Саша Станишич

Волк

© 2023 Carlsen Verlag GmbH, Völckersstraße 14–20, 22765 Hamburg

Text: Saša Stanišić

Illustrations: Regina Kehn

© О. Теремкова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

* * *

Посвящается Фло

I. Почему в лесных рекламных проспектах нет заноз и клещей?

Мы с мамой делаем салат. Я люблю делать с мамой салат: тогда мы говорим только о салате, ни на что не отвлекаясь.

Но сегодня все иначе. Сегодня мама ни с того ни с сего начинает фразу со слова «кстати». Такое начало не сулит ничего хорошего.

– Кстати, – говорит мама, чистя чеснок, – я записала тебя в летний лагерь.

– Шутить изволите? – произношу я в огурец, как в микрофон, и сую огуречный микрофон ей под нос для ответа.

– В первую неделю каникул. Отпуск мне в это время не дадут. Подай, пожалуйста, давилку для чеснока.

– Достопочтенная публика, – обращаюсь я к помидорам, – чесночная дама не шутит. – Я протягиваю ей давилку, тоже решив отнестись к делу серьезно. – Я мог бы поехать к бабушке, – предлагаю я.

– Бабушка на курсах рисования в Маленте. – Мама с сильным нажимом выдавливает чеснок в соус. – К тому же тебе не повредит немного побыть на природе.

– На природе? Мне? Мам, мы же не первый день знакомы!

– А вечера у костра, картошка в фольге на углях?

– А дым в глаза, обожженный язык? И вообще – нет костра печальнее того, где печется картошка в фольге!

– Послушай, – говорит мама, глядя на меня, – это всего на неделю. Лагерь посреди леса, и…

– Посреди леса? В лес я ни ногой.

– Почти все твои одноклассники туда поедут.

– Почти все одноклассники мне до лампочки.

– За неделю все может измениться.

– Зачем мне что-то менять?

Мама достает из кармана фартука яркую брошюру с заголовком «Лесные приключения». На обложке – фото нескольких хижин на поляне.

– Смотри, какие красивые деревья, – говорит мама.

– Деревья мне нравятся только в виде шкафов.

Мама отбрасывает тыльной стороной ладони прядь волос со лба. Жест предельной усталости.

Я вздыхаю и открываю брошюру. Лес в ней словно пропылесосили, а трава на поляне как причесанная. Готов поспорить – перед фотосессией хижины специально отдраили. Если не знать, как на самом деле коварны леса, из-за таких брошюр они могут показаться вполне безобидными.

Ни крапивы, ни колючих зарослей – одно слово «заросли» чего стоит!

И насекомых тоже не видать – ни клещей, ни комаров. А хуже комаров ничего нет. Как-то раз социологи опросили тысячу человек, какой вид те обрекли бы на вымирание, а теперь угадай, какое место заняли комары?

Правильно.

Я отдаю маме брошюру:

– Прости, но это не для меня.

– Прости, но это не обсуждается. Оливковое масло, пожалуйста.

– Но мы ведь договаривались обсуждать решения, которые касаются меня.

– Это решение касается прежде всего меня, – тихо говорит мама, обращаясь больше к соусу для салата, чем ко мне. – Выбирай: либо лесной лагерь, либо школьный.

Железный аргумент. Она знает, что я терпеть не могу школьный лагерь. Воспитатели с отстойной зарплатой выдумывают отстойные развлечения для группы отстойных подростков, которым пришлось остаться дома, потому что их родителям не дают отпуск или он им не по карману. Сущий ад. Прошлым летом нас в первый же день заставили выбирать между «поделками из папье-маше» и «потехами в школьном саду»: чего-то там копать, поливать и наблюдать в лупу за какой-то несчастной букашкой. Мне хотелось все спалить: и папье-маше, и школьный сад вместе с потехами. Я сбежал и четыре часа прятался в туалете, пересчитывая кафельные плитки, – куда более увлекательное занятие.

Мама режет зеленый лук.

– У меня тоже есть планы. Ты ведь знаешь, как это все… – добавляет она таким тоном, будто жалеет лук.

Знаю, конечно. С тех пор как мы остались вдвоем, мама вкалывает как проклятая. Времени и сил на себя у нее мало.

Я не возражаю, что у нее свои планы – без меня. Со мной и правда непросто. Недавно я пытался высушить в тостере футболку.

– Дай-ка взгляну еще разок, – говорю я, показывая на брошюру, будто что-то в ней и впрямь может меня заинтересовать.

II. Сбиваться в группки и перемывать другим косточки

Разумеется, отъезд назначен на такое раннее время, когда за все, кроме сна, стоило бы наказывать. Место встречи – серая автобусная стоянка на серой окраине. Да, мне предстоит триста километров трястись в душном автобусе в обществе сорока ровесников. Надеюсь, пакетов для укачивания хватит на всех.

Увы, мама оказалась права: почти все из нашей параллели захотели в лес – что за молодежь пошла! Не поехали только Амир, Эсет и Озлем – небось, чиллят в Турции у бабушек и дедушек. И еще кое-кто из богатеньких отправился на дорогие курорты играть в теннис с себе подобными.

Даже Йорг тут. У него тоже сто процентов не было выбора. Я правда не могу себе представить, чтобы Йорг и на каникулах добровольно проводил время с нами. Стоит, как всегда, в сторонке. Интересно, он хоть раз был в лесу? Отец подтягивает ему лямки на сером потертом рюкзаке – слишком маленьком на вид, да еще с какими-то стремными значками. Обнимаются на прощание и обмениваются сложным рукопожатием. Улыбаются друг другу. Как трогательно.

А так всё, как в школе, – сплошные группки: паиньки, геймеры, спортсмены, отличники, любительницы лошадей.

И Марко с двумя дружками – близнецами Дрешке. Уж очень они веселые – не к добру. Нарочито громко смеются, а притворный смех – самый противный.

Что это они там творят с шинами? Эй, я не хочу погибнуть в автобусе из-за идиотов в одинаковых стеганых жилетках! А, кажется, просто выцарапывают на колесных дисках всякие гадости. Наверное, про девчонок. Или про Йорга.

Родители тоже разбились на группы и ждут, когда мы тронемся. Родители-иностранцы стоят вместе, «зеленые» передают по кругу контейнер с редиской, а любителей активного отдыха легко узнать по курткам со светоотражающими элементами. Эти бы явно не отказались поехать с нами – родители и их куртки. Родители Марко и его дружков тоже приятели, и смеются они не менее громко.

Ни с кем не здороваясь, я запихиваю сумку в багажный отсек и сразу сажусь в автобус. Сонный пенсионер отмечает мое имя в списке. Надеюсь, по мне видно, что я не в духе. Однако снаружи все продолжают болтать – мое настроение никого не интересует.

Несколько родителей обступили девушку с дредами и молодого человека с козлиной бородкой – должно быть, вожатых, проводящих последнюю консультацию. Мамы в их числе нет, и среди других родителей тоже. Она стоит, прислонившись к нашей машине, и курит. Как матери-одиночке ей часто сочувствуют, подходят к ней, спрашивают, как дела, не нужно ли ей чего. Думаю, маме это совсем не нравится.

А сейчас к ней никто не подходит. Может, потому что она курит? Мать-одиночка, да еще в одиночку курит – для других это слишком.

А может, мама затем и курит, чтобы к ней не подходили?

А мне бы хотелось, чтобы к ней все-таки кто-нибудь подошел.

Заметив меня у окна, она весело машет. Рада, что я уезжаю, думаю я.

Это, конечно, полный бред. Ведь мама улыбается не себе, а мне. Уж в чем-чем, а в улыбках я разбираюсь. Между пальцев зажат окурок – дымовой мини-сигнал.

В горле у меня комок – сам не знаю отчего. Потому что уже скоро по ней соскучусь?

Я бы, конечно, ни за что в этом не признался. А потом все-таки машу ей в ответ.

III. Что бы ты обрек на вымирание, будь твоя воля?

Я – в первую очередь комаров, потом оружие, потом – не говорить, как чувствуешь себя на самом деле, и, наконец, долгие поездки на автобусе. Хорошо хоть меня не укачало!

Зато пришлось пять часов слушать, как вожатый с козлиной бородкой, который представился Петром Питричем, «но вы можете звать меня Пит», читал вслух по громкоговорителю статьи из «Википедии» о каждой захолустной деревушке.

Вот ты когда-нибудь слышал о Панкетале? Да, есть такая община – мы ее проезжали. Судя по названию, там прикольно. Но основали ее вовсе не панки, как можно было бы подумать.

Панков, кстати, я бы не стал обрекать на вымирание. Ничего против них не имею.

У других вожатых тоже есть прозвища. Та, что с дредами, – Белла; мускулистая девушка в черной рокерской футболке и с татуировками – Зора; а пенсионер, который утром отмечал в списке имена, – Коко. Он проспал всю дорогу. Везет! Вообще-то фамилия у него Кориандр. Хотя нет, вряд ли. Просто он так неразборчиво представился, что теперь ему придется быть господином Кориандром.

Может, вожатым положено иметь прозвища, чтобы казаться круче и интереснее? Хотя любому ясно: чтобы быть крутым и интересным, надо круто и интересно говорить или действовать. А как тебя зовут – дело десятое.

Если только тебя не зовут Йорг и тебе меньше пятидесяти. Таким приходится несладко. С нашим Йоргом так и было. Он мог бы зваться как угодно – его все равно никто не считал бы интересным и крутым. Имя лишь все усугубляет.

И раз уж я упомянул Йорга, надо оговориться: я не наблюдаю за ним специально – он сам привлекает всеобщее внимание.

Точнее, это к нему привлекают внимание. Как? Критикуют каждый его шаг. Даже если он ничего особенного не делает – просто сидит и смотрит прямо перед собой. И все равно кто-нибудь подойдет и скажет: «Чего расселся? Куда пялишься?»

Вот, например, сегодня в автобусе. Йорг сел впереди. Может, хотел без помех смотреть через лобовое стекло – что тут такого? Или просто решил отсесть подальше от Марко и его дружков. Они, конечно же, всех растолкали и забрались в самый конец – ничего удивительного, что Йорг выбрал двойное сиденье наискосок от водителя.

Вот только вожатые тоже сидели впереди. Ходячая «Википедия» Питрич – прямо рядом с Йоргом. Он спросил Йорга, как его зовут. Йорг сказал «Йорг». Питрич спросил, рад ли Йорг поездке в лагерь. Йорг сказал «так себе». Откуда я это знаю? Просто Питрич не выключил микрофон, и весь автобус слышал каждое слово.

Потом они поговорили об автобусах – о чем еще говорить, когда в нем сидишь. Будь на месте Йорга кто-то другой, все бы просто посмеялись над оплошностью с микрофоном и тут же забыли.

Но это же Йорг. Я знал, что сзади непременно посыплются дурацкие комментарии, и не ошибся.

– Подлиза! – крикнул на весь автобус кто-то из близнецов Дрешке – кажется, Дрешке-2. Какой смысл подлизываться к вожатым? Чтобы тебя будили на десять минут позже остальных? Полный бред.

Ну вот. Питрич повернулся на сиденье, будто хотел что-то сказать, но ничего не сказал, а только выключил микрофон, потом снова включил и, поглаживая козлиную бородку, стал читать статью из «Википедии» о захолустном городке Финовфурт.

Йорг тоже ничего не сказал, Йорг достал кубик Рубика и крутил его, и крутил, и крутил – цвета так и мелькали у него в руках.

IV. Поневоле здесь

На подъезде к лагерю я пшикаю на себя спреем от комаров, и пол-автобуса вскакивает, чтобы открыть окна, но окна в автобусе не открываются. Я выхожу из автобуса, и в ту же секунду комар кусает меня в коленку.

Поляну из лесного рекламного проспекта не узнать. Трава гораздо выше, чем на фотографиях, – я уже слышу, как клещи цокают языками. Бревенчатые хижины впали в полудрему – они нам не очень-то рады и вообще не хотят никому служить жильем. Выцветшая древесина, пыльные окна, уныло свисают нити паутины. Завидев нас, хижины закатывают глаза.

Интересно, есть ли у клещей языки?

Посреди поляны колодец и неотъемлемый лагерный атрибут – кострище, вокруг кострища – несколько ветхих дощатых столов. Над колодцем вьется стая мошкары. Чуть подальше скрючилась баскетбольная корзина без сетки. (И, как выяснилось, без мяча.)

Прежде чем разойтись по хижинам, нам приходится собраться у кострища, и Питрич с улыбкой «предлагает» рассказать, кто чему рад – «здесь, на природе!».

– Я ничему не рад, – первым говорю я. – Я природу отвергаю!

Этого Питрич никак не ожидал.

– Как так? – искренне недоумевает он. – Природу отвергнуть нельзя – она же повсюду.

– В том-то и беда, – говорю я.

– Но ты здесь. – Питрич широко разводит руками.

– Поневоле, – говорю я. – Я здесь поневоле.

– Эй, не обращайте на него внимания! – Это Марко. Вместо того, чтобы меня игнорировать, он делает пару шагов в мою сторону, потом останавливается и говорит: – Я радуюсь… – Он указывает пальцем по кругу, будто ища кого-то. – Я радуюсь играм.

Он произносит это таким тоном, что все, кто его знает, должны понять: речь о каких-нибудь пакостях. Никто не спрашивает, что – а главное, кого – он имеет в виду. На поляне ненадолго становится тихо: все переваривают сразу два странных высказывания.

Потом радости продолжаются – Лотта из параллельного класса с энтузиазмом восклицает:

– А я радуюсь жукам!

Мои одноклассники достаточно хорошо меня знают и не обращают на меня внимания. Вот что значит репутация. У меня репутация человека, который вечно всем недоволен и против всего возражает. Однако это вовсе не так. Недоволен я только всякой бессмыслицей, а ее хоть отбавляй. И я почти всегда не прочь почитать книжку или поговорить о бирже, но это возможно только со взрослыми.

Вожатые меня не знают, а игнорировать меня им, видимо, не позволяет должность. Во всяком случае, пока остальные рассказывают, кто чему рад, со мной заговаривает Белла. Примостившись рядом со мной, она говорит:

– Я тебя слышала.

– Ок, – говорю я.

– Природа – это всё, понимаешь? – Она прикрывает глаза. – Эта лужайка, наше дыхание, мы сами – часть природы. Отвергать природу значит отвергать себя, – еле слышно произносит она.

– Ок, – говорю я.

Беллу на самом деле зовут Патриция Бельман, и в автобусе она смотрела видео, где женщины пьют пиво и занимаются на закате йогой. У Беллы на ладонях узоры цвета какао, а ее дреды пахнут прелой листвой.

– Природа – это подарок! Будь как она. – Белла наконец открывает глаза. – Будь дерзким, диким и чудесным!

Эту фразу я как-то видел на пачке хлопьев. Я говорю:

– Ок.

На руку Белле садится дерзкий дикий комар. Прихлопнув его, Белла отходит.

За Беллой появляется Зора:

– В чем дело, почему нет радости?

– Как я уже сказал.

– Ничего, исправим.

– Что исправим?

– Сначала скажи, что именно тебя не радует.

Ее уверенность меня обескураживает.

– Может, хотя бы спросишь, как меня зовут?

– Сейчас будет игра-знакомство.

– Только этого не хватало.

– Объясни – мне и правда интересно. – Зора наставляет на меня палец пистолетиком. – Что тебе не нравится? Приведи пример.

– Ладно, попробую, – говорю я, честно решив попытаться. – Вон в той хижине наверняка души и туалеты, да?

– Да, – кивает Зора.

– Хочешь сказать, души и туалеты – часть природы?

– Нет. Это просто души и туалеты.

– А вот и нет. Эти души и туалеты – такая же природа, как трава или деревья. Такие души и туалеты можно встретить только на природе. Никто не станет строить их в городе – разве что на площадке для кемпинга, а площадки для кемпинга в городе – всего лишь муляж природы.

Обожаю такие рассуждения.

– К чему ты клонишь? – спрашивает Зора.

– Я хоть и не был внутри, но знаю, как выглядят эти души и туалеты: раковины, кабинки, все двери в дурацких надписях, повсюду кафель. После первого, кто пройдет, на кафеле остаются разводы. Грязные серые разводы. К полу и стенам скоро прилипнут обрывки туалетной бумаги, а слив забьется волосами. Я даже знаю, что самое позднее послезавтра там начнет вонять! Такова природа душей и туалетов на природе. Это же ад. Мыться там – сущий ад, и я отказываюсь чистить зубы или мыть посуду, когда у меня за спиной журчат.

Зора на мгновение умолкает. Неужели ее татуировки меня поняли? Нет.

– Тогда не ходи туда босиком или не мойся неделю. – Зора треплет меня по голове, будто семилетку, и отходит.

Просто замечательно.

Тем временем настает очередь Бениши – бойкой девочки из моего класса, и я не без удовольствия слушаю, чему же радуется она.

Она говорит:

– Больше всего я рада приключениям.

И смотрит на меня. На меня?

V. Йорг

Из-за моего ворчания никто не хочет спать со мной в одной комнате. А поскольку и с Йоргом в одной комнате никто спать не хочет, нас с Йоргом селят вместе. Это называется демократия.

Раз уж речь опять о Йорге, ты наверняка догадываешься, что эта история и о нем. Мы с Йоргом осматриваемся в спальне, и, пока я размышляю о нем, дожидаясь ответа на вопрос, на нижнем или верхнем ярусе кровати он хочет спать, расскажу о нем кое-что еще.

С Йоргом почти никто не хочет иметь дела. Йорг проводит перемены наедине с бутербродами. С Йоргом никто не договаривается встретиться после уроков. А когда мы работаем в группах, учителя предусмотрительно распределяют Йорга в одну группу с теми, кто не станет его доставать.

Просто Йорг – как бы лучше выразиться… Не такой, как все. Только, пожалуйста, не пойми меня неправильно! Разумеется, все мы разные, бла-бла. Даже те, кто старается походить на других, одинаково одевается, слушает такую же музыку, занимается дурацкими командными видами спорта и все в таком духе, – даже они отличаются друг от друга.

Йорг тоже особенный, не такой, как все, но окружающие делают его еще нетаковее, понимаешь? Прости, мне приходят в голову только вымышленные слова.

Будь ты хоть полным тупицей или семи пядей во лбу – да каким угодно, – это никого не должно интересовать. Но всегда найдутся те, кому до всего есть дело. Не из любопытства, а от желания докопаться. Твои родители бедняки? Ты жертва. Олигархи, унаследовавшие обувную фабрику? Жертва. (Хотя беднякам, честно говоря, не везет чаще.) Все бы ничего, пока кто-нибудь не раздует из этого проблему. Не выставит тебя плохим. Не пожелает тебе зла.

Иногда хватает ничтожного повода. Ляпнул что-то не то в неподходящем месте – и прощай, счастливая школьная пора. А потом глотаешь обиду, терпишь, ревешь дома и от страха все меньше говоришь и делаешь – только бы не наделать еще больше «ошибок», с тобой беседует психолог, ты кое-как перебиваешься, а потом начинаешь новую жизнь в другой школе или другом городе – жизнь, где тебя больше не делают нетаковее всех, где вокруг люди, которые не выискивают в тебе недостатки, то есть настоящие друзья; со временем, возможно, обзаводишься семьей и двумя дочерьми, называешь их Лизой и Леной или еще каким-нибудь двусложным именем на «Л», селишься в доме на окраине крупного немецкого города, в пятьдесят пять досрочно выходишь на пенсию и эмигрируешь в Испанию сажать киви, доживаешь до ста и помираешь в кругу родных, облизывая мороженое.

Йорг наконец определился насчет двухъярусной кровати и говорит, чтобы я решал, кто где спит. Перед этим он без преувеличения две минуты таращился на кровать и произнес это таким тоном, будто это – важнейшее решение в его жизни.

Конечно, такое поведение может показаться тебе странным. К чему вся эта канитель? Я вовсе не хочу сказать, что мы с Йоргом лучшие друзья. Я его не до конца понимаю. Почему у него такой вид, будто его жизнь зависит от двухъярусной кровати?

– Мне и вверху, и внизу одинаково нравится, – говорю я, и Йорг, с облегчением улыбнувшись, бросает рюкзак на нижнюю кровать.

Он тут же начинает разбирать вещи. Одежда в рюкзаке образцово сложена – я даже позавидовал, сколько всего туда уместилось. Йорг бережно убирает все в шкаф, расправляя футболки, чтобы сложить их еще аккуратнее. Суперсосредоточенно.

– Я так и не успел толком рассказать, чему я рад, – говорит он, обращаясь скорее к рюкзаку, чем ко мне.

Он пытался выступить последним, но Марко и его дружки не дали ему и слова сказать. «Мне надо в туалет!» – перебил Йорга Марко. «Можно уже разбирать вещи?» – спросил Дрешке-1. «А ужин когда?» – поинтересовался Дрешке-2. Лишь бы заглушить Йорга, чтобы никто не услышал, чему он рад.

Тогда и другие разорались, а кое-кто счел выкрики сигналом расходиться по хижинам. Началась суматоха, а вожатые лишь для виду призывали всех успокоиться – вот никто и не успокаивался.

И тут вдруг с краю поляны донеслось: «А ну-ка подождите!» Там, прислонившись к тоненькой березке, стоял кто-то громадный. Лицо в тени, шмотки черные, голос хриплый: эффектное выступление.

– Да, правильно. Слово дадут всем. – Питрич, запоздалый педагог, прочистил горло.

Под «всеми» он подразумевал одного Йорга. Но на него теперь нетерпеливо пялились. Любой ответ был бы неправильным.

Поэтому Йорг, опустив голову, сказал:

– Да ладно, неважно.

– Ну? И чему ты радуешься? – спрашиваю я его в нашей хижине, шаря в своем кое-как собранном рюкзаке. Мама мне никогда не помогает: она считает, что неправильный сбор вещей способствует взрослению.

– Много чему, особенно походам – это мое большое хобби… – Йорг убирает носки – шесть одинаковых разноцветных пар, а потом шесть одинаковых разноцветных трусов. Глядя на бардак в моем рюкзаке и на то, как я запихиваю скомканные шмотки в шкаф, он улыбается.

– Можно? – спрашивает он и хочет сложить мою футболку.

Мегастранно, да? Я отмахиваюсь, будто отгоняя муху, и тяну футболку к себе. Слишком резко – я тут же об этом жалею. Но это ведь вообще ни в какие ворота – складывать вещи одноклассника?

Йорг прячет руки в карманы, будто вдруг замерз.

– Пойду осмотрюсь снаружи, – говорит он и выходит из хижины.

Я вижу из окна, как он бродит по территории. Он всегда идет туда, где больше никого нет. Сначала к опушке, потом к колодцу. Перегнувшись через край колодца, кричит: «Эхо!» И тут же озирается, будто совершил что-то запретное.

Йорг опускает в колодец ведро.

Йорг вытаскивает ведро. И пьет прямо из него – пьет и пьет, закрыв глаза.

Йорг наслаждается.

А закончив пить, снова оглядывается по сторонам. Йорг начеку.

В школе точно так же: Йорг один. Йорг сосредоточен. Йорг осторожен. В движении. Нигде подолгу не останавливается, держится с краю. Может, он предпочитает одиночество. Может, ему никто не нужен, чтобы радоваться. Смаковать воду из колодца. Самого себя ему незачем остерегаться, следить, что он говорит или делает.

Может, именно это провоцирует Марко и его дружков. Сами они всегда ходят компанией. Они не могут допустить, чтобы кому-то было хорошо в одиночестве. Пусть он будет один, но при этом страдает. Поэтому они нарушают его уединение и не дают ему радоваться жизни. Один из близнецов Дрешке направляется к колодцу.

Есть и еще один предмет насмешек, хотя в этом Йорг уж точно не виноват: его уши. Да, в двадцать первом веке некоторые так и не осознали, что все тела разные… А уши Йорга и правда большая разница.

Даже не знаю, как их описать.

Может быть, так: у Йорга самые гордые уши во Вселенной.

Заметив Дрешке, он уходит. Напускает на себя беззаботный вид. Прыгает с ноги на ногу, будто радостный малыш. Вдруг опомнившись, оглядывается по сторонам и остаток пути идет нормально. Нормально, но быстро.

Дрешке сворачивает в другую сторону.

Я ничего не имею против Йорга. Йорг никогда не задается, не соревнуется в спорте, не пользуется вонючим спреем для волос, и вообще в нем нет ничего асоциального. Прежде чем откусить от яблока, он долго его разглядывает, играет черенком, нюхает кожуру, насвистывает какую-то мелодию. И только потом откусывает. В этом есть что-то суперское. Но я ему этого, конечно, не говорил. И не заступался за него, когда его при мне обижали.

Остановившись в дверях, Йорг восклицает:

– У нас самая лучшая хижина! – А потом объясняет почему: – Близко к лесу, красивый вид из окна, а как чудесно скрипят половицы! – Он полон энтузиазма, как те маклеры, когда мы с мамой искали новую квартиру. Пока мама не сказала, что воспитывает меня одна. Тогда энтузиазма у них поубавилось.

Пока Йорг расхваливает хижину, я пялюсь на его левое ухо. За левым ухом Йорга почти не видно леса, и мне это очень нравится.

VI. Поход

Групповые походы – самый несвободный вид досуга. Нельзя выбрать ни цель, ни маршрут. Нельзя свернуть с пути. Нельзя обгонять группу, и отставать тоже нельзя. Приходится изучать грибы, хотя ты вовсе не собираешься никого травить! Спины у всех потные, а спинной пот – самый едкий!

Наша цель – лес, маршрут – лес, все дорожки – лесные. Кусты цепляют меня за одежду, ветки бьют по лицу, корни подставляют подножки. Белла замыкает колонну и непрерывно напевает себе под нос. Ее пение назойливее звона всех комаров Северной Европы. Трудно сосредоточиться на чем-то еще.

Возглавляет колонну Питрич. Он на каждом шагу останавливается и сканирует растения приложением для распознавания флоры. Если приложению удается что-то распознать, он зачитывает нам сведения вслух.

Приложение распознаёт только папоротник.

Один раз оно распознало дикий чеснок. (Им и так все провоняло.) Питрич кричит Белле через наши головы:

– Дикий чеснок!

Белла перестает напевать и кричит в ответ:

– Дикий чеснок!

Оба смеются, Питрич продолжает сканировать, а Белла – напевать.

Передо мной идет Бениша. (Если она споткнется, я готов ее подхватить.)

Рядом со мной вышагивает Йорг в туго зашнурованных походных ботинках, весело раздавая советы: застегнуть нагрудный ремень, больше пить, надеть панамку.

Когда я жалуюсь на обувь, он достает откуда-то две палки:

– Так быстрее. Твои ботинки скорее против походов, чем за.

(Бениша смеется.)

Мозоль у меня на пятке подтверждает его правоту – Йорг дает мне пластырь. У Йорга есть компас. Йорг знает, что мы идем на север. Йорг распознаёт больше растений, чем приложение Питрича. Названия он говорит только Бенише и мне, и то довольно тихо. Не хватало еще прослыть ботаником.

Видно, что Йорг – настоящий знаток. Познания обычно приносят радость, но радуется он сдержанно. Утром Йорг с энтузиазмом собирал рюкзак – даже налобный фонарь и дождевик не забыл. По-моему, для организованной прогулки ясным безоблачным днем это слишком. Готовясь к походу, Йорг болтал без умолку. Рассказал, что этот старый рюкзак подарил ему отец. А тому рюкзак тоже достался от отца. И что все трое – отец, его отец и рюкзак – обошли пешком всю Европу и покоряли горные пики.

А теперь рюкзак перешел к нему, Йоргу, и они с отцом и рюкзаком тоже исходили немало дорог и взяли не одну вершину.

– А эти значки, – говорит Йорг, – сувениры на память. О конце путешествия, о восхождении на гору. – За завтраком он перечислял пешие маршруты и горные вершины, но я тут же всё забыл.

За завтраком же Йорг налил воды в бутылку и сделал себе бутерброды. И спросил, не прихватить ли «провиант» и для меня.

Теперь я жалею, что отказался. Я думал, мы сделаем привал у какого-нибудь киоска, но в этом чертовом лесу даже киосков нет.

Йорг, должно быть, услышал сквозь футболку, как урчит у меня в животе, и поделился со мной яблоком.

Он одалживает мне спрей от комаров (и как только я мог забыть свой?), и я делаю вид, будто опрыскиваю им яблоко. Я хочу рассмешить Йорга (и Бенишу), но спрей и впрямь попадает на яблоко.

Тогда я притворяюсь, будто сделал это специально, и ем горькое яблоко. Йорг, качая головой, выстругивает рядом симпатичную трость.

Вот ведь как – я готов был поспорить, что Йорг со своим нелепым рюкзаком будет уныло и неловко плестись по лесу или быстро устанет. А он, оказывается, бывалый путешественник – всех нас превзошел.

Вот что значит по привычке кого-то недооценивать. Не принимать его всерьез, потому что не потрудился узнать его поближе. А потом он делится с тобой бутербродом, а ты сам, то есть я, натер мозоль и после привала едва поспеваешь за дурацкой колонной.

И вот мы идем дальше, и через несколько метров между мной и Йоргом вклинивается Марко. Он хлопает Йорга по плечу, чтобы тот понял, кто теперь идет за ним. Потом что-то тихо говорит Йоргу.

Йорг втягивает голову в плечи, будто опасаясь удара.

Надо было бы снова втиснуться между Марко и Йоргом. Или как-нибудь отвлечь Марко. Мозоль у меня на пятке ноет, а пластырь почти не помогает.

Я не обгоняю Марко и не отвлекаю его.

Тот снова наклоняется к Йоргу, что-то говорит ему в затылок. Лесной шелест заглушает его слова. Йорг шагает вперед, глядя прямо перед собой.

Колонна останавливается. Наверное, Питрич опять обнаружил какое-то растение. Марко идет дальше и, обогнав Йорга, сдергивает у него с плеча лямку рюкзака. Среди папоротника и дикого чеснока разносится смех Марко.

Красные щеки Йорга.

Потная шея Йорга.

Я догоняю его и окликаю:

– Эй!

– Отстань, – говорит Йорг.

– Что случилось? – Бениша обернулась и смотрит на нас.

– Ничего, – говорит Йорг.

Я ничего не говорю.

Я с трудом все это выношу: зной, бессмысленную ходьбу, мозоль, испорченное настроение Йорга, апокалиптические напевы Патриции Бельман и назойливый звон комаров. Я с трудом выношу, что у нас нет цели, что путь и есть цель.

Я решаю вернуться. Я хочу обратно, хочу лежать в хижине, отдыхать и читать. Если потом спросят, притворюсь, будто отстал от группы, заблудился и как-то отыскал дорогу обратно.

Я предпочитаю читать о приключениях, а не переживать их самому. Книжные мозоли не болят. Приключения бывают только у тех, кто хочет показать себя сильным и смелым другим, у кого нет приключений. Для этого они фотографируются рядом с горной козой. Задаваки. Раньше хотя бы заключали пари, кто первым объедет вокруг света верхом на черепахе или что-нибудь в этом роде. А теперь они выступают в телепередачах, где им платят за то, чтобы они питались в джунглях червяками и катались друг на друге верхом.

Я сажусь на корточки и тереблю шнурки. Постепенно все меня обгоняют, последней – Белла. Дождавшись, когда ее пение затихнет вдали, я поворачиваю назад.

Только вот повернуть не так уж просто. Лес думает: «Ну-ну, посмотрите-ка на него… Не ты ли жаловался на мои деревья и комаров?»

Леса, судя по всему, еще и злопамятные. Мне даже не приходится притворяться, будто я заблудился: я и вправду заблудился. Пугающая перспектива: значит, остаток жизни мне придется провести в лесу, питаясь корешками и мхом, которые на вкус, должно быть, еще отвратительнее овощной лазаньи из школьной столовки.

Но я иду дальше, и вдруг мне начинает здесь нравиться: деревья шелестят, ручеек весело журчит, и я завожу дружбу с несколькими оленями. Мы играем в FIFA на игровой консоли иксбокс, и все олени хотят играть за футбольный клуб «Бавария», а я думаю – ну ладно, поддамся, пожалуй, Дитмару, главному оленю: с оленями отношения лучше не портить. Олени выводят меня на полянку, где растет земляника со сливками, а когда мы наелись досыта, провожают меня до поляны. На прощание мы с Дитмаром целуем друг друга в щеки и обещаем не пропадать.

У кострища посреди поляны вчерашний великан помешивает огромной ложкой в здоровенном котле, от которого валит пар. На его футболке ухмыляется череп, а с шорт на меня указывает костлявая рука из муки.

Судя по колпаку, это повар.

«Что ты здесь делаешь?» Нет, повар меня об этом не спрашивает. Он лишь кивает мне, будто в знак согласия.

Я тоже киваю, потому что согласен с его кивком. На поляне пахнет куриным бульоном.

Повар необъятный: метра три в ширину и столько же в высоту. Когда я прохожу мимо, он макает в суп палец, облизывает его, морщится и бросает в котел горсть перца или земли.

На висках у него татуировки. На каждом виске написано «висок».

Я приношу из хижины книгу и сажусь с ней у колодца.

– Про что книга? – кричит повар.

– Про двух мальчишек! – кричу я.

– Чего они хотят? – кричит повар.

– Откуда ты знаешь, что они чего-то хотят? – кричу я.

– В книгах люди всегда чего-то хотят! – кричит повар.

– Они хотят сбежать! – кричу я.

– А чего они хотят на самом деле? – кричит повар.

– Откуда ты знаешь, что они хотят чего-то другого? – кричу я.

– В книгах люди всегда чего-то хотят, но на самом деле они хотят чего-то другого! – кричит повар.

Поразмыслив, я кричу:

– Думаю, они не хотят быть там, где все дурацкое: дурацкие родители, дурацкая школа, дурацкий дом. Ведь они оба аутсайдеры. – Я делаю ударение на этом слове и тут же чувствую себя нелепо.

– Тебе ее в школе задали прочитать? – кричит повар.

– Нет, я для себя читаю! – кричу я.

– Иди сюда – тогда нам больше не придется перекрикиваться! – кричит повар.

– Ладно! – кричу я.

– Почитаешь мне вслух? – спрашивает повар.

Я читаю повару вслух. Повар то и дело кивает, кривит губы в опасных сценах – внимательный повар. Время от времени ему на плечо садится ворон с повязкой на глазу, и повар заботливо его кормит. В лагере было бы вполне сносно, будь там только повар, книга и ворон.

Тут нашу идиллию нарушает крик:

– Ты что здесь делаешь?! Где ты был?! Что за дела?! – Из леса выскакивает Питрич и бросается ко мне – группа вернулась из похода.

Когда на тебя так сердятся, приходится быть честным:

– Я хотел вернуться, но заблудился и…

– Вернуться?! Ты хотел вернуться?! Ты хоть отдаешь себе отчет, где находишься? Нельзя просто так сбега́ть, никого не предупредив!

– А вы бы разрешили мне вернуться?

– Нет! Но речь сейчас не об этом. Ты хоть знаешь, что бы со мной сделали, если бы ты потерялся? – Он дергает козлиной бородкой, будто и правда испугался. За себя.

Белла кладет руку ему на плечо.

– Так, давайте-ка для начала все успокоимся, – говорит она, но ее следующая реплика еще хуже злости Питрича: – А ты знаешь, что из-за тебя нам пришлось прервать поход?

Вам же лучше, думаю я, но, похоже, это не так. Йорг ведь очень радовался походу. И не только он, судя по укоризненным взглядам одноклассников в карго-штанах. Я, конечно, не подарок, но и не злодей, и портить удовольствие другим не входило в мои планы.

– Мы сообщим твоим родителям. – Питрич не угрожает, а просто констатирует факт.

При слове «родители» у меня начинает покалывать под ребрами.

Как отреагировала бы мама? Наверное, без удивления. Скорее всего, огорчилась бы. Я точно не знаю – и не очень-то хочу узнать.

– Родителям? Это ни к чему, – вмешивается повар и кладет мне на голову огромную ручищу. Она приятно тяжелая. – Он ведь здесь, ничего не случилось. Он наверняка признаёт свою ошибку. Ты ведь признаёшь свою ошибку?

– Да, – серьезно (и благодарно) говорю я.

– А вы пока можете еще погулять, – предлагает повар. – Хоть прямо сейчас – обед все равно еще не готов. Или в другой день. Лес от вас не убежит. И в следующий раз берите в поход только тех, кто хочет.

Я вдыхаю запах повара. От повара пахнет курицей. Его рука у меня на голове весит несколько сотен килограммов.

Питрич отвечает. Что-то там про уговор и про ответственность. Похоже, дело улажено. Я его уже не слушаю, и повар, кажется, тоже.

Когда все немного поостыли, я иду искать Йорга. Он на опушке – сосредоточенно волочит по пыли палку. Я решаю не мешать ему и подождать: интересно, чем он занят.

Скорее всего, Йорг рисует. Рисует он очень хорошо. Просто отлично. Большинство из нас просят мам дорисовать за них, и все равно получается даже наполовину не так красиво, как у него. Йорг разбирается в тенях и перспективе, умеет смешивать краски, а лица у него похожи на лица, а не на печенье. Думаю, он даже за оттиски штампа из картошки выручил бы неплохие деньги на eBay.

И он всегда все дорисовывает до конца. А ведь в нашем возрасте трудно сосредоточиться на чем-то дольше пятнадцати минут, не вздыхая и ни на что не отвлекаясь. Разве что на играх.

Йорг закончил. Он бросает палку в лес и бредет обратно в хижину. Выждав немного, я подхожу ближе. Он действительно рисовал. Я различаю деревья, тропу и нас в колонне. Йорг нарисовал наш поход! Всего несколькими штрихами, но все узнаваемо. Вот этот человечек с упрямо торчащим вихром – я. Вот Питрич со смартфоном в зарослях дикого чеснока.

Себя Йорг изобразил с компасом и в шляпе с широкими полями. Такими я представляю себе древних первооткрывателей. На суку над ним чистит перья птичка.

Я как зачарованный смотрю на рисунок и с запозданием замечаю рядом с собой Марко.

– Спасибо, что спас нас сегодня, – говорит он, сплевывая себе под ноги, и, наклонив голову, смотрит мимо меня на рисунок Йорга в пыли. Марко разбегается, и я успеваю лишь выдавить «Эй, стой!», как он уже скользит по пыли, по деревьям, по тропе, по шляпе Йорга-первооткрывателя.

Один раз, второй, ненужный третий.

Потом, снова наклонив голову, разглядывает то, что осталось от рисунка, – сосредоточенно, как Йорг во время рисования.

Птичка выжила, глядит растерянно.

– Ты что-то хотел сказать? – спрашивает Марко.

Ни я, ни птичка ничего не отвечаем.

– Вот и ладненько, – говорит Марко.

VII. У костра

Наступает вечер, и кто-нибудь, едва умеющий играть на гитаре и петь, непременно играет на гитаре и поет. Это Патриция Бельман. Она вздыхает, стенает и тянет мелодию. Узнать можно только самые известные песни. Но, может, это только мне ее концерт не нравится. Питрич, например, смотрит на Беллу с обожанием и подпевает ей или только делает вид, что поет, беззвучно открывая рот.

Одна песня религиозная, другая детская, следующая на английском, за ней попсовая. А эта… индийская? Нет, скорее, какой-то вымышленный язык.

– Синан, знаешь какую-нибудь песню, популярную у тебя на родине? – хрипло спрашивает Белла, глядя на Синана.

– В Пиннеберге? – уточняет Синан.

– В Турции, – говорит Белла.

– Мои родители из Албании, – сообщает ей Синан.

– Так, а теперь все вместе! – поспешно меняет тему Белла и затягивает, закрыв глаза: – When I find myself in times of trouble, Mother Mary comes to me…

Когда она замолкает, гитару берет повар и наяривает в стиле хеви-метал песню о своем трудном детстве в панельном доме в ГДР. Струны рвутся. Повар исчезает в лесу, земля трясется от его шагов.

Некоторое время все молчат.

Про струны я выдумал.

Чтобы молчание не затягивалось, Питрич предлагает запечь картошку в фольге. Он с таким энтузиазмом кладет картошку в золу, будто всю жизнь только о том и мечтал – печь на углях картошку в лесу в Бранденбурге.

А когда он говорит: «Пока картошка печется, мы поиграем во что-нибудь все вместе», – я не выдерживаю и ухожу.

Йорг уже лежит в постели и собирает кубик Рубика.

– Я сегодня видел в лесу оленя, – говорит он.

– Дитмара?

– Что?

– Олень не просил мне чего-нибудь передать?

– Ну ты и странный. – Из уст Йорга это почти комплимент. Его пальцы ловко крутят разноцветные сегменты, кубик щелкает в духоте сонной хижины. Я открываю окно, впуская свежий воздух и смех других. До нас доносится и хохот Марко.

Мне снова вспоминается поход. Как Марко что-то втолковывал Йоргу у него за спиной. Я раздумываю, не спросить ли, чего Марко от него хотел. Слишком долго раздумываю.

Йорг откладывает кубик и натягивает одеяло до подбородка.

– Мы с папой ходили на Троицу в поход по Гарцу, – говорит он, громко и уютно зевая. – Хотели подняться на Брокен – на самую вершину. На полпути погода испортилась, поднялся сильный ветер, начался ливень. Мы были готовы к непогоде, но не к такой. Чем выше мы поднимались, тем сильнее дул ветер. Но мы решили не сдаваться, даже когда… даже когда уже перед самой вершиной я… поскользнулся и… а еще мой рюкзак, оттуда все… выпало… Такой ветрище… Не сдаваться и…

Я жду, когда Йорг починит фразу и завершит ее, но он уже поднялся на вершину храпа.

Интересно, чем заканчивается история? Йорг с отцом не сдаются и находят на вершине укрытие от непогоды, промокшие до нитки, но довольные, и у Йорга прибавляется еще один значок на старом рюкзаке, с которым лазили по горам еще его отец и дед.

Истории, которые я себе представляю и выдумываю, всегда заканчиваются лучше, чем в реальной жизни или в дурацкой школе. В воображаемых историях жизнь лучше. В этой истории я хоть и ворчун, но внушаю некоторую симпатию, а Йорг – жертва. А финал я еще не придумал.

Некоторые истории мне даже не выдумать лучше, чем в жизни. У истории моих родителей никогда не бывает счастливого конца. Хотя к лучшему, что они расстались.

На окне болтается древняя рваная сетка от комаров. В дырки пролезла бы даже небольшая лошадь. Но я все равно оставляю окно открытым: в комнате слишком душно. Зато я обрабатываю все спреем от комаров: себя, одеяло, храп Йорга.

Ночь трещит и шуршит. Голоса у костра доносятся будто издалека. Подо мной причмокивает во сне Йорг. Если бы я решил выдумать про него хорошую историю, мне пришлось бы поменять кое-что из реальности. Отец у него, судя по рассказам, хороший – пусть остается. Йорг пусть бы больше говорил, стал бы смелее. Нашел бы себе союзников. Вместе мы сила, ведь так? Я стал бы его союзником (а еще стал бы смелее и меньше говорил). Мы были бы друзьями-аутсайдерами, а не просто случайными соседями по хижине.

Чем больше таких деталей я себе представляю, тем менее правдоподобным становится такой Йорг и счастливый конец его истории.

«Сосредоточься!» – велю я себе голосом мамы. На том, что происходит здесь и сейчас, на реальности, в которой мы с Йоргом не дружим, а вожатые пересчитали всю картошку в фольге, и две картофелины никто не съел. А может, кто и съел, но не мы с Йоргом.

Я лежу в темноте и грущу. В горле у меня ком. Не из-за Йорга. Не из-за похода. Не из-за дурацкой природы. И уж точно не из-за картошки. Даже не знаю, из-за чего.

Я слышу множество шорохов, какие может издавать только природа теплой ночью в лесу. В окно светит луна, а под окном сидит волк.

Про оленей я все выдумал. Но этот волк выглядит чертовски настоящим. Волк большой, волк худой, волк серый. Волк облизывает морду. Смотрит желтыми глазами.

Волк пыхтит, как чайник.

Я хочу встать и убежать, но мне так страшно, что я не могу пошевелиться. Может, и к лучшему: если на тебя напал медведь, притворись мертвым. Я закрываю глаза и притворяюсь мертвым.

Когда я снова их открываю, поют птицы, храпит Йорг. Я осторожно встаю и отваживаюсь спуститься с кровати.

А волка и след простыл.

VIII. Желть

Завтракаем мы за длинными столами на улице в компании ос. На столах вырезали свои имена прошлые лагерные смены. Из маленького радио дребезжат «хиты», бывшие популярными за тысячу лет до нашего рождения. На автобане А2 пробка.

Повар сварганил на завтрак нечто желтое и пудингоподобное. Я воображаю, что он здоровается только со мной.

Напротив меня сидит Йорг. Он ест, целиком погрузившись в себя, низко склонившись над миской, словно изобретатель, которому осталось несколько последних штрихов, чтобы закончить изобретение. Только один раз он поднимает голову и смотрит на меня. Будто хочет что-то сказать. В глазах у него усталость, он ничего не говорит.

Я размышляю, не рассказать ли ему о волке, но не хочу, чтобы слышали другие, и откладываю рассказ на потом.

Интересно, что моя желть сладкая, а вот сидящая рядом со мной Бениша утверждает, что ее желть соленая, и предлагает мне попробовать.

Я бы с огромным удовольствием попробовал, но говорю:

– Нет, спасибо.

– Ну ладно, – пожимает плечами Бениша.

Близнецы Дрешке садятся справа и слева от Йорга. Они преувеличенно вежливо здороваются и, уже усевшись, спрашивают, свободно ли здесь. И собирается ли Йорг это доедать. «Это» – в смысле желть.

Йорг прочищает горло.

Дрешке-1 забирает у Йорга желть.

Дрешке-1 съедает порцию Йорга. Непохоже, чтобы еда ему нравилась. Просто он действует по плану. Дрешке-2 сидит рядом и смотрит по сторонам.

Те, кто всё это видел, ничего не говорят. Я тоже молчу. Молчу в ярости, но это еще никому не помогало. Бениша встает и идет к столу вожатых.

Близнецы Дрешке сматываются.

Бениша возвращается.

Я спрашиваю, что сказали вожатые.

– Чтобы мы сначала пытались решать конфликты самостоятельно, прежде чем идти к ним, – отвечает она.

– Вот странно, да? – недоумевает Йорг. – На кой им чужая еда? Там ведь бактерии и вирусы. Противно же.

У нас за спиной Марко с близнецами дают друг другу пять.

На моем месте в 1999 году сидел некий Томас.

Рядом с Йоргом увековечил себя на дереве Саймон.

Интересно, а Томас или Саймон сказали бы что-нибудь близнецам Дрешке?

Что за бессмысленный вопрос.

IX. Толстоголовка

Сегодня нам предстоит охотиться на бабочек. В плане, конечно, написано не «охотиться», а какое-нибудь бла-бла про «исследование природы».

Я спрашиваю Питрича, какой в этом смысл.

– Какой смысл в чем? – спрашивает Питрич.

– В ловле бабочек, – говорю я.

– Кто поймает больше всех, получит приз, – говорит Питрич.

– Когда вы к нам подмазываетесь, – говорю я, – нам всегда приходится заниматься глупостями.

– Приз – пудинговый кубок, – говорит Питрич.

– Кубок из пудинга или кубок с пудингом? – уточняю я.

– Кубок с пудингом, – отвечает Питрич, и глаза у него блестят от предвкушения. Наверное, вожатым пудинг достанется в любом случае.

– А что получат бабочки? – спрашиваю я.

– Не понимаю вопроса, – говорит Питрич.

– Иголки, – говорю я, – вот что они получат.

– Мы полюбуемся бабочками и отпустим их на волю, – обещает Питрич.

– А бабочки как к этому относятся?

– Да хватит тебе. Мы просто хотим в игровой форме познакомить вас с миром бабочек, – произносит Питрич заученную фразу, напоминая информационное табло с козлиной бородкой.

– А ничего, что бабочки от этого могут пострадать? – спрашиваю я.

– Да что ты так переживаешь за бабочек? Я думал, ты отвергаешь природу, – ухмыляется Питрич – вот, дескать, я тебя уел.

– Отвергать что-либо еще не означает желания причинить боль, – говорю я.

Ответ удачный – Питрич понемногу начинает терять терпение:

– Знаешь что? Тебе вовсе не обязательно в этом участвовать.

Именно это я и хотел услышать.

На цветочной поляне Питрич объявляет охоту открытой, воспроизведя на телефоне звук охотничьего рога. Все бегают и топчут цветы. Сачки над головами надуваются как паруса. Я сижу в тени бука, наблюдая за нелепым спектаклем. Питрич или Белла время от времени подходят проверить, не сбежал ли я опять.

Большинство обращаются с сачками очень осторожно. Но Марко не большинство. Он ловит лимонницу, замахиваясь сачком как для удара.

Потом запихивает бабочку в банку с лупой вместо крышки и направляется к Йоргу. Я встаю. Все заняты, никто не обращает на них внимания. Со стороны все выглядит так, будто Марко показывает Йоргу лимонницу; я не могу толком разглядеть, потому что они стоят ко мне спиной. Марко протягивает Йоргу банку с бабочкой, а Йорг машинально отдает Марко свою пустую банку. Марко отходит, Йорг садится на корточки.

Я становлюсь рядом с ним. Йорг сидит перед банкой, стуча пальцем по стеклу. Бабочка не шевелится. Йорг садится на траву и ждет, глядя на безжизненное тельце.

Я отворачиваюсь. В горле у меня снова ком. Пытаюсь читать, но безуспешно. Йорг роет могилку для лимонницы. Потом встает и продолжает исследовать природу.

Хотя я ни в чем не участвовал, в итоге заработал штрафной балл. Питрич объявляет это перед всеми, укоризненно глядя на меня, как будто я должен расстроиться. Балл у меня вычли за то, что я выбил у Синана из рук сачок, чтобы он не поймал толстоголовку палемон.

Радость бабочки компенсировала злость Синана.

Только не подумай, что я хорошо разбираюсь в бабочках: толстоголовку я знаю только потому, что такое название трудно забыть, если однажды услышал.

К тому же она красивая. (Да, мне эта бабочка нравится – ну и что такого!)

Кубок с пудингом достался Марко. Трюк был прост и гениален: несколько бабочек он поймал сам, а близнецы Дрешке отдали ему своих. А потом они поделили пудинг на троих.

Наступает вечер, и господин Кориандр читает нам вслух историю. Ему еле-еле удается дочитать ее, не заснув на середине.

Мораль истории такова: «Если ты ко всем приветлив, мир будет приветлив к тебе».

Полная ерунда. Тот, кто так считает, еще не сталкивался с настоящими проблемами. Не попадал в ситуацию, когда помощи ждать неоткуда, не был слабым, бедным или нетаковым.

Дослушав историю до конца, я с грохотом встаю и, покачав головой, отхожу от костра. Надеюсь, кто-нибудь это заметит. (Например, Бениша, сидящая верхом на бревне.)

Но нет.

Ну и ладно.

Йорг уже в хижине – рисует что-то в маленьком блокноте. Я хочу ему посочувствовать из-за утреннего происшествия с Дрешке. А еще из-за поведения Марко во время похода и истории с лимонницей. Но ничего не говорю. Все равно это уже не считается. Слишком поздно.

– А ты кого-нибудь поймал? – спрашиваю вместо этого я.

– Нет, – говорит Йорг.

– Понятно, – говорю я.

– Я бы мог поймать, – говорит Йорг. – Но не хотел.

– Понятно, – повторяю я.

– Папа однажды водил меня на выставку бабочек, и мне на голову уселись сразу несколько!

Я жду продолжения истории, но его нет. Йорг сидит над рисунком и улыбается воспоминанию.

– Моя любимая бабочка – толстоголовка палемон, – говорю я.

– Толстоголовка? Упертая, как ты? – смеется Йорг. – Какое совпадение!

В хижине приторно попахивает ношеными носками. На прикроватном столике темнеет надкушенное яблоко. Когда мы разговариваем, лампочка мигает, будто слушает нас.

– Фигня получилась. – Йорг комкает рисунок и начинает все заново.

«Не говори „фигня“!» – думаю я.

Дождавшись, когда Йорг ляжет, я закрываю окно – на всякий случай. Едва закрыв глаза, я слышу скрежет когтей по доскам, слышу глухой рык – волк вернулся.

Окно закрыто, а волк внутри.

На этот раз он подходит к кровати, подходит так близко, что я чувствую его дыхание – теплое, как кровь. Если бы Йорг вытянул руку, то мог бы его потрогать. Шерсть была бы жесткой.

По всем правилам сейчас положено закричать. Но я камень в разноцветной спальной футболке. Волк сначала перегрызет глотку Йоргу, а потом сожрет меня вместе с футболкой, и, когда я проснусь, от меня останутся одни кости. Услышу ли я, как хрустит у него в пасти мой позвоночник?

Во сне я засыпаю. Во сне мне снится падение. На самом деле нет. Я так говорю лишь потому, что такие сны характерны для моего возраста.

X. Урок рисования

Ночью был дождь. На влажной земле перед хижиной кто-то нарисовал огромного ушастого человечка. Двое мальчишек из параллельного класса разглядывают рисунок. Где-то вдали важно кукарекает петух.

По-хорошему надо бы стереть человечка, пока его не увидел Йорг. Но Марко и близнецы Дрешке сидят поблизости на бревне и наблюдают, и я не решаюсь стереть рисунок.

Из леса за хижиной на поляну выходит повар, прижимая к себе громадный котел. Останавливается перед рисунком. Повар не спрашивает, в чем дело: все и так понятно.

Он жестом подзывает к себе Марко и близнецов Дрешке.

Те сидят как ни в чем не бывало.

– Ладно, – говорит повар, ставя на землю котел. – Это ваших рук дело? – спрашивает он, указывая на рисунок.

– А что такое? – скалится в усмешке Марко.

– Быть дураком допустимо, – говорит повар, – прикидываться дураком – нет.

– Надо же, повар, да еще философ! – восклицает Марко. – Но платят тебе только за готовку, правда? Кстати, не пора ли тебе готовить нам завтрак?

У нас за спиной кто-то откашливается. Разумеется, это Йорг. Он стоит в дверях, сонно почесывая живот. На макушке торчит вихор. Заметив человечка, Йорг начинает его разглядывать. Человечек на него не смотрит: у него нет глаз.

Дальше события могли бы развиваться по-всякому, и я начинаю представлять разные варианты.

Например, что Йорг сгорая от стыда понуро уходит в хижину. У меня лопается терпение, и я обсуждаю с другими поведение Марко, потому что в справочниках советуют заручиться поддержкой. Мы вместе требуем от Марко объяснений. Настаиваем, чтобы он извинился перед Йоргом.

– Это же просто шутка, – говорит он и не извиняется.

– Грош цена таким шуткам, от которых кому-то одному никогда не смешно, – произношу я давно заготовленную на такой случай фразу.

Остаток смены никто не желает иметь дела с Марко и его дружками.

Мы заботимся о Йорге. Повар его утешает, другие беседуют с ним, задают ему вопросы, знакомятся с ним поближе. Вечером Йорг поражает всех виртуозной игрой на гитаре. (Мы с Бенишей танцуем.)

Или Йорг затаптывает рисунок, как накануне Марко, только не ради забавы, а от злости. Выйдя из себя, швыряет Марко в лицо кубик Рубика. Марко попадает в больницу, и история заканчивается тем, что Йорг вынужден признать, что насилие – это не выход?

Хм-м.

Так же маловероятно, что Йорг сам поговорит с Марко и близнецами Дрешке, они сразу поймут, какие страдания причиняют Йоргу, и призна́ют свою вину. Потом выскажутся и другие, которые тоже делали Йорга нетаковым. А в самом конце – и те (я), кто всегда наблюдал со стороны, ничего не предпринимая. Все извинятся перед Йоргом. Они с Марко подружатся и отправятся с отцами в поход вдоль Рейна.

В действительности Йорг просто стоит.

Только не плачь, пожалуйста.

Марко и близнецы Дрешке гордо удаляются: их миссия выполнена – Йорг увидел то, что должен был увидеть.

– Это ты, – говорит один из двух мальчишек из параллельного класса.

– Ну да, – отвечает Йорг.

Двое «параллельных» переглядываются – типа «ну и тормоз» – и отходят, смеясь.

Остаются: утро после дождя (ясное), птицы (выспавшиеся), лес (бесполезный) и я (растерянный).

А еще повар. Тяжело дыша, он спрашивает голосом доброго великана:

– Ты в норме?

– Ну да, а что, – говорит Йорг.

А потом происходит это самое «а потом»: Йорг ногтем пририсовывает к человечку черточку. Потом еще одну и еще. Рисовать так довольно трудно, но сообразительный повар подает Йоргу нож и вилку.

Теперь получается легче и точнее: Йорг одевает человечка в рубашку и штаны, рисует воротник, карманы, пуговицы. У человечка появляются десять пальцев и нормальная шея. Лицо Йорг оставляет на потом. Рисует на ногах кроссовки – даже шнурки завязаны. Йорг штрихует, Йорг стирает, Йорг делает то, что умеет лучше всего: Йорг рисует. Йорг рисует Йорга поверх йоргочеловечка. Он снова полностью погружен в себя и в работу. Теперь на очереди голова, глаза, нос, рот. Волосы вскоре выглядят точно как у него. Даже торчащий вихор он не забыл.

Повар перевернул огромный котел, сел на него и наблюдает.

Уши Йорг приберегает напоследок. А может, и нет.

Вытерев вилку и нож о штаны, Йорг возвращает их повару. Уши он не исправляет. Оставляет их оттопыренными – примитивными и плоскими, не сочетающимися со всем остальным. Детскими по сравнению с тем, что нарисовал Йорг.

Йорг строго разглядывает Йорга.

Начинают стрекотать сверчки, будто до этого они, замерев, наблюдали за уроком рисования.

– Вы идите, – говорит Йорг, поворачивая к хижине, – а я вас догоню – только лапы помою.

– Не говори «лапы»! – в один голос восклицаем мы с поваром.

– Лапы, – повторяет Йорг.

XI. Веревочный парк

У нас в школе есть уроки циркового искусства. Звучит стремно, но на самом деле норм, потому что учительница нормальная. Знакомо, да? У хороших учителей, которые любят свой предмет, и уроки хорошие. Или хотя бы проходят быстро.

А если учителя ленивые, злые или больше заняты собой, чем нами и предметом, мы тоже начинаем лениться, плохо себя вести, строить в отместку всякие пакости и заниматься посторонними вещами. Вполне объяснимо.

Почему я об этом рассказываю? Потому что сегодня нас грозятся сводить в веревочный парк, а благодаря урокам циркового искусства я уже довольно неплохо умею залезать наверх и спускаться, обычно не покалечившись.

Не ожидал, небось?

Наша учительница циркового искусства фрау Трибеска – бывшая акробатка родом, кажется, из Болгарии, не только очень гибкая, но и очень правильная учительница.

Лучший друг фрау Трибески – такой же правильный кот, и нам всем разрешили придумать ему по кличке, потому что кошкам имена безразличны. Я зову его кот фрау Трибески. Фрау Трибеска тайком берет с собой кота на уроки циркового искусства, а когда учительница совершает что-то запретное и посвящает тебя в свой секрет, это очень сплачивает.

Когда фрау Трибеска с раскатистым «р» объявляет: «Сегодня мы карррабкаемся!», каждому ясно: «Сегодня мы карррабкаемся!»

Кот карабкается вместе с нами, и это служит дополнительной мотивацией. Он вообще участвует во всем, кроме жонглирования. Жонглировать ниже его достоинства. А еще он терпеть не может, когда его гладят. Уважаю.

Фрау Трибеска интересуется нами и вне уроков. Что нас заботит, чего мы хотим – именно нас и мы, а не что заботит наших родителей и чего хотят они. Хотя обычно она и сама замечает, если с нами что-то не так. Она не занимается всякой ерундой вроде пустых обсуждений, от которых мы легко можем увильнуть, ничего не теряя. Не ходит вокруг да около, а говорит прямо: «Йорг, зайди после урока ко мне в кабинет – надо поговорить». Дело решенное – сказать «не» («нет» по-болгарски) не получится.

Да, опять Йорг. С ним фрау Трибеска много беседовала. Не только из-за Марко, но прежде всего потому, что акробат из Йорга никудышный. Хотя нет, и не из-за этого тоже. Мало у кого есть цирковые способности. Разница в том, что если Йоргу не давался какой-нибудь трюк, над ним сразу начинали злорадствовать. А на неудачи других никто внимания не обращал. Точнее, так было до тех пор, пока этого не заметила фрау Трибеска.

И вот однажды она объявила: «Сейчас будете бегать, пока я не скажу „всё“».

«Всё», – сказала она в конце урока.

Мы все, и Йорг в том числе, без перерыва бегали в спортзале по кругу, а фрау Трибеска бегала вместе с нами и произносила речь. О командном духе, товариществе и уважении – в спорте и в жизни. Но потом она, видимо, выговорилась на эту тему и последние пятнадцать минут рассказывала нам о том, как в 1967 году отдыхала на Черном море.

Мы совершенно выдохлись. А фрау Трибеска даже не запыхалась – стояла как ни в чем не бывало в середине круга, будто только что вернулась из того самого отпуска 1967 года.

С педагогической точки зрения это, конечно, никуда не годится, зато над Йоргом потом больше не насмехались. Хотя фрау Трибеска его даже не упомянула, все и так знали, что дело в Йорге. Точнее, в нашем асоциальном поведении по отношению к нему. Стыдно, что до вмешательства учительницы мы не отдавали себе в этом отчета.

Но кое-кто продолжал строить мелкие пакости. Окликал Йорга, когда тот сосредоточенно занимался на снаряде. А стоило Йоргу обернуться, отвечал: «Да нет, ничего».

Марко.

Действовал он обычно исподтишка. Соленая вода в бутылке Йорга? Это мог сделать кто угодно.

Однако фрау Трибеска все равно вызвала его однажды к себе в кабинет. На том уроке я не заметил ничего особенного. Йорг тихо бродил в одиночестве по спортзалу – как обычно.

Через десять минут Марко вышел из кабинета повзрослевшим лет на десять и теперь тоже тихо бродил в одиночестве по спортзалу.

Несколько дней спустя его отец нанес визит директрисе. Наверняка жаловался на фрау Трибеску. Но ей ничего не было. Дело в том, что директриса любит курить с фрау Трибеской тонкие сигареты за киоском. Кот курит вместе с ними, и все трое смеются над чем-то до упаду.

Марко визит отца тоже ничем не помог. Наоборот. На следующем уроке циркового искусства ему пришлось нацепить красный парик и кататься по залу на трехколесном велосипеде. Может, конечно, фрау Трибеска поступила не совсем правильно, выставив его на посмешище, но все равно было супер.

После этого на уроках циркового искусства Марко не смел даже косо взглянуть на Йорга. Зато за пределами спортзала доводил его пуще прежнего. Из-за этого Йорг еще сильнее замкнулся в себе. Так что в итоге потерпевшим снова оказался он.

Иногда фрау Трибеска забирается на гимнастическое бревно. Ей уже шестьдесят, а она крутит сальто – одно за другим, жилистая и какая-то… учтивая. Да, учтиво прыгает и кланяется, учтиво улыбается. И взгляд такой строгий, какой бывает у спортсменов в момент предельной концентрации. Древнее гимнастическое трико, волосы строго зачесаны назад. Просто супер. Само собой, после такого представления ты тоже выкладываешься на все сто, когда она велит: «Дети, а теперь на бррревно!»

Так что нас (то есть меня) вполне можно мотивировать, если приложить некоторые усилия. У фрау Трибески я согласен даже на батут и балансирование. Подумать только – ходить по канату!

Лазить я не люблю, но благодаря фрау Трибеске умею. Иногда мне даже удается сложный трюк с диаболо. Правда! Делать что-то пусть и нехотя, но умело – уже достижение.

Однако когда за завтраком Питрич объявил: «А сегодня предлагаю пойти в веревочный парк!», я заявил: «Я от вашего предложения откажусь!» Лазить через «не хочу» я готов только у фрау Трибески – больше нигде.

Но Питрич так легко не сдается:

– А что тебе не нравится в лазании?

Что за нелепый вопрос!

– В лазании, – ответил я, – мне больше всего не нравится лазание.

«Ну ладно, можешь остаться здесь». Этого Питрич, конечно, не сказал. Ему и БОЛЬШИНСТВУ ВЗРОСЛЫХ обычно дела нет до желаний и чувств отдельных индивидуумов; главное – коллектив. Мы непредсказуемы. Робки или излишне самоуверенны. Хотим сегодня одного, завтра другого. Считаться с каждым из нас слишком хлопотно. Взрослые просто хотят, чтобы мы делали то, чего хотят они. Но только без принуждения. Их не устраивает, когда мы делаем что-то из-под палки. Или ради них. А вот ради группы – пожалуйста.

Питрич подошел ко мне так близко, что я почувствовал запах у него изо рта. Пахло от Питрича так, будто зубную пасту он забыл дома.

– У тебя какие-то проблемы с лазанием? – тихо спросил он, будто не хотел, чтобы его слышали другие.

Проблемы? До меня постепенно стало доходить, что́ он желает услышать: будто у меня болит колено, или я боюсь высоты, или у меня аллергия на ветки, или отвращение к птичьему помету. Он хотел услышать, что я не могу лазить. Он предпочел бы ложь тому факту, что кто-то просто не хочет лазить.

– Господин Питрич, – сказал я.

– Зови меня Питом…

– Господин Питрич, я живу в городе. Город планировался как место для машин, а не для людей и деревьев или людей, лазящих по деревьям. На моей улице деревья есть только на граффити. Какой мне смысл лазить по деревьям?

Что я несу? Питрича, видимо, тоже сбило с толку мое бла-бла.

– Во-первых, ты, я надеюсь, время от времени все-таки бываешь за городом. Вот, например, сейчас. А во-вторых – ну почему во всем обязательно должен быть смысл? Можно же заниматься чем-то просто ради удовольствия.

Вечно это удовольствие. И то, что под ним понимают другие.

Питрич прочел мои мысли:

– Только не говори, что лазить тебе не нравится. Попробуй отнестись к этому как к стимулу. Научиться чему-то, чего ты еще не умеешь.

– Тогда мне там и впрррямь делать нечего! – торжествующе заявил я, мысленно поблагодарив раскатистое «р» фрау Трибески. – Лазить я и так умею.

Питрич не выказывал раздражения (или?):

– Может, еще передумаешь по дороге. Учти, это коллективный летний лагерь, и ты – часть коллектива. Не стоит опять саботировать товарищей.

Ого! Саботировать! Я ведь не собирался ничего срывать – просто не хотел лазить. Но его тоже можно понять. Как вожатому ему надо поддерживать хорошее настроение и помогать нам добиться успехов, чтобы мы, вернувшись домой, рассказывали, чему научились и сколько новых друзей завели, а родители думали: супер, опять переложили воспитательные обязанности на других. Но такого индивидуалиста, как я, трудно загнать в групповые рамки.

– Я был бы рад, если бы ты поучаствовал, – промямлил Питрич вместо того чтобы меня встряхнуть: «Ты пойдешь с нами – и точка!»

Я даже почувствовал себя немного виноватым, что продолжаю настаивать на своем. Но теперь к нашему разговору прислушивались несколько человек (в том числе Бениша), и отступать было некуда.

– Не припоминаю, чтобы у нас был договор на этот счет, – отозвался я, чувствуя себя отвратительно. Но лучше так, чем лазить по беззащитной флоре – вот мой девиз.

Питрич постучал костяшками пальцев по столу.

– Да ты прямо маленький философ… – сказал он, как утром Марко повару.

– В этом нет ничего зазорного, – ответил я спокойно, хотя и не совсем честно: философы мегаутомительны.

Питрич закатил глаза.

Я перегнул палку? Вообще-то терпеть не могу ссоры. Правда!

Напротив меня сидел Йорг, то и дело украдкой косясь на Марко и близнецов Дрешке. Те шушукались в конце стола, как в фильме, когда злодеи замышляют какую-нибудь гадость.

Из-за дурного предчувствия у меня по спине пробежали мурашки. На уроках циркового искусства Йорг лазит медленнее и неуклюжее всех. А когда мы занимаемся на трапеции или делаем «паучка», фрау Трибеска дает Йоргу совсем другое задание. Йорг любит крутить обруч.

И Марко все это знает.

Я должен был что-то предпринять.

– Ах, Пит, – я специально назвал его прозвищем. – Если тебе это так важно, я, конечно, буду лазить вместе со всеми! Жду не дождусь сверзиться… с верзилы. – М-да, не самый удачный каламбур.

В веревочном парке пахнет кулинарным жиром. У самого входа – киоск с сосисками, картошкой фри и прочей жратвой, которая обычно продается в развлекательных комплексах: считается, что такую еду все любят, а на самом деле просто никто не удосужился предложить ничего нормального.

Рядом с киоском ржавеет площадка для мини-гольфа. Я бы не отказался в него поиграть, но мы здесь не затем, чтобы заниматься чем нравится. Кроме меня никто не проявляет недовольства. Некоторые оживленно болтают, спортсмены уже разминаются.

Я осматриваюсь. Первая зона называется канатной. Канаты натянуты высоко между деревьями или ведут к подвесным мостикам, повсюду сплошные препятствия: платформы, сети, горки и мостки. Главное – шаткость. Будто в жизни мало нестабильности.

Через каждые несколько метров мусорные ведра чередуются с информационными табличками. Вдобавок еще «остроумные» указатели вроде:

РИМ: 1588 км – ТУАЛЕТ: 15 м

На следующем этапе можно забраться по приставным лестницам, крутым ступенькам или скалодрому в домики на деревьях. Домики выглядят так, будто их строителям внешний вид был глубоко безразличен.

Скалодром совсем старый, весь в рубцах и трещинах, с выцветшими зацепами и потрепанными засаленными веревками. На каждом шагу картонные таблички предупреждают о неисправностях: «Осторожно, осиное гнездо! Близко не подходить! Урс в пятницу его уберет!» И всё в таком духе.

Мне, кстати, это по душе. Никакого гламура – все подержанное, поломанное и залатанное. Только живые изгороди идеально подстрижены. В Германии везде так – за изгородью надо ухаживать.

Нас встречают шестеро слишком веселых и слишком загорелых инструкторов, с ног до головы увешанных снаряжением. Как они только не сгибаются под такой тяжестью! Каски и стропы, шнуры и карабины, петли и ножи. Один даже держит на плече топорик с тремя касками, нанизанными на рукоять.

Представившись, они тут же извиняются, что сегодня не в полном составе.

– Болезнь и алкоголь, – поясняет один, а остальные смеются. И что тут смешного?

Они объясняют правила и показывают, что делать, гремя и звеня, как шесть громадных котлов. Шум и так мешает, а они еще постоянно отпускают профессиональные шуточки.

И почему взрослые считают, что любые длинные сведения нам непременно нужно преподносить в развлекательной форме? Я не хочу развлекаться – я хочу понять, как залезть наверх и целым спуститься вниз.

Готов поспорить, что они каждой группе рассказывают одни и те же анекдоты. Вот один из них: «Если кто-то из вас упадет, лучше смотреть вправо – там вид красивее».

АХАХАХА! ВООБЩЕ НЕ СМЕШНО! ХОТЯ БЫ ПОТОМУ, ЧТО СПРАВА И СЛЕВА ЛЕС ВЫГЛЯДИТ СОВЕРШЕННО ОДИНАКОВО!

Однако большинство смеются или улыбаются, и, думаю, даже не из вежливости, а потому, что им действительно смешно.

Вот бы мне стать как большинство! Не отвлекаться постоянно, не раздражаться от всяких мелочей, плоских шуточек и топориков на плече! Как хорошо, должно быть, живется тем, кто просто игнорирует неважное; концентрируется на сути, какой бы дурацкой она ему ни казалась. Внимательно слушать, хотя тебе совсем не интересно – вот величайшее искусство!

Лучше всего я слушаю, когда больше никто не слушает. В группах я отвлекаюсь и робею. Я и раньше отвергал все занятия с числом участников более одного. Начальный курс обучения плаванию «Морской конек»? Да я бы лучше утонул, чем соревноваться за значок с десятью ровесниками, которые «любят плескаться в воде». (К тому же морские коньки – жуткие создания.)

Зря я сейчас хлопал ушами: инструктаж закончился, а мне, кроме дурацкого анекдота, ничего не запомнилось.

Вдобавок меня еще отвлек инструктор с топориком на плече. Когда нам показывали, как страховать напарника с земли, он вскарабкался на стену, по-прежнему держа на плече топорик. Очень смело, но абсолютно излишне – я все никак не мог понять, зачем он это сделал. Почему не оставил топорик на земле? Ведь держаться одной рукой страшно неудобно! Да и топорик ему ни разу не пригодился. Инструктор все время его придерживал, и со стороны это выглядело довольно опасно. Мы здесь что, на каскадерском шоу?

Во всяком случае, я пропустил мимо ушей все объяснения страховавшей его напарницы, в том числе команду выбрать себе напарников. И вот уже напарник, с которым я собирался где-нибудь отсидеться, пока весь этот цирк не закончится, занят: Йорг.

(И Бениша тоже.)

И что же я вижу? Йорг тащит снаряжение вместе с… Марко! Йорг почему-то замешкался, но тут Марко его толкнул, и у меня по спине, как по скалодрому, снова поползли мурашки.

Я описываю события вместо того, чтобы бежать!

Стряхнув оцепенение, я бегу к Питричу, хриплю: «Пит!» – и не знаю, что дальше. Не знаю, чего именно от него хочу.

– Весело, правда? – спрашивает Питрич.

Да что тут может быть веселого? Мы ведь еще даже не начали! Но я воздерживаюсь от едкого комментария: Питрич мне сейчас нужен.

– Пит, не мог бы ты присмотреть за Йоргом? – серьезным тоном прошу я.

– Йорг – это который?

– Йорг Шван? С оттопыренными… Взъерошенный такой?

– Лопоухий?

Я киваю и говорю:

– Я за него беспокоюсь.

– Надо же, какой ты заботливый! – Питрич смотрит на меня взглядом приятно удивленного вожатого.

Ну же, действуй!

Почему он ничего не предпринимает? Почему не спасает Йорга, не уводит его со скалодрома подальше от Марко? Почему роется в каких-то веревках?

Надо объяснить ему, в чем дело. Что Марко явно задумал какую-то подлость – не только глупую, но и опасную. Но мне удается лишь выдавить:

– Знаешь, Йорг не очень силен в лазании.

– Сейчас как раз научится.

– В школе у него освобождение.

Питрич перестает копаться в веревках и смотрит на меня:

– Ну так иди и помоги ему.

– Но…

– Иди развлекайся! – И Питрич, перекинув через плечо веревку, уходит. В этот момент с моей руки взлетает комар, и укус тут же начинает адски чесаться.

Марко и Йорга нигде не видно. Мне одновременно хочется убежать, что-нибудь сломать и заорать. Но я лишь тихо говорю:

– Да что ж такое!

И бегу искать Йорга.

XII. В чем я должен признаться, мчась через лес

Что я искренне рад, что есть Йорг. Кто-то, кого все хейтят. Не будь Йорга, жертвой, наверное, выбрали бы меня. Многие считают меня странным и сложным (Бениша тоже?). Я воистину говорю странно и сложно – не так, как ровесники (взять хотя бы «воистину»). Я не люблю почти ничего из того, что нравится ровесникам, считаю это скучным и бессмысленным.

И нисколько этого не скрываю.

А еще я очень хорошо учусь.

Так что из-за своей нетаковости я был бы идеальной кандидатурой для выпуска агрессии.

Иногда кое-что проскальзывало. Ничего драматичного. Только слова. Когда от нас ушел отец. Будто есть что-то дурное в том, что двое перестают друг с другом ладить. А потом из-за денег. Потому что нам с мамой приходилось на всем экономить.

А еще я вот что хочу сказать, мчась через лес, потому что это важно: вовсе не Йорг виноват в том, что его высмеивают и чмырят и что он вот-вот свалится с дерева. Виноваты насмешники и хейтеры и те, кто подстраивает падение с дерева.

Но, рассуждая о вине, я сразу говорю себе голосом мамы: «Не ищи виновных – ищи решение».

Одно из возможных решений – во всех подробностях растолковать вожатым, что́ приходится терпеть Йоргу. Без них, без взрослых, нам этот «конфликт» не решить.

Или просто обо всем забыть. Я наверняка преувеличиваю опасность. Марко, конечно, подлец и хочет припугнуть Йорга, но не станет же он его калечить. Или все-таки станет?

Я трус, и решения мои трусливые. Даже если Марко «всего лишь» хочет припугнуть Йорга, разве этого мало? А вожатые, может, и могли бы помочь, но тогда получится как у фрау Трибески, а в другом месте все будет по-прежнему. К тому же в обоих случаях мне ничего – или почти ничего – не придется предпринимать. Не придется вступать в открытое противостояние с Марко.

Ведь есть и другой выход – поддержать Йорга.

– Кто-нибудь видел Йорга и Марко?

Никто их не видел.

Дятел отстукивает секунды моего опоздания.

Наконец я вижу их в дальнем углу парка. Поблизости ни инструкторов, никого, и я в панике думаю: Марко не нужны свидетели.

Йорг карабкается по скалодрому, Марко его страхует. Скалолазная стенка натянута между двумя огромными дубами – деревянные щиты, разноцветные зацепы: «полочки», «карманы», «дырки» и все такое.

Я бегу. Убегаю. В открытый рот мне залетает комар – я его выплевываю.

Волк.

Словно из ниоткуда – волк. Тот самый, с желтыми глазищами. Я останавливаюсь и поворачиваю.

Подойдя ближе, я слышу, как Йорг стонет от напряжения. Марко меня заметил. Тяжело отдуваясь, я становлюсь рядом с ним.

– Чего тебе? – шипит он.

– Посмотреть хочу, – отвечаю я, глядя наверх.

А еще – остаться. Я хочу остаться. Просто остаться, стоять здесь, у стены, рядом с Марко. Ведь он не посмеет обидеть Йорга, когда кто-то поблизости.

С другой стороны, в школе ему это редко мешало.

– У тебя там все нормально наверху? – окликаю я Йорга.

Йорг кряхтит. Солнечные лучи рисуют сквозь листву золотые монетки у него на спине.

– Так себе, – пыхтит он, нащупывая следующий зацеп и делая еще один шаг. На нем пояс, к которому прицеплены веревки: одна ведет вверх, другую держит внизу Марко. Или это одна и та же веревка? Может ли с Йоргом вообще что-то случиться? Или все и так абсолютно безопасно, а Марко просто подстраховывает его на всякий случай?

Если бы я внимательно слушал инструктаж, то сейчас знал бы ответы.

– Проваливай! А не то, клянусь… – От злобы Марко брызжет слюной. Клянусь, я бы сейчас все отдал, чтобы сделать именно это – свалить.

Почти все.

Над головой у Йорга платформа – ее соорудили, чтобы можно было передохнуть на пути к верхушке. Того, кто доберется до самого верха, в кроне ожидает награда – качели.

Йорг цепляется за платформу. Правой рукой. Левой рукой. Уцепился! Выкладывается по полной, Йорг выкладывается по полной, подтягивается на платформу, стонет, кричит, теряет опору, соскальзывает и вот уже просто висит – болтается на веревке. Как марионетка, думаю я.

Внизу Марко сильно – так мне кажется – тянет за свой конец веревки, а Йорг дрыгает в воздухе руками и ногами, как жук лапками.

Я смотрю затаив дыхание.

– Всё норм! – кричит Йорг.

Не говори «норм», думаю я, а еще думаю: Йорг не справится. Думаю: он просто не может справиться. Эта история не может хорошо закончиться.

Будто стремясь оправдать мой пессимизм, Марко немного ослабляет веревку, и Йорг соскальзывает еще ниже. Марко ухмыляется. Но Йорг продолжает дергаться, раскачивается как маятник, подбираясь все ближе к платформе, снова цепляется за нее, подтягивается и перекатывается на площадку. Нам видны только его ноги, и я готов завопить от радости.

– Чувак, если ты немедленно не свалишь, я тебе задам! – На лбу у Марко капли пота, будто у него жар.

– Ну что, ребята, всё путем? – Гремя снаряжением, к нам подходит инструктор с топориком, и я с облегчением вздыхаю. – Простите, задержался, – говорит он, поглядывая наверх. – Но вы, я вижу, и сами отлично справляетесь.

Йорг действительно лезет дальше. Он весь озарен солнцем – туловище, голова, оттопыренные уши, тонкие ноги будто сотканы из света.

– Верхняя и нижняя веревка, ясно? – показывает на что-то «топорщик», по-приятельски толкая Марко в плечо, и Марко, судя по виду, так и подмывает толкнуть его в ответ. – А ты? – поворачивается ко мне инструктор. – У тебя что, нет напарника?

– Я боюсь высоты, – говорю я. – И мхов. И лишайников.

– Врет он все! – встревает Марко, что в целом, конечно, верно. (Хотя мхи и правда жуткие, разве нет? Мягкие и влажные.)

– Пойдем со мной, – говорит «топорщик», – я тебе помогу.

– Не, не надо, – отказываюсь я, собираясь торчать здесь, пока Йорг не спустится целым и невредимым. Не оборачиваясь, он медленно, но верно продвигается вперед, то и дело поглядывая вверх – на крону и качели.

– Ну, как хочешь, – пожимает плечами инструктор. – Значит, ты трус, трусишка ты.

Интересно, такая мотивация хоть на ком-то сработала? Я бы предпочел игнорировать этого типа вместе с его топориком, но решаю, что разумнее его удержать, чтобы он не ушел. И начинаю задавать ему вопросы: странные и такие, ответ на которые очевиден, – лишь бы он мог проявить осведомленность. Все обожают выглядеть знатоками.

Любит ли он топоры.

Как называется его топорик, да, вот этот.

Не предназначены ли топоры скорее для рубки деревьев, чем для лазания по деревьям.

Когда скалодром считается сложным.

Какой толщины должна быть веревка, чтобы выдержать жирафа.

Почему он так уверен, что жирафы не лазят.

Какова его личная философия лазания.

Не вычитал ли он эту фразу в печенье с предсказаниями.

Всегда ли он мечтал об этой профессии.

Задавая вопросы, я ловлю на себе взгляд Марко. Вернее, его взгляд разит меня. Будто я дерево, а его взгляд – топор. Что ж, придется потерпеть.

– Какой у тебя любимый звук? – спрашиваю я инструктора.

Инструктор говорит, что его любимый звук – тот, который издает лезвие топора при заточке.

Мой любимый звук сейчас – «ура!» Йорга. Он сидит на качелях на самом верху и раскачивается.

– Отличная команда! – хвалит инструктор Марко и Йорга. – Лазание – как поцелуи: лучше всего заниматься этим вдвоем! – добавляет он. И хочет уйти.

Слишком рано. Йоргу же еще надо спуститься. Поэтому я задаю вопрос про обувь для лазания и еще один, который меня действительно интересует: рекомендует ли он инвестировать в лесную промышленность? Но в этом инструктор, увы, не разбирается.

Йорг добрался до земли.

Я не могу его не обнять.

– Пойдем отсюда? – предлагаю я.

– Нет, – качает головой Йорг. – Теперь очередь Марко.

– Что?! – в один голос восклицаем мы с Марко.

– Очередь Марко, – повторяет Йорг.

«Топорщик» кивает и хочет еще раз объяснить принцип страховки, но Йорг его перебивает.

– Я в курсе, – спокойно говорит он, глядя Марко в глаза.

Йорг помогает Марко закрепить стропы. Марко смотрит как овечка. Не знаю, какой у овец взгляд, но мне кажется, именно такой, как сейчас у Марко.

– Йорг?

Йорг не отвечает.

Марко начинает влезать. Очень медленно, то и дело поглядывая вниз. Когда он забирается на платформу, инструктор говорит:

– Вы справитесь, парни, – и уходит.

Йорг произносит, не глядя на меня:

– Ты тоже можешь идти. У меня всё под контролем.

И я ухожу, не оглядываясь, каждую секунду ожидая крика. Сажусь в тени киоска с картошкой фри. Постепенно возвращаются все остальные, заказывают заслуженную картошку. Марко и Йорга среди них нет. Я снова начинаю волноваться и иду искать вожатых. Питрич и Белла как сквозь землю провалились. Зора сидит по-турецки под дубом и медитирует.

Подойдя ближе, я обнаруживаю, что она вовсе не медитирует, а играет в Candy Crush на телефоне. Не отрываясь от экрана, Зора обещает быстренько пройти уровень и отправиться на поиски.

К Кориандру я не обращаюсь: ему явно не до нас – вряд ли он вообще помнит, что работает вожатым.

Так что я иду искать сам. На скалодроме никого нет. Вяло свисают веревки, покачиваются на ветру пустые качели.

На обратном пути мне встречаются Питрич и Белла. Они плетутся с площадки для гольфа, вид у них какой-то измотанный. Может, тоже занимались поисками. Нет. Пересчитав присутствующих, они с удивлением обнаруживают, что не хватает Марко и Йорга.

– Кто знает, где они? – спрашивает Питрич.

– Это ты должен знать, где мы, – говорю я (кто же еще). Пожалуй, слишком резко. Питрич же не виноват, что Марко идиот. Я рассказываю, где последний раз их видел, а это очень трудно: попробуй объясни, где что находится в лесу. – Но теперь их там уже нет, – добавляю я.

У Питрича отличная идея:

– Ну ладно, подождем еще немного.

Мне нестерпимо хочется закидать его мхом. Но тут из леса с шорохом и треском появляются пропавшие. Сначала Йорг, за ним, отставая на несколько шагов, – Марко. Лица у них красные, глаза выпучены, мокрые от пота волосы прядями липнут ко лбу. Вид у обоих потрепанный, измотанный, загнанный.

Я бросаюсь навстречу Йоргу, хочу спросить, все ли нормально.

Он поднимает руку – мол, не сейчас – и тут же запрыгивает в автобус.

Марко тоже ждут – к нему бросаются близнецы Дрешке. Им не терпится услышать его рассказ.

Марко выхватывает у Дрешке-1 бутылку с водой, половину выливает себе на голову, остаток выпивает и без единого слова садится в автобус.

На обратном пути мы молчим и потеем. (Устали, и кондиционер сломался.) Йорг снова сидит впереди, Марко в наушниках – сзади.

Что между ними произошло? Мне не терпится расспросить Йорга, но не хочу ему мешать. Тебе такое знакомо? Когда видишь только чей-то затылок – и понимаешь, что к этому человеку лучше не лезть.

В лагере Йорг первым выходит из автобуса. Быстрым шагом пересекает поляну и исчезает в хижине. Ладно, расспрошу его там.

Пока я добрался до хижины, Йорг оттуда уже вышел. У него с собой душевые принадлежности. Йорг хочет поскорее помыться, пока мало народу.

А я готов провести остаток дня немытым в кровати – и действительно: нам говорят, что до конца дня мы «свободны». Но «свобода» на языке летнего лагеря означает, что мы будем мастерить поделки. А поскольку я не лазил вместе со всеми, теперь мне придется вместе со всеми мастерить. Питрич даже лично забирает меня из хижины. Немытым!

Поделки – это кошмар. Будь я режиссером, снял бы фильм ужасов: две семьи собираются провести каникулы в уединенном загородном доме. По всему дому они находят материал для поделок. Поначалу они радуются необычной цветной бумаге, но радость скоро перерастает в одержимость. Внезапно все бабочки из туалетной бумаги и тигры из спичек оживают и нападают с термоклеевым пистолетом на людей. Фильм назывался бы «Демонические ножницы для кровавых поделок».

Я очень благодарен маме, что она никогда не пыталась ничего со мной мастерить.

Выбор поделок в лагере такой: подсвечники, воздушные змеи и лук со стрелами. Я выбираю лук со стрелами.

Нам велено разбиться на группы, чтобы развивать социальную компетенцию. Я мастерю один. (Теоретически я мастерю с Бенишей, потому что она тоже мастерит лук и стрелы – только, увы, за другим столом. Бениша меня мотивирует, хотя я предпочел бы обойтись без мотивации. И вот тетива натянута, стрела летит, я попадаю в цель. Правда, не туда, куда целился, но, кроме меня, об этом никто не знает.)

После ужина двоих из параллельного класса забирают родители. Тоска по дому. Ненадолго воцаряется солидарное настроение. На прощание все обнимаются. Я с завистью смотрю им вслед. Но не только с завистью. Что-то во мне говорит: ты продержишься.

Повар, пошатываясь, бредет по поляне с опасно накренившейся стопкой тарелок в руках. Он еле-еле доносит их до кухни.

Что-то не так. Повар же сильный как триста поваров. Я иду за ним. Он стоит, прислонившись к плите, и тяжело дышит, прижимая ладонь ко лбу.

Я спрашиваю, что случилось.

– Не знаю. Как-то мне… – говорит повар. Бледный повар.

Большего мне знать и не требуется.

– Давай помою посуду, – предлагаю я и начинаю мыть.

Повар кивает и ложится.

Я завариваю ему чай и кладу на горячий лоб влажное полотенце.

Вечером планировалась дискотека с ультрафиолетовыми огнями, вместо этого – короткое замыкание. Электричество отключилось, мир закрывает глаза: темным-темно.

Все орут. Одни – от радости: наконец-то происходит что-то интересное. Другие – от страха. Некоторые – просто потому, что все орут. А кое-кто (я) кричит, есть ли электрогенератор.

Вожатые действуют так слаженно, будто отключение электричества – их рук дело. Может, так и есть. Тогда я им признателен: первый разумный поступок за все это время. Один за другим вспыхивают огоньки: свечи, фонарики, телефоны. Тихий танец огней нас успокаивает. Кое-кто тоже начинает танцевать. Белла снова играет на гитаре, но сейчас, в этой ночи с огоньками-мурашками, ее пение и музыка кажутся уместными и нисколько не кринжовыми.

Поздним вечером я иду со свечой в хижину, но Йорга там, как ни странно, нет. За ужином я его тоже не видел. Я принимаю решение не волноваться.

Я ложусь – теплого света свечи едва хватает для чтения. Комариный звон внутри, звонкие голоса снаружи. Близко и совсем далеко, словно воспоминание. Полусон, темнота.

Разговоры летних лагерей.

Тайны летних лагерей. Радости, страхи, занозы в пальцах. Тоска по дому. Неуверенность. Счастье. Проверка на прочность, испытание одиночеством, отсутствием света.

Провалы и победы.

Волк.

На сей раз волка интересует ночь. Он сидит у окна, выглядывает наружу – смутный силуэт в отблесках свечи. Навостряет уши, прислушивается. Встает, расхаживает у окна, сторожит. Волк скулит, как беспокойный пес.

Этого волка я боюсь меньше. За этого волка, пожалуй, стоит бояться.

Сколько времени прошло после отключения электричества? Сколько я уже здесь лежу?

Йорг все еще не вернулся.

Волк рычит и поворачивает голову в мою сторону, вот желтые глаза и страх – мой и его.

Я натягиваю на голову одеяло.

Йорг возвращается поздно ночью. Так мне кажется. Какой-то шорох. Я не отваживаюсь проверить, во сне это или наяву. Во сне я надеюсь, что Йорг ложится спать наяву.

Наяву я надеюсь, что волк – всего лишь сон.

Утром на прикроватном столике в пустой банке из-под варенья трепыхается бабочка. Желтая толстоголовка. Под банкой записка: «Спасибо за присмотр на скалодроме. Йорг».

Бабочка слабо шевелит крылышками. Будто спит и ей снится полет.

Я распахиваю окно и открываю банку, чтобы ее выпустить, она долго не улетает.

XIII. Повара рвет

Йорга за завтраком нет, и завтрака тоже нет. Кориандр сообщает нам, что повар испортил себе желудок и его всю ночь рвало.

– Наверное, попробовал собственную стряпню, – язвит Марко.

Я иду проведать повара.

Повар стоит на четвереньках перед ведром.

– Здравствуй, повар, – говорю я.

– Здравствуй, упрямец, – говорит повар.

– Совсем плохо? – спрашиваю я.

– Что именно? – уточняет повар.

– Что не можешь готовить.

– Нет ничего плохого в том, что не можешь работать, – говорит повар. – Хуже, когда приходится работать, хотя тебе плохо. Зависеть от работы, понимаешь?

– Капитализм. – Я знаю, что взрослые всегда так говорят, когда их что-то не устраивает.

– Капитализм, – соглашается повар и блюет.

Зрелище не из приятных: большой, сильный повар вдруг стал маленьким и слабым.

– Очень больно? – спрашиваю я.

– А что в твоем понятии «очень»? – снова уходит от ответа повар, вытирая тыльной стороной ладони рот.

– Ты бесишь, – говорю я и смеюсь – кажется, впервые с момента приезда сюда.

– Ты норм, упрямец, – ухмыляется повар.

– Не хочешь узнать, как меня зовут?

– А мне все равно. Упрямец и есть упрямец. А теперь уматывай отсюда и помоги приготовить завтрак. Мне нужно четыреста часов сна.

На кухне Йорг, Бениша и еще кое-кто уже готовят завтрак. С одной стороны, приятно видеть, что Йорг не один и при деле. А я стою в дверях этой дурацкой кухни, и меня вдруг охватывает зависть. Дурацкая, идиотская зависть. К счастью, она быстро проходит.

Кориандр, прислонившись к раковине, разговаривает по телефону:

– Нет, это не выход, мы не справимся. Нам нужен новый повар – желательно сегодня.

Плохая новость! Знает ли об этом повар? Я ухожу, но тут меня поджидает еще одна плохая новость: Марко. Он стоял у меня за спиной и теперь произносит фразочку в духе дворовой шпаны: «Кто это тут у нас?» / «Куда торопимся?»

Он что, за мной следил? Это все из-за скалодрома?

Марко стряхивает с моей рубашки соринку, неотрывно пялясь на меня.

Черт, черт, черт! Что же делать?

Я околачиваюсь возле Кориандра, пытаясь последовать маминому совету – прислушаться к себе.

«Вали отсюда», – велит мне внутренний голос. Ладно.

Кориандр заканчивает разговор.

– Господин Кориандр?

– Это ты мне?

– Если повар уедет, – говорю я (не слишком громко, чтобы не слышали Бениша и Йорг), – я тоже уеду. Не хочу здесь оставаться, хочу домой.

– Это еще почему? – недоумевает Кориандр. К его телефону прилипла крошка сливочного масла. Стряхнув ее, Кориандр облизывает пальцы. – Осталось всего полсмены.

Потому что мое решение продержаться до конца Марко стряхнул как соринку. Потому что я больше не хочу встречаться с ним взглядом, и у меня нет достойных ответов на его вопросы, которые и не вопросы вовсе. Потому что Йорг, кажется, освоился, а у меня пропало всякое желание оставаться.

Мне кажется, проще объяснить все это кориандру-приправе, чем Кориандру-человеку.

Я молча смотрю на него и ничего больше не хочу. Не хочу быть ни трусливым, ни смелым, ни решительным, ни голодным, а еще не хочу носить рубашку, к которой липнут соринки.

Кориандр протягивает мне нож для масла.

– Поможешь намазывать? – мягко спрашивает он, показывая на поднос с булочками. – Подумай еще раз обо всем хорошенько, а потом подойдешь к одному из нас, ладно?

Я через силу киваю.

Йорг режет помидоры, Йорг разговаривает с Бенишей, Йорг красиво раскладывает на подносе булочки.

Масло твердое.

У двери кухни расхаживает туда-сюда Марко.

Я начинаю намазывать булочки – как можно медленнее.

Из кухни я выхожу вместе с другими. Мы накрываем на стол, нам благодарно хлопают. Марко тоже хлопает. Наверное, с сарказмом.

За завтраком он не обращает на меня внимания. Может, его угроза мне почудилась? Но я все равно иду к Питричу. Думаю, он с наибольшей вероятностью меня отпустит, потому что рад будет от меня избавиться.

Питрич с Беллой завтракают на опушке на пледе для пикника. Всем: Питричу, Белле, дурацкому пледу и дыне на пледе – сразу ясно, что я мешаю.

– Что такое? – спрашивает Питрич. Или плед. Какая разница.

– А почему у нас нет дыни? – спрашиваю я.

– Это частная дыня, – отвечает Питрич. – Хочешь кусочек?

– Я домой хочу, – говорю я и, сам не зная почему, вдруг опускаюсь на колени на плед и беру дынный полумесяц.

Питрич по обыкновению наклоняется ко мне:

– Что случилось? Мы можем чем-нибудь помочь? – У него кислый запах изо рта, а в козлиной бородке застряла хлебная крошка. У волка из пасти и то лучше пахло.

Почему-то мне кажется, что эти вопросы он задает ради Беллы, а не потому, что его интересует мой ответ.

– Меня мучают кошмары, – говорю я. – Глаз сомкнуть не могу. – Я делаю вид, будто вот-вот заплачу, но с дыней во рту это, наверное, выглядит комично.

– Не хочешь сходить сегодня к водопаду? – спрашивает Белла.

– Водопады – это же просто падающая вода, – говорю я.

– Завтра будем печь хлеб, – обещает Питрич.

– Я хочу стать банкиром, а не пекарем, – возражаю я.

– А еще мы собираемся ночевать под открытым небом, – добавляет Белла.

– Мне даже в хижине снятся кошмары! – напоминаю я.

– Большие мальчики кошмаров не боятся, – произносит дурацкую фразу Питрич. Я представляю, как Питрича съедает волк, как у волка потом несет из пасти кислятиной, а в шерсти застревает крошка от вожатого.

– Все чего-то боятся. Все! – кричу я. – Независимо от возраста. Неважно чего – главное, что боятся!

Не знаю, откуда я это взял, но звучит неплохо.

Но и ответ Беллы не хуже:

– Тогда, если ты останешься, тебе нечего терять, кроме страха.

С ума сойти! В самую точку! И хотя это наверняка очередная цитата с упаковки хлопьев, я просто сражен. Потому что это применимо и к главному кошмару – Марко.

– Никто не уедет раньше остальных, – вмешивается Питрич, жуя соленый огурец. Белла с укором на него косится. Опомнившись, он добавляет: – Но если дело и правда серьезно, мы разрешим, чтобы тебя забрали. Не вопрос.

Я размышляю. Со мной дело не так плохо, как с Йоргом. Ему такой выход нужнее.

Нужен ли он ему еще?

– Можешь потерпеть еще немного? – спрашивает Белла. В глубине души я ей благодарен за этот вопрос. И за то, что они предлагают все эти дурацкие занятия. Что уговаривают меня остаться, хотя знают, как со мной трудно.

– Ладно, – говорю я и беру еще кусочек дыни. На дорожку. Потом встаю и спрашиваю напоследок: – Кстати, между вами что-то есть?

– Да, – отвечают они.

– Понятно, – говорю я.

Завтрак еще в самом разгаре. Место напротив Йорга свободно, и места справа и слева от него – тоже. Некоторые вещи так быстро не изменишь.

– Все нормально? – спрашивает Йорг.

– Нет, – отвечаю я. – Я плохо сплю.

– Я тоже, – говорит Йорг, – но это не новость. – На мочке уха у него комариный укус – вот не повезло. – А что ты хотел от вожатых? – спрашивает он, с аппетитом надкусывая булочку.

– Уехать хотел, – говорю я.

– Все так плохо?

– Что в твоем понятии «плохо»?

– Позвонил бы сначала домой, – советует Йорг.

Я не нуждаюсь в его советах. (Абсолютно бесполезная мысль.)

– Если, конечно, у тебя хороший дом, – добавляет Йорг.

Да, дом у меня хороший. И сейчас я по нему скучаю. Подкатывает к горлу, щиплет в глазах: тоска по дому. Странно: мне вдруг вспоминается один запах – едва уловимый запах сигарет, когда я возвращаюсь из школы и заглядываю к маме в кабинет поздороваться, а она улыбается и встает, чтобы меня обнять.

– Йорг?

– Что?

Мне так хочется сказать что-нибудь вроде: «Мы справимся». Или: «Все будет хорошо». Или: «Я останусь, потому что мне нечего терять, кроме страха».

Вместо этого я спрашиваю:

– Что произошло вчера на скалодроме? У тебя с Марко?

– А что там могло произойти?

– Помнишь, когда я ушел?

– Все нормально, – говорит Йорг, тщательно вытирая рот салфеткой.

– Как думаешь, он теперь от тебя отстанет? – спрашиваю я, понизив голос.

Йорг двигает по подносу пустую тарелку – слева направо, потом справа налево.

– Я полночи искал бабочку, – говорит он. – Целое приключение!

И улыбается. Йорг улыбается.

Сегодня по плану – поход к водопаду. Когда вожатые объявляют, что поход добровольный, половина лагеря вздыхает с облегчением, и водопад, наверное, тоже. Участвовать хотят в основном любители спорта и свежего воздуха. И, конечно же, бывалый походник Йорг. Как только он поднимает руку, Марко и близнецы Дрешке тоже вызываются пойти.

Заметив это, Йорг вздыхает:

– Ну вот.

– Хорошо, я тоже пойду, – говорю я. Но говорю лишь про себя.

Йорг идет собирать рюкзак.

Вожатые стоят у колодца и что-то обсуждают. Я становлюсь рядом, будто я свой. Питрич в открытую закатывает глаза.

– Речь о поваре? – спрашиваю я.

Да, речь о поваре.

– У меня есть идея, – говорю я.

– Надо же, – скептически хмыкает Питрич.

– Идеи надо поддерживать, – замечает Белла.

– Вот именно! – поддакиваю я. – Так вот: кое-кто участвует не во всем. Мы – те, кому неохота смотреть на падающую воду, – приготовим обед. Это ведь проявление собственной инициативы? Вам наверняка рассказывали на подготовительных курсах.

– Ты умеешь готовить? – сразу задает правильный вопрос Зора.

– Готовить может каждый, – говорю я. (Так называется кулинарная книга, которую когда-то подарили маме.) – К тому же повар ведь жив – если что, поможет советом. Да и, между нами говоря, эта непритязательная орава вполне удовольствуется тостами. На завтрак, обед и ужин.

– Мы уже пытаемся раздобыть нового повара, – говорит Кориандр.

– Да ладно, обойдемся и нашим!

И тут происходит большая редкость: мою идею одобряют.

– Почему бы и нет? – говорит Кориандр.

– Тостов хватит на всех, – говорит Зора.

– Тостер пахнет смертью, – говорит Питрич.

– Тостер, – говорит Зора, – можно и почистить.

Йорг, радостно насвистывая, собирает рюкзак – с такой тщательностью, будто готовится к горному походу.

Я наблюдаю за ним с верхнего яруса кровати. Каждое движение отработано. Закончив, он завязывает рюкзак и продолжает стоять перед ним на коленях.

– Несколько лет назад мы с папой были в Южном Тироле, – говорит он и, сняв с рюкзака значок, внимательно его разглядывает. – Была осень, и везде, буквально везде – яблоневые сады. Столько яблок! Мы гуляли по долинам, поднимались в горы, а потом снова спускались к яблокам. Обожаю яблоки!

Вот и вся история.

Йорг густо мажет лицо и руки солнцезащитным кремом. Надевает рюкзак.

– Ты не пойдешь? – спрашивает он у двери.

Моя трусость как комар – жалит меня изнутри.

– Останусь здесь и помогу готовить, – говорю я.

Йорг кивает и вприпрыжку бежит к остальным. Вихры у него и сегодня торчат в разные стороны, а старый рюкзак – как панцирь у черепахи.

Кубик Рубика он оставил на столе.

Я осиливаю одну его сторону.

После ухода группы я ищу на кухне частную дыню. От нее осталось около половины. Я отрезаю от этой половины еще половинку и хочу отнести повару.

Повар лежит у себя в хижине, бледный как простыня. Увидев дыню, он вскакивает и блюет в ведро.

Я оставляю дыню за дверью и извиняюсь.

Повар брызгает себе в лицо водой и плетется обратно к кровати.

– Мы приготовим обед, – говорю я. – У тебя отпуск.

– Да я уже слышал. Твоя идея.

– Хорошо, правда?

– Я бы лучше домой поехал.

Черт. Об этом я не подумал.

– Ничего, мне уже лучше, – к счастью, говорит повар. – За последний час меня рвало всего пять раз. – Он указывает на полотенце (черное), чтобы я его намочил. – Козлобородый рассказывал, ты тоже намылился домой? – Он кладет полотенце себе на лоб. – Что случилось?

– Да как-то все паршиво.

– А что паршивее всего?

Мне приходит в голову сразу десяток вещей. Но я мог бы просто сказать: «Марко». Повар бы понял. Нелегко признаться в собственной слабости.

Вместо этого я, прочистив горло, говорю:

– Природа такая скотина.

– Подумай, как хорошо, – говорит повар, – иметь возможность выбирать, что́ тебе не нравится.

Я размышляю.

– А эти двое из твоей книжки? Аутсайдеры, которых все бесило? Они разве сдались? – спрашивает повар.

– Они же вымышленные, – раздраженно отмахиваюсь я. И повар туда же – воспитывать лезет!

В дверь стучат. За дверью стоит Кориандр в дурацком фартуке, на котором изображен мускулистый торс. В этом фартуке и Кориандр выглядит мускулистым. Мне он тоже принес фартук с половиной садового гнома.

– Пойдем, поваренок. – Кориандр бросает мне фартук. – Картошка сама себя не почистит.

XIV. Рюкзак

Группа, ходившая в поход к водопаду, возвращается ближе к вечеру. Марко впереди, за ним, почему-то держась на некотором расстоянии, близнецы Дрешке. Последним из леса, повесив голову и опустив подбородок на грудь, выходит Йорг.

Черт!

Рядом с ним идет Белла, провожает его через просеку. Перед хижиной разворачивает его к себе, кладет руки ему на плечи и что-то говорит.

Только теперь я замечаю его рюкзак – весь в мокрых пятнах и заляпанный грязью. И значок остался только один.

Черт, черт, черт!

Белла поворачивается и уходит, Йорг исчезает в хижине.

Когда я немного погодя захожу в хижину, он снимает походные ботинки. На пол сыплются комки засохшей грязи, а Йорг в своем репертуаре: приветливо поздоровавшись со мной, тут же бросается подметать.

Руки у него тоже грязные, волосы слиплись от грязи, вихры больше не торчат.

– Поскользнулся, – говорит Йорг, заметив мой взгляд. – Перепачкался весь.

Злость: здесь, внутри. В ухе, в кулаке. Злость на всё, на себя, на всё.

Йорг моет руки. Смочив водой полотенце, пытается отчистить грязь с рюкзака.

Надо что-то сказать, что-то предпринять, помочь ему.

Но я лишь сажусь и молча наблюдаю.

Постепенно Йоргу удается отчистить налипшую грязь. Сполоснув струей воды единственный оставшийся значок, Йорг вертит его в руках, рассматривает.

– Гора Цугшпитце, – говорит он. – В этом году мы были наверху. Маршрут серьезный, со стальными тросами и железными скобами. В общем, не для детей.

– Круто, – хрипло говорю я.

– Да, было здорово, – кивает Йорг. – Но тем, кто боится высоты, маршрут не подойдет. – Переодевшись, он запихивает грязные шмотки в мешок для белья, потом, передумав, достает и аккуратно складывает. Наверное, чтобы занимали меньше места.

Йорг ложится с кубиком Рубика в постель и, несмотря на жару, укрывается одеялом.

Почему здесь нет сверчков?

Я притворяюсь, будто читаю, будто все хорошо, все нормально. Все в порядке вещей.

Через несколько минут Йорг собрал кубик Рубика – все цвета. Перемешав их, он начинает сначала.

XV. Злость: волк

Ночью снова приходит волк. Воет. Громко так. В сумерках желтые волчьи глаза. Они повсюду: на окне, на столе, на потолке.

Чего хочет волк? Кого он зовет?

Закрывая во сне глаза, я вижу его глазами. Вижу, как Йорг, опустившись на колени, пытается оттереть рюкзак.

Утром Кориандр будит меня спозаранку – готовить завтрак. Я страшно не выспался и одеваюсь словно в замедленной съемке. Каникулы в летнем лагере – полная противоположность отдыха: работа, стресс, страх.

Осталось продержаться всего день.

Йорг спит, натянув одеяло до подбородка. Кубик Рубика лежит на подушке у его головы. Я перекладываю его на прикроватный столик.

В кухне – Бениша, Синан и, к моему удивлению, повар. Повар постепенно возвращается к нормальному росту, хотя до трех метров еще не дорос. Судя по тому, как он бодро режет огурцы, ему уже лучше.

Сегодня «день игр», а потом предстоит «ночной променад». Адские развлечения продолжают нас беспощадно поджаривать.

Йорг одним из последних берет поднос с завтраком. Садится напротив меня, взгляд остекленевший, под глазами круги, как у взрослого.

Повар идет за ним, повар озабочен. Он подсаживается к нам, и скамейка под ним кряхтит, а воздух дрожит от его баса:

– Выкладывайте – что с вами творится?

Я откашливаюсь, Йорг плотно сжимает губы.

Он ничего не скажет.

Я ничего не скажу.

Поэтому я говорю вот что:

– Мне здесь каждую ночь снится один и тот же кошмар.

– Почему? – спрашивает повар, хотя другие на его месте спросили бы какой. Но почему, я не знаю, поэтому рассказываю какой:

– Про волка. Он приходит каждую ночь.

– Он за тобой гонится? – спрашивает повар.

– Нет.

– Он тебя ест?

– Пока нет. Может, сегодня ночью.

– Как он выглядит?

– Ну, как волк.

– Может, он добрый? – говорит повар, и тут настает этот самый момент. Момент, когда тихий Йорг встает и один раз повышает голос. Момент, когда все остальное: повар, завтрак, столы с вырезанными на них именами, лес и небо, дети и детство, гитары, бабочки, комары, все, что нам приходится делать поневоле, наши страхи – все замирает.

Момент, когда Йорг кричит:

– НЕТ! – И швыряет на землю поднос с едой, но ничего не бьется, потому что всё из проклятого пластика. – Волк просто на тебя смотрит! Смотрит на тебя желтыми глазами! Глазами, которые видят всё! Иногда он подходит так близко, что ты ощущаешь его зубы! И он может – может все у тебя отобрать! Все! Он быстрый. А ты – нет. Он сильный. А ты – нет. Он дикий, он волк. Он хочет от тебя чего-то, но чего? Хочет, чтобы ты защищался? Но как защититься от таких жутких глаз и огромных зубов? Как?

Глаза у Йорга расширены.

Щеки красные.

Тишина вся – Йорга. Она принадлежит ему одному. Такая тишина бывает только тогда, когда тебе нужно сказать нечто важное.

Повар кладет Йоргу на макушку большую ладонь. Но Йоргу она не нужна. Сейчас она ему не нужна.

Откуда Йорг знает о волке? Не может же двоим сниться один и тот же сон.

Может, я разговариваю во сне?

Сон ли это?

Повар говорит с вожатыми, отходит поблевать, снова говорит с вожатыми.

Вожатые наконец говорят с Йоргом.

После Йорговой тишины все затихает. Лагерь ничем не занимается, не мастерит, не поет. Все разбрелись по группкам, и я, оглядевшись по сторонам, понимаю, что только я остался один.

Так, а где Марко? Играет в баскетбол с близнецами Дрешке, а вместо мяча у них – еж? Я бы не удивился. Но, надеюсь, это просто какой-то ежеобразный предмет. Хорошая новость: он все утро меня игнорировал.

Жаль, у меня нет группки. Может, тогда мне легче было бы вынести эту гнетущую тишину на поляне.

Повар мог бы стать моей группкой. Он потрошит в кухне рыбу. И его не тошнит. Значит, поправляется.

Я спрашиваю повара, что он сказал вожатым.

– Чтобы они лучше за вами присматривали, – говорит повар.

– Пусть поговорят с Марко.

– А ты говорил с Марко? – спрашивает повар.

Я хмыкаю.

– Правила устанавливает тот, у кого власть, – говорит повар.

– Чего?

– А сознательное нарушение правил дает ощущение еще большей власти, – продолжает говорить загадками повар. Или, может, ты понимаешь, что он имеет в виду?

За окном проходит мимо Йорг, я его перехватываю. Мы молча идем к хижине. Столько всего можно было бы сказать. Но мы ничего не говорим.

Йорг достает альбом и карандаши, Йорг рисует. Ничего не поделаешь.

– Йорг?

– Что?

– Как ты?

– Так себе. – Он рисует на бумаге первые штрихи.

– О чем ты говорил с вожатыми?

– О Марко. О том о сем.

– И что они сказали?

– Чтобы я его избегал. И Марко они порекомендуют то же. Избегать меня.

– Порекомендуют? – переспрашиваю я.

– Порекомендуют.

– И все?

– Белла делилась опытом, что она делает, когда ей грустно.

– И что же?

– Слушает музыку или звонит подруге в Альгой.

– Хочешь позвонить подруге в Альгой? – спрашиваю я.

– Мне же совсем не грустно, – говорит Йорг. И будто в доказательство своих слов рисует размашистую линию.

– А другие что говорят?

– Кориандр говорит: все наладится.

– Что наладится?

– Все, – ухмыляется Йорг.

– А Питрич?

– Велел в следующий раз не бросать поднос.

– А по-моему, с подносом вышло просто супер, – говорю я.

– Какие возражения против броска подноса после обеда? – спрашивает Йорг.

– Никаких, – говорю я.

– Зорро, или как там ее зовут, спросила, как, на мой взгляд, лучше всего поступить в такой ситуации.

– А ты что ответил?

– Что я не уверен, знают ли они, в какой ситуации я нахожусь. И что эта ситуация не возникла бы, если бы я знал, как лучше поступить.

– Да, – говорю я.

– Да, – говорит Йорг.

С кровати мне не видно, что именно он рисует, видно только, что карандаш двигается все быстрее.

– Да, а потом они предложили, чтобы я позвонил родителям.

– А ты?

– Сказал, что у меня только отец.

– Ого.

– Вот-вот. Все сначала чуть-чуть «ого», когда я их поправляю. И вожатые тоже. Сразу устыдились: «Прости, мы не знали». И все такое. Во всяком случае, про звонок они тут же забыли. А напоминать им я не стал: я вовсе не хотел звонить.

Мне тоже знакомо всеобщее замешательство, когда я говорю, что с отцом мы больше не видимся. Стоит ли рассказать об этом Йоргу? Но я ведь не знаю: а вдруг мама Йорга умерла? Смерть матери – совсем другое дело, чем никудышный отец и муж.

Йорг раскрашивает рисунок цветными карандашами. Я вижу серое и желтое.

– И это все? – спрашиваю через некоторое время.

– Почти. Ах да, Белла еще вспомнила, как в школьные годы ее кто-то донимал. Тогда она начала медитировать. Донимать ее от этого не перестали, но она больше не принимала все так близко к сердцу.

– Вечно они ходят вокруг да около, – говорю я.

– Мы ведь тоже, – замечает Йорг.

– Йорг? Насчет волка. Это ведь был всего лишь сон. Мой сон. Разве нам может сниться один и тот же…

Йорг меня перебивает:

– Здесь повсюду следы тех, кто проводил в этом лагере каникулы. Каракули на стенах, царапины на столах, дырки в постельном белье, граффити в туалете. Козявки на каркасе кровати. И это хорошо. – Йорг дорисовал и теперь разглядывает рисунок. – Хорошо – оставлять после себя следы.

Я заглядываю ему через плечо. Вот морда, вот острые зубы, шерсть, когти, живые желтые глаза.

Наш волк.

Йорг вырывает из альбома листок и отдает мне.

Волк моргает. А меня снова охватывает злость – как вчера, когда я увидел мокрый и грязный рюкзак Йорга. Злость выгоняет меня из хижины на площадку, злость ищет и находит Марко в главном здании. Он играет с близнецами Дрешке в «Уно». Злость подводит меня к столу. Все трое удивленно смотрят на меня.

Марко заговаривает первым:

– Хочешь поиграть с нами?

Злость ничего не отвечает.

– А мы с тобой – нет, – говорит Марко.

– Ха-ха, – раздельно произношу я, не смеясь. Хоть на это смелости хватило. Чего-то я хочу от Марко, хотя дрожу как осиновый лист.

От внимания Марко это не ускользает. Швырнув на стол карты, как в фильме, он резко встает, как бы желая показать: «Я восстаю на тебя».

Метод действенный. Я тут же замечаю: я не могу, это не я. Чего бы я ни замышлял сделать, я этого не делаю.

– Есть проблема? – спрашивает Марко.

– Да, – это говорю не я. Говорит повар. Он стоит в дверном проеме – все еще довольно бледный, но огромный. – В кухне. Мало помощников. Пойдешь со мной тереть морковку.

– А чего сразу я?! – протестует Марко.

– Ты свободен и еще не дежурил, – говорит повар.

– Я играю в карты и не хочу, – возражает Марко, двигая желваками.

– Вичи, – угрожающе произносит повар. Круто, что ему достаточно лишь назвать Марко по фамилии, чтобы тот понял: повар не шутит, терпение у него иссякло.

Вичи недовольно вздыхает и говорит близнецам Дрешке:

– Это сделаете вы.

Вот как бы ты поступил на месте повара или близнецов Дрешке? Будь я поваром, я бы сказал: «Нет, мне нужен ты». (Я знаю, стремно, когда взрослые начинают так командовать, но Марко заслужил.) А будь я Дрешке, я бы сказал: «Сам делай».

Но я не Дрешке – они говорят «ок». И я не повар – он говорит «ладно» и забирает их с собой.

Собрав остатки храбрости, которых, однако, не хватает, чтобы остаться в одной комнате с Марко, я иду следом и спрашиваю Дрешке, почему они делают это ради Марко.

– У него ведь аллергия на разные продукты, – говорит Дрешке-1, будто я обязан это знать. А Дрешке-2 добавляет:

– Если бы у тебя были друзья, они бы тоже делали что-нибудь ради тебя.

Вот в чем суть – делать что-то ради другого.

Я оглядываюсь по сторонам.

Марко тасует карты.

Храбрость и злость меня покидают.

Когда я возвращаюсь на поляну, там уже не так тихо. Все чем-то заняты: стучат бильярдные шары и биты для игры в кубб, по настолкам катаются игральные кости.

(Бениша играет с Синаном в шахматы. Вот как. Я тоже умею играть в шахматы. Ну да ладно.)

Вожатые расхаживают туда-сюда, помогают тем, кому нужна помощь, переговариваются и смеются.

Я стою как неприкаянный и думаю: я стою как неприкаянный.

Кориандр поет. Поет песню о кукушке, которая предпочла бы быть соловьем.

Я сажусь с книгой за свободный столик. Представляю, как кто-нибудь (Бениша?) подходит ко мне и, узнав книгу, радуется, что я ее читаю.

Мне осталось всего несколько страниц. Для двух мальчишек-аутсайдеров все, наверное, закончится хорошо. Не люблю книги со счастливым концом. Только подумай, как обычно бывает в жизни. Чем все заканчивается.

Мне осталось дочитать еще шесть страниц, но я закрываю книгу. Закрываю, потому что мальчишки друг за друга горой. Выгораживают друг друга, заступаются друг за друга. И, несмотря на это, вовсе не факт, что все закончится хорошо. Я откладываю книгу, потому что хочу, чтобы их история закончилась хорошо. Чем закончится наша история?

На «ночной променад» хотят почти все. Но мне нужно разузнать побольше, и я иду к Питричу.

– Господин Питрич!

– Пит.

– А почему называется «ночной променад», а не «ночная прогулка»?

– Дай угадаю: ты не хочешь идти?

– Я отвергаю природу днем и ночью.

– Понятно.

Странно, что он не допытывается, почему я не хочу идти. Что-то тут неладно.

– А фонарей у вас достаточно? – спрашиваю я.

– Думаю, да.

– А песни будут?

– Кто боится, может петь. Само собой.

Если бы он сейчас сказал: «Пойдем с нами», я мог бы ответить: «Ну ладно, так и быть».

– Что-то еще? – спрашивает Питрич.

– Да, – отвечаю я.

Вечером я наблюдаю из хижины, как все собираются на поляне. Йорг с самодельным фонариком тоже там – хоть и в стороне, но все равно один огонек среди многих. Огоньки мерцают, голоса зовут в путь. Я закрываю окно, и мне обидно быть одному.

Я снова пытаюсь собрать Йоргов кубик Рубика. За дверью какой-то шорох. Волк? Марко? Ручка опускается и тут же подскакивает вверх, в приоткрытой двери появляется ухо Йорга, его лицо. С трудом открыв локтем дверь, Йорг входит в комнату. В обеих руках по фонарику.

– Это тебе, – говорит Йорг, протягивая мне свечку, защищенную от ветра.

Я не знаю, что сказать, и задаю совершенно ненужный вопрос:

– Сам смастерил?

– Ты меня раскусил, – говорит Йорг. – Нет, просто прихватил с собой. Их там много было – никто и не заметит. – И, чуть помедлив, добавляет: – Пойдем с нами? Мы еще можем догнать остальных.

Я верчу в руках кубик Рубика.

– Ну ладно, – говорю я, чтобы не выдать, как я рад, что он вернулся и позвал меня с собой.

В лесу мы держимся рядом. Но я озираюсь, где Бениша, и не только смотрю, но и решительно иду туда. Догнав ее, я прохожу мимо, будто мне что-то нужно впереди.

Йорг меня догоняет:

– Скажи ей что-нибудь.

– «Ей что-нибудь», – говорю я.

И мы оба смеемся.

В лесу темно, несмотря на фонарики. Я спотыкаюсь, Йорг меня подхватывает. Йорг спотыкается, я не успеваю его подхватить.

– Всё норм! – говорит Йорг. – Ай!

Марко и близнецы Дрешке прячутся и издают «жуткие» выкрики из засады. Но толку от их страшилок мало: во-первых, от Марко и Дрешке и так этого ожидают, а во-вторых, всем и без того немного страшно (хотя никто, конечно, в этом не признаётся).

Опять этот страх. И признание в страхе.

Интересно, как нас видит лес? Беспокойный рой огоньков неуклюже и боязливо блуждает по нему.

Кориандр поет. Несколько голосов начинают ему подпевать, затем все больше и больше.

Потом, уже поздно ночью в хижине, в дверь скребется волк. Йорг встает и впускает его в комнату. Волк ложится у кровати и охраняет нас.

XVI. Беата

В последний день смены после завтрака нам читают доклад. Угадай, о чем. Правильно – о лесе. Из этого самого леса вразвалочку вышла лесничая, залезла на приступочку у колодца и тут же без всяких здравствуйте-спасибо заговорила.

Если это вообще настоящая лесничая. Одета она как бабушка, волосы седые. Хотя я вовсе не говорю, что бабушки не могут быть лесничими. При всем при том она в отличной форме: загорелая, жилистая, подбородок крепкий. Одним словом, очень бодрая старушенция с внушительным охотничьим ножом за поясом.

И вот она заговорила, едва ворочая языком. Честно, мне кажется, она порядком набралась, но это не имело значения, потому что говорила она хотя и неотчетливо, но вполне ясно.

Она сказала, что большинству из нас лес, понятное дело, безразличен. Но ей это неважно. Она вовсе не собирается прививать нам любовь к лесу. Если она чего и хочет, так это убедить нас отдать ради леса все.

Отдать все? Звучит пафосно. Но чем дольше она говорила, тем больше я готов был отдать. Добилась она этого не типичными лозунгами эко-активистов вроде: «Если каждый из вас будет сажать в день по дереву, белки не вымрут». Нет, она выступила с обличительной речью о другом. Сначала против промышленности – угольной, деревообрабатывающей, пищевой. Потом против человечества – зажравшихся мясоедов. И напоследок против политиков, которые стараются не ради людей, а ради промышленности. (И тут она снова начала костерить промышленность.)

Под конец бабуля так разошлась, что Йорг спросил меня, точно ли доклад предназначен для нас. У него, мол, от ее ругани уши вянут.

Закончив обличительную речь, лесничая отхлебнула из термоса и, мгновенно успокоившись, стала объяснять, как все взаимосвязано: промышленность, жратва и политика.

И климат. Да, климат, конечно, насущная тема – всегда. Но если ты думаешь, что тебе тут расскажут еще и про защиту климата, то ошибаешься. О защите климата тебе положено знать уже очень много – иначе ты явно что-то упустил.

То, что лесничая рассказывала о климате, снова было связано с лесом. Точнее, с вырубкой лесов. И как мы, убивая леса, убиваем жизнь. Человек сам себе злейший враг. (Так прямо и сказала.)

А леса совершенно беззащитны! Они не могут защититься от людей. Только люди могут защитить леса от людей, которые их вырубают. То есть от фирм. Засуха и экстремальные погодные условия уничтожают леса и всех, кому лес служит домом (всяким травкам и живности).

А когда деревья засыхают, повышается кислотность почвы, и тогда даже мхам нелегко пробиться, а в итоге массово гибнут животные. Некоторые виды уже вымерли, другие мы почти истребили. Разумеется, кроме комаров, этого исчадия ада (мои слова, не ее).

Комары – единственные, кто радуется изменению климата.

Я понял почти всё и благодаря брутальным примерам, которые приводила лесничая, красочно себе все представил, в том числе разнообразные виды мучительной смерти животных. Но повторять их здесь не буду: вдруг у тебя нежная психика.

Почему я понял почти всё?

Потому что меня периодически отвлекал Марко. Он незаметно бросал в нашу сторону камешки, целясь – вот неожиданность! – в Йорга.

После второго попадания Йорг сделал вот что: вышел вперед к колодцу, у которого стояла лесничая, и устроился на краю прямо рядом с ней. Лесничая ненадолго умолкла: любого оратора собьет с толку, если рядом с ним вдруг кто-то объявится и станет с неподдельным интересом слушать его речь оттопыренными ушами.

Но Йорг лишь дал отмашку:

– Продолжайте, пожалуйста.

И она, пожав плечами, продолжила, а Марко больше не кидался камешками.

Заключительная часть была очень интересной, хотя и не совсем понятной. Речь шла о болезнях и о том, как опасные вирусы передаются от животных человеку, потому что мы вырубаем леса для нужд промышленного животноводства. Очень заумно – просто жесть. Но я поверил лесничей на слово – так серьезно, громко, яростно и убедительно она говорила.

Некоторые не выдержали апокалиптических прогнозов. Когда лесничая рассказала, как жук-короед выедает ствол изнутри и несчастное дерево превращается в труху, Синан совсем расклеился – пришлось его поддерживать, чтобы не упал. А лесничая, показав на Синана пальцем, воскликнула:

– Вот! Правильно! Ревите в три ручья!

Я был вне себя от восторга.

– Вам, избалованным городским сорванцам, нужен лес как школьный предмет! – крикнула лесничая, сжав кулак, и отхлебнула еще глоток. До ее выступления я счел бы эти слова полной чушью, но сейчас увидел в них смысл. Доклад получился просто супер!

Я вдруг представил, как вырасту и буду днем зарабатывать «бабки» в промышленности, а по выходным протестовать против промышленности. Я стал бы одним из тех, кто приковывает себя к деревьям, чтобы их не срубили. На долю секунды я даже почти согласился бы жить прямо в лесу. Я! В лесу! Мне понадобился бы только удобный, стильно обставленный домик на дереве с интернетом, горячей водой и сетками от комаров.

Напоследок лесничая сказала:

– Меня, кстати, зовут Беата.

Ну не круто ли – представиться лишь в самом конце речи?

Запомню на всю жизнь.

Теперь Беата, лесничая, закончила. Она не спрашивает, есть ли вопросы, да и зачем?

Вскинув руку, Беата сжимает кулак. На опушке ее ждет олень Дитмар. Беата вскакивает на него верхом, и они исчезают в чаще.

XVII. Последние часы в летнем лагере в лесу

Проходят быстро. Дело в том, что вожатые вернули нам телефоны. Теперь все уткнулись в экраны и играют.

Костер разводят уже в обед – просто чтобы хоть что-то происходило не на экране. И костер нас объединяет: мы собираемся вокруг него, убираем телефоны. Белла приносит гитару, Йорг – альбом для рисования.

Йорг рисует костер, рисует других, близнецов Дрешке и наблюдающего за ним Марко. Рисует меня – как я, вопреки обыкновению, больше не теряю времени зря, а задаю вопрос Бенише и отвечаю на ее вопрос. (Какой – не скажу.)

Еще я пишу маме открытку. Почтового ящика здесь нет, но мы все равно едем сегодня домой, так что я просто отдам ей.

Привет, мама, это я!

У меня четырнадцать комариных укусов. (Мазать ничем не надо.)

Вот чего я не делал: в дальние походы не ходил, высоко не лазил, много не мастерил, лес не поджигал. Так что можешь мной гордиться.

Надеюсь, ты купила салат, сделаем его вместе?

Я т. л.

После обеда просыпаются ветер и энтузиазм. Питрич созывает нас – он кое-что выяснил.

– Здесь неподалеку руины славянской крепости! – восклицает он и так увлеченно читает статью из «Википедии», что никто, даже я, не в силах отказаться от спонтанной вылазки к руинам.

Едва мы выходим из лагеря, Йорг начинает болтать: он в телячьем восторге от экскурсии («Никогда не говори „в телячьем“!»). Они с отцом просто обожают крепости. Он нарисует эти развалины, как и все другие крепости, башни и руины, где побывал во время походов с отцом. Знаю ли я Эфенбург? (Его любимый замок в Восточной Фризии.)

Его бла-бла немного бесит, но я даю Йоргу выговориться и радуюсь, что и другие его не перебивают. Вот бы всегда так было.

У Йорга хорошее настроение.

Мой восторженный школьный товарищ.

Кстати, совет друг друга избегать, кажется, работает. Может, потому, что рядом с Марко или Йоргом почти все время находится кто-то из вожатых. Но я предчувствую, что такого мирного дня, как сегодня, Йоргу больше не видать.

Ветер усиливается. Над лесом громоздятся тучи.

Руины – сплошное разочарование. От крепости осталась лишь часть вала, и это не симпатичный частокол, как у Астерикса, а просто земляная насыпь. Там и сям пара «древних», как предполагает Питрич, утесов. В ветках березы у него над головой застрял пакет из супермаркета.

– Вот здесь, – говорит Питрич, глядя в телефон, – в девятом или десятом веке жил славянский вождь. Вы только вообразите!

Я ничего не воображаю. Другие тоже беспомощно озираются, будто ища, за что зацепиться фантазии. Им обещали руины крепости, а привели к какому-то холму. Мы бесцельно блуждаем по засыпанным следам прошлого.

А вот Питрич наверняка себе что-то представляет. Он оглядывается по сторонам, и глаза у него блестят – с некой гордостью? Вожатый в шортах карго, любитель справочной информации и славянских вождей. Его козлиная бородка трепещет на ветру.

У Марко появился вопрос, что уже само по себе поразительно: обычно у Марко на все только ответы. Не заботясь о том, что мы с Йоргом его слышим, он спрашивает Питрича, не может ли он, Марко, оказаться потомком славянского вождя.

– Мои бабушка и дедушка – югославы, – поясняет он. – Ведь может такое быть.

Питрич размышляет.

Прочистив горло, Йорг говорит:

– Вполне возможно.

Марко кивает, и Питрич тоже, а вот славянский вождь отрицательно качает головой. Но его вижу только я. И кое-что еще вижу пока только я: прямо под ногами у Питрича в траве что-то блестит.

Древняя славянская монета?

Слева от Питрича стоит Марко, наверное, представляя себя в роли вождя.

Справа от Питрича Йорг, очевидно, размышляет, как нарисовать то, чего нет.

Любой из них может заметить блеск и поднять. И я в том числе. Но я этого не делаю, потому что хочу, чтобы сокровище нашел Йорг. Лучше всего так: Марко подставит ему подножку, и Йорг упадет лицом прямо рядом с золотой монетой.

Ветер причесывает траву.

Марко взбирается на холм и плюет против ветра.

Питрич, уставившись в телефон, отходит в сторону.

А Йорг наклоняется и поднимает блеск. Держит его на ладони, держит в лапе и улыбается.

Я притворяюсь, будто ничего не видел. Я даже знать не хочу, что это. Золотой талер, выпавший у славянского вождя через дырку в кармане и долежавший до наших дней. След, который оставил после себя вождь. Как и сердечко с парой счастливых имен вон на том утесе. Как и тот пакет.

Мы влюблены или нет. Вожди или нет, повара или вожатые, или любители напевать себе под нос. Мы волки или не волки. Мы Марко, Йорг или ты. Нам везет всегда, никогда или иногда. Мы все оставляем следы.

– Надвигается гроза, – говорит Йорг, глядя на тучи. – Пора возвращаться.

(Он окажется прав.)

Меня, кстати, зовут Кеми.

Спасибо, Катя Зэман, за разговоры на блошином языке, близость и дальновидность.

Спасибо, Свенья Хартен, Мария Моттер & Михаэль Фидлер, спасибо, Вернер Никиш & Вернер Гебхардт, спасибо, Кристиан Хузе & Сандра Шмидт, спасибо, Нина & Джошуа Рамке за время и советы, понимание и поддержку.

Content

Саша Станишич
Волк

I. Почему в лесных рекламных проспектах нет заноз и клещей?

II. Сбиваться в группки и перемывать другим косточки

III. Что бы ты обрек на вымирание, будь твоя воля?

IV. Поневоле здесь

V. Йорг

VI. Поход

VII. У костра

VIII. Желть

IX. Толстоголовка

X. Урок рисования

XI. Веревочный парк

XII. В чем я должен признаться, мчась через лес

XIII. Повара рвет

XIV. Рюкзак

XV. Злость: волк

XVI. Беата

XVII. Последние часы в летнем лагере в лесу