака и кристаллизовалась в помещениях, где находились животные. Ее использовали в качестве моющего средства, а еще для получения греческого огня – зажигательной смеси, с помощью которой византийцы брали на абордаж вражеские корабли.

Венецианцы изготовляли его в сельской местности, в особых конюшнях, из мочи и фекалий животных. Пастухи каждую ночь загоняли двести овец в одно помещение, которое называлось tesón (слово того же корня, что и tetto – «крыша; покрытие»). Каждый день они снимали верхний слой почвы, пропитанной выделяемым овцами аммиаком, и отваливали ее. Модификацией почвы занимались уже микроорганизмы. Затем нужно было провести сложные операции по выщелачиванию, фильтрации, кристаллизации. Для чего столько трудов? Селитра – один из основных компонентов пороха.

Достаточно прикоснуться кончиками пальцев к любой вещи, даже ничтожно малой, чтобы погрузиться в бездну историй. Подушечка пальца – орган, специализирующийся на деталях. Каждая деталь в Венеции имеет свои особенности. Все, чего ты касаешься, пропитано курьезами, обычаями, отмечено древним или новейшим своеобразием.

Добытчики селитры вели себя властно: они имели право входить в крестьянские дома, обдирать стены, портить штукатурку, снимать пласты глинобитных полов, нарушая устойчивость стен, разбивая их стяжку. Крестьяне пытались защищаться, как могли: платили мзду, сами скоблили стены, настилали полы, чтобы их не разрывали. Это лишь один пример того, во что обходилась Венеция, разграблявшая соседние или иностранные земли. На это обратил мое внимание Джанфранко Беттин: «Чтобы содержать этот маленький город, – сказал он, – понадобилось создать Светлейшую Республику, империю величиной с половину Средиземноморья, – торгуя, колонизируя, грабя, эксплуатируя». И даже реквизируя аммиачную соль в крестьянских домах.

Подними руку и коснись свода соттопортико[44] – подворотни. В сестьере Дорсодуро, при спуске с моста дель Винанте, можно спокойно достать до штукатурки над входом в соттопортико. Много лет назад здесь налепили жвачки на любой вкус и цвет: окаменевшие лакричные пережевки желтовато-табачного цвета соседствовали с ядовито-розовыми флуоресцентными жемчужинами клубничного замеса и ярко-зелеными радиоактивными подушечками перечной мяты в мозаичном обрамлении из затвердевшего каучука. Летом 1993 года я занялся их подсчетом. Насчитал 897. Через четыре года их было 3128. Это внушительное абстрактное мозаичное панно, результат ручного, а точнее, челюстного коллективного труда мастаков-жевателей, следовало бы взять под контроль управлению охраны памятников. Но хозяйка квартиры, расположенной по соседству, все убрала. Теперь от него не осталось и следа.

Ты освежаешься водой из питьевых фонтанчиков. Затыкаешь их носик и пускаешь трехметровые гейзеры из дырочки посредине.

Ты гладишь ласковых кошек. В городе их становится все меньше; бездомных отлавливают и отвозят в кошачьи приюты.

У тебя возникает соблазн испытать на прочность швартовы водных трамвайчиков. Привязанные к причалу, швартовы натягиваются и жалобно стонут. Матрос делает тебе знак отойти. Может отхватить запястье. Сам-то он управляется с ними в толстых кожаных перчатках.

Ты довольствуешься тем, что трогаешь на бортах вапоретто странные металлические грибы – битенги, на которых крепится канат. Ты касаешься их гигантских родственников на риве дей Сетте Мартири в акватории Сан-Марко или каменных тумб на Дзаттере. Это приспособления для швартовки крупнотоннажных судов. На фондамента ты с любопытством отрываешь от земли тяжелые кольца, вмонтированные в брусчатку: к ним швартуются барки.

Ты опираешься на плечи гондольеров, когда они помогают тебе взойти на борт гондолы-парома. На всякий случай ты хватаешься за причальную сваю, вбитую в дно и называемую в Венеции брикола[45]. Многие из них по-прежнему изготавливаются из дерева, но есть и такие, которые сделаны из переработанного пластика, они не стираются бортами лодок. Деревянная брикола служит несколько лет, затем истончается и ломается; ее нужно менять, оплачивая дорогостоящую пересадку. Такая экономия экологична, ведь в городе и лагуне их около пятидесяти тысяч – целый лес, требующий вырубки каждые три-четыре года. Конечно, пластиковые бриколы жесткие, колончатые, слишком правильной формы, гладкие и прямые. Они занимают место традиционных свай, сливаясь с ними благодаря ложно-деревянной окраске. Я не против этой современной, подспудной, завуалированной мутации. Возможно, пластиковые бриколы – это предвестие более масштабной трансформации. После брикол мы доберемся до тротуарных мазеньо, заменив их крупными блоками из полибутадиена; затем – до кирпичей из метакрилата, готических колонок и квадрифолей из силикона, статуй из эпоксидной смолы… Дома, ривы, дворцы, мосты – наконец-то все станет прочным, нерушимым. Так Венеция реализует свое исконное предназначение, свою окончательную и совершенную форму, заложенную в ее первооснову, в ее энтелехию: самый искусственный из существующих городов станет целиком пластиковым.

Ты проводишь пальцами по уключине – форкола[46], двурогой вилке, торчащей на корме гондол для крепления весла. Уключина – это пережиток прошлого. И вовсе не потому, что осталась в прошлом. Наоборот, придуманная в прошлом, она предвосхищает будущее. Ее как будто смоделировал финский дизайнер ХХ века. Он сел в машину времени и всадил уключину в борт гондолы несколько веков назад.

Понаблюдай за тем, как ее касается весло. Благодаря своим изгибам, изломам, разомкнутым проушинам уключина позволяет веслу занимать с дюжину упорных, наклонных, промежуточных позиций. Один-единственный гребец с помощью одного-единственного весла по одному борту на любой другой лодке сумел бы только комично ходить по кругу. То ли дело гондола. Из-за смещенного центра тяжести она идет передним и задним ходом, причаливает и отчаливает бортом, замедляет ход, стопорится, идет по диагонали, поворачивает под прямым углом, сохраняет равновесие, гасит удар волны. Весло зачерпывает воду, пришлепывает, прихлопывает, выглубляет, режет, месит, вертит, переливает как половник, взламывает как фомка. Весло входит в воду наискось, вылетает назад почти горизонтально, едва не касаясь воды. Когда нужно, оно погружается вертикально, на крохотулечном свободном участке в несколько квадратных сантиметров. Если поиграть запястьем, оно порывисто вращается как отвертка и толкает эту черную деревянную двенадцатиметровую зверюгу, которая изящно выбирается из невообразимых лодочных заторов.

Умберто Боччони ничего не придумывал, его «Уникальные формы непрерывности в пространстве»[47] – скульптура, запечатлевшая тело в движении, кажется сборной конструкцией из уключин. Человек идет, распространяя вокруг себя мускулистые сгустки, и оставляет их позади. Он воплощает собой движение, тело, разросшееся как при наложении кадров прогулки. Подогнанные один к другому шаги, послесвечение на сетчатке. Скульптура Боччони наводит тебя на мысль, что уключина – это тоже подвижная недвижность, движение, представленное с точки зрения неподвижности. Подобным образом надо испытывать каждую скульптуру: ставить ее на корму гондолы вместо уключины и проверять на скульптуре упор весла, выявляя новый курс, по которому пойдет искусство.

Гребля затруднена еще и тем, что весло не закреплено на гребной вилке: оно просто упирается в пустотелый полукруг уключины. Поэтому неопытный гребец рискует лишиться опоры, в результате чего весло выскочит из своей выемки, он потеряет равновесие и завалится вперед по ходу движения. Бледный вид гребцу обеспечен.

Гондольеры – почти сплошь мужчины. Только в 2010 году, после неоднократных отчислений, обвинений в сексизме и препирательств, комиссия, проводящая публичные конкурсы в Ассоциации гондолы, приняла первую женщину-гондольера Джорджию Босколо. Это стало эпохальным событием для города, и не только; о нем говорили СМИ всего мира.

На здании мэрии Венеции Ка-Франкетти установлена мемориальная доска с надписью: «Здесь в 1646 году родилась Елена Лукреция Корнаро-Пископия, первая в мире женщина, окончившая университет 25 июня 1678 года». Здание находится недалеко от причала гондол, где Джорджия Босколо работала в первые годы своего гондольерства.

Почему женщина-гондольер так впечатляет? Какой скачок в сознании предполагает ее фигура? Какие табу она нарушает? Гондольер – один из традиционных символов мужского обаяния: возможно, именно это обстоятельство нельзя подвергать сомнению?

Ответ можно найти в тексте одной из самых известных венецианских песен, посвященных гондоле. Перевожу ее с диалекта: «Я гондольер, моя гондола тебя баюкает у мола; скрипит в уключине весло, звон поцелуев загребло… Не думайте особо обо мне, толкаю я гондолу в тишине…» Гондольер – не соблазнитель, а эротический сообщник, потворщик, придающий паре больше раскованности. Эта песенка показывает, что власть принадлежит не столько тем, кто наслаждается сам, сколько тем, кто позволяет насладиться другим. На долгом историческом пути, который в конце концов приведет к действительному разделению власти между полами, введение в профессию Джорджии Босколо представляет собой символический этап: женщины тоже могут править всеобщим наслаждением, руководить им, не обязательно при этом олицетворяя его или насильно подвергаясь ему.

Сходи посмотреть, как гондолы выходят со своей главной швартовки в акватории Орсеоло рядом с площадью Сан-Марко. Они проскальзывают десятками с точностью до миллиметра, не задевая друг друга. Гондольеры работают веслом, переговариваются, перекликаются, не обращая ни малейшего внимания на низкий мост, о который вот-вот расшибут себе нос. В самый последний момент они, почти не глядя, наклоняют голову, легонько касаются нижней части арки и причесываются о кирпичный свод.

Во время гребли гондольеры выставляют вперед одну ногу и отводят назад вторую, которая опирается на маленькую приподнятую подставку, клинышек. Упор делается на пятку, затем на ступню и пальцы. Работает все тело. Гондольер подался вперед и толкает лодку. Понаблюдай за формой тел гондольеров в состоянии покоя. Они смутно напоминают осанку питекантропов. Руки чуть свешены, округлые плечи, затылок, лопатки, большие ключицы. С левого запястья по правое они опоясаны сплошными У-образными мускулами.

Ты наверняка видела прямую трансляцию Исторической регаты по телевидению в начале сентября. В городе круглый год проводится множество регат: от Крещения (регата бефан, когда участники наряжаются в колпак, платок и юбку) до Рождества. Я принимал участие в одной из первых регат «Вогалонга» – это внесоревновательная регата, в которой могут участвовать все типы гребных лодок и даже водные велосипеды. Ее затеяли в середине 1970-х годов, чтобы оживить городские традиции, а также в знак протеста против моторных лодок: те поднимали высокую волну, которая постоянно била о берега, дома и палаццо, что рано или поздно привело бы к разрушению города. Мне было пятнадцать лет, и я был членом Королевского гребного общества «Бучинторо». Во время своей единственной регаты «Вогалонга» я греб не по-венециански, а по-английски, на четырехместном яле, вместе с одноклассниками. Мы были самыми младшими и слабыми в этом гребном клубе, поэтому нашу лодку спустили на воду позже всех. На старт мы вышли в последний момент и оказались в самом хвосте, не успев выстроиться в ряд с другими ялами. Гребцы английского стиля гребут быстрее и стартуют перед традиционными лодками, иначе те тормозили бы их, создавая ненужные задержки. Наши весла входили в волны акватории Сан-Марко по горизонтали; мы попали в хаотичную западню из гондолин, маскарет, пупарин, сандол, словно длинноногий паук в кишащий муравейник. «Вогалонга» – самая оживленная регата в году. Для участия в ней регистрируется около семи тысяч гребцов и двух тысяч лодок. Уже тогда, на самых первых регатах, их было больше тысячи.

Ближе к концу дистанции мы прошли по каналу Каннареджо между двумя фондамента переполненных людьми. Какое счастье было углядеть среди тысяч маленьких голов лицо девушки, которая заставляла колотиться мое сердце. Она заметила нас в сумятице лодок, свесилась с ривы и захлопала нам с таким восторгом, какого я никогда не видел на ее лице. Я был неизъяснимо горд, что показал себя в деле. Но всех моих сердечных спазмов, молочной кислоты и мозолей на руках было недостаточно, чтобы заставить ее влюбиться в меня.

Я не ахти как поднаторел в традиционной венецианской гребле. Я греб несколько раз, и всегда на носу. Это место для грубой физической силы, которая не может определять направление. Я бы не смог управлять лодкой, если бы греб на корме, месте для загребного. В молодости я как-то раз довез друзей до Лидо и обратно. На следующий день у меня от напряжения подскочила температура под сорок.

Ощущение от гребли мало с чем можно сравнить. Разве что с ездой на велосипеде, поскольку и велосипедист является одновременно грузом и двигателем средства передвижения. Но в лодке, при гребле в венецианском стиле, гребец стоит, он движется вперед из положения стоя. Ноги не перемещаются, не крутят педали. Да, они совершают основной толчок, упираясь, но не делают шага, лишь намекают на него. Человек делает рывок вперед с помощью рук, почти воспроизводя начальную стадию нырка. В английской гребле, наоборот, движущая сила тела достигается за счет подтягивания рук и ног к грудной клетке и отведения их назад. В венецианской гребле все происходит совсем иначе: руки со всей силой отводятся как можно дальше от туловища. По миру наносится двойной удар, который если и не оглушает его, то прошибает, позволяя скользить по нему.

Этот ископаемый жест дошел до нас из глубокой древности, но и поныне жив и здоров. Гребля была повседневной необходимостью. Свое прежнее великолепие она обретает сегодня во время регат, отрешаясь от практических целей, таких как переправа пассажиров с одного берега Большого канала на другой и катание туристов, перевозка овощей, выращенных в лагуне и на материке – в последние годы этим занимаются некоторые гребные клубы; одним из них заправляют женщины. Приятно собраться с другими людьми в назначенное время в назначенном месте, никуда не спешить и, подождав немного, увидеть, как подходит лодка с овощами и фруктами. Гребут две стройные девушки, они прошли через всю лагуну, чтобы доставить заказ.

Снова обхвати руками округлые тумбы колодцев, закрытых теперь металлическими крышками. Если ты играешь на барабанах, сходи постучать по крышке колодца на кампо Сан-Сильвестро. Она звучит как музыкальный бидон на Антильских островах, такой steel drum[48]. Каждый квадратный дюйм издает свой звук, тут низкий, там глухой, тут чистый, там дребезжащий.

Ударники-подростки разгуливают по городу одиннадцатого ноября, в День святого Мартина. Они заходят в лавки, звонят в двери и колотят черпаками по днищам кастрюль до тех пор, пока их не одарят сластями и мелкой монетой. Они распевают колядку на мелодию гимна берсальеров:

San Martin xe ‘ndà in sofita

a trovar la so’ novìssa

so’ novìssa no ghe gera s

an Martìn col culo par tèra![49]

Святой Мартин забрался на чердак,

Невесту он проведать не дурак.

Святой Мартин невесты не застал

И с чердака на задницу упал!

О чем говорит нам этот куплет? Этот куплет говорит нам о том, что и святые ведут насыщенную личную жизнь, что вечно женственное начало толкает нас ввысь, на чердак, ведь любить – значит окружить себя небом. А еще этот куплет говорит о том, что без девушки мы обречены на кровосмесительный грех с матерью землей. Вполне естественно, что обо всем этом нам напевают дети, то есть купидоны, эроты. Только им ведома тайна секса. Все мы хорошо знаем, но неохотно признаем, что они-то и есть чувственность, эрос. Это еще не родившиеся существа, незримо порхающие в воздухе. Они пытаются толкнуть одного в объятия другой, той, которая произведет их на свет.

Как-то раз я повстречал компанию моих двадцатипятилетних приятелей. Они тоже бродили по улицам, гремели кастрюлями и горланили «Святого Мартина». Представьте себе взрослых людей, разгуливающих вечером на Хэллоуин и ломящихся в дверь с требованием: «Сладость или гадость!» Они нигде не работали и с помощью этой уловки наскребли кой-какую мелочь.

Рядом с базиликой Св. Марка, на пьяццетте, львята из красного мрамора присели, чтобы на них забирались дети и цеплялись ручками за каменные уши. Я тоже садился на них в детстве, это была обязательная церемония посвящения: в городе все отцы сажают на них детей. Еще до каруселей, лошадок и пони венецианские девочки и мальчики узнают, что в жизни им придется научиться укрощать львов.

На другой стороне базилики у тебя возникает соблазн прикоснуться к Максимиану, Констанцию, Диоклетиану и Галерию, тетрархам, четырем римским императорам, высеченным из темно-красного, почти бронзового порфира. Это один из старейших экспонатов, выставленных в городе. Ты чувствуешь электрический разряд на кончике пальца: одним прикосновением ты прошла сквозь семнадцать веков.

У подножия фасада Санта-Мария-дель-Джильо подушечкой пальца ты следуешь абрису островов, принадлежащих Венеции: их рельефное изображение выбито на белом камне.

Закрой глаза и читай пальцами лица скульптур, барельефы, рифленую лепнину, буквы, высеченные на мемориальных досках на уровне глаз. Венеция – это поручень со шрифтом Брайля.

Лицо

Итальянское vólto – лицо – по-венециански значит «маска», как и persona – персона – по-латыни. Антропологические исследования о венецианском карнавале показывают, что между Крещением и началом Великого поста мир переворачивался. Сын проявлял неуважение к отцу, люди предавались повальному греху, дозволялось глумиться над королем. Все это было нужно, чтобы подтвердить социальную иерархию. Преступить закон означало восславить его. Однократное нарушение закона во время установленного праздника было равноценно признанию его верховенства на все остальное время.

Вполне возможно, у тебя сложилось нарочитое представление об этом городе. При слове «Венеция» на ум приходят прежде всего дамочки в серебристых париках и c мушками, пышные юбки, подпираемые скрытыми корсетами, кокетливые веера, чичисбеи, панталоны до колен, шелковые чулки, Казанова. Век, превзошедший другие века в символике Венеции, – это XVIII век, общество сладострастное, фривольное, празднолюбивое или, как говорят, «упадническое». Но карнавал был не просто выражением венецианского характера. Это была одна из приманок для чужестранцев, наряду со многими другими развлечениями: театром, оперой, духовной музыкой в сиротских приютах, кафе, азартными играми, проституцией на любой вкус, городскими праздниками. Чем же это объяснить? В современной истории геополитическая власть переместилась из Средиземноморья в Атлантику. Доминировали те, у кого был выход к океану. Европейские государства создавали планетарные империи. Даже махонькая Голландия сумела отхватить одну из них. Не имея в достаточной степени ни моря, ни суши, Венеция перешла в другое измерение. Она основала империю зрелищ, стала столицей воображаемого. Карнавал, помимо всего прочего, давал возможность оставаться инкогнито: молодые иностранные аристократы могли приезжать сюда для утех и развлечений, не компрометируя чести своих семейств. А развлечения – значит деньги. Карнавал обеспечивал в городе работой торговцев, портных, декораторов, поваров, музыкантов, акробатов, певцов, артистов.

И все же, хоть это и кажется неправдоподобным, учитывая ее историческую репутацию, Венеция была серьезным, если не сказать резонерским городом; терпимым, да, но серьезным. Это явствует из комедий Карло Гольдони. Молодые люди видят гуляк, азартных игроков, транжир. Почему бы и им не поступать так же? Отцы возмущаются. Но как остаться благовоспитанными юношами, приехав в Лас-Вегас?

Подростком я пережил возрождение карнавала. Возродила его Театральная биеннале в 1980 году. Помимо спектаклей и представлений, на площади Сан-Марко было установлено несколько громкоговорителей, из которых на широкую масленицу без лишних прикрас транслировались зажигательные мелодии. Мы, молодые венецианцы, гурьбой приходили на площадь потанцевать. Нам это казалось чем-то нереальным. Дискотек в городе не было, а подергаться в такт ой как хотелось. Многие специально пошили себе костюмы. В течение нескольких лет, пока новый карнавал не стал туристической достопримечательностью, венецианцы активно в нем участвовали. Он послужил творческим толчком к созданию оригинальных масок. Я учился в старших классах. В какой-то год я нарядился кофеваркой. На подготовку костюма ушло две недели. Я изучил конструкцию и размеры, купил толстый картон, большим резаком порезал его на трапециевидные доли. Придал форму твердой восьмиугольной юбке, представлявшей нижний резервуар кофеварки. По талии пустил широкую ленту. На груди поместил расклешенный кофейник, симметричный резервуару-юбке. На голове – крышку, тоже восьмиугольную, размером с сомбреро, но угловатое сомбреро. Обернул алюминиевой фольгой все, кроме большого черного картонного штыря в верхней части. Костюм вышел довольно жесткий, тяжеловесный. Чтобы удерживать его, мама пришила помочи-бретели, брат нарисовал человечка с усами, похожего на логотип компании-производителя кофеварки; я приклеил его на грань нижнего резервуара. Лицо мне прикоптили гримом, я изображал кофе, только правая рука торчала сбоку, заправленная в черный рукав; я держал ее полусогнутой, имитируя ручку кофейника. Костюм имел огромный успех: я стоял на площади в центре танцующего вихря людей. Вокруг меня кружились хороводы, они расходились вширь концентрическими кругами. В одной общенациональной газете появилась фотография: на переднем плане был хорошо виден торговый знак кофеварки. Отцу пришла в голову мысль сделать ксерокопию и отправить ее производителю кофеварки-мока. Через несколько недель домой пришло благодарственное письмо. К письму прилагался сюрприз в виде скромного чека.

По Венеции ты ходишь с таким лицом, каково оно на самом деле: общественным местом. В этом городе нет частной жизни. Здесь все постоянно встречаются, люди то и дело здороваются, продолжают говорить на удалении метров в двадцать, повышая голос в толпе прохожих. Расстояние между противоположными окнами на одной и той же калле один метр. Трудно делать что-то тайком, вести двойную жизнь, скрывать собственные знакомства, интрижки, перверсии, подпольные турниры по судоку и морскому бою.

Если ты местный, тебе так и хочется встряхнуться и пройтись, оставив дома себя самого. Прогуляться и передохнуть от собственного «я». Отрешиться от своих мыслей, позабыть о себе. Выйти и просто смотреть по сторонам. Пусть за тебя думает пейзаж, ты же будешь созерцать его проявления: звуки, запахи, мимолетные виды. Но вот тебя уже окликают, называя по имени, и ты вновь становишься собой, вспоминаешь, кто ты.

Бродя по Венеции, я словно погружаюсь на разную глубину того времени, которое прожил здесь, прохожу сквозь геологические пласты своей личности. Встречаю былых одноклассников, с которыми ходил на катехизацию до первопричастия, в начальную школу, в походы. Они все еще называют меня по тогдашнему прозвищу. Попадаются лица из других эпох моей жизни. Мы не виделись десятилетиями, наши прежние отношения иссякли до односложного «привет». Но в этом коротеньком звуке заключено очень многое. «Ты не полностью здесь, – говорит мне это короткое словцо, – ты живешь не только в настоящем. Ты носишь в себе то, чем ты был. Все твои годы, сегодняшние и когдатошние, одновременно вьются вокруг тебя». Я дохожу до конца калле, собираюсь повернуть: что ждет меня за углом? Встречу ли я свое будущее или прошлое?

Генри Джеймс писал, что Венеция похожа на квартиру с множеством коридоров и гостиных. Здесь без конца перемещаешься внутри и ни разу толком не выходишь наружу, даже на улице нет признаков внешнего.

Венецианская страсть к маске возникла из этой самой тоски по личностному началу, по внутреннему стремлению совпасть с самим собой. Ибо в этом городе общественная жизнь заставляет тебя выказывать свой характер на самой поверхности лица, постоянно отображать на лице свои душевные порывы. Ты тоже становишься своеобразным персонажем, отчасти карикатурным, стилизацией самого себя.

Арлекин, Панталоне, Коломбина – все это уличные типажи, постоянно пребывающие вне себя. Чудится, будто они делают себе татуировку, в точности воспроизводящую с ног до головы их облик. Они живут на поверхности своего тела. Они объявляют тебе обо всех своих намерениях. Они раскрывают перед тобой всякую побочную цель. В них нет никакой двойственности. Они действуют без оглядки, рубят сплеча. Голод у них всегда зверский (Арлекин); честолюбие – ненасытная жадность (Панталоне); любовь – сентиментальная слащавость (Коломбина). У них нет фильтра между мотивом и поступком. Они ведут себя комично, смешат, кажутся простаками, но вовсе ими не являются. Они олицетворяют собой то, что происходит с душой, когда та вынуждена покинуть свои тайники, переместится на поверхность и постоянно быть на виду. Каждый из них есть совокупность выразительных жестов, сгусток сочной речи, шумных перебранок, общительного нрава. Их маски – не двойная личина, не наносной лоск или, того хуже, притворная бессмыслица. Они сами как загустевшие, уплотнившиеся, намозоленные лица. Они настолько притерлись к своей публичной роли, что их кожа задубела.

Что происходит с душой, когда ее приковывают к коже и ссылают на поверхность лица, когда ее вынуждают самовыражаться в любую минуту? Комедия дель арте и масочные комедии Гольдони – это не фарс, это трагедия поверхности.

Из многочисленных традиционных масок, используемых во время карнавала, я хочу напомнить тебе лишь об одной. Это женская маска. И она ведет себя достаточно коварно по отношению к женщинам. Это полумаска мореты[50], черный овал с разрезом для одних глаз. Держалась она без завязок. Нужно было зажать зубами шпенек, прикрепленный изнутри маски на уровне рта. Поэтому носившие эти маски женщины вынуждены были молчать.

Еще одной женской микромаской была искусственная родинка. Ее называли мушкой, москетой[51]. Она не то чтобы не скрывала, а наоборот, выделяла точку на лице или декольте, как будто кожа обуглилась под пристальными взглядами, обращенными на женщину сквозь увеличительное стекло желания.

Лавок и ларьков, торгующих масками, превеликое множество, на любой вкус и кошелек. Самые дорогие маски сделаны из папье-маше. На них уходит много времени и кропотливого труда. Только эти маски делаются по старинке. Если тебе всучат маски из других материалов: прессованного картона, керамики, – знай: они очень хрупкие и, по сути, бесполезные, разве на стенку повесить.

Какой город является мировой карнавальной столицей? Рио-де-Жанейро, Виареджо, Венеция? А какие праздники, отмечаемые в лагуне на широкую масленицу, нельзя пропустить? Расслабься, хватит думать, будто ты постоянно находишься не в том месте и живешь не в то время. Сейчас я скажу тебе, куда пойти, как попасть на нужный прием. Выйди из дому в твоем родном городе в самый обычный день. Вот где праздник! Потоки машин наводняют улицы с утра до вечера. Приглядись к их нарядам из листовой стали, фар, шин, кузовов. Они маскируют тело целиком, а не только лицо, укутывают всю внешность, подменяют собой облик. Карнавальный дух настолько укоренился в горожанах, что у каждого есть собственный выходной автокостюм и собственная карнавальная мелодия, разносящаяся из салонной стереосистемы. Каждый участвует в карнавальном шествии, либо извлекая из клаксона трубные звуки, либо производя взрывы петард. Участники парада обмениваются репликами пьяных собутыльников, соседи по движению переругиваются, звучат проклятия в адрес усопших и матерей, дружно поносится церемониймейстер со свистком и в белых перчатках, нарушаются запреты, несоблюдение правил царит во всем, мир летит вверх тормашками. Венецианский карнавал – это еще пустяк. Он длится пару недель. Зато остальной мир рядится с первого января по тридцать первое декабря, напяливая на себя в городском движении автомобили и фургоны.

Кроме пьяццале[52] Рома и задворок Санта-Марии, в Венеции нет и следа автомобиля. Богатые и бедные ходят пешком, не выставляя напоказ эту передвижную декларацию о доходах. Значит ли, что венецианские улицы демократичны? Или они только маскируют истинное социальное неравенство? Верно и то и другое. При желании ты можешь на какое-то время выдать себя за важную персону, не арендуя лимузина. Тут гораздо легче обманывать и соблазнять, тем более что оба эти глагола означают одно и то же. Венеция – идеальный город для Казанов на мели.

Сейчас повсюду можно увидеть лица мужчин и женщин любой национальности и любого происхождения. Помню незабываемую пешую пересадку с одной станции на другую в подземном тоннеле лондонского метро: по переходу в противоположном от меня направлении шествовали тысячи людей. За несколько минут все человечество дружно ринулось мне навстречу: целый поток лиц всех типов, всех кровей, всех настроений.

Это поражало и давних европейских путешественников, посещавших Венецию, – плотность разнообразных лиц на узком пространстве. Капитель Дворца дожей, шестая от угловой колонны, рядом с той, на которой изображена печальная история любви двух скорбящих родителей, воспроизводит черты разных национальностей. На восьми гранях высечены латинянин, татарин, турок, венгр, грек, гот, египтянин и перс. Это похоже на практический справочник, представленный специально для того, чтобы с первого взгляда понять, откуда явились купцы, идущие по площади.

Немецкий гуманист Натан Хитреус в конце XVI века советовал выйти на Сан-Марко со стороны, обращенной к риве, под колонну с крылатым львом, чтобы узнать обо всех видах человеческого рода. Он говорил об одеяниях, обычаях, антропологии. Вот перевод отрывка из его путешествия по Венето – «Iter Venetum», написанного латинским гекзаметром: «Если хочешь узнать разнообразие людских нравов, ступай на площадь, что раскинулась рядом с церковью Св. Марко, где надменный венетийский лев взирает сверху на волны Адриатики. Здесь ты встретишь людей со всего света: эфиопов, турок, славян, арабов, сирийцев, граждан Кипра, Крита, Македонии и бесчисленных других, прибывших сюда отовсюду; тебе доведется повстречать и вовсе доселе невиданных и неведомых людей. Захоти я описать их в этих куцых виршах, так истратил бы меньше времени на составление списка моряков, их быстроходных лодок и всех рыб, обитающих в глубинах Адриатики».

Английский путешественник и архитектор Чарльз Келсалл цитирует этот отрывок в начале XIX века, подменив одеяния, облачения – cultus на облик, лица – vultus. Это удачная опечатка. Учитывая оба варианта, мы приводим несколько иную версию отрывка Хитреуса:

Если и впрямь ты хочешь знать, каков наш вид и что такое род людской, какие лица у землян и сколько злобы, недовольства, спеси на этих мордах изображено, увидеть губы их распухшие, их шкуру, растянутую скальпелями и шприцами, их облачения, разрезы, сделанные неспроста на варикозных ягодицах, златые цепи, утопающие в волосах груди, ногтищи на недюжинных ножищах в кривых сандалищах, – есть лишь одно на свете место, где их увидеть можно: Святого Марка сбоку, где странный зверь – то ль лев, то ль голубь – разлегся в вышине на бреговой колонне, там, где народ валит толпой со всех градов и весей; сбираются на площадь ту мужлан и дурища-резвушка, вахлак, простак и сиволап, фетюк, фофан и фалалей, и если их вогнать в стихи, мой семисложник разорвется, а попытаюсь описать их, скорей сумею перечислить бактерии, микробы, вши, что водятся в подмышках и лобках, скорей пересчитаю лодчонки и большие корабли, что бороздят Венецию.

Уши

Ты должна привыкнуть к тишине и грохоту. В мгновение ока ты выходишь с подбитых ватой двориков на Большой канал, клокочущий пароходами и катерами. От одинокой гондолы ты переносишься к флотилии серенад. Под аккомпанемент фисгармонии их исполняет баритон, промочивший горло несколькими стаканчиками вина. А туристы знай себе прихлопывают. У гондольеров есть портативный клаксон в виде нёбного язычка. Гондола подплывает неслышно, поэтому перед крутым поворотом гондольер выкрикивает: «Эй-оé, на попé!» Речь идет не о православном священнике. Так называется место для гребли на корме[53]. Кое-где во избежание столкновений установлены выпуклые зеркала. Кроме того, развешены «дорожные» знаки с ограничением скорости для моторных лодок.

Однажды мой друг опаздывал на очень важную встречу и сделал то, чего венецианец почти никогда не делает в повседневной жизни: он взял водное такси. «На вокзал, как можно скорее!» – сказал он, запрыгивая в моторную лодку. Таксист завел мотор. «Скорее, скорее!» – подcтегивал его мой друг. Стоя на небольшом капитанском мостике в носовой части лодки, таксист маневрировал, но не ускорялся. «Давай же!» – запротестовал мой друг. Таксист невозмутимо кивнул подбородком, указывая на висящий на берегу знак с ограничением скорости: пять километров в час. «Я бы дошел быстрее», – подумал мой друг, прикусив губу.

Знаки ограничения скорости выглядят как пережитки давнишней домоторной эпохи: на Большом канале – семь километров в час, в акватории Сан-Марко и на канале Джудекка – одиннадцать. Зато по ночам моторки с визгом носятся по лагуне. Иногда они сталкиваются или врезаются в массивную бриколу; бывают аварии со смертельным исходом.

Полицейские, таксисты, машины скорой помощи и похоронные службы передвигаются на моторных лодках. Это вызывает типичную реакцию у тех, кто не знаком с устройством города. Вот мимо на скорости проплывает катер пожарной команды, спешащей вызволить из огня людей, а туристам весело. Через несколько минут катер скорой помощи, подняв высокие волны, мчится за пострадавшими, а туристам весело. Через несколько дней мимо проплывает похоронная лодка, перевозящая жертв пожара на кладбище, а туристам весело. Что значит быть экзотичным? Это когда кто-то смотрит на тебя, но не видит, что с тобой происходит, он обращает внимание лишь на то, как ты одет.

Если тебе интересно увидеть красные пожарные катера с брандспойтами на борту, то они пришвартованы под арками центральной казармы у Ка-Фоскари.

Сирены растягивают корабли в отдалении, расширяют пределы порта, простирая их в небо.

По ночам тебя будят кошачьи разборки. Их участники вызывают друг друга на поединок, заливаясь неистовым визгом заодно с течкой. Шмыгают в узкие проходы кошки, остервенело лают собаки, тишком возятся мыши. Около полуночи на улицы выходят серые крысы пантеганы[54] дырявить выставленные наружу пластиковые пакеты с мусором – дело рук несмышленых туристов, не разобравшихся, как в городе работает сбор мусора. Пантеганы ныряют в каналы и переплывают их, чтобы подобраться к другим залежам мусора. Название пантегана происходит от mus ponticus или ponticanus – мышь понтийская, то есть приплывшая к нам с Понта Эвксинского. В Средние века эти восточные пасюки занесли к нам на торговых галерах с Черного моря «черную смерть» – чуму, передаваемую через укус блох. Церковь Реденторе[55] на Джудекке и базилика делла Салюте знаменуют победу над чумными мышами, это памятники истреблению грызунов.

Ты разгуливаешь с томиком Джованни Пасколи[56], проверяя на практике его звукопись языка птиц. Весенними и летними вечерами из садов доносится монотонная нота, всегда в одном и том же ритме. Что это? Охранная сигнализация дерева? Украли гнездо? Или птенца? Это крик совы, ее называют еще сплюшкой, подобно издаваемому ей звуку – «сплю». Это крохотная неясыть, родственница сов и филинов; недавно она вновь появилась в Венеции. Однозвучные горлицы выучили только звук «у». Они здороваются по имени, и все как одна зовутся Гурлулу. Славки-черноголовки, дрозды, стрижи, скворцы, соловьи и прочие неопределенные чирикающие, гнезда свистулек, ветки, зацветшие дудками, судейские свистки на ножках. Соловьев слышно все реже и реже. Я помню, как мой отец разыгрывал влюбленных самцов. Он ставил магнитофон на подоконник, на четвертом этаже, напротив большого дуба, на котором надсаживался соловей, чтобы покрасоваться перед самками. Отец нажимал на кнопку записи, записывал соло птицы на пленку, перематывал аудиокассету и на полной громкости проигрывал ее в сторону дерева. Притаившийся в листве соловей мигом замолкал, не узнавая себя; он полагал, что на его территорию вторгся конкурент. Затем он принимался петь еще громче в поединке с собственным голосом. Такое случается часто: мы тратим время и силы на борьбу, не зная, что таинственные враги, против которых мы направляем свой гнев, – это мы сами.

Взлетая, голуби шумят крыльями как чихающий стартер или заевшая передача. Воробьи бесшумно таскают твои чипсы, пока ты потягиваешь аперитив за столиком под открытым небом.

Летом микроэлектропилы цикад работают как датчики. Они сообщают координаты садов, разбитых в оправе домов. Да-да, словно одной привилегии жить в Венеции недостаточно: у некоторых в Венеции есть еще и сад.

Торговцы рыбой подбрасывают в воздух голубых рыб, легких сардинок. Серебристые чайки глотают их на лету и кружат, клича, над лотками Санта-Маргериты. На Риальто они дожидаются, когда разберут рыбные прилавки, чтобы чем-нибудь поживиться. На острове Сан-Микеле между могилами можно приметить такие соломенные веночки, украшенные большими зелеными камнями. Подходишь – а это гнезда, и в них яйца. На кладбище обитает колония серебристых чаек. Белоснежные, свирепые, они – инфернальные демоны, порожденные смертью.

Ты заказала бокал вина и сэндвич, чтобы перекусить, прислонившись к низкой каменной стене на риве у канала. Внезапно тень закрывает тебе обзор, на тебя налетает нечто массивное и вырывает твой перекус. Тебе еще повезло, что не проткнули клювом руку до крови. Серебристые чайки стали невероятно проворными и безжалостными. Они потрошат голубей не столько от голода, сколько для того, чтобы утвердить свое символическое господство. Чайки приходят на смену голубям, они – новый символ города, геральдические животные грядущей эпохи, они предвещают жестокие времена. Чайки – новые крысы, летающие пантеганы города. Они делают отбивную из мусорных пакетов. Мусорные контейнеры в Венеции редкость: отходы приходится с утра пораньше отдавать в руки мусорщиков или складывать в их ручные тележки. Пакеты сбрасывают на широкие баржи, где мусор, пустые бутылки и бумажная упаковка перемалываются в трюмах. Туристам весело.

Мусорщики поддерживают чистоту в городе исключительно вручную, по-другому никак, машины не применишь, только метлу. Сколько-то лет назад был выявлен лодырь: он истрепывал слишком мало метл.

Взгляни на движение по Большому каналу: транспортные суденышки загружены едой и напитками для ресторанов, а также тюками с бельем для отелей, мешками с цементом, строительными материалами для ремонтных работ, отходами. Гондолам приходится изворачиваться между ними, а еще между общественными вапоретто и моторными лодками такси. В 2013 году в результате столкновения гондолы с вапоретто погиб немецкий турист; с тех пор движение по Большому каналу регулируется строже. Это был крайне прискорбный случай, тем более что произошел он во время отпуска, сулившего туристу беззаботные дни. Но учтите, что в Венеции для реорганизации движения хватило одного случая со смертельным исходом, тогда как повсеместно, увы, сотен сбитых машинами пешеходов недостаточно, чтобы подвергнуть сомнению то, как устроена наша жизнь. Вот бы весь мир был таким же хрупким, как Венеция, чтобы вынудить его пересматривать, переосмысливать, переустраивать себя каждый раз, когда происходит какое-то серьезное происшествие.

В лагуне проложены невидимые дороги в самой толще воды. Это судоходные каналы с более глубоким дном. Двойной ряд массивных деревянных свай, установленных вертикально, обозначает водный путь: следует идти посредине, иначе сядешь на мель. Чайки отдыхают на верхушках свай, сидя на одноместном кругляшке в несколько квадратных сантиметров.

На поверхности каналов лопаются таинственные пузырьки. Кто это там под водой ловит воздух ртом? Живое ли это существо, или это бродит грязь, выделяя газ? Вода на миг вздрагивает. Ее глубокий сон потревожил хвост морского волка или рывок кефали.

Спустись с моста Риальто на сторону рынка. Пройдись с закрытыми глазами. Прислушайся к разноязыкой толпе туристов со всего мира, заполонивших полсотни метров уличного отрезка.

Звуки чемоданных колесиков – это саундтрек нашей туристической эпохи. Но в Венеции стук колес и колесиков раздавался всегда: для любой перевозки нужно использовать большие и маленькие тележки. Самая обычная напоминает металлический каркас кровати. У нее есть своеобразное изголовье, чтобы предметы не падали на землю. Она опирается на две ножки и два колеса, такие же широкие, как у веспы. С одной стороны у нее две ручки, чтобы взяться за тележку, наклонить ее и катить. С противоположной, в передней части, на двух кронштейнах с заостренными наконечниками закреплена еще одна пара маленьких колес для опоры на ступеньки мостов. С помощью умелой манипуляции рычагами, подъемов и толчков можно взбираться наверх даже при перевозке тяжелой мебели. Я много раз переезжал на этих тележках – сам и помогал друзьям; одалживая их у обойщика, виноторговца, приходского священника. Сегодня ими пользуются грузчики и носильщики.

Итальянский язык, как и многие другие европейские языки, в основе своей средневековый. Он по сей день использует слова и грамматику, созданные для жизнедеятельности общества ремесленников, земледельцев и купцов. Тем временем появились самолеты, пластик, электроника и субатомная физика, но наш язык остался примерно таким же. Совершенно новые ситуации заставляют его выражать неслыханные вещи, тянут его во все стороны. Иногда он рвется и должен использовать иностранные термины, в основном английские. Но в конечном счете он проявил гибкость и смог приспособиться к современности. Венеция не столь податлива: улицы, мосты и каналы – как устаревшая лексика, обызвествленный синтаксис, мертвый язык, вынужденный иметь дело с тем, что происходит сейчас. Если частный переезд в Венеции – это подвиг, можете представить себе, что значит доставить в город театральные декорации, внушительных размеров произведение искусства, концертную сцену, карусели. Или целый мост, как это было с мостом Конституции в 2007 году. Его металлоконструкцию разделили на три пролета, два по восемьдесят пять тонн и один – двести пятьдесят. Мост прошел на баржах весь путь по Большому каналу. Он проплыл под арками мостов Академия, Риальто и Скальци. Чтобы соединиться с тремя знаменитыми венецианскими мостами, он должен был получить их благословение.

Если ты оказалась в Венеции в плохую погоду, не жалей об этом. Один слепой писатель говорил, что для него хороший день – это ветреный и дождливый день. Слышно, как шуршат деревья, сворачивая воздух кульком. Плотные потоки воды, соприкасаясь с предметами, позволяют судить о формах города. Тут должен возвышаться палаццо, там – раскрыт барный тент.

В Венеции одно и то же облако выливает ушаты воды на кампо и выпускает всего несколько диагональных струй, попадая точно в цель узеньких калле. Капли неожиданно истончаются, однако этот водосток бурлит. Соседний канал заполняется маленькими кругами, словно миллион рыбаков одновременно закинули в него удочки.

Ты слушаешь, как реденький дождь крапит гладкую поверхность каналов, ты наблюдаешь за ним. Вода благосклонна, она заставляет каждую каплю поверить в то, что та попала в цель и тут же венчает ее мишенью из расходящихся концентрических кругов. Вода жульничает: она выставляет мишень лишь тогда, когда дело сделано. Каждая капля, оказавшаяся в канале, теряет свою индивидуальность. Тогда водная масса утешает ее, заставляя поверить в то, что она совершила подвиг: «Молодчина! Сиганув с такой высоты, ты попала точно в цель».

Когда смотришь, как дождь поливает каналы Венеции и видишь, как каждая отдельная капля попадает в самое яблочко всех этих мишеней, у тебя возникает иллюзия, будто ты живешь в идеальном мире. Бытие тщательно скомпоновано. Необходимость умеет мгновенно сымпровизировать свою мизансцену. Мало того чтобы все происходило как надо, необходимо, чтобы каждая отдельно взятая вещь была счастлива произойти. Поэтому вокруг нее должно устроить ликование, церемонию совершенства – мнимую цель, поражаемую без промаха.

Ты представляешь себе перекошенный мир; капли дождя попадают в третий или четвертый круг воды и промахиваются по нужной цели.

Немного поупражнявшись, ты сможешь воспринимать на слух неосязаемый дождь, услышишь легкое облачко, звон капелек у самой земли. Научишься слушать туман.

Чтобы доказать, что они уже не сосунки, венецианские дети должны уметь делать несколько вещей: заводить мотор лодки, швартовать ее и нести зонтик. В узких калле, когда навстречу тебе идет человек с раскрытым зонтом, нужно умело обращаться со своим, чтобы не задеть друг друга: поднять зонт, наклонить или молниеносно закрыть и после мгновенно открыть. Сближаясь, соперники завязывают дуэль вежливости, поединок зонтикового этикета. Иные невежды прут напролом и тычут тебе острием в глаз.

Стук твоих каблучков на ночных калле – это пунктуация твоего одиночества.

Колокольный звон отмеряет твой день, опорожняя его по ведрышку каждые полчаса. В полночь с кампанилы Сан-Марко гулко звучит отец всех колоколов – марангон[57]. Он призывает к тишине.

Есть города с ярко выраженным температурным перепадом: днем очень жарко, ночью очень холодно. Венеция отличается значительным акустическим перепадом: днем тысячи людей, ночью пустыня. В темных калле, на призрачных кампо так и подмывает сначала напевать, потом петь, потом кричать во все горло. Голос разносится, застывает, принимает форму пустого пространства, безлюдного объема. Он становится зычным, напористым, заставляет почувствовать себя всемогущим, пока кто-нибудь не запустит в тебя сверху полиэтиленовым пакетом с холодной водой.

Рот

Что дает больше калорий для начала дня: капучино, бриошь или пейзаж? Ты спала в отдельной комнате и заскучала по миру; нужно пополнить его запасы. Сходи позавтракать на Дзаттере, южную риву города. Или напротив – на риву Джудекки, по ту сторону канала. Или просто в кондитерскую, под открытым небом, вдоль каналов или на кампьелло. На Дзаттере вернешься днем, позагорать и съесть мороженое. Джандуйотто[58] вроде бы туринское кушанье, но едят его в Венеции за милую душу. Это плитка шоколадно-орехового мороженого, «утопленного» в бокале взбитых сливок.

Однако главное блюдо Венеции вовсе не сладкое. Если хочешь изведать ее характер, ты должна заглянуть в бáкаро[59], такую венецианскую харчевню.

Самая высокая концентрация бáкаро на улочках близ рынка Риальто, вокруг Санта-Маргериты и вдоль фондамента делла Мизерикордия в Каннареджо. Не буду перечислять их названия; в этой книге я не упомяну ни одной гостиницы, ни одного ресторана, бара или магазина. Отчасти по соображениям беспристрастности, отчасти потому, что венецианцы ревностно хранят свои тайны и особо следят за тем, чтобы не распространяться о тех немногих местах, до которых еще не добрались туристы. Так что считай это вызовом, игрой в поиски сокровищ.

Хочешь распробовать Венецию? Научись смаковать и венецианский алфавит, закручивать звуки рулетиком на языке, пережевывать местное наречие. Одно венецианское словечко ты уже используешь через слово: «чао»[60]. Ciao – это сокращенное от венецианского s’ciavo[61], то есть schiavo vostro[62] – «ваш покорный слуга». Заметь попутно, что итальянский западает на звуковой смычке согласных s – «эссэ» и c – «чи». Вот и приходится писать это s’ciavo с апострофом. Не знаю, как ты, но я вечно норовлю произнести «щенок» или «щепка» как «шельма» или «шериф».

В любом современном языке есть свои выразительные вершины. Они проявляются в определенных наборах звуков, которые особенно удачно сочетаются со значениями. Именно в этих деталях, в идеофонах, фонетических сгустках, воплощающих те или иные понятия, обнаруживается характер языка. Например, в итальянском языке, как и в английском и немецком, в начале слова встречается пара s+ согласная, которая служит для фонетического обозначения тех событий, которые происходят в два этапа: сначала энергия пополняется, накапливается в s – «эссэ», затем выпускается в ударном слоге. В итоге ссссскопленная энергия выссссссвобождается! S-bòtta, s-càppa, s-chìzza, s-còcca, s-fócia, s-fùggi, s-pàra, s-pùnta, s-prùzza, s-tàppa[63]; в английском: s-càre, s-córe, s-pènd, s-tòp[64]; в немецком: s-pàre, s-prìtze, s-tópfe[65]. Так же поступает и венецианский, но при этом ему удается сочетать s — «эссэ» cо звонкой согласной, мягкой c — «чи», то есть глухой постальвеолярной аффрикатой, которая в фонетическом алфавите транскрибируется символом ͡tʃ. Таким образом, некоторые шумные, драматические события обретают по-венециански совершенное звучание. Раздается взрыв – s’ciòpa; звучит пощечина – s’ciàfa; доносится хлопок – s’ciòco; совершается нырок бомбочкой, с согнутыми у груди коленями, чтобы поднять побольше брызг и окатить людей на берегу – s’ciómpa. Венецианцу знаком этот миг облегчения, когда Бог силится, мечется, мается, а затем прорывается, разражается, извергается в Большой взрыв. Вселенная s’ciòpa – взрывается.

Другое слово, появившееся в Венеции и облетевшее мир, – это слово гетто. Гетто, по-итальянски ghetto, происходит от getto[66] – формы глагола gettare — «лить, отливать». Дело в том, что на острове, отведенном пятьсот лет назад еврейской общине, находилась плавильня. Места было мало, поэтому евреям пришлось развивать высотное строительство. Дома Гетто на Каннареджо достигают семи-восьми этажей, подлинные небоскребы того времени.

Попробуй замаскироваться под венецианку. Самое большее – под жительницу материковой части Венето. Вряд ли ты сумеешь правильно произнести фразу, которой я собираюсь тебя научить. Отправляйся на Риальто по ту или другую сторону моста, и спроси у кого-нибудь:

– Capo, ghe xé un bàcaro qua vissìn?[67] (Синьор, есть тут где харчевня поблизости?)

Умоляю, «е» в венецианской форме xé – «есть», должна быть закрытой. Что до пресловутой x, то это обычная, хоть и сомнительная транскрипция простого мягкого североитальянского звука s — «эссэ» (звонкой фрикативной денто-альвеолярной согласной), как в слове ro[s]a – «роза», чтобы было понятно. У меня возникло подозрение, не знаю, правда, насколько оно обоснованно: речь идет скорее не собственно о x, а о перечеркнутой s, что делает этот знак похожим на диагональный крестик.

В небольших витринах бакаро выставлены: половинки яйца вкрутую с кильками, рисовые биточки, фрикадельки, тушеный говяжий рулет под соусом, салат из отварной телятины, жареные сардины, беспанцирные крабы, осьминоги, вяленый мерлан, лук, бычья колбаса, олений окорок, квадратики мортаделлы, кубики приправленной моцареллы, параллелепипеды горгондзолы. Естественно, их нужно «оттенить», то есть запить стаканчиком вина. Когда-то вино разливали прямо из бочки за стойкой.

Неясно, откуда пошло само это выражение «оттенить». Так даже лучше, пусть его происхождение тоже остается в тени. Попросту говоря, «тенистость» может означать мутноватость вина. Либо его значение относится к летним возлияниям под открытым небом, там, где можно было укрыться от зноя и пропустить стаканчик холодного вина. Сказать «пошли оттеним» было все равно что подмигнуть, имея в виду «зайдем куда-нибудь выпить». Однако по-венетийски «тень» – это еще и «небольшое количество; чуть-чуть». Все равно что сказать: «Выпьем по маленькой».

Вся эта легкая закуска в бáкаро быстро подменит настоящую еду, превратившись в непрерывное стоячее пиршество у прилавка. Канапка за канапкой, один лакомый кусочек собирает целую коллекцию деликатесов.

В раннем детстве были такие рыбные закусочные-жаровни. Жарельщик[68] наполнял калле непередаваемым смрадом. Он продавал голубую рыбу, анчоусы, сардины, бычки, мойву, кальмаров, молодь каракатиц, креветок. Промасленные кульки плюс огромные ломти белой или желтой поленты. Так и перекусывали. Порция холестерина после дневного сеанса или футбольного матча. Сладкоежки предпочитали впиваться на ходу в гардо[69] – каштановые лепешки – и лакомиться запеченными грушами.

Несколько заведений уличной еды возобновили эту традицию. Они торгуют кульками с жареной рыбой – поклевать на калле.

Подходит время ужина. На аперитив закажи в баре сприц: вода (хотя, по крайней мере в Венеции, для фирменного сприца нужна сельтерская), белое вино или просекко, и на выбор биттер кампари, апероль, селект с долькой лимона или апельсина и оливкой. Само слово австрийского происхождения: spritzen означает «разбрызгивать», следовательно, разбавлять вино водой. Сприц – это наследие габсбургского господства. Поэтому и звучит, как требование: «spritz!» – «брызни!».

В XX веке эту смесь обременили подкрашенными ликерами. Отсюда и до самого Триеста, в какой город или местечко ни заедешь, тебе приготовят множество ее разновидностей, почти сообразно оттенкам тамошних наречий. В последние десятилетия мода на нее распространилась по всему миру. Но поначалу это был обычный напиток без особых претензий. Жителям Венето смешно, когда они видят, что в крупных итальянских городах и за рубежом его выдают за самостоятельный коктейль и продают как таковой. Словно мы надули весь мир, подсунув фальшивку, псевдотрадицию. Из всего того, что изобретено в наших краях, прижиться должно было именно это? Кстати, за пределами Венето бармены систематически добавляют в него дольку апельсина, которая больше подходит для сладковатого апероль сприца. В других случаях требуется долька лимона.

Поразительно, как это туристы потягивают этот коктейль в любое время суток, как будто такой напиток утоляет жажду. Советую тебе употреблять его только в качестве вечернего аперитива: если он крепкий, даже безобидный сприц может сильно ударить в голову. Помимо всего прочего «сприц» – слово заклинательное, экзистенциальная синекдоха; оно несет в себе определенную ауру, предполагает некое окружение, обстановку: столики и стулья, желательно под открытым небом; приятные беседы на кампьелло или у клуатра, на залитых светом набережных, возможно, на Дзаттере или Джудекке, на фоне солнца, заходящего за дымовые трубы порта Маргеры. Сприц – это не напиток, это стержень системы взаимоотношений. Никто не делает сприц дома. Тут нужен бар, допустим, с играющими рядом детьми, подальше от шумного траффика, запаха асфальта, шин и выхлопных газов. В крупных городах то, что в Венеции является заурядным кампьелло, будет эксклюзивной летней верандой шикарного заведения. Словом, при всех своих неимоверных, немыслимых, промышленных цветах, сприц – это один из символов качества жизни в Венеции, и, несмотря на переизбыток туристов, оно остается очень высоким. Так что садись и ты за столик и заказывай сприц. Конечно, это не будет похоже на дегустацию марочного вина, но в этом-то и вся прелесть. Слишком оранжевый, слишком коралловый, слишком вульгарный сприц и есть нынешний цвет и вкус Венеции, примета ее современного состояния: надуманного, скорее вычурного и дешевого, но очень, очень располагающего к себе. А еще ты упиваешься местом, в котором находишься, своим расслабленным видом, панорамой, особыми удовольствиями, которые предлагает тебе этот город. Преспокойно пьяней, смакуй эти обстоятельства, это твое «сейчас».

Согласен, и в Венеции множество фастфудов. Но я предложу тебе несколько особых блюд. Попробуешь при случае – у них своеобразный вкус. У тебя может все онеметь во рту. Ты озадачишь своих воздыхателей. Высокое содержание лука – это противопоцелуйное средство.

Блюдо номер один: биголи под соусом[70]. Биголи – это спагетти с шероховатой поверхностью из гречневой муки. Соус – острая поджарка из лука и анчоусов.

Фонетическое отступление. Итак, я дал тебе попробовать название блюда. Теперь скажу, как его пережевывать. В форме единственного числа – биголо звук «л» не слышен. Кончик языка остается внизу, он не поднимается и не касается альвеол верхних зубов, как в случае с обычным «л». Вернее, задняя часть языка изгибается, образуя призрачное подобие звука «е»: «биго(е)о». При этом все же следует разделять два сиамских «о». Во множественном числе эти тонкости исчезают, потому что гласные уже другие. «Л» пишется – «бѝголи», но не произносится: «бѝгои». Та же история со словами, которые встречались тебе в предыдущих главах: «форко[л]а» – уключина – «фòрко(е)а»; множественное число: пишется «форко[л]е», произносится «фòркое». «Брико[л]а» – причальная свая – «брѝко(е)а»; множественное число «брико[л]е» – «брѝкое». «Cu[l]o» – задница: в единственном числе «ку(е)о», во множественном «cu[l]i» – «куи»…

Блюдо номер два: сардины в луково-уксусном маринаде саóр[71]. Это жареные сардины, замаринованные в течение дня в луковой поджарке с добавлением вина и уксуса. Отсюда и особенный вкус, по-венециански saór. Блюдо подают холодным. Это основное блюдо на празднике Спаса, в третье воскресенье июля. Его едят в лодке, покачиваясь на волнах акватории Сан-Марко и канала делла Джудекка, или за столами, вынесенными из дома на фондамента до начала фейерверка. Зимой блюдо становится более калорийным, когда в маринад добавляют кедровые орешки с изюмом.

Блюдо номер три: печень по-венециански[72]. Говяжью печень готовят не слишком долго, но и не слишком быстро в неизменной луковой поджарке. Иногда в сковородку подливают стакан красного вина или марсалы.

Самым популярным и дорогим деликатесом венецианской кухни являются моэче – moéche, mollecche[73]. Что это? Весной и осенью крабы переодеваются – линяют. Чтобы вырасти, они сбрасывают свою оболочку, спинной щит: он становится им слишком тесен. Как средневековые воины, они снимают доспехи и на несколько часов остаются безоружными. Нарождающийся панцирь пока что – влажная туника. Оболочка, грядущая на смену прежней, еще не затвердела, и в течение нескольких часов тело краба будет мягким и нежным. Поэтому крабы так вкусны в жареном виде. Ловцы крабов – moecanti[74] – с первого взгляда различают линяющих крабов. Их откладывают в сторону, помещают в деревянные и проволочные клетки, погруженные в воду, и ждут. Крабы – каннибалы, поэтому рыбаки должны вовремя выудить линяющих крабов и отделить их от остальных, иначе их мигом растерзают, настолько они мягкие. Крабов спешно доставляют на рынок, откуда их развозят по ресторанам.

О вяленой треске и о том, как она была завезена венецианским мореплавателем, сбившимся с курса в северных морях, я не стану говорить – это слишком известная история. Пожалуй, я расскажу о двух других местных блюдах. У них тоже выразительные и довольно зловещие названия. Первое называется кастрадина[75]. Это ножка кастрированного барана. Само по себе это блюдо славянской кухни. Мясо копченое, жесткое, загрубелое, жилистое, но очень вкусное. Варится на медленном огне несколько дней, лишь тогда его осилят моляры. Из него готовят суп с савойской капустой, луком и вином. Едят его вечером, в канун праздника Мадонны делла Салюте в ноябре. По преданию, во время чумы 1630 года венецианцы спаслись от голода благодаря щедрости далматинцев, которые снабжали их кастрадиной. Этот суп подается также в знак памяти и благодарности.

Другое блюдо – кастрауры[76], ничего общего с удалением яичек у животных. Растения артишока напоминают чертополох, но если позволить верхушечному плоду артишока разрастись, он станет огромным и начнет забирать сок и объем у боковых артишоков. Поэтому его следует обрезать – кастрировать, пока он еще маленький и нежный. Это деликатес, его едят сырым, мелко нарезанным, с капелькой масла и лимона. Самые изысканные кастрауры с Сант-Эразмо, очень большого, но малоизвестного острова в лагуне, давнего огорода Венеции.

Когда я учился в университете, после ужина работала пара-тройка питейных заведений. Чтобы выпить пива с друзьями, вы пытали счастья на кампо Санта-Маргерита. Если было закрыто, тащились за Академию, в сторону Фонда Гуггенхайма. Если и там не везло, перед накрепко закрытым входом мы вопросительно смотрели друг на друга: «Куда податься? В Каннареджо?» По тем временам январскими вечерами можно было обойти весь город, кутаясь в шарфы и куртки, и в конце концов обнаружить, что хозяин уже опустил железную ставню и лежит под одеялом в тепле. Сегодня, как и во всех туристических городах, в Венеции сотни заведений. Глупо было бы рассказывать, где их найти. Скорее надо составить карту мест, свободных от баров, бáкаро, остерий, тратторий, пиццерий. Можно было бы даже прихватить с собой бутылочку и распить ее в компании. Тихо-мирно, шушукаясь, не мешая отдыхать дома тем, кому наутро рано вставать на работу. Но в завершение дня я не порекомендую тебе ни вина, ни крепкого спиртного. Найдешь безлюдные кампьелло или фондамента, еще не заполоненные барами или кабачками, – выпей содержимое ладони, держа пальцы изогнутыми трубочкой, словно сжимаешь несуществующий бокал. Хлебни воздуха, восславь нетронутые пространства, провозгласи порожний тост за незагроможденные места. Только и впрямь сделай этот жест – будто ты пьешь, подними руку и поверни запястье, а не просто представь это. Осени пустоту пустотой, окропи святость вакуума. Погрузись в самое сердце отсутствия, испей свою чашу лакун.

Нос

У каждого рио своя индивидуальность. Некоторые весьма экспансивны, они с ходу вовлекают тебя в свою смердящую летопись. Самые зловонные отметили мое детство. «У меня до сих пор в носу запах смазки раскаленного пулемета», – писал Марио Ригони Стерн, вспоминая отступление из России. У меня до сих пор в носу смрад рио делле Мунегете – он течет вдоль границы между сестьерами Санта-Кроче и Сан-Поло, и вонючая излучина между фондамента дель Ремедио и сотопортего[77] де ла Стуа, за библиотекой Кверини Стампалья до того, как их почистили. И в этой чистке нуждается Венеция – удалении слизистой донной гнили.

Прочие каналы скорее интроверты и лицемеры. И только общий отлив, сухая банка в состоянии обнажить их затхлое нутро. Оно неумолимо взбирается по трубам и разносится через сливы в раковинах и биде.

На бьеннале 1997 года американский художник Марк Дион просеял все предметы, погребенные в десяти кубических метрах непролазной лагунной жижи. Он составил каталог из сотен керамических осколков, залитых водой лампочек, бутылок без посланий, затонувших кукол, покрышек-амфибий, стиральных машин и отопительных котлов капитана Немо.

Во многих домах в каналы сливают воду из умывальников и ванн, а может, и откуда еще. Недаром старинная венецианская поговорка гласит… Нет, вначале я сделаю переперевод пословицы, то есть заранее выведу ее мораль. Смысл поговорки примерно такой: в истории бывают случаи, когда даже никчемным людишкам удается сделать что-то путное. И наоборот: проявить свои навыки в каком-то деле еще не значит в нем преуспеть, поскольку при определенных условиях любой способен добиться неплохого результата. А вот и пословица: «D’ista, anca i stronsi gaégia»[78]. «Летом и дерьмо плавает». Как же возникло это изречение? Июльским днем неизвестный венецианский философ, должно быть, остановился на берегу канала и задумчиво устремил взгляд на длинную регату проплывавших мимо какашек. Ему хватило и пяти минут. Не то что его китайскому коллеге, годами сидевшему на берегу реки в ожидании трупа своего врага.

Еще одна непреложная эстетическая заповедь звучит так: se se vol rìdar, bisogna discòrar de merda[79] – «лучшая шутка – про дерьмо прибаутка». Грандиозное понимание смеха, сторицей воздающее нам за утрату второй части аристотелевской «Поэтики», посвященной комедии. Но сейчас мне хочется оспорить справедливость этой пословицы, ибо, на мой взгляд, не всякое облегчение только смех и развлечение. Я расскажу тебе случай, когда экскременты вызвали не ядовитые усмешки, а участие и заботу. Я понимаю, что это титаническое предприятие. Поэтому и обращаюсь за вдохновением к музе литературных фекалий, к творцу прозаического стула, если таковые вообще бывают. Впрочем, один мне вспоминается. Это Никколó Томмазео[80]. Его нахмуренная статуя на кампо Санто-Стефано пристроилась задом к стопке книг в толстом переплете. Из-под фалд редингота стекают диарейные извержения в форме кодексов и томов. Венецианцы прозвали его Cagalibri – «Книгокаком».

Возвысь мою речь, о Никколó, сделай так, чтобы я не оскорбил нюх или взор, писчую или туалетную бумагу.

Теперь я могу начать мой рассказ.

В восьмидесятые годы в Венеции стали высаживаться туристические группы из Восточной Европы. Одеты они были кое-как, в акриловые, легковоспламеняющиеся рубашки и куртки. Мужчины носили сандалеты, женщины использовали золотистые тени для век и безвкусную помаду. От рассвета до заката они прогуливались по калле организованными, молчаливыми группами. Вид у них был слегка ошарашенный. Всю ночь они ехали из Будапешта, Праги или Кракова, чтобы за двенадцать часов урвать глазами как можно больше города. Ты сталкивался с ними на риве возле колонны со львом Святого Марка у Дворца дожей. Обессилив, они болтали ногами в горгондзольной воде акватории. Так они импровизировали освежающие ножные ванны в водном растворе из водорослей и бактерий. От раскаленных пяток, опущенных в изумрудную илистую взвесь, с шипением поднимался солоноватый пар. К вечеру, вконец изнуренные, они разъезжались на своих «Икарусах», припаркованных на острове Тронкетто, рядом с пьяццале Рома.

Итак, вот что я увидел.

Сцена происходит солнечным июльским утром на деревянных мостках, ведущих к плавучей пристани водных трамвайчиков Сан-Томá на Большом канале. Вижу, возле билетной будки одна блондинка отошла от группы и скорчилась в уголке. Смотрит умоляющим взглядом, лицо растерянное. Схватилась за живот обеими руками. Рядом женщина лет сорока пытается загородить ее своим телом. Наверное, мать. Вынула из урны страницы газет, развернула их и раскладывает на площадке. Мы все сразу понимаем и отворачиваемся до того, как девушка сядет на корточки.

Конец рассказа.

Большего я не скажу, во-первых, потому что на этом и надо остановиться, во-вторых, потому что я тоже отвернулся. Вот к этой детали я и вел, к этим сотням глаз, которые запрещают самим себе подглядывать. Я бы назвал это парадоксом безразличия. Делать вид, будто ничего не происходит, означало сочувствие. Равнодушное отношение к чужой судьбе вылилось в акт сострадания.

Учти, что пристань Сан-Тома расположена между несколькими довольно сложными изгибами Большого канала. В то время вблизи не было ни баров, ни других общественных заведений с туалетом. Представь себе иностранку, недавно приехавшую в город. Вполне возможно, эта девушка впервые в жизни оказалась за границей после падения Берлинской стены. И тут, на тебе – прихватило живот средь бела дня. С одной стороны улица, с другой – Большой канал. Всего в нескольких метрах снуют лодки и переполненные вапоретто. Припекает солнце. Куда деваться? Она понимает, что не успеет добежать до туалета и вынуждена справлять нужду на глазах у всех. Но все выручают ее, сочувственно отводя взгляд.

Спасибо, Книгокак.

Откроем окно, вдохнем свежего воздуха. До сих пор мы вбирали в себя зловония, так почувствуем облегчение и вставим душистый абзац. Дойди до рынка у Риальто, через кампо Сан-Джакометто до кампьелло де-ле-Бекарие. Именно так, а не наоборот. Маршрут выбран не случайно. Для начала втяни запахи зелени, овощей и фруктов с калле, уходящих после руги[81] Риальто в сторону от Большого канала. Пользуясь случаем, окрась сетчатку цветами растительных пирамид, пощекочи слух выкриками на местном говоре немногих оставшихся венецианцев-торговцев фруктами. Завершается маршрут на рыбном рынке. Ароматическое отступление закончилось. Впереди нас ждут новые дурно пахнущие абзацы. Скоро в нос шибанет рыбным запашком. Каскады ослизлой биомассы трепещут в металлических лотках, покрывая пятнами ледяную крошку, брызжа органическим гранатовым сиропом. Рыбники в резиновых сапогах склоняются над прилавками и погружают руки по локоть в свежий трупный желатин. Они наполняют посиневшими руками водонепроницаемые кульки и прозрачные пакеты на весах. Ногти у них покрылись коркой из животных чернил черной каракатицы, солоновато-горькой крови, клейкой слюны.

В Светлейшей Республике запрещался отлов слишком мелкой рыбы. Для наращивания кормового запаса лагуны следовало дать ей нагулять жиру. В начале XVII в. в городе насчитывалось сто восемьдесят тысяч ртов, и всех надо было кормить. Старинные каменные доски предписывают минимально допустимые размеры рыб, разрешенных для продажи. Их можно прочесть на Риальто, в Кастелло неподалеку от виа[82] Гарибальди, а также на кампо Сан-Панталон. Приведу здесь содержание одной из таких досок:

КРАСНОБОРОДКА, СУЛТАНКА, САРДИНА, АНЧОУС: 7 см

ЛАВРАК, ДОРАДА, ЗУБАН, ГОРБЫЛЬ, СПАРУС, ТОЛСТОГУБИК, ЛОБАН, БРИЛЬ, СИНГИЛЬ, КЕФАЛЬ, ОСТРОНОС, ХЕК, МОРСКОЙ ЯЗЫК, КАМБАЛА, РОМБ: 12 см

УГОРЬ: 25 см

УСТРИЦА: 5 см

МИДИЯ: 3 см

Венеция – это чередование зло- и благовония. Среди людей находятся такие, кто принимает калле за общественный туалет. На отдельных углах ты можешь заметить таинственные каменные выступы из простого или оштукатуренного кирпича. Иногда они еще обшиты стальными листами. Выступы расположены на излучинах калле, там, где она делает колено между стенами домов, стоящих под прямым углом. Имеются они и на вершине мостов, к примеру, на кампьелло Сан-Рокко. В высоту они чуть больше метра. Выступы из каменной плиты напоминают двухскатную крышу, из кирпича – четвертушку карликового купола, опущенного на землю, дольку гигантской лепешки, ломоть кулича. Выступы из кованой стали растянулись пузатыми проплешинами. Для чего все это?

Одни отваживали охотников устраивать засаду, не давали им прижаться за углом к стене и наброситься на прохожих ночью в тускло освещенных калле. Другие отучали и до сих пор отучают ходить тут по-маленькому. Кое-кто в Венеции называет их писсоттами[83]. Принцип работы двухскатной крыши и купола более изобретательный. Они спроектированы с таким расчетом, чтобы брызги отлетали обратно на очередного невежу, и, главное, чтобы его струйки попадали ему же на ноги.

Таких антисортиров в городе множество. Они встречаются и в углублениях церквей, и на углах открытых кампо, и у подножия зданий. Это своего рода сноски внизу архитектурной страницы, пометки к городскому убранству, микростроительные примечания. Через них Венеция отчетливо дает понять, что не является туалетом, не признает себя отхожим местом и опровергает свое сходство с ватерклозетом. Очевидно, неудержимый порыв, который она вызывает у преданного посетителя, проявляется в желании последнего побрызгать прямо на нее.

Мы с ребятами и не знали, что это давным-давно придуманные антиклозеты, дюшановские писсуары с точностью до наоборот, «ненужники». На покатых плитах мы играли с фигурками футболистов. Скатывали их по очереди, одну за другой, потом каждый забирал свою из кучи-малы. У этой игры было свое название: скаинеа[84] – «лесенка». Так мы обозначали нырок фигурки с трамплина этих пологих ступенек.

Я мог бы написать целый трактат об уличных играх в Венеции.

«Палка и чурка», примерно то же самое, что игра в чижика. Такой бейсбол или крикет для кампьелло. Вместо мяча заостренная с обоих концов чурочка в виде короткого толстенного карандаша. Ее клали на асфальт, ударяли битой по одному из заостренных концов, подбрасывали чурочку вверх примерно на метр, и, пока она вращалась в воздухе, вторым ударом биты пускали как можно дальше. Иногда она попадала тебе точно в лоб. Подсчет очков был замысловатым. Он основывался на каких-то несуразных и комичных ставках до удара и тщательных замерах расстояния, на которое чурочка улетала от дома или базы[85].

В «каблук» играли именно каблуками, купленными у башмачника. В современном варианте – плоскими битками в форме шайбочек из твердой резины. Они имитировали шары для игры в бочче[86] на призрачной двухмерной равнине площадки. Только в «каблуке» не было маленького стартового шара. Догонялки состояли в том, чтобы твой каблук приземлился как можно ближе к каблуку противника. Ловкое движение запястья, и каблук взлетал, крутился в воздухе, планировал и шлепался на землю.

Для игры в металлические бутылочные пробки чимбани[87] мелом чертились дорожки. Они постоянно становились все шире и шире. Иногда мостовой не хватало. Тогда мы загоняли пробки щелчками в молочную лавку. Так мы проводили дополнительные этапы велогонки «Джиро д’Италия». Экзотические ралли под ногами у покупателей.

Мы удирали на великах от штрафов и пеших регулировщиков. Упрашивали соседа вернуть конфискованный мяч.

А еще мы играли в чеканку, классики и салки.

А еще в духовую трубку. Длиной в полметра. Пластиковая трубка с насечкой продавалась в зоомагазине. Вообще-то ее использовали как жердочку в клетках для канареек и попугайчиков. Пульками служили хлебные катышки или красная оконная замазка. На указателе рио де ла Толетта эти свидетельства прицельной стрельбы так и прилипли к мишени на десятки лет. «Духовушки» покрупней стреляли канотами[88] – бумажными конусами.

Перечень далеко неполный. В детстве я во все это играл. Думаю, что принадлежу к последнему поколению, которое знает правила этих игр. Слишком сложные правила, толком и не объяснишь.

Я рос как уличный сорванец. В девять лет решил выучить венецианский, потому что все дети, игравшие на улице, изъяснялись на диалекте, а я – нет. Родители говорили со мной и братом по-итальянски. Сами они не смогли выучиться и очень хотели обучить нас языку социального роста.

Во время каникул я целыми днями пропадал на улице, допоздна играл в футбол. Много катался на велике. Мы с ребятами устраивали соревнования на скорость. Они проходили на параллельной моему дому калле.

В нескольких метрах от финиша там была стена. Как-то раз я не успел повернуть после финишного рывка, слишком поздно крутанул руль, врезался в кирпичную кладку и почувствовал, как руль концом вдавился мне в живот. До кишечника ручку не вогнало, но с полчаса я, скрючившись, лежал на земле и хрипел. Если бы, как сейчас, за нами присматривал взрослый, он бы не дал проводить эти опасные гонки. Но у нас была абсолютная свобода, мы гуляли, где хотели. За исключением одного места.

Отец запретил мне ходить по коротенькой улочке метрах в ста от дома – рамо[89] Чимезин. Так она называлась и называется до сих пор. Пожалуй, самая непримечательная из венецианских калле. Зато для меня – главное место моего детства.

Я не представлял, почему отец не хотел, чтобы я туда ходил. Сегодня я догадываюсь, хотя спрашивать уже поздно. Меня поражает, что он был так озабочен тем, чтобы я не нарвался на какого-нибудь патетичного эксгибициониста, в то время как несколько лет спустя, сам того не подозревая, отдал меня на съедение отнюдь не самым безупречным воспитателям: священникам-вуайеристам, долгоруким батюшкам. Но я хочу рассказать о другом.

Если задуматься о силе закона, об энергии, с которой фраза, простой набор слов, способны превратиться в нечто категоричное, в непреодолимое препятствие на пути выбора и поступка, то первое, что приходит мне на ум – это рамо Чимезин.

«Не Заходить на Рамо Чимезин Ни За Что На Свете» – таким было мое первое табу.

Ранее в моем мозгу уже были заложены другие запреты, типа «Нельзя Тащить в Рот Всякую Гадость» или «Нельзя Играть с Едой». Но все это были табу, обоснованные наличием самих запретных вещей, а также ситуацией, которой можно было избежать; вещи, доступные для понимания даже ребенку, еще не умеющему говорить; достаточно просто показать их, они у него перед глазами. Однако «Не Заходить на Рамо Чимезин Ни За Что На Свете» было моим первым табу, состоящим из одних только слов, в ста метрах от Запретной Вещи. Это была первая проба силы языка. Я усвоил Закон. Усвоил так хорошо, что, пока описываю его сейчас, понимаю, что соблюдал Закон всю жизнь. Я ни разу не заходил на рамо Чимезин.

Но почему я заговорил с тобой о детских играх в главе, посвященной носу? Потому что они исчезли. Вместо них в воздухе витает только призрак, дух. А призраков чуешь носом. Духов вдыхаешь и выдыхаешь.

Венеция битком набита призраками. Писатели, писательницы, режиссеры повсюду улавливали их запах. Блуждая по ее калле, они подвергались нападению демонов из Злых Щелей, Мадонны Лизетты, Отелло, Дездемоны, Лунардо, графини Ливии Серпьери, мисс Бордеро, Густава фон Ашенбаха, Андреаса фон Фершенгельдера, Корто Мальтезе, Мэри и Колина. Список мог бы быть бесконечным. Ну вот хотя бы для примера: на кампо Сан-Барнаба в канал падала Кэтрин Хепберн в фильме «Летнее время» (1955); из специально вырытого колодца выскакивал Харрисон Форд в фильме «Индиана Джонс и последний крестовый поход» (1989). Заметь, речь идет лишь о второстепенном кампо, а не о площади Сан-Марко. Зато водный великан поднимается из Большого канала, крошит мост Риальто, рыбный рынок, палаццо дей Камерленги и сносит колокольню Санта-Мария-Формоза, сражаясь с Мистерио и Человеком-пауком в фильме «Человек-паук: вдали от дома» (2019).

Венеция сплошь покрыта воображением. Ее камни скрипят под грузом видений. В мире нет другого такого места, которое выдерживало бы на своих плечах все это фантасмагорическое бремя. Периодические опасения за устойчивость города не имеют отношения к его архитектурному ансамблю. Он-то при всеобщей поддержке, авось, выстоит. Венеция рухнет, раздавленная образами, фантазиями, историями, героями и обонятельными грезами, которые она навеяла.

Глаза

«Не волнуйся, я вас заберу», – сказал дядя Эннио моей маме, узнав, что отец не сможет приехать в больницу, так как его не отпускают со смены.

Я родился за несколько дней до этого. В те годы родильное отделение находилось недалеко от площади Сан-Марко, в отдельно стоящем здании городской больницы делла Пьета. Там родились многие венецианцы. Роды принимали в тех же самых палатах, в которых столетиями ранее находился приют для сирот и подкидышей из бедных семей.

Дядя Эннио прибыл на своей веретенообразной лодке. Мама поднялась на борт, держа меня на руках. Черный корпус лодки с ростральным носом медленно двигался вперед, входя в акваторию Сан-Марко. Лодка повернула направо, проплыла мимо пьяццетты, в нескольких метрах от колонн льва и Теодора, затем мимо стрелки Таможни и базилики делла Салюте и вошла в Большой канал.

Дядя греб стоя на корме, уверенно орудуя одним веслом. Он делал это каждый день, в течение многих лет, возил парочки, а может, и художников-участников биеннале, звезд кинофестиваля. Дядя свернул в малые боковые рио, пригибаясь под арками мостов, чтобы не удариться головой, и высадил нас на ближайшей к дому риве. Потом вернулся к обычной работе на Сан-Марко, к туристам.

Так я впервые увидел свой город – с борта гондолы. И не столько увидел, сколько обратил зрачки к свету, размеченному бессмысленными формами, зыбкими отражениями, зияющими хлябями, стремительно уносящимися ввысь. Мои распахнутые новорожденные глаза были озарены этим фантасмагорическим видением воды, камня и неба.

Надень солнечные очки потемней, береги себя. Венеция бывает смертельно опасной. В самом центре уровень эстетической радиоактивности очень высок. Каждый ракурс источает красоту, с виду непритязательную, а в глубине коварную и неумолимую. Благообразие льется с церквей ручьями. Но и калле, на которых нет памятников, или мостики через рио как минимум живописны. Фасады дворцов отражаются на лице, как проступь отдает в ступню. Тебя как следует прикладывают о красоту, хлещут, колотят ею. Андреа Палладио оглоушивает, Бальдассаре Лонгена и Мауро Кодусси кладут на обе лопатки, Филиппо Календарио и Пьетро Ломбардо окончательно изничтожают. Тебе плохо. Подобное недомогание испытал в свое время месье Анри Бейль. Знаменитое расстройство вошло в историю под названием «синдром Стендаля».

Не усугубляй положение. Хватит гоняться за статуями и картинами по бесчисленным собраниям и музеям. Ты рискуешь попасть в ловушку. Меня самого дважды чуть не сгубила красота этого города. В первый раз этого следовало ожидать. Во второй дело было куда хуже. А все потому, что тебя застают врасплох. Город действует исподтишка, хлоп – и нет тебя. В поисках сильных ощущений, я иду смотреть на ошеломляющий цикл Витторе Карпаччо в Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скьявони и на фрески, изъятые с виллы в Дзианиго на материке и выставленные в Ка-Реццонико: Джандоменико Тьеполо написал их для своего загородного дома и провел старость в окружении этих изображений. И каждый раз на короткое время впадаю в стендалевскую кому. Однажды я прохаживался этаким щеголем по Скуола Гранде ди Сан-Рокко, наивно полагая, что от огромного Тинторетто у меня не вылезет даже эстетический прыщик. Так вот, перед деревянными резными фигурами Франческо Пьянты меня хватил апоплексический удар. Это в высшей степени таинственное, наполненное иносказанием, наделенное тончайшей символикой барочное пиршество, о котором никто никогда и не упоминает.

Чтобы дойти до подобного состояния, тебе достаточно одной прогулки в течение нескольких часов. Что же говорить о венецианцах? Туристам повезло: они нейтрализуют эстетическую радиоактивность прекрасного памятника архитектуры, консервируя ее в фотографии или на видео. А жители? Избыток великолепия крайне вреден для здоровья. Обращенные с утра до вечера на чудеса, несчастные глаза венецианцев впитывают эстетическую радиоактивность, называемую иначе пульхроактивностью[90]. Radium pulchritudinis[91] – луч красоты ослабляет в них всякий жизненный порыв, обессиливает, притупляет, подавляет их. Неслучайно венецианцев прозвали «светлейшими». Это все равно что сказать «малахольные, придурковатые, сомнамбулические». В другом романе Генри Джеймса лондонский анархист совершает путешествие по Европе. В Венеции он потрясен красотой города. Потолочные росписи Веронезе меняют его жизнь. Анархист возвращается в Лондон, чтобы совершить покушение, но он уже порвал с терроризмом. Ему предстояло убить герцога, однако, в решающий момент он кончает с собой. Так повлияла на него Венеция.

К счастью, за последние десятилетия изобрели несколько гениальных противоядий от этой заразы. Первое средство, слабое, временное, но широко распространенное – это строительные леса. Во время реставрационных работ их затягивают синтетическим материалом, а еще и обивают планками. Вот почему реставрация тянется так долго. Это всего лишь повод для того, чтобы как можно дольше скрывать убийственные фасады. Строительные леса и подмости представляют собой некий мораторий. Как для ядерных боеголовок. В Венеции они сдерживают разрушительную энергию ядерных фасадов.

Второе, более радикальное средство, – новостройка. К сожалению, средство это малоприменимо, поскольку в центральной части города негде поставить даже конуру. Венеция завалена прошлым, и оно, на беду, восхитительно. Поэтому при каждом удобном случае архитекторы заботятся о том, как бы дать роздых венецианским зрачкам. Сядь на вапоретто, следующий по Большому каналу. Ему словно мало четырех километров дворцов вдоль S-образного изгиба водной артерии. В конце канал соединяется с акваторией Сан-Марко. Ты едва оставила позади базилику делла Салюте и стрелку Таможни, а тебя уже поджидает остров Сан-Джорджо. Это справа, а слева тут как тут Монетный двор, библиотека Марчиана, Часовая башня, базилика Св. Марка, кампанила, Дворец дожей, Мост вздохов, Темницы! Тебя сейчас подкосит, и ты упадешь без чувств: красота милосердно добивает тебя. Но в самый последний момент на выручку поспевает первый фасад гостиницы «Даниэли». Ты приходишь в себя, обратив взгляд на этот жутковатый бункер уюта. Разве можно остаться в живых у Сан-Моизе, если бы рядом не было гостиницы «Бауэр Грюнвальд»? Сердечное вам спасибо, современные архитекторы, зрительная вам благодарность за головной офис Сберегательной кассы на кампо Манин, за конторы собеса, департамента здравоохранения и энергосбыта на рио Ново, а также управление страхования при травмах на производстве, что на калле Нова ди Сан-Симон.

Вот почему город так почитает святую Лючию, покровительницу зрения. Каждый год тринадцатого декабря люди идут в церковь Св. Иеремии. За алтарем выстраивается очередь к хрустальному гробу, чтобы помолиться у мощей святой. До шестидесятых годов можно было заглянуть прямо в полые глазные впадины Лючии, ее иссохшее лицо было выставлено на обозрение верующих. Венецианцы обменивались со святой целебными взглядами. Пронзительные и до крайности взволнованные, эти взгляды устремлялись на увечные глаза, вырванные у святой во время ее мученического подвига. Главное было широко распахнуть глаза перед пустыми глазницами Лючии. Это считалось панацеей. Зрачки венецианцев начинали слезиться, хрусталики, замутненные красотой их города, промывались, повинные сетчатки очищались от эстетических шлаков, накопленных за год. Ужас отпускал красоте ее прегрешения.

Увы, патриарх Венеции Альбино Лучани, перед тем как стать папой Иоанном Павлом I и объявить всему честному народу, что Бог – это Мама, распорядился закрыть лик святой миловидной серебряной маской.

Венеция стоит на трупе. Украденные тысячу лет назад останки Святого Марка обеспечили ей независимость. Возможно, поэтому в городе прижились несколько почитаемых мумий в стеклянных раках: Святая Лючия Сиракузская, Святой Иоанн Милостивый в церкви Сан-Джованни-ин-Брагора; пара египетских мертвецов в археологическом музее на площади Сан-Марко, саркофаг Нехмекета и нескольких армянских пресвитеров с растянутыми ноздрями для извлечения мозга в ходе процедуры бальзамирования на острове Сан-Ладзаро-дельи-Армени; чудотворная жрица крокодилов в музее естествознания в здании фондако[92] дей Турки. Жрица возлежит посреди зоопарка из чучел диких животных и коллекции оружия, предметов быта и произведений африканского искусства девятнадцатого века. Ее привез в город самый неизвестный, невезучий и недооцененный из легендарных венецианских путешественников. В середине девятнадцатого века не только англичане и французы отправлялись на поиски истоков Нила. Джованни Миани почти достиг цели и открыл их. Он исходил Африку вдоль и поперек, выменивал на разные товары дорогущий муранский бисер (контарие[93]) – иначе ничего не купишь в тех землях, где нет денег; перенес дизентерию и наводнения, преодолел международный бойкот и насмешки на родине; сам выдергивал у себя зубы, ездил верхом на быке, после того как у него издохла ослица; препятствовал попыткам недоверчивых туземцев сбить его с пути, пресекал ночные побеги носильщиков. Миани занемог в нескольких днях ходьбы до озера Ньянца и вынужден был повернуть назад. Он предполагал вернуться, однако, спустя пару лет его обошли на финишной прямой Джон Хеннинг Спик и Джеймс Огастес Грант.

Вот как Миани описывает раку с мощами: «Я увидал через стекло мумию со златым ликом. Обрели ее в пещере против Манфалута, над хребтом Аравийским, где покоится несметное число забальзамированных крокодилов. В глубине той пещеры я отыскал человеческие тела, кои погребены средь крупных рептилий, как здесь и показано. Мумию обнажили, и мы знаем, что это женщина, а посему полагаю, что она была одной из упомянутых Геродотом жриц, кормивших священных амфибий и после смерти захороненных вместе с ними».

До Марка Евангелиста святым покровителем города был Теодор, по-венециански Тодаро. Традиция делит этого святого пополам – на полководца и воина, чтобы запутать следы. Но изначально в истории о нем сказано ясно: Теодор не хотел приносить жертвы языческим богам, поэтому ночью он поджег храм Кибелы. Древние венецианцы приняли покровительство святого-террориста, но затем отмежевались от него и отделили от земли, приговорив к стоянию на вершине одной из двух колонн площади Сан-Марко, на берегу акватории. Так в Венеции Теодор превратился в столпника, кающегося отшельника, который расплачивается за свои грехи на капители, в пятнадцати метрах от земли. Он будет жить вечно вместе со своим врагом – змием, простершимся у его ног. Возможно, это свирепое чудище – зло, которое никогда не победить окончательно. А может, это раскаяние святотатца-поджигателя.

Венеция подвергалась бомбежкам в различных войнах. К счастью, не слишком сильным, если не считать потолка церкви дельи Скальци. Его уничтожили австрийцы во время Первой мировой войны, раскрошив и фреску Джамбаттисты Тьеполо. Закрой глаза и представь, что Венецию, как и многие другие европейские города, сровняли с землей и отстроили заново. Открой глаза и посмотри на восстановленный город. Ты стоишь на вершине моста Конституции работы архитектора Сантьяго Калатравы. Поворачиваешься к пьяццале Рома. Слева направо видишь тонкую кирпичную трубу бывшей табачной фабрики, темный остроконечный профиль нового здания суда, гараж 1930-х годов, на риве – служебные склады, занятые супермаркетами, а на другом берегу канала – здания, пристроенные к вокзалу. Налицо все характерные приметы: вода, каналы, ривы, мосты. Только это уголок современной Венеции, частичка сравнительно недавней архитектуры по сравнению с остальным городом. Ты стоишь на мосту Калатравы и думаешь, а можно ли было выстроить Венецию с нуля, в XX веке или позже. Конечно, при имеющихся технологиях это было бы проще. Но дело не в том, было ли бы это возможно. Вопрос в том, было ли бы это допустимо. Смогли бы мы сегодня задумать такой город? Хватило бы у нас моральной и творческой энергии, чтобы додуматься до такого? Возвести город именно здесь?

Некоторые современные архитекторы попытались переосмыслить социальное жилье. Луиджи Бортолуцци в Сан-Джироламо, Витторио Греготти в районе Саффа в Каннареджо, Джино Валле и Чино Дзукки на Джудекке. Они учитывают сложившиеся цвета и формы. Творения каждого из них по-своему напоминают видения средневекового цехового мастера, который однажды ночью заглянул в будущее, а проснувшись, своими средствами соорудил то, что явилось ему во сне.

Ты идешь по городу. Снова закрой глаза и во второй раз представь Венецию, разрушенную до основания. На сей раз остались только тени домов, но без самих домов. Нет даже стен, но игра света и тени еще сохранилась: диагональные лучи, как крыши света над покатыми тенями; коридоры более темного воздуха в калле; светящиеся лужи кампо. Пройдись по этому призрачному городу светотени, по улицам сгустившихся вязких теней, по площадям взорванного, рассеянного света. В этом городе придумали венецианские жалюзи с поворотными горизонтальными створками, рассекающими солнечные лучи. Окна домов расположены преувеличенно близко к краям, они изо всех сил выпирают над угловым выступом зданий, чтобы вобрать в себя как можно больше света, тут же отразить его на прилегающую стену и рикошетом переправить в комнату.

На потолке твоей комнаты ты видишь светящиеся прямоугольники. Они налезают друг на друга, мечутся из стороны в сторону, как будто свет хочет их напечатать, но не может зафиксировать один на другом. Ты выглядываешь в окно и понимаешь, что это солнечные блики. Они отражаются от канала и проходят через твое окно, которое выкраивает из них квадратные многоугольники.

Тогда ты выходишь на улицу и видишь другие блики, разбрызганные каналами по фасадам домов. Ты наблюдаешь, что происходит со светом на воде. Днем шов между водой и стенами вдоль берегов обозначается светящейся линией. Свет сгущается на малой кривизне, получаемой за счет поверхностного натяжения молекул воды. В результате возникают две светящиеся нити, с одной и другой стороны, на параллельных краях каждого рио. Якопо Тинторетто отделил их оттуда и намотал в клубок света, словно оптические волокна или вольфрамовые нити ламп накаливания. Он использовал их для написания фоновых фигур. В Скуола Гранде ди Сан-Рокко верующие на берегу реки Иордан, где Иоанн крестит Иисуса, нацарапаны кистью света, впутаны в это сияющее сплетение. Если бы Тинторетто жил сегодня, он был бы цифровым художником, использовал бы экраны с подсветкой.

Ты стоишь сбоку от моста весной или летом. Солнечные лучи падают на канал и отражаются на штукатурке свода. Если вода довольно спокойная, то, стоя под мостовой аркой, ты видишь отражение световой решетки, похожей на проволочное заграждение, но измотанной непрерывным покачиванием. Вершины четырехугольников и ромбов сплетаются в узелки точечных искр, настенных светлячков. Площадь многоугольников возрастает и убавляется, она словно пульсирует или дышит, расширяется и сжимается. Хотя он не перестает двигаться, контур остается неизменным. Значит, вода хаотична только с виду. Она сохраняет форму, будучи при этом неспокойной, динамичной, ни разу не останавливаясь. Но вот появляется катер, он проходит под мостом. На мгновение фон исчезает. С одной стороны арки вдоль изогнутого экрана раcкатывается светящийся рулон, застилая прочие изображения: это отражается первая кильватерная волна. Все распадается в световодном катаклизме. Решетчатая конструкция сменяется глянцевой кашицей. Пятна яркого света сгущаются и растворяются, переливаясь с разной силой то прерывистыми, то полновесными вспышками, подергиваясь нежной рассветной поволокой. Тем временем виновник этого распада проплывает мимо. Лодочник уже далеко, он как киномеханик, который не может посмотреть фильм. Лишь ты остаешься на месте и ждешь, когда вода успокоится. Постепенно пятна рассеянного света вновь сгущаются, становятся рельефными, образуют разметку, вытягиваются в полосы. Снова появляется решетка волокон, уже несколько иная, чем прежде; проскакивают новые искры. Свет очерчивается, позволяет себя определить, пока сам себя прорисовывает. Поверхность канала обрела другую форму. Теперь мелкое волнение движется в противоположных направлениях. Блики от гребней этой зыби перекрывают друг друга внахлестку, но не деформируются, как будто текут по двум разным уровням воды. Отраженный свет под мостами показывает, как сделана вода, – это ее подвижный рентгеновский снимок, ее фотографление.

Сетчатое свечение, которое проецирует вода, отражая солнечные лучи под арками мостов, и есть то, ради чего была построена Венеция.

Если ты живешь на нижних этажах с видом на канал, то ночью смотришь на потолок своей комнаты, возле окна. Транспортные лодки и гондолы ушли спать, вода тиха. Свет уличного фонаря – более скромный печатник, чем солнце, но и более прилежный, его оттиски профессионально безупречны. На твоем потолке воспроизводится с высоким разрешением рябь на воде. Свет отпечатывает и плавающие крошки, мельчайшие былинки, усеявшие водную кожу ямочками и морщинками. Ты понимаешь, что при ее кажущейся неподвижности, вода никогда не стоит на месте. Отражение на потолке перетекает с края на край внутри прямоугольника света; пусть медленно, но перетекает. Это движется прилив. Луна делает свое дело, мобилизуя лагуну. Ты снова смотришь в окно и понимаешь, что ошиблась: это не фонарь, а именно луна, белоснежная и круглая. Она принимает солнечные лучи, отражает их в канале и отбрасывает на потолок твоей комнаты, придавая смысл солнечной системе.

В течение дня ты спрашиваешь себя, какого цвета Венеция. Каков ее главный, наиболее показательный цвет? Возможно, темно-зеленый тон каналов. Он встречается повсюду. Это цвет не только самовыражается, но и работает, преобразует свое окружение. Он принимает цвета домов и мостов и, отражая их, растворяет внутри себя; поглощает темь илистого дна, отображает небо и дворцы, затемняя их. Это хроматическая гармонизация, предающая городским оттенкам более темные тона. Это подражательный цвет, воспроизводящий окраску оконных ставней. А может, венецианцы сами решили покрасить их в зеленый цвет каналов, так же как греки окрашивают свои ставни в цвет насыщенного голубого неба.

В 1968 году аргентинский художник Николас Гарсия Урибуру вылил в Большой канал ведро флуоресцеина – красителя, действующего даже в сильно разбавленном виде: вода приобрела сочный желто-зеленый, радиоактивно-цитрусовый цвет.

Прочитай названия калле, мостов и кампо, выведенные на стенах черными буквами в белых прямоугольниках по слою мальты. Они называются ниссиоэти (или нициолети[94], от слова lenzuolini[95] – «простынки»). Время от времени муниципальные рабочие поновляют их краской и кистью.

Случается, что одно и то же кампо получает два разных названия на расстоянии нескольких десятков метров: Санта-Маргерита и Санта-Маргарита. Святые Иоанн и Павел представлены в образе сиамского святого Сан-Дзаниполо, этакого Сан-Джампаоло. Дело тут не в пробелах филологической подготовки маляров. В XX веке существовали муниципальные комиссии во главе с местными поэтами, которые уповали вернуться к предполагаемой традиции. И, как это бывает в таких случаях, отчасти переиначили ее.

Самым изобретательным является ниссиоэто «campo San Zandegolà», что означает «Св. Иоанн Обезглавленный». Но написано оно слитно, и по-итальянски это San Giantroncato. Бедному святому отрубили голову, телу пришлось отделиться от головы, однако в качестве компенсации к его имени прилепили отглагольное прилагательное, означающее обезглавливание – degolà, буквально «обезгорливание». Это двойственный, неевклидов, мёбиусовский шов; ему приставили не голову, а само увечье. Все равно что сказать святой Полнопустотный или святая Всеникакая. San Zandegolà по-венециански звучит особенно удачно, смысл дублируется звучанием. На горло верующего, произносящего имя святого, опускается топор усеченного слога, degolà. К тому же в венецианском варианте речь идет не о шее, а о горле. Святого не обезглавили, а «обезгорлили», рассекли надвое именно в том месте, откуда звучит голос, именующий его. Как и все чрезвычайно экспрессивные языки, венецианский в состоянии выразить любое явление, ставя на первый план описываемый факт. Каждое событие, даже мученическая смерть святого, становится поводом насладиться словами, которые его оглашают.

В 2013 году муниципальный советник и филолог Тициана Агостини попыталась унифицировать формулировки ниссиоэти, восстановив исторически зафиксированные названия, которые восходят к последнему кадастру Светлейшей Республики, составленному в 1786 году. Куда меньше споров вызвало бы постановление об употреблении в пищу жареных пантеган. Ниссиоэти с двойными согласными! Многим венецианцам пришлось не по нутру, что топонимы подвергнутся итальянизации. «Calle della Madonnetta» с двойными «n» и «t», в их глазах, выглядела кощунством по отношению к Матери Иисуса, прописанной на стенах по закону. При этом они не находили ничего несообразного в том, что на том же уличном указателе имелась двойная «l» в слове «calle». Почему? Просто по привычке. Потому что для них это была «традиционная» надпись, хотя на венецианском межгласные «l» не произносятся. Написание «calle» сохраняется и в диалектном варианте, но произносится это слово «càe».

Прекрасное было время: в Интернете и в публичных дискуссиях все в одночасье стали фонологами, историками языка, знатоками топонимики. В IV веке нашей эры богословы омусиане или омоюсиане грызлись из-за йоты в определении природы Христа. Зимой 2013 года венецианцы бросали друг другу вызов из-за лишней «т» или «зет». «Зубные альвеолярные не трогать!» «Впрочем, в отношении полусмычных аффрикат я бы еще мог согласиться…» «Предатель!» Кто-то готов был пролить кровь, лишь бы восстановить написание «Calle de la Madoneta». Тем временем он проливал чернила по поводу святотатственных ниссиоэт, бомбил их кляксами, зачерняя мерзкие двойные итальянского алфавита. Недалеко от моего дома надпись «Ponte del Parrucchetta» долгое время оставалась в таком виде: «Ponte del Par●uc●he●ta».

Казалось бы, дело плевое, но на кону, очевидно, стояло нечто большее. Название улицы – это не просто табличка, прикрепленная к стене. Это сама стена, сквозь которую просачиваются слова. Стена словно сама себя называет, как будто сам город произносит свое имя. В Венеции топонимика и вовсе не складывается из плит или табличек, а наносится прямо на штукатурку, проступает, как выпотевание. Венецианцев, живущих в историческом центре, становится все меньше и меньше. Оказаться в ситуации, когда названия калле, кампо и мостов вдруг итальянизировались, было равносильно тому, чтобы почувствовать себя выдворенными даже с собственных улиц, причем по решению мэрии, то есть тех самых органов, которые призваны сохранять твой вымирающий вид.

Немыслимый парадокс заключается в том, что восстановление двойных согласных восходило к традиции, к ниссиоэти XVIII века! В своих сочинениях на диалекте их использовал даже Карло Гольдони (был такой малоизвестный автор…). А во многих языках, например, во французском, дистанция между письменной и устной речью, между написанием и реальным произношением огромна.

Меня бесит, когда итальянцы изображают венецианцев в виде жеманных дамских угодников. И чересчур карикатурно пародируют наше произношение, бута мы задохлики какия, и силов-та провякать двойныя уже нетути. Мерзка чуствавать к себе такое атнашение.

Выписывать венецианский сгустками удвоенных согласных – это, признаюсь, перебор. С другой стороны, передавать его с помощью одиночных согласных – недобор. Следовало бы использовать полторы буквы. Мораль всего этого такова: венецианский потешается над попытками заключить его в жесткие рамки, проскальзывает сквозь узкие щели между транскрипцией двойными и одинарными согласными. Подходящих графических знаков для этого не существует. Нет алфавита, должным образом передающего звучание. Письменность – это фикция. Устный язык анархичен. Разговорная речь непередаваема.

Теперь сядь и выучи краткий топонимический словарик:

– в Венеции есть только одна страда[96] – это страда Нова. Ее проложили в конце девятнадцатого века, чтобы упростить лабиринт Каннареджо, скопировав в миниатюре антибаррикадные бульвары барона Османа в Париже;

– в Венеции есть две вие – виа[97] XXII марта в сестьере[98] Сан-Марко и виа Гарибальди в сестьере Кастелло. Калле вокруг виа Гарибальди представляют собой красочный парад простыней с разноцветными флагами трусов, гирляндами носков, развешенных между домами, а иногда и по диагонали небольших площадей на бельевых веревках в десятки метров длиной;

– листе[99] – широкие улицы, а крозере[100] – перекрестки;

– все остальное или почти все остальное – это калле[101] (только в женском роде: la calle ед. число – le calli мн. число, как valle, valli[102]);

– хотя есть еще рами[103] и руге[104], не обязательно более узкие (или ветхие!), чем калле.

Почему некоторые калле называются не калле, а салицада[105]? Салицада означает «мощеная улица». Первоначально мостовые были утрамбованными или выложенными кирпичами. Так называли первые мощеные калле, чтобы отличить их от немощеных. Поэтому салицада – это допотопное определение, пережившее столетия, даже когда оно больше не обозначало эту разницу, потому что за это время весь город был уложен мазеньо[106];

– рио терá[107] – засыпаный рио[108], то есть канал, ставший калле;

– фондамента (мн. число фондаменте[109]) – пешеходная набережная, то есть калле, на которой с одной стороны дома, а с другой рио; указывает на то, что грунт был укреплен с помощью свайного фундамента и каменной кладки;

– у более широкого водного пространства, на Большом канале или в акватории Сан-Марко, фондамента может называться рива;

– каналами считаются Большой канал и канал делла Джудекка, оба широкие и глубокие. Все остальные – это рио;

– обширных водных участков: акваторий, гаваней, портовых бассейнов немного;

– мосты и есть мосты, их около пятисот;

– площадь в городе одна – площадь Сан-Марко. Остальные площади называются кампо или кампьелло[110]. В память о луговом прошлом кампо между стыками бутовых плит летом пробиваются растения. Единственное не замощенное пока кампо, покрытое зеленой травкой, находится на Сан-Пьетро в Кастелло;

– дворы – это кампьелло, скрытые внутри отдельных кварталов, к ним ведет один проход, проулок – каллетта[111] или подворотня – сотопортего[112] (соттопортико) – квадратный проем между домами.

Раз уж на то пошло, еще два общих названия архитектурных сооружений и мест:

– альтана[113] – деревянная терраса, возведенная над крышей на тонких, головокружительных кирпичных опорах;

– скверо[114] – крытая судоверфь.

Теперь ты знаешь расхожие венецианские названия и готова заглянуть в энциклопедию имен собственных.

За некоторым исключением, в основном из эпохи Рисорджименто и послевоенных времен, например, виа Гарибальди, кампо Манин и кампо Надзарио Сауро, венецианская топонимика не приемлет культ личности, кроме личности святых. Есть калле и кампьелло, названные в честь аристократических родов, но в целом улицы почти никогда не называют именами знаменитых мужчин и женщин, дожей и адмиралов, путешественников и музыкантов, ученых и художников. Предпочтение отдается событиям уголовной хроники, народным обычаям, распространенным профессиям, продуктам потребления.

Запасись путеводителем с толкованием сотен эксцентричных названий калле. Так можно совсем иначе пройтись по городу. Каждая калле содержит в своем названии невероятную микроисторию. Кажется, будто читаешь «Кронака вэра»[115], напечатанную на стенах! Я не могу перечислить и резюмировать их все, как мне бы того хотелось. Уж слишком они разные и слишком красочные. Выберу всего одну историю. Это позволит мне упомянуть о нескольких ниссиоэто.

Пять веков назад рабочий зашел во время обеденного перерыва в лавку колбасника. По закону тому дозволялось готовить и продавать мясную похлебку. Рабочий уже подчищал ложкой миску сгвасето[116], тушеного варева из требухи, легких, селезенки и говяжьего хвоста под соусом. Только один кусок никак не пережевывался. Этим куском оказался палец, да еще и с ногтем. Вот куда подевались дети, пропавшие в Сан-Симеоне! Работник заявил на того, кто продал ему эту бурду, луганегера[117], то бишь колбасника Бьяджо. Колбасник во всем сознался. Его привязали к лошадиному хвосту и тащили волоком, ободрав до костей, на протяжении долгого пути от тюрьмы до мясной лавки. Здесь ему отрубили кисти. На обратном пути, чтобы не терять время, его пытали клещами. Палач в капюшоне, по слухам инкогнито живущий на калле де ла Теста[118], обезглавил его между двумя колоннами на Сан-Марко. Тело мясника расчленили и выставили на всеобщее обозрение, дабы никому неповадно было. Скорей всего, обрубки подвесили на виселицах на мосту дей Сквартай – Четвертованных, что в Толентини, как это было заведено в таких случаях. Колбасник Бьяджо Карньо, серийный убийца, стряпавший детей, вспомянут на ниссиоэто, что на рива ди Бьязио в начале Большого канала.

Вообще преобладают ниссиоэто тех калле, которые названы в честь старинных ремесленных цехов. А ниссиоэто на кампо поминают святых. В Венеции труд норовит ужаться, а вера раздаться.

Ремесла, упомянутые на венецианских калле – отголоски дофордистской экономики: калле дей Ботери (бочаров), калле дей Саонéри (мыловаров), калле дей Лавадори (мойщиков), калле дель Кальдерер (медника), калле дей Фузéри (веретенщиков), калле дей Спецьери (аптекарей и бакалейщиков).

Святые венецианских кампо – фигуры второго и третьего плана небесной аристократии: Сант-Апонал, Сан-Больдо, Сан-Базеджо, Сан-Кассáн, Сан-Джервазио, Сан-Маркуола, Сан-Панталон, Сан-Проволо, Сан-Стае, Сан-Стин, Сан-Тровазо. Шайка-лейка небожителей оттяпала себе побольше пространства. В результате богословского государственного переворота Наместника рая свергли с престола и загнали в ссылку с горних папертей в разящие трущобы, к простолюдинам из лавочников и мастеровых: Христос и Святой крест задыхаются в дюжине маловажных каллет.

Венеция забита церквями. С виду ханжеская, на деле она религиозно анархичная. Венеция поклоняется множеству больших и малых святых, она привержена взорвавшейся, рассеянной, совершенно безумной религии.

Теперь, когда ты привыкла ходить с задранной головой, берегись метеоритов. Я, конечно, имею в виду голубиный помет и не только его. После проливного дождя с домов отлетают метровые шматки влажной штукатурки. Удары града и порывы ветра во время бурь, все больше напоминающих тропические, сносят дымовые трубы. Вот несколько примеров венецианского камнепада. На Мерчерие неожиданно отвалился карниз второго этажа и угодил прямо в голову идущего на работу торговца, придавив его к земле. Целая стена на рио делла Толетта осела в воду, приоткрыв кирпичный занавес, за которым показалась супружеская пара оторопевших жильцов. Хорошо еще, что под ними в момент обрушения в этом месте канала не проплывала ни одна лодка. Кусок балкона ухнул посреди кампо Сан-Лука. От церкви Сан-Симеоне Пикколо оторвалась большая облицовочная металлическая пластина и зацепилась за венчающий карниз купола. Так и висела эта дамоклова гильотина над головами пешеходов на двадцатиметровой высоте. Тридцатикилограммовая глыба истрийского камня откололась от Дворца дожей и упала в толпу, задев маленькую девочку; осколком поранило икру немецкого туриста.

Город полнится историями про то, как на мостовую летят черепицы, куски штукатурки, внушительных размеров терракотовые вазы питéры[119], как неожиданно разрываются при ударе о землю или о черепа прохожих герани. И словно брызги разлетаются во все стороны черепки, земля, мозги, осколки, лепестки, искусственные челюсти, удобрение, глазные яблоки. В лучших своих традициях Светлейшая поощрила и узаконила этот типично городской вид спорта. На той же Мерчерие на старинном барельефе изображена коварная старушонка. Семьсот лет назад она сбросила с подоконника питéр, ступку или глиняный горшок прямо на голову знаменосца Бьямонте Тьеполо, лишив его ополчение главного символа и обеспечив провал заговора против дожа Градениго. Осенним днем я видел, как человек высунулся из окна на кампо дей Фрари. Оконная ставня держалась на одной ржавой петле, петлю сорвало, и ставня грохнулась на фондамента в нескольких сантиметрах от головы прохожего. Кто сказал, что Венеция тонет? Венеция разваливается на куски.

Градом сыплются и домашние животные, особенно кошки, сегрегированные в домах завидущих старых дев. В период случек киски отчаянно орут с карнизов, обращаясь со страстным призывом к самым удачливым из бездомных котяр. А те знай седлают подружек, иные пробуют громоздиться и по трое: один на другом, другой на третьей. Вконец измученные этим невыносимым зрелищем, домашние кошки не выдерживают. Их желание переваливает через карниз, они бросаются вниз с третьего этажа, а сердитые хозяйки ищут их по всей квартире. Через две недели кисы заявляются домой худыми, исцарапанными (у нас говорят «сцарапанными») и счастливыми.

Настал момент увековечить память чемпиона мира по прыжкам вниз всех времен и народов, легендарного хайдеггеровского кота с острова Джудекка.

Означенный кот по кличке Пуччи без малого век назад любил прикорнуть на внешнем подоконнике четвертого этажа невысокого дома, блаженно нежась, как говорится, на солнышке. Чтобы его никто не беспокоил, Пуччи выходил на балкон, вскарабкивался на карниз, оттуда запрыгивал на соседний подоконник и растягивался с наружной стороны закрытых ставень. Когда моя прабабушка открывала ставни, Пуччи неожиданно зависал в пустоте, испуганно мяукал и мгновенно принимал воздушную позу летающих белок или обезьян, имеющих перепонки для планирования. Кошки опытные каскадеры. Дворовые ребята все время приглядывали за тем окном на четвертом этаже. Всякий раз, когда Пуччи снова забирался на подоконник, они выжидали полчаса, давали коту спокойно задремать, после чего звали мою прабабку. Та высовывалась из окна, рывком открывая ставни.

Мы часто задаемся вопросом, видят ли животные сны? Мучают ли их кошмары, подобные нашим, вроде тех, что кончаются падением в пустоту? Проваливаются ли они в сны, пока те не оборвутся утешительным пробуждением на подушке? Вернемся к случаю с хайдеггеровским котом: из состояния сладостной дремы он с вытаращенными глазами переходит в состояние свободного падения. В те же годы философ Мартин Хайдеггер объяснял, что появление на свет сродни броску, падению Бытия, ныряющего во Время. Жизнь – это кот, уснувший на подоконнике. Нежданно-негаданно он просыпается, падая с четвертого этажа.

Кожа

Ты прошла по Венеции, но тебе чего-то не хватает. Хочется впитать ее, слиться с ней, стать ее частью, целиком завернуться в нее. Тебя так и подмывает броситься в воду.

Не делай этого. Нарвешься на крупный штраф и высылку из города. Ныряют туристы довольно часто. Разумеется, летом, когда стоит немилосердная жара. Две норвежские девушки ночью прыгнули в воду возле моста Трех Арок. Уже в воде они заметили, что аналогичная мысль посетила еще кое-кого: вокруг них весело плескались серые крысы.

Возле моего дома, жгучим июльским днем, я услышал громкие всплески. Трое юных канадцев поснимали майки и штаны и прыгнули с перил моста в воду. Затем они вылезли на риву и уселись выпить в баре, истекая каплями воды, спирохетами и кишечными палочками. Не знаю, как только это им пришло в голову. Вечно оно так: чужаков, увидевших что-то впервые, осеняют самые обескураживающие идеи; они содержат смесь из очевидного, запретного, бескультурного, наглого, наивного, трусливого, глупого, гениального, дерзкого. То же самое можно сказать о пижонистых туристах, которые позволяют себе фотографироваться на Сан-Марко во время особенно сильных приливов. Туристы садятся за столики кафе на площади и делают вид, словно пьют аперитив, по пояс погрузившись в ледяную воду. Все на той же площади Сан-Марко иные напяливают на себя гидрокостюм и ласты, чтобы поплавать между базиликой, колокольней и Прокурациями.

Друг рассказывал мне, что однажды летней ночью, устав ждать вапоретто, на котором должен был перебраться на другой берег, он прыгнул в канал Джудекки и пересек его вплавь.

Я никогда не окунался в воды Венеции. За ее пределами, в лагуну, – да, но в городе точно нет: здоровьем я дорожу. Зато первый из запомнившихся мне снов был кошмар; он кончался прыжком в воду: мне доверили везти коляску с моим новорожденным братом, а на мосту Пападополи не было парапетов, и я свалился в рио Ново. Венецианцам часто снится, что они падают в воду, это заметили психоаналитики.

Подростком я пережил жуткую зиму. Мы часто разгуливали с друзьями по калле и фондамента и с увлечением болтали. И бывало кто-то ни с того ни с сего толкал тебя в воду. Просто так, ради хохмы. В тот год это была такая фишка. Ты оказывался в канале в пальто и шарфе в середине января. Меня это обошло стороной.

Наши деды, наши отцы купались в акватории Сан-Марко. Утверждают, что и тогда вода была не больно чистой. Может, другими были санитарные нормы. В детстве я возвращался на вапоретто с Лидо после купания и видел, как ребята из Кастелло сигали в воду с рив и мостов, ныряли ласточкой с брикол потолще. Живи я двумя веками раньше, наблюдал бы с моста Риальто, как вечером лорд Байрон плавает себе по Большому каналу. В 1818 году он бросил вызов своему английскому другу и еще одному венецианскому пловцу: они стартовали с Лидо и одолели весь Большой канал. У Байрона ушло на это больше четырех часов, и он победил в заплыве.

Героиня новеллы Камилло Бойто «Чувство» приезжает в Венецию с мужем. Она вышла за богатого и влиятельного старика, чтобы жить обеспеченной жизнью и свободно заводить молодых любовников. Идет 1865 год, Венеция все еще под австрийским владычеством. Героине двадцать два года, ее зовут Ливия. Ее мало интересует искусство, она предпочитает узнавать город иначе – погружаясь в воду. Во время плавания на гондоле «я по локоть опускала в воду голую руку, давала намокнуть кружевным краям короткого рукава, потом наблюдала, как капли по одной падают с моих ногтей как чистейшей воды бриллианты»[120]. Итак, в середине девятнадцатого века лагуна, вероятно, была довольно чистой. Но Ливии недостаточно опускать в воду только руку. Она купается между Сан-Марко и базиликой делла Салюте: «Каждое утро я имела обыкновение посещать плавучую купальню, расположенную между садом королевского дворца и мысом Таможни. С семи до восьми я снимала на час Сирену, один из двух отсеков купальни для женщин, достаточно большой, чтобы в ней можно было немного поплавать. Моя служанка приходила раздеть и одеть меня, и, поскольку никто из посторонних не мог туда войти, я не утруждала себя и не надевала купального костюма». Ливия плавает нагишом в самом центре города. Из всех встречавшихся мне людей и персонажей она – единственная, кто познал Венецию и насладился ею в полной мере. Она заслуживает еще одной страницы цитаты: «О, как прекрасна изумрудная прозрачность воды, в которой я видела мои плавно покачивающиеся формы до кончиков маленьких ступней! Крошечная серебристая рыбка вилась вокруг меня. Я плавала по всей длине Сирены, била по воде руками до тех пор, пока белоснежная пена не покрывала прозрачную зелень, я вытягивалась на спине, позволяя намокать моим длинным волосам, и пыталась остаться на плаву неподвижно; я брызгала водой на служанку, убегавшую подальше, и смеялась как ребенок. Множество отверстий ниже уровня воды позволяли воде свободно входить и выходить, а плохо пригнанные стены давали возможность, приложив глаз, увидеть сквозь щель то, что было снаружи: красную колокольню Сан-Джорджо, линию лагуны, по которой быстро бежали лодки, небольшой кусок военной купальни, которая покачивалась недалеко от моей Сирены».

Этот рукотворный бассейн представляет собой плавающий короб; он закрыт красно-голубым шатром; стенки и дно деревянные; но между досками проделаны большие отверстия. Однажды утром через эти проемы проплыл под водой в бассейн Сирены красавец Ремиджио. Так начинается история их любви, в «прозрачной зелени» Венеции, в «изумрудной прозрачности воды».

В наши дни в полдень первого января разудалые шестидесятилетние моржи окунаются на Лидо в ледяную морскую воду перед телекамерами, чтобы растормошить сонные новогодние теленовости. Но это происходит на той стороне, в открытом море, на берегу Адриатики. На этой стороне Лидо еще полвека назад проводились тренировки и соревнования по плаванию в таких выгородках, которые назывались «бассейнами»: в действительности это были простые прямоугольники, огороженные в воде лагуны, на Дзаттере и возле железнодорожного вокзала.

В конце XIX века воды каналов казались Ги де Мопассану «мерзостными»; он писал, что по вине каких-то шутников-инженеров, венецианцы вынуждены плавать по своим же сточным канавам.

Кому верить? Была ли вода когда-то чище? Станет ли она чище?

Весной 2020 года, во время самоизоляции, связанной с противодействием распространению вируса COVID-19, снимки каналов Венеции, вновь ставших прозрачными, обошли весь мир. Для многих они стали символом экологического искупления. Значит, изменение курса возможно. На самом деле вода стала прозрачной, потому что стало курсировать меньше моторных судов. Их гребные винты взбалтывают грязь, осевшую на дне каналов, частицы грязи остаются во взвешенном состоянии и мутят воду. Ты останавливаешься понаблюдать за проплывающими мимо моторками. Они вздымают клубящиеся подводные массы в каналах, меловые кучево-дождевые облака, погруженные в солоноватую зеленцу, пытаются имитировать образование облаков на небе.

Тебе хочется почувствовать Венецию на себе, на своей коже. Почувствовать ее своей. Но чья она, Венеция? Кому она принадлежит? Тому, кто побывал в ней день-другой? Кто приезжает сюда на работу? Местным жителям? Всем и никому?

Если ты проведешь в городе несколько дней, то познакомишься с отдельными категориями венецианцев. Это не социологические категории, а внутренние.

Аристократ. Хотя он отнюдь не знатен и родился в простой семье, будучи венецианцем, он убежден, что выше всех остальных, в частности выше всех жителей Венето только потому, что живет в Венеции. И как истинные аристократы, он приобрел это превосходство не за счет личных заслуг. Он получил его по наследству от своих предков. Они, надо отметить, основали город не для того, чтобы спастись от варваров, как ошибочно утверждают историки, а чтобы держаться подальше от венетийцев, которых он терпеть не может. Они слишком грубые, слишком пошлые – такая треш-версия венецианцев. В его глазах блещет искорка. Она словно говорит: «Ничего не поделаешь, так уж вышло, ты не виноват, что неполноценен». Он неотразимо обаятелен, но лишь на какое-то время, пока не становится отталкивающим. Даже когда он внушает трепет, возникает ощущение, что это самозванец. Совсем как настоящие аристократы.

Привилегированный. Он должен постоянно доказывать, что стоит больше жителей любого другого города. Его считают приспособленцем, паразитом, эксплуататором ископаемой славы. Он никогда не сможет быть достойным города, в котором живет, если только не построит лучший, что весьма маловероятно. Его комплекс вины будит в нем добрые намерения, которые неотделимы от досады: «Я не смогу построить новую Венецию, так хотя бы попытаюсь сохранить эту. Я докажу, что без меня она погибнет. Я унижу этот город, вечно подавлявший мою ничтожность своим величием, и тем самым спасу его».

Меланхолик. Его удел – сохранять, защищать уже существующее, не имея возможности добавить что-то свое к тому, что уже есть. Мало того, он знает, что и это обречено на упадок, поскольку город хрупок, и рано или поздно сгниет, рассыплется, рухнет. Он не в состоянии наслаждаться тем, что открывается его взору, ведь его телодвижение не касается того, что перед ним: он постоянно осознает его бренность. Поэтому его взгляд видит призраки, только призраки. Даже когда он устремлен на тебя, он смотрит как бы сквозь пелену, полупрозрачные занавески. Он пронзает стены, потому что для него они уже рухнули. Он заставляет почувствовать себя смертным и вызывает прилив жизненных сил, неудержимое желание получать наслаждение.

Ироничный. Он прекрасно осознает свою неадекватность. Что бы он ни делал и ни говорил, он никогда не сможет сравниться с тем, что его окружает. Венеция всегда будет превосходить его. В то же время, что бы он ни делал или говорил, он несет с собой то, что его окружает (Венецию). Он выражается отрывочно, намекая при этом на целое (Венецию). Поэтому он избавлен от необходимости произносить высокопарные слова или совершать многозначительные поступки. Об этом позаботится фон, этим займется сам город. Так что он может предаваться остроумным суждениям, то есть измерению несоразмерности себя и Венеции. Это не вызывает у него мучений, это его развлекает. В отличие от жителей Венето, он не страдает комплексом непорочности. Он своеволен, потому что город предоставляет ему свободу служить хоть лакомой приправой, хоть усилителем вкуса: ему не нужно готовить и подавать блюдо, обед готов, Венеция уже подана к столу, осталось только присыпать ее остроумными специями.

Открытый. Он подставляет лицо взглядам десятков разных культур, тысяч глаз, которые буквально вылепливают его внешность. Его кожа – результат миллионов взглядов, и все они обращены на него с разных антропологических точек зрения. Его лицо воплощает не личность (изнутри наружу), но воздействие, сумму неосязаемого давления (извне внутрь): это лицо, ограненное глазами, придавшими ему форму, словно бесконечная косметическая операция, где скальпели – это взгляды. Эта глиняная статуя еще свежая, ее непрестанно моделируют американские, немецкие, русские, индийские, китайские взгляды. Кожа ее лица влажная, и дело не в земноводных выделениях грязевых лагунных отложений, а в том, что ее постоянно замешивают на глазных каплях миллионов туристов. Его можно назвать и космополитом, и не потому, что он живет во всем мире, а потому, что весь мир живет в нем. Его взор густо усеян всеми приставшими к нему крапинками. Порой он тяжел и глубок, порой прозрачен, крайне легок, лишен собственной индивидуальности, поскольку должен вмещать в себя одну за другой все индивидуальности, проходящие перед ним.

Выживший. Он считает себя вымирающим видом. Жителей города насчитывается несколько десятков тысяч, их все меньше и меньше. Это приводит его в трепет, он считает себя ценным, поскольку становится раритетом. Пусть город опустеет! Пусть число жителей сократится до нескольких сотен! Тогда он станет еще незауряднее. Если ты чужак, он смотрит на тебя так, будто обязательно должен тебя заинтересовать, даже пленить, будучи венецианцем. Если ты венецианец, то для него ты скорее конкурент, чем сообщник, доля процента, снижающая его статистическую ценность. Он желает, чтобы ты исчез, не важно, будет ли это отъезд или кончина, лишь бы ты убрался с его пути, оставив его Единственным Настоящим Венецианцем.

Настоящий. Всего этого он не осознает. Он говорит только на диалекте; итальянский для него иностранный. Он на нем так – балакает, перетирает, мельчит. Его кожа – это фрагмент города, потому что он и есть город, он входит в него, он – часть его, как часть стены, камня, или, скорее, статуи. Да, он – живая статуя, и как таковая, в качестве статуи, происходит из глубин прошлого, хотя сам целиком на поверхности, в неведении о себе, потому что материал, из которого сделана его статуарная внутренность – такой же, как и его кожа. А его кожа – это часть сценографии, ее живая часть. Он словно вырезанный из фона контур: тот ходит, говорит и весело поглядывает на тебя.

А я? Что я чувствую по отношению к перечисленным типажам? Я узнаю себя во всех этих категориях и не узнаю ни в одной.

Последний раз я переезжал несколько лет назад. Я поселился в этой квартире на четвертом этаже напротив канала. Стояло серое февральское утро, небо было того же того же цвета, что и мостовая. Грузчики прибыли на широкой тяжеловесной барке. Они выгрузили мебель на риву и доставили ее наверх с помощью подъемника. Закрепили на земле телескопический пандус, такой вертикальный рельс, который используется, когда в доме нет лифтов или достаточно широких лестничных проемов для габаритных грузов. Книжные шкафы, кроватные каркасы, все предметы обстановки были размещены на платформе, прикрепленной к рельсу. Платформа поднималась, медленно покачиваясь. В дом мебель внесли через окна. Грузчики подняли ее, расставили по комнатам и собрали за несколько часов. В конце дня, после их ухода, я взглянул на обступавшие меня стены. Я возбужденно переходил из комнаты в комнату: «Отныне мы будем здесь есть, спать, просыпаться! Мы будем просыпаться здесь!» Я спустился купить бутылку просекко, чтобы обмыть переезд. Когда я открыл дверь подъезда и вышел на улицу, то увидел мужчину и женщину, которые тоже закрывали узкую дверь соседнего с нашим подъезда. «Мои новые соседи!» – взволнованно подумал я. Я вступал в новую полосу жизни. Шагнув вперед, я приостановил их с радостной улыбкой, представился и сказал: «Надеюсь, грузчики вас не побеспокоили».

Мужчина и женщина с любопытством посмотрели на меня.

«С сегодняшнего дня я живу здесь!» – объяснил я.

Они переглянулись. «Простите?» – сказали они. Они говорили по-английски.

Только тогда я понял, что это туристы. Наверное, снимают квартиру, остановились на несколько дней в соседнем доме.

Казалось бы, недоразумение. Но нет: я правильно сделал, что представился в качестве аутсайдера по отношению к ним. Сам того не ведая, я поступил самым уместным образом, ближе всего подошел к истине. Настоящими жителями этого квартала были они, пусть даже они проведут в Венеции лишь один уик-энд за всю свою жизнь.

Я живу рядом с туристами. Я не просто встречаю иностранцев на улице. Туристы – мои соседи по дому. Я живу здесь постоянно, я всегда один и тот же. Они вечно меняются, они никогда не бывают одинаковыми. Мое постоянство соседствует с их изменчивостью. Жизнь распорядилась так, что я нахожусь рядом с безостановочно чередующимися людьми. Я живу в обстановке непрерывных перемен. Я питаю иллюзии, будто укоренился в Бытии, а сам лишь квартирант Cтановления.

Значит, Венецию действительно населяют одни туристы? Посмотри на них. Они приезжают, бродят по городу, едят, покупают следствия того, чего сами же являются причиной, сталкиваются с затвердевшим отражением самих себя. Повсюду множатся рестораны, бары, отели, владельцы съемных квартир, магазины безделушек и контрафактных сувениров, существующих только потому, что существуют туристы. Они с Венецией отражаются друг в друге как в зеркале. Вот такая поверхностная экономика, словно из всего тела Венеции только кожа является жизнеспособной и здоровой. Вследствие этого притупляется и венецианская смекалка: зачем ломать голову над новыми продуктами и услугами, если достаточно продавать бутерброды, и деньги сами поплывут тебе в карман?

Город выбрался на поверхность, полностью осев на эпидермисе. Это не новое явление. Как ты уже видела, перемены уходят корнями в семнадцатый и восемнадцатый века. Венеция перебирается от мышц к коже, целиком вылезает наружу и продает свою наружность; мало-помалу она становится чистым образом.

Развлечения, зрелища, удовольствия. Этот город одним из первых в Европе ввел моду на кофе. Здесь впервые частные предприниматели стали взимать плату за посещение оперы, «Андромеды», в театре Сан-Кассиано. В начале XVIII века Вивальди и другие композиторы сочиняли оперы, действие которых происходило в Греции и античном Риме, в Мексике времен ацтеков, в сказочных царствах Востока; оперы о средневековых рыцарях. Развлечения устраивались на любой вкус. Открывались общественные игорные залы для поддержания государственной казны. Изысканные ресторации, театр, опера, публичные дома, музыкальные школы при сиротских приютах, где лучшие композиторы работали для самых искусных оркестров того времени. Продавались дорогие товары, шелка, роскошные ремесленные изделия. Помимо этого, как я уже говорил, период карнавала служил не только для поддержания праздничного настроя венецианцев; он привлекал богатых иностранцев, побуждал их входить в издержки, устраивать приемы и вечеринки, а при желании – играть в азартные игры и увеселяться инкогнито, транжирясь под личиной маски, оставляя в городе как можно больше денег.

Иностранные путешественники возвращались домой с картинами и гравюрами, изображавшими город, не только ведутами и пейзажами, но и парадными портретами его правителей. Они покупали живописные ракурсы и панорамы, а также сцены, на которых политические ритуалы, дожеские процессии были уже не грозной демонстрацией силы, а безобидными парадами, экзотическими обычаями старой ослабевшей державы. Такие можно было повесить среди прочих сувениров, между гравюрой с татуированным аборигеном и вещицей в стиле шинуазри. В XVIII веке Венеция больше никого не пугает, это эксцентричная диковинка, «прелестная нелепость», словами Вольтера.

Каналетто предвосхитил появление плаката и открытки. Венеция продает собственный образ. Постепенно город привыкает к тому, что не выражает что-то новое, что-то отличное от себя: он вольготно устроился на своем названии. Город понимает, что одного слова «Венеция» достаточно, чтобы произвести впечатление. Не стоит придумывать другие слова, новые фразы, темы, образы, предложения. Довольно повторять до изнеможения: «Венеция, Венеция, Венеция». Мир это устраивает. Тебя слушают заворожённо.

Соблазн жить на ренту велик, и Венеция поддается ему, становясь своей противоположностью, источником новизны и авангарда. Под конец XIX века она изобретает биеннале современного искусства, а в 1930-е годы – кинофестиваль, даже Международный фестиваль киноискусства, который официально установил, что кино – тоже искусство.

Столетие назад Первая мировая война прервала поток туристов, разорила местные фабрики; в течение нескольких месяцев в городе царил голод. Тогда горожане занялись самокритикой и поняли, что слишком многое исходило из единственного источника дохода – «индустрии пришлых». Так они ее и называли в те годы на митингах и в газетах. «Индустрия пришлых» – крайне сочное выражение: ты словно видишь, как пресс-формы штампуют туристов из плоти и крови, одного за другим, и укладывают их на конвейерные ленты. В то время вопрос заключался в том, как бороться с внезапно наступившей бедностью. Тогда венецианские капиталисты, политики-консерваторы и социалисты решили сделать ставку на тяжелую промышленность, построив на краю лагуны огромные фабрики, верфи, нефтеперерабатывающие и химические заводы. Этот период длился менее века и завершился благодаря глобальному переустройству экономики. Остались крупные верфи и действующие порты. Они нарушают равновесие лагуны, а значит, в долгосрочной перспективе уничтожат и Венецию во имя нескольких тысяч рабочих мест. Тем временем, город снова начал максимально раскручивать «индустрию пришлых». Теперь она последовательно реализуется в полном объеме, заменяя самих венецианцев на пришлых: в домах, магазинах, на предприятиях.

Вот уже почти четыре столетия Венеция являет собой опередившую время смесь Лас-Вегаса, Бродвея и Диснейленда. И Помпеи. Венеция изобрела общество развлечений. Чтобы спастись, она утратила себя. А утратив себя, спаслась. Чтобы выжить, она начала исполнять роль самой себя, продавать себя, предлагать представление о самой себе: сцену, образ, развлечения, культуру. Туризм.

Но и до Маргеры у Венеции была промышленность, и отчасти есть до сих пор. У Венеции были мышцы, поджелудочная железа, почки, печень, а не только кожа. Со времен Средневековья здесь были стекловаренные печи и верфи. Затем, в ХIX веке, появились литейные заводы, мельницы, хлопчатобумажные фабрики, часовые заводы, пивоварни, хлопковые и табачные фабрики. Калле, по которой я гонял в детстве на велосипеде, называется Литейная, потому что именно там находились литейные заводы Невилла. Их основал шведский промышленник в середине XIX века. Они проходили от Рио делле Мунегете до церкви Сан-Рокко, включая дом, где я вырос. Заводы были с два футбольных поля. Они стояли на земле, где располагался манеж. Кажется, будто проводишь раскопки во времени: верхний слой – детские велосипедные гонялки, ниже – литейные заводы, еще ниже – лошади. Двигаться по поверхности Венеции все равно что вскрывать слои эпидермиса, напластования панцирей, отложения оболочек, как личных, так и исторических. Кожа стен тоже таит в себе сюрпризы. Летом 2020 года часть византийских мозаик базилики на Торчелло была снята для реставрации. Археологи не могли поверить своим глазам: свет увидели каролингские фрески. Историю зарождения города нужно переписывать.

Теперешняя Венеция никогда не бывает всей. Не потому только, что в настоящий момент ты видишь прежде всего ее прошлое, а сегодняшний день состоит в упрямом продолжении вчерашнего дня. Критическая точка – это будущее. Мы должны передать город тем, кто придет после нас, его нельзя извести, нельзя насладиться им всецело. Те, кто намерен просто-напросто попользоваться им, не понимают этого. Такие люди принадлежат к негодной части человечества. Зачастую это жадные и слепые люди. Но их надо понять: в конце концов, они лишь стремятся взять от жизни как можно больше, как и весь остальной мир.

Однако жить в Венеции означает преуменьшить свое настоящее. Освободить место для прошлого, позволить ему занять бόльшую часть сцены, а также уступить место будущему, согласиться на роль передатчиков, съемщиком жилья, очередных жильцов, даже если вы там родились и выросли.

Время, которое мы проживаем в Венеции, напоминает банковский кредит. Оно в большом долгу перед будущим и должно выплачивать ему проценты. Значительная часть венецианского настоящего уходит на заботу о прошлом, на его восстановление, а также о будущем, которому это прошлое нужно передать нетронутым настолько, насколько это возможно. Не знаю, сколько людей согласились бы жить на таких условиях.

Что предлагает Венеция взамен? Ни с чем не сравнимое качество жизни и много-много красоты. Вернее, жеманной версии красоты. Венеция приторна и без лавок с побрякушками и сувенирным хламом; не столько сама по себе, сколько из-за риторики, которую вызывает у приезжих: «Какое чудо! Какое очарование! Какое великолепие!». Это мировая столица китча.

Я только что рассказал тебе об исторических и экономических причинах строительства порта Маргера. Я не сказал всей правды. Промышленная зона создана по более веской причине. До того как был построен нефтехимический комбинат, солнце заходило на чистом горизонте, рядом с Монселиче и Эуганскими холмами. В течение почти столетия оно садится среди труб, клубов дыма, подъемных кранов и силуэта черной радуги – большого полукруга этиленовых трубопроводов. Наступает полдень, затем вечер. Солнце садится, становится оранжевого цвета, постепенно краснеет и плавится, растекаясь по небу липким розовато-лиловый сиропом. Нефтеперегонные заводы химически нейтрализуют его. Дымовые трубы протыкают раздувшийся шар. Мохнатая грядка заводов прорастает на просторах романтики. Маргера была построена в качестве противоядия от китча венецианского заката.

Иногда ясные дни противостоят грубой безвкусице панорамы. Утренней порой Венеция бывает похожа на альпийскую деревню. Ночная гроза омыла воздух, бора смела пыль, витающую в атмосфере, колокольни и купола высятся у подножия Доломитовых Альп. С берега лагуны на Лидо можно различить горные контуры и вершины: Чимон делла Пала, Пала ди Сан-Мартино и Фрадуста над колокольней Сан-Марко, Крода Гранда над Базиликой, гору Аньер над Санта-Мария-Формоза.

Ты испытываешь аллергию на любой китч. У тебя мурашки бегут по коже, когда ты видишь, как кто-то покупает карнавальную маску с каймой из золоченого кружева, или выглядывает из вапоретто, чтобы сфотографировать палаццо Барбариго, покрытый фальшмозаикой конца XIX века. На душе выпадает эритема, крапивница, сыпь. Так и хочется провалиться, отмежеваться от человечества, найти какое-нибудь укромное местечко за пределами мира. Ты возвращаешься поздно вечером, после полуночи, и видишь, как что-то прошмыгнуло по мостовой. Это крысы уносятся прочь, заслышав твои шаги. Они юркают в нижний проем подъездной двери или с перепугу ныряют в воду. Некоторым удается протиснуться в люк уличного водостока и исчезнуть под домами. Это может стать решением проблемы. Разве древние христиане не прятались в катакомбах? Но венецианцы не могут перебраться под землю. В городе нет подвалов, подземелий, туннелей под улицами. Есть несколько склепов, неглубоких и наполовину затопленных водой. Нет подземных убежищ. Венеция построена на грязи, сваях и дощатых настилах; настоящего фундамента нет, она опирается на поверхность. У нее нет бессознательного, она вся снаружи, вся вовне, вся кожа. Ей негде спрятаться, чтобы сохранить более подлинную сущность, чем та, которая выходит на поверхность. Вcе внутреннее содержание на виду; реальность – это лицо, фасад, эпидермис.

Кто является действующим чемпионом мира по борьбе с венецианским китчем? Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер. Что до меня, так он понял все. Он сражался с риторикой красоты, используя оружие возвышенного.

Возвышенное – это не красота. Это видение чего-то грандиозного, что завораживает и пугает. Это не изящество и очарование, а притягательность и ужас – вот что такое возвышенное. Всю жизнь Тёрнер писал грозовые тучи, давящие на пейзаж, альпийские ущелья и снежные бури, разрушительную мощь сходящей лавины, морские тайфуны, штормовые волны с недосягаемым берегом на горизонте, кораблекрушения. Карфаген, ослепленный солнцем в контровом свете. Град и пламя, обрушившиеся на Египет фараона. Грохочущую вспышку Везувия. Лондон, пожираемый пламенем до небес. Трафальгарскую битву. Смерть, запрокинувшуюся на бледном коне. Сумерки в вечер всемирного потопа. Все очарование, весь ужас возвышенного.

Останавливаясь здесь, он запечатлевал Венецию на многочисленных акварелях и картинах маслом. Среди них есть и такие, на которых город едва угадывается.

Большое белое сияние застилает холст. За толщей света, закрашенная мазками кисти, вырисовывается Санта-Мария делла Салюте. Ее купол сведен до намека, блеклый рисунок в размытых очертаниях Большого канала. Это не сонный туман. Это рассеивается Венеция. Она удаляется с поверхности картины, снова впитывается ее кожей.

Так же как он смотрел в глаза цунами, небесным катастрофам, земным бедствиям, в Венеции Тёрнер увидел бездну будущего. Город падет, но его дворцы не рухнут вертикально сверху вниз – их засосет горизонт в точке убыли бесконечности. Эта бездна низвергается не в пространстве, а во времени. Венеция возвышенна, она завораживает и пугает, потому что ей суждено расcеяться.

Книги

Даже краткая библиография по Венеции заняла бы десятки страниц. Я перечислю несколько книг, имеющих отношение к каждой главе этой непродолжительной телесно-чувственной прогулки. Они лучше меня объяснят тебе все то, о чем я не сумел написать. Приведу и названия книг, упомянутых мимоходом.

Книга Франко Манкузо «Венеция – это город»[121] незаменима для ознакомления с критериями и методами, использованными при создании венецианской архитектуры, и в целом с ее градостроительным развитием (Corte del Fontego Editore, 2009; существует ее прекрасное французское издание с сотнями иллюстраций: Éditions de la revue Conférence, 2015).

Еще одна обязательная книга – «Стихии Венеции» Джулии Фоскари[122] (Lars Müller Publishers, 2014); настоящее пиршество иллюстраций, схем, архитектурных проспектов, сводных таблиц и графиков, позволяющих овладеть градостроительной грамматикой города.

Рыбообразная форма города видна не только на картах. После исторического фотоснимка в масштабе 1:1500 «Венеция: Форма Города»[123] (Comune di Venezia e Marsilio, 1985), вышел сборник аэрофотоснимков «Венеция: вид сверху»[124] Армандо Даль Фаббро, Марии Джулии Монтессори и Риккарды Кантарелли (Jaca Book, 2014).

Абсолютно лучшим путеводителем по Венеции является классический «Венеция и ее эстуарий» Джулио Лоренцетти[125] (Edizioni Lint, 1994). Он датируется 1926 годом и дополнен спустя сорок лет. Путеводитель не дополнялся новейшими данными, но остается основополагающим.

Стал уже современной классикой «Корто Сконто. Путеводитель Корто Мальтезе по скрытой Венеции», Хьюго Пратта, Гвидо Фуги, Леле Вианелло[126] (Rizzoli, 2009).

«Венеция живет. Из настоящего в будущее и обратно» Анджелы Веттезе[127] показывает, что город – это не только реликвия (il Mulino, 2017).

Чтобы понять, как лучше провести имеющееся у тебя время, читай «В Венеции ходят гуськом. Инструкция по эксплуатации для города» Фабрицио Бергера[128] (Tostapane Edizioni, 2019).

Чтобы узнать молодость, старость и все чудеса Светлейшей, доверься «Истории Венеции» Фредерика Ч. Лейна[129] (Einaudi, 1978). Или «Республике Льва. История Венеции» Альвизе Дзордзи[130] (Bompiani, 2001) и «Истории Республики Венеция. Светлейшая от зарождения до падения» Риккардо Калимани[131] (Mondadori, 2019); он же написал «Историю венецианского гетто. 1516–2016»[132] (Mondadori, 2016). Отлично изложенную «Краткую историю Венеции» Герардо Орталли и Джованни Скарабелло[133] (Pacini Editore, 1990). Критическое переосмысление исторических источников вносит поправку во многие расхожие представления о городе и дано в книге «Венеция триумфальная, горизонты мифа» Элизабет Крузе-Паван[134] (Venise triomphante, les horizons d’un mythe, 1999; Einaudi, 2001). Алессандро Марцо Маньо сосредоточился на переломном десятилетии Светлейшей Республики в книге «Блестящая. Венеция 1499–1509»[135] (Laterza, 2019).

В последние годы в лагуне сделано множество археологических находок, переписывающих историю возникновения города. На острове Торчелло раскопками руководит археолог Диего Калаон. Раскопки продолжают преподносить сюрпризы. Его красочный рассказ с большим количеством иллюстраций можно найти в книге «Когда Торчелло был обитаем»[136] (Regione del Veneto, 2013). Можно также положиться на классику: «Венеция. Рождение города» Серджио Беттини[137] (1978; переиздано Neri Pozza в 2006) и монументальный труд «Венеция. Истоки» Владимиро Дориго[138] (Electa, 1983). Краткое изложение можно найти в книге «Под Венецией» Луиджи Фоццати[139] (Corte del Fontego Editore, 2011). «Античная Альтина. От венетов к Венеции» под редакцией Маргериты Тирелли[140] представляет находки из археологического музея Альтино (Marsilio, 2011).

Роман Богумила Грабала про мальчика-гвоздефила называется «Я обслуживал английского короля»[141] (Edizioni e/o, 1986).

Сведения о подводной забивке свай я позаимствовал в блестящих книгах Паоло Барбаро, великолепного писателя-инженера, чья поэтическая сила преумножена техническими знаниями: «Венецианский календарь» (La Stampa, 1990), «Последние острова» (Marsilio, 1991), «Венеция, год счастливого моря» (il Mulino, 1995) и «Венеция. Обретение города»[142] (Marsilio, 1998).

Ступни

В «Сентиментальном путеводителе по Венеции»[143] (1942; Passigli, 2009) Диего Валери тоже советовал гулять по городу наугад: «Бродить по калле и кампо без всякого заданного маршрута, быть может, и есть наибольшее удовольствие, которое можно получить в Венеции».

Шауль Басси и Альберто Тозо Феи совершили путешествие по Венеции глазами Уильяма Шекспира, опираясь на отрывки из «Отелло» и «Венецианского купца». Отрывки заставляют задуматься, действительно ли великий английский драматург побывал здесь. «Шекспир в Венеции. Места, герои и чары города на сцене»[144] (Elzeviro, 2007).

Маурицио Дианезе – журналист и прозаик, автор многочисленных исследований, посвященных преступному миру Венето. «В гнезде сорок-воровок»[145] – подробно документированный роман, вдохновленный криминальной хроникой о местных мафиозных группировках и незаконном управлении транспортом в туристическом терминале Тронкетто (Milieu Edizioni, 2017).

Французский господин, на всю жизнь сохранивший ощущение легкой неровности венецианских полов, – это, разумеется, Марсель Пруст в последнем томе «Поисков утраченного времени» (Le temps retrouvé, 1927).

«Растворимая рыба» – название книги Андрэ Бретона (Poisson soluble, 1924)

Ноги

Комедия Карло Гольдони «Кампьелло» написана в 1756 году, «Кухарки» – в 1755 году.

Цитата о куполах собора Св. Марка взята из книги Джона Рёскина «Камни Венеции» (The Stones of Venice, 1851–1853).

О пытке надеждой рассказано в одном из «Новых жестоких рассказов» Вилье де Лиль-Адама (Nouveaux contes cruels, 1888).

Иосиф Бродский в «Набережной неисцелимых»[146] (Adelphi, 1991) был поражен ловкой эквилибристикой ног, которую демонстрируешь, стоя на гондоле.

Тайны лагунной экосистемы изложены в книге «Лагуна Венеции» под ред. Джованни Каньято, Эудженио Турри, Микеле Дзанетти[147] (Cierre Edizioni, 1995; новое издание, 2017), а также в книге «Лагуна» под ред. Антонио Джордани Соика[148] (Corbo e Fiore, 1992). Кроме того, есть и «Путеводитель по природе в венецианской лагуне» Джампаоло Ралло[149] (Franco Muzzio Editore, 1996).

В конце 1970-х годов Маурицио и Джорджио Кровато, обойдя всю лагуну на веслах, провели опрос, результатом которого стала памятная фотовыставка и книга «Заброшенные острова Венецианской лагуны»[150] (San Marco Press, 2008).

На островах лагуны написаны прекрасные романы, повествующие о событиях тех лет. Например, «Последние уроки» Джованни Монтанаро[151]; действие романа происходит на острове Сант-Эразмо (Feltrinelli, 2019); «Погружение» Сандро Фрицьеро[152]; в этой книге узнается остров Пеллестрина (Fazi, 2020). Крайне наглядное изображение иногородних студентов в Венеции дает Марилия Маццео в «Высокой воде»[153] (Theoria, 1998; Collirio, 2015). Если же тебе нравятся исторические романы, заставляющие пофантазировать о том, какой была Венеция и лагуна в недокументированные эпохи, то Роберто Тирабоски написал увлекательные романы, действие которых происходит в начале XII века: Глазной камень, Венетия 1106 от Р.Х. (Edizioni e/o, 2015); «Лавка аптекаря». Венетия 1118 г. От Р. Х. (е/о, 2016); «Ангел илистого моря». Венетия 1119 года от Р.Х.[154] (е/о, 2018).

Изабелла Панфидо составила впечатляющую карту «Лагунария»[155], собрав легенды и истории больших и малых, известных и неизвестных островов (Santi Quaranta, 2016).

Книги о лодках: Джильберто Пенцо «Венецианские лодки»[156] (Libreria Editrice Il Leggio, 2006); Карло Донателли «Гондола»[157] (Arsenale, 1994); Алессандро Марцо Маньо «Венецианская телега. История гондолы».[158] (Mare di Carta, 2011).

Рассказ Примо Леви называется «К вопросу о Кентавре»[159]; из книги «Естественные истории» (Einaudi, 1966).

Способ ловли и разведения рыбы, а также охоты в бочках описан и проиллюстрирован в книге «Мелководные венецианские лагуны. Природа, история и традиции рыболовных лагун в Венеции и Каорле»[160] (Cicero Editore, 2009).

В книге «Венеция – это лагуна» Роберто Ферруччи[161] выражает всеобщее смятение по поводу круизных лайнеров, проходящих по городским каналам (Helvetia Editrice, 2019).

Общее описание причин полноводья, а также различных проектов по защите города содержится в книге «Куда летят львы» Джанфранко Беттина[162] (Garzanti, 1991), а также в популярных брошюрах, выпущенных издательством Corte del Fontego: Паоло Пураццоли, «Мера воды» (2011); Эдоардо Сальцано, «Венецианская лагуна» (2011); Джаннандреа Менчини, «Остановить волну» (2011); Россана Серандрей Барберо и Сандра Донничи, «Возрасты лагуны» (2013); Лидия Ферсуох, «Уберечь лагуну» (2013); Лоренцо Бонометто, «Дыхание лагуны» (2014); Россана Серандрей Барберо и Сандра Донничи, «В поисках отмелей» (2014)[163].

В этой книге я не стал затрагивать проблему Mo.S.E.[164] (Modulo Sperimentale Elettromeccanico – Экспериментального электромеханического модуля) – системы мобильных шлюзов, установленных на переходах между лагуной и Адриатическим морем для защиты города от «высокой воды». Это запутанная и мучительная история, вызывающая гнев и чувство бессилия. Капитализм, бюрократия и политика подавили всякое несогласие и встречную инициативу. Возможно, система и будет работать, но пока она навсегда изменила состояние морского дна и природную среду, а также стала причиной одного из самых серьезных скандалов в истории Итальянской республики. В 2014 г. в нем оказались замешаны политики, предприниматели, юристы, бывший генерал налоговой полиции, осужденные за коррупцию, незаконное финансирование и ряд других преступлений. Историю всего этого можно прочитать в книге Джорджо Барбьери и Франческо Джавацци «Спасение Венеции. Моисей. 50 лет простоя и расточительства» (Rizzoli, 2020); в книге Джованни Бенцони и Сальваторе Скальоне «Под знаком Моисея» (La Toletta Edizioni, 2020); в книге Луиджи Д’Альпаос «SOS Лагуна. Спасем Венецию и ее лагуну от алчных стяжателей и бездушных технарей и политиков» (Mare di Carta, 2019); и в брошюре Лидии Ферсуох «С закрытым ртом. Занавес над Моисеем» (Corte del Fontego Editore, 2014). Джованни Монтанаро написал повесть, вдохновленный бурным полноводьем 12 ноября 2019 года «Венецианский букинист»[165] (Feltrinelli, 2020).

Об истории симбиоза города и лагуны Пьеро Бевилаква написал книгу «Венеция и вода. Планетарная метафора»[166] (Donzelli, 2000).

Сердце

В предыдущем издании этой книги я приводил нижеследующие ссылки для цитат в начале главы.

Полемика между Тадеушем Жулавским и Исааком Абрахамовичем опубликована в 33-м номере журнала «Pàthema», июнь 1997, год издания XVII.

Интервью с Оскаром Крикштейном вышло в 48-м номере американского ежемесячного издания «SuperMuscle», апрель 1997 (перевод мой).

Стихотворение без названия Костанцы Фенегони Варотти взято из сборника «Неопалимая лагуна» (Edizioni del Crepuscolo; благодарю автора за любезное разрешение на публикацию)[167].

Автобиография Гари Флетчера «Теплый синтез» опубликована в Италии издательством Scientifica Farolfi[168].

Все это фейк. Отрывки – апокриф. Сочинил их я. Кто-то на это купился, даже ученые, академические филологи, упоминавшие в своих университетских рефератах Костанцу Фенегони Варотти, как реально существующую поэтессу. Дорогую Костанцу! Призрак моего литературного пантеона.

Строка Андреа Дзандзотто взята из стихотворения «Теперь уже» в сборнике «Позади пейзажа» (1951; Meridiani, Mondadori, 1999)[169].

Антонио Манно расшифровал все капители Дворца дожей в книге «Поэма времени. Капители Дворца дожей в Венеции. История и иконография»[170] (Canal e Stamperia editrice, 1999).

Руки

Витторио Джирарди в статье «„Кошары“ и производство селитры в Светлейшей Республике»[171] («Гоплологические тетради», Circolo Culturale ‘Armigeri del Piave, 7, 1998) рассказал о самоуправстве в отношении крестьян, стены домов которых обдирали добытчики селитры.

Монографические исследования, посвященные разновидностям лагунных уключин: Джильберто Пенцо, «Уключины: весла и гребля по-венетийски»[172] (Libreria Editrice Il Leggio, 2002); «Уключины», под ред. Саверио Пастора[173] (Cierre Edizioni, 2012).

Джорджо и Маурицио Кровато провели обзор всех регат, проводимых в городе и его окрестностях, в книге «Венеция – это регата. Путеводитель по гребным соревнованиям в лагуне и за ее пределами» (San Marco Press, 2014); она следует за книгой «Регаты и участники регаты. История гребли и истории о гребле в Венеции»[174] (Marsilio, 2004).

Биографическую справку о Елене Лукреции Корнаро-Пископия, первой в мире женщине, закончившей университет, можно найти в книге Руджеро Руголо «Легенда о Элене»[175] (Corte del Fontego Editore, 2013).

«El gondolier (Pope! Oeh!)» – популярная в Венеции песня, исполненная Умберто Да Преда в 1972 году.

Лицо

Весьма содержательный и богато иллюстрированный текст о способах ряженья в Венеции принадлежит Данило Реато: «Венецианские маски»[176] (Arsenale, 1988).

Роман, в котором Генри Джеймс сравнивает Венецию с интерьером квартиры, называется «Письма Асперна» (The Aspern Papers, 1888).

Путешествие Натана Хитреуса в Венето датируется 1579 г. (Iter Venetum). Опечатка Чарльза Келсалла допущена в журнале «The Pamphleteer», № 23, 1818 г., в статье «Замечания о Венецианской республике» (Remarks on the Venetian Republic).

Уши

«Скрытые сады Венеции» раскрыли Кристиана Мольди Равенна и Тьюди Саммартини для издательства Arsenale (2012) с фотографиями Джанни Беренго Гардина[177].

Слепой писатель, «видящий» город благодаря непогоде, – это Джон Мартин Халл, «Il dono oscurо» – «Темный дар» («Touching the Rock: An Experience of Blindness», 1990 – «Прикосновение к камню: опыт слепоты»; Adelphi, 2019).

Рот

Ученый-фонетист Лучано Канепари придумал изящный метод транскрипции венецианских звуков, применив его, помимо всего прочего, к текстам лагунных групп регги, фанка и сальсы, популярных в конце двадцатого – начале двадцать первого веков, таких как «Pitura Freska», «Zoo Zabumba» и «Batisto Coco». Но я как-то не решился следовать его методе, чтобы не наделать ляпов.

Лоренцо Томазин со знанием дела написал занимательную «Историю лингвистики Венеции»[178] (Carocci, 2010). Очаровательна и «Венетийская азбука. Сентиментальное путешествие по словам области Венето» Паоло Малагути[179] (Santi Quaranta, 2011). Конечно, слова венетийские, но почти все они употребляются и в Венеции.

Необыкновенная история Пьетро Кверини – шесть столетий назад он оказался в Норвегии и привез в Венецию вяленую треску, послужила основой романа Франко Джилиберто и Джулиано Пьована «Вдали от Венеции. Невероятное путешествие Пьетро Кверини за Полярный круг в XV веке»[180] (Marsilio, 2008).

Что до лагунных разносолов, держи под рукой и у плиты классическую поваренную книгу «За столом с нашими стариками» Мариу Сальватори де Дзульяни[181] (Franco Angeli Editore, 1976). Есть только одна проблема: книга написана на венецианском.

По поводу бáкаро см. книгу Элио Дзордзи «Венецианские таверны»[182] (Zanichelli, 1928; переиздана Filippi Editore, 1967).

Огромное количество сведений и документов о том, как обеспечивался город, содержится в каталоге прекрасной выставки «Вода и еда в Венеции. Истории лагуны и города», кураторы Донателла Калаби и Людовика Галеаццо[183] (Marsilio, 2015).

Нос

Роман Марио Ригони Стерна об отступлении из России называется «Заснеженный сержант»[184] (Einaudi, 1953).

Сотни «Пословиц области Венето» собраны Джованни Антонио Чиботто[185] (1966; Giunti, 2002).

Обзор уличных игр венецианской детворы дан в книге Андреа Пенсо «Игры нашего детства в Венеции, Триесте, Фриули»[186] (Corbo e Fiore, 1999).

Знаменитый пассаж «Божественной комедии», где Данте сравнивает деготь, применявшийся на верфях Арсенала, с «густой смолой», в которой топят души мздоимцев, взят из «Ада», песнь XXI, стихи 7–15.

Мадонна Лизетта Квирино – это юная дурочка из венецианской новеллы «Декамерона» (IV, 2), уверенная в том, что спит с «архангелом Гавриилом».

Шекспировский «Отелло» многим обязан новелле о венецианском мавре из сборника «Экатоммити» – «Сто новелл» (III, 7) феррарца Джамбаттисты Джиральди Чинцио (1565).

Лунардо – это угрюмый глава семейства из шедевра Карло Гольдони «Самодуры» (1760).

Графиня Ливия, главная героиня «Чувства» Камилло Боито (1883), обязана фамилией Серпьери одноименному фильму Лукино Висконти (1954).

Мисс Бордеро чахнет в Венеции в упомянутых выше «Письмах Асперна» Генри Джеймса.

Густав фон Ашенбах – достославный турист из «Смерти в Венеции» Томаса Манна (1912) и фильма Лукино Висконти (1971).

«Андреас, или Соединенные» – незаконченный венецианский роман Гуго фон Гофмансталя (1913).

Речь идет о суперклассиках. Их произведения опубликованы во многих издательствах.

Корто Мальтезе – всегда готовый прийти на помощь искатель приключений, этакий денди-мессия; путешествует по всему миру и время от времени заезжает в Венецию. С 1967 года и по настоящее время обитает в комиксах, точнее, в «рисованной литературе», как впервые ее назвал изобретатель таковой Хьюго Пратт.

Наконец Колина постигает печальная участь на глазах у Мэри в «Cortesie per gli ospiti» – «Утешении странников» (The Comfort of Strangers, 1981; Einaudi, 1983) Иэна Макьюэна. В этом романе автор досконально описывает город, ни разу его не называя.

Глаза

Другой роман Генри Джеймса о раскаявшемся террористе называется «Principessa Casamassima» – «Княгиня Казамассима» (The Princess Casamassima, 1886).

Обзором попыток противодействовать эстетической радиоактивности является работа Предрага Матвеевича «Венеция минимальная»[187] (Druga Venecija, Garzanti, 2009).

Сборник местной архитектуры XX века и современности можно найти в книге «Венеция: архитектура, город, пейзаж» под редакцией Бруно Дольчетты и Дунии Миттнер[188] (Mancosu Editore, 2005).

Альдо Андреоло и Элизабетта Борсетти переписали имеющиеся в городе мемориальные доски в книге «Венеция помнит. Лица, жизни и дела венецианцев и „чужаков“, запечатленные городом в мраморе»[189] (Le Altane, 1999).

Все тайны ниссиоэти раскрыты в монументальном труде «Венецианские достопримечательности» Джузеппе Тассини[190] (1863; Filippi Editore, 1990). Паоло Пиффарерио и Пьеро Дзанотто подготовили версию этой книги в виде комиксов в нескольких томах «О чем говорят нициолето»[191] (Biblioteca de «Il Gazzettino», 2012).

Еще один оригинальный способ путешествия по городу – останавливаться на вершине каждого моста, чтобы почитать о его истории и связанных с ним рассказах в книге «Мосты Венеции» Тициано Риццо[192] (Filippi Editore, 1983).

В книгах Альберто Тосо Феи ты найдешь великое множество героев, как исторических, так и легендарных, которые ходили по калле и разоряли лагуну. Вот некоторые из этих книг: «Самые странные истории и места Венеции» (Newton Compton, 2018); «Тайная Венеция дожей» (Newton Compton, 2015); «Тайны Венеции» (Studio LT2, 2012), «Тайны Большого канала» (Studio LT2, 2009), «Тайны лагуны и рассказы о ведьмах»[193] (Elzeviro, 2005).

Знаменитый эрудит девятнадцатого века Джузеппе Тассини оставил нам «Самые громкие смертные приговоры» и «Разврат в Венеции»[194] (Filippi Editore).

Цитата про мумию в Музее естественной истории взята из книги «Экспедиции к истокам Нила» Джованни Миани[195], изданной Гаэтано Лонго в 1865 году в Венеции. Увлекательную реконструкцию путешествий Миани на основе его дневников осуществила Грациелла Чивилетти в книге «Венецианец в Африке»[196] (EriEdizioni Rai, 1991).

Алессандро Гаджато составил каталог всех церквей Венеции в двух томах: «Разрушенные церкви Венеции и островов Лагуны» (Supernova, 2019); и «Перепрофилированные или закрытые церкви в Венеции и на островах Лагуны»[197] (Supernova, 2020).

Кожа

Во время отдельных психотерапевтических сеансов Роберта Гуарниери записала сны венецианцев, связанные с водой лагуны, в статье «Пусть будет хотя бы земля»[198], в журнале «Altrochemestre», № 3, лето 1995 года.

Бруна Бьянки реконструировала политические дебаты и бизнес-решения, которые привели к строительству порта Маргера в главе «Венеция в годы Первой мировой войны» в книге «История Венеции. Двадцатый век», под редакцией Марио Исненги[199] (Istituto della Enciclopedia Italiana, 2002).

Подробное описание перемен, произошедших в Венеции, Местре и Маргере после взятия курса на индустриализацию, дал Карло Рубини в книге «Великая Венеция за короткий век. Путеводитель по топографии незавершенной метрополии (1917–1993)»[200] (Cierre Edizioni, 2016).

Джанфранко Беттин рассказал вместе с Маурицио Дианезе об ущербе, нанесенном здоровью работников химической промышленности в Маргере, и об их борьбе за справедливость, в расследовании «Нефтекиллер» (Feltrinelli, 2002), а также самостоятельно, в романе «Крекинг»[201] (Mondadori, 2019).

Жить в Венеции сегодня – ответственное жизненное решение. Поэтому очень интересны сборники свидетельств нынешних жителей по сравнению с воспоминаниями предыдущих поколений: «Когда были венецианцы. Рассказы о городе и лагуне», под редакцией Катерины Фаломо (La Toletta Edizioni, 2010); «Новые венецианцы. Рассказы, видения, страсти и надежды», под редакцией Катерины Фаломо (La Toletta Edizioni, 2011); «Венецианцы по своей воле. Истории тех, кто решил жить в лагуне», под редакцией Катерины Фаломо и Мануэлы Пивато (La Toletta Edizioni, 2012); «(Почти) знаменитые венецианцы. 282 способа почувствовать город», под редакцией Альберто Фиорина, Себастьяно Джорджи, Алессандро Риццардини (La Toletta Edizioni, 2012); «От каранта лагуны. Голоса для Венеции», под редакцией Джованни Бенцони[202] (La Toletta Edizioni, 2020).

Редкие церковные подклеты раскрыты в великолепных «Криптах Венеции. Канувшие пространства средневекового христианства», под редакцией Мануэлы Дзордзи[203] (Carthesia, 2018).

Уильям Делло Руссо и Николό Миана задокументировали то, что можно увидеть на фоне Венеции ясным днем в книге «Венеция и Доломиты»[204] (Sime Books, 2016).

Спасибо Марии Дзанини, Эрнани и Даниэле Скарпа; Паоло Верри, предложившему написать эту книгу, первоначально предназначавшуюся для старшего школьного возраста, и Эдии Маненте, убедившей меня написать ее; Альберто Ролло, прочитавшему книгу двадцать лет назад, открывшему ее заново и подтолкнувшему меня адресовать книгу всем – юным и взрослым, а также подсказавшему ее название.

Спасибо также Стефано Бассанезе, Марко Белполити, Карле Бенедетти, Джанфранко Беттину, Дарье Биньярди, Карло Болдрину, Ромоло Бугаро, Диего Калаону, Камилле Коттафави, Маурицио Кровато, Руджеро Кровато, Джиджи Д’Анна, Валерии Де Лаццари, Казимиро Ди Крешенцо, Маурицио Дианезе, Софии Фабрис, Костанце Фенегони Варотти, Роберто Ферруччи, Антонелле Фьори, Авроре Фонда, Алессандре Галлетта, Кристиане Джакометти, Джулиане Джампьетро, Кьяре Джиролами, Даниэле Лотта, Диого Майнарди, Витторио Маркьори, Раулю Монтанари, Антонио Мореско, Мауро Муссолин, Энрико Ратти, Пьеро Верени, Лючии Веронези.

Особая благодарность ДжоЭнн Локтов, предложившей мне написать предисловие к фотоальбому, который она составила «Черно-белая мечта о Венеции»[205] (Bella Figura Publications, 2018); а также Луке Кампиготто, автору фотографий в книге «Венеция. Водные истории»[206] (Silvana Editoriale, 2018).

Хвост

Далее следует мини-антология текстов о Венеции. Всего на нескольких страницах представлены свидетельства людей, установивших с Венецией весьма распространенные виды отношений: иностранного туриста (Мопассан), иностранного резидента (Маинарди), уроженца Венеции, живущего за ее пределами (я), уроженца Венеции, вернувшегося в город (я).

1. Статья Ги де Мопассана «Venise» [ «Венеция»] была опубликована в газете «Жиль Блас» от 5 мая 1885 года. Насколько мне известно, по-итальянски не издавалась. Для меня это повод лишний раз перевести одного из моих любимых писателей. В этой короткой статье отражены главные впечатления, которые мы выносим от посещения Венеции.

В первую очередь мы ощущаем толщу языковых пластов, груз предшествующих суждений и очерков. Затем обнаруживаем, что вода грязная, а город крайне мал в сравнении с масштабом его славы. Мне вспоминается рассказ Джеймса Грэма Балларда. В 2001 году изобретают машину времени. Телевидение снимает наиболее значимые исторические события и транслирует их на весь мир. Однако после начальной эйфории зрители разочарованы скудостью антуража, в котором происходили переломные моменты всемирной истории. Мопассан путешествует в машине мифического пространства. Он попадает в парадоксальную ситуацию, в которой оказываются все, кто приезжает в Венецию. Миф притягивает его и заставляет снимать мифическую пленку, обволакивающую самый миф. Демифологизация в конечном счете приводит к созданию обновленных мифов, полирует потускневшую латунь, гарантирует поддержание мифа.

Любопытно отметить, что письмо Мопассана задыхается в превосходных степенях и довольно приторном наборе хвалебных эпитетов, когда ему приходится платить установленный налог на монументальную красоту в виде пространных описаний.

Еще любопытнее то, что Мопассан выбирает Джамбаттисто Тьеполо «элегантного и кокетливого», по его мнению, наилегчайшего из венецианских живописцев. Тьеполо – художник, которым, по выражению автора, восхищаются меньше остальных, однако его куда легче переносить. Французский писатель находит в его живописи облегчение от венецианской эстетической тяжести. При этом он постоянно ищет в искусстве противоядие от искусства. Культурный долг заставляет относиться к красоте с уважением. Мопассан не в состоянии выйти из музея, он лишь отходит в местечко попрохладней перевести дух.

2. Рассказ «Камни-убийцы» написан для Радио-Раи в форме короткой радиопостановки. Вышел в эфир 30 июня 1997 года в передаче «Созвучия»[207]. В 1999 году опубликован в сборнике «Зона. Проза из глубинки»[208] (Editrice Zona). Здесь рассказ незначительно переработан.

3. «Инструкции по защите от красоты» – это дополненная версия нескольких параграфов из главы «Глаза». В сокращенном виде вышел в газете «Унита» от 5 августа 1996 года. В тексте упоминаются фотоаппараты и видеокамеры, но еще не смартфоны, а главное, сказано, что в городе проживает около семидесяти тысяч жителей; за двадцать лет их число сократилось до пятидесяти тысяч.

4. «Мост Жвачек» – это дополненная версия параграфа о мосте дель Винанте из главы «Руки». Написан в 1993 году. До выхода этой книги не публиковался.

5. Этюд бразильского писателя Диого Маинарди «Позабыться в Венеции» опубликован в 1995 году в пятиязычной книжечке, которую раздавали молодым туристам, пребывавшим в Венеции. Книжечка вышла под нашей с Роберто Ферруччи редакцией и опубликована департаментом молодежи муниципалитета Венеции в рамках проекта «Rolling (writing) Venice»[209].

Диого Майнарди написал великолепную книгу «Падение. Воспоминания отца в 424 шагах» (A quesa. As memorias de um pai em 424 passos, 2012; Einaudi, 2013). Мне посчастливилось перевести ее на итальянский язык. Среди прочего в ней рассказывается о коварстве венецианской красоты. На первых страницах книги Диого идет в больницу, расположенную в старинной Скуоле ди Сан-Марко на кампо Сан-Джованни-э-Паоло. С ним жена, она волнуется, ей не хочется там рожать, но он очарован готическим фасадом больницы, спроектированным Пьетро Ломбардо в XII веке, и говорит ей: «С таким фасадом я приму даже увечного ребенка». Из-за халатности врача во время родов ребенок родится с непрогрессирующим церебральным параличом.

6. Этюд «Инструкции для излишне коварных соблазнителей» опубликован в журнале «Gondola Days», № 1, 2012. Здесь приведен с некоторой правкой.

7. «Фатум в Венеции» вышел в журнале «Italia Nostra», № 463, в июне 2011 г.

Венеция Ги де Мопассан[210]

Венеция! Есть ли город более изумительный, более прославленный, более воспетый поэтами, более желанный для влюбленных, более посещаемый и более знаменитый?

Венеция! Есть ли на человеческих языках имя, которое породило бы больше грез, чем это имя? К тому же оно красиво, благозвучно и нежно; оно мгновенно вызывает в душе блестящую вереницу воспоминаний и открывает кругозоры волшебных снов.

Венеция! Одно это слово уже зажигает душу восторгом, оно возбуждает все, что есть в нас поэтического, оно напрягает всю нашу способность к восхищению. И когда мы приезжаем в этот странный город, мы неминуемо смотрим на него глазами предубежденными и восхищенными – глазами наших грез.

Ведь человек, странствуя по свету, почти неизбежно скрашивает своей фантазией то, что он видит пред собою. Путешественников обвиняют в том, что они лгут и обманывают тех, кто читает их рассказы. Нет, они не лгут, но они гораздо больше видят мысленным взором, чем глазами. Нас очаровал роман, нас взволновал десяток-другой стихов, нас пленил рассказ – и вот нами овладевает своеобразная лирическая восторженность путешественников; мы заранее горим желанием увидеть ту или иную страну, и эта страна неотразимо нас очаровывает.

Ни один уголок земли не дал столько поводов, как Венеция, для этого заговора энтузиастов. Когда мы впервые попадаем в ее столь прославленные лагуны, мы почти не в силах бороться с нашим уже сложившимся заранее впечатлением, не в силах испытать разочарование. Человек, который читал, грезил, который знает историю того города, куда он приехал, человек, пропитанный мнениями всех тех, кто посетил этот город раньше него, – этот человек приезжает с почти готовым впечатлением: он знает, что ему надо любить, что презирать, чем восхищаться.

Поезд сначала пересекает равнину, усеянную причудливыми озерами; она напоминает географическую карту с океанами и материками. Потом земля мало-помалу исчезает; поезд бежит по насыпи; вскоре он влетает на необъятный мост, уходящий в море, туда, где над неподвижной и беспредельной гладью вод вздымает свои колокольни и здания далекий город. По сторонам время от времени появляются небольшие островки, на них виднеются фермы.

Мы въезжаем в вокзал. У набережной ждут гондолы.

Справедливо прославлено изящество гондол: длинные, узкие и черные, вытянутые с обоих концов и заостренные, они заканчиваются спереди причудливым и красивым носом из блестящей стали. Гребец, стоя позади пассажиров, управляет гондолой при помощи весла, опирающегося на прикрепленную к правому борту изогнутую деревянную уключину. Вид у гондолы кокетливый и строгий, нежный и воинственный; она пленительно баюкает плывущего в ней пассажира, растянувшегося на чем-то вроде кушетки. Мягкость этого ложа, упоительное покачивание лодки, ее быстрый ровный ход рождают в нас необычайное и сладостное ощущение. Ничего не делаешь и движешься вперед, покоишься и любуешься, чувствуешь, как это движение ласкает тебя, ласкает твой дух и твою плоть, и ощущаешь одно непрерывное физическое наслаждение, глубокую душевную удовлетворенность.

Во время дождя посреди этих лодок устанавливается маленькая, покрытая черным сукном каюта из резного дерева с медными украшениями. Тогда гондолы скользят непроницаемые, темные и мрачные, подобные плавучим гробам под траурным крепом. Чудится, что они несут в себе тайны смерти, тайны любви; порою за их узким окном появляется красивое женское лицо.

Мы плывем вниз по Большому каналу. Удивителен прежде всего самый вид этого города: его улицы – это реки… реки, или, вернее, сточные канавы под открытым небом.

Вот поистине то впечатление, которое получаешь от Венеции, после того как оправишься от удивления первых минут. Чудится, что какие-то шутники-инженеры взорвали тот каменный, пролегающий под мостовою свод, который скрывает эти загрязненные воды во всех других городах мира, и заставили жителей плавать по сточным канавам.

И однако, некоторые из этих каналов – самые узкие – бывают иногда причудливо живописны. Старые, изглоданные нуждою дома отражают в них свои полинялые, почерневшие стены и уходят в них своими грязными и потрескавшимися основаниями, словно оборванные бедняки, моющиеся в ручьях. Каменные мосты, перекинутые через эту воду, опрокидывают в нее свое отражение, обрамляя ее двойным сводом: одним кажущимся и одним действительным. Вам грезится обширный город с огромными дворцами – так велика слава этой древней царицы морей. Вы удивляетесь тому, что все здесь такое маленькое-маленькое! Венеция – это только безделушка, странная, очаровательная художественная безделушка, потускневшая, полуразрушенная, но гордая прекрасной гордостью, воспоминанием о своей древней славе.

Все кажется руинами, все как будто готово рухнуть в воду, над которой стоит этот обветшалый город. Фасады дворцов попорчены от времени, запятнаны сыростью, изъедены проказой, разрушающей камни и мрамор. Некоторые из них едва заметно покосились набок, словно они устали стоять так долго на своих сваях и готовы упасть.

Вдруг горизонт раздвигается, лагуна ширится; там, направо, появляются острова, покрытые домами, а налево – изумительное здание мавританского стиля, чудо восточного изящества и пышной красоты. Это Дворец дожей.

Не буду рассказывать о той Венеции, которая у всех на устах. Площадь Сан-Марко похожа на площадь Пале-Рояль, фасад ее собора напоминает картонный фасад кафешантана, но ничего нельзя представить себе более безупречно прекрасного, чем внутренность этой церкви. Обворожительная гармония линий и тонов, тускло мерцающие среди строгого мрамора старинные золотые мозаики, изумительные пропорции сводов и глубинных частей церкви, божественная соразмерность целого, спокойно льющийся свет, благоговейно озаряющий колонны, невыразимое ощущение, которое глаз подсказывает душе, – все это делает собор Св. Марка неподражаемым образцом законченного совершенства.

Но, созерцая этот бесподобный шедевр византийского искусства, поневоле задумаешься и сравнишь его с другим религиозным сооружением, также непревзойденным и столь отличным от Св. Марка: это построенный среди серых волн северного моря памятник готической архитектуры, та ювелирно обработанная гранитная громада, которая одиноко высится в огромном заливе горы Св. Михаила.

В чем Венеция безусловно не знает себе равных – это в живописи. Венеция была родиной, матерью нескольких первоклассных мастеров, с которыми можно ознакомиться как следует только в ее музеях, церквах и дворцах. Тициан, Паоло Веронезе раскрываются в подлинном блеске своего гения лишь в Венеции. Эти художники осенены славой во всем ее могуществе и размахе. Но есть другие, незаслуженно малоизвестные во Франции, хотя они почти не уступают упомянутым мастерам: таковы Карпаччо и особенно Тьеполо, величайший из мастеров стенной росписи – прежних, современных и будущих. Никто не умел, как он, раскинуть по стене тонкие линии человеческого тела, чувственно обольстительные оттенки красок, все то очарование, каким облекает природу своеобразное волшебство искусства. Элегантный и кокетливый, как Ватто или Буше, Тьеполо особенно отличается изумительной и неотразимой силой воздействия. Вы можете восхищаться другими больше, чем им, но то будет восхищение рассудочное, – никто не может вас захватить так, как Тьеполо. Изобретательность его композиций, неожиданность рисунка, разнообразие орнамента, не тускнеющая, неповторимая свежесть его колорита невольно рождают в нас желание вечно жить под одним из этих бесподобных сводов, украшенных его рукой.

Быть может, самое восхитительное из того, что оставил этот великий художник, находится в полуразрушенном дворце Лаббиа. Тьеполо расписал в этом дворце целый огромный зал. Все в этом зале принадлежит его кисти: роспись потолка, стен, обстановки и архитектурных украшений. Сюжет – история Клеопатры, но венецианской Клеопатры XVIII века – занимает четыре стены зала, выходит через двери, развертывается под мраморными сводами, за написанными художником колоннами. Действующие лица сидят на карнизах, опираясь локтями и ногами на орнамент; они населяют зал своей очаровательной и пестрой толпой.

Говорят, дворец, в котором находится этот шедевр, продается! Как бы хорошо в нем жилось!

(1885)

Камни-убийцы

Д-р Хоффман. Первое самоубийство совершено в пятницу пятнадцатого апреля, между четырьмя и шестью утра.

Инспектор. Таково заключение судебно-медицинской экспертизы. Правда, патологоанатом был не вполне уверен.

Д-р Хоффман. Вы сомневаетесь в компетенции своих коллег, инспектор?

Инспектор. Вот еще. Теперь и вы мой коллега… И сдается, останетесь им надолго, учитывая сложность этого дела.

Д-р Хоффман. Я бы сказал, всех трех дел.

Инспектор. Остановимся пока на этом.

Д-р Хоффман. Самоубийца повесился на одной из фасадных статуй церкви дельи Скальци, за тентом, укрывавшем строительные леса. Тент как раз собирались снять.

Инспектор. Церковь только отреставрировали.

Д-р Хоффман. В эти дни снимали леса. На очистку почерневшего камня ушли годы. Долгий труд. В конечном счете церковь вновь обрела былое великолепие.

Инспектор. Признаюсь, даже у меня дух захватывает. Наверное, оттого, что церковь долго простояла под тентом.

Д-р Хоффман. Это первый памятник, предстающий перед туристами на выходе с вокзала. Они волей-неволей проходят мимо, едва ступив в город.

Инспектор. Труп висел на веревке, привязанной к шее статуи.

Д-р Хоффман. Как воплощение несостоятельности человека в сравнении с вечным совершенством.

Инспектор. В каком смысле?

Д-р Хоффман. Ну, он повесился на безупречном образе. Труп смертного висит на незыблемой статуе святого!

Инспектор. Значит, по вашей версии…

Д-р Хоффман. По моей версии и способ самоубийства – повешение, и его место содержат в себе вполне определенное послание.

Инспектор. Если я правильно помню, в своем заключении вы написали: «Данное самоубийство представляет собой налог на красоту в виде страха. Взимается с приезжих в Венецию».

Д-р Хоффман. А вы весьма дотошны, инспектор. Помните слово в слово сделанные мной выводы.

Инспектор. Это мой долг, долг. Тут мы переходим ко второму делу…

Д-р Хоффман. Второе дело содержит в себе еще больше сложностей. Самоубийство – это, как известно, способ передачи информации.

Инспектор. Даже когда самоубийца не оставляет никакой записки?

Д-р Хоффман. Разумеется. Самоуничтожение – это как последнее слово самоубийцы, который не сумел высказаться иначе. Проще покончить с собой, чем сказать правду о себе.

Инспектор. На этот раз самоубийца приковал себя за лодыжки и запястья к причальной свае на Большом канале.

Д-р Хоффман. Да, в ночь на девятое мая. Скорее всего, он дождался, когда прилив накроет его полностью, и таким образом утопился. Ужасная смерть.

Инспектор. И весьма экстравагантная.

Д-р Хоффман. Заметьте, эта причальная свая находится…

Инспектор. …у пристани Ка-д’Оро – Золотого дома. И этот памятник недавно отреставрировали.

Д-р Хоффман. Я сейчас вспомнил об одном моем старом пациенте, тоже венецианце. Покончил с собой при схожих обстоятельствах несколько лет назад.

Инспектор. Вы хорошо его знали?

Д-р Хоффман. Почти вовсе не знал. Он начал проходить у меня курс лечения всего за три дня до гибели.

Инспектор. Слишком мало времени даже для такого гениального ученого, как вы.

Д-р Хоффман. Я и не мог вселить в него в одночасье твердую веру в жизнь. Я не успел разобраться в истинной причине его суицидальных настроений.

Инспектор. Но после его смерти вы изучили бумаги покойного.

Д-р Хоффман. Близкие передали мне его дневник. Так я узнал, что этот человек был одержим красотой Венеции. Город вызывал у него чувство невыносимого удушья.

Инспектор. Что-то вроде синдрома Стендаля.

Д-р Хоффман. Я бы не сказал… Так судят о психологии на ток-шоу.

Инспектор. Которые, как мне кажется, вы сами охотно посещаете.

Д-р Хоффман. Ну… После обнародования моих инновационных теорий, да, в последнее время я получаю приглашения на телевидение. Приходится заниматься популяризацией. Это тоже часть нашей миссии ученых.

Инспектор. Хорошо, хорошо, не хотел вас прерывать.

Д-р Хоффман. Я говорил, что не стоит путать отдельно взятую непереносимость красоты с постоянным пресыщением красотой. Воздействию синдрома Стендаля могут подвергнуться лишь незадачливые туристы. Они приезжают в Венецию со своих уродливых окраин, подлинных кладбищ для живых мертвецов. Попадая в этот город, турист, привыкший к подобным пейзажам, ясное дело, чуть не теряет сознание. Он не в состоянии вынести в таких мощных дозах красоту, которую разом обрушивает на него город. Но лишать себя на этом основании жизни… В конце концов, никто не запрещает ему собрать чемоданы и отправиться восвояси, где он полной грудью снова вдохнет загрязненного воздуха из любимых выхлопных труб.

Инспектор. А житель Венеции…

Д-р Хоффман. Житель Венеции вынужден до конца дней нести это тяжкое эстетическое бремя. Тот мой пациент чувствовал себя мышью в мышеловке. Его душило очарование калле шириной в метр… «В этих улочках глазу не уцелеть. Они зажмут его между живописным ракурсом и явленным памятником архитектуры, сомкнут глаза между изяществом моста и тенистой нежностью соттопортико…»

Инспектор. Вы выражаетесь как поэт, доктор.

Д-р Хоффман. Я процитировал отрывок из своего доклада на конгрессе психиатров.

Инспектор. В Питсбурге, если не ошибаюсь. Там вы сумели заявить о себе, как о самом…

Д-р Хоффман. Я сумел раскрыть связь между красотой и самоубийством. Не случайно этот человек был найден на калле дель Парадизо, одной из самых впечатляющих улочек Венеции.

Инспектор. Там, где барельефы на треугольном архитраве и оголенные балки выпирают из стен… И впрямь очень красивая улочка.

Д-р Хоффман. Однако для него она оказалась убийственной.

Инспектор. И в этом случае здесь проводились реставрационные работы. Калле совсем недавно открыли для прохода.

Д-р Хоффман. Действительно, во всех трех случаях мы столкнулись с памятниками, скрытыми на некоторое время от людских глаз. Это делало памятники, если можно так выразиться, более переносимыми, более человечными. Но вот строительные леса и подмости сняли. Для людей, отличающихся и без того обостренным восприятием, это было подобно обновленной эстетической волне. Она обрела невиданную доселе мощь и без малейших преград захлестнула их… Каждого из этих людей добила красота.

Инспектор. Однако человек, обнаруженный на калле дель Парадизо, отравился.

Д-р Хоффман. Да, но настоящего яду дал ему сам город.

Инспектор. Выходит, по-вашему, Венеция – это «серийный убийца»?

Д-р Хоффман. Вы приводите мое определение ради пущего эффекта. Оно, признаться, уже вызвало определенный отклик в СМИ. В действительности я употребил это выражение походя, в гораздо более детальном научном докладе.

Инспектор. Он доставил вам немало удовлетворения на всемирном конгрессе психиатров прошлой весной в Питсбурге.

Д-р Хоффман. Тот доклад и в самом деле пользовался большим успехом у моих заокеанских коллег. Что вы хотите – это же американцы… Нужно совсем немного, чтобы их поразить.

Инспектор. Однако вас причислили к самым оригинальным психотерапевтам наших дней. Хотя блестящей вашу карьеру не назовешь.

Д-р Хоффман. Напротив. Моя карьера шаг за шагом шла в гору благодаря моим заслугам. Нам, в отличие от полицейских, не нужен блат для повышения в должности.

Инспектор. Видите ли, в любых сферах есть те, кто пробивает себе дорогу, используя слегка сомнительные окольные пути. И среди вас, психиатров…

Д-р Хоффман. Обижаете, инспектор. Моя профессиональная этика…

Инспектор. Хорошо, хорошо. Однако оставим вашу карьеру психотерапевта. Чем вы занимались до этого?

Д-р Хоффман. До этого?

Инспектор. Вы пробовали пойти совсем по другому пути. Меня насторожили ссылки на технологию строительства, архитектурные метафоры, использованные в вашем отчете. Вы несостоявшийся архитектор, доктор Хоффман.

Д-р Хоффман. Как вы можете так говорить…

Инспектор. Что вы хотите… В перерывах между поисками блата я покопался в старых газетных вырезках. И наткнулся на ваши давнишние статьи. Те самые, в которых вы пытались доказать бессмысленность всякого рода реставрации. Вы дошли до того, что предлагали систематически сносить исторические постройки, именно для того, чтобы решить вопрос коренным образом.

Д-р Хоффман. Не понимаю, при чем здесь это.

Инспектор. Я помню ваш очерк о колокольне Сан-Марко. Она рухнула в начале двадцатого века и была восстановлена венецианцами по принципу «как была, где была». «Думать, что мы восстановили нечто, имеющее хотя бы отдаленное отношение к оригиналу – безумие. Тем более стоит навсегда сровнять его с землей». Я верно цитирую, доктор?

Д-р Хоффман. Это написано бог знает когда. Я был молод. Горяч.

Инспектор. А ваши восторженные заявления по поводу пожара в театре «Ла Фениче»? «Я не боюсь оказаться единственным, кто радуется случившемуся среди стольких лицемеров, рвущих на себе рубаху. Наконец-то мы имеем историческое здание, которое следует выстроить заново! Надеюсь, что свойственные этому городу похоронные настроения не выльются в безрассудные планы восстановить театр таким, какой он был. Довольно пребывать в рабстве у мертвых и зависеть от прогнившей эстетики наших предков. Уж они-то ни с чем не церемонились! Разве неоклассики уважали готику? Было ли бы у нас барокко, если бы семнадцатый век как по заученному повторил Возрождение? Благодаря пожару в „Ла Фениче“ приоткрылся путь к футуристической утопии!»

Д-р Хоффман. Журналистские натяжки. Никогда не верьте кавычкам в их интервью. В любом случае я уже не архитектор.

Инспектор. Вы так и не стали им по вине этого города. Вы ненавидите Венецию. Вы так и не простили Венеции ее дворцов и рио, калле и фондамента, церквей и соттопортико. Вас привезли сюда из Берлина в возрасте семи лет. Вы росли в окружении памятников, церквей, старинных зданий. В городе, где нет места для новых застроек. Где можно только реставрировать, восстанавливать, ремонтировать, уважать старину, почитать древность, поклоняться ветхости. В таком городе нужно отказаться от идеи чего-то неповторимого, вместо того чтобы оставить после себя след как в любом другом городе мира, отметину о своем пребывании на земле, собственную маленькую вешку.

Д-р Хоффман. Вы описываете условия невыносимые для архитектора…

Инспектор. В таких условиях можно дойти до безумия. Или выплеснуть его на других. По иронии судьбы именно за эти годы ваш родной город превратился в одну сплошную стройку. Вы сообразили, что тем временем ваш Берлин стал раем для архитекторов… Целые кварталы были выпотрошены и перепланированы!

Д-р Хоффман. Потсдамер-плац перекроили сверху донизу, придали ей веселую бесшабашность…

Инспектор. Вы не смогли этого вынести. Вы убили трех человек, которым нечего было опасаться красоты венецианских камней. Вы представили их жертвами саморазрушительного эстетического наваждения. Вы даже придумали теорию новой психопатии, став знаменитым за счет своих жертв. Вы стали идолом строителей-спекулянтов, вы предоставили доводы в оправдание злостных махинаций с жилищным строительством. А главное, вы отомстили Венеции, обвинив ее в том, что она является самым беспощадным серийным убийцей собственных жителей.

Д-р Хоффман. Но я…

Инспектор. …вы можете позвонить своему адвокату, доктор Хоффман.

(1997)

Инструкции по защите от красоты

В ходе реставрационных работ вокруг зданий возводятся строительные леса. Подмости и металлические трубы обтягивают синтетическими тканями серебристо-серого или темно-зеленого цвета. Эти материалы пришли на смену прежним решеткам из тонких трубок и прозрачного полотна из пластика.

Для более длительной реконструкции воздвигаются очень похожие на настоящие, но недолговечные ложные фасады из реек. Мы говорим «недолговечные», хотя стоят они годами. Ложные фасады – это конструкции в виде прямоугольника или домика с застекленными окошками. Они напоминают архитектурные работы Альдо Росси[211], такие как Всемирный театр. Эта плавучая деревянная конструкция стояла на якоре у стрелки Таможни во время Бьеннале 1979 года.

Когда в Венеции фасады церквей и дворцов закрывают ложными фасадами из синтетической ткани или досок, тем самым делают важное дело: берегут зрение горожан. Если фасад – это кивок (головой), как пинок – толчок (ногой), то не следует забывать, что жители Венеции непрерывно получают эти визуальные тычки. Нельзя остаться целыми и невредимыми в такой эстетической среде, которая изо дня в день подвержена действию токсинов красоты. Было бы неуместно говорить в этой связи и о синдроме Стендаля. Принятие ежедневных визуальных доз калле, фондамента, кампьелло, каналов и рио несопоставимо с периодическим пресыщением красотой, которое испытывают случайные туристы. Как правило, чужеземцы приезжают сюда из городских конгломератов, где со знанием дела сплетены и беспорядочно перемешаны смог и базилики, барачность и барочность, светофоры и колокольни. Меж тем как венецианцы растут в переизбытке красоты, не имея тех средств защиты, которыми запасаются туристы. Не родился еще тот венецианец, который проворно выхватит фотоаппарат из-за боязни эстетического инсульта перед Золотым домом или Мостом вздохов. При этом ему, возможно, понадобится пройти мимо них в течение дня не раз и не два. Надо заметить, что в Венеции фотообъективы туристов нацелены не только на всемирно известные памятники. Весь город сплошь общелкан фотоаппаратами, засмотрен жужжащими видеокамерами. Это означает, что чуть ли не каждый рио, каждая калле, пешеходная рива вдоль канала (фондамента), каждые кампьелло или мост испускают, излучают, изливают красоту сверх всякой меры.

Сколько активных источников красоты в Риме или Флоренции? Двадцать пять, семьдесят семь, сто одиннадцать? В Венеции такой подсчет просто немыслим. Подобно счетчикам Гейгера в Чернобыле в 1986 году, в Венеции счетчики Баумгартена трещат, зашкаливая. Они указывают на высокий уровень распространения красоты по всей территории города. Нас интересует даже не то, что замеры часто достигают пиков прекрасного, а то, что средние показатели никогда не опускаются ниже живописного. Свидетельством тому так называемая малая Венеция, ставшая известной благодаря художникам-реалистам девятнадцатого века. Это не высокопарные картины площади Сан-Марко, восходящие к Каналетто, а заурядные виды безымянных каналов, написанные всевозможными Рубенсами Санторо, Алессандро Милези, Джакомо Фавретто, Пьетро Фраджакомо, Гульельмо Чарди.

От такого излучения некуда скрыться. У туристов есть возможность с легкостью нейтрализовать и законсервировать его в фотоаппаратах и видеокамерах. При срабатывании эстетического датчика, вмонтированного в туриста (обычно датчик настроен на режим «китч»), последний моментально укрывается от лучей красоты (или благолепия), исходящих от городского пейзажа. Это позволяет ему избежать опасности смертельного заражения.

А что же бедные венецианцы? Известно, что окончательный упадок Светлейшего града со всей очевидностью проявился во второй половине восемнадцатого века. Историки и архивариусы довольствуются избитым перечнем экономических и политических причин. Однако их замусоленный библиографическими карточками перст не указует на главную причину лагунных неурядиц. Они объясняются лишь одним обстоятельством: появлением в академических кругах нового раздела философских дисциплин. После выхода «Эстетики» (Франкфурт, 1750–58) Александра Готлиба Баумгартена пятидесятые годы восемнадцатого века ознаменовали прививку нового чувственного рецептора в психическом теле западного человека. И если каждая функция вызывает соответствующую дисфункцию, если каждый орган порождает свойственный ему недуг, то совершенный Баумгартеном перелом неизбежно привел к образованию бесконечного числа болячек, патологий и особых опухолей в новорожденном эстетическом органе.

Каковы же опасности, грозящие тем, кто десятилетиями с утра до вечера облучается благолепием? Какова патологическая конфигурация, клиническая картина организма, страдающего зависимостью от красоты?

Нет нужды воскрешать в памяти все этапы окончательного загромождения центра Венеции архитектурными красивостями за последние двести лет в еще пригодных для застройки местах. Достаточно припомнить их последствия. Неудержимый мор венецианцев. В настоящее время число горожан едва доходит до семидесяти тысяч единиц выживших заморышей. Жителей Венеции прозвали светлейшими, а не просто светлыми. Обратите внимание: это – ейшие выходит за пределы понятия «светлый», переливается через край нервного истощения, инфицирует идею безмятежной мудрости, раздувает ее, обозначая состояние болезненной апатии. Светлейшие – все равно что охваченные биохимическим экстазом, пребывающие в эндемическом ступоре, заторчавшие от богоданности, оттянувшиеся лучезарностью, подсевшие на благодозу.

Так пусть растут и ширятся строительные леса и подмости, эти гаранты периодических мораториев на пагубное действие ядерных фасадов. Глазу же потребно видеть предметы друг за дружкой и с некоторыми промежутками или на гладком фоне, именуемом «покоем», – весьма разумно писал в своем «Словаре архитектуры» сиенский архитектор первой половины девятнадцатого века Агостино Фантастичи. Сколько же «покоя», выражаясь фантастичиским языком, приносил венецианскому глазу до недавнего времени Золотой дом, законсервированный на долгие годы! Зрачок, вконец натруженный дворцами Большого канала, мог передохнуть на вертикальной площадке ложного дощатого фасада, насладиться «промежутком», прокатиться взглядом по «гладкому фону» ровно подогнанных реек. Какое утешение наблюдать за реставрацией фасада церкви дельи Скальци! На протяжении нескольких месяцев она закрыта подмостями, обтянутыми синтетической тканью в сеточку светло-серого цвета. Ветреным днем сетка от края до края собирается в сборки небольшими волнами, словно бассейн, вставший на дыбы, или перпендикулярный пруд.

К несчастью, отдельные фасады излучают красоту с такой силой, что вовсе не поддаются консервации. Даже болгарский художник Христо, прославившийся масштабной инсталляцией «Загадки Исидоры Дюкасс» Мана Рея, не смог бы упаковать этакую махину благолепия. Простаки радуются тому, что реставраторы позаботились расписать полотна строительных лесов под фасады Золотого дома и Часовой башни. Теперь, на время реставрационных работ туристы будут созерцать хотя бы их подобие. Они и не ведают, чем все кончилось: фасады сами воспроизвели свое мощнейшее изображение на поверхности оберточного полотна!

Куда более тяжкий случай произошел на Сан-Марко. Уже несколько лет, как Дворец дожей перекрыт довольно изящными ширмами. На них не только воспроизведен фасад дворца в виде колоссального фотоизображения, но и нанесены смелые оптические иллюзии интерьеров. Реставраторы продублировали расписные потолки залов, золоченые карнизы, рамы и картины, на которых Светлейшая получает из рога изобилия дары Нептуна. Зрительный эффект достигается благодаря искусственным прорехам в стене, словно часть ее вдоль периметра дворца разрушена сокрушительным орудийным залпом, что и позволяет увидеть внутреннюю перспективу. Все – и венецианцы, и туристы, этому только рады. Пусть мнимое, но довольно оригинальное утешение после долгого визуального запрета, наложенного реставрационными работами. Лишь я, лишь я один знаю, что огромные прорехи, изображенные на полотне, не были так задуманы: то взорвался сам образ дворца! Невиданное явление, перед которым блекнет банальное проступание контуров Золотого дома или Часовой башни. Попытка обуздать гигаизлучение дворцовых красот вызвала чудовищную реакцию. Концентрация благолепия в розоватом коробе дожей и напластование образов, скопившихся внутри дворца, таковы, что они разорвались, пустившись наперегонки, лопаясь, как бубоны или бомбы, как зримые громы, продырявив не только утлое реставрационное полотнище, но и бандаж фасадной заставки.

Бог зрения, спаси наши очи!

(1996)

Мост Жвачек

Когда вы спускаетесь по ступенькам моста дель Винанте, перед входом в соттопортико ваш взгляд замирает от изумления. Несколько лет назад какой-то прохожий, вместо того чтобы сплюнуть американскую жвачку в канал, прилепил ее, вытянув руку, к перекрытию над головой. Я не в силах установить достоверно, является ли нынешнее разрастание жвачек, налепленных на штукатурку, следствием соревновательного почина между случайными жвачными прохожими или сногсшибательной катаральной плодовитости отдельно взятого безумного пачкуна.

Наверное, более тщательный анализ отпечатков, оставленных на жвачке большим пальцем давильщика, помог бы раскрыть эту тайну. Представьте себе примерного ученика геодезического училища или служащего морского агентства, который каждое утро идет в школу или офис и каждый раз, проходя через подворотню, прилепляет к стене слог из вещества, замешенного на его настроении. Мазком, достойным кисти Де Пизиса[212], он зашифровывает на штукатурке чарующий дневник своих секреций, скрепляет печатью из обсосанного сургуча будничное ощущение бессмысленности жизни. В день по пережевку, не спеша, в неумолимой прогрессии.

Славно было бы увидеть по завершении этого труда грандиозную автобиографию «Густолунго», волнующий триумф «Бигбабола», невероятный апофеоз «Вивидента»[213], куда более убедительные, чем любое уорхоловское рассуждение о развитом капитализме.

И не окажется ли наш неведомый жвачкодав педантичным пуантилистом, гуммиарабическим новатором и эпигоном Сера? Достаточно набраться терпения, и внешне беспорядочная лепня постепенно сложится в продуманный рисунок, заранее выписанное изображение. Каждый комочек из латекса заявит о своей значимой позиции в пыльцевой мозаике крупитчатого визионерства. Тогда самая что ни на есть размазанная тамариндовая харкотина, самая дальняя засохшая козюля из чувин-гама с яблочным вкусом обретут смысл в общей картине. Возможно, это будет зрачок Афродиты или ноготок мизинца ноги Девы Марии.

Уже сейчас, стоя на ступеньках моста дель Винанте, я напрасно пытаюсь протянуть логическую нить от пункта А к пункту Б. Я безуспешно объединяю, сочетаю, подгоняю, прокладываю курс с помощью бамбуковых палочек на карте из камушков океанского архипелага. Я тку фрактальные полотна паука-пьяницы, набрасываю угловатые карикатуры, чтобы придать орлиный профиль этому несусветному созвездию. Я малюю каракулями клубящиеся клубки, как попало борозжу шариковой ручкой бесконечные тропинки бестолковой «Зашифрованной дорожки», заполняю фломастером помеченные точкой, перемешанные и таинственные клеточки в рубрике «Что появится?»[214].

Жевал ли, пережевывал ли наш неведомый жвачкомарака каждый свой бабл-гам до тех пор, пока не добивался того оттенка, который соответствовал его искусству? Это мы, жалкие смертные, пережевываем «Бруклин»[215] на сосочках языка, чтобы выжать его банальную вкусовую эссенцию! А наш жвачных дел мозаист не печется о вкусе, он впивается в Чистый Цвет! Его язык – палитра! Его полость рта – жевательная краскотёрня! Его нёбо – ступка, коренной зуб – пестик. Он растирает и смешивает неописуемо приятные на вкус синестетические тона, смягчает розоватую мясистость малиновой подушечки анемичной белизной йогуртовой пластинки, оживляет желтушную банановую резинку мощным «Вигорсолом»[216] с привкусом манго и грейпфрута.

Вероятно, и следы его клыков оставлены не просто так. Их до сих пор легко распознать на жвачках, прилепленных к штукатурке. В один прекрасный день зубные слепки и смазанные вмятины от подушечек пальцев составят микробный нанорельеф, накарябанный пазл, резьбу ногтем, гравюру прикусов, муравейник рустованных впадин. Они заиграют множеством отблесков на иконе, на образе, собранном из того, что пока представляется нам пестрой массой. Смолистая тревога материальной поверхности удержит свет в складках одежд, проявит его в припухлостях щек, отразит в глазури глазной капли.

В любом случае, идет ли речь об авторском произведении или, что более вероятно, о коллективном труде, перед нами по меньшей мере мозаичный шедевр постмодерна, пиксельный экран, галактика, испещренная нещадными укусами коренных зубов, млечно-слюнный путь, вулканизированный за счет свернутых челюстей. Средь венчиков поблекшей курчавой мяты «Спирминт», бесцветной перечной мяты «Пеперминт», отбеленной мяты «Экстраминт» сияют черные жемчужины лакрицы, ядовито-розовая клубника, едко-желтый лимон, ярко-синий гном Пуф. Из-за мостовых жвачек мост дель Винанте впору переименовать в Жвачный мост.

Думаю, дело было так: поначалу жваки каждый день лепил какой-то гениальный лепила. За месяц он начувингамил и наляпал на стену солидный слизистый арсенал. Эта примочка вызвала такой отклик, оказалась такой заразительной, так всех раззадорила, так зажгла, что тяготение критической массы привлекло сюда, словно в черную дыру, тысячи гамок из теневых ртов прохожих. Признаюсь, именно эта гипотеза впечатляет меня больше всего: мысль о том, что липкая инициатива одиночки, семя, измусоленное в улыбке молчаливого художника, расцветили всеми красками эту внушительную коллективную фреску, пребывающую в процессе становления.

Эх, искусство, искусство! Зачем ты торчишь на углу и жуешь чувин-гам?

Эх ты, нерадивый подросток, бесполезная очаровашка!

(1993)

Позабыться в Венеции Диого Маинарди

В Венеции мне нравится запруженный канал, безлюдный музей, церковь, закрытая на реставрацию, вспотевший турист, кинозал с душком канализации. Мне нравится, когда предприимчивый молодой человек открывает новый ресторанчик, и вскоре ресторанчик прикрывается. Мне нравится, когда куски штукатурки ветхого дворца падают на чью-то голову посреди улицы или когда мышь обгрызает оптоволоконный кабель.

Для меня Венеция – это торжество неподвижности. Это все равно что жить в одной из тех гостеприимных религиозных сект, в которых по сей день ездят на телегах, а дети умирают от кори, поскольку лекарства принимать нельзя. Я не думаю, что в Венеции дети умирают от кори, требовать этого было бы слишком.

Венеция символизирует отказ принять любую форму обновления. Отказ настолько полный, что здесь не смогли утвердиться даже ранние открытия человечества. Огонь – потому что город окружен водой. Колесо – по столь же очевидным причинам. Венецианцы предпочли бы жить на ветках деревьев, если бы там были деревья.

В этом и кроется абсолютное превосходство Венеции над остальными местами. Город вечно недвижим, он чужд тем мелким новшествам, которые обычно наполняют жизнь людей. В Венеции вы и не пытаетесь скрыть внутреннюю пустоту за мелкими бытовыми встрясками, потому что здесь обыденность не меняется, не позволяя никому замаскировать скудость своего существования.

И не то чтобы осознание этого влекло за собой серьезные травмы. Венецианцы, конечно, очень скучают, но их отчаянная скука не более невыносима, чем всякая другая. Скорее, происходит обратное. С детства они привыкают уживаться с собственным бессилием в состоянии философского приятия своей никчемности.

Для меня как писателя, который только и делает, что вновь и вновь утверждает никчемность себя самого и других людей, не может быть лучшего места на земле. С тех пор как восемь лет назад я переехал в Венецию, я ставлю под вопрос всякую возможную веру в человеческий прогресс, в развитие личности.

Теперь я погрузился в венецианское оцепенение. Мне уже никогда не уехать отсюда. Город оказывает на меня успокаивающее воздействие. Иногда во мне просыпается огромное желание снова зажить активной жизнью, но, к счастью, через несколько мгновений я опять забываюсь.

Лучшего места, чем это, и быть не может.

(1995)

Инструкции для излишне коварных соблазнителей

«Как блондиночку в гондоле / вечерком я прокатил…» и т. д. Вот прозаический подстрочник самой известной венецианской песни. Я постарался сделать его как можно точнее.

Прошлым вечером я прокатил блондинку в гондоле. Бедняжке было так приятно, что она мигом уснула. Она спала у меня на плече. Время от времени я ее будил, но от качки она снова засыпала. Луну в небе наполовину скрывали облака. Лагуна была спокойной, ветер стих. Только слабое дуновение шевелило девичьи волосы и обнажало грудь. Я любовался чертами моей ненаглядной, ее гладким личиком, ртом и прекрасной грудью и почувствовал в душе волнение, замешательство, невыразимый восторг. Какое-то время я не тревожил ее сон и сдерживался, хотя сам Амур дразнил меня. И я попробовал прилечь с ней, но разве можно беспечно отдыхать, когда рядом пылает огонь? В конце концов мне все же надоело, что она спит, и я повел себя дерзко, но не пожалел об этом. Ведь, боже правый, сколько всего приятного я сказал ей и сделал! Поистине, никогда еще я не был так счастлив.

Рассказчик предложил девушке прокатиться на гондоле. Он греб, стоя на корме, вышел из городских каналов в лагуну, остановился в спокойном месте на тихой воде, сошел с кормы и сел рядом с ней.

Однако первое, что удивляет в этой песне, – порядок слов начального предложения, синтаксис первых стихов. Рассмотрим их повнимательнее. «Как блондиночку в гондоле / вечерком…». Ну, и чем же занималась эта юная блондинка? Нет, она-то, собственно, ничем не занималась: «Как блондиночку в гондоле / вечерком я прокатил!» Девушка, казавшаяся в оригинальном предложении подлежащим – «La biondina in gondola, l’altra sera… l’ho portata io!», на поверку оказывается прямым дополнением. Истинное подлежащее появляется в конце. Последовательность действий важна. Вначале идет предмет вожделения, блондинка. Затем средство его достижения – гондола. Далее время, которое в данном случае также служит средством обольщения: вечер. И наконец, подлежащее, собравшее все эти элементы воедино: я.

Рассказчик поместил блондинку в гондолу, а гондолу поместил в вечер. Ситуация выглядит следующим образом: под ними – маленькая соблазнительная оболочка гондолы; та мерно покачивается, а весло и корпус гондолы плещутся в тихих водах лагуны. Над ними – большая соблазнительная оболочка вечера: уединенное место в лагуне за пределами сети городских каналов, лунный свет пробивается сквозь облака, легкая струйка воздуха течет в безмятежном пространстве. Кроме того, как мы уже видели, блондинку заставили поверить, что она – действующий субъект, тогда как она – объект, на который направлено действие. Главное действующее лицо, в действительности, является главным объектом воздействия, и не знает об этом.

Первоначальная ситуация комична. Соблазнитель решил прокатить девушку на гондоле, но просчитался. В лодке сердечная заснула. Как же так?! Вместо того чтобы составить мне компанию и заняться чем-то поинтереснее, ты улеглась спать? Девушка задремала, испытывая блаженство от прогулки в гондоле. Она целиком отдалась на волю наслаждения, предложенного ей соблазнителем – вечерней качке на борту убаюкивающей лодки. А ведь все, казалось бы, идеально подходит для убедительного воздействия на девушку: гондола, лагуна, луна… Соблазнителя подвели его же средства соблазна! Он-то думал, что гондола облегчит ему задачу, а вместо этого все усложнилось. То, что должно было вызвать у девушки ощущение неги, стало доминирующим удовольствием настолько, что подавило девушку.

Соблазнитель понимает, что все сделал не так. Он не осуждает девушку. Он нежно называет ее «бедняжкой»: она не виновата. Она лишь всерьез отнеслась к тому, что предложил ей соблазнитель. «Бедняжка» – это ее оправдание. Но в то же время и приговор: бедная простачка! Она не сообразила, что прогулка на гондоле была лишь прелюдией, декорацией к совсем иным отрадам. Самая тяжкая вина лежит на соблазнителе, это ему не хватило проницательности, он не раскусил, с кем имеет дело. Чтобы соблазнить блондинку, он, возможно, рассчитывал именно на ее наивность, ту самую наивность, которая как раз отбирает у него девушку, усыпляя ее, когда уже передала бедняжку в его объятия. Девушка чрезмерно вжилась в ситуацию, слишком искренне верит в нее, принимает ее такой, какая она есть, а не такой, какой она может стать. В результате она засыпает. Тот, кто слишком глубоко погружается в мир как он есть, в конце концов, уходит в себя.

Что это за девушка, которая воспринимает буквально то, что было всего-навсего предлогом? И что такое прогулка на гондоле: просто удовольствие или метафора? Обещание? Нечто происходящее на самом деле или предзнаменование последующих событий? Объявление о пост-факте, транссобытии?

Девушка уснула на плече у мужчины, превратив плечо в подушку. Она сделала его элементом морского декора. Блондинка оборотила соблазнителя в деталь гондолы.

Соблазнитель вынужден сражаться с собственным инструментом соблазна. Между ними, соблазнителем и гондолой, происходит забавная дуэль. Он будит девушку, а гондола ее усыпляет. Он снова ее будит, гондола снова ее убаюкивает. Обольститель обнаруживает, что его соперник не враг, а его же средство обольщения!

Это самая известная венецианская песня. Это худшая реклама главного символа Венеции. Если вы хотите соблазнить девушек, не катайте их в гондоле: их мигом («in bòta», сказано в тексте венецианского оригинала) сморит сон. И даже если вы попытаетесь их будить, гондола немедля спохватится, погрузив девушек обратно в дремоту.

В этом слышны отголоски старинных сказок: принцы, пробуждающие поцелуем спящих красавиц, эротическое вдыхание жизни в погребальную фригидность. Это и предвестие будущих соблазнителей, а именно Ругантино: в середине двадцатого века этот разудалый персонаж комедии масок просит Рим о помощи, мобилизуя звезды, луну, сверчков и попутный ветерок.

На стороне венецианского соблазнителя тоже выступает пейзаж. Но он бессилен противостоять черному плавающему гробу-колыбели, который затягивает красоту в свой сон, оспаривая у жизни ее услады.

Каково же самое сильное наслаждение? Кинетическое – от возбуждения, неистовства, оргазма? Или статическое – от инерции, растворения, отрешенности? Гондола доставляет это послеоргазменное наслаждение, погружает в это коварное и всепроникающее оцепенение, дарует его тем, кто удовлетворен еще до того, как испытал удовлетворение. В строфах короткой прогулки происходит жаркая схватка между соблазнителем и гондолой, между жизненной силой и обмиранием. Дремотные чары вот-вот пересилят: это вычитание жизни, но от этого не менее завораживающее и манящее. Даже соблазнитель в какой-то момент испытывает искушение забыться сном!

Соблазнитель вступает в борьбу с гондолой, которая собирается вобрать его в себя. От соприкосновения с гондолой тело соблазнителя словно рискует превратиться во что-то еще, изменить свою материю, стать подушкой, на которой возлежит блондинка. Соблазнитель сражается против своей гондолизации, бьется за то, чтобы не стать лодочным аксессуаром. Он реагирует, противится воздействию гондолы на девушку, будит ее. За это он будет вознагражден.

В песне говорится об образцовой апологии: не доверять свою судьбу слишком действенным средствам, ибо средства эти могут взять над вами верх и сами насладиться тем, чем хотели насладиться вы. Легкий ветерок совлекает платок с груди девушки, разоблачая ее вместо соблазнителя. Ветерок сам лелеет оголенную кожу блондинки, а соблазнителю остается лишь взирать на это, обездвиженному в своей роли ложа, человеческого алькова.

Остерегайтесь средства, которое вы используете для достижения своей цели, потому что это средство попытается отобрать у вас цель и завладеть ею. Цель оправдывает средства, но средства присваивают себе цель. Разве не такова была участь пропаганды в наш век? Реклама, средства массовой информации и их хозяева из усердных подручных политики и экономики стали новыми воротилами.

Остается высказать несколько соображений о жанре этой причудливой баллады. О чем идет речь? О серенаде? И кому она адресована? Явно не блондинке: о ней говорится в третьем лице. В тексте нет обращения ни на «ты», ни на «вы». И потом, если уж на то пошло, баллада повествует о конфиденциальном событии, о тайне, касающейся блондинки, тайне, которой с ней делятся, и было бы неуместно выставлять ее напоказ, перекладывая на музыку.

В еще меньшей степени адресатом серенады может быть другая. Невозможно предположить, чтобы соблазнитель ухаживал за женщиной, рассказывая ей о том, как у него сложилось с другой. Знаешь, славная моя брюнеточка, прошлым вечером я не стоял под твоим балконом и не пел серенад, потому что катал на гондоле твою соперницу, блондиночку…

Возможно, нужно вообразить себе специальную аудиторию. Учитывая, что рассказчик показал себя не в лучшем виде, следует заключить, что речь идет об исповеди мужчины, техническом отчете, профессиональном докладе. Это рассказ очевидца событий, репортаж, обращенный к себе подобным, на собрании соблазнителей. Заседание за закрытыми дверями в мужском клубе. Перед коллегами можно позволить себе рассказать об осечках, провальной тактике, полных или частичных неудачах, нежелательных эффектах, возможных рецептах и решениях, рекомендуемой или нежелательной стратегии. Назидательный рассказ на общее благо бабников.

Но анекдоты на тему секса обычно живые, в ритме бриозо, скачут себе на веселых каденциях андантино или престо. При чем же здесь этот мечтательный ритм, эта музыкальная качка? Скорее, чем содержанию этой истории, они соответствуют ее нарративу, то есть ситуации, в которой она рассказана. Словно они подразумевают некое подпольное гомосексуальное сообщничество, как если бы сообщество соблазнителей обменивалось своим опытом в атмосфере чувственной расслабленности, мягко обозначенной приглушенным, замедленным ритмом. Издалека доносится натужный бой курантов, у которых кончается завод, после того как оргия завершилась, и слова звучат томно. Или уже после, когда все падают на пол, на измятые подушки, в тусклом свете, в четыре утра, с вибрирующими басами, сорок-пятьдесят битов в минуту, не больше.

Я бы, впрочем, склонился к другой интерпретации. Данная песня является скорее подражательно-повествовательным, нежели эротически-соблазнительным приемом. Делая сообщение перед собранием обольстителей, рассказчик представляет пережитую им сцену, выстраивает декорации, используя кулисы из музыки и слов, воспроизводит мерное движения весла, затем водной качки, с ритмикой восьмисложного стиха. Тем самым он навевает сон на своих слушателей, усыпляет их. Это песня предостерегает вас от самой себя. Остерегайтесь тона и ритма ухаживания! Вы думали, что ваше поведение сравнимо с неотразимой серенадой, а это была лишь усыпляющая колыбельная.

Гондолетта

Текст написан тридцатилетним венецианским поэтом Антоном Марией Ламберти. Опубликован в 1788 году. Положен на музыку Иоганном Симоном Майром, баварским композитором, активно работавшим в Венеции в конце XVIII – начале XIX вв. Существует его версия, аранжированная Людвигом ван Бетховеном в 1816 году, в сборнике европейских народных песен.

В конце века венесуэльский композитор Рейнальдо Ан прибыл в Париж учиться в консерватории. В одном из салонов он исполняет за фортепиано песни на стихи Верлена. Марсель Пруст слушает Ана и влюбляется в него. Вместе они едут в Бретань. В 1900 году они в Венеции. В 1901 году Ан сочиняет свою версию «Блондиночки», гораздо менее популярную, чем мелодия Майра.

Как блондиночку в гондоле

Вечерком я прокатил.

И бедняжку поневоле

Мигом сладкий сон сморил.

На плече моем вздремнула,

Нежно я ее будил.

А как лодочка качнула,

Снова сон ее склонил.

В облаках луна плыла,

Брезжил в небе ободок.

Волну лагуна уняла,

Стих попутный ветерок.

Но повеяло прохладой,

Кудри двинуло слегка.

То-то было мне отрадой

Увидать, как грудь гладка.

Оторваться был не в силах

Я от вида этих благ.

Бело личико манило,

Уст призыв, грудей-миляг.

Все в душе моей взыграло,

Неким вихрем обуяло.

Трепет, радость, благодать,

Что не знаю, как сказать.

Я уважил сладкий сон,

Все держался и страдал,

Хоть Амур – проказник он,

Непрестанно искушал.

Попытался рядом лечь,

Лишь бы гнева не навлечь.

Только как сдержать свой пыл?

Так от страсти бы и взвыл.

Подошло к концу терпенье,

Сон хранить не захотел.

И об этом дерзновенье

После я не пожалел.

Сколько ласок, сколько слов

расточил я, право дело!

От блаженства сердце пело.

До конца моих деньков.

(2012)

Фатальность в Венеции

Сказать о Венеции что-то еще – само по себе тема. Надеюсь, я не единственный, кому кажется, что об этом городе уже сказано предостаточно, возможно, до тошноты. По крайней мере, я на определенных этапах жизни испытывал подобную тошноту. Я уехал из Венеции на дюжину лет еще и по этой причине. Я всегда удивляюсь, когда меня просят написать о Венеции. Неужели вам мало книг, мало речей, фильмов, тонн фотографий и слов? Чем вызван этот голод?

Возможно, двумя причинами.

Первая вполне очевидна. Венеция – это не город. Это место духа, символ, аргумент, ментальное и эмоциональное пространство, куда можно поместить мечты, замыслы, порывы воображения. В этом – и я могу это понять – она неисчерпаема.

Вторая причина, вероятно, менее очевидна, поэтому я должен ее прояснить. Именно потому, что о Венеции все уже сказано, любое другое высказывание о ней, будет вынесено за пределы дискурса, за грань слова, и это не область невыразимого, а область сверхсловесного, послесказанного. Это не прорыв авангардного открытия, устанавливающего флаг на неизведанной территории, а кое-что потруднее – открытие новой, несуществующей земли, за пределами космоса, после того как весь космос был целиком исследован.

Может, все это я навыдумывал, чтобы примириться с городом, скорее даже, с его символом, который меня злит, поскольку он наделен такой недюжинной силой, что пропитывает своим каноном, своими правилами языковой игры, своими выразительными условиями любой разговор о нем: бал правит не говорящий, а предмет разговора.

Так что лучше позволить Венеции высказаться напрямую. Давайте дадим ей слово. Что она говорит о себе? Как она говорит? Я не уверен, что когда-либо было уделено должное внимание одному из самых часто употребляемых слов в городе. Это подлинное лингвистическое изваяние, явленное не в исполинской форме, с пьедесталом и статуей, как в случае с Бартоломео Коллеони, Виктором Эммануилом II или Карло Гольдони, а в его рассеянной, всепроникающей, изобильной, гемоглобулярной разновидности. Я говорю о выражении «fatàità»[217] – фатальность. Да, я считаю, что транскрипция этого слова на венецианском диалекте должна быть сделана именно так, с двумя ударениями – конечным ударением усеченного слога, а также ударением в середине слова. Потому что венецианец делает в этом слове перкуссивное ударение на эхе сдвоенных слогов: «та… та».

Не венецианцам нужно хорошенько растолковать, о чем речь. Конечно, это венецианский вариант итальянского fatalità. Но, сказав это, мы еще ничего не объяснили. Использование слова fatàità в венецианском наречии своеобразно. Оно встречается в разговоре о тривиальных событиях. Когда человек рассказывает о чем-то, что произошло за день, fatàità возникает почти всегда. Что делает его особенным и оправдывает тот факт, что я о нем говорю и считаю его истинным памятником (не скульптурным, а лингвистическим) венецианской сущности, так это то, что fatàità работает сама по себе, она не сопровождается другими частицами, артиклями или предлогами. Fatàità транслирует смысл наречия «невзначай». Но это существительное. Венецианцы используют его как простой аблатив, не нуждаясь в дополнительном инструментарии или грамматических маркерах. Fatàità отчасти передает значение и латинского «forte» – «случайно».

Ibam forte via sacra, sicut meus est mos, nescio quid meditans nugarum…[218] Fatàità, gero ae Mercerie, ghe passo sempre, drìo pensar no so cossa…[219]

Следует заметить, что fatàità всегда имеет склонность обособиться от остального предложения, часто появляется в начале или фигурирует в качестве вводного слова, предваряется и сопровождается паузой, пунктуацией, не взаимодействует, не смешивается грамматически и синтаксически с продолжением периода. Это настраивающий музыкальный аккорд, камертон, метафизическая предпосылка всех происходящих событий, но она не сходит до их уровня. Она окрашивает их, стилизует, ориентирует, пронизывает своей нормой, но не смешивается с ними, подобно выражениям «по воле случая», «по нечаянности», или их благородному эквиваленту «непредвиденно», либо философски более взыскательному «волею судеб».

Слово fatàità можно воспринимать как абсолютный аблатив, еще более абсолютный, чем латинские аблативы, потому что в отличие от них, он состоит из одного слова, существительного, которое даже не нуждается в паре с причастием, т. е. с приостановленной, лишенной своей действенности формой глагола. Нет, fatàità не нуждается ни в чем, кроме самой себя. Fatàità – это жест дирижера оркестра: тот движет музыку, не будучи ее частью, он не производит звук, но вызывает его и определяет его ритмическую суть, динамику, такты, диапазон громкости.

Для большей наглядности предлагаю одно упражнение. Его нужно выполнять на общепринятом языке из практических соображений. Итак, представим, что вы встречаетесь с венецианцем, и он рассказывает вам о своем дне. Он скажет так: «Стою я в очереди на причале парома, жду гондолу. Сунул руку в карман и фатально уронил сотовый в канал…»

Теперь заменим «фатальный» родственными словами, взятыми из лексического семейства, относящегося к категории причинно-следственной связи, а также из других, отделившихся от нее категорий.

Итак, попробуем. «Стою я в очереди на причале парома, жду гондолу. Сунул руку в карман и надо же – уронил сотовый в канал…»

Или: «…сунул руку в карман и случайно уронил сотовый в канал…»;

«…сунул руку в карман и ненароком уронил сотовый в канал…»;

«…сунул руку в карман и невзначай уронил сотовый в канал…»;

«…сунул руку в карман и поди ж ты – уронил сотовый в канал…»;

«…сунул руку в карман и нечаянно уронил сотовый в канал…».

В этих наметочных примерах, как мы видим, ни одно из подставных слов и выражений не обладает достаточной силой, чтобы нести на своих плечах последующий груз повествования. Им нужно раствориться в содержании, появиться внутри предложения, среди других слов, да еще и посредством демократизации морфологического наречного подвоя («случайно»), или вульгаризации предложного дополнения («по нечаянности»). Меж тем как по-венециански Фатум возвышается прочно, он синтаксически отделен от событий, которые сам же и вызывает.

Венеция – место фатальности. Благодаря ее городской структуре эти маленькие проявления судьбы становятся повседневным явлением. Горожане много ходят пешком по узким калле с многочисленными поворотами, и невозможно предугадать, с кем или с чем вы встретитесь за углом. Они выглядывают с подоконников, свисающих отвесно к каналам, постоянно рискуя обронить что-нибудь в воду. Они то и дело совершают посадку и высадку с вапоретто, гондол, теплоходов, паромов, частных суденышек всех форм и типов, доверяясь колебанию жидкой стихии, что углубляет чувство неопределенности – главную характерную черту современности, как это наглядно обрисовал Питер Слотердайк в своей трилогии «Сферы».

Важно не пренебрегать еще одной особенностью употребления fatàità. Я упоминал о ней лишь вскользь. Речь идет об использовании этого слова в повседневных разговорах. Вряд ли какой-нибудь венецианец произнесет его, пересказывая давний эпизод из своего прошлого. Когда венецианцы говорят о себе, когда рассказывают о существенном жизненном моменте, избежавшем забвения, слово fatàità склонно исчезать. Оно возникает тогда, когда событие произошло недавно и еще свежо в памяти о прожитом дне. Произошедшее еще не утвердилось в сознании, а то, что оно случилось совсем недавно, позволяет предположить, что все могло пойти по-другому. События могли принять иной оборот. Несколькими часами ранее данный факт был еще потенциальным, его ничто не предвещало, следовательно, когда мы рассказываем о нем несколько часов спустя, он все еще представляется необоснованным, он еще окутан некой поволокой пустоты, словно лоскутом плаценты. Печать fatàità – фатальности подчеркивает эту еще неокрепшую, не затвердевшую природу факта.

«Фатальным образом Венеция – единственный город, где „случайно“ систематически заменяется на „фатально“». Это единственный город, где Фатум, Судьба, Необходимость так изобилуют в речи в форме существительного с функцией наречия, обозначающего «образ действия», как говорили в школе при разборе предложения. Так что фатальность – это доминирующее и направляющее слово, которое не смешивается с тем, что оно диктует. Оно выполняет задачи, но при этом само не пачкает руки, как это делает выражение «по нечаянности» или наречие «случайно». Как я уже говорил, они сопровождаются предлогом либо морфологически изменяются с помощью суффикса, а кроме того, смешиваются с другими членами предложения, нисходя к ним. Фатальность – это Случай, возникающий на каждом шагу, за каждым поворотом, это сам поворот события, его суть, которая тем не менее пребывает отдельно от него. Вот как венецианцы воспринимают фатальность. Именно так они распознают и называют ее. Фатальность – это лингвистический памятник, ежедневно возводимый венецианцами канону, который придает форму существованию. Это воззвание, с помощью которого они отдают ему дань уважения, краткая молитва, словесный талисман, признание и покорность. Последняя коварно поминает Фатум, но заключают его в словесный храм. Вернее, в переносной храм, ковчег, дароносицу, которую можно вздымать во время шествия во фразе, погружать в жизнь, но в то же время держать особняком – из страха, преданности, недоверия, предосторожности. Иначе fatàità – Фатальность разрастется и уничтожит все что ни есть.

(2011)

Сноски

1

И. Бродский «Набережная неисцелимых», перевод Г. Дашевского.

2

Манкузо Франко (р. 1937) – итальянский архитектор. – (Здесь и далее прим. перев.).

3

Ит. Serenissima f. – Светлейшая; полное название: Serenissima Repubblica di Venezia – Светлейшая Республика Венеция.

4

Венец. masegno m.

5

Ит. riva f. – в Венеции, мощеный тротуар вдоль каналов или лагуны.

6

Барбаро Паоло (1922–2014) – итальянский инженер и писатель.

7

Ит. calle f., campiello m. – венецианские названия соответственно улицы – калле и небольшой площади – кампьелло.

8

Ит. vaporetto m. – водный трамвайчик.

9

Лат. Мир тебе, Марк, мой Евангелист.

10

Ит. campo m. – название площади в Венеции.

11

Ит. sestiere m. – один из шести районов Венеции.

12

Ит. rio m. – небольшой канал, входящий в городскую транспортную сеть Венеции.

13

Ит. fondamenta f. – в Венеции, небольшая набережная, тротуар вдоль каналов.

14

Т.е. базилики Санта-Мария делла Салюте (заложена в 1631 г.).

15

Ит. fondamente f. pl. см. сноску на стр. 24.

16

Ит. barbacane m.

17

Ит. burcio, burchio m.

18

Ит. acquarolo m.

19

Ит. vera f.

20

Ит. fede nuziale.

21

Венец. batèo m.

22

Ит. battello m.

23

Ит. imbarcadero m.

24

Ит. traghetto m. – паром.

25

Венец. denti de can.

26

Амброзини Клаудио (р. 1948) – итальянский композитор и дирижёр.

27

Венец. baréna f.

28

Ферруччи Роберто (р. 1960) – итальянский писатель.

29

Венец. anguella f.

30

Ит. latterino m.

31

Венец. gò m.

32

Ит. osella f.

33

Венец. tòpe f. pl., sàndoli m. pl., mascaréte f. pl., s’ciopόni m. pl., peàte f. pl., puparìni m. pl., caorline f. pl., sanpieròte f. pl. – названия венецианских лодок.

34

Ит. ponte Storto.

35

Ит. acqua alta.

36

Венец. baréne f. pl.

37

Венец. Ит. Mi è scoppiato il pavimento.

38

Ненасытного сексуального желания (лат.).

39

Андреа Дзандзотто (1921–2011) – итальянский поэт.

40

Ит. Porto Marghera – морской порт и промышленный район Венеции. Расположен на материке. Железнодорожный узел. Судостроение, глинозёмные заводы, производство алюминия, стали, проката, паровых котлов, оборудования. Химическая и нефтеперерабатывающая промышленность.

41

Т.е. пьяццетты Сан-Марко, части одноименной пьяццы, обращенной к лагуне и расположенной между Дворцом дожей и библиотекой; в честь ее архитектора Якопо Сансовино библиотека называется Либрерия Сансовиниана.

42

Т.е. Св. Марка. Богатейшая библиотека Венеции, расположенная в Либрерия Сансовиниана.

43

Ит. calle Stretta.

44

Ит. sottoportico m.

45

Ит. bricola f.

46

Ит. forcola f.

47

Бронзовая скульптура (1913 г.) итальянского художника и скульптора Умберто Боччони (1882–1916).

48

Англ. Стальной барабан.

49

Текст на венецианском диалекте.

50

Венец. moréta f. – арапка.

51

Венец. moschéta f.

52

Ит. piazzale m. – небольшая площадь.

53

Ит. poppa f.

54

Ит. pantegane f. pl.

55

Ит. redentore m. – спаситель, искупитель.

56

Джованни Пасколи (1855–1912) – итальянский поэт.

57

Ит. marangona f.

58

Ит. gianduiotto m.

59

Венец. bàcaro m.

60

Ит. ciao inter.

61

Венец. [счаво].

62

Венец. [скьяво востро].

63

От ит. sbottare v. – разражаться (слезами, смехом); взрываться; scappare v. – убегать; сбегать; ускользать; schizzare v. – брызгать; набрасывать эскиз; scoccare v. – пускать, выпускать; вылетать, выскакивать; бить (о часах, колоколах); sfociare v. – впадать; выливаться; sfuggire v. – избегать; вырываться; ускользать; sparare v. – стрелять; spuntare v. – обламывать (кончик), притуплять (острие); появляться, показываться; spruzzare v. – брызгать; распылять; stappare v. – откупоривать.

64

Англ. scare v. – пугать; score v. – набирать очки, вести счет; spend v. – тратить; проводить (время); stop v. – останавливаться; прекращать; затыкать, закупоривать.

65

От нем. sparen v. – откладывать, копить; экономить; spritzen v. – брызгать, опрыскивать; stopfen v. – закупоривать.

66

Ит. [джетто].

67

Венец. [Капо, гэ зе ум бàкаро куа виссин?]

68

Венец. fritolìn m.

69

Венец. gardo m.

70

Венец. bìgoli in salsa.

71

Венец. sarde in saòr.

72

Венец. figà a la venessiana.

73

Венец. moeca f.; ит. mollecca, moleca f. – маленький краб в период линьки.

74

Венец. moecante m.

75

Венец. castradina f.

76

Венец. castraùre f. pl.

77

Венец. sotopòrtego m. – подворотня.

78

Венец. [д’иста анка и стронси гайеджа].

79

Венец. [сэ сэ воль ридар, бизоння дискорар дэ мэрда].

80

Никколó Томмазео (1802–1874) – итальянский филолог и писатель.

81

Ит. ruga f. – переулок, обычно с магазинами и лавками.

82

Ит. via f. – улица.

83

Венец. pissotte f. pl.

84

Венец. scainèa f.

85

Венец. gécola f.

86

Ит. bocce f. pl.

87

Венец. cìmbani m. pl.

88

Венец. canòti m. pl.

89

Венец. ramo m. – тупик.

90

Авторское, от pulcher lat. – красивый.

91

Лат., авторское. Ит. – raggio di bellezza.

92

Ит. fondaco m. – зарубежное подворье, имевшее склады, залы для собраний и жилые помещения; фондако дей Турки – Турецкое подворье.

93

Венец. contarìe f. pl. = ит. conterie f. pl. – бисер или изделия из него.

94

Венец. nissioéti, nizioléti m. pl.

95

От ит. lenzuolo m. – простыня.

96

Ит. strada f. – дорога.

97

См. сноску на с. 127.

98

См. сноску на с. 24.

99

Ит. lista f. – в Венецианской республике ограниченный белым бордюрным камнем отрезок улицы напротив зарубежного посольства или резиденции посла; в его пределах действовал дипломатический иммунитет.

100

Точнее венец. crosèra f. – перекресток.

101

См. сноску на с. 18.

102

Ит. valle f. – долина.

103

Ит. ramo m. – ответвление, ветка; небольшая улица.

104

См. сноску на стр. 126.

105

Венец. salizada f. – мощеная улица, булыжная мостовая.

106

См. сноску на с. 16.

107

Венец. terà f. – земля; почва.

108

См. сноску на с. 24.

109

Ит. fondamenta f. sing. / fondamente f. pl.

110

В дословном переводе «поле» и «полянка» или «луг» и «лужайка».

111

Венец. calletta f.

112

См. сноску на с. 76.

113

Ит. altana f. – открытая терраса, лоджия.

114

Венец. squèro m. – небольшой док; крытый причал.

115

Ит. Cronaca vera («Правдивая хроника») – популярный итальянский еженедельник; специализируется на уголовной хронике и нравах современной Италии.

116

Венец. sguaséto m.

117

Венец. luganeghèr m.

118

Ит. testa f. – голова.

119

Венец. pitèri m. pl.

120

Зд. и далее отрывки из новеллы «Чувство» даны в переводе Г. Федорова.

121

Ит. Venezia è una città, di Franco Mancuso.

122

Англ. Elements of Venice, di Giulia Foscari.

123

Ит. Venezia Forma Urbis.

124

Ит. Venezia dall’alto, di Armando Dal Fabbro, Maria Giulia Montessori e Riccarda Cantarelli.

125

Ит. Venezia e il suo estuario, di Giulio Lorenzetti.

126

Ит. Corto Sconto. La guida di Corto Maltese alla Venezia nascosta, di Hugo Pratt, Guido Fuga, Lele Vianello.

127

Ит. Venezia vive. Dal presente al futuro e viceversa, di Angela Vettese.

128

Ит. A Venezia si cammina in fila indiana. Istruzioni d’uso per la città, di Fabrizio Berger.

129

Ит. Storia di Venezia, di Frederic C. Lane.

130

Ит. La Repubblica del leone. Storia di Venezia, di Alvise Zorzi.

131

Ит. Storia della Repubblica di Venezia. La Serenissima dalle origini alla caduta, di Riccardo Calimani.

132

Ит. Storia del ghetto di Venezia. 1516–2016.

133

Ит. Breve storia di Venezia, di Gherardo Ortalli e Giovanni Scarabello.

134

Ит. Venezia trionfante, gli orizzonti di un mito, di Élisabeth Crouzet-Pavan.

135

Ит. La splendida. Venezia 1499–1509, di Alessandro Marzo Magno.

136

Ит. Quando Torcello era abitata, di Diego Calaon.

137

Ит. Venezia. Nascita di una città, di Sergio Bettini.

138

Ит. Venezia origini, di Wladimiro Dorigo.

139

Ит. Sotto Venezia, di Luigi Fozzati.

140

Ит. Altino antica. Dai veneti a Venezia, a cura di Margherita Tirelli.

141

Ит. Ho servito il re d’Inghilterra, di Bohumil Hrabal. Ориг. Obsluhoval jsem anglického krále, 1989.

142

Ит. Lunario veneziano; Ultime isole; Venezia, l’anno del mare felice; Venezia. La città ritrovata, di Paolo Barbaro.

143

Ит. Guida sentimentale di Venezia, di Diego Valeri.

144

Ит. Shakespeare in Venice. Luoghi, personaggi e incanti di una città che va in scena, di Shaul Bassi e Alberto Toso Fei.

145

Ит. Nel nido delle gazze ladre, di Maurizio Dianese.

146

Ит. Fondamenta degli Incurabili, di Josif Brodskij.

147

Ит. La laguna di Venezia, a cura di Giovanni Caniato, Eugenio Turri, Michele Zanetti.

148

Ит. La laguna, a cura di Antonio Giordani Soika.

149

Ит. Guida alla natura nella laguna di Venezia di Giampaolo Rallo.

150

Ит. Isole abbandonate della laguna veneziana, di Maurizio e Giorgio Crovato.

151

Ит. Le ultime lezioni, di Giovanni Montanaro.

152

Ит. Sommersione, di Sandro Frizziero.

153

Ит. Acqua alta, di Marilia Mazzeo.

154

Ит. La pietra per gli occhi, Venetia 1106 d.C.; La bottega dello speziale. Venetia 1118 d.C.; L’angelo del mare fangoso. Venetia 1119 d.C., di Roberto Tiraboschi.

155

Ит. Lagunario, di Isabella Panfido.

156

Ит. Barche veneziane, di Gilberto Penzo.

157

Ит. La gondola, di Carlo Donatelli.

158

Ит. La carrozza di Venezia. Storia della gondola, di Alessandro Marzo Magno.

159

Ит. Quaestio de Centauris, in Storie naturali, di Primo Levi.

160

Ит. Valli Veneziane. Natura, storia e tradizioni delle valli da pesca a Venezia e Caorle.

161

Ит. Venezia è laguna, di Roberto Ferrucci.

162

Ит. Dove volano i leoni, di Gianfranco Bettin.

163

Ит. Paolo Purazzoli, La misura dell’acqua; Edoardo Salzano, La laguna di Venezia; Giannandrea Mencini, Fermare l’onda; Rossana Serandrei Barbero e Sandra Donnici, Le età della laguna; Lidia Fersuoch, Confondere la laguna; Lorenzo Bonometto, Il respiro della laguna; Rossana Serandrei Barbero and Sandra Donnici, A caccia di barene.

164

В данной аббревиатуре обыгрывается итальянизированное имя Моисея – Mosè.

165

Ит. Salvare Venezia. Il MOSE. 50 anni di ritardi e sprechi, di Giorgio Barbieri e Francesco Giavazzi; Sotto il segno del Mose, di Giovanni Benzoni e Salvatore Scaglione; SOS Laguna. Salviamo Venezia e la sua laguna dai prenditori ingordi e dai tecnici e politici senz’anima, di Luigi D’Alpaos; A bocca chiusa. Sipario sul Mose, di Lidia Fersuoch; Il libraio di Venezia, di Giovanni Montanaro.

166

Ит. Venezia e le acque. Una metafora planetaria, di Piero Bevilacqua.

167

Ит. Laguna ardente, di Costanza Fenegoni Varotti.

168

Ит. La fusione tiepida di Gary Fletcher.

169

Ит. Poesia Ormai dalla raccolta Dietro il paesaggio, di Andrea Zanzotto.

170

Ит. Il poema del tempo. I capitelli del Palazzo ducale di Venezia. Storia e iconografia, di Antonio Manno.

171

Ит. I «tezoni» e la produzione di salnitro nella Serenissima, di Vittorio Girardi.

172

Ит. Forcole, remi e voga alla veneta, di Gilberto Penzo.

173

Ит. Forcole, di Saverio Pàstor.

174

Ит. Venezia è una regata. Guida delle Feste alla voga in laguna e oltre; Regate e regatanti. Storia e storie della voga a Venezia, di Giorgio e Maurizio Crovato.

175

Ит. Il mito di Elena, di Ruggero Rugolo.

176

Ит. Le maschere veneziane, di Danilo Reato.

177

Ит. Giardini nascosti a Venezia, di Cristiana Moldi Ravenna e Tudy Sammartini con le foto di Gianni Berengo Gardin.

178

Ит. Storia linguistica di Venezia, di Lorenzo Tomasin.

179

Ит. Sillabario veneto. Viaggio sentimentale tra le parole venete, di Paolo Malaguti.

180

Ит. Alla larga da Venezia. L’incredibile viaggio di Pietro Querini oltre il circolo polare artico nel ’400, di Franco Giliberto e Giuliano Piovan

181

A tola co i nostri veci, di Mariù Salvatori de Zuliani.

182

Osterie veneziane, di Elio Zorzi.

183

Ит. Acqua e cibo a Venezia. Storie della laguna e della città, a cura di Donatella Calabi e Ludovica Galeazzo.

184

Ит. Il sergente nella neve, di Mario Rigoni Stern.

185

Proverbi del Veneto raccolti da Giovanni Antonio Cibotto.

186

I giochi di quando eravamo ragazzi A Veneiza, a Trieste, in Friuli, di Andrea Penso.

187

Ит. Venezia minima, di Predrag Matvejević.

188

Ит. Venezia architettura città paesaggio, a cura di Bruno Dolcetta e Dunia Mittner.

189

Ит. Venezia ricorda. I volti, le vite e le opere dei veneziani e dei «foresti» che la città ha voluto ricordare in marmo, di Aldo Andreolo e Elisabetta Borsetti.

190

Ит. Curiosità veneziane, di Giuseppe Tassini.

191

Ит. I nizioleti raсcontano, di Paolo Piffarerio e Piero Zanotto.

192

Ит. I ponti di Venezia, di Tiziano Rizzo.

193

Ит. I luoghi e i racconti più strani di Venezia; La Venezia segreta dei dogi; Misteri di Venezia; I segreti del Canal Grande; Misteri della laguna e racconti di streghe, di Alberto Toso Fei.

194

Ит. Alcune delle più clamorose condanne capitali e Il libertinaggio a Venezia, di Giuseppe Tassini.

195

Ит. Le spedizioni alle origini del Nilo, di Giovanni Miani.

196

Ит. Un veneziano in Africa, di Graziella Civiletti.

197

Ит. Le chiese distrutte di Venezia e nelle isole della laguna e Le chiese esistenti a Venezia e nelle isole della Laguna vòlte ad altro uso o chiuse, di Alessandro Gaggiato.

198

Ит. Che ci sia almeno la terra, di Roberta Guarnieri.

199

Ит. Сapitolo «Venezia nella Grande Guerra» in Storia di Venezia. Il Novecento, di Bruna Bianchi, a cura di Mario Isnenghi.

200

Ит. La grande Venezia nel secolo breve. Guida alla topografia di una metropoli incompiuta (1917–1993), di Carlo Rubini.

201

Ит. Petrokiller, di Gianfranco Bettin е Maurizio Dianese; Cracking, di Gianfranco Bettin.

202

Ит. Quando c’erano i veneziani. Racconti della città e della laguna, a cura di Caterina Falomo; I nuovi veneziani. Racconti, visioni, passioni e speranze, a cura di Caterina Falomo; Veneziani per scelta. I racconti di chi ha deciso di vivere in laguna, a cura di Caterina Falomo e Manuela Pivato; Veneziani (quasi) famosi. 282 modi di vivere la città, a cura di Alberto Fiorin, Sebastiano Giorgi, Alessandro Rizzardini; Dal caranto della laguna. Voci per Venezia, a cura di Giovanni Benzoni.

203

Ит. Le cripte di Venezia. Gli ambienti sommersi della cristianità medioevale, a cura di Manuela Zorzi.

204

Ит. Venezia & Dolomiti, di William Dello Russo e Nicolò Miana.

205

Англ. Dream of Venice in black and white, a cura di JoAnn Loktov.

206

Ит. Venezia. Storie d’acqua, fotografie di Luca Campigotto.

207

Ит. Sintonie.

208

Ит. Zona. Scritture dal territorio.

209

Англ. «Обойди (опиши) Венецию».

210

Перевод М. Столярова воспроизводится по изд.: Ги де Мопассан. Полное собрание сочинений в 12 т., т. 11, М., «Правда», 1958.

211

Альдо Росси (1931–1997) – итальянский архитектор.

212

Филиппо Де Пизис (1896–1956) – итальянский художник.

213

Gustolungo, Bigbàbol, Vivident – марки жевательной резинки.

214

Ит. Pista cifrata и Che cosa apparirà (ср. русск. «Паутинка» и «Где зайка спрятался?») – название ребусов в еженедельном итальянском журнале головоломок, шарад и кроссвордов Settimana enigmistica.

215

Англ. Brooklyn – марка жевательной резинки.

216

Ит. Vigorsol – марка жевательной резинки.

217

Венец. Ит. fatalità f. – рок, судьба, фатум; фатальность, роковая случайность; фаталистичность.

218

Лат. Шел я случайно Священной дорогою – в мыслях о чем-то, / Так, по привычке моей, о безделке задумавшись. Гораций «Сатиры или Беседы», IX. Пер. М. А. Дмитриева.

219

Венец. Шел я часом по Мерчерии, где всегда хожу, думал себе о чем-то…

Content

Тициано Скарпа
Венеция – это рыба

Пароль – «Венеция», отзыв – «рыба»

Венеция – это рыба

Ступни

Ноги

Сердце

Руки

Лицо

Уши

Рот

Нос

Глаза

Кожа

Книги

Ступни

Ноги

Сердце

Руки

Лицо

Уши

Рот

Нос

Глаза

Кожа

Хвост

Венеция Ги де Мопассан

Камни-убийцы

Инструкции по защите от красоты

Мост Жвачек

Позабыться в Венеции Диого Маинарди

Инструкции для излишне коварных соблазнителей

Фатальность в Венеции

Сноски